КулЛиб электронная библиотека 

Детектив США. Выпуск 11 [Росс Макдональд ] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



ДЕТЕКТИВ США. Выпуск 11

Ричард С. Праттер ПЛОТЬ КАК КИНЖАЛ

Глава 1

На какое-то мгновенье она крепко прижалась ко мне и что-то прошептала, касаясь моего горла нежными губами. Это были непристойности, а не слова любви. Последние ее не очень захватывали.

Потом ее тело в последний раз содрогнулось, она расслабилась, отодвинулась от меня и тихо лежала, разметав спутанные волосы по подушке и вытянувшись во весь рост. Ее бледная плоть почти сливалась с белой простыней.

Она лежала на спине молча, нисколько не смущаясь и не стыдясь наготы, и смотрела на меня своими темными глазами. Мы редко разговаривали помногу. Глаза у нее закрылись и через несколько минут она заснула.

Мы познакомились с ней неделю назад в баре на Уилширском бульваре, здесь, в Лос-Анджелесе. Обменявшись несколькими интимными взглядами и парой фраз, начиненных скрытым смыслом и острых, как вынутый из ножен меч, мы разговорились. Потом почти машинально приехали ко мне домой. Это было в первый раз, и тоже днем, а сейчас, спустя неделю, я по-прежнему почти ничего о ней не знал.

Ее звали Глэдис, ей было около тридцати, и она была замужем. Вот практически и все, не считая того, что с самого начала она не производила впечатления совершенно незнакомого человека. Как будто я ее раньше знал или где- то видел. Она отказывалась говорить о своем доме, семье, о своей жизни. Иногда казалось, что она была готова разговаривать только об одном.

День клонился к концу, и косые солнечные лучи пробивались через жалюзи в спальню моей квартиры на Уилширском бульваре, разбрасывая нечеткие желтые пятна и теплые тени по полному женскому телу. Я смотрел на ее наготу почти без интереса и даже с легким отвращением, какое иногда испытываешь к объекту страсти, когда страсть удовлетворена. Может в этом было что-то большее, потому что она мне не нравилась. Она волновала и влекла меня, но на самом деле она мне не нравилась.

Она лежала, не шевелясь, лишь мерное дыхание нарушало покой ее пышного, зрелого тела, теплые мягкие груди едва вздымались, да нежная округлость живота поднималась и опускалась в такт медленному дыханию. Даже во сне Глэдис выглядела хищной и ненасытной, вызывая в памяти образ растений-людоедов, хватающих живые создания и с наслаждением пожирающих их.

Я принял душ и почти оделся, когда она проснулась. Она томно, по-кошачьему, потянулась.

— Марк, — произнесла она, — я каждый раз умираю. Ничего не могу поделать.

— Ты это уже говорила. Лучше одевайся.

— Зачем попусту тратить время. Иди сюда, — она нежно рассмеялась.

— Поздно.

— Не так уж поздно.

Я завязал галстук, подтянул узел под воротник, нацепил портупею, вложил магнум и влез в пиджак.

— В чем дело, Марк?

— Я же сказал. Поздно. — Я посмотрел на часы. — Уже седьмой час. Ты никогда так долго не задерживалась.

— Должен же быть когда-то первый раз.

— Нет, не должен. — Я подошел к ней и сел на край кровати. — Послушай, Глэдис, ты же знаешь в чем дело. Мне это не нравится. Мне это совершенно не нравится.

Она подняла левую руку и медленно прочертила ею линию между грудей и дальше вниз по животу. Улыбаясь, она спросила:

— Разве?

— Мне не нравятся все эти встречи тайком, все эти прятки, я не знаю, кто ты и где ты живешь. Я уже тебе говорил, я чувствую… я так не могу.

Она рассмеялась.

— Мы взрослые люди. Мы не любим друг друга, и мы оба это знаем. Но мы… мы нравимся друг другу.

— Не уверен, Глэдис. Совсем не уверен, что ты мне нравишься.

Это ее не смутило. Она снова рассмеялась, приподнялась на локте и посмотрела на меня.

— Совсем необязательно, чтобы я тебе нравилась. — Она окинула меня взглядом с ног до головы и посмотрела мне в глаза. — Даже точно не знаю, что я в тебе нашла, — сказала она. — Шесть футов. Черные вьющиеся волосы, карие глаза, очень милый нос, даже ямочка на квадратном подбородке, как у Кэри Гранта. Ты, Марк, должен бы быть красивым, но ты не красавец. Я даже не уверена, что у тебя приятная внешность. — Она положила мне руку на колено, ухмыльнулась и процедила сквозь зубы — Просто не знаю, что я в тебе нашла.

Я ухмыльнулся в ответ.

— Черт побери, я отлично знаю, что ты во мне нашла. А теперь вставай, детка, и надевай трусики. Она встала и скользнула мне на колени. Я покачал головой.

— Я же сказал, Глэдис. Тебе пора уходить.

— Пожалуй, я останусь.

— Тогда позволь еще раз спросить тебя кое о чем. У тебя есть муж, может девять детей, почем я знаю. Разве муж тебя не любит? Ты не кажешься себе иногда немного испорченной?

— Боже мой, Марк. Ты хотя бы на час можешь забыть про старого козла. Частный детектив и холостяк, а плетешь, черт побери, какие-то детские штучки. Ты не можешь запихнуть куда-нибудь свою глупую викторианскую совесть? Мы пойдем в церковь в воскресенье, если тебе от этого станет легче. — Она сделала паузу, слегка улыбнулась и обвила мою шею руками. — Ну, Марк, давай не будем об этом больше говорить.

— О, ради бога, Глэдис. — Я оттолкнул ее от себя.

Несколько секунд она молчала, потом нежно спросила:

— Завтра, Марк?

— Не знаю. Не думаю. Даже частные детективы должны иногда работать.

— Завтра вечером. — И шепотом — Я смогу уйти.

— Хочешь сказать, что сможешь тайком улизнуть?

Она пододвинулась поближе, подняла мою руку и провела ею по своей груди.

— Завтра вечером, Марк?

Я заколебался, чувствуя, как она теснее прижимается ко мне.

— У нас будет ночь, Марк, и мы будем в темноте, — сказала она.

В конце концов, я сказал ей: «Да», и в этом она была безусловно уверена.

Когда она ушла, я пошел на кухню, взял бутылку светлого Бакарди, плеснул от души в высокий стакан и долил его содовой. Потом сел в столовой и стал думать о Глэдис.

Она была достаточно привлекательна, зрелая и волнующая, темноволосая, красивая женщина, но я испытывал бы меньше угрызений викторианской, как ее назвала Глэдис, совести, если бы между нами было больше честности и меньше секретов. И эта скрытность была односторонней. Глэдис знала обо мне почти все, что можно было знать. Она знала, что меня зовут Марк Логан, что мне двадцать девять лет, что я частный детектив и бывший солдат, который как-то дослужился до сержанта, но три раза начинал с рядового. Она знала, что я люблю свиные отбивные, жареную курицу, ром с содовой, алые губы и румбу. А я даже не знал ее полного имени. Трудно было сказать, что ей нравится или не нравится — за исключением одного. А, черт с ней, в этом деле она была специалистом.

Я опрокинул остатки рома с содовой и еще раз послал ее к черту. Завтра наступит новый день, завтра у меня встреча в моей однокомнатной конторе в Фарнсуорт билдинг на Спринг стрит в центре Лос-Анджелеса. У моего старого друга Джея Уэвера возникли какие-то неприятности.

Я еще не знал, что неприятности возникли и у меня. По крайней мере начались.

Глава 2

Джей все время посматривал на часы, как будто каждую секунду должно было произойти что-то важное. Было без одной минуты двенадцать дня.

Он взглянул на меня, моргая своими ясными, голубыми глазами. Парень явно чего-то боялся и заставлял меня нервничать. Я был знаком с Джеем Уэвером много лет и никогда не видел его таким. Никогда не видел его худое лицо таким перекошенным и обеспокоенным. Он не мог спокойно сидеть; он нервно теребил руки на коленях и ерзал в кожаном кресле, которое стояло около моего письменного стола. Ему шел шестой десяток, но сейчас он выглядел на десять лет старше.

— Джей, — сказал я, — ты выглядишь так, как будто вот-вот взорвешься. Что тебя гложет?

Он не отрывал глаз от часов.

— Подожди минутку, Марк. Полминутки. — Голос его звучал напряженно.

Больше я ничего не говорил. Он позвонил мне полчаса назад, чтобы удостовериться, что я помню о встрече, о которой он попросил вчера, и сказал, что приедет без десяти двенадцать. Он вошел с встревоженным видом и говорил о чем угодно, за исключением того, о чем действительно хотел поговорить со мной — и вот нате вам.

Наконец он оторвал глаза от часов и посмотрел на свое левое плечо.

— Черт побери, — тихо произнес он. — Черт, черт, черт!

— В чем дело?

— Марк, — сказал Джей, — ты его видишь, Марк?

Он довел меня до такого мандража, что я был готов увидеть все, что бы он не пожелал, но понятия не имел, о чем он говорит.

— Что вижу? — спросил я.

Он затаил дыхание и только сейчас сделал выдох, разжав губы. Раздавшийся звук был почти как рыдание.

— Разве ты не видишь? Неужели ты совсем ничего не видишь?

Раньше я встречал людей в состоянии, близком к истерии, и если я еще окончательно не свихнулся, то вот-вот должен был столкнуться у себя в конторе с человеком, впавшим в истерику. Я не стал спешить с ответом. Я видел Джея, сидевшего напротив меня, видел его отражение на поверхности только что отполированного стола. Я видел весь свой кабинет, кожаные кресла, шкафы с досье и картотеками, диван. Все было, как обычно. Я не видел ничего такого, чего здесь не было минутой раньше.

Я попытался его утешить:

— Не нервничай, Джей. Успокойся, ради бога. Что я должен увидеть?

— Попугая.

— Что?

— Попугая, Марк. Неужели ты его не видишь? — Лицо у него перекосилось, казалось, еще немного и он развалится. — Не ври мне, Марк.

— Послушай, Джей, — мягко сказал я. — Мы с тобой старые друзья. Не надо на меня набрасываться. Что там с попугаем?

— У меня на плече. Большой зеленый попугай сидит у меня на плече.

Полагаю, что в другой обстановке это было бы смешно. О таких вещах без смеха потом не вспоминают. Но в тот момент ничего смешного не было. Какой тут смех, когда смотришь на человека, которого ты давно знаешь, любишь и уважаешь и видишь, как он чуть ли не разваливается на части.

Не далее как неделю или две назад я разговаривал с Джеем в его магазине мужской одежды здесь же в Лос-Анджелесе, и он был таким же нормальным и рассудительным, как и я. Что-то действительно произошло. Одно я знал твердо — Джей меня не разыгрывал. Он был серьезен.

У меня по спине пробежали легкие мурашки и я осторожно произнес:

— Джей, а я должен видеть этого попугая?

Он вздохнул, его узкие плечи сгорбились.

— Пожалуй, нет. Наверное, нет, Марк. Я должно быть чокнулся.

— Не говори глупости, — сказал я. — Расскажи мне об этом.

— Ладно. — Он взял сигарету слегка дрожащей рукой, глубоко затянулся, мельком посмотрел на свое левое плечо и быстро отвернулся. Потом выпустил дым и сказал — Ты, видно, думаешь, что я чокнулся, даже несмотря на то, что я в себе. Может и нет. Но, Марк, попугай там… — Он повел головой чуть влево, отведя глаза в сторону. — И я его вижу. Я вижу его и чувствую, что он там. А ты, — ты нет?

Я медленно покачал головой.

— Нет. Но, Джей, пусть это тебя не беспокоит. Я не понимаю…

Он прервал меня.

— Я тоже не понимаю. Если я еще не сошел с ума, то скоро сойду. Каждый чертов полдень, тютелька в тютельку.

— Все время?

— Нет. В полдень. В течение часа. Никогда не пропускает. Тютелька в тютельку, в полдень… — Голос его затих и он затянулся.

— Давно это у тебя?

— С понедельника. Каждый день.

Сегодня четверг. Значит с этой доводившей его неизвестной штукой Джей ходил уже три дня. Я спросил:

— Ты с кем-нибудь еще об этом говорил?

Он покачал головой.

— Когда это случилось в первый раз — в понедельник — я был в магазине. Эта чертова штука откуда ни возьмись появилась. Я пошел домой. В час дня также неожиданно она исчезла. — Он вновь покачал головой, всем своим морщинистым лицом выражая полное недоумение. — Просто исчезла.

Я не знал, что ему сказать. Мы были старыми друзьями. Не очень близкими, но достаточно хорошими друзьями. В последнее время мы редко виделись, но он мне нравился и я знал, что нравлюсь ему.

Мы с Джеем поболтали еще немного, время шло и он, казалось, успокоился. Насколько он мог судить, не было никаких причин, по которым у него могли бы вдруг возникнуть галлюцинации: никакого шока, никаких сигналов, в общем никакого понятия, с чего все это началось.

Я встал, подошел к большому окну за моим столом и посмотрел вниз на Спринг стрит. Она была заполнена людьми, выходившими на обед, машинами, медленно ползущими по проезжей части. От трамвайных рельсов отражались яркие солнечные лучи. Казалось странным, что там, на улице все идет как обычно, в то время как внутри Фарнсуорт билдинг мы ведем разговор о попугае-невидимке. День для этого совершенно не подходил. Воздух за окном моей конторы был теплым и чистым, ослепительно сияло солнце. Даже смог, который обычно заволакивает улицы Лос-Анджелеса, не был плотным и стоял высоко в небе. Больше подходил бы день, когда на улицах завывает ветер или туман окутывает дома.

Я обернулся. Джей смотрел на свое левое плечо. Он мягко произнес:

— Знаешь, я его вижу. Я его отлично вижу. Говорю тебе, он там. Я его чувствую. — Он склонил голову набок. — Не знаю, что происходит на самом деле. Марк, ты думаешь, я сошел с ума?

— Джей, ты не свихнулся. Выброси это из головы.

Такая возможность существовала, но я был бы последним дураком, если бы сказал ему об этом.

Он посмотрел на меня, когда я вернулся к столу и сел в свое вращающееся кресло. Потом полез во внутренний. карман пиджака, вынул длинный конверт и положил его на стол. Я взглянул на штамп в левом верхнем углу: «Коэн и Фиск, адвокаты». Джей вынул какие-то бумаги из конверта и передал их мне.

— Посмотри, — сказал он. — Из-за этого я и пришел. Еще одна причина, по крайней мере. Марк, я пришел к тебе как к другу, а не потому, что ты детектив. Главное, я могу тебе доверять.

— Конечно, Джей. Все, что могу, — ответил я.

Он выглядел вполне успокоившимся. Все еще нервничал, но выглядел намного лучше, чем раньше. Я взял верхний лист и взглянул на него. Целую минуту я думал, что читаю всю эту штуку неправильно. В ней говорилось: «Настоящим я поручаю, передаю и продаю все мои права, право на имущество, свою долю и нижеприведенную собственность…»

Я поднял голову.

— Джей, это что за черт? Это же купчая. Чушь какая-то.

— Нет. Я распродаюсь.

Это была самая настоящая купчая с описанием магазина Джея на Девятой улице. Он должно быть стоил кучу денег.

— Не понимаю, — сказал я. — Почему?

Он глубоко вздохнул и, когда сделал выдох, щеки у него надулись.

— У меня неприятности. Кое-какие неприятности, если я их тоже не выдумываю. — Губы у него дернулись в кривой ухмылке. — Не знаю, что реально, а что нет, с тех пор как… Как бы то ни было, каждый вечер перед закрытием появляется пара ребят. Пытаются купить магазин.

— А ты не хочешь продавать, так?

Он замялся.

— Самое смешное, что вроде бы хочу. Они хотят, чтобы я продал за двадцать пять тысяч.

— Двадцать пять — да ты что, Джей, твое дело стоит, наверное, в четыре или пять раз больше.

— Ближе к четверти миллиона. Ты же знаешь, у меня большой ассортимент. Дело в том, что я… я хочу им его продать. Когда они приходят, я едва сдерживаюсь, чтобы не сделать этого. Я так запутался. Как будто я должен это сделать. Боюсь, что, видимо, продам.

— Боишься? Тогда зачем эти бумаги? Почему…

— Марк, я собираюсь продать его тебе.

— Мне? Черт побери, Джей, у меня нет…

— За один доллар.

Я посмотрел на него. Может малый все-таки действительно чокнулся.

Он сказал:

— Ты мне сделаешь одолжение, если согласишься. Тебе не надо будет заниматься бизнесом, я буду на месте. Это все только на бумаге. — Он сделал паузу, потом продолжил — Эти двое, что прицепились ко мне… они пугают меня. Боюсь, они расправятся со мной. У одного из них есть оружие.

Это было уже ближе к тому, к чему я привык. Крутые ребята. Я начал кое-что понимать. Что-то стало проясняться.

Джей продолжал:

— Для меня это слишком, Марк. Боюсь, со мной и так что-то происходит. А тут еще и это дело с магазином. — Он облизал губы. — А они ребята крепкие. Помяли меня немного вчера вечером. Сказали, что я должен решать побыстрее. Может, сегодня к концу дня.

Я подождал, пока это до меня дошло.

— Физически помяли, что ли? Джей, тебя что, избили?

— Ага. Здоровые ребята. Как ты. Сказали, что если не продам, они мною займутся.

Я начал закипать. Джею было пятьдесят восемь лет, всего лишь пять футов и семь дюймов роста. Он отрастил небольшое пузцо и был таким же кротким, как и все, кого я знал.

— Помощь нужна? — спросил я.

Он кивнул.

— Насчет этого дела, с бумагами. Если все получится, ты сможешь потом отписать мне магазин обратно. Если со мной что-то случится, ты сможешь сделать так, чтобы магазин достался Энн. Посмотри на меня. Разве я похож на человека, который сам может справиться с этой неразберихой. Черт, в моем состоянии я вряд ли смогу продать пару брюк. Что бы не случилось, получишь чек по почте.

— Брось, Джей. Не надо мне денег. И что ты хочешь сказать — если с тобой что-то случиться?

— Сам знаешь. Всякое может быть.

— Ничего не случится. Думаю, сделку мы провернем. Я буду новым хозяином для этих крутых ребят и смогу им это доказать. Я с ними разберусь, и как только все успокоится, ты вернешься. Согласен?

Он кивнул.

— Если ты за это возьмешься.

— Конечно, возьмусь, если ты уверен, что это тебя устраивает.

— Уверен. Кроме того, я действительно хочу продать магазин. Смогу тогда немного отдохнуть. Давно уже об этом думал.

До сих пор весь разговор казался мне каким-то ненормальным, но я подыгрывал.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Эти ребята, покупатели, вернутся сегодня вечером в пять. Хочешь встретиться с ними — как новый хозяин?

— Приду. А что с этими бумагами? Надо что-нибудь заполнить, чтобы все выглядело законно?

Он покачал головой.

— Все может быть законно. Вчера я проконсультировался с адвокатами и выяснил, что за семь дней до продажи я должен дать объявление о намечаемой сделке в одной из газет графства. Однако неделю назад я даже не помышлял об этом и решился на этот шаг только вчера вечером. Правда, на данный момент у меня нет кредиторов, все выплачено. И я еще не поставил даты на купчей, поэтому подписывай и делу конец. Здесь же у тебя в конторе. — Он улыбнулся. — Давай доллар, Марк. За один доллар покупаешь дело стоимостью четверть миллиона.

Я выдавил из себя улыбку, он взглянул на меня и громко расхохотался. Несколько секунд мы сидели, глядя друг на друга и хохотали, потом он повернул голову, посмотрел на попугая, которого я не видел, перестал смеяться и ласково сказал:

— Ах ты, сукин сын.

Еще через пять минут дело было сделано, сделка заключена. Мы еще посидели и поболтали. Джей спросил меня, пристрелил ли я кого-нибудь в последнее время. Я рассказал и он с усилием глотнул.

Я был у Джея дома всего несколько раз. Обычно встречался с ним за стаканчиком в каком-нибудь баре в центре города, и поэтому задал ему вопрос о его семье. Он был вдовцом, жена умерла при родах. Энн, дочери Джея, сейчас, наверное, около двадцати. Ее никогда не было дома, когда я заходил к Джею, и все, что осталось у меня в памяти — это костлявый десяти- или одиннадцатилетний ребенок, от которого я всегда страдал и который как-то, ради забавы, нанес мне сильный удар по голени.

Чуть более двух лет назад Джей снова женился, и где-то год назад я однажды мельком видел его жену. Я размышлял над этой встречей и во рту у меня внезапно пересохло. Я начал вспоминать; совсем немного, но вполне достаточно.

Мне было страшно спрашивать, но я все же сказал:

— Как… как жена, Джей?

— Глэдис? Как обычно. Ты ее как-то видел, Марк, не так ли?

Он продолжал говорить, голос его приятно журчал, то усиливаясь, то затухая у меня в ушах, но я понятия не имел, о чем он говорил.

Глэдис. Еще до того, как я задал ему вопрос, я все понял. Я неожиданно вспомнил, почему с самого начала Глэдис казалась мне такой знакомой. В этот момент я живо вспомнил, как она выглядела, когда год назад открыла мне дверь дома Джея. Я даже вспомнил, как подумал тогда, что она из тех большеглазых брюнеток, которые созревают примерно к восемнадцати годам, а потом становятся все более зрелыми, зрелыми, зрелыми, и что Джей с ней еще намучается.

— В чем дело, Марк?

— Что? О, извини, Джей. Я был… в миллионе миль отсюда. Повтори.

— Я сказал, что уже недолго. — Он взглянул на часы. — Почти час.

Он не отрывал глаз от часов, а я смотрел на него, чувствуя себя вконец разложившимся человеком. Связь с Глэдис беспокоила меня и раньше, а сейчас все стало еще хуже. Глэдис была не просто соблазнительной женщиной замужем за каким-то неизвестным мужчиной, она была женой Джея. Я надолго, как казалось, задумался над этим.

Джей внезапно поднял голову и вздохнул.

— Пропал, — сказал он. — Пропал. О, боже. — Он весело улыбнулся. — В здравом уме на следующие двадцать три часа. Ну, Марк, как ты себя чувствуешь хозяином магазина Уэвера.

— Никакой разницы, Джей.

— Я чувствую себя лучше, чем все эти дни. Как гора с плеч свалилась. Придешь к пяти?

— Конечно. Я приду чуть пораньше. Хочешь, чтобы я что-то еще сделал до этого?

— Нет. Со мной все в порядке, если ты это имеешь в виду. И спасибо. Не забудь, скоро придет чек.

Я открыл рот, чтобы возразить, но он обрезал:

— Не спорь, Марк.

Он встал, кивнул и сказал:

— Увидимся около пяти, — и чуть ли не беспечно вышел. Я смотрел ему вслед и размышлял о нем. Немного поразмышлял и о себе. Я был самым настоящим поганым ублюдком.

Я изо всех сил хлопнул дверью и ее стук звонко разнесся по коридору, потом вернулся к столу, нашел домашний номер Джея Уэвера в телефонном справочнике и набрал номер. Ответил веселый и бодрый девичий голос.

Я сказал, что хотел бы поговорить с миссис Уэвер.

— Полминуты.

Я услышал, как стукнула трубка, потом настала тишина, а потом раздался голос, который я узнал.

— Хелло, Глэдис, — сказал я. — Это Марк.

— Ба, Марк! Мой дорогой. Не мог подождать?

— Нет, я могу подождать. Глэдис, забудь про сегодняшний вечер. С этого момента забудь про любой вечер.

— Что? — Она несколько секунд молчала, потом тихо сказала. — Как ты узнал, куда мне звонить. Марк? Что все это значит? Шнырял повсюду и шпионил за мной?

— Нет. С меня хватит, вот и все. Между нами все кончено.

— Слушай, что я тебе скажу. Марк Логан…

Я прервал ее.

— Слушай, Глэдис. Объясняю в первый и последний раз и на этом все. Я знаю твое имя и я знаю твоего мужа. Он мне нравится. Как раньше, уже больше не будет. Мне действительно очень жаль, но вот так.

Ее голос зазвучал громче, резче.

— Ах ты шныряющий подонок. Добродетельный, викторианский, глупый!..

Еще в том же роде и довольно много. В конце концов я повесил трубку. Я посидел, покурил, думая о Глэдис, о нашей дружбе с Джеем, о доверии, потом заставил себя выбросить все это из головы и сосредоточился на предстоящем деле. Я старался вести себя так, как будто с Джеем ничего особенного не произошло, однако сейчас я пытался разобраться, не свихнулся ли малый на самом деле. Люди в здравом уме не слоняются, разглядывая несуществующих попугаев и не продают запросто свое дело. Или все же?..

Я подошел к окну и посмотрел вниз на Спринг стрит. Справа на выступе здания шелудивый голубь вытаращил на меня свои глаза-бусинки и моргнул. Он производил мерзкое впечатление. Интересно, подумал я, а каким я кажусь голубю? А каким виделся Джей попугаю?

Когда до меня дошло, что я размышляю над тем, какое впечатление произвел Джей на попугая, я вернулся к столу и быстро позвонил в муниципалитет Брюсу Уилсону, психиатру из полиции.

Глава 3

В трубке раздался голос Брюса, спокойный и неторопливый, так соответствовавший всей его личности.

— Это Марк, — сказал я.

— Хелло, Марк. Как подсознание?

— Откуда я, черт побери, знаю.

— Вот это правильный ответ, приятель. Что хочешь?

— Мне нужна помощь. Ответь-ка мне, отчего вдруг парень начинает видеть вещи, которых на самом деле нет?

— Какого рода вещи?

— Ну, попугай. Почему вдруг парень начинает видеть попугая у себя на плече?

— Не знаю.

— Напрягись, Брюс. Из-за чего что-то подобное могло случиться?

Я прямо-таки видел, как он обхватил подбородок рукой.

— Трудно сказать, Марк. Ты это серьезно? Или это гипотетический случай?

— Серьезно. Парня знаю. Мой приятель.

— Не алкаш, а?

— Нет. Пьет, но не больше меня, насколько я знаю.

— Трудно сказать, не видя человека. Расскажи поподробнее.

— Началось в понедельник днем. С тех пор появляется каждый день в полдень. Исчезает в час. Сегодня четвертый день и, когда это случилось, он был у меня в конторе. Сказал, что птица сидит у него на плече, что он видит и чувствует ее. А там ничего. Он чокнулся?

В течение минуты он ничего не отвечал, а потом сказал:

— Судя по твоему описанию, похоже на постгипнотическую суггестию.

— На что?

— Постгипнотическое внушение. Гипноз, понял?

Я застонал. То немногое, что я знал о гипнозе, говорило в пользу этого объяснения. Я спросил:

— Это может получиться, Брюс? Я хочу сказать, для него все будет так реально?

— При определенных условиях. С каждым не получится, но у очень многих в результате гипноза возникают ярко выраженные галлюцинации.

— Не уходи, — сказал я. — Я сейчас приеду.

Я повесил трубку, положил купчую, которая делала меня «владельцем» магазина Уэвера в конверт и запер ее в среднем ящике стола. После чего смылся.

Брюс Уилсон был высоким, худощавым человеком с копной густых каштановых волос и бдительными карими глазами, поблескивавшими над острыми скулами. Он откинулся на спинку кресла, стоявшего у заваленного бумагами стола, перебросил левую ногу через подлокотник и спросил, как всегда не спеша:

— Что там у частного сыщика с исчезающим попугаем?

— Просто свалился на меня, Брюс. Все это более, чем смешно, но эта штука с попугаем на самом деле ставит меня в тупик. Никогда ничего подобного не встречал. Объясни поточнее про этот гипноз, ладно?

Он выпрямился и обхватил подбородок рукой.

— Довольно просто. Если легко поддающемуся гипнозу субъекту, который подвержен галлюцинациям, внушить под гипнозом, что он увидит попугая, когда проснется или в определенное время, то он его увидит. Конечно, это необязательно должен быть попугай; может быть обезьяна, собака, женщина, утконос — все, что угодно, что субъект видел раньше. — Он сделал паузу. — Ты когда-нибудь видел парня в белой горячке?

— Да. Алкаша в Педро.

— Что с ним было?

— Я разбудил его в середине ночи и малый начал бушевать. Он когда-то учился летать и вообразил, что он заходит на посадку. Потом ему стали мерещиться пауки на руках. Стал их лупить. — Я наконец начал понимать, к чему клонит Брюс.

— Ага, — сказал Брюс. — Но, естественно, никаких пауков не было. Хотя он видел их, так же, как твой приятель видит попугая.

— Да, но…

Брюс поднял желтый карандаш в правой руке.

— Это видишь?

— Ясное дело, вижу.

— Ладно, смотри, что происходит. Когда на сетчатку глаза падает свет, он, так сказать, нажимает на курок и посылает по нервным каналам импульс в твой мозг, и у тебя в мозгу возникает изображение карандаша. Другими словами, нервный образ, который дает тебе возможность видеть этот карандаш. Если убрать карандаш и в то же время нажать на конкретный курок, стимулировать те же нервные каналы и сформировать тот же нервный образ у тебя в мозгу, ты все равно увидишь карандаш.

Дело в том, что на самом деле мы видим не глазами; это просто окна. В действительности, мы видим нашим мозгом, поэтому нажми на нужный курок и увидишь паука или еще что. У твоего алкаша из Педро все это возникало непроизвольно, как результат сочетания алкоголя с плохой пищей, недостатком витаминов и отдыха. Но для него пауки были реальностью. Так же, как голоса для Жанны д’Арк или богоматерь для святой Бернадетты. Или попугай для твоего друга. Я это говорю к тому, что то же самое можно сделать с помощью гипноза.

Я подозрительно посмотрел на него.

— С любым? Со мной, например?

— Нет. — Он покачал головой. — Почти с каждым, в той или иной степени подверженным гипнозу. Но для того, чтобы у человека возникли галлюцинации, его необходимо погрузить в состояние глубокого транса, и обычно только двое из пяти средних субъектов способны на полную ответную реакцию. — Он слегка улыбнулся. — Думаю, что это и хорошо, потому что с легкими формами гипнотического внушения мы сталкиваемся ежедневно в нашей повседневной жизни: с радиорекламой, рекламными объявлениями, политической пропагандой. Когда доберешься до сути, то выясняется, что все наши предрассудки, включая расовые, это не более чем условные рефлексы. Хороший гипнотизер может заставить тебя чистить зубы мылом, поверить в то, что коммунистические концлагеря это утопия или полюбить твоего соседа.

— Да. Насчет глубокого транса, Брюс. Что значит способность на ответную реакцию?

— Только это. За исключением тех случаев, когда применяются наркотики, или же субъект был предварительно подготовлен, успешный результат гипноза зависит главным образом от субъекта внушения. Обычно он должен взаимодействовать с гипнотизером. Конечно, я говорю об обычных клинических методах, когда как врач, так и субъект руководствуются одной целью. Есть еще косвенные методы, с явным успехом применяются наркотики.

Он откинулся на спинку кресла и водрузил ноги на стол.

— Ты примерно это хотел?

Я ухмыльнулся в ответ. Он добрался до цели, но, как обычно, окольным путем. Если у парня, который, как я, в течение нескольких лет делает деньги на расследовании преступлений и розыске преступников, еще не полностью высохли мозги, он обязательно начинает интересоваться, почему некоторые из тех типов, которые воруют и убивают, встают на этот путь. Я начал интересоваться и таким путем познакомился с Брюсом Уилсоном.

Вот уже три года, как я иногда забегаю к нему перекинуться парой слов. И если я не расследовал никакого дела, то обычно все кончалось тем, что я проводил весь день у него, слушая, как он долго и нудно пережевывает одно и то же, а заодно и меня. И всегда он избирал окольный путь. У меня возникла мысль, что ему просто нравится слушать самого себя.

— О’кей, — сказал я. — Ты считаешь, что с моим приятелем именно это?

— Я этого совсем не говорил. Мне надо с ним побеседовать. Но из того, что ты сказал, следует, что так вполне могло быть. Ты упомянул, что галлюцинации возникают каждый день, в одно и то же время, длятся в течение часа и потом исчезают. Похоже, что так.

— Положим, что эта птица возникает в результате постгипнотического внушения. Вернее, предположим. Почему же, черт побери, Джей не сказал мне, что он был под гипнозом?

Он покачал головой.

— Я не думал, что ты настолько глуп. Неужели ты не допускаешь, что сила, которая заставила человека видеть несуществующее животное, не могла сделать так, чтобы он забыл, что он находился под гипнозом? Собственно говоря, когда субъект находится в глубоком трансе, в памяти, обычно, не остается никаких следов гипноза. Это явление называется постгипнотической амнезией, оно нередко встречается. В любом случае, если субъект находится в глубоком трансе, оператор или врач-гипнотизер, если хочешь использовать это несколько дискредитированное слово, — всегда может стереть любое воспоминание этого. Все, что он должен сделать, это сказать субъекту, что он ничего не будет помнить, и память так же легко, как текст на магнитофонной ленте, стирается.

— Подожди минутку. Ты хочешь сказать, что это могло случиться с моим другом?

— Возможно. И он ничего об этом не вспомнит. Внушение возымеет свое действие, и, естественно, он будет озадачен, если оно будет эксцентричным. Если же внушение примет форму простых, обычных вещей, то он, вероятно, выполнит его, даже ни о чем не задумываясь. Если бы его спросили, почему он сделал именно это, он, вероятно, придумал бы какую-нибудь разумную причину, в которую поверил бы и сам.

— Будь я проклят. Трудновато поверить. — Внезапно мне в голову пришла мысль. — Боже мой, Брюс. Если парня можно загипнотизировать, а потом сказать, чтобы он обо всем забыл… — Я умолк. Брюс улыбался.

— Точно, — сказал он. Он снял ноги со стола, подкатил кресло к столу и навис над ним. — Как только это особое проявление гипноза становится тебе понятным, такая мысль обязательно возникает. Испытываешь странное ощущение, не правда ли, когда осознаешь, что существует вероятность того, что тебя, лично тебя могли подвергнуть гипнозу один или несколько раз? Вчера, на прошлой неделе, в прошлом году — даже сегодня. Только ты этого не помнишь. Это могло случиться с любым. С любым человеком на этой зеленой планете. И никто из них ничего об этом не узнает. Можно представить, что кое-что из того, что ты сделал, было постгипнотическим внушением, которое ты выполнил, хотя давал этому логическое объяснение.

— Но это же глупо, — сказал я. — Черт, я знаю, что не подвергался гипнозу. Ведь это же… — Я умолк. Одна только мысль внушала страх.

Брюс продолжал ухмыляться.

— Ну, не надо волноваться. Возможность, конечно, существует, хотя вероятность не очень высока. За исключением некоторых условий необходимо добиться активного сотрудничества со стороны субъекта. Кроме того, очень немногие сохранили бы это в тайне от гипнотизируемого. В этом не было бы смысла, более того, это могло бы вызвать серьезное нарушение умственной деятельности и даже привести к умопомешательству. Что-нибудь еще?

Я загасил сигарету, а перед глазами стояло исстрадавшееся лицо Джея.

— А что ты понимаешь под «за исключением некоторых условий»?

— Косвенные методы гипноза. Они все описаны в литературе, подтверждены последними экспериментами. Кроме того, мы работаем над применением наркотиков в целях гипноза. Наркогипноз. Широко применялся во время войны.

— Наркотики?

— Конечно. Пентотал, например. Или амитал. Они уменьшают сопротивляемость организма субъекта. Это средства, подавляющие деятельность коры головного мозга, с их применением сдерживающие центры становятся менее активными и, таким образом, как бы прокладывается дорога к подсознанию, что облегчает проведение гипноза. Они вводятся внутримышечно, в вену на тыльной стороне руки или в локтевом сгибе. Он легонько постучал рукой по локтю.

Я покачал головой.

— Здорово. А я-то зашел узнать только про попугая. Но может ответ кроется именно в этом, а? Постгипнотическое внушение?

— Возможно. Может и что-то другое. Но описание полностью соответствует. Похоже, что кто-то, может, желая похвалиться своими способностями, внушил попугая твоему приятелю в гипнотическом трансе, но потом это внушение не снял. Похоже на серьезную ошибку со стороны чертовски опасного любителя, который балуется вещами, о которых не имеет никакого понятия.

— Для одного дня слишком много.

Он ухмыльнулся.

— Подожди минутку. — Он встал, подошел к книжному шкафу, вынул пару книг и протянул их мне. — Если заинтересуешься, они немножко, повысят уровень твоих знаний. Дай знать, что будет происходить с твоим другом. Если хочешь, приводи его сюда.

— Отлично, Брюс. Завтра зайду. Если он согласится, прихвачу его с собой.

Он кивнул и я вышел. Было три часа дня, и я поехал к себе в контору. До визита в магазин Джея надо было убить полтора часа, и я решил потратить это время на чтение книг, которыми Брюс снабдил меня. Может найду еще что-нибудь, что Джею будет интересно.

Кроме того, хотелось узнать побольше о том, как можно сделать так, чтобы человеку мерещился попугай — судя по всему, такая штука могла случиться с каждым.

Глава 4

В полчетвертого я закрыл одну из книг о гипнозе и отодвинул кресло от стола. Голова шла кругом. Редко встречалось мне нечто подобное, преисполненное возможностей для оказания добра и удобных случаев для причинения зла.

Я вынул из стола мой магнум калибра 9 мм, пристегнул кобуру и проверил барабан. Посмотрев на пять несущих смерть патронов, подумал, что они были просто еще одним способом, более прямым и менее хитроумным, заставить человека делать то, что ты хочешь.

Я вложил револьвер в кобуру и вышел.

Джей Уэвер был один, когда я вошел в его большой магазин на Девятой улице. Мне стало не по себе, когда я увидел его, но, заставив себя действовать так, как будто все нормально, я прошел мимо длинной вешалки с костюмами.

— Хелло, Марк. — Он взглянул на часы. — У нас еще около десяти минут — если они придут вовремя.

Я ухмыльнулся и весело сказал:

— Преданный работник. Я удваиваю тебе зарплату, Джей.

Он слегка улыбнулся, но мысли его были заняты другим.

— Что мы им скажем? — спросил он.

— Не знаю. Просто скажи им, что ты не у дел. Новый хозяин — я. Может они ретируются, не нарушая порядка.

Он насупился.

— Боюсь, что нет. Я, ты знаешь, не очень четко соображаю, но это странные ребята. Ведут себя так, как будто «нет» это для них не ответ.

— Придется им с ним согласиться. Похоже эта пара крутых ребят пытается примазаться к твоему бизнесу — новый вид старого рэкета. Ладно, после сегодняшнего дня ты их, может, больше не увидишь.

— Хотелось бы верить, но, по-моему, они не из таких.

— Из таких или не из таких, кому это, черт побери, интересно? — небрежно добавил я. — Между прочим, мне кажется, я знаю, откуда появился этот твой попугай.

— Что? Что ты хочешь сказать?

— Пару часов назад я разговаривал с психиатром. — Он вздрогнул, но я продолжал. — Он считает, что это могло быть постгипнотическим внушением.

— Чем?

— Внушением под гипнозом.

Он улыбнулся и покачал головой.

— Не пойдет.

— Почему? Ты помнишь, чтобы тебя когда-нибудь гипнотизировали?

— О, да, однажды. Но я произнес речь и все. Ничего общего с этим проклятым попугаем.

— Ты необязательно должен это помнить, Джей. Поверь мне, я говорю серьезно.

Он прикусил губы.

— Ну… — Тут он поднял голову. — Идут.

Я посмотрел на вход. К нам приближались два человека, два рослых, крепких на вид парня. Один — широкоплечий, шести футов с дюймом роста, в коричневом твидовом пиджаке. Второй — примерно на два дюйма пониже и может быть фунтов на двадцать легче. У первого была мрачная рожа с длинным крючковатым носом. На второго я бы и не взглянул, если встретил бы его на улице. Тот, который пониже., остановился в нескольких футах от нас и прислонился к стеклянной витрине. Верзила подошел к нам с Джеем.

— Здравствуйте, мистер Уэвер. Видите, мы точно в срок. — Он говорил отчетливо с выверенными интонациями будущего диктора радио. Не обращая на меня внимания, он сказал Джею:

— У меня будут двадцать пять тысяч через пятнадцать минут после вашего согласия. Я надеюсь, вы приняли решение.

Я был немного поражен. До этого момента я был склонен считать рассказ Джея о двух парнях, пытающихся купить его магазин за бесценок, несколько преувеличенным. Но, вот, пожалуйста.

— А, бросьте. В конце концов… — Верзила прервался и посмотрел на меня. Я стоял примерно в трех футах и разглядывал его.

— Эй, ты, — сказал он. — Вали отсюда.

Я улыбнулся.

Он нахмурился, слегка пожал плечами и чуть-чуть подвинулся, чтобы оказаться ко мне лицом. Затем ухмыльнулся, от чего кожа вокруг рта стала свисать складками.

— Ты что меня совсем не слышал, — спокойно произнес он. — Это не для посторонних. Пойди погуляй.

— Ага.

Он перестал улыбаться и сделал шаг в моем направлении. Собрал пальцы в огромный кулачище, мягко приставил его к моей груди и пихнул меня. Я отступил на полшага и в его глазах промелькнуло удивленное выражение. Я решил, что он почувствовал ремешок кобуры моего револьвера. Он быстро стрельнул глазами по моей левой подмышке, потом снова посмотрел на меня. Губы у него скривились, он медленно повернул голову и уставился на Джея.

Джей, запинаясь и как бы размышляя, а стоило ли все это заваривать, сказал:

— Мистер Люсьен, это мистер Логан. Он новый владелец магазина.

Люсьен нахмурился и снова посмотрел на меня, а Джей продолжал:

— Сегодня днем я зашел к мистеру Логану и продал ему мое дело. Оно теперь его. Я больше этим не занимаюсь. Вам надо поговорить с ним.

— Все правильно, Люсьен, — сказал я. — Теперь я хозяин. У меня нет настроения больше говорить о бизнесе сегодня, да и вообще когда-нибудь. Хотя могу продать костюм.

Челюсть у Люсьена отвисла, и он вытаращился на меня.

— До свидания, — сказал я.

Он покраснел, неожиданно протянул левую руку, схватил Джея за рубашку и притянул его к себе:

— Слушай, жопа, — начал он, но я прервал его.

Ребром ладони я врезал ему по верхней части руки. Не очень сильно, но тут много и не требуется, и его пальцы отлетели от рубашки Джея. Он хрюкнул, пару раз потряс рукой, сгибая и разгибая ее, потом повернулся ко мне.

Я взглянул на второго парня, который выпрямился, но по-прежнему стоял у витрины, и шагнул к Люсьену:

— Слушай, мистер. Ты уже достаточно покомандовал. Проваливай и больше здесь не появляйся. Не знаю, что у тебя за цель, но ничего хорошего в ней не вижу.

Он посмотрел мне в глаза и выдохнул:

— Ты, сукин сын.

Я почувствовал, что от него несет чесноком. Углы рта у него опустились. Быстро развернувшись и поймав меня врасплох, он мощно двинул мне правой в грудь. Я отшатнулся, споткнулся, но удержался на ногах и встал на место, в четырех или пяти футах от Джея и Люсьена.

Это все решило. Когда они появились, все, что я хотел, заключалось в том, чтобы убедить их, что ни сегодня, ни в любой другой день никаких дел не будет. Теперь все изменилось. Сердце у меня в груди стучало, я почувствовал, как мышцы рук напряглись. Я заставил себя расслабиться и раскрыл кулаки, когда Люсьен двинулся ко мне. Малый был чертовски уверен в себе.

Второй парень громко рассмеялся, когда я споткнулся, но не двинулся с места. Он вновь прислонился к витрине, как бы показывая, что со мной Люсьену помощь не понадобится.

— Ошибку допустил, мистер, — сказал я.

Люсьен ухмыльнулся, продолжая приближаться ко мне, грациозно и самоуверенно. Можно было наверняка спорить, что он знал, как справиться со мной. Он был спокоен, приготовившись отразить любой мой бросок. Поэтому я выжидал.

Беда с этими крутыми ребятами. Они считают, что разобраться с любым парнем можно только врезав ему так, чтобы он потерял ко всему интерес. Они привыкли к хорошеньким, чистеньким бойцам, которые в основном придерживаются правил маркиза Куинсберри. Крутой парень сбивает джентльмена с ног, а потом врезает ему по зубам. Меня давно не было бы в живых, если бы я был таким хорошеньким или таким глупым.

Люсьен придвинулся еще ближе. Он не стал размахиваться, а, по-прежнему глядя мне в глаза, вытянул правую руку. Я думаю, что он не ожидал, что я что-нибудь сделаю и позволю ему толкнуть меня, потому что положил мне ладонь на грудь, весело ухмыляясь. Я не стал его останавливать, но когда он коснулся моей груди, я поднял левую руку, пропихнул свой большой палец между его указательным и средним пальцами и крепко схватил указательный палец и мизинец. В тот момент, когда он толкнул меня, я сжал ему пальцы, я сделал шаг назад правой ногой и одновременно дернул его ладонь вверх, а потом немного вывернул свою кисть вправо и отогнул его два пальца.

Я знал, что произойдет, а теперь совершенно неожиданно это узнал и Люсьен. Трюк с двумя пальцами это элементарный прием дзюдо, известный просто как «пошли», и на вид ничего особенного из себя не представляющий, пока не испытаешь его на себе. Еще до того, как он почувствовал боль, пронзившую его кисть, глаза у Люсьена расширились, потом он со свистом вобрал воздух в себя. В горле у него забулькало. Он встал на цыпочки, немного наклонился вперед и так широко открыл рот, что стали видны черные пломбы в нижних зубах.

Я потянул его к себе, еще больше отжимая пальцы, и он засеменил ко мне, а я в этот момент легонько повернулся и дал ему возможность пройтись вокруг меня на цыпочках. Любой, кто был бы в футах пятидесяти отсюда, принял бы нас за двух педиков, кружащихся в медленном танце. Люсьен был абсолютно беспомощен. Он даже не мог взмахнуть свободной левой рукой, потому что еще небольшое усилие и он упал бы на колени. А еще одно, и я сломал бы ему пальцы.

Я едва сдерживался, чтобы не рвануть кистью и не вывернуть белые кости его пальцев через туго натянутую кожу. Я все еще весь кипел внутри. Кто-то должен был когда-нибудь проучить этого мальчика. Но я вовремя остановился и слегка ослабил нажим.

Из-за боли Люсьен не мог нормально произнести ни слова, и, задыхаясь, он прохрипел:

— Перестань, ради бога, перестань.

— Уберешься отсюда? Будешь держаться от этого места подальше, черт побери?

Я не расслышал его ответ, если он и последовал. Из-за его двух или трех семенящих шажков, сделанных в моем направлении, мне пришлось повернуться на пол-оборота, и я был так им поглощен, что почти не обращал внимания на второго красавчика. Однако он внимательно следил за мной, сосредоточив свое внимание на моем затылке.

Когда я пришел в себя, Джей прикладывал к моему лицу холодную тряпку, с которой стекала вода. Я лежал плашмя и ничего не мог разобрать. Наконец дымка надо мной превратилась в потолок, я застонал и сказал единственное, что можно было произнести в этой ситуации:

— Сукин сын. Что случилось?

Джей с облегчением вздохнул.

— Ты отключился на десять минут. Второй парень трахнул тебя по голове пистолетом.

Я мог бы и сам догадаться, что случилось нечто подобное. Я сел и ощутил такую боль в затылке, что даже подумал, а не остался ли кусок моей головы на полу. Страшно было посмотреть на пол. На толстом ковре краснело небольшое пятно, и когда я поднес руку к затылку, то почувствовал, что он липкий.

— Они ушли? — спросил я.

— Да. Сказали, чтобы я держал язык за зубами, потом обыскали тебя и ушли.

Я увидел валявшиеся на полу бумажник, документы и мелочь.

— Проклятье, — сказал я. — Они что, обчистили меня?

Я подобрал бумажник и заглянул внутрь. Голова так болела, что мне было наплевать. Однако все оказалось на месте: фотокопия моего удостоверения, водительские права, визитные карточки, другие документы. И почти триста пятьдесят долларов. Я все подобрал, рассовал по карманам, потом поднялся и подождал, пока головокружение не прошло.

— Черт, зачем они меня обыскали, Джей?

— Не знаю. Они сразу же после этого ушли.

Внезапно мне в голову пришла мысль.

— Слушай. Иди домой, а я приду к тебе что-нибудь через час. О’кей? Думаю, что смогу убедить тебя насчет этой штуки с гипнозом.

— Ладно, Марк. Ты куда собрался?

— Интуиция. Эти ребята меня обыскали, значит они знают, кто я такой. — Я схватился за револьвер. Он был на месте, видно, ребята удовлетворились тем, что разбили мне черепушку. — Кое-что надо проверить.

Джей кивнул и я вышел из магазина. Я все размышлял, с какой целью меня обыскали. Может Люсьен и его приятель не купились и не заглотили нашу историю о том, что я являюсь новым владельцем магазина Уэвера. А если поверили, то, наверное, начали соображать, а есть ли у меня купчая. Я как на пожар помчался в Фарнсуорт билдинг.

Я мог бы и не спешить. Дверь конторы была приоткрыта, замок взломан. Внутри все было в порядке, за исключением стола. Два боковых и средний ящики были взломаны. Купчая, которую мы с Джеем подписали чуть раньше, исчезла.

Глава 5

Не считая головной боли, я был вполне в приличной форме, поэтому поел, выпил кофе, выкурил сигарету и направился к Джею, надеясь, что Глэдис не закатит истерику, когда увидит меня.

Глэдис открыла дверь и свирепо посмотрела на меня. Она не удивилась, просто разозлилась. Видно, Джей сказал ей, что я зайду, и у нее было время, чтобы довести себя до бешенства.

— Хелло, миссис Уэвер, — сказал я.

— Ты, идиот! — тихо прошипела она. — Ну ты нахал. Что ты там хотел сказать…

Так же тихо, но любезнее я прервал ее:

— Слушай, Глэдис, мы друг друга даже не знаем. Давай на этом закончим. Ты собираешься пригласить меня к вам?

— Я приглашаю тебя ко всем чертям, — ответила она, но приоткрыла дверь пошире и я прошмыгнул мимо. Знакомый запах ее тела ударил мне в ноздри, и на мгновение я ощутил пустоту в желудке, но прошел в гостиную. Джей отвалил приличную сумму за свой большой дом на площади святого Эндрюса. В двухэтажном доме было шестнадцать комнат, все со вкусом и богато обставленные. Я прошел по толстому ковру к длинному дивану и пристроился сбоку. Глэдис села на другом конце дивана и повернулась ко мне.

В конце концов она сказала:

— Ты это действительно серьезно?

И голос и лицо выражали презрение. Надо думать ко мне, так как я стал беспокоиться из-за такой мелочи, как муж.

— Ты же знаешь, что серьезно, — ответил я. — Послушай, ты знала, что рано или поздно это произойдет. Я тебе об этом уже раз десять говорил. А сегодня днем объяснил, почему.

Взор ее черных глаз на мгновенье остановился на мне, потом она пожала плечами и ничего не сказала.

— Ты считаешь себя, — продолжал я, — взрослой и современной — по крайней мере не викторианской — поэтому давай будем взрослыми на минуту и трезво поговорим о Джее. Он нормально выглядел в последнее время?

— Конечно, нормально.

— Я хочу сказать, не выглядел ли он взволнованнее обычного? Может вел себя немного странно?

Она покачала головой, волосы взметнулись, и я вспомнил, как она лежала, разметав их по моей подушке.

— Нет, как всегда, — ответила она.

— Между прочим, а где он?

— Наверху, принимает ванну. Может, тонет.

— Ах ты милашка, Глэдис. Скажи-ка, а говорил ли Джей тебе что-нибудь о попугае?

— Нет. А с чего бы? — На ее лице отразилось удивление.

Я начал было отвечать, но в этот момент хлопнула входная дверь и в гостиную кто-то вошел. Я услышал, как девичий голос произнес: «О, извини, Глэдис», и поднял голову.

Это была маленькая блондиночка, одетая с иголочки, в ярко-зеленом шерстяном свитере и юбке. Она была достаточно миловидна и достойна того, чтобы быть увековеченной в мраморе. Волосы были собраны на макушке в какой-то сложный завиток.

Она вошла прямо в гостиную, и после долгой паузы Глэдис проговорила:

— Энн, дорогая, я думаю, ты когда-то знала мистера Логана, не так ли?

Неужели это была та маленькая чертовка, которая, бывало, так мучила меня? Энн Уэвер, дочь Джея от первого брака? Я встал и чуть-чуть покачал головой. Полагаю, ни один мужчина никогда не привыкнет к тому, что происходит с маленькими девочками, когда они становятся взрослыми. Может, привыкает к тому, что они взрослеют, но к метаморфозам — никогда. Мальчики тоже взрослеют и становятся мужчинами, но они просто становятся больше и, возможно, чуть безобразнее. С девочками все по-другому. Они не только становятся больше, они еще и увеличиваются по всем направлениям. Энн выросла во всех нужных направлениях.

Она грациозно пересекла комнату, подошла ко мне и протянула руку.

— Конечно, мистер Логан. Марк, правильно? Я сначала вас не узнала.

Я ухмыльнулся, глядя на нее сверху вниз:

— Спорю, что и сейчас не узнаёте. Вероятно, подавили память. Последний раз, когда я вас видел, вы выглядели довольно гадко.

Она была явно поражена.

— Вам было около десяти или одиннадцати лет, — сказал я. — Вы ударили меня по голени.

Энн опустила голову и рассмеялась, все время глядя на меня из-под длинных ресниц, которыми она, видимо, гордилась.

— Вообще-то я вас помню. Я даже помню, как ударила вас. Кроме того, я видела ваши фотографии в газетах с описанием стрельбы и всего такого.

— Вы изменились, мисс Уэвер, — сказал я и подумал, что сделал это не к месту.

Она посмотрела мне прямо в глаза и медленно проговорила:

— Я знаю, что изменилась, даже больше, чем вам кажется. Марк, зови меня Энн.

Она села в мягкое кресло, а я плюхнулся на диван и, глядя на Энн, сказал:

— Мы говорили о Джее. Я видел его чуть раньше, и он показался мне несколько изможденным — знаете, нервным и взвинченным. Было ли в последние дни что-нибудь такое, что могло расстроить его?

Глэдис медленно покачала головой.

— Не думаю. У нас был довольно милый уик-энд.

— Да, в субботу вечером мы отлично провели время, — вступила Энн. — Тебе надо было бы быть здесь, Марк.

— Жаль, что не был. Большая компания?

— Только нас трое и еще две пары, — ответила Глэдис. — Да еще ухажер Энн.

Энн фыркнула.

— Ухажер! На год моложе меня. Это Глэдис так представляет, какой мне нужен мальчик. — Она посмотрела на Глэдис и сказала — Этот вообще не подойдет. Держу пари, что он кальсоны носит. — Она нежно рассмеялась — Мне больше гипнотизер понравился.

Я открыл рот, но потом медленно закрыл его. Энн сидела, глубоко погрузившись в мягкое кресло, вытянув ноги и положив руки на подлокотники. Шерстяной свитер и юбка плотно облегали ее тело.

Энн спросила:

— Марк, ты веришь в гипнотизм?

— Да, верю.

Она подмигнула мне.

— В чем дело? Ты как-то странно выглядишь.

— Я всегда странно выгляжу.

Она рассмеялась.

— Я не это хочу сказать. Просто ты вроде удивился.

— Пожалуй, да, — ответил я. — Не каждый день слышишь о вечеринках с гипнотизером. А как Джей вел себя под гипнозом?

— Я не очень четко представляю… — сказала Глэдис.

— Он произнес речь, — прервала ее Энн. — Чертовски хорошую речь, надо сказать.

Я мило улыбнулся Глэдис.

— Миссис Уэвер, вы говорите, что не очень четко представляете, как все происходило?

— Да, не очень. Я тоже была одним из объектов. Говорят, я вела себя… забавно.

— Говорят? Разве вы сами не помните?

Она покачала головой.

— Я почти ничего не помню об этом вечере. Боюсь, мне больше нечего сказать.

— Только вас и Джея загипнотизировали?

— Нет, — ответила Глэдис. — Еще одну из наших знакомых, ее зовут Эйла Вейчек. Только нас троих.

— И все, — включилась в разговор Энн. — Со мной не получилось. — Она тихо рассмеялась и внимательно посмотрела на меня. — Я немного испугалась. Боялась, что он может… — Она умолкла, но продолжала слегка улыбаться.

Внезапно сверху донесся кошмарный звук. Слова были из «Дома на пастбище», но мелодия была абсолютно новой. Я ухмыльнулся, глядя на Глэдис, и спросил ее:

— Джей всегда так песни приканчивает?

Она улыбнулась.

— Разве это не ужасно? Боюсь, что да, но мы к этому привыкли. Он через минуту спустится.

— Глэдис. Эй, Глэдис! — завопил Джей сверху.

Глэдис вздохнула?

— Извините, я на минутку. Наверное, не может найти свои туфли или еще что-нибудь.

Она усмехнулась, однако как только взглянула на меня, кончики рта у нее сразу опустились, она встала и вышла из комнаты.

Почти сразу же Энн произнесла:

— Марк, ты здесь долго пробудешь?

— Пожалуй, полчаса. А что?

Она говорила тихо.

— Я хочу поговорить с тобой. Когда ты уйдешь отсюда, не зайдешь в «У Фрэнки» на Беверли?

— «У Фрэнки»? Это коктейль-холл, да?

— Точно. И не смотри на меня с таким придурковатым видом. Мне двадцать один. Разве непохоже? — Она улыбалась.

Я ухмыльнулся.

— Ты еще малышка.

Она перестала улыбаться, но совсем не обиделась. Я обратил внимание на ее пухлые и нежные губы, которые чуть-чуть выступили вперед, когда она немного опустила подбородок, закрыла рот и втянула щеки. Образовавшиеся ямочки только подчеркивали ее довольно высокие скулы. Это был рассчитанный жест, делавший ее прекрасной, и она знала об этом.

Она сделала глубокий вдох и медленно проговорила:

— Ладно. Можешь звать меня малышкой.

— Черт! — выругался я про себя. Тут вернулась Глэдис и я не успел спросить Энн, о чем она хотела поговорить со мной. По-моему, я именно это хотел спросить.

Глэдис сказала:

— Он сейчас спустится, мистер Логан.

— Что? Кто?

Миссис Уэвер странно посмотрела на меня и сказала:

— Да Джей, — а Энн запрокинула голову и разразилась хохотом.

Она хохотала, начиная корчиться от смеха. Я тоже немного подергался, чувствуя, как краска медленно заливает мне шею и подкрадывается к лицу.

Энн не сводила с меня глаз, и на какое-то мгновенье она показалась мне сиреной из старого фильма, готовящейся соблазнить героя.

— Честное слово! — воскликнула миссис Уэвер. — Что происходит?

Я изобразил улыбочку.

— Энн впала в детство, наверное.

— Впала в детство? Да она еще не вышла из него.

Энн перестала смеяться и засверкала глазами на миссис Уэвер, но Глэдис, видимо, сказала это без задней мысли. В противном случае ей предстояло еще многое узнать о падчерице. Впрочем, наверное, и мне.

Как раз в этот момент вошел Джей и произнес:

— Хелло, Марк. Как голова?

— Вполне прилично. Я про нее забыл.

Энн спросила:

— Забыл про голову?

Я повернулся, чтобы посмотреть на нее, и увидел как у нее открылся рот. Видимо, она только что заметила пластырь у меня на затылке. Она встала и подошла ко мне.

— Вот те на! Я и не заметила. Что случилось?

— Один малый ударил меня по голове.

— Болит?

— Нет, — ответил я. — Сейчас нормально.

— Я знаю, почему я его не заметила. Я не видела твой затылок, потому что ты все время смотрел на меня. — Она нежно провела рукой по наклейке, потом опустила руку и что-то прошептала над моей шеей.

— Дурочка, — сказал Джей, обращаясь ко мне. — Воображает себя Матой Хари. — Однако произнес он это с теплотой и улыбался, глядя на нее. — Надо бы ее отшлепать, — добавил он.

Энн повернулась и медленно направилась к креслу. Я не был бы самим собой, если бы не улучил этот момент, чтобы посмотреть на нее. Ее действительно надо было отшлепать, она этого заслуживала, и идея отшлепать ее совсем не вызывала отвращения.

Джей сказал:

— Ты все время здесь и тебе никто не предложил выпить? Пойдем, Марк.

Он попал прямо в точку. Мне надо было выпить. Я проследовал за Джеем через пару больших комнат и вошел в его рабочий кабинет в конце дома. Кабинет был гордостью хозяина, он хорошо его оборудовал, правда он больше походил на бар, чем на рабочую комнату. У правой стены была устроена стойка со стеклянным верхом и стояло четыре бамбуковых табурета. Я взгромоздился на табурет, а Джей начал смешивать себе коктейль с кока-колой, а мне ром с содовой.

Я спросил:

— Джей, ты что-нибудь говорил Глэдис и Энн о попугае? Или о сделке?

Он покачал головой.

— Нет. Боюсь… понимаешь, боюсь, они подумают, что я чокнулся или еще что.

— Поверь мне, Джей, я совершенно уверен, что здесь ничего другого нет.

Он чуть-чуть улыбнулся.

— Ты опять про гипнотизм?

— А что за гипнотизер был у вас в субботу вечером?

— А, этот, — сказал он.

Его ответ меня немного удивил. Я ожидал, что он спросит — какой гипнотизер?

Он продолжал:

— Я все думал, как только тебя увидел, и решил, что это может тебя заинтересовать. Ладно, был тут один, но это же всего лишь вечеринка. Пригласил некоторых друзей. Никакого попугая. Никакой здесь связи нет.

— Черт! Ты хоть помнишь, что ты делал?

— Ну, не совсем точно. Глэдис и Энн подшучивают надо мной по этому поводу. Вроде бы выступил с большой речью.

— Ага. Послушай, что я скажу. Человека можно загипнотизировать, а потом сказать ему, что он ничего не будет помнить о том, что он делал, и он обо всем забудет. Разве это не стоит проверить?

Он смотрел на меня в течение нескольких секунд, потом медленно кивнул.

— Пожалуй стоит, хотя может это ты чокнулся.

Он аккуратно помешал напиток палочкой и передал мне стакан. Я сделал глоток и спросил:

— Ты можешь лично мне сделать одолжение? Пойдем со мной завтра и поговорим с этим моим приятелем психиатром. — И быстро добавил. — Я хочу сказать, что он сможет объяснить эту штуку с гипнозом, которую я пытаюсь вбить тебе в башку. Может он сможет избавить тебя от твоей птицы.

Он пожал своими узкими плечами.

— О’кей, Марк. Ладно, пошли назад.

— Еще одно, Джей. Ты не будешь возражать, если мы обсудим все это с твоей женой и дочерью? Все-таки происходит что-то странное. И потом, тебе будет легче, если снимешь камень с души.

Он поджал губы.

— Знаешь, давай сегодня об этом не будем. Подождем, пока я не поговорю с твоим психом.

Я решил на этом остановиться. Решил ничего ему не говорить о краже купчей, потому что мне показалось, что пока с него достаточно. Не было смысла усиливать его беспокойство. Я прихватил стакан и пошел за ним в гостиную.

Когда мы вошли, Энн уже не было. Глэдис все еще сидела на диване и я спросил ее.

— Энн смылась?

— Да. Она все время снует туда-сюда.

Если Энн направилась в коктейль-холл «У Фрэнки», значит она была абсолютно уверена, что я приду туда. Пока она не сделала ничего, что могло бы убедить меня в том, что она не уверена в себе. Я сел в кресло, а Джей — рядом с женой на диван. Вряд ли найдешь другую такую комнату, которая была бы так набита битком, как та, в которой сидят женщина, ее муж и ее любовник. Поэтому в течение пяти минут разговор не клеился. Потом Джей спросил меня, не хочу ли я сыграть партию в шахматы.

— пожалуй нет, Джей. я быстро проиграю. — я повернулся к Глэдис. — А этот гипнотизер. Он любитель?

— Нет, — ответила она. — Он профессионал, это его профессия. Он держит контору в центре города.

— Вы не могли бы дать мне его имя и адрес?

— Конечно же, мистер Логан. Его зовут Борден, Джозеф Борден, а его контора — в Лангер билдинг на Оливковой.

Джей посмотрел на меня и покачал головой, как бы пытаясь еще раз сказать мне, что я иду по ложному следу.

Я взглянул на часы. Было уже пять минут девятого, и если Энн сидела в коктейль-холле, она могла начать проявлять нетерпение.

— Спасибо, — поблагодарил я. — Думаю, мне пора. Тогда до завтра, Джей.

Он кивнул и встал. У дверей я сказал:

— Ставлю пятерку, что послезавтра у тебя больше никаких неприятностей не будет.

Я еще не знал, что окажусь прав.

Глава 6

«У Фрэнки» оказалось небольшим заведением с приятным тусклым освещением и обслуживанием только за столиками — никакого бара, никаких табуретов. Напитки подавали откуда-то сзади. В центре зала стояли столики, а по всем четырем сторонам были устроены кабинки с роскошными диванами из черной кожи.

В середине зала в окружении столиков сидел за пианино изящный молодой человек, лениво перебирая клавиши. Через каждые несколько минут он начинал петь. По крайней мере он значился как певец, хотя его можно было бы назвать певицей. То, что называлось песнями, состояло, в основном, в том, что он нежно дышал в микрофон, расположенный в нескольких дюймах от его выразительного лица. Иногда можно было разобрать отдельные слова типа «амур», но больше всего волновали его охи, вздохи и стоны. Сексуальный малый.

Я никогда здесь раньше не был и задержался у входа в зал, пока не увидел белый платочек, развивавшийся над головой блондинки, сидевшей в кабинке в дальнем углу. Я кивнул высокому, изящному парнишке, который, пританцовывая, подошел ко мне, и последовал за ним к кабинке.

Зеленые глаза Энн блеснули, и она похлопала по кожаной подушке рядом с собой. Я сказал:

— Хелло, малышка, — и сел напротив Энн. Маленький круглый столик разделял нас.

— Хелло, — сказала она, встала, подошла к моей стороне дивана и втиснулась рядом со мной. — Ты не спешил.

— Я здесь. Едва вырвался.

Она рассмеялась.

— Ну, конечно. Еще бы.

— Почему именно здесь? — спросил

— Здесь ты меня действительно оценишь по достоинству, Марк.

Мы сидели всего в каком-то футе друг от друга, и она глядя на меня, сплела руки за головой и выгнулась вперед.

— Ты ведь оценишь меня, Марк, а?

— Конечно, детка. Давай перейдем к делу.

Она разжала руки, обвила мою шею и притянула меня к себе.

— Хорошо, — сказала она прежде, чем поцеловать меня в губы.

Меня это ошеломило. Может и не стоило так удивляться, но тем не менее я поразился, и глаза у меня широко раскрылись, когда она наклонилась и прижалась ко мне губами. Длинные ресницы нежно шелестели всего лишь в дюйме от моих глаз, но потом она пристально посмотрела на меня, в то время как ее пухлые и сочные губы, демонстрируя отработанный навык, ласкали мои. На какое-то мгновенье она этим удовлетворилась и была серьезна, но потом брови у нее изогнулись и я почувствовал, что ее рот растягивается в улыбке.

Я машинально выпрямился и оттолкнул ее от себя. С ума сошел, — подумал я про себя.

— Свеженький, — сказала она и посмотрела на мои руки.

Я быстро убрал их и спросил.

— Женщина, что ты пытаешься доказать?

— Женщина. — Она улыбнулась. — Так-то лучше. Ничего я не пытаюсь доказать. Я хотела тебя поцеловать.

— Ну поцеловала. Хотя вряд ли такое место для этого подходит. — Я вещал как пуританин.

— Да? А где бы ты хотел, чтобы тебя целовали? Все равно это отличное место. Здесь можно изнасиловать женщину и ни одна душа этого не заметит.

Я ухмыльнулся, глядя на маленькую плутовку.

— Скажи-ка, Энн. Ты действительно хотела поговорить со мной или проводишь какой-то психологический эксперимент?

— Это эксперимент. Хотя не психологический. Я на самом деле хотела с тобой поговорить. Во-первых, я собиралась заманить тебя сюда, а во-вторых, если бы мне нужен был предлог, я могла сказать, что хочу встретиться с тобой потому, что Глэдис тебе наврала.

— Наврала? — Я не мог раскусить эту девицу. Она выдала все это так просто, как будто в этом ничего не было.

— Тебе нужен предлог, — сказал я. — О чем она наврала?

— Ничего себе пришел на свидание, — сказала она. — Может поставишь мне что-нибудь?

— Я не на свидание пришел, но поставлю.

— Мне французский «Семьдесят пять». А что ты будешь пить? Кислоту?

Я проигнорировал ее выпад и поймал взгляд нашего официанта. Я сделал заказ и посмотрел на Энн.

— Выкладывай. Что там Глэдис наврала мне?

Наш разговор прервался, пока я подзывал официанта и делал заказ, и поэтому я не следил за Энн. А сейчас заметил, что она уставилась на меня, и не просто смотрела, а с каким-то странным напряженным вниманием следила за моим губами, плотно сжав свои. Она уже не выглядела такой привлекательной, как раньше. Она стала старше, более зрелой, в ней чувствовалось что-то животное. Иногда так выглядела Глэдис. Сейчас Энн была очень похожа на нее. Мне пришлось повторить мой вопрос.

Она пару раз моргнула, потом улыбнулась.

— Извини, Марк. Похоже, я была далеко. Так вот, Глэдис, она сказала, что не помнит, что происходило тогда вечером.

— А она помнит.

— Конечно, помнит. Мы больше часа болтали об этом в понедельник, а когда папа вечером вернулся домой, мы вдвоем подшучивали над ним.

— Что он делал?

— Мистер Борден сказал ему, что он Гитлер и что он должен произнести речь. И он произнес классную речь. Но вот что странно. Папа когда-то учил немецкий в колледже, но с тех пор ни слова по-немецки не сказал, а всю речь произнес на беглом немецком языке. Правда, странно?

— Да. — Энн снова оживленно болтала, прижавшись ко мне в широкой кабинке, и я почувствовал, как ее пальцы, словно случайно касались моего бедра. Я откашлялся.

— Тебе миссис Уэвер не очень нравится, да?

— Почему ты меня об этом спрашиваешь?

— Все просто. Ты вытаскиваешь меня сюда и рассказываешь мне о ее вранье.

Энн улыбнулась.

— Она мне не нравится. А сюда я тебя не тащила, ты сам прибежал. А здесь я тебя поймала, правильно?

— Не надолго. Джей казался озабоченным в последнее время? Не в настроении?

— Ага. Что-то его тревожит, не знаю, что именно, но видно, что он чем-то озабочен.

— Глэдис не заметила. ^

— Или так говорит. Хотя она ничего бы не заметила, даже если бы луна свалилась с неба.

Некоторое время я молчал, размышляя о Джее и его чертовом попугае. Похоже, что ему не понравилась моя мысль рассказать всю историю его семье. Не поверил сначала он и мне, а может не верит и до сих пор, что все это результат гипноза, в чем я убежден. Мне совершенно не нравилось наблюдать за тем, как Джей разваливается на куски на моих глазах, и собирался я поймать его неуловимую птицу по многим причинам. Во-первых, наша дружба, его вера меня и его уверенность, что я смогу его выручить. Во-вторых, конечно, Глэдис. Мне казалось, что мой долг Джею намного превышает мои возможности погасить его. Однако я мало чем мог помочь ему, держа язык за зубами, а во всем этом запутанном деле было несколько весьма странных вопросов. Я еще минуту раздумывал, а потом выложил Энн всю историю с попугаем Джея. В заключении я сказал:

— Вот так. Попробую встретится с этим Борденом сегодня вечером, если смогу найти его. Что-то подозрительно.

Она нахмурилась и была абсолютно серьезна.

— Я ничего об этом не знала, Марк. Я видела, что папа чем-то озабочен в последнюю неделю, но считала, что это пройдет. Странно, в тот вечер о попугае ничего не говорилось. Просто несколько трюков, ну как с Гитлером, да небольшая лекция о гипнозе, которую прочитал Борден.

— Какие еще трюки? Что еще он приказал Джею сделать? Расскажи мне все об этом вечере, хорошо?

Официант принес напитки, я отхлебнул рома с содовой, а Энн начала рассказывать.

— Мы устроили ужин в субботу вечером, было восемь человек. В восемь часов явился Борден. Он прочитал небольшую лекцию, а потом продемонстрировал на папе трюк, когда человек падает, ну знаешь он стоит, а Борден ему говорит, что он наклоняется назад, ниже, ниже, еще ниже и когда папа упал, Борден поймай его. Потом он на отце еще кое-что продемонстрировал — гипнотический маятник, тяжелая рука и так далее.

Я прервал ее.

— Ты много знаешь о гипнозе. Откуда?

— Я специализировалась по психологии в колледже, да сейчас читаю «Журнал общей психологии» и некоторые другие.

— Все еще читаешь?

Она улыбнулась и без всякой рисовки сказала:

— Я закончила колледж год назад с лучшими показателями на курсе. Я — голова. Точно. Я считаю, что вообще-то я гений. — Она рассмеялась.

— В прошлом году? Так тебе только двадцать один?

— О! — раздраженно воскликнула она. — Только двадцать один. Если бы я с пятнадцати лет села на героин, сколько бы мне было сейчас. — Она вскинула голову. Ладно, когда Борден с этим закончил, он привел нас всех в расслабленное состояние и попытался провести групповой гипноз. У него получилось с папой, Глэдис и Эйлой. Потом он гипнотизировал их по очереди. Ушел после двенадцати. Было очень весело, но со мной у него ничего не получилось. Думаю, что тут моя вина. Я хотела посмотреть, что будет дальше. Кроме того, я не хотела, чтобы он меня загипнотизировал. — Она умолкла и посмотрела на меня, слегка втянув щеки. Потом шаловливо сказала. — Но тебе бы я позволила, если бы ты захотел, Марк.

Я не обратил внимания на эту реплику и спросил:

— А что дальше?

— Как что? Я была бы полностью в твоей власти, дорогой.

— Черт побери, ты же знаешь, что я имел в виду. Что потом произошло на вашем вечере?

Она снова посмотрела на мой рот, все еще втянув щеки, будто покусывая их изнутри. Губы у нее все время двигались туда-сюда, как будто месили что-то. Ее пальцы все еще касались моей ноги, потом она положила ладонь мне на бедро. От ладони исходил такой жар, словно она лежала прямо на коже.

Энн сказала каким-то новым, натянутым голосом.

— Забудь о том вечере, Марк. Давай поговорим об этом вечере. О нашем вечере.

С каждой минутой я все больше и больше запутывался. Казалось, Энн была то в одном, то в другом настроении. Какое-то мгновение она была веселой и милой, очевидно вполне нормальной, а потом ее охватывало, почти поражало, какое-то странное состояние, а может страсть. Я просто не мог разобраться в ней.

— Послушай, Энн, голубушка, — сказал я. — Это не вечер. Понятно? Просто приятная беседа и мне нужна кое-какая информация. Выкладывай.

Она вздохнула и слегка улыбнулась.

— О’кей. Полагаю, ты здесь босс.

Судя по голосу вроде бы ничего не изменилось, никакой напряженности в голосе. Однако ее рука, по-прежнему лежавшая на моем бедре, немного дрожала, и я чувствовал эту дрожь всем своим хребтом.

Она продолжала рассказывать. Борден заставил их проделывать разные штуки. Правда, никаких попугаев. Он рассказал Глэдис, что после того как он разбудит ее, он будет касаться своего носа и она каждый раз будет вставать, откашливаться и садиться. Она так и делала. Когда Борден спросил ее, почему она так делает, она ответила, что ей защемило спину и она пыталась от этого избавиться. Правда, смешно, как они всегда объясняют причины своих действий после внушения?

— Иногда ничего смешного в этом нет. Никакого попугая, а?

— Абсолютно никакого.

— Джей оставался наедине с Борденом?

— Дай подумать… пожалуй, один раз. По-моему, он пошел с папой в его кабинет выпить. Впрочем, это было после того, как все уже закончилось, да они там долго и не задерживались. А что?

— Просто любопытно, Энн. Ни в чем нет уверенности. Больше ничего не хочешь рассказать?

— Больше ничего, ну, что, все?

— Нет. Как насчет того, чтобы дать мне списочек всех, кто присутствовал у вас в тот вечер?

Она несколько мгновений молчала, потом выражение лица у нес снова изменилось.

— Мне придется убрать руку, — сказала она. — Ты вел себя так, как будто и не знал, что она там, Марк.

Я поразился, как напряженно звучал мой собственный голос, когда я ответил.

— Я знал, что она там.

Она улыбнулась, не разжимая зубов, и нежно провела ладонью по моей ноге. Потом потянулась к сумочке и вынула карандаш и кусок бумаги. Во рту у меня пересохло.

Перед тем как начать писать она бросила на меня взгляд из-под длинных ресниц и нежно произнесла:

— Угу. Пожалуй, ты знал. — Потом небрежно сказала. — Давай посмотрим, так, папа, Глэдис и я, потом Артур в длинных кальсонах. Затем мистер Ганнибал, папин адвокат и вроде как друг семьи. Он пришел с мисс Стюарт. Еще Питер Солт и Эйла Вейчек. Он художник, а она натурщица. Боюсь, она тебе понравится. — Она писала и говорила одновременно.

— Почему она мне понравится?

— Потому что она просто прелестна. Тебе разве не нравятся прелестные женщины?

— Конечно нравятся, но…

— Я тоже прелестна, но может она больше в твоем вкусе. Ее можно назвать сексуальной. На вид сладострастная, даже больше, чем я. — Она сделала паузу и потом добавила. — Конечно, она немного глупа.

— Теперь знаю, что она мне понравится. Однако я могу не понравится ей.

Энн подвинула мне листок через столик и сказала:

— Если не понравишься, то сразу поймешь. — Она хмыкнула.

— А если понравишься, то тоже сразу поймешь. Одно только у Эйлы плохо. У нее большая грудь. — Она улыбнулась и продолжила, как бы специально разжигая мое воображение. — Хотя не знаю, если бы ты увидел ее обнаженной, ты мог бы со мной не согласиться. Это могло бы тебе понравиться.

Я не знал, что сказать.

— Но ты же никогда, — сказала Энн, — не видел Эйлу. Тебе будет трудновато представить, как она выглядит в обнаженном виде. — Она сделала паузу и еще нежнее сказала. — Но ты можешь представить меня, правда, Марк?

В этом-то и была вся беда: я уже этим занимался.

— Попробуй, Марк, — сказала она. — Посмотри на меня и постарайся представить. — Она откинулась назад, прислонившись к стенке кабинки. — Сейчас же, Марк.

Я все же посмотрел на нее, на все выпуклости и округлости тела, которые так ясно вырисовывались под облегающей шерстью. Потом вспомнил про Джея и Глэдис. Я отодвинулся от нее и грубо произнес:

— Ради бога, Энн, дай парню отличиться. Прекрати и слушай внимательно. Почему ты считаешь, что я встречусь с этой Эйлой? Или с кем-нибудь еще?

Она вздохнула, пожала плечами и выпрямилась:

— Очень просто, — молвила она наконец скучноватым голосом. — Ты расспрашиваешь Глэдис о папе и вечере. Ты забрасываешь меня вопросами. Теперь этот папин попугай. Когда мы расстанемся, ты обойдешь всех, кто был у нас вечером, может для того, чтобы узнать кто из нас врет — я или Глэдис. Разве не так? Так же, детектив.

— Ну…

— Конечно, обойдешь. Хочешь чуть-чуть повеселиться?

— Ну…

— Когда встретишься с Питером Солтом, скажи ему, что ты художник. Может он продемонстрирует тебе свои картины. — Она показала на листочек бумаги. — Здесь имена и адреса, которые я знаю.

— А эти картины. Хорошие?

— Просто писк. Он пишет обнаженную натуру.

Обнаженную натуру? Что ж, обнаженная натура мне нравится.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда в свободное время займусь картинами.

Она допила стакан.

— Еще.

— Э нет. Я должен встретиться с гипнотизером.

— Правда, Марк, — сказала она серьезно. — Мне хочется еще выпить. Я не хочу, чтобы ты уходил. Пожалуйста. — В ее голосе чувствовался подвох.

Я серьезно посмотрел на нее.

— Энн, в чем дело? Ты же знаешь, у меня работа, и мы не можем просидеть здесь весь вечер. — Я посмотрел вокруг. — И уж, конечно, не в этом заведении. Несколько странное для нас местечко, согласна?

Она не улыбнулась в ответ, а без обиняков сказала:

— Это клуб педиков. Я здесь как дома.

— Ты? Но ты же не…

Она прервала меня.

— Не так, конечно. — Замялась, потом придвинулась ко мне, тесно прижавшись своим бедром к моему. Она сложила руки на коленях и без улыбки смотрела на меня. Еще до того, как она начала говорить, я понял, что она собирается рассказать что-то о себе, и внезапно мне расхотелось ее слушать.

Однако Энн прямо посмотрела на меня и поспешно сказала:

— Они все больные, поэтому я здесь чувствую себя как дома. Видишь вон того коротышку в кабинке напротив нас?

Мне не надо было смотреть на него. Я уже засек этого малого, потому что официант уже три раза подходил к его столику, тогда как мы с Энн выпили только по разу.

Энн сказала:

— Он гомик и ему это не нравится. Может он чувствует свою вину. Поэтому, он еще и пьяница. Алкаш. До первого стакана с ним все нормально, но потом, ну в общем, он не в порядке. Он мне нравится. Я похожа на него.

Я нахмурился, все еще недоумевая, и она прояснила значение своих слов, коснувшись меня рукой и еще теснее прижавшись всем телом ко, мне.

— Только в моем случае это не алкоголь, Марк. Это ты.

Она была совсем малюткой, но вела себя так странно, что я почти боялся ее. И потом, горячая настойчивость, чувствовавшаяся в ее словах и движениях, передавалась и мне. Молодая, пылкая, прелестная, и я уже начинал думать о ней больше как о женщине, чем как о дочери моего друга.

Я и так оказался серьезно замешанным в делах Уэверов, а Энн мне слишком нравилась. Я не хотел увязать еще глубже.

— Мы все выяснили, Энн. Я отвезу тебя домой, — сказал я.

Она запротестовала, но когда я выскользнул из кабинки, последовала за мной и пошла к двери. Когда мы выходили, пианист коснулся своими длинными белыми пальцами клавиш и выдал нежный вздох в микрофон.

Всю дорогу она сидела, сжавшись в комочек на сиденьи, закрыв глаза и скрестив руки на груди, словно обнимала саму себя. Я взглянул на нее один раз и увидел, как ее бедра слегка извиваются. Ее глаза были все еще закрыты и, казалось, что она даже не подозревает, что я здесь.

Однако когда я остановился перед большим домом на площади святого Эндрюса, она взяла меня за руку и подвинулась поближе ко мне:

— Марк.

— Да, Энн?

— Я надеялась, что ты меня куда-нибудь отвезешь. Не сюда. Не домой.

— Я же сказал, что отвезу тебя домой.

— Я знаю. Но я думала… Ладно, ничего. Марк, посмотри на меня.

Ее лицо было так близко, что я ничего не видел, кроме нежных бровей, больших зеленых глаз и изогнутых алых губ. На нем застыло напряженное выражение. Влажные губы раскрылись.

— Поцелуй меня, Марк. — Одной рукой она обвила мою шею, придвинулась еще ближе, нагнула мою голову и прижалась ко мне губами. Ее поцелуй был нежным, губы — мягкими и теплыми. Сначала. Потом он стал требовательным, жаждущим. Это был уже не поцелуй, а приглашение. Я обнял ее, прижал к себе, наши губы слились и язык ожил.

В конце концов я положил ей руки на плечи и мягко оттолкнул от себя.

— Подожди минутку, Энн. Это ничего хорошего не даст.

— Пожалуйста, Марк. — Ее нетерпеливые руки без устали трудились, зубы были крепко сжаты. Я видел, как бьется жилка у нее на щеке. Меня обдавало ее горячее дыхание.

— Энн, мне надо ехать — сейчас же. Мы не можем. Мне надо встретиться с Борденом.

— Марк. Я тебе совсем не нравлюсь? Ты считаешь, что я некрасивая?

Мои пальцы чувствовали ее мягкие плечи. Каждые несколько секунд ее тело вздрагивало, и эта дрожь через пальцы проникала в мое тело.

— Конечно, ты красивая, — сказал я. — Ты прекрасна, ты восхитительна… — Я умолк. Я не мог найти слов, чтобы объяснить ей мое состояние.

— Тогда не будь жестоким, — лепетала она. — Я же сказала тебе за столиком, как я себя чувствую. Помоги мне, Марк, помоги.

Она еще крепче обняла меня и снова прижалась ко мне. Ее губы снова слились с моими. Ее пальцы скользнули по моей щеке и вниз по груди. Через тонкую рубашку я почувствовал, как ее ногти врезаются в тело. Сердце у меня тяжело забилось.

Я чувствовал ее мягкое, податливое тело. Она повозилась со свитером и прижала мою руку к своему телу. Она запустила мне руку под рубашку и я почувствовал, как ее ногти вонзились мне в кожу. Я провел рукой по ее телу и обхватил ладонью ее твердую, теплую грудь. Ее губы жадно впились в мой рот, мое лицо пылало от ее дыхания. Казалось, что ее грудь обожгла мою ладонь, когда она выпрямилась и выгнулась вперед. Все слилось — ее нежная грудь, бархатная кожа, ее бедра, влажные требовательные губы.

— Марк, — нежно прошептала она. — Марк, полюби меня, люби меня, люби меня.

Эти слова, как ледяная вода, обрушились на мою плоть.

Я вдруг вспомнил, как Глэдис произносит те же слова, почти так же, как Энн, те же едва слышимые фразы, нетерпеливые, неразборчивые, слившиеся в одно слово. Вспомнил, как напрягается тело Глэдис, а ее руки судорожно впиваются в мое тело. Глэдис. Миссис Уэвер.

Я неожиданно грубо оттолкнул Энн от себя.

Она охнула.

— Марк!

— Иди домой, Энн. — Я не узнал свой голос — грубый, мерзкий.

— Что случилось? Я не понимаю.

— Пожалуйста, Энн. Иди домой.

— Ты серьезно?

— Да.

Не знаю, как долго она смотрела на меня, моргая и крепко сжав рот. В конце концов она вымолвила, наклонив голову:

— В чем дело, Марк?

— Ни в чем. Не знаю.

— Тебе что-то во мне не нравится?

— Нет.

— Тогда почему?

— Не могу тебе сказать. Сам не уверен. Я совсем запутался. Просто… просто забудь об этом, Энн.

Несколько мгновений она сидела тихо, потом тяжело вздохнула.

— Я войду в дом, Марк, и поднимусь к себе наверх. И буду думать о тебе. Это то, что ты хочешь.

— Наверное.

— Я разденусь, думая о тебе. Лягу голой в постель. И буду думать о тебе. Я буду бодрствовать. И я буду думать о тебе.

Она умолкла. Я ничего не сказал.

Энн больше ничего не сказала. Через несколько невероятно долго длившихся секунд она вышла из машины и тихо захлопнула дверь. Я слышал, как ее высокие каблуки застучали по цементной дорожке. Входная дверь за ней закрылась.

Я еще немного посидел в машине, потом завел мотор и поехал в центр.

Глава 7

Дверь открыл сам Джозеф Борден, Я предварительно позвонил ему и сказал, что я частный детектив, но пока он не знал, что мне было от него нужно.

На вид это был кроткий человек среднего роста с вьющимися темными волосами и нежными голубыми глазами, небольшими усами и длинным узким носом. На нем был коричневый халат, перехваченный в талии золотым поясом. Стоя в дверях своей квартиры на Каталина стрит, он вежливо осведомился:

— Вы мистер Логан?

— Верно, мистер Борден.

— Входите, пожалуйста. — Он посторонился и я прошел в комнату, где он показал мне на современное угловатое кресло, которое, когда я сел, оказалось поразительно удобным. Гостиная состояла из целой серии углов и ломаных линий, соединявшихся в приятное для глаза целое. Половину одной стены занимали два больших книжных шкафа, на полках которых стояло много книг в ярких бумажных обложках.

Борден сел в такое же кресло в нескольких футах от меня и весело спросил:

— Чем могу быть полезен, мистер Логан?

— Вы профессиональный гипнотизер, правильно?

— Да. — Он ждал, когда я продолжу.

— Вы не будете возражать, если я попрошу вас в общих чертах рассказать о своей работе?

— Конечно, нет. В основном я читаю лекции и выступаю с частными и публичными сеансами гипноза.

— Вот поэтому я и здесь. Вы провели такой сеанс в прошлую субботу в доме мистера и миссис Уэвер.

— Да, провел. И весьма успешно, надо сказать.

Он мило улыбнулся.

— Когда вы гипнотизировали мистера Уэвера, галлюцинации являлись частью постгипнотического внушения?

Он широко раскрыл свои нежные голубые глаза.

— Что вы, нет. Я не внушал никаких галлюцинаций. Единственный сеанс, который я провел с ним, состоял в том, что он должен был произнести речь как Гитлер, да еще в самом конце вечера я подверг его еще одному внушению. Когда я щелкал пальцами, он должен был сказать: «Пойдемте, выпьем по стаканчику на ночь». — Борден мягко улыбнулся. — Довольно интересный способ завершения сеанса.

Я кивнул.

— Что потом?

— Мистер Уэвер смешал несколько коктейлей, мы все выпили, и я ушел домой. Я никогда не позволяю себе пить во время сеанса. — После короткой паузы он добавил. — Конечно, я позаботился разбудить всех до моего ухода и снять все внушения.

— Кто-нибудь был с мистером Уэвером, когда он готовил коктейли?

— Он был настолько любезен, что пригласил меня посмотреть его кабинет, все остальные его видели. Он весьма гордится этой комнатой.

— Ага. Мистер Борден, все эти вопросы я задаю вам потому, что после этого вечера у Джея Уэвера каждый день возникают галлюцинации. Он считает, что у него на плече появляется попугай. Черт побери, я твердо уверен, что это постгипнотическая суггестия?

— Что, это? — сказал он удивленно.

Я объяснил подробнее, и тогда он сказал:

— Это действительно похоже на последствия гипноза, но уверяю вас мистер Логан, это совершенно не связано с субботним сеансом. Ни попугай, ни какие-либо другие галлюцинации даже не упоминались. Если бы об этом шла речь, то я, как весьма осторожный и компетентный гипнотизер, не оставил бы никаких внушений в разуме субъекта после сеанса. — Он выглядел раздраженным.

— Последнее, мистер Борден. Не могли бы вы вкратце описать сеанс, который вы дали в тот вечер?

Он кивнул.

— Безусловно. Я выступил перед собравшимися, их было восемь человек, с короткой беседой об основах гипноза. Так сказать, проинструктировал их перед погружением в транс. Потом, после нескольких демонстраций, я попытался провести групповой гипноз.

Я прервал его.

— Другими словами, вы попытались загипнотизировать их всех сразу? — он кивнул и тогда я спросил. — А если бы все восемь погрузились в транс?

— С такой группой это никогда не получается, мистер Логан. Однако я смог погрузить в глубокий транс троих из них, используя метод обратной связи Эндрю Солтера. Он заключается в том, что гипнотизер спрашивает субъекта, как тот себя чувствует, и при следующей попытке внушает эти ощущения субъекту. Между прочим, я считаю это весьма значительным достижением. — Он опустил голову. — Так, это были мистер и миссис Уэвер и еще одна женщина со странным именем! Очень привлекательная девушка.

— Эйла Вейчек?

— Да, правильно. Во всяком случае я подверг эту троицу мгновенному гипнозу, потом разбудил их и проводил опыты с каждым по отдельности, так чтобы остальные семь человек могли наблюдать за трансом.

— Минуточку, мистер Борден. Что значит мгновенный гипноз?

— Общеизвестная процедура. Как только субъект впадает в транс, ему можно внушить, что он сразу же заснет, как только последует определенный сигнал или будет произнесено определенное слово или фраза. Например. Субъект А загипнотизирован. После этого я ему говорю, что он заснет глубокими, крепким сном, когда я щелкну пальцами и скажу ему: «Спать». Потом он просыпается и, когда я щелкаю пальцами и говорю: «Спать», он немедленно засыпает.

Я покачал головой.

— Вы хотите сказать, что могли бы сейчас пойти к мистеру и миссис Уэвер или Эйле Вейчек и усыпить их?

— Вовсе нет. Я же сказал вам мистер Логан, что перед тем, как покинуть Уэверов, я снял все внушения. Если помните, там было пять человек, которые вообще не подвергались гипнозу. Пять, кроме меня. Мне пришлось бы начать все сначала и с их согласия.

— Ага. — Я прокрутил все это в голове и потом сказал — Ну, что ж, спасибо за секретные сведения. Это, пожалуй, все, что я хотел, мистер Борден.

Я взглянул на часы. Шестнадцать минут десятого. Я посмотрел на Бордена, думая о странной власти, хотя бы временной, над тремя людьми в тот вечер. Я все еще размышлял над попугаем Джея.

— Чем больше я узнаю о гипнотизме, — сказал я, — тем все больше интересного нахожу в нем. Просто так приказать людям спать и, бах, они отключаются.

Он рассмеялся.

— Это не так просто, мистер Логан. Существует несколько методов… — Он сделал паузу и слегка нахмурился. — Ну, например… — начал он, но не договорил.

Потом он пошел к углу комнаты и отодвинул от стены стол, на котором стоял большой переносной проигрыватель и еще какое-то устройство, доселе мне неизвестное. Это был картонный диск диаметром около шести дюймов, с черным пятном посередине и чередующимися черными и белыми кривыми полосами, нанесенными по всей его поверхности. Они начинались в центре тончайшими линиями, а у края диска их ширина уже достигала полдюйма.

Борден включил проигрыватель и произнес, указывая на черно-белый диск.

— Есть много способов привлечения внимания с целью облегчения гипноза — хрустальные шарики, пятно на стене, яркий предмет — но, по-моему, вот это очень, эффективное средство.

Он нажал на другую кнопку и диск начал вращаться, полосы слились, и образовавшаяся спираль просто притянула мои глаза к черному центру.

— Обратите внимание, — произнес Борден тоном приятного собеседника, — есть какое-то очарование в этом диске, когда он начинает вращаться. Я часто им пользуюсь для того, чтобы привлечь внимание субъекта и уменьшить его сопротивление. Добавьте успокаивающей, приятной музыки и эффект усилится.

Он повернул ручку и из динамика полилась ритмичная мелодия. Эффект действительно был расслабляющим.

— Видите, как это помогает, — продолжал Борден. — Глаза сосредоточенны на диске, а музыка на фоне моего голоса звучит успокаивающим контрапунктом. Это расслабляет вас, вы полностью расслабляетесь.

Насчет этого он был прав. Вращающийся диск в сочетании с музыкой обладали явным гипнотическим воздействием даже без голоса Бордена. Он продолжал говорить и мне вдруг показалось, что его голос слегка изменился, стал более звучным, глубоким и грудным.

Он произнес:

— У вас очень тяжелые, тяжелые руки; ваши ноги тяжелеют, очень тяжелые. — Его голос зазвучал еще громче, стал совсем низким.

И я все это чувствовал. Я ощущал тяжесть в руках и ногах, которой раньше не испытывал. Я ощущал… черт побери, что здесь происходит? Я энергично потряс головой, оперся о ручки кресла и поднялся.

— Чертовски интересно, — сказал я.

Он улыбнулся.

— Безусловно, мистер Логан. Как видите, гипноз это не только усыпление людей, в нем есть нечто большее.

Он повернул ручки и музыка внезапно прервалась. Диск стал вращаться с меньшей скоростью и потом остановился.

Я хотел убраться отсюда ко всем чертям.

— Мы еще увидимся, — бросил я и направился к двери.

— Обязательно. Меня очень заинтересовал попугай, о котором вы говорили.

Он проводил меня до двери и, когда я уже выходил, сказал:

— Между прочим, мистер Логан. По-моему, из вас получился бы прекрасный объект для проведения гипноза. Ну, дайте знать, как пойдут дела, хорошо?

— Конечно, — ответил я и дверь за мною закрылась.

Я вышел на улицу и сел в свой бьюик. Поддавшись внезапному порыву, я взглянул на часы. Только двадцать одна минута десятого, а перед этим, когда я последний раз смотрел на часы, было шестнадцать минут десятого. Я посмеялся над собой из-за того, что он довел себя до такого нервного состояния, но все же испытал чувство облегчения, так как мог отчитаться за время, проведенное в квартире Бордена.

Было еще рано. Я решил нанести еще один визит, а потом ехать домой и посмотрел на список, который Энн передала мне. Я еще не беседовал с Артуром, приятелем Энн, не говорил ни с Робертом Ганнибалом, адвокатом Джея, ни с мисс Стюарт. Не встречался ни с Питером Солтом, ни с Эйлой Вейчек. Эта встреча обещала быть более интересной. Особенно с Эйлой. Энн Уэвер довела меня до довольно печального состояния, и как бы там Эйла не выглядела, она все же была женщиной.

Тут я обратил внимание на адреса и предстоящая встреча с Питером и Эйлой стала еще более интересной. Питер Солт жил в доме 1458 на Марафонской улице, в квартире номер семь. Эйла Вейчек жила в доме 1458 на Марафонской улице, в квартире номер восемь.

Я поехал на Марафонскую улицу.

Через дверь квартиры номер семь струился свет. Я постучал и через минуту услышал шаги. Дверь открыл высокий, худощавый человек лет тридцати. Его подбородок был в краске, в руках он держал длинную кисть.

— Привет, — жизнерадостно сказал он. — Давайте, заходите. Осторожнее.

Я вошел, соблюдая осторожность, сделал шаг, чтобы не споткнуться о высокий сапог, и наткнулся на лежащую рядом с ним книгу. Я обошел остальные препятствия и остановился посередине комнаты. Порядка в ней не было, но если хозяин не был против этого, то и я не возражал.

— Я Питер Солт, — сказал он. — А вы кто?

— Марк Логан, мистер Солт. — Я показал ему удостоверение. — Я частный детектив.

Он ухмыльнулся, обнажив ровные белые зубы.

— Кроме шуток? Что случилось?

— Просто проверяю кое-что в связи с вечеринкой в доме Джея Уэвера в прошлую субботу, на которой вы были с Эйлой Вейчек.

— А, да. — Он ухмыльнулся. — Настоящий бал. — Потом посерьезнел и нахмурился. — А почему вы проверяете? Что-нибудь случилось?

— Ага. Правда, ничего существенного. Просто хотел переговорить кое с кем из присутствовавших, чтобы выяснить, что там происходило.

Сзади меня открылась дверь и в комнату вошла высокая, черноволосая женщина, порочного вида. Ее волосы были убраны со лба и туго стянуты на затылке, ниспадая на плечи. Она была в легком черном халате, и выглядела именно такой, какой ее описала Энн — сладострастной и, пожалуй, прелестной. Энн была права и еще насчет кое-чего. Я бы назвал ее сексуальной. У нее длинные-предлинные ногти, кровавого цвета рот, черные брови, как крылья, разлетались от переносицы. И это было не все, что разлеталось.

Она сказала.

— Хелло. Вечеринка?

— Никаких вечеринок, Эйла, — ответил Питер. — Пока, по крайней мере. Это Марк Логан, частный детектив. Хочет получить секретные сведения об этом бале с шаманом.

Она взглянула на меня, ничего не сказала, прошла к стоящему в углу комнаты обитому креслу и плюхнулась на него, перебросив ноги через ручку. Она ужасно небрежно относилась к своим длинным, красивым ногам. Кроме Эйлы под халатом, видно, ничего не было.

Я объяснил им причину своего визита, и мы минут десять обсуждали вечеринку у Уэверов. Ничего для меня нового из этого не выплыло. Оба посмотрели на меня непонимающе, когда я рассказал им о попугае. Они подтвердили все, что рассказал мне Джозеф Борден. Я уже собирался уходить, когда вспомнил про картины Питера, о которых мне рассказывала Энн, и небрежно бросил, что «занимаюсь» живописью.

— Правда? — просиял Питер. — Ну, тогда пошли назад. Я как раз заканчиваю одну работу. Может вас заинтересовать.

Я вернулся вместе с ним в студию. Впереди нас шла Эйла, и шла она прекрасно. Во мне крепла уверенность, что под халатом на ней ничего не было. Он облегал ее талию, обтягивал выпуклую линию ее бедер. Упругое тело мягко колыхалось под тонкой тканью.

В середине комнаты на мольберте было натянуто большое полотно. Перед мольбертом стоял низкий, задрапированный диван. Эйла подошла к нему и прислонилась, придерживая полы халата так, что они едва сходились. Если так можно было сказать. Я с усилием отвел глаза в сторону и посмотрел на полотно, яркое, как черт знает что. На нем были кривые линии, точки, пятна. Я стоял, как дурак.

Питер озабоченно посмотрел на меня и спросил:

— Нравится?

Я пожевал ртом. Очевидно, это было современное искусство, «модерн». «Симфония обманщика», может. Или «Рассвет над критиком». Я просто не знал, что и сказать, боясь наврать.

— Гм. Да, действительно, — сказал я.

— Конечно, надо кое-что еще доделать, чтобы замысел стал по-настоящему понятен. Это моя последняя работа — «Диана после охоты», я так ее назвал. Должен чистосердечно признаться, что ни с какой другой натурщицей я бы такого эффекта не добился. Только Эйла смогла обеспечить нужное вдохновение, драму, пламя…

— Эйла? — Я взглянул на пестрое полотно. — Это Эйла?

Питер Солт хмуро посмотрел на меня.

— Ну и болван же я!

— Конечно, — грубо ответил он. — Это же очевидно. Видите, — он ткнул кистью в полотно. — Лейтмотив, — он прервался и повернулся к порочной девушке. — Эйла.

Она кивнула и пожала плечами, отпустив полы халата. Он распахнулся. Я был прав, на ней ничего не было. С полным безразличием она подняла руки и сбросила халат с плеч. На это должно быть ушло секунды две, но мне эта сцена с раздеванием показалась вечностью. Каждое движение выполнялось как бы с рассчитанной, возбуждающей медлительностью.

Ткань упала с плеч, обнажив ее высокую, вызывающую грудь. Казалось, Эйла почти не обращала внимания на свою наготу, однако пристальный взгляд ее темных глаз не отрывался от меня. Она придержала халат у талии, и теперь он прикрывал только внешнюю сторону ее бедер. Она стояла слегка расставив ноги, ее черные брови разлетались в стороны, грудь выступала вперед и ее белая кожа ярко блестела на фоне черной ткани. Она выглядела почти неприлично голой. Глядя на нее я подумал о похотливой, чувственной женщине, которая нашла бы себе усладу и в аду.

Халат упал на пол. Эйла повернулась, шагнула к дивану и легла, не двигаясь.

Питер продолжал говорить, но я едва его слышал. Он что-то сказал о «светотенях… символических элементах… о сложных тональных сочетаниях» и еще о многих непонятных вещах, а я все смотрел на Эйлу. Насколько я понимал, она была единственным произведением искусства в этой комнате, и все необходимые элементы были при ней, символические и какие угодно.

Питер ни на секунду не отрывался от полотна и продолжал болтать. Я тоже, не отрывая глаз от Эйлы, через соответствующие промежутки вставлял замечания, полные безудержных похвал. Эйла повернула голову и смотрела на меня, коварно улыбаясь.

Питер обратился ко мне, и я, ради разнообразия, посмотрел на него.

— Спасибо, — сказал он, довольно улыбаясь. — Приходите посмотреть, когда она будет закончена.

— Да, действительно, — ответил я. — Конечно, приду.

Питер повернулся к полотну и начал работать. На мой взгляд, там нечего было добавлять, но он продолжал тыкать кистью то тут, то там. Я стоял, не шевелясь. У меня уже больше не было вопросов к Питеру, но я хотел задать пару вопросов Эйле.

Питер вдруг разразился воплем.

— Черт возьми, где этот желтый крон?

Я вздрогнул.

— Что?

— Желтый крон. Его как раз не хватает! — Он рылся в большом ящике со сплющенными тюбиками краски. — Эйла, черт побери, где этот желтый крон?

Она пожала плечами. Потом приподнялась на локте, и ее длинные волосы упали волной на белое плечо.

— Проклятье, — выругался Питер и выскочил из комнаты. Откуда-то издали послышался стук хлопнувшей двери.

Эйла посмотрела на меня.

Через несколько секунд я спросил:

— Куда он пошел?

— Вероятно, в гараж. Он держит там краски и другие вещи.

— А. Только в гараж.

Она улыбнулась. Как будто сам дьявол коварно улыбался. Но это была красивая улыбка.

— Мистер Логан, — сказала она.

— Да?

— Подойдите сюда.

У нее было вызывающее трепет контральто. Низкое и мягкое, как ночь, как мгла. Под стать ее черным волосам, бровям и глазам. Я подошел к дивану.

— Сядьте, — предложила она.

Я сел около нее и она сказала:

— Посмотрите на меня.

Ее слова удивили меня. Я ожидал, что она скажет что-то другое.

— Что? — спросил я. И невольно затаил дыхание.

— Посмотрите на меня, мистер Логан. Просто посмотрите. Вы не против? — Она говорила очень медленно, почти лениво.

— Нет. Конечно нет. Я… — Странный получался разговор.

Она полулежала на локте, теперь же легла на спину, опустила руки по бокам и вытянула ноги. Она взглянула на меня и проговорила:

— Мне нравится, когда на меня смотрят, мистер Логан. Я люблю, когда на меня смотрят мужчины. — Она облизала губы и улыбнулась. — Поэтому я позирую в таком виде. Я получаю от этого удовольствие: чувствую себя лучше.

Она немного помолчала, потом продолжала:

— Питер смотрит сквозь меня. Но вы-то нет. Я знаю, что вы испытывали возбуждение, глядя на меня. Было? А сейчас?

— Ну, да. Конечно, Эйла.

— Можно звать тебя Марком?

— Да.

— Посмотри на меня, Марк. Сядь поближе ко мне, еще ближе, Марк.

Я подвинулся ближе к ней, всматриваясь в ее странной красоты лицо. Я обнял ее за талию, лаская ее выпуклую грудь.

Она медленно повела головой, глядя мне в глаза.

— Нет, — сказала она. — Не касайся меня. Пока не надо, Марк.

Она взяла меня за руки и отодвинула их от себя, потом вновь вытянула свои руки вдоль тела. Ее кожа ярко блестела. Я посмотрел ей в лицо — глаза у нее были закрыты, но она улыбалась.

Я коснулся ее бедра и невольно начал ласкать. Она открыла глаза, посмотрела на меня и снова облизала губы.

— Хорошо, — сказала она. — Сейчас хорошо, Марк.

Я нагнулся к ней. В этот момент хлопнула входная дверь.

Выражение лица Эйлы не изменилось. Я соскользнул с дивана и встал.

— Я… я лучше пойду.

— Он не возражает.

— Что?

— Питер не возражает. Я для него только натурщица. Останься.

Я покачал головой.

В комнату вошел Питер. Он размахивал рукой, держа в ней серебристый тюбик.

— Желтый крон! — ликующе заорал он.

Я был готов врезать ему в челюсть.

Питер начал наносить краску на полотно. Эйла приняла первоначальную позу. Через одну-две минуты она повернула голову и посмотрела на меня. Ее яркие алые губы изогнулись в улыбке. Потом она отвернулась. Длинные багряные ногти мягко поскрёбывали по дивану. Я слышал этот тихий звук.

Питер продолжал мазать полотно. Я вышел.

На Уилширском бульваре я заехал в ресторан для автомобилистов и с трудом впихнул в себя гамбургер, запив его черным кофе. Чувствовал я себя совсем нездорово. Посидел несколько минут в машине, размышляя о Энн Уэвер и о Эйле Вейчек и мне стало еще хуже. Потом поехал по бульвару к себе домой.

Мне пришлось растолкать привратника, дремавшего за столом, однако в конце концов я получил свой ключ и поднялся на лифте на пятый этаж. Войдя в комнату, захлопнул дверь и двинулся в темноте к маленькой настольной лампе справа от меня. Я нашел ее на ощупь, включил — и никакого результата. В комнате по-прежнему было темно, и я мысленно напомнил себе, что надо бы иметь запас лампочек.

Я пожал плечами и, шаря рукой по стене, добрался до выключателя. Нажал его и опять никакого результата, только легкий щелчок в темноте. Несколько мгновений я тупо смотрел в темноту, но потом почувствовал, как внутри меня нарастает беспокойство. Я автоматически втянул голову в плечи, вспомнив, что внизу свет был, да и холл на моем этаже был освещен. Я уже решил вернуться за револьвером, когда сзади меня воздух слегка заколебался и моя голова взорвалась.

Я плыл… плыл… в голове стучало и она протестовала, как будто ее зажали в тиски. В глазах мелькали какие-то неясные очертания, сердце бухало, голова наливалась кровью. Казалось, что череп увеличивается, сокращается, ноет и разрывается от боли. Рядом со мной послышалось какое-то движение, и я с усилием открыл глаза.

Я ничего не видел и плохо соображал. Хотел было приподняться, но не мог пошевелиться. Чувствовалось, что что-то прижимает меня к полу. Я потряс головой, темнота закружилась и я ощутил чьи-то руки на моей левой руке, причем не через пиджак или рубашку, а именно на коже. Я не помнил, чтобы я снимал пиджак. Сколько я здесь пролежал? Я снова попробовал подняться, разобраться, что случилось, что происходит.

Потом я почувствовал боль в изгибе руки. Она была неожиданной и острой, словно мне в тело вонзилась игла. В изгиб руки, в вену. Меня охватила внезапная паника, когда я вспомнил, как Брюс постукивал по руке и объяснял… Боль чувствовалась именно в том месте, где показывал Брюс. Нет. Я должно быть сошел с ума. Это невозможно. Однако я ощущал это странное давление и собрал все силы, пытаясь вырваться из невидимых пут.

Я по-прежнему ничего не видел, голова все также болела. Становилось все темнее и темнее. Казалось, что я лениво погружаюсь в теплую мглу, ныряю и плыву одновременно.

Я задыхался, потом мне что-то запихнули в рот. Стало немного легче. Голова уже не болела так сильно. Я устал и хотел расслабиться. Я так чертовски устал.

Глава 8

Зазвонил будильник, я приподнялся на локте и со злостью посмотрел на него. Семь утра — пора вставать. Я схватил ближайший ко мне будильник, нажал на кнопку звонка и снова лег в ожидании, когда загремит второй будильник и вытащит меня из постели.

Только в это утро второй будильник не зазвонил. В конце концов я с трудом продрал глаза и оглядел комнату. Посмотрел на будильник. Странно, он, видимо, остановился где-то после трех утра. Очевидно, я забыл его завести, хотя первый, тем не менее, поставил. Когда я просыпаюсь у меня не голова, а цементная плита, но сегодня я был дурее обычного.

Я зевнул и в голове застучало. Я тупо заморгал, поднял руку и нащупал наклейку на затылке. Тут я вспомнил Люсьена и второго бандита, который треснул меня вчера у Джея. Надо свести счеты с этими ребятами, может даже сегодня.

Черт с ними. Я дополз до кухни, поставил кофе, зевая, добрался до ванной комнаты и встал под душ. Через пять минут я окончательно проснулся и растерся толстым полотенцем. Я заметил небольшое красное пятнышко на изгибе левой руки. Немного болело, но оно было такое маленькое, что волноваться не стоило. Я прижег его йодом, зашел в кухню, налил чашку кофе, и пока он остывал, пошел одеваться.

Заглянув в шкаф, я выругался. Черт побери, куда подевался серый габардиновый костюм, который я надевал вчера. Обувные колодки не были вставлены в полуботинки, а почему-то валялись на полу. Я почесал затылок и огляделся. А, всё здесь. Одежда была аккуратно сложена и повешена на кресле, на полу под ним стояли мои начищенные коричневые полуботинки. Я уставился на них. Если у меня в глазах не двоилось и не троилось, я всегда вешал одежду в шкаф.

Я попытался пошевелить мозгами. Разве вчера вечером я здорово погудел? Один стаканчик у Джея, один с Энн — странная девица эта Энн. Хотя заинтриговывает. После этого ничего не пил. Встретился с Борденом, потом с Питером и Эйлой. Девочка, что надо. Никогда не видел такой коварной улыбки.

Я почувствовал, что плотоядно улыбаюсь и согнал улыбку с лица. Я не мог вспомнить, пил ли я что-нибудь, когда вернулся домой. Черт, я даже не мог вспомнить, как раздевался. Осторожней, Логан, подумал я. Стареешь, мальчик.

Я пожал плечами и надел коричневые брюки, чистую рубашку, носки в ромбик и коричневые ботинки. Потом вернулся на кухню и поджарил яичницу. После второй чашки кофе направился в спальню, выдвинул ящик комода и вынул портупею с кобурой. Несколько секунд внимательно смотрел на нее со странным чувством. Револьвера не было.

Я пошарил по всем ящикам, но ничего не нашел. На меня это было совсем непохоже. Мой мощный магнум калибра 9 мм — это не такая штука, которую можно бросать где угодно. Я потратил двадцать минут на обыск всей квартиры. Даже спустился вниз и осмотрел машину. Чисто. Вернувшись домой, я растянулся на диване, который стоял в тусклой передней, и попытался привести мои мысли в порядок.

Может сегодня день просто не сложился? Просыпаешься, вываливаешься из постели и весь день идет кувырком. Но что-то все-таки было очень странно. Я пощупал затылок. Удары сердца отдавались в голове, и я подумал, а нет ли у меня сотрясения мозга. Я вспомнил, что когда пришел в себя в магазине Джея, зрение у меня некоторое время было нарушено. Правда, всего несколько секунд, и потом, вроде, все было нормально. Но думать было трудно.

Я все еще пребывал на диване, когда раздался стук в дверь. Стук был громкий, и я вздрогнул. Я посмотрел на часы. Только начало девятого. Кого это черт принес в такую рань?

Я подошел к двери и открыл ее.

Сначала я даже не разобрался, кто это был. Первый кого я увидел, был полисмен, стоявший сзади человека в коричневом костюме, маячившего прямо у меня перед носом.

— Хелло, Марк.

Я взглянул на штатского. Ну надо же, Хилл. Лейтенант уголовной полиции Джим Хилл, мой приятель.

— Ну, привет, — сказал я. — Что гигант уголовки здесь вынюхивает? Хочешь посоветоваться, Хилл?

Он не расплылся в улыбке.

— Не возражаешь, если мы войдем, Марк?

— Черт возьми, нет, конечно. Кофе еще горячий, если хотите.

Они прошли за мной в квартиру. Я направился на кухню, но Хилл сказал:

— Не надо кофе, Марк. Мы по делу.

— По делу? — спросил я. — В этот час? Ну, даешь. — Он прикусил губу, посмотрел на меня и я прекратил свои шуточки. — Черт побери, что происходит? Хилл ты ведешь себя так, как будто я подхватил венерическую болезнь.

— Да, как насчет того, чтобы пройти с нами, Марк?

— Куда?

— В центр.

— Зачем?

— Там объяснят.

Несколько секунд мы пристально смотрели друг на друга. Я спросил:

— Ты, что, шутишь?

— Нет.

Он больше ничего не сказал, просто ждал. Я вздохнул.

— Подождите, пиджак надену.

В спальне я вынул коричневый твидовый пиджак из шкафа и надел его. Когда я повернулся, то заметил, что полисмен стоял в дверях и следил за мной. Я проскользнул мимо него и вышел вместе с Хиллом.

Выйдя на улицу, я направился к своей машине, но Хилл сказал:

— Мы тебя довезем, Марк.

Я сел вместе с ним на заднее сиденье темно-серого радиофицированного автомобиля, и мы в молчании доехали до муниципалитета.

Мы поднялись наверх, прошли под указателем «Полицейское управление» и пошли дальше, минуя различные отделы. Я ходил по этому коридору десятки раз, но всегда без личного эскорта. В самом конце холла находился кабинет начальника уголовного бюро, а слева, за углом в комнате № 42 — отдел убийств.

Когда мы дошли почти до конца коридора, я сказал:

— Хилл, ради бога, раскрой рот.

— Да, Марк. Через минуту.

Мы завернули за угол и вошли в комнату № 42. Я был здесь сотни раз, но сейчас все выглядело по-другому. Длинный, поцарапанный сосновый стол у большого окна, еще один стол у двери, стулья с прямой спинкой, на стене календарь из морга и справа от меня небольшой закуточек.

И Грант.

Капитан уголовной полиции Артур Грант, начальник отдела убийств. Он стоял, прислонившись спиной к стене, высокий и на вид изящный, однако под плохо сидящем на нем костюме скрывалось крепкое, жилистое тело. Как всегда, он немного сутулился и покусывал свои пышные, аккуратно подстриженные усы, поглядывая на меня темными, ничего не выражающими глазами. Жесткий, но лучший полицейский, какого я когда-либо знал, и вообще очень хороший человек.

Он выглядел утомленным. На столе перед ним стояла стеклянная пепельница, полная окурков, причем некоторые из них были едва начаты. Похоже, он был здесь уже давно.

— Хелло, Марк, — сказал он. И все. Обычно мы перебрасывались парой шуток, но на этот раз обошлись без них,

— В чем дело, Арт?

— Марк, — произнес он. — Сделай следующее. Расскажу нам, что ты делал вчера вечером. Ты знаешь порядок.

Порядок я знал, прекрасно знал, даже без всяких напоминаний о Конституции. По крайней мере дважды в неделю я заходил сюда и подолгу беседовал с Артом. Я спросил:

— Что за черт, Арт? Что я, по-вашему, сделал?

— Это важно, Марк.

Я никогда не видел его таким несчастным. Конечно, он был моим другом, но уж если у него были какие-то основания, он свое дело все равно сделает. Я же Нисколько не облегчал его задачу.

— О’кей, Арт. Что ты хочешь узнать?

Кроме Хилла, Гранта и меня в комнате находился еще один полисмен в штатском — сержант, которого я где-то видел. Полисмен в форме куда-то пропал по дороге.

Грант сказал:

— Начинай примерно с семи вечера. До этого все ясно.

— Отлично. — Я сел на стул, который он мне предложил, а Хилл сел напротив меня у другого края стола. Арт и сержант продолжали стоять. Я начал говорить. Рассказал им о том, как пошел к Джею после семи часов, коротко, в общих чертах обрисовал, что я там делал. Потом рассказал о том, что встречался с Энн, Борденом, Питером и Эйлой.

Потом я сказал:

— Когда я вернулся домой, я…

Я остановился и Хилл подстегнул меня:

— Ты что, Марк?

— Ну, вошел, конечно, и, по-моему, сразу лег. Я должно быть чертовски устал.

— Должно быть? Ты, что, не знаешь?

Я ощутил неприятный холодок. Хилл ловил меня на удочку, но пока мне никто не объяснил, почему я здесь, а я уже приближался к тому моменту, когда мне надо было это знать. Я сказал:

— Ну, я устал. Честно говоря, не слишком хорошо помню. По той простой причине, что взгрели меня вчера.

Арт резко произнес.

— Что такое? Ты об этом не упоминал, Марк.

— Это было раньше. Пара мальчиков осложняла жизнь Джею Уэверу, и я обещал прийти и помочь ему. Получилось не очень здорово. Их было двое, и один из них врезал мне, пока я развлекался с другим.

— Твоя наклейка из-за этого? — спросил Хилл.

Я потрогал затылок.

— Да. Немного кровило. Малый должно быть трахнул рукояткой пистолета. — Никто ничего не сказал, поэтому я закруглился. — В общем, лег спать. Будильник прозвенел в семь и я встал. Выпил кофе, потом вы объявились. — Я кивком показал на Хилла.

— Это все? — спросил он.

— Еще что-нибудь надо?

— Когда ты вчера вечером ввалился домой, ты не пил или еще что-нибудь? Сразу лег?

Я попытался ухмыльнуться, но из этого ничего не получилось.

— По правде сказать, я не очень хорошо помню. Пожалуй, этот удар оказался посильнее, чем я думал. Может, небольшое сотрясение.

Они молчали.

Я почувствовал, что у меня на лбу выступил пот.

— Слушайте, в чем дело, черт бы вас побрал! Я уже десять минут здесь треплюсь.

— Полегче, Марк, — сказал Арт.

Хилл закурил и предложил мне сигарету.

— Ты никуда не выходил, после того как лег? — спросил он.

Когда я закуривал, спичка у меня в руке немного дрожала.

— Черт возьми, я не вставал, — ответил я. — Что, по-твоему, я делал? Прыгал по крыше?

— Тогда ты помнишь, как ложился спать?

— Ну, конечно… — Самое смешное, я ничего не помнил. Я хотел было рассказать о всех тех странностях, которые заметил сегодня утром, но передумал. Все это мне не нравилось. Я продолжал. — По-твоему, я забыл, что лег спать? По-твоему, я чокнулся? Я лег и спал как ребенок. Как уставший ребенок. Ну, что?

Хилл затянулся и я видел, как кончик его сигареты засветился огоньком и потом стал серым.

— Тебя, случайно, никто не мог видеть в городе после двенадцати?

— После двенадцати? Я же сказал тебе, Хилл, что я спал? Что ты тут навешиваешь мне лапшу, что меня видели после двенадцати?

Он покачал головой.

— Я только спросил, могло ли это быть?

— Нет, черт побери, не могло. — Я начал злиться. Может у них тут и работа, но с меня хватит. — О’кей, друзья, — сказал я. — В чем дело? Я не люблю в игрушки играть, а от этой мне уже тошно. — Я перевел свой взгляд с Хилла на Гранта и прорычал. — Или вы мне говорите, зачем здесь вся компания собралась или я заткнусь. Я рассказал вам все, что знаю и, как говорят, мне скрывать нечего. А теперь молчу.

Минуту никто ничего не говорил, потом Арт вздохнул.

— Ладно, Марк, — сказал он. — Сейчас все узнаешь. Между прочим, револьвер при тебе?

Внутри у меня все перевернулось. Я тихо произнес.

— Нет. Что ты меня спрашиваешь о револьвере? — Я кивком головы показал на Хилла. — Он знает, что я без оружия. Я был без пиджака, когда он пришел. — Я попытался отвести этот вопрос, но я помнил, что револьвера при мне просто не могло быть. В горле вдруг все пересохло. — Выкладывай, — сказал я.

Арт повернулся и зашел в свой закуток. Вернулся с револьвером в руке и пустил его по полу к Хиллу. Потом он повернулся, ушел к себе в закуток и закрыл дверь.

— Эй, — сказал я, — дай-ка посмотреть.

Я мог и не смотреть. Это был мой магнум калибра 9 мм. Оружие одной и той же марки и одного и того же типа всегда более или менее выглядит одинаково, но когда оно с тобой многие годы, когда ты следишь за ним, сам им пользуешься, то свое оружие узнаешь сразу.

Хилл передал мне револьвер, я покрутил его в руках и внимательно осмотрел.

— Где ты его взял?

— Твой ведь, Марк?

— Перестань, знаешь же, что мой. Я спросил, где ты его взял?

— Нашли рядом с телом Джея Уэвера.

Меня просто сразило.

— Что ты хочешь сказать, какое тело? — спросил я. — Джей. Ничего не понимаю.

Он не ответил. Я взглянул на сержанта. Тот смотрел на меня. И тут до меня дошло.

Я медленно приподнялся, перегнулся через стол, вцепившись в него мокрыми руками.

— Ты, сволочь, — прохрипел я. — Так вот оно что. Ах ты, тупая сволочь. Я думал, у тебя хватит соображения… Я подошел к закуточку, куда удалился Грант, рывком открыл дверь. Он поднял голову.

— Арт, — сказал я. — Вы мне это не шейте. Если вы нашли мое оружие рядом с убитым человеком, значит я убил его? Ты считаешь, что я кого-то убил?

Он вздохнул.

— Сядь, Марк. — Он кивнул и остальные тоже зашли в закуток. Мы начали все снова. Они были очень вежливы, все трое. Они меня не допекали. Когда я попросил, мне дали сигареты и стакан воды. Но мы все кружились на одном месте. Они рассказали мне, что произошло.

Один из полисменов заметил, что входная дверь в магазин Уэвера не заперта, а внутри горит свет. Он зашел с проверкой и увидел, что Джей лежит мертвым на полу. Мой револьвер валялся под соседним прилавком. Джей умер не так давно. Примерно в три или четыре часа утра.

В конце концов я сказал:

— Все, что у вас есть, это данные баллистики и то, что я был вчера у Джея. И что я разговаривал с Брюсом Уилсоном о Джее. Я же рассказал вам об этом чертовом попугае.

Арт кивнул.

— Брюс нам об этом сообщил. Совпадает с тем, что ты нам рассказал о Джее.

Я повторил.

— Арт, это все, что у вас есть. Ты считаешь, что я его убил?

Он смущенно заерзал.

— Марк… — Он взглянул на Хилла с сержантом, потоь посмотрел на меня. — Может и нет. Но…

Этого было достаточно. Даже слишком. Мне стало лучше.

— Извини, Арт. Послушай. Поверь мне, я не убивал Джея. Если я сделал бы это, я не бросил бы револьвер рядом с ним. Единственное, что у вас есть против меня, это мой револьвер. Я не…

Я хотел сказать, что во-первых, понятия не имею, как он, черт побери, там оказался, однако даже если бы этс было правдой, прозвучало бы все равно фальшиво, поэтому я прикусил язык, успокоился и начал немного шевелить мозгами.

Я не знал, как обстояло дело с револьвером, но такое признание вряд ли помогло бы выбраться на свежий воздух. Я не распространялся насчет двух бандитов, только сказал, что они досаждали Джею и врезали мне, когда я пытался ему помочь. И тут я сообразил. Я не упомянул о нашей сделке с Джеем на предмет передачи его дела мне, и у меня возникла мысль. Мне было противно врать Арту, но еще противнее отправляться в тюрьму. Я должен был найти убийцу Джея, а сидя в тюрьме, не смог бы этого сделать.

Я сказал как можно убедительнее:

— Думаю, я понял. — Вся эта идиотская история сбила меня с панталыку, потом вы меня довели. — Мне удалось ухмыльнуться. — Насчет револьвера. Я не стрелял, значит это был кто-то другой. Кто, не знаю. Но увести мое оружие было не трудно.

Арт нахмурился.

Я попытался вспомнить, видел ли кто-нибудь вчера вечером меня с оружием. Револьвер был при мне, но твердо свидетельствовать никто бы не смог — за исключением Люсьена и его приятеля.

Поэтому я рискнул.

— Я был без оружия пару дней. Не работал. Последний раз я видел мой магнум, когда запирал его в среднем ящике письменного стола в конторе.

Арт продолжал хмурить брови.

Я продолжал.

— Это единственное, что приходит мне в голову, Арт. Это единственное разумное объяснение. Револьвер теперь у Хилла, а я последний раз видел его у себя в конторе. Кто-то, видно, его спер. — Я покачал головой, пытаясь изобразить недоумение. — Не знаю, как. Или зачем. Зачем кому-то понадобилось красть мой револьвер?

На этом я остановился. Арт Грант посмотрел мимо меня и кивнул. Я услышал, как сзади кто-то встал, но не обернулся. Я уже отстрелялся.

Прошло минут двадцать. За это время я постарался поубедительнее рассказать о своих действиях прошлой ночью, потом осторожно добавил кое-какие детали о нашей встрече у Джея с этими крутыми ребятами.

— Одного парня звали Люсьен, — сказал я в заключение. — Имени второго не знаю, но того, который покрепче, звали Люсьен. Поплясал он у меня, Арт. Знаешь этот прием с двумя пальцами — «пошли»? — Я показал ему прием на своей руке, и Арт слегка улыбнулся. — Боже, — сказал я. — Он прямо задыхался. Но в этот момент второй малый врезал мне по голове, и я потерял интерес. Мне еще повезло, что Люсьен не выбил мне все зубы.

Я закурил, затянулся и в этот момент зазвонил телефон. Арт произнес в трубку:

— Да? Отпечатки? Ага. Доложи. Хорошо. — И повесил трубку.

Я постарался сделать вид, будто меня это не касалось.

Арт стряхнул пепел с сигареты. Я ничего не говорил. Если все сработало, я смогу выбраться отсюда на некоторое время, но на душе было тошно. Я буду не в своей тарелке до тех пор, пока не выясню, что же произошло на самом деле, и не скажу Гранту, что я соврал, пока не скажу ему что револьвер был при мне, когда я вечером вернулся до мой, пока не объясню, что соврал, чтобы не загреметь в кутузку. Правда, он может узнать, что я наврал, а если узнает, тюрьма мне обеспечена. Друзья друзьями, но лжи Арт не потерпит.

— Ну, — произнес я. — Что теперь? Будете заводить дело на подозреваемого? Может вызвать адвоката, чтобы мне вручили ордер на арест? Я ухмыльнулся, стараясь выглядеть веселее, чем я чувствовал себя на самом деле.

— Не заводись, — сказал Арт, покусывая усы.

Хилл вышел из комнаты и вернулся с горячим кофе в бумажных стаканчиках. Мы все попили кофе. Через довольно длительный промежуток времени, в течение которого я снова пересказывал свою историю, зазвонил телефон.

Арт схватил трубку. Полминуты он слушал, потом сказал:

— Да. О’кей. Поднимайся. — Он посмотрел на меня. — Марк, ты знаешь, что твоя контора взломана?

Я не вскочил с места, не стал изображать крайнее удивление. Вместо этого я небрежно произнес, чувствуя себя последним подлецом.

— Ты не шутишь? Хотя, как я и сказал, смысл в этом есть.

Он кивнул и загасил сигарету.

— Взломана входная дверь, а также три ящика стола, включая и средний, где, как ты сказал, был револьвер. Ребята из лаборатории обнаружили отпечаток на поверхности стола, Марк. Хороший отпечаток — ладонь и четыре пальца. Отпечатки не твои и не Уэвера.

— Установите их? — Я решил, что с этого момента буду драить этот прекрасный стол каждый день.

— Уже установили.

— Кто? — спросил я. Но прежде чем он успел ответить, я сказал — Подожди минутку. Не говори ничего. У меня идея. У вас есть фотография этого парня?

Он кивнул.

— Что если принести сюда дюжину фотографий? Сколько хочешь, включая и фотографию этого парня с отпечатками. Я выберу одну или несколько фотографий тех, кто, видно, настолько меня ненавидит, что подстроил все это. Черт побери, Арт, я нисколько не сомневаюсь, что это все подстроено. Если за мной кто-то охотится, то это может быть только тот, с кем у меня пересеклись дорожки. Вся эта несуразица возникла не случайно. Может я чего-то не понимаю, но похоже, что против меня это давно замышлялось.

Он подумал, потом вывел Хилла в соседнюю комнату, оставив дверь открытой, и что-то сказал ему, но я не разобрал что. Через десять минут Грант, Хилл, сержант и я сидели в большой комнате. Я сел за длинный стол с пачкой фотографий в руках. Сердце у меня колотилось.

— Ну, поехали, — сказал я.

Я начал быстро просматривать колоду, надеясь найти мрачную рожу Люсьена с длинным крючковатым носом, или его приятеля. Кто-нибудь из них, считал я, взломал мою контору и выкрал купчую. И тут я увидел фотографию Люсьена. Я быстро отложил ее в конец пачки, пытаясь ничем себя не выдать. Фотографии приятеля Люсьена не нашел. Оно и к лучшему, может я попался.

И в этот момент мне в голову пришла мысль, от которой чуть не закружилась голова. Я до чертиков испугался. Я находился в отделе убийств, обсуждая с его сотрудниками убийство, которое, как они считали, мог совершить я, но положение мое было не таким уж плохим. Более того, оно улучшалось, потому что против меня не было ничего, кроме моего револьвера, послужившего орудием убийства. За исключением этого, положение мое было довольно прочным. Джей был моим другом; убив его, я ничего не выигрывал; револьвер у меня могли легко украсть именно так, как я показал; никто не мог бы доказать, что у меня был злой умысел или какой-нибудь мотив.

Вся шутка заключалась в этом. Мотив. И у Марка Логана, частного детектива, мотива не было. Совершенно никакого.

Только одна мелочь — я спал с женой убитого почти до дня его гибели.

Только эта мелочь — и четверть миллиона долларов.

Глава 9

Я затаил дыхание, потом медленно выдохнул и, стараясь выглядеть спокойным и естественным, посмотрел на первую фотографию и отбросил ее в сторону. Какой-то неизвестный, которого я никогда не встречал. Мой мозг лихорадочно работал.

Даже если в отделе убийств никогда не узнают про нас с Глэдис, хватит того, чтобы всплыла купчая, подтверждающая, что Джей продал мне свое дело накануне гибели. Убийца — я, и спорить нечего. Даже сумма сделки известна — один доллар. Кто мне поверит, когда я попытаюсь объяснить причину этой странной продажи? Все будет выглядеть так, как будто я заставил Джея переписать магазин на себя, а потом убил его. Я попробовал глотнуть, но ничего не получилось. Губы были как дубовые.

Секунд десять или пятнадцать я невидящим взором внимательно смотрел на вторую фотографию, а мой мозг продолжал лихорадочно работать. Потом моргнул и напряг зрение. Нет, этого парня я не знал. Я покачал головой и отбросил ее в сторону, посмотрел через стол на Хилла и сказал:

— Пока мимо. Лучше все-таки что-нибудь найти, да? — Голос звучал напряженно.

Третьей была фотография парня по имени Хоуи Блор. — Вот этот малый, — сказал я. — Не знаю, но у него может быть зуб против меня. Я засадил его на небольшой срок. — Я посмотрел на Арта и Хилла. — Да вы оба помните.

Никто из них ничего не сказал.

Я отложил фотографию Хоуи в другую сторону.

— Может быть, — продолжал я. — Трудно сказать, что бывший зек его типа может выкинуть.

Мне было немного не по себе. Я отметил еще пару физиономий, оказавшихся знакомыми, сказав, что этих ребят знаю, но наши пути не пересекались, и наконец добрался до Люсьена.

— Эй, — сказал я. — Вот с этим дурачком мы вчера схватились. Это тот Люсьен, о котором я говорил. Тот, который познакомился с «пошли». — Потом я покачал головой, надеясь, что не переигрываю, и продолжил. — Правда, не вижу причин, чтобы подставлять меня. Его приятель даже треснул меня по затылку.

Я положил фотографию Люсьена вместе с остальными. Когда я просмотрел всю пачку, справа от меня лежала — аккуратная стопка фотографий, а слева только фото Хоуи Блора.

— Пожалуй, бесполезно? — сказал я.

— Он отбывает срок, — произнес Хилл, показывая на фотографию Хоуи Блора.

Арт запустил руку в пачку и вытащил фотографию Люсьена. — Это тот парень, который портил нервы Уэверу?

— Ага. Один из них.

— А из-за чего?

— Странная штука. Джей утверждал, что они хотели, чтобы он продал им магазин за бесценок. Я обещал ему, что с моей помощью они, может, передумают. Что произошло — вы знаете.

— Это его отпечатки, — проговорил Арт. — Это он оставил свои отпечатки на твоем столе.

— Да? — голос у меня треснул, словно тонкий лед под ногами.

Мы потратили еще полчаса. Можно было бы вызвать адвоката, но в его услугах, я не нуждался. Я был свободен. Конечно, я не мог прыгнуть на пароход и отплыть в Паго-Паго, но я мог уйти отсюда. За это время я посмотрел картотеку и выкопал фотографию приятеля Люсьена, некоего Холла Поттера, а заодно выяснил полное имя Люсьена — Джордж Люсьен. У обоих были приводы, но ничего существенного за ними не числилось — пока.

В холле я пожал Арту руку, и он сказал:

— Ты не очень хорошо выглядишь.

— Я не очень хорошо себя чувствую.

— Не пропадай. Мы можем взять Люсьена и Поттера в любое время. Ты можешь нам понадобиться. Может даже раньше.

— Конечно, — сказал я и ушел.

Хотелось бежать. Бежать из муниципалитета ко всем чертям. Хотелось выпить. Однако я направился прямо в кабинет психиатра. Пока Люсьена и его дружка еще не поймали, я должен был добраться до сути всей этой запутанной истории, где бы эта суть не скрывалась.

И только сейчас я впервые осознал, что Джей Уэвер на самом деле погиб. Все это время я был занят собой, думая о том, как доказать, что я его не убивал.

Вчера я с ним разговаривал; вчера вечером пил с ним и сказал ему, что завтра у него не будет никаких неприятностей. Да, неприятности для него кончились. Теперь дело не ограничивалось каким-то смешноватым невидимым попугаем. Совершено убийство. И хотя я знал, что не убивал Джея, чистым считать меня было нельзя. И чем больше я прокручивал всю историю, тем больше мне казалось, что я больше всех подходил на роль подозреваемого.

Я толкнул дверь и вошел в кабинет Брюса Уилсона.

Брюс оторвался от чтения какой-то бумаги, лежавшей у него на столе. Он улыбнулся и провел своей худой рукой по густой черной шевелюре.

— Хелло. А я тут думал, зайдешь ли ты.

— Брюс, ты знаешь, что происходит? Со мной, я имею в виду?

Он кивнул.

— А как же. Я говорил с ребятами о нашем вчерашнем разговоре. Они мне все рассказали. Все это… странно.

— Странно? Скажи-ка мне, Брюс. Ты на моей стороне или ты не уверен?

Он посмотрел на меня.

— Я на твоей стороне, Марк. Хотя бы пока. Устраивает?

— Устраивает. Брюс, все это кажется мне очень странным — в понедельник у Джея начались галлюцинации, а сегодня утром его убили. Сегодня пятница, то есть меньше четырех дней с тех пор, как с ним приключились эти неприятности. Я не люблю совпадений, а это мне особенно не нравится.

Он медленно проговорил:

— Я об этом тоже подумал.

— Есть идеи?

— Хороших нет.

— Полагаю, ты знаешь, что после того, как я от тебя ушел, я потратил массу времени на то, чтобы поговорить с теми, кто присутствовал у Джея Уэвера в ту субботу. В том числе с профессиональным гипнотизером, который там тоже был.

Он выпрямился.

— Нет. Я знаю только, что Уэвера убили и что рядом с его телом нашли твой револьвер.

Я все ему пересказал, рассказал о вечеринке и обо всем, что узнал, закончив: «И Джей был под гипнозом. Один из трех».

Он молча сидел и хмурился.

— Предположим, — продолжал я, — что попугай Джея это результат гипноза. Тогда зачем, во имя всего святого, потребовалось навьючить на него эту птицу? Твой ответ, как психиатра?

— Ну, если это произошло случайно, то и говорить не о чем. Низкая квалификация. Значит, надо думать, что это не случайно.

— Предположим, что это было сделано специально. Ведь могло быть так?

— Безусловно. Ну, тогда, в этом случае, могло быть несколько причин. Грубая шутка. Месть за какую-то реальную или вымышленную обиду. — Он еще больше нахмурился и продолжил. — Конечно, это была бы ужасная месть. Или это была попытка вызвать невроз, может даже свести человека с ума. Могли быть и другие причины, Марк. Могло произойти и случайно.

— Да. — Я посмотрел на часы. Шел одиннадцатый час и мне не терпелось выбраться отсюда. Тем не менее, нужна была дополнительная информация. — Брюс, этот малый, Джозеф Борден. Ты что-нибудь о нем знаешь?

— Немного. Судя по тому, что я о нем слышал, он вполне надежный человек. Безусловно знает, что делает; по-моему, он вполне нормален.

— Ты понимаешь, куда я клоню?

— Конечно.

— Ну?

— Может быть. — Он почесал затылок. — Вроде бы никакой связи не просматривается. Немножко чудно.

— Еще как.

— Марк, кроме тебя кто-нибудь еще знает об этих галлюцинациях? Я имею в виду людей, которым ты об этом не говорил?

Секунду я ничего не понимал, потом ощутил холодок.

— Подожди, — медленно произнес я. — Ты что, считаешь, что я это все придумал?

— Спокойно, — сказал он. — Нечего набрасываться на меня. Я тебе верю. Но что, если тебе придется доказывать, что это Уэвер все тебе рассказал? Понял, что я имею в виду?

Я понял, что он имел в виду, еще бы не понять. Я мог все это придумать прежде, чем убить Джея. То есть, если я намеревался его убить. Умысел. Мне это ни капельки не понравилось, особенно если учесть, что Люсьена могли сцапать в любую минуту, или отдел убийств мог пронюхать насчет нас с Глэдис. Я проглотил слюну.

— Не уверен, — сказал я. — Он сказал, что мне первому об этом говорит. — На минуту я задумался. — Не знаю, есть ли еще кто-нибудь кроме меня. Но я рад, что ты это упомянул. Ладно, займусь-ка я этой личностью, Борденом, как следует. Может выйду на след.

Брюс снова нахмурился.

— Возможно… но не думай, что разгадка заключается только в Бордене. Даже если ключ к разгадке таится в гипнозе, неприятности Джея могут корениться в событиях, имевших место до той субботней вечеринки. Кроме того, Уэвер должно быть легко поддается гипнозу. Поэтому не только Борден мог его загипнотизировать.

— Прекрасно. Остается около миллиона человек.

— Еще одно, Марк. Когда человек находится в глубоком трансе, контроль над ним может быть передан любому человеку.

— Ну-ка повтори.

Он улыбнулся.

— Ты что, не прочел книги, которые я тебе дал?

— Не до конца. Черт! Я оставил их в конторе. Хотел дочитать вчера вечером, но забыл.

Он откинулся назад и перебросил свою длинную ногу через ручку кресла.

— Ладно, резюмирую для тебя. Предположим, ты меня загипнотизировал. Пока я нахожусь в трансе, ты говоришь мне, что мною будет управлять капитан Грант. Все, что я обычно делал бы под гипнозом, я стал бы делать по указаниям Гранта. Это упрощение, но незначительное. Кстати говоря, он в свою очередь может передать этот контроль сержанту Андерсону, тот — лейтенанту Хиллу и так далее. Если захочешь, контроль надо мной может быть возвращен тебе.

— Черт побери, — сказал я. — Ты меня не разыгрываешь?

Он, похоже, несколько разозлился.

— О, ради бога, Марк. Нет, я тебя не разыгрываю.

— А что, если я передал бы контроль Гранту, а он приказал бы тебе выпрыгнуть из окна? Ты бы выпрыгнул?

— Нет. По крайней мере я думаю, что из окна я не выпрыгнул бы, как и не ткнул бы ножом моего помощника, но я принадлежу к тем, кто твердо уверен, что загипнотизированного человека можно заставить причинить вред или самому себе или кому-либо другому. Хотя для этого потребуется подготовка и тренировка. Если, скажем, Грант без всякой подготовки приказал бы мне прирезать моего помощника или выпрыгнуть из окна, я, наверное, сразу бы проснулся, то есть вышел бы из транса. Может у меня даже был бы припадок.

— Черт бы меня побрал. А если бы тебя подготовили, как ты говоришь?

— Ладно, предположим, что в течение месяца или двух мне в ходе сеансов гипноза внушали бы, что мой помощник маньяк-убийца, который поклялся убить меня и что я должен убить его в целях самообороны. Более того, что он убил дюжину людей, изнасиловал нескольких женщин, совращал детей и так далее. Понял идею? Потребуется опытный гипнотизер и длительная подготовка, но в нужное время я мог бы его убить. Я убежден, что это возможно, хотя некоторые мои коллеги со мной не согласны. Видимо, наши разногласия никогда не будут разрешены.

— Почему?

Он улыбнулся.

— Предположим, с помощью гипноза я заставил субъекта убить другого человека. Я доказал правильность своей теории, но кому я могу этим похвастаться? Могу я опубликовать подробные данные об эксперименте в «Журнале общей психологии»? — Он сделал паузу. — Но я уверен, что это возможно. Особенно, если выберу гангстера или наемного убийцу. Легче преодолеть его сопротивление. Человек, который привык убивать, не будет яростно сопротивляться внушению, что он должен убить еще одного.

Он умолк и на мгновенье в комнате воцарилась тишина.

Потом я сказал:

— Пожалуй, понятно. Предположим, однако, что вся эта идея ему не понравится?

— Ты забываешь, Марк. Он об этом ничего не знает.

Меня пробрала легкая дрожь.

— Брюс, — сказал я. — У меня от тебя мурашки по телу.

— Это все теория, по крайней мере настолько, насколько я имею к этому отношение. Хотя она и могла быть опробована много раз, я об этом никогда не узнаю. Теперь насчет Джея Уэвера. Я буду исходить из предположения о том, что его попугай появился в результате гипнотического внушения. Предположим, что Джею приказали посетить мою контору вчера. Сделал бы он это?

— Не вижу причин, почему бы нет. Если бы он этого не сделал, он мог бы стать неврастеником.

— Неврастеником? Почему?

— Ну, воздействие внушения намного сильнее влияния какой-то идеи, неожиданно пришедшей тебе в голову. Если ты будешь сопротивляться, то внушение будет беспокоить тебя до тех пор, пока ты его не выполнишь. Я сейчас вспоминаю один эксперимент, который проводил давным-давно. Я сказал субъекту, который легко поддавался гипнозу, что после того, как он проснется, он отдаст мне свою рубашку, когда я произнесу: «Фи, фай, фоу, фам». Я его разбудил, мы немного побеседовали и в конце концов я сказал: «Фи, фай, фоу, фам». Я специально подобрал эти слова, которые показались бы ему странными и привлекли бы его внимание, хотя и обычная фраза сошла бы. Ну так вот, он встал и начал расстегивать рубашку. Потом остановился, ухмыльнулся и сел. До него дошло, что это результат внушения — он раньше испытывал такие ощущения — и сразу почувствовал его притягательную силу, заставлявшую что-то сделать. Он не помнил внушения, так как находился в тот момент в трансе, однако распознал его воздействие. Я признал его правоту и спросил, что он собирается делать.

Он держался три часа, стал нервным, раздражительным, выкурил почти целую пачку сигарет, в конце концов перестал разговаривать. Пот с него градом катился, а руки не отрывались от рубашки. Наконец он содрал ее с себя и бросил мне. После этого сразу же успокоился. Я считал этот эксперимент особенно интересным, поскольку сила внушения обычно несколько ослабевает, если субъекту о нем известно.

Полминуты я сидел молча. Потом поднялся.

— Спасибо, Брюс. Сегодня больше не переварю, да и проверить кое-что надо.

Он кивнул.

— Ясно. Держи меня в курсе, хорошо? Хотелось бы знать, что там действительно произошло с этим попугаем.

— Да. Мне тоже. — Я вышел.

Я сидел за столом в своей конторе и покуривал, пытаясь разобраться в событиях последних трех часов. Прошло около двадцати четырех часов, с тех пор как Джей позвонил мне в первый раз, а сколько всего произошло.

Я посмотрел на взломанный ящик и начал размышлять о пропавшей купчей. Люсьен и его приятель хотели купить у Джея его магазин. Предположим, что они его убили.

Если так, то, черт побери, на какой выигрыш они рассчитывали? Конечно, они знали, что Джей звал на помощь. Возможно, они рассудили, что после смерти Джея им больше повезет со мной или его наследниками, кто бы там ни унаследовал его дело, особенно если учесть, что меня они подставили как убийцу. Но как они добыли мой револьвер? И как…

Наследники.

Проснись-ка, Логан. Вспомни основы. Если совершено убийство, быстренько определи мотив. Задай себе вопрос — кто извлечет выгоду из смерти жертвы. Если у нее водились денежки, не хлопай глазами, а сразу же задавай следующий вопрос — кто на этом деле разбогатеет? Я полез за бумажником и выудил из него листочек, который Энн нацарапала вчера вечером. Теперь мне был нужен Роберт Ганнибал, адвокат Джея и друг семьи. Он держал контору в Спрокет билдинг на Фигероа. Кроме того, подумал я с любопытством, он тоже был на этой странной вечеринке.

Я собрался уходить. На столе лежала неразобранная почта, и я взял письмо, которое, видимо, послал Джей. Я открыл конверт. Внутри лежал чек на две тысячи пятьсот долларов. Сумма меня удивила. Конечно, Джей не испытывал нужды, но я не сделал ничего такого, что оправдывало бы эту сумму. Пока. Что ж, пора начинать оправдывать гонорар! Логически рассуждая, может теперь, когда Джей мертв, никто ему ничего не должен. Но я, по крайней мере, должен вернуть ему хотя бы это.

Мой путь лежал в Спрокет билдинг.

Роберт Ганнибал был похож на одного из слонов, с которыми другой Ганнибал перебрался через Альпы. Черт, он был похож на одну из вершин этих гор. Нельзя сказать, что он был жирным; он был просто очень здоровым. Когда я вошел в его тесную контору, он сидел за маленьким столом и поэтому казался еще больше. Он приподнялся, когда я вошел, и начал расти. Он дорос до моих шести футов и вымахал еще на четыре или пять Дюймов. Плечи у него были тоже соответствующие, а руки вдвое больше моих.

Он улыбнулся, обнажив крупные, как куски сахара, белые зубы, и произнес:

— Мистер Логан? Чем могу быть полезен?

Его секретарша доложила ему мое имя, но не сообщила, чем я занимаюсь. Я пожал его лапу:

— Я частный детектив, мистер Ганнибал. У меня есть пара вопросов, на которые вы могли бы ответить.

— Буду рад, буду рад. Садитесь.

Он вел себя так, как будто был вне себя от радости. У него был сочный и мощный голос, и я мог бы поспорить, что он являл собой внушительную фигуру перед судом присяжных. Особенно, если большинство в нем составляли женщины.

Я сел и взял сигарету из деревянной табакерки, которую он предложил мне. Он дал мне прикурить, затем поднес зажигалку к сигарете, болтающейся в его широких губах, и сказал, выпустив облако дыма:

— Теперь можно поговорить. Так что вы хотите, мистер Логан?

— Я насчет Джея Уэвера.

Он пришел в себя.

— Да, конечно, я слышал. Ужасно. Я знал Уэверов очень хорошо.

— Полиция у вас была?

Он кивнул.

— Полагаю, они уже побеседовали с семьей и близкими друзьями.

— Мистер Ганнибал, перейдем к делу. Насколько я знаю, Джей был достаточно обеспеченным человеком. Не могли бы вы сказать, кто наследует его состояние?

Он нахмурился:

— О, не рано ли…

— Знаю. Прошу извинить, если это кажется вам бессердечным.

Он набрал полный рот дыма, выдохнул и прочертил сигаретой кольцо в воздухе. Наблюдая за исчезающим кольцом, он спросил: «Мистер Логан, а почему вы этим интересуетесь?»

— Я давно знаю Джея Уэвера. Он мне нравился. Был моим другом.

Он нахмурился.

— Мистер Логан, может ваша профессия оказывает на вас чрезмерное влияние?

— Его убили.

Он посмотрел на меня.

— Полиция поставила меня в известность об этом. И все же я не считаю возможным обсуждать вопрос наследства.

Этого надо было ожидать. Мы немного поболтали, и я уже думал, что ничего от него вообще не добьюсь. Только когда я в конце концов сказал, что получу нужную мне информацию в другом месте, он начал поддаваться уговорам.

Наконец он произнес:

— Мистер Логан, я считаю, что надо мной довлеет привычка. Знаете, привилегированные связи. Просто мне кажется, что вы придаете излишнее значение вопросу наследства. Вряд ли это может быть связано со смертью мистера Уэвера. — Казалось, что его что-то тревожит. Он добавил. — Это абсолютно невозможно. — Потом вздохнул и произнес. — Хорошо, мистер Логан. Видимо, вы все равно вскоре прочтете в газетах условия завещания.

Я закурил новую сигарету. Похоже было на то, что через несколько минут мне выдадут хорошенький мотивчик, и я уже начал думать о Глэдис и ее любовных увлечениях. Джею пятьдесят восемь, Глэдис — тридцать, хотя, как она '"утверждает, двадцать девять. Шикарная, не прочь поразвлечься девочка и мужик с трубкой и в домашних тапочках. Я припомнил слева Глэдис о том, что у нее в голове почти ничего не удержалось, и вспомнил, как Энн сказала, что она врет.

— Полагаю, — сказал Ганнибал, — вам известно, что мистер Уэвер женился два года назад?

Я кивнул.

— После женитьбы Джей попросил меня составить завещание. Знаете, я занимаюсь всеми его юридическими делами. Он не был таким состоятельным, как сейчас… как в последнее время, но в целом общая сумма составляла примерно двести пятьдесят тысяч долларов. В основном эти деньги предназначались миссис Уэвер и его дочери — Энн. В случае его смерти двадцать пять тысяч долларов получала Энн, а все остальное — миссис Уэвер.

Я стряхнул пепел в латунную пепельницу. Значит Глэдис получала двести двадцать пять тысяч, плюс то, что Джей накопил с тех пор.

Ганнибал продолжал:

— Затем, примерно две недели назад мистер Уэвер, по неизвестным соображениям сделал новое завещание. Он оставил все Энн.

— Что-о?

— Я должен поправиться. Десять-тысяч долларов предназначалось миссис Уэвер, а все остальное — его дочери.

В моей голове сразу же возникла целая куча вопросов. Почему? Почему две недели назад? Знала ли Энн об этом? Почему всего лишь за две недели до гибели? Я загасил сигарету и спросил:

— Джей оставил все Энн?

Он кивнул.

— А миссис Уэвер и Энн, обе знали о новом завещании?

— Да, — ответил он. — Секретов тут не было. Вообще-то и миссис Уэвер и Энн были с ним, когда он зашел ко мне, чтобы дать новые указания.

— Это было всего лишь две недели назад?

— Чуть больше. Две недели назад завещание было составлено и подписано. Другими словами, с той даты оно вступало в силу вместо старого завещания. Теперь это законный документ. Не считая десяти тысяч, Энн — единственная наследница.

Это меняло дело. Версия о наследстве уже не казалась мне такой важной. Может я слишком рьяно за нее ухватился. И потом еще столько невразумительного — два бандита, например. Попугай Джея. Передача магазина мне за день до его смерти. И самое главное для меня сейчас обстоятельство — его убили моим револьвером. Я вдруг снова вспомнил все те странности, с которыми столкнулся, проснувшись сегодня утром. Я почувствовал, как мною овладевает беспокойство. Надо разобраться в обстоятельствах смерти Джея, да и в том, как он провел последние дни.

Я взял новую сигарету и сказал:

— Спасибо, если не возражаете, раз уж я здесь, то я хотел бы выяснить кое-что еще.

Он спокойно смотрел на меня.

— Вечеринка у Джея в прошлую субботу. Как я понимаю, вы были туда приглашены.

— Да.

— Я уже беседовал с несколькими гостями и довольно хорошо представляю, что там происходило. Меня особенно интересует сеанс гипнотизера. Буду вам признателен, если вы расскажете мне о лекции и сеансе мистера Бордена.

— Разумеется. Я был… я весь вечер не спал. — Он усмехнулся. — Я не поддавался мистеру Бордену. Знаете, не хотел под гипнозом разглашать профессиональные тайны.

Я кивнул и он продолжил. Его рассказ повторял то, что я уже слышал. Джей изобразил Гитлера и в конце сеанса приготовил коктейли. Глэдис встала и села, когда Борден коснулся своего носа. Эйла, по словам Ганнибала, исполнила небольшой танец. Похоже, все то же самое.

— Перед тем, как все разошлись, Борден был с Джеем, когда тот смешивал коктейли? — спросил я.

Ганнибал кивнул и я задал еще вопрос.

— Сколько времени это заняло?

Он недоуменно посмотрел на меня, но ответил.

— Три или четыре минуты. Сколько требуется, чтобы приготовить девять коктейлей? Я не обратил внимания. А что?

— В какое время это было?

— Около полуночи. Мы еще с полчаса посидели, поболтали, а потом разошлись. Мистер Логан, вы придаете какое-то странное значение целому ряду обстоятельств.

— Да, — я поднялся. — Не смею больше отвлекать вас. Кстати, Борден позаботился снять все внушения?

— Конечно. Он сделал это перед-тем как мы разошлись.

— Еще одно. Джей не говорил вам, мистер Ганнибал, почему он решил изменить завещание?

— Нет. Я пытался убедить его не спешить, предпринимая такой важный шаг, но все было бесполезно. Он вел себя совершенно спокойно и, видимо, уже все обдумал. Вообще-то я даже обсуждал с ним эту проблему в тот вечер.

— О-о? Во время сеанса?

— Нет, этот момент вряд ли подошел бы для такой беседы. Я вернулся к нему, после того как отвез домой мисс Стюарт.

— Вы приехали на вечеринку вместе с мисс Стюарт?

Он кивнул.

— Что ж, еще раз спасибо, мистер Ганнибал.

— Не за что, мистер Логан.

Я вышел из его конторы и направился к машине. Видимо, моим следующим шагом должна стать беседа с Энн. Мне вовсе не хотелось беспокоить расспросами близких Джея сразу после его смерти, но ничего другого не оставалось. Жаль, что у меня не было другого повода, чтобы встретиться с ней.

Глава 10

После ленча я направился домой к Джею. Я уже подруливал к обочине, но потом передумал. У подъезда большого дома стояла еще одна машина, а мне не хотелось, чтобы мой визит проходил в присутствии посторонних. В эти часы Глэдис и Энн имели право на уединение, и я не испытывал никакой радости от предстоящей встречи. Но смерть многое меняет. Я объехал квартал и поставил машину так, чтобы можно было наблюдать за входом в дом. Прошло десять минут; из дома появился Ганнибал с портфелем в руках и зашагал к автомобилю. Выглядел он как нечто среднее между баскетбольным центровым и футбольным защитником. Он дал задний ход и отъехал от дома по направлению к центру города.

Я посидел в своем бьюике еще пять минут, пытаясь разобраться во всем этом и одновременно досадуя на то, что Ганнибал является адвокатом семьи, а то бы можно было попытаться извлечь из него что-нибудь еще. Потом я проехал вперед, поставил машину перед входом, поднялся по ступеням и позвонил в дверь.

На звонок вышла Глэдис. Она была одета строже обычного, на ней было темно-синее джерсовое платье. У нее были красные глаза, следов косметики не было видно. Она выглядела по-прежнему прекрасно, только несколько осунулась.

— Глэдис, — сказал я, — ты знаешь как я огорчен. Если ты сейчас не хочешь разговаривать, так и скажи.

Она вздохнула и прикусила губу.

— Нет, ничего. Заходи, Марк.

Она прошла в гостиную и тяжело опустилась на диван. Я сел в одно из больших кресел. Наступил неловкий момент, в течение которого я бормотал свои соболезнования, а она прикладывала платочек к глазам. Но даже испытывая эту неловкость, отягощенную короткими и тяжелыми паузами, возникавшими в ходе нашего разговора, я не переставал спрашивать себя, а знает ли она, что ее мужа убили из моего пистолета. Большего неудобства я никогда не испытывал.

Наконец я сказал:

— А Энн здесь?

— Она у себя в комнате. После того как утром здесь была полиция, она оттуда не выходит. Ничего не ела.

Она говорила глухим и монотонным голосом. Вчера вечером со мной ругалась другая женщина.

— Я хотел бы повидаться с ней, если она не возражает, — сказал я. — Между прочим, Глэдис, вас полиция известила о случившемся?

Она кивнула, не проронив ни слова.

Конечно, я разговаривал с вдовой, потерявшей своего мужа всего несколько часов назад. Но, видимо, в силу своей профессии я не мог не спросить себя, а не сделали бы ее двести или триста тысяч долларов менее безутешной. Казалось странным, что она так тяжело переживала смерть Джея. Не очень-то она о нем беспокоилась, когда он был живым.

— Полиция вдавалась в подробности? Ты знаешь как он умер? — спросил я.

— Да. Его застрелили. Он… — она умолкла.

— Я имею ввиду подробности. О самом оружии.

Она слегка нахмурилась.

— Ну, полиция задала несколько странных вопросов. О тебе, Марк. Я ответила не очень уверенно, я была так поражена, просто оглушена. — Она еще больше нахмурилась чуть шире раскрыла глаза. — Однако сейчас…

Я быстро прервал ее.

— Глэдис, до сегодняшнего утра я понятия не имел о том, что случилось с Джеем. Ко мне тоже пришла полиция и сообщила мне об этом. Я… мой револьвер украли. Есть доказательства и полиция в них убеждена. — Несколько секунд тягостного молчания и потом я сказал — Я пытался помочь Джею. Можно сказать, что сейчас я стараюсь наверстать упущенное.

— Я и вижу. — Она посмотрела на меня покачав головой, и продолжила более резким тоном — Я и вижу. Дорогой Марк. Дорогой бывший возлюбленный. Это, наверное, часть твоего личного расследования. Правильно? Поэтому ты пришел? Конечно. Поэтому ты приходил и к Ганнибалу. — Она злобно посмотрела на меня.

— Послушай…

Она продолжала говорить неприятным тоном.

— Конечно же. — Она пронзительно рассмеялась. — А я-то думала, что ты пришел, чтобы выразить свое сочувствие, утешить меня, теперь когда… О, это просто невероятно! Дорогой, дорогой Марк. Мистер Ганнибал был здесь несколько минут назад, приходил сюда как адвокат Джея и как его друг! Полагаю, тебе это известно, не так ли? Ты опять шнырял вокруг, опять шпионил за мной? Разнюхивал про нас с Энн? Расспрашивал мистера Ганнибала о том, кто получит деньги Джея после его… О-о! Убирайся!

— Можно мне поговорить с Энн? — упрямо повторил я.

— Нет, нельзя тебе поговорить с Энн! — завопила она, брызгая слюной на каждом слове. Она вскочила с перекошенным ртом. — Убирайся! — взвизгнула она. — Убирайся, уби…

— Заткнись, Глэдис! — раздался сзади меня голос Энн, и когда я обернулся, она спокойно спросила, обращаясь ко мне.

— Ты хочешь видеть меня, Марк?

Сухим тоном Глэдис произнесла.

— Он хочет спросить тебя, не ты ли, Энн, убила своего отца. Он хочет спросить нас обеих. — Она говорила негромко, но хлестала как кнутом. — Джея застрелили из его оружия, поэтому он… — Она внезапно умолкла и рухнула на диван. Опустив голову, она сидела, уставившись в пол.

— Пойдем, Марк, — сказала Энн. Она повернулась и вышла в холл. Я последовал за ней. Она, не оглядываясь, медленно поднялась по лестнице на второй этаж, где была ее комната. Закрыла за мной дверь и присела на край кровати. Я остался стоять у двери, казня себя за то, что пришел в этот дом.

Она указала мне на низкое кресло, покрытое камчатной тканью.

Я сел и вымолвил:

— Энн, то, что миссис Уэвер сказала о моем оружии…

— Я об этом знаю.

— Знаешь? Откуда?

— Полиция. Они прямо не сказали, но было несложно сделать напрашивающийся сам собой вывод. — Она немного помолчала, потом решительно добавила. — Это было легко. Разве я тебе не говорила, что я практически гений. Среди всех прочих достоинств.

Она не улыбалась. Она выглядела почти так же, как вчера, только не была такой оживленной. На ней был тот же зеленый вязаный наряд, и она накрасилась, может просто ради того, чтобы занять себя. Но ее прежняя живость исчезла, голос звучал глухо и безжизненно.

Люди по-разному воспринимают смерть. Одни полностью теряют контроль над собой, другие как бы увядают сначала внутри и лишь позже боль, которую они переживают, становится зримой. Кое-кто напивается. Энн, видимо, принадлежала к тем, кто в течение нескольких дней или даже недель выглядит вполне нормально, а потом совершенно неожиданно приходит в полное расстройство.

Интересно, что она подумала, когда узнала, что Джея убили моим оружием, если она вообще думала о чем-нибудь.

Она смотрела мне прямо в глаза.

— Зачем ты пришел, Марк. Я думала, что ты не придешь — после вчерашнего вечера. — Она сделала паузу. — Я слышала, что говорила Глэдис. Ты разговаривал с Ганнибалом?

Я кивнул.

— Послушай, Энн. Хотя бы только для протокола. Я любил, восхищался и уважал Джея. Я никогда сознательно не причинил бы ему вреда. Но кто-то это сделал и я собираюсь его найти.

Она посмотрела так, словно только сейчас действительно увидела меня.

— Ты у Ганнибала узнал все, что хотел? Отец все оставил мне. Я теперь богатая. Глэдис ничего не получит и я этому рада. Она не любила его так, как я. — Она улыбнулась, но это была мимолетная улыбка, просто легкое движение губ. — Они даже не спали в одной комнате, но могу поспорить, что это не лишало ее сна. Или чего-нибудь другого.

— Что ты хочешь сказать?

— А ты сам подумай. — Она посмотрела в сторону и через несколько секунд добавила. — Я знаю, что она целыми днями ходила по магазинам и никогда ничего не покупала. Что ты на это скажешь?

Я не ответил. На этот вопрос я не смог бы дать хороший ответ. Мы сидели в молчании, потом я нарушил его.

— Энн, почему Джей изменил завещание?

— А почему бы и нет? Глэдис вышла за него замуж только из-за денег. Он это знал, поэтому и изменил условия завещания.

— Это твои предположения?

— Хорошо, пусть предположения. Отец никогда так не говорил, если ты это имеешь в виду. Никогда бы не сказал. Но все знали, что она вышла за него из-за денег. — Она сжала губы. Теперь она ничего не получит. — Немного помолчав, она тихо проговорила. — О, боже, как я ее ненавижу. — Прошло еще несколько секунд. Потом Энн глубоко вздохнула — Тебе лучше уйти.

— Энн, — сказал я. — Извини. Если я что-то…

— Тебе лучше уйти. Сегодня не вчерашний вечер, Марк. Я даже не могу разговаривать с тобой сейчас. Не могу думать, ничего не чувствую.

Ее ничего не выражавшее лицо вдруг смягчилось, она отвернулась и упала ничком на кровать. Послышались приглушенные рыдания. Ее тело содрогалось в конвульсиях. Я подошел и мягко положил ей руку на плечо.

Она перевернулась и посмотрела на меня. Тушь под глазами у нее расплылась, по лицу размазалась помада. Сжав губы, она покачала головой и махнула рукой на дверь.

Я спустился вниз и подошел к входной двери. Глэдис нигде не было видно, плача Энн я не слышал. Кроме своих собственных шагов я не слышал ничего, и они звучали так громко, словно я один шел по склепу.

Я сел в машину и несколько минут не двигался, раздумывая. Может я что-то узнал, но понятия не имел, смогу ли я этим воспользоваться. Да и было ли это все правдой. Я не переставал удивляться, почему Джей был так быстро убит, после того как оставил все Энн, однако я убедился в одном. Даже если Энн получила все наследство Джея, было глупо думать, что она убила его.

Если бы я очень постарался, то заставил себя поверить во многое в отношении этой девушки, но только не в то, что она убила своего отца.

Глава 11

Я подъехал к соседнему бару и заказал ром с содовой. Пока бармен готовил коктейль, я позвонил Джозефу Бордену, но у него никто не отвечал. Пока я допивал свой стакан, я позвонил к нему в контору и дважды домой, но в ответ раздавались только длинные гудки.

В течение следующего часа я позвонил мисс Стюарт, женщине, с которой Ганнибал был вечером у Джея, и Артуру, приятелю Энн в кальсонах. Ничего нового от них я не узнал и начал отчаиваться.

Мисс Марта Стюарт оказалась простоватой, но приятной женщиной, которой было немного за тридцать. Это была изящная, холеная женщина с только что сделанным маникюром и аккуратно уложенными волосами. Да, она знает Ганнибала примерно с год; два или три раза они ходили в театр, на вечеринку к Уэверам. Прекрасно провели время. Попугай? Что вы, мистер Логан, о чем вы говорите?

Я попрощался с ней и отправился к Артуру. Он напомнил мне тех, кого в школе называют зубрилами. У него был изящный подбородок, но изящным он был только наполовину и у него, видно, была привычка мягко покусывать нижнюю губу. Ему было около девятнадцати или двадцати и, наверное, он получал в школе только отличные отметки. Я даже не стал заходить к нему. Он поглядывал на меня через свои очки без оправы, иногда кивал, пока я говорил, и отвечал вежливо и быстро. Он считал встречу с частным сыщиком забавной и с интересом изучал документы, которые я показал ему. И, как я сказал, я ничего не узнал.

Я решил, что это будет мой последний визит; после этого я собирался вернуться к себе в контору и, может, выброситься из окна. Я постучал в дверь квартиры номер семь дома 1458 на Марафонской улице. Безрезультатно. Я постучал еще раз и дверь открылась, однако не та, в которую я ломился. В десяти футах от меня открылась дверь восьмой квартиры и оттуда выглянула Эйла Вейчек.

Она выглядела иначе. Порочное выражение лица не изменилось, черные волосы были так же подобраны, брови по-прежнему разлетались в стороны, но я так хорошо рассмотрел Эйлу вчера вечером, что знал ее вполне основательно и все же, что-то в ней изменилось. Ах, да, она была одета.

Оно и к лучшему. Мне надо было узнать еще кое-что о вечере у Уэверов, и я пришел сюда по делу, а не ради удовольствия. Впрочем, с Эйлой любое дело могло стать удовольствием. У нее был прекрасный вид даже в одежде. На ней было платье из яркого набивного хлопка — тонкого. А может это был не хлопок, но ткань все равно была тонкой. Казалось, что она носит его с явным неудовольствием. Когда-то у этого платья был вырез мысиком, но на Эйле он превратился в подковообразное декольте, и результаты были налицо. Похоже, одного резкого движения было достаточно для того, чтобы узкие бретельки упали с ее плеч и платье соскользнуло вниз до талии. По крайней мере.

Она нетерпеливо улыбнулаеь.

— Хелло, Марк.

— Хелло. Я искал тебя.

— О-о?

— И Питера. Где он?

— Вышел.

— В гараж?

Она все еще улыбалась.

— Нет. Поехал в центр. Я думала, что ты, может быть, вернешься сегодня.

— Я не из-за этого пришел. Я хочу сказать, что мне надо задать тебе несколько вопросов. Много вопросов. Вам обоим.

— Заходи.

Я вошел, она закрыла за мной дверь и подошла к приоткрытой двери в противоположной стене, которая вела в квартиру Питера. Девушка захлопнула дверь, посмотрела на меня и пожала плечами.

— Садись, — сказала она.

Я сел, а Эйла пододвинула ко мне другое кресло и удобно устроилась в нем, изящно перебросив ноги через ручку.

— Нашел попугая, о котором ты вчера спрашивал?

— Нет. Может и не найду. Ты слышала про Джея Уэвера?

— А что с мистером Уэвером?

— Его кто-то убил.

Она сбросила ноги на пол.

— Убил… ты хочешь сказать, что он погиб?

— Ты разве ничего не знала об этом?

— Нет. Как ужасно! — Она помолчала, потом спросила. — Как это произошло?

Я постарался не распространяться.

— Его нашла полиция. В него стреляли. Похоже, никто не знает, кто это сделал или почему.

Она недоверчиво покачала головой. Через несколько мгновений она пожала плечами и снова перебросила ноги через ручку кресла. У подола платья расцвела полоска белого бедра шириной в шесть дюймов, став внезапно самым ярким пятном в комнате. Бесспорно, самым красивым.

Я откашлялся и неопределенно произнес:

— Джей выглядел нормально в тот вечер?

— Пожалуй, да. Я не очень хорошо его знала. Я была там до этого только один раз, вместе с Питером.

— Значит Питер его знал?

— Он делал для него кое-какую работу. Знаешь, объявления, рекламные плакаты. Этим он зарабатывает на жизнь — коммерческим искусством.

— Коммерческим?

— Да. Вчера у меня создалось впечатление, что ты был невысокого мнения о моем портрете.

— Черт, вряд ли я его видел.

Она усмехнулась, и я спросил:

— Так значит, вы с Питером были старыми друзьями Джея?

— Нет. Питер нравился мистеру Уэверу, поэтому он нас и пригласил. Вот и все.

— Вчера ты мне сказала, что Борден тебя тогда загипнотизировал. Ты что-нибудь помнишь об этом?

Она нахмурилась.

— Мне не совсем все ясно, но я помню достаточно хорошо. Он приказывал мне делать разные вещи, и я помнила, что он мне говорил и все исполняла. Такое было ощущение, что мне все равно. Борден сказал, что я не была в глубоком трансе.

Бедро ее блестело. Она слегка качнула ногой и, казалось, что кроме этого роскошного бедра в комнате ничего нет. Я сказал:

— А эти внушения… он их снял перед тем как вы разошлись?

— Да. Думаю, это было около половины первого. Мы все как раз собирались уходить.

Я проглотил слюну.

— Вы все ушли вместе?

— Нет. Мы с Питером ушли первыми.

— Борден был еще там, когда вы уходили? — Я снова глотнул. Глаза заслезились.

— Нет. Он ушел первым, как раз перед нами. Все остальные, кроме Бордена, еще оставались там, когда мы с Питером ушли.

Немного помолчав, она спросила:

— Нравится?

— Что нравится?

— То, на что ты смотришь?

Боже мой! Я все еще смотрел на бедро. Я заморгал и перевел свой взгляд на ее лицо. Она улыбалась, откинувшись на спинку кресла и слегка покачивая ногой. Это была самая настоящая порочная улыбка. От всего этого покачивания подол ее платья пополз понемногу вверх. И там, где он полз чуть-чуть вверх, открывалось очень многое.

— Что ж, Эйла, все, пожалуй, раскрыто, точнее — закрыто. Я имею в виду вопросы. На данный момент. — Мне хотелось завершить сегодня еще кое-какие дела, но я чувствовал, что становлюсь каким-то несобранным. Я встал. — Ладно, спасибо. Я лучше пойду.

Она тоже выпрямилась, скользнув немного вперед с ручки кресла, отчего ее платье поднялось еще выше. Кроме Эйлы под платьем, как и вчера, ничего не было, и судя по всему, она не возражала против того, что мы оба это знаем.

Она встала и платье прошелестело вниз до колен.

— Ты должен идти, Марк?

— Когда-то надо.

— Останься еще немного. Вчера вечером ты не очень рвался уходить.

— Я и сейчас не рвусь.

— Тогда не уходи, Марк. Останься еще чуть-чуть. Со мной. — Она шагнула ко мне.

Эйла не улыбалась, не стремилась казаться веселой, впрочем я внезапно стал таким же. Я взглянул в ее черные глаза, посмотрел на ее разлетающиеся брови, алые, как кровь, губы, холмики белой плоти, выступающие из выреза ее легкого платья. Словно жидкость, обтекающая какой-либо предмет, она обхватила все мое тело, откинула назад голову, раскрыла губы, мы встретились в поцелуе, и я привлек ее к себе.

Мы тесно прижались друг к другу, тела наши слились воедино, потом она оторвалась от меня. Какое-то мгновение она молча смотрела на меня, затем обняла меня за шею и снова притянула к себе.

Прошлым вечером, когда я смотрел на нее, она производила впечатление бесчувственной красавицы, движения ее были вялыми, почти как в летаргическом сне. Сейчас она была иной; тесно прижавшись ко мне своим нетерпеливым телом, она жадно целовала меня в губы, а ее язык просто пронзал меня. Я провел рукой по ее пышным бедрам, по ее изогнутой спине и взялся за тоненькие бретельки.

Она отодвинулась, опустила руки и смотрела на меня, тяжело дыша, пока я сдвигал бретельки платья с плеч. Оно соскользнуло вниз, к талии, обнажив грудь, и я ощутил ее нежную кожу. Эйла опустила руки, стянула платье дальше вниз, к бедрам, оно упало, и она, переступив через него, шагнула ко мне. Обнаженная.

Я поднял ее, поднес к дивану и положил на него, сбросил свою одежду и вытянулся рядом с ней, простирая к ней руки, целуя ее и прижимаясь всем телом. Она положила ладони мне на грудь и чуть слышно прошептала: «Подожди, Марк». Казалось, прошла вечность, пока она удерживала меня, но потом улыбнулась. Глаза ее закрылись.

— Обними меня. Возьми меня.

Когда я притянул ее к себе, она обвила меня руками и страстно прижалась ко мне. Ее влажные губы жарко целовали меня и ласкали мое тело, а длинные ногти обжигали мою спину. Потом ее теплые руки, груди, бедра поглотили меня, окутали, и я погрузился в это неправдоподобно мягкое, бархатное тело.

Уже темнело, когда я подъехал к Фарнсуорт билдинг, поднялся на четвертый этаж и направился по тускло освещенному коридору в свою контору. В остальных конторах было темно и пусто, и мои шаги гулко отдавались внутри здания. Я шел и думал, что теперь предпринять. Все мои ходы бесцельно повисли в воздухе и ни к чему не привели. Я все еще не мог снова связаться с Борденом, и здесь я еще мог на что-то рассчитывать, но кроме этого, не было никакой уверенности в дальнейших шагах. Не было ничего определенного, за что можно было бы зацепиться. Как только в голове возникала какая-то идея, она, не задерживаясь, исчезала, подобно попугаю Джея.

Я удивился, увидев, что дверь в контору приоткрыта, но потом вспомнил, что ее взломали бандиты. Я был готов к тому, что они ждут меня внутри, но когда я включил свет там никого не оказалось. Ну и хорошо, ведь оружия у меня все еще не было.

В помещении было тепло и влажно, рубашка прилипала к телу, поэтому я повесил пиджак на вешалку, ослабил узел галстука и закатал рукава рубашки. В этот момент красное пятнышко на руке снова привлекло мое внимание Я так и не мог вспомнить, откуда оно, черт побери, взялось.

Я сел за стол и взглянул на часы. Без нескольких минут семь. На улице темно, пора идти домой и ложиться спать и я был готов свалиться в постель. Я устал, хотел спать и испытывал ко всему отвращение. Я думал о Джее, Энн Глэдис, Ганнибале, Эйле и Питере, Артуре и Марте Стюарт, о Джозефе Бордене. И вся эта злополучная история выводила меня из себя.

Гипнотизеры! Попугаи! Да пошли они ко всем чертям. Мой взор остановился на двух книгах о гипнозе, которые мне дал Брюс Уилсон, и даже они вызвали во мне злость. Я схватил и запустил ими по комнате. Они грохнулись в дверь и упали на пол. Дверь еще больше приоткрылась.

Правильно, Логан. Выброси все это из головы, веди себя как пятилетний ребенок. Что ж, может так и лучше. Пора кончать осторожничать и темнить, надо кое-кого потрясти.

Бордена в особенности, если только смогу до него добраться. Если его ответы мне не понравятся, придется придавить его немного, пока не получу от него удовлетворительные ответы.

Я посмотрел на часы. Ровно семь. Можно, наверное, поймать Бордена или в конторе или дома. Я схватил трубку.

И тут я вспомнил.

Мне надо ехать в отель «Феникс». Номер 524 в отеле «Феникс». Я встал, отвернул рукава рубашки, снял пиджак с вешалки и надел его.

Отель «Феникс», думал я. «Феникс», «Феникс» — а, да, большое здание на Бродвее. Надо спешить. Это важно. Надо спешить. Я выключил свет, направился к двери и начал закрывать ее. Не мог оставить контору с распахнутой настежь дверью. А тут еще эти чертовы книжки на полу.

Времени же нет, Логан. Живее. Отель «Феникс». Название отеля неотвязно вертелось в голове. Я остановился, посмотрел на валяющиеся книги и ощутил непреодолимое желание двигаться, громкий внутренний голос просто подгонял меня, требовал, чтобы я спешил, ехал туда, куда собирался.

Я покачал головой. Веду себя, как старая дева… Я нагнулся, подобрал книги с пола и в отблесках тусклого света из холла в глаза мне бросилось название верхней из них. «Гипнотизм». «Гипнотизм» — книга Дж. X. Эстербрукса, блестящего профессора психологии из Колгейтского университета. Мне понравилось, как он, находясь в больнице, создал ради развлечения путем самогипноза воображаемого и вместе с тем реального медведя.

Я зря терял время. Приказал себе положить книги на стол и отправляться. Однако этот глупый мишка не выходил у меня из головы. Я представил как он резвится на кроватях, болтается по коридорам больницы. Если Эстербрукс сказал бы медсестрам, что у него на постели сидит медведь, те, наверное, с криком убежали бы, призывая на помощь психиатра. Это вызвало у меня усмешку.

Но я быстренько перестал усмехаться.

Этот случай был очень похож на попугая Джея. Попугая, которого никто не видел, а Джей не только видел, но и чувствовал. Я вспомнил, как Джей сидел напротив меня, измученный и постаревший, и говорил: «Тютелька в тютельку, Марк. Каждый чертов полдень, тютелька в тютельку».

Семь. Тютелька в тютельку. Я положил книги на стол, испытывая страстное желание вырваться отсюда, ехать куда-то. В голове вертелись фразы, слова, картины. Брюс Уилсон, спокойный и серьезный, разъясняющий что-то… фразы из книги… слова Джея: «Чувствовал, будто я должен». Тютелька в тютельку, тютелька в тютельку.

Я не знал, как долго простоял. Вперился в циферблат. В темноте цифры были едва видны. Две минуты восьмого. Что-то было не так. С меня катился пот. Я чувствовал капли пота на лице, ладони стали влажными. Меня охватил страх. И вдруг я вспомнил, как Брюс неспешно сказал: «Он ничего об этом не знает».

Даже ничего не помнит!

Липкая паника охватила все мое нутро. Разве это нормально! Такого со мной не случалось, не могло случиться. Я стоял у стола, широко расставив ноги, словно собирался с кем-то драться, но в комнате кроме меня никого не было. Только я и чувство принуждения, которое я испытывал. И тут у меня в голове зародилась кошмарная, ужасающая мысль.

Я попытался успокоиться, попытался отстраниться от самого себя, посмотреть на себя со стороны и разобраться в том, что происходит со мной. Одно только было ясно: я хотел ехать в отель «Феникс». Я хотел ехать. Мне надо было ехать. Однако я не мог вспомнить, бывал ли там прежде. Я даже не знал, кто меня там ждал. Однако я знал, что никогда в жизни не испытывал такого побуждения сделать что-то такое, чего я даже не понимал.

В конце концов я пришел к единственному выводу, который мог сделать, к единственному выводу, который вообще имел какой-то смысл. Ничего этого я делать не собирался, но кто-то хотел, чтобы я это сделал. Чье-то внушение действовало мне на мозги.

Я вспомнил отметинку на левой руке и меня сковал страх. Я здоровый парень. В меня стреляли, мне самому приходилось убивать, и я испытывал чувство страха. Пожалуй, я всегда боялся, когда попадал в серьезную переделку, может даже больше, чем сейчас.

Сейчас же все было по-другому. Это был страх иного рода. Казалось, что моим разумом управляет чья-то холодная рука, поворачивая его то в одну сторону, то в другую, а я следую за ней, не задавая вопросов.

Однако сейчас я как раз задавал вопросы. Я знал, что не навлек это сам на себя. Я знал, что в этом не было ничего сверхъестественного или всесильного. Я мог не делать ничего такого, чего не хотел. Вне всякого сомнения, я мог этому сопротивляться.

Я быстро пересек комнату и включил свет. С исчезнувшей темнотой пропала и паника, и я заставил себя сесть за стол. Я закурил, глубоко затянулся, наполнив легкие дымом, и, как ни странно, почувствовал себя увереннее. Мне повезло, что я начал задавать вопросы прежде, чем уйти отсюда. Если бы я не поговорил с Брюсом, если бы Брюс не дал мне книги… хорошо, что дал.

И все же, как? Как это произошло? Я вдруг сбросил пиджак и снова закатал рукав рубашки. Я уставился на красное пятнышко и у меня внутри все оборвалось. Когда… когда я его заметил? Сегодня утром. Сегодня утром, когда встал.

И тут меня как ударило. Ударило так сильно, что на какое-то мгновенье у меня закружилась голова, внутри все похолодело, руки затряслись.

Я мог убить Джея Уэвера.

Глава 12

Несколько томительно тянувшихся секунд я оцепенело сидел, уставившись на пятнышко на руке. Просто невозможно, чтобы такая маленькая штучка… Невероятно. Я не верил этому. Я не хотел этому верить. Где-то таился другой ответ; должен был быть другой ответ.

Однако с этим вариантом я согласился без малейших вопросов: навязчивое стремление ехать в отель «Феникс» было гипнотическим внушением. Это казалось невероятным и тем не менее это было так. И я знал, что поеду туда. Я должен был узнать, что за этим скрывалось — и кто.

Прошло только пять минут.

Кто бы мог быть в отеле «Феникс»? Если я буду сидеть и ждать здесь дальше, тот, а может та, в отеле, может испугаться. Судя по тому, что говорил Брюс, этим человеком мог быть кто угодно. Я начал лихорадочно вспоминать имена и лица людей, с которыми встречался в течение последних двух дней, но мне было трудно сосредоточиться. Я встал, надел пиджак и вышел из конторы. Как только я направился в отель «Феникс», мне стало легче, я испытал облегчение и это все для меня решило. Теперь я был уверен.

Я остановился в холле в нескольких шагах от своей конторы. Я еще об этом не думал, что вдруг я не вернусь сюда? Я вошел в комнату, схватил лист бумаги, ручку и торопливо нацарапал: «Брюс Уилсон — гипноз. В семь вечера побуждение поехать в отель "Феникс”, номер 524. Обнаружил след укола на изгибе руки. Мог убить Джея. Марк».

Я оставил записку на столе и помчался вниз. На улице прыгнул в машину, быстро ее — завел и на полной скорости рванул с места. До отеля было около мили. Я не хотел терять время зря и пока ехал, попытался во всем разобраться. В открытое окно врывался ветер, обдувая лицо, и, казалось, теперь я смог сосредоточиться.

Я все еще пребывал в шоке, но, по крайней мере, мне было чем заняться. Я не сидел на месте, злясь на весь мир и на самого себя, и я был уверен, что кто бы там меня ни ждал, это был убийца Джея — пусть далее я сам нажал на курок. Через некоторое время мы встретимся лицом к лицу. У меня не было оружия, но у меня были мои руки, кулаки, опыт армейских тренировок и драк в барах. У меня были мои коленки и ноги, даже зубы, если уж дело дойдет до этого, и тот, кто убил Джея и проделал все это со мной, испытает на себе все приемы, описанные в учебниках.

Это уж точно. А вдруг нет? Что, если я окажусь не в состоянии что-либо сделать? Я нажал на тормоза и остановился, снова вспомнив слова Брюса, вспомнив про мгновенный гипноз, про автоматический рефлекс, когда люди мгновенно погружаются в гипнотический сон при одном только слове или каком-нибудь знаке.

А что, если все это было проделано со мной? Не будучи уверенным, я не мог действовать дальше. Потому что даже если я встречусь с убийцей Джея, узнаю его, пусть даже выясню, что за всем этим кроется, все равно мне это ничего не даст. Ибо мне можно было промыть мозги и затем все начисто стереть из памяти.

Я вдруг снова вспомнил все те странные вещи, которые творились со мной утром: часы, одежду, оружие. Я даже не знал, что делал прошлой ночью. Как я мог действовать дальше, если все, что увижу, услышу и скажу, можно так же просто стереть из памяти, как запись на магнитофонной ленте. Именно так Брюс это описал.

Магнитофон! Я посидел еще несколько секунд, не выключая двигатель, и в конце концов у меня возникла идея, которая могла сработать, могла и не сработать, но черт побери, она заслуживала того, чтобы ее попробовать.

Я медленно поехал вперед. Квартала за два уже виднелись неоновые буквы «ОТЕЛЬ ФЕНИКС», и тут я увидел то, что мне было нужно: «Диллон. Радио и телеаппаратура».

Я поставил машину во второй ряд и побежал в магазин, выхватывая из кармана бумажник.

Я схватил первого попавшегося мне продавца.

— Быстро. Сколько за самый хороший магнитофон? Портативный.

— А?

Тупой ублюдок.

— Магнитофон. Быстро. Мне некогда. Если поспешишь, отблагодарю.

Это подействовало. Или может мой вид. Он сказал:

— Вебстер стоит примерно сто девяносто, плюс налог на…

Я сунул ему две сотенные и двадцатку и сказал:

— Неси. Немедленно. Сдачу оставь себе.

Он вытаращился на деньги, потом подпрыгнул фута на четыре и исчез. Через тридцать секунд он вернулся.

— Вот…

— Работает? Стандартный?

— Демонстрационный экземпляр. Пленка вставлена. Только включите в…

Я уже бежал.

В холле отеля «Феникс» я огляделся в поисках лифтера, местного охранника, кого угодно. Пот с меня лил ручьем, и я просто чувствовал, как бегут секунды. Глаза засекли молодого рыжего посыльного с рыжими усиками. Я быстро направился к нему, зажав еще одну сотню в правой руке, и с магнитофоном в левой. Ассигнация была — хоть выжимай.

Я остановился перед ним и тихо произнес.

— Рыжий. Хочешь сотню заработать?

У него упала челюсть, и я, не дожидаясь, что он ответит, сказал:

— В номере пятьсот двадцать четыре собрались гости. Мне нужен соседний номер, годится с любой стороны. Сколько тебе надо времени, чтобы подыскать пустой номер и впустить меня? — Я сунул ему сотню, чтобы он посмотрел и пощупал ее, ткнул ему в физиономию мое удостоверение детектива и добавил. — Мне нужно только послушать, Рыжий. — Я помахал магнитофоном.

Ему хватило меньше двух секунд, чтобы решиться. Он бросил взгляд на стойку службы посыльных и сказал:

— Пошли.

Мы вскочили в лифт и взлетели на пятый этаж.

В лифте я взглянул на часы. Было уже четверть восьмого, и я льстил себя надеждой, что не потерял много времени. Сейчас узнаю.

Мы вышли на пятом, и я проследовал по коридору за посыльным. Он остановился у номера 522 и хотел было постучать, но потом остановился и посмотрел на меня. Я покачал головой. Он на мгновенье замялся и полез в карман.

— Ключ, — тихо проговорил он.

— Номер пустой? — прошептал я.

Он пожал плечами и тоже шепотом ответил:

— Связался я с тобой. Через минуту узнаешь. — Он открыл дверь и вошел в комнату. Я ждал, что сейчас раздастся крик женщины или мужской вопль: «Какого черта», Рыжий начнет извиняться, но ничего не последовало.

В дверях показалась голова Рыжего, и он помахал мне рукой.

Внутри я огляделся, пытаясь решить, где поставить магнитофон. Рыжий показал на стену, отделявшую этот номер от 524-го, и поднял брови. Я кивнул, и он, подойдя к стене, открыл стенной шкаф и прошептал:

— Лучшее место. Очень тонкая перегородка. — Он отрабатывал свою сотню.

Я по достоинству оценил его помощь, но хотел все остальное сделать без свидетелей. Я поднял вверх большой палец, он ухмыльнулся и вышел, тихо закрыв за собой дверь.

Я нашел розетку, вставил шнур, потом взял микрофончик и положил его в шкафу у стены. Я включил магнитофон, поставил его на «запись» с максимальной громкостью и посмотрел, как начала крутиться часовая бобина. Потом вздохнул и вышел из номера. Подошел к номеру 524 и постучал в дверь.

Сердце у меня колотилось. Через минуту я узнаю — может зря я кувыркался с этим магнитофоном — но я был доволен, что сделал это. Я чувствовал себя лучше не намного, но тут желудок у меня сжался, когда голос за дверью произнес:

— Войдите!

Я открыл дверь и вошел в комнату.

Глава 13

Я поставил машину и отправился к себе в контору, но едва войдя в Фарнсуорт билдинг, остановился.

Казалось, меня что-то беспокоило пока я ехал по Спринг стрит и ставил свой бьюик, и сейчас я решил привести все свои мысли в порядок. Я собирался ехать в отель «Феникс» — это я знал. Я отчетливо представлял себе весь кошмарный эпизод, случившийся в конторе несколько минут назад. Но после этого все было как в тумане, неясно.

Боже мой, так ездил я в отель «Феникс» или нет? За столь короткое время я не мог обернуться. Было семь часов, ровно семь, когда у меня возникло это непреодолимое желание. Меня вновь начал охватывать страх. Я все помнил, все до мельчайших подробностей: мои рассуждения, панику, пятно на левой руке, все до того момента, как я вышел отсюда. Вспомнил про записку. Записку, которую я написал Брюсу Уилсону, если я все это не выдумал.

Я взбежал вверх по лестнице и помчался по коридору в контору. Включил свет и подскочил к столу. Записка лежала на месте. Я дважды прочитал ее, вспоминая. Казалось, все это произошло всего лишь несколько минут назад. Я посмотрел на часы. Без десяти восемь.

Значит это все-таки случилось. По крайней мере, что-то случилось. Я вышел в пять или десять минут восьмого. Более получаса выпало, в голове ничего не осталось. Я прикусил губу, напряженно пытаясь вспомнить, куда я ездил, что делал, с кем встречался. За эти вычеркнутые минуты я мог даже убить человека. Я подумал о Джее Уэвере и содрогнулся.

Я сел за стол и попытался немного расслабиться. Я явно дал волю воображению. Я сказал сам себе, что не совершу убийства, даже если буду находиться под гипнозом. Брюс говорил, что хотя он и считал такой гипноз возможным, для него потребуется много времени. Даже опытный гипнотизер, просто щелкнув пальцами, здесь ничего не добьется.

Все, что мне оставалось, это успокоиться, не потерять голову от страха и мыслить логически четко и ясно. Я же не был каким-то дикарем, поклоняющимся в джунглях каменному идолу и верящим в чудеса и волшебство. Я был взрослым человеком, а не машиной с кнопками «стоп» и «пуск», не концентрацией рефлексов, которыми мог управлять другой человек, и не средством, которое он мог бы использовать в своих целях..

Однако в горле у меня пересохло, и я знал, что в данный момент я даже не мог доверять своим собственным мыслям. Я ничего не мог вспомнить. Я снял пиджак и снова закатал рукав рубашки… Посмотрел на смазанное йодом пятнышко; ранка уже подсохла. Я думал обо всем, что мог вспомнить и ничего путного из этого не выходило, не считая того, что я действительно мог съездить в «Феникс». Однако в памяти ни малейших следов того, что я там делал. И я знал, что никогда не выясню это, если только не поеду туда снова, но я боялся ехать. Меня сковал какой-то суеверный страх. Интересно, подумал я, испытывает ли то же самое душевнобольной в моменты просветления сознания.

Казалось, я живу в двух разных мирах, разделенных стеной забвения, в разное время. В некотором роде это была вызванная гипнозом шизофрения, раздвоение человека на два существа, не подозревающих друг о друге. Интересно, что за человек был Марк Логан, которого я не мог вспомнить. Может в плоти человека было не два, а несколько существ, как в романе Роберта Стивенсона между его героями Джекиллом и Хайдом были мириады людей, заключенных в одной оболочке, которая ходит, мыслит и говорит подобно одному человеку. Слишком я разнервничался. Нельзя сидеть здесь, уставившись на руку и предаваясь сумасшедшим мыслям.

На руку… Между кистью и локтем появились две красные точечки — не такие, как та, которую я заметил утром, а поменьше, еле видимые.

Я внимательно посмотрел на них, потрогал. Боли не чувствовалось, хотя кожа была проколота. Час назад их не было. В этом я был твердо уверен.

Несколько минут я спокойно сидел, раздумывая, пытаясь систематизировать мои мысли и выработать план действий. Потом встал, надел пиджак и вышел из конторы.

Я стоял у отеля «Феникс» и смотрел на неоновые буквы. Было страшно. Если я здесь уже однажды был и ничего не помню, значит все это может повториться. Но по крайней мере я знал, что раньше направлялся в номер 524; естественно, со мной ничего не случится в ярко освещенном холле.

Я вошел внутрь и направился к стойке.

Высокий, лысеющий клерк поднял голову.

— Да?

— Не скажете, кто живет в номере 524?

Он слегка нахмурился.

— Ну, я не думаю…

Я протянул раскрытый бумажник через стойку, чтобы ему было видно мое удостоверение.

— Послушайте, — произнес я, — может это мелочь, а может и что-то важное. Я проявляю максимум осторожности, чтобы ненужный скандал… — Договаривать я не стал.

— Скандал?

— Возможно. Может быть это не тот человек, который мне нужен. Если бы вы только дали мне его фамилию?

Он прикусил губу.

— Ну… вы будете осмотрительны?

— Максимум осмотрительности.

Он немного помялся, потом пошарил по регистрационным книгам.

— Смит, — сказал он. — Дж. А. Смит из Сан-Франциско.

Смит. Я мог бы и догадаться. Дж. означало, наверное, Джон.

— Мистер или миссис Смит? — спросил я.

— Странно. Не знаю. Заказ был сделан по телефону.

— Кто-нибудь видел этого Смита?

— Правда, сэр, не могу вам ничего сказать. У нас больше семисот номеров. Невозможно…

— Да. Спасибо. Полагаю, этот Смит выехал?

Он посмотрел карточку.

— Нет. Еще нет. По крайней мере, по моим книгам.

— Большое вам спасибо.

— Вы… проявите осмотрительность?

Я кивнул и отошел от стойки. Сел в углу холла и закурил. Будь я проклят, если по собственной воле поднимусь в номер 524. Может пора вызвать полицию, но что я ей скажу? Надо признаться, я боялся, что они найдут что-нибудь обо мне, чего я сам не знаю, а может и не хотел знать. Я был в таком замешательстве, что даже вел себя необычно. Лучше встретиться с человеком, вооруженным 11-мм автоматом, чем постучать в дверь наверху.

Я заметил, что за мной наблюдает маленький рыжий посыльный в форме. Он почесал свои рыжие усики и кивнул мне. Что касается меня, то я его никогда не встречал, но он вел себя так, как будто был знаком со мной.

Я нерешительно улыбнулся и кивнул. Он подошел ко мне.

— Привет. Получилось?

— А?

— Наверху, я имею в виду.

— Слушай, — сказал я. — Как давно это было? Это дело… наверху?

Он озадаченно посмотрел на меня.

— Шутишь?

— Говори!

— Ну… час назад, может меньше. Ты что, не помнишь?

— Нет. Что случилось?

У него сузились глаза.

— Ты помнишь, что дал мне сто долларов?

— Какие сто долларов?

Он облизал губы.

— Ладно — сказал он. — Я… я сейчас вернусь.

Я схватил его за руку, — Стой. Если я дал тебе сотню, она твоя. — Я соображал, что же мне ему сказать. — Слушай, малыш. Я частный детектив. Я тебе об этом говорил?

Он кивнул, пристально глядя на меня.

— Я веду расследование. Меня… ударили по голове. Совсем недавно один малый врезал мне. Вот, смотри. — Я повернул голову, чтобы он мог посмотреть на наклейку.

Когда я снова посмотрел на него, рот у него был широко раскрыт, и он медленно покачивал головой.

— Оглушил меня ко всем чертям. Ничего не помню, что произошло в течение дня. Наверное, разбил мне что-нибудь.

— Да — сказал он. — Боже.

— Слушай, малыш. Ты должен рассказать мне все, что знаешь о том, что я делал. Я заплачу…

Он поднял руку.

— Мистер, та сотня — мои самые большие чаевые. В нее все входит.

Он выложил всю историю, рассказал все, что знал. Получалось, что я поднялся наверх, но в номер 524 не заходил.

— Я взял туда магнитофон? — спросил я. — А что потом?

— Ты меня выгнал.

— Черт, очень жаль, что я это сделал. Можешь проводить меня в этот номер снова?

— Конечно. Пошли.

Мы вышли из лифта на пятом этаже, прошли по коридору и остановились, не доходя до номера 524. Я ждал, что сейчас кто-то выйдет и увидит меня, и с меня пот лил, как с бегуна на длинные дистанции.

Посыльный открыл дверь номера 522. Он был пуст. Мы вошли внутрь, я тихонько прикрыл дверь, и, тяжело дыша, прислонился к ней.

Посыльный посмотрел на меня.

— В чем дело, мистер? — Его голос звучал слишком громко.

Я вздрогнул и приложил палец ко рту. Он сжал губы и кивнул, а потом показал на открытую дверь стенного шкафа и стоящий рядом с ним магнитофон.

Он стоял там, где сказал малыш. Я подошел к магнитофону. Бобина медленно крутилась, пленка заканчивалась. Я вынул микрофон из шкафа, свернул шнур, убрал его, выключил магнитофон. Затем кивнул посыльному и с магнитофоном в руке подошел к двери.

Я открыл дверь, рыжий вышел, посмотрел по сторонам и поманил меня. Я вышел из номера и быстро прошел в конец коридора, пока малыш запирал дверь.

Я подождал его у лестницы и спросил:

— Еще одно, как тебя все же зовут?

— Ты же звал меня Рыжим. Сойдет.

Я вытащил бумажник. У меня там было несколько сотен, однако сейчас там лежала одна двадцатка. Я вынул двадцатку и протянул ему.

— О’кей, Рыжий. Как насчет еще одной услуги?

Он оттолкнул мою руку.

— Мне больше денег не надо. Что надо делать?

— Я хочу, чтобы ты поднялся в номер 524 и постучал в дверь. Если кто-нибудь откроет, придумай что-нибудь, скажи, что ошибся или спроси его, не вызывал ли он официанта из отдела обслуживания. Он или она, это может быть женщина, я не знаю. Черт побери, я не знаю, что там происходит. Посмотри хорошенько. Потом возвращайся и расскажешь мне, что из этого вышло.

— Хорошо.

— И держи двадцатку, Рыжий. — Я сунул деньги ему в карман. — Дал бы больше, если бы у меня с собой были деньги. Ты понятия не имеешь, просто не понимаешь, как это для меня важно. Когда постучишь, можешь влипнуть черт знает во что. Тот, кто внутри, может подозрительно отнестись к тому, что его прервали. Лучше, чтобы ты об этом заранее знал. О’кей?

— Ладно. — Он направился назад к номеру 524.

Я спустился на одну ступеньку и следил за ним, выглядывая из-за угла и тесно прижавшись к стенке. Это я-то, Марк Логан, прятался за стеной, пока малыш стучал в дверь. Но мне ни капельки не было стыдно. Я не собирался приближаться к этой двери до тех пор, пока не прослушаю запись, если на пленке вообще что-то было.

Рыжий тихонько постучал и немного подождал, потом постучал еще раз, посильнее. Никакого результата. Тогда он грохнул в дверь кулаком. Я видел, как он полез в карман за ключом, достал его, вставил ключ в замочную скважину и повернул ручку. Он бросил взгляд в мою сторону, ухмыльнулся и вошел в комнату.

Я ждал около минуты, скрипя зубами и начиная нервничать, но тут он вышел, запер дверь и подошел ко мне.

— Ничего, — сказал он. — Там никого нет. Ни одежды, ни постояльцев, ничего вообще. Даже окурков нет в пепельнице, полотенцами не пользовались. Не похоже, чтобы там кто-то вообще был.

— Там кто-то был. Кто-то там должен был быть.

Он только ухмыльнулся в ответ, и мы вошли в лифт.

В холле я сказал:

— Спасибо, Рыжий. И не вздумай пикнуть об этом, даже матери ничего не говори. — Я на минуту задумался. — И еще, Рыжий. Возможно я вернусь. Если сможешь узнать, кто зарегистрировался в этом номере, буду тебе признателен. Только ради бога, будь осторожен.

— Буду, — ответил он. И когда я выходил, добавил — И спасибо вам.

Вернувшись в контору, я вновь прочитал нацарапанную в спешке записку, сунул ее в карман и позвонил Брюсу Уилсону домой. Он почти сразу подошел к телефону.

— Брюс, — сказал я. — Это Марк Логан.

— Хелло, Марк. Ты где был весь день? Он говорил каким-то странным тоном.

— Бог его знает, Брюс. Мне надо с тобой встретиться. О’кей, если я сейчас выйду?

— Конечно. В чем дело?

— Когда приеду, расскажу. Есть что-нибудь новенькое о Джее Уэвере?

— Мне ничего неизвестно.

— Что-нибудь о Люсьене и Поттере?

— Нет. Да, Марк, ты Бордена видел?

— Нет. Не мог связаться с ним. А что?

— Значит ты еще ничего не слышал?

— Слышал? Что ты хочешь сказать? Что не слышал?

— Борден мертв. Его убили.

Глава 14

У меня отвисла челюсть. Борден убит! Неудивительно, что я не мог с ним связаться. В голове у меня зародилось какое-то подозрение.

— Где, Брюс? Когда?

— Я точно не знаю, Марк. Сам узнал об этом только несколько минут назад. Мне позвонил Хилл и сообщил об этом, потому что днем я его спрашивал о Бордене. Его нашли где-то за городом. Задушен.

Я отвел трубку в сторону и посмотрел на вцепившиеся в нее пальцы, побелевшие костяшки, выступившие сухожилия кисти.

— Сколько времени прошло с тех пор, как его убили? Можешь назвать точные сроки?

— Не могу. Узнаю, только когда получим доклад следователя.

— Понял.

— Ты когда выходишь, Марк?

— Прямо сейчас, если удобно.

— Конечно. Тогда до встречи. Я поставлю кофе.

Я повесил трубку и посмотрел на руки. Они дрожали.

Дверь открыл сам Брюс.

— Заходи, Марк. Ну, друг, у тебя такой вид, что тебе надо что-то посильнее кофе. А это что?

Он показал на магнитофон.

— Всему свое время, — ответил я. — Надеюсь, у тебя есть время?

— Вся ночь, если надо. — Он повернулся, и я прошел вслед за ним в гостиную. На стене справа висела большая картина с изображением пустынного пейзажа, а под ней он поставил друг против друга два огромных кресла. Между ними стоял низенький, со стеклянным верхом столик с серебряным кофейником на плитке, двумя чашками, сигаретами и двумя пепельницами.

— Ну, ты действительно подготовился, — сказал я.

Он рассмеялся:

— Это всего лишь психоанализ. Ты говорил немного взволнованно, когда позвонил.

— Пожалуй да, и весьма.

— Садись и расслабься. И не цепляйся смертельной хваткой за эту штуку.

Я на самом деле вцепился в магнитофон так, как будто думал, что если я поставлю его на пол, у него вырастут ноги и он смоется. Я поднес его к одному из кресел, поставил рядом, сел и вытянул ноги. Брюс опустился в другое кресло и налил кофе. Кофе был прекрасный. Меня охватывала усталость, сковывая все мышцы. Глоток кофе согрел и немного успокоил.

— Ну, — произнес Брюс, — что там у тебя?

Я не знал, как начать. В конце концов вымолвил.

— Вот эта штука, в которую я вцепился, — магнитофон. Я даже не знаю, что там записано, но что-то должно быть. Я тебе включу его через минуту, Брюс, но сначала хочу уяснить пару вопросов. И рассказать тебе, как я его приобрел. Это… это может оказаться важным в связи с убийством Джея Уэвера. — Он поднял брови, и я добавил: — Даже для моей психики. Похоже на сумасшедшего?

— Нет. — Он усмехнулся. — По крайней мере, пока. Пей кофе и излагай потихоньку.

Я залпом опрокинул чашку и закурил, а он наполнил ее снова. Потом я сказал:

— Брюс, расскажи-ка мне кое-что о мгновенном гипнозе. Правда ли, что человека можно загипнотизировать, а потом внушить ему, что он погрузится в транс при определенном слове или фразе? Или каком-то определенном сигнале? И, бах, он готов?

— Ну… да, конечно. Однако обычно сам субъект должен изъявить желание.

— А без его желания такое возможно? Скажем, неожиданно для него?

Прежде чем ответить, он взял чашку и сделал глоток.

— Да, такое возможно. Разумеется, если объект не сопротивлялся гипнозу. Может он даже не знал, что с ним произойдет. — Он допил кофе и снова наполнил чашку.

Следующий вопрос уже давно сверлил у меня в голове.

— Брюс, а вот насчет этого? Я тут размышлял кое о чем, что ты сказал сегодня утром — о гипнозе с помощью наркотиков. Можно человека накачать наркотиками, а потом, вопреки его воле, загипнотизировать.

— Ну, — медленно произнес он, — это довольно странный вопрос. Наркотики, скажем амитал, подавляют волю. Как только человеку ввели наркотик, все шлюзы, можно сказать, открываются, все сдерживающие центры притупляются. Если позволить кому-то, чтобы он ввел тебе наркотик, то, думаю, он сможет тебя загипнотизировать после того, как наркотик начнет действовать.

— Даже если будешь сопротивляться?

— Но для этого как раз и применяются наркотики. Твой организм может сопротивляться, но как только наркотик начинает действовать, ты, вне всякого сомнения, теряешь способность к сопротивлению.

— Так. Еще кое-что. Сегодня утром ты говорил, что находясь под гипнозом, можно совершить преступление? Каким образом… Давай перейдем на личности. Возьмем меня, к примеру. — Брюс внимательно посмотрел на меня, однако я продолжал — Как ты думаешь, могу я совершить преступление под гипнозом? Убить кого-нибудь?

Он потер подбородок.

— Марк, на этот вопрос трудно дать точный ответ. Я с тобой раньше не работал, поэтому не знаю, легко ли ты поддаешься гипнозу или тебя вообще нельзя загипнотизировать.

— Предположим, легко.

— Все равно не могу сказать. То, что я тебе рассказывал сегодня утром… все это так, но нельзя просто выбрать какого-то человека и сказать, что с ним у тебя все получится. С одними — да, а с другими — нет. — Он сделал паузу. — Ладно, Марк. Давай выкладывай. Ты весь изнервничался, сидишь на краю кресла.

Я сидел, напряженно нагнувшись вперед, почти неподвижно. Я глубоко вздохнул.

— Не буду больше скакать вокруг да около. Я просто боялся сказать об этом открыто, Брюс. Боюсь, что может это я убил Джея.

Он глотнул кофе. Не охнул, не вскочил с места. Только покачал головой.

— Послушай, Марк, выброси из головы, что ты мог кого-нибудь убить. Все эти разговоры о гипнозе, о попугаях, о том, что произошло с Джеем, подействовали тебе на нервы. Никого ты не убивал.

— Ты это знаешь? Ты уверен в этом, Брюс?

— Ну, не уверен, конечно, но…

Я встал, снял пиджак, закатал рукав рубашки и подошел к его креслу. — Что это, по-твоему? — Я показал на след укола на руке. — Я заметил это сегодня утром, но это ни о чем не говорило. Тогда.

Он выпрямился в кресле и уставился на пятнышко. Посмотрел на меня, потом опять на руку.

— Откуда это у тебя?

— Не знаю.

Какое-то время он внимательно смотрел на него, а потом заметил еще две точки. — А это что?

— Тоже не знаю. Появились сегодня вечером. Откуда взялись и когда, не знаю. Просто не знаю.

— Сядь, Марк. Лучше расскажи все, что ты об этом знаешь.

Я так и сделал. Начал с того, как проснулся сегодня утром. Перечислил все мелочи, которые пришли в голову. Когда я добрался до того, как обманом избежал тюрьмы, то не стал объяснять, как мне это удалось, так как не хотел примешивать сюда всю историю моей «покупки» магазина Джея. Мне надо было выложить все до конца, избавиться от того, что меня угнетало. Брюс не шевелился и ничего не говорил, а только спокойно слушал и курил. Я рассказал о своём желании поехать в отель «Феникс».

Когда я дошел до этого места, я вытащил из кармана записку.

— Брюс, я написал ее перед тем как ехать в отель. По крайней мере я знаю, что ездил туда, хотя и не помню этого. Только помню, что я уже снова сижу в конторе. Полчаса просто исчезло, улетело.

Он взглянул на записку и кивнул.

— Продолжай.

Я добрался до конца и потом сказал:

— Вот это магнитофон. Я даже не знаю, где я, черт побери, его взял. Может, украл, не знаю. Я что, с ума сошел?

— Нет, Марк, ты с ума не сошел. Боже, это грязное дело.

Я повернулся к магнитофону и наладил его. Оставалось только нажать на маленькую кнопку и я услышу, что случилось со мной примерно час назад.

Брюс отодвинул столик в сторону и я поставил магнитофон на пол между нами.

— По крайней мере, Марк, ты теперь знаешь, что происходит, — сказал он.

— Да? Черт побери, что же происходит?

— Ну, я не знаю, почему это происходит, но похоже, что, как ты и догадался, тебя накачали наркотиками и в состоянии пониженного сопротивления гипнотизировали. Судя по твоим словам, это было сделано прошлой ночью. След укола и все остальное говорят за это. Возможно, тебя готовили в течение всей ночи, хотя в общем-то не важно, сколько времени это заняло. Как только ты оказался в глубоком трансе, из памяти можно было вытравить абсолютно все. По какой-то причине тебе приказали приехать в отель «Феникс». Может для того, чтобы встретиться с кем-то. Может даже доложить кому-то. Ты же, в конце концов занимался расследованием обстоятельств смерти Джея.

— А как с этим? Меня накачали наркотиками до смерти Джея. Не мог я… не мог я убить его.

Он покачал головой.

— Марк, выброси это из головы. Я считаю, что практически невозможно, за такое короткое время, всего лишь за несколько часов подготовить человека. По крайней мерс, не тебя и не так быстро. Кроме того, мы знаем, что у тебя украли револьвер из конторы. Я знаю об этом и об отпечатках пальцев на твоем столе. Прекрати себя мучить.

— Брюс, — тихо произнес я, — мой револьвер не украли. Он был при мне, когда я вчера вечером вернулся домой.

Он опустил голову и почесал подбородок. Он ничего не сказал.

— Ну, поехали, — сказал я в конце концов. Я нажал на кнопку «Воспроизведение», включил магнитофон на полную громкость и откинулся на спинку кресла. Пленка закрутилась.

Глава 15

Брюс скрестил ноги и закрыл глаза. Он, похоже, расслабился, у меня же все нервы и мышцы были натянуты и напряжены. Все тело пронизывали ледяные иголки.

Из динамика послышался неясный шум. Какие-то шорохи, ничего мне не говорившие. Потом на несколько секунд все стихло, а затем раздалось несколько глухих звуков. Я посмотрел на Брюса. Он открыл глаза, поднял кулак и помахал им, как бы стуча в дверь. Я кивнул.

Потом из динамика послышалось: «Войдите». Было плохо слышно, и я весь напрягся, чтобы разобрать слова.

Послышался звук открывающейся двери и потом раздался еще один голос: «Ну, здравствуйте».

Теперь уже Брюс выпрямил ноги и наклонился вперед к магнитофону, чтобы лучше слышать дальнейшее. Он лучше меня мог бы догадаться, что будет сказано дальше. Хотя магнитофон был включен на полную громкость, тем не менее звуки и голоса были приглушены и искажены. Однако я знал, что последний голос принадлежал мне.

Я тоже наклонился вперед.

— Марк, — неожиданно сказал Брюс.

— А? — Я поднял голову. Из динамика глухо раздалось: «Спать! Крепко спать! Крепко спать!».

— В чем дело, Брюс? — спросил я.

Он покачал головой, вслушиваясь.

— Потом объясню, — сказал он.

После последних слов в динамике наступила тишина, а потом послышался звук закрывающейся двери. Из динамика тихо неслось: «Крепко спите, отлично, вы сейчас крепко спите, вы спите глубоким гипнотическим сном. Погружаетесь глубже в сон, глубже, еще глубже, вот так».

Я посмотрел на Брюса. Волосы на голове у меня встали дыбом. Он не отрывал глаз от пленки, но заметил, что я шевельнулся и, не поднимая головы, кивнул.

Голос, который нельзя было узнать, продолжал медленно и еле слышно бубнить. И вдруг: «Вы должны делать все, что я вам скажу. Понятно? Можете говорить, как обычно. Скажите да, если вам все понятно».

И затем другой голос, мой голос, приглушенно, но достаточно четко ответил: «Да».

Невероятно! Фантастика! Хотя я сам все слышал. Это произошло со мной, но осмысленно я слушал это впервые. Меня охватил ужас при одной мысли о том, что слова, которые я уже слышал, слова и команды, которые еще будут произнесены, покоились где-то глубоко в уголках моего разума, въевшись прочнее молекул на пленке, крутившейся у меня перед глазами.

И тем не менее это были странные, абсолютно неизвестные мне слова и фразы, которые буквально через час я забыл напрочь; я даже больше помнил о том, что произошло со мной утром в школе на третий день после моего десятилетия. На какое-то мимолетное мгновенье у меня возникло недоверие к собственной памяти, мыслям и впечатлениям, даже к тому, что я сейчас слышал и ощущал. Я не мог отличить реальность от вымысла.

Застыв на месте, я слушал, как другой голос на пленке приказал мне расслабиться в кресле и закатать рукав рубашки на левой руке. При этих словах я нахмурился, ничего не понимая. Брюс тоже слегка нахмурился, однако черты его лица разгладились и он кивнул головой, когда прозвучали следующие слова:

«Ваша левая рука такая тяжелая, такая тяжелая, она немеет и коченеет. Ваша рука ничего не чувствует. Ваша рука ничего не чувствует. Полная анестезия. Вы не чувствуете боли в левой руке. Вы ничего не чувствуете… — И еще раз снова. — Ваша рука как свинцовая, вы не чувствуете боли…»

Брюс поднял голову и, когда я посмотрел на него, показал на мою левую руку.

Я взглянул на нее. Рукав рубашки был все еще закатан. Я потрогал пятнышко и посмотрел на Брюса. Он покачал головой.

Пленка продолжала медленно крутиться, но никаких звуков из динамика не раздавалось. Брюс быстро посмотрел вокруг и схватил обгорелую спичку из ближайшей к нему пепельницы. Он зажал ее между пальцами и, не говоря ни слова, наклонился ко мне и схватил меня за левую руку, вывернув ее вверх ладонью. Сначала он держал спичку на расстоянии нескольких дюймов, а потом неожиданно ткнул ею в руку. Я невольно вздрогнул, а он ткнул еще раз.

Я посмотрел на грязные пятна на коже, оставленные спичкой рядом с двумя точками, которые обнаружил сегодня. Я содрогнулся, представив, как мне в тело вонзается игла, когда Брюс тыкал меня своей спичкой.

Потом из динамика магнитофона вновь послышалась речь:

«Ваша рука сейчас совершенно нормальна, только вы не будете чувствовать боли. Вы будете крепко спать, однако сможете нормально говорить и исчерпывающе отвечать на мои вопросы. Вам будет удобно, вы расслабитесь и вам будет приятно отвечать на все мои вопросы. Понятно?

— Да.

— Почему вас отпустили из полиции?

— Я придумал легенду для полиции о том, что у меня из конторы выкрали револьвер. Они установили, что дверь в контору и ящик стола, в котором я якобы хранил оружие, были взломаны. Они нашли на столе отпечатки пальцев Джорджа Люсьена и отпустили меня.»

Брюс покрутил головой и посмотрел на меня, но я почти не замечал его. Во рту у меня пересохло, и я напряженно ждал следующих вопросов. Звук стал чуть громче, потом исчез, так что речь была едва слышна. «Опишите ваши действия после того как вы вышли из полиции. Назовите всех с кем вы разговаривали. Опишите ваши действия и расскажите, что вам удалось выяснить.»

Из динамика раздался все тот же незнакомый голос, но я знал, что этот голос принадлежит мне. Я описал все в общих чертах, но достаточно подробно, и слушая сейчас запись в гостиной Брюса, даже сам удивлялся обилию приведенных мной деталей.

Я говорил монотонным, невыразительным голосом, называя каждого — его или ее — полным именем. Я не говорил «он» или «она», а называл только полные имена, и к великому огорчению никак не обращался к своему следователю.

Я рассказал как вышел из муниципалитета, вернулся в контору, посетил Роберта Ганнибала, Глэдис Уэвер, Энн Уэвер, Марту Стюарт, Артура. Наконец, я дошел до того места, когда я вернулся в квартиру Эйлы, и почувствовал, как мое лицо заливается краской.

Это было ужасно.

Я смущенно заерзал в кресле, а Брюс посмотрел на меня, слегка улыбнувшись, и отвел взгляд в сторону. В некотором роде это была самая интересная часть записи, но мне в ней не понравилось ни одно слово.

Пока я слушал эту часть, напряжение мое несколько спало. Неловкость, которую я испытывал, отвлекла меня от более страшных вещей, которые произошли со мной. И тут я просто застыл в кресле. Неловкость и облегчение — все исчезло.

Мысленно я уже опередил запись. Я вспомнил, что сразу же после Эйлы я вернулся к себе в контору. Потом возникло это неотвязное желание ехать в отель «Феникс», в котором я распознал внушение под гипнозом. Я мгновенно представил все, что делал и ощущал в тот момент — нерешительность, страх, записка Брюсу и провал в памяти, который сейчас восполнялся. Но где-то в этом промежутке я каким-то образом обзавелся магнитофоном.

Я ничего не понимал. Если я все это выложил, то почему магнитофон не был найден и уничтожен? Я посмотрел на Брюса в полном недоумении. В голове носились какие-то сумасбродные идеи, я не мог отделить в памяти реальное от нереального. В какой-то идиотский момент я даже подумал, а зачем я вообще пришел к Брюсу, попытался вспомнить, не ощущал ли я какого-либо принуждения, какого-то сверхъестественного желания. Нет, ничего такого не было. Это был логически оправданный и разумный шаг.

Я сидел, вцепившись в ручки кресла, уговаривая себя, что глупо раздувать такие идиотские страхи. Я прислушался к словам, которые едва доносились из динамика, пытаясь понять, что будет дальше.

Я все еще рассказывал о том, как ушел от Эйлы и поехал к себе в контору. «В семь часов я решил позвонить Джозефу Бордену еще раз. При необходимости я собирался выбить из него кое-какие ответы. Я поднял трубку и тут вспомнил, что мне надо ехать в отель "Феникс”, в номер 524. Я собрался ехать.»

Я почувствовал слабость, когда подумал, что за этим последует, но тут другой голос прервал меня: «Отлично. Отлично. Теперь слушайте меня. Слушайте меня внимательно. Я дам вам указания, и вы должны их неукоснительно выполнять».

Я так громко вздохнул, что Брюс вздрогнул и посмотрел на меня. Я нерешительно улыбнулся. Разумеется. Тот, с кем я разговаривал, очевидно хотел знать, что я делал в течение дня, судя хотя бы по тому, что я сидел там и разговаривал с ним — или с ней. Я никак не мог определить пол говорящего, так как голоса звучали слабо и приглушенно, но, похоже, тот голос принадлежал мужчине, и он безоговорочно согласился с тем, что я поехал прямо в отель. Это было единственное логически верное объяснение, иначе я бы здесь сейчас не сидел.

Я сконцентрировал все свое внимание на записи. Голос продолжал, медленно повторяя каждое внушение два или три раза: «Вы выйдете отсюда и вернетесь в контору. Вы будете нормальным человеком и будете вести обычный образ жизни. Вы не будете ощущать никаких вредных последствий и ничего не будете помнить с момента ухода из конторы до возвращения туда. Вы не сможете ничего вспомнить». Потом его голос стал громче. «Вы будете всегда засыпать глубоким, крепким гипнотическим сном, когда я прикажу, когда я скажу: "Крепко спать!”. Но никто, кроме меня, не сможет загипнотизировать вас! Понятно? Скажите да, если вам это понятно.

— Да.

— Прекрасно. Теперь слушайте очень внимательно. Завтра вернетесь в эту комнату в семь часов вечера. — Он медленно повторил внушение три раза, и я ответил, что понял. Потом голос произнес — Когда я сосчитаю до трех, вы откроете-глаза, но по-прежнему будете находиться в состоянии гипнотического сна. Вы откроете глаза и будете вести себя, как нормальный человек, однако вы будете находиться в состоянии гипнотического сна до тех пор, пока не вернетесь в контору. Вы вернетесь в контору и ничего не будете помнить о том, что происходило здесь. Вы не будете помнить, что были здесь, и не будете помнить, что с вами произошло.»

Он еще раз повторил все внушение и потом сосчитал до трех. После этого в течение пяти или десяти секунд все было тихо, а затем раздался звук открывающейся и закрывающейся двери. Мы с Брюсом продолжали напряженно вслушиваться, но больше ничего не было слышно. Лишь изредка раздавались тихие шорохи, да глухие шаги, как будто кто-то все еще ходил по комнате.

Я расслабился, всем делом ощущая усталость от напряжения. — Ну, слава богу, — сказал я. — Хоть Бордена я не убивал.

Брюс насупился. — Бордена? Ты имеешь в виду…

— Я хочу сказать, что просто не знал. Я ничего не помнил и думал, что может быть… — Я умолк, внезапно осознав, что все еще не могу быть уверенным. — По крайней мере, — продолжил я, — сегодня вечером я его не убивал. Кажется, я вполне могу объяснить, на что потратил время сегодня вечером. Ну, вот так, Брюс. Весь этот чертов день здесь. Теперь ты знаешь столько же, сколько и я.

Он кивнул, закурил новую сигарету и произнес, скрытый облаком дыма.

— Кое-что прояснилось, Марк.

— Но мне все кажется, что это произошло не со мной, а с кем-то другим, — сказал я, — Даже сейчас для меня это сплошной мрак.

— Для этого есть все основания. — Он замолчал, прислушиваясь.

— Из динамика послышался какой-то шум. Я нагнулся, перемотал пленку немного назад и включил магнитофон. Это был звук открывающейся и закрывающейся двери.

— Наверное, когда он уходил, — сказал я. — По-моему, это все же мужчина.

Брюс кивнул.

— Ну, ладно. Мы не можем быть уверены, но можем достаточно определенно утверждать, что на этой пленке записан твой разговор с убийцей Джея Уэвера.

Я проглотил слюну.

— Хотелось бы верить, Брюс. Ведь убийца мог бы почти с полной гарантией следить за ходом моего расследования обстоятельств смерти Джея. Боже, я бы докладывал ему все, что мне удалось бы узнать об убийце, даже не сознавая, что я Делаю. Я даже передавал бы ему все, что узнавал бы в полиции. — Я смолк, нахмурившись. — Но мне повезло, Брюс, что я не попал в тюрьму. Это просто чудо, что я не просидел в кутузке весь день. — Я покачал головой. — И все же я до сих пор точно не знаю, что я делал в ту ночь, когда Джей был убит. Я мог…

Брюс прервал меня.

— Марк, выброси из головы эту идею, будто ты убил Джея. Поверь мне, ничего хорошего это не даст.

Мне нравились слова Брюса, однако я не мог не задуматься, действительно ли он верит в то, что говорит или же просто пытается поднять мое настроение.

Поразмыслив я спросил:

— Но другие-то поступки? Я их совершил и ничего не помню. Откуда я знаю, что я еще делал и забыл про это? Как я могу это знать?

Он затянулся и наклонился вперед.

— Какие еще поступки, Марк? Пусть это тебя не угнетает. Смотри. Как нам известно, единственное, что ты действительно сделал, так только съездил в отель «Феникс». Это не такое уж сверхъестественное достижение, но даже это простое внушение не сработало без сучка и задоринки. Ты понял, что это такое, и сделал все остальное.

Он помолчал, посмотрел на меня и продолжал:

— Похоже, твой гипнотизер, Марк, не очень умело сработал. Если бы он глубже изучил возможности твоего разума или тщательнее стер бы в твоей памяти события сегодняшнего дня, сейчас все выглядело бы по другому.

— Рассказывай! Это все, что мы узнали, так ведь? Практически только я и говорил.

Он кивнул.

— Ну, мы узнали чуть больше. Мы, например, знаем, что транс достигался и, не забудь, все еще достигается методом устных команд. Нам также известно, что он достаточно осторожен, что он проверил твое состояние в трансе и что он смог обезболить твою руку.

— Ты про спичку?

Он кивнул.

— Ты же слышал запись. По видимому, после того как он сделал тебе анестезию, он что-то ткнул тебе в руку, может стерилизованную иглу. Если бы ты не был загипнотизирован, тебе пришлось бы попотеть, чтобы не подпрыгнуть или не заорать. Он страховался прежде чем продолжить.

Я снова вздрогнул.

— По твоему, под гипнозом он мог бы сказать, что моя рука онемела и ничего не чувствует, а потом тыкать меня булавками, и я не подпрыгнул бы?

— Ты даже ничего бы не почувствовал.

Я покачал головой.

— Слушай, логически рассуждая, я могу с этим согласиться, но понять это просто не могу. Тут, кажется, что-то не так.

Он пожал плечами.

— Ну, может, это не важно.

— Как это не важно, Брюс. Я же собираюсь возвращаться в отель.

Он изумленно посмотрел на меня.

— Сегодня вечером?

— Нет. Как он сказал. Завтра вечером в семь. Он будет там. Может быть в конце концов я доберусь до истины. Ты же знаешь, я должен. Иначе я с ума сойду.

— Да. Конечно. Но…

— Вот. А что, если я войду в номер и — бах, сразу же засну? — Я покачал головой. — Черт подери, сложно проверить. Но с этим надо как-то справиться.

— Я должен подумать. Если бы я мог тебя загипнотизировать и нейтрализовать его внушение, не было бы проблем. Но я не могу.

— Отчего же?

— Мы же слышали запись. Он достаточно умен. Сказал тебе, что, кроме него, тебя никто не загипнотизирует. И никто другой не сможет это сделать. — Он пожал плечами. — Я, конечно, могу попробовать, но это бессмысленно. Надо искать что-то другое.

— Во всяком случае на этот раз я не собираюсь вваливаться туда один. Я прихвачу с собой около девяноста фараонов, а может быть еще и пушку. Теперь он от нас не уйдет, если, конечно, не испугается, однако он по-прежнему должен считать, что находится в полной безопасности. — Я на минуту задумался. — Слушай, Брюс, вот что я скажу. Я могу подняться туда снова, но не хочу опять оказаться в трансе, чтобы ни черта не помнить, что там произошло. Если я буду знать, что делаю, то есть буду самим собой, может тогда я отплачу этому сукину сыну той же монетой.

Брюс встал и начал расхаживать по комнате.

— Хорошая идея, Марк, но тут есть ряд трудностей. — Он остановился около моего кресла и сказал — В этот раз он проверил, как на тебя действует анестезия. Если он сделал это один раз, то может сделать это снова. Думаешь, ты сможешь пройти через это, не выдав себя, если предположить, что ты не будешь загипнотизирован? — Он покачал головой. — Не знаю, Марк. Тяжело это будет.

— Можно было бы попробовать. Может я смог бы.

— А может и нет. И тогда тебя могут убить. — Он на мгновенье замолчал, потом ухмыльнулся. — Может тебе станет понятнее. Анестезию можно с одинаковым успехом сделать как с помощью гипноза, так и путем самогипноза.

— Самогипноза? Загипнотизировав самого себя?

— Так точно. Я давно выработал в себе такую способность, еще когда гораздо больше занимался гипнозом, чем сейчас. Я полагаю, ты знаком с основными принципами. Это как обычный гипноз, только субъект проводит самовнушение. Смотри. Я сейчас тебе это продемонстрирую. А ты потом скажешь, сможешь ли ты с этим справиться без гипноза.

Он вышел из комнаты и вернулся с иголкой в руке.

— Стерилизована, — сказал он и передал ее мне. — Подожди пока. Я скажу.

Потом он сел, откинулся на спинку кресла и закатал правый рукав рубашки. Он положил руку на ручку кресла и секунд на десять или пятнадцать, наверняка не больше, закрыл глаза, после чего открыл их и посмотрел на меня.

— Ладно, Марк. Я ничего не чувствую. Вводи иголку.

— Что? Ты что, шутишь?

— Давай, давай. Поверь, я ничего не почувствую.

Я проглотил слюну и примерился иголкой к руке. Несколько секунд ее острие было нацелено на его голую руку, но я так и не смог ничего сделать.

— Марк, — сказал он, — если ты даже не можешь уколоть меня этой иголкой, то как же ты собираешься сидеть спокойно и не реагировать на то, что кто-то ткнет тебе иглу в руку?

Он был прав. Может он на самом деле и почувствует боль, когда я ткну его иголкой, и делает это только для того, чтобы подготовить мня к чему-то.

— Валяй, — сказал он. — Руку отрубать не надо. Просто уколи.

В конце концов я пробормотал:

— Ладно, сам просил, — и аккуратно поднес иголку к его коже. Но в этот момент он неожиданно поднял руку, и игла ушла внутрь по крайней мере на четверть дюйма, а может и больше, но когда я посмотрел на него, он сидел совершенно спокойно и ухмылялся.

Он попросил меня вытащить иголку, я ухватился за нее, но она так глубоко ушла под кожу, что я боялся тянуть ее сильнее, опасаясь, что причиню ему боль.

Он отвел мою руку в сторону, резким рывком вытащил иголку и снова изо всех сил вогнал ее назад. Он продолжал улыбаться, выражение его лица не изменилось.

Про меня этого нельзя было сказать. Спина покрылась мурашками, коленки ослабли и взмокли. В животе урчало. Брюс спросил:

— Ты по-прежнему считаешь, что находясь в нормальном состоянии, сможешь это выдержать, не изменившись в лице и не отвернувшись в сторону?

Я покачал головой.

— Я проделал все это для того, — продолжал он, — чтобы ты понял, как трудно одурачить человека и заставить его поверить, что ты находишься под гипнозом, хотя на самом деле ты не загипнотизирован. Если ты действительно собираешься вернуться завтра в отель и встретиться с кем-то, кто с большой долей вероятности может оказаться убийцей, то ты должен быть начеку. Будет чертовски трудно провернуть это дело, даже если тебе каким-то образом удастся избежать гипнотического воздействия. Может лучше просто его арестовать.

— Ага. И он заткнется. Я хочу добраться до истины, Брюс. Кроме того, лично у меня хороший зуб на этого подонка.

— Ладно. Но теперь ты понимаешь, на что идешь. Не забудь, что как только ты вошел в номер, гипнотизер приказал тебе спать. И ты заснул. Между прочим, я поэтому и заговорил с тобой, когда пленка началась. На всякий случай, думая, что такая команда могла бы прозвучать, когда ты вошел.

— Ты запись имеешь в виду? От нее бы я не заснул.

— Мог бы. Можно гипнотизировать с помощью пластинок. Некоторых гипнотизировали даже по телефону после того, как они были должным образом подготовлены. Возможно, эти слова на пленке на тебя и не подействовали бы, но я для большей уверенности отвлек твое внимание. — Он замолчал и задумался, наморщив лоб. — Это наводит меня на одну мыслишку в отношении завтрашнего вечера, Марк.

— Ну, выкладывай.

— Дай подумать. Это сложная штука. Ночью поразмышляю. До семи еще много времени.

— Интересно, много ли у меня осталось времени до завтрашнего вечера. Может в мой разум заложены какие-то другие внушения, о которых я ничего не знаю.

Мы тихо сидели, погрузившись в раздумья, когда из динамика вновь раздались какие-то звуки. На этот раз они были резче и яснее. Послышался скрип, как будто кто-то поворачивал ключ в замке, и стук открывающейся двери.

— Я эту часть помню, — сказал я Брюсу. — Это должно быть тогда, когда я вернулся и забрал магнитофон.

Из динамика донесся четкий голос Рыжего, который громко спросил: «В чем дело, мистер?» Потом послышались шаги, треск и скрежет — это я убирал из шкафа микрофон — и наконец наступила полная тишина.

— Ну, вот, — сказал я. — Теперь все. Сразу же после этого я ушел из отеля и позвонил тебе. — Я встал. — Ну, Брюс, во всяком случае я чувствую себя намного лучше. Спасибо тебе за все Наверное, — на сегодня больше ничего не осталось, а?

— Пожалуй, нет. Зайди ко мне завтра на работу. Я постараюсь что-нибудь придумать.

— Как следует старайся. Я оставлю тебе эту проклятую запись. Может еще что-нибудь из нее выкопаешь.

Он кивнул, встал и проводил меня до дверей. Я вышел на улицу, оказавшись в темноте теплой южнокалифорнийской ночи, но я чуть не дрожал от холода.

Вернувшись домой и растянувшись в постели, я попытался обдумать события последних двух дней, разобраться в своих воспоминаниях, говоря: «Это реально, это со мной произошло, это мне точно известно». Но только больше запутался. Я думал о том, как мало люди знают о тайнах человеческого разума, насколько мы невежественны в том, что заставляет нас смеяться или испытывать чувство страха, заниматься любовью или убивать. Год за годом люди преодолевали все новые барьеры, все больше проникая в тайны человеческого разума, докапываясь до его тайных пружин, результатов взаимодействия его клеток. И все же мы так мало действительно понимали. Разум по-прежнему оставался неизведанным, а иногда и внушающим ужас, скрытым мглой миром.

Я долго лежал с открытыми глазами, прежде чем уснул.

Глава 16

Оба будильника загремели почти одновременно, безжалостно вырвав меня из забытья. Я лежал, не шевелясь, постепенно восстанавливая в памяти все случившееся под их резкий звон. Потом он стал тише, они звякнули еще несколько раз и окончательно остановились. В открытые окна струился солнечный свет.

Восемь часов. Правильно. Я помнил, что вчера вечером поставил будильники на восемь. Я посмотрел на руки. Никаких новых следов уколов. Все нормально. Одежда в шкафу, а не переброшена через спинку кресла. Все на месте, как и должно быть. Я вспомнил сомнения и размышления истекшей ночи и выбросил их из головы. Черт с ними.

Наступило абсолютно новое утро. Я отлично выспался и прекрасно себя чувствовал — как и всегда в эти утренние часы. После холодного душа и завтрака я сел на кухне с чашкой черного кофе, пытаясь заглянуть в предстоящее.

Настал твой день, Логан, думал я. Может сегодня ты сочтешься. Сегодня, если тебе повезет, ты выяснишь, что же, черт побери, происходит, и отправишь этого ублюдка в кутузку.

Я хотел начать действовать, куда-то идти, что-то предпринять. Мне хотелось, чтобы уже было семь вечера, хотя часть моего сознания страшилась этого часа. Тем не менее мне не терпелось приступить к этому делу и покончить с ним. С головой вроде бы было все в порядке. Я помнил все, что произошло вчера, и у меня появились кое-какие идеи.

Налив еще чашку кофе, я прошел в гостиную, сел у столика рядом с кушеткой, взял трубку, набрал номер отдела убийств и попросил капитана Артура Гранта.

После обычного трепа я спросил его:

— Люсьена и Поттера еще не взяли?

— Пока нет. Возьмем.

Странное дело. Куда эта парочка могла подеваться, черт побери?

— Ладно, держись, Арт, — сказал я. — У меня тут для тебя паршивая история. Ты сегодня утром разговаривал с Брюсом Уилсоном?

— Нет. А что с Уилсоном?

— Со мной. Держись за стул и не выходи из себя. И слушай, дай мне сначала все рассказать. Согласен?

— Что ты несешь, черт побери?

— Сейчас расскажу. Только ради бога не высылай дежурное подразделение пока я не закончу.

— Ты что, чокнулся?

Я прервал его.

— О’кей, Арт?

— Да, да, давай выкладывай.

Я выдал. Выдал все, что помнил и дважды, пока я говорил, в трубке раздавались какие-то сдавленные звуки. Но я продолжал говорить и добрался до конца.

— Ну, вот так, Арт, — закончил я. — Брюс все это знает. Он это подтвердит и добавит, если я что-либо упустил. Как насчет сегодняшнего вечера? Можешь все подготовить? Ну, знаешь — установить аппаратуру, выслать ребят?

Он ничего не сказал.

— Арт, Арт, ты здесь?

— Да, черт бы тебя побрал.

— Слушай, Арт. Ты меня извини с этими… с этими отпечатками. Такое дело. Я плохо соображал.

— Да, ублюдок, это верно. Надо было бы притащить тебя сюда.

— Думаю, это еще впереди. Все же, Арт, как насчет вечера? Мне, черт побери, совершенно не хочется оказаться в кутузке.

— Я поговорю с Уилсоном и перезвоню тебе.

Он дал отбой. Я положил трубку своего французского телефона и достал ручку и бумагу. Потом растянулся на диване и начал набрасывать все отрывочные сведения, которые мне удалось добыть за эту пару дней. Я перечислил имена всех, с кем встречался в эти дни, написал все, что я знал о них и о их взаимоотношениях, и когда зазвонил телефон, я был все еще занят этим делом. Десять тридцать. Звонил Арт.

— Марк? Я говорил с Уилсоном.

— Да? Убедился?

Он крякнул.

— Пожалуй. Вопреки здравому смыслу. Ты все же хочешь осуществить свой идиотский замысел сегодня вечером?

— Ты прав, черт побери. Есть возражения?

— Мне это ни хрена не нравится. Мы могли бы взять этого типа в номере.

— Не пойдет, Арт. А что потом? Отлупить его дубинками? У меня другая идея. Слушай. Я зайду попозже, и мы это обсудим. Проклятье, мы же работали раньше вместе и все у нас получалось как надо.

— Да. Только такого гнусного дела никогда не было.

— Мне это известно не хуже тебя. Я рискую собственной шеей.

— О’кей, Марк. Между прочим, мы уже начали работать. Аппаратура уже установлена. Практически все готово. Двое ребят в штатском уже в отеле. Никто понятия не имеет, что за тип этот Дж. Смит. Как призрак.

— Вполне соответствует. Может и действительно призрак. Больше мне ничего не надо.

Он глухо рассмеялся.

— Не наложи в штаны, Марк. Встретимся у меня. Во сколько?

— Скажем, в два.

— Порядок. — Он повесил трубку.

Я побродил по квартире, сделал еще кое-какие заметки, пообедал и в час тридцать позвонил Брюсу Уилсону.

— Есть идеи? — спросил я.

— Да, Марк. Мне кажется, я что-то дельное придумал. Приезжай побыстрее.

— Уже еду.

К двум пятнадцати Арт Грант закончил свой нагоняй, и все, по крайней мере, прояснилось. К семи вечера все будет готово. Детективы с аппаратурой, способной засечь и записать каждое слово и любой звук, разместятся в комнатах по обе стороны номера 524. Отель будет забит полицейскими в штатском, и — продолжал я убеждать самого себя — ничего страшного не случится, когда я шагну внутрь.

Уходя, я пожал Арту руку и сказал:

— О, да. Еще одно, Арт. Передай Хиллу, я беру свои слова назад — он не сволочь.

Он ухмыльнулся.

— Вали отсюда.

Когда я вошел, Брюс Уилсон сидел, положив ноги на стол.

— Привет, ходок, — сказал он.

— Черта с два, ходок. Я только что раскалывался у Гранта.

Он усмехнулся.

— Он ко мне заходил. Чуть не лопался, но в конце концов успокоился.

Я кивнул.

— Похоже, все к вечеру готовы. Кроме меня. Брюс, ты психиатр. Ты сказал по телефону, что у тебя есть идеи. Ну?

Он опустил ноги со стола и махнул рукой в сторону магнитофона, который стоял в углу комнаты.

— Я сегодня утром все снова прослушал, — сказал он. — Вот как обстоит дело. Ты хочешь вернуться сегодня вечером в номер 524, но не хочешь впасть в транс по команде «Спать! Крепко спать!» и так далее. Правильно?

— Правильно.

Брюс продолжал.

— Проблема состоит в том, чтобы ты выдержал внушение. Во-первых, ты будешь к этому готов и полон решимости сопротивляться. Но мы должны располагать чем-то более надежным и лучше всего, чтобы ты вообще не слышал его внушений! Я попробую загипнотизировать тебя, вызвать у тебя отрицательную реакцию на слуховые галлюцинации, но если у меня ничего не получится, остается только одно, что я могу придумать — заткнуть тебе уши.

— Заткнуть? Чтобы я ничего не слышал?

— Правильно. — Он ухмыльнулся. — У тебя есть что-то лучшее?

Ничего лучшего у меня не было и он сказал:

— Я думаю, что когда ты войдешь в номер, он первым делом произнесет те же слова, что ты слышал на пленке, те же, что и вчера. Может быть он покажет на тебя пальцем, щелкнет или сделает какой-нибудь жест. Нам это неизвестно, поскольку по записи это не определишь. Но если ты не будешь слышать, что он говорит, если будешь смотреть куда-то в сторону, а не на него, ты сможешь не поддаться ему.

Я задумался.

— Звучит неплохо, но как же я, черт побери, узнаю, о чем он меня спрашивает, если ничего не буду слышать?

— Это можно сделать. Может вставить такие тампоны, которые ты сможешь вынуть. Если будет возможность.

Я глотнул.

— Если… Ладно. Значит я буду слышать этого типа. А если он догадается?

— Это твоя проблема. Ты должен его убедить.

— Прекрасно. — Я пошевелил мозгами. — Впрочем, я сам напросился. А что… а что, если этот тип начнет резать мне руку на кусочки или втыкать в меня иголки? Ты подумал об этом?

— Новокаин.

Я уставился на него.

— Новокаин. Подействует ли? Ты же не можешь залить меня им?

— Нет. Может он и не подействует. Я введу тебе немного в вену и будем надеяться, что это поможет. Не могу же я сделать твои руки и ноги, да и всего тебя, бесчувственными, но это может помочь. Тебе остается только надеяться, что этот малый не будет осторожничать после того, как вчера все так прекрасно прошло. В противном случае… ну, это опять же твои проблемы.

— Я весь смеюсь. А если он ткнет гвоздем в ногу, а я подпрыгну, тогда что — дать ему по зубам что ли?

— Что-то в этом роде. — Он нахмурился. — Будем надеяться, что он не будет осторожничать и не будет подвергать тебя обычной проверке. Скажет, например, что даст тебе понюхать приятные духи, а сам подсунет тебе под нос нашатырь. Тут уж ты его не проведешь. Будем надеяться, что он прибегнет к той же проверке, что и вчера, если вообще будет это делать.

— Да. Он должен чувствовать себя довольно уверенно. Вряд ли он мог узнать, что мы охотимся за ним. Надеюсь, по крайней мере.

— Есть одна трудность.

— Одна? Да их около миллиона.

— Одна большая. Помнишь, когда он разбудил тебя — в конце записи — он приказал тебе открыть глаза и выглядеть как обычно. Это было в самом конце, значит все это время ты сидел с закрытыми глазами. А это, в свою очередь, означает, что когда он прикажет тебе спать, он будет рассчитывать на то, что ты закроешь глаза.

— Да, понятно.

Дело осложнялось. Мы провели почти целый час, снова слушая запись и обдумывая, как я должен действовать, чтобы походить на загипнотизированного. Оказалось, что я не знал таких мелочей, например, как я должен ходить, разговаривать, выглядеть, и Брюс терпеливо практиковался со мной до тех пор, пока я не решил, что готов ко всему.

Весь замысел сводился к следующему. Я войду в номер, и как только находящийся там человек начнет размахивать руками или делать еще что-нибудь и прикажет мне спать — исходя из того, что все будет происходить как вчера — я должен отвести глаза в сторону, закрыть их и надеяться, что это сработает. После этого предоставлялась полная свобода действий. Мне будет сделан легкий обезболивающий укол в обе руки, но все же я не очень понимал, как я справлюсь со всем этим делом, если глаза у меня будут закрыты, а уши заткнуты. Я буду глухим и слепым, надеясь, что останусь в живых.

Если все пойдет нормально — а чем больше я об этом думал, тем сомнительнее мне казалась моя затея — то полиция, которая засядет по обе стороны номера, услышит и запишет каждое слово. Это была моя главная ставка. Вот, что мне было нужно — слова, от которых не откажешься. Именно поэтому я хотел, чтобы все было проделано таким образом. У меня была хорошая возможность набрать достаточно данных, чтобы подвести кого-то под виселицу.

А если все обернется не так, как мы рассчитывали, ну, что же, по крайней мере в отеле будет полно полиции. Ничего особенного не случится. Правда, меня могут убить.

Брюс потратил больше часа, безуспешно пытаясь загипнотизировать меня. Он пробовал разные приемы, но все безрезультатно. Потом мы сели за стол и он сказал:

— Ну, вот все, Марк. Больше я ничего не могу сделать. Немного, но… Это твоя идея.

— Знаю. Ты оказал мне большую помощь. Еще одно, Брюс. Предположим все удастся. То есть я смогу одурачить этого малого, вытащить из ушей эти чертовы затычки и так далее. Но вдруг в этот момент он все поймет и — трах — прикажет мне спать. Я засну?

— Трудно сказать, но боюсь, ты сразу же заснешь. Конечно, это будет не настоящий сон, ты же знаешь, но ты будешь в его власти.

— Вот этого-то я и боялся. Значит я обязательно должен одурачить его. Главное, я должен сохранить голову на плечах. Если не потеряю головы, то, может, удастся выудить из него настоящий компромат. Я хочу разделаться с этим типом раз и навсегда.

Брюс кивнул. Мы немного посидели в тишине. Делать было уже нечего. До семи часов оставалось только думать.

В шесть тридцать я поднял трубку телефона на столе у Брюса и позвонил Уэверам. К телефону подошла Глэдис.

— Хелло, миссис Уэвер — сказал я. — Это Марк Логан.

В ее голосе послышались холодные нотки.

— В чем дело?

— Я хочу задать вам пару вопросов, если это удобно.

— Неудобно, но спрашивайте.

— В прошлую субботу, неделю назад, кто ушел от вас последним?

— Ну, трудно сказать. Или мистер Ганнибал или Артур.

— Приятель Энн?

— Да.

— А Ганнибал? Разве он не с миссис Стюарт был?

— Да. Он вернулся после того, как проводил ее домой.

— Не могли бы вы сказать, почему он вернулся?

Она на мгновенье замялась, но потом сказала.

— Джей попросил его вернуться. Он довольно долго с ним разговаривал.

— А Артур? Он ушел раньше или после Ганнибала?

— Я не очень уверена. Вы же знаете эту молодежь.

— Да. Спасибо. Энн дома?

— Да. Хотите поговорить с ней?

— Пожалуйста.

Через минуту или две раздался голос Энн.

— Да?

— Энн, это Марк. Насчет прошлой субботы. После того, как Ганнибал вернулся, кто ушел первым? Артур или Ганнибал?

— Мистер Ганнибал? Кто говорит, что он вернулся?

— Я… я думал, что он вернулся. А разве нет?

— Я точно не знаю. А что?

— Да просто подумал. Спасибо.

Она аккуратно повесила трубку. Я сделал то же самое. Брюс сказал:

— Пора сниматься. Ты готов?

— Как всегда, — ответил я. — Поехали.

Глава 17

Мы поставили черный седан без опознавательных знаков в квартале от отеля «Феникс», на противоположной стороне. Кроме нас с Брюсом в машине был лейтенант Хилл. Он сидел за рулем.

Я снова посмотрел на часы. Без одной или двух минут семь. Солнце уже давно зашло и темноту разрывал свет уличных фонарей. Я посмотрел на противоположную сторону улицы, размышляя о том, выйду ли я сейчас спокойно из машины и пойду туда или опять испытаю это неотвязное, нарастающее желание, которое сорвет меня с места и заставит бежать в отель.

Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Я как бы оказался на дне глубокой ямы, куда не доходили никакие звуки. В ушах у меня были затычки, которые сделал Брюс, безжалостно затолкав их до самых барабанных перепонок. Было немного больно, но зато эффективно. Я реагировал на крик, однако обычного разговора не слышал. К левой затычке Брюс прикрепил тоненькую, почти невидимую проволочку, пропустив ее под воротником пиджака и опустив вниз до полы, где я мог схватить ее левой рукой. Вроде слухового аппарата, только наоборот. Своего рода антислуховой аппарат. Казалось, меня опутали проволокой для того, чтобы до меня доходил звук, но я ничего не слышал.

Левое ухо болело, что-то кололо. В полиции я дважды опробовал это устройство, чтобы убедиться, смогу ли я дернуть за проволочку и вытащить затычку. Когда я дернул первый раз, проволочка лопнула. Во второй раз затычка вылетела вместе с проволочкой и я думал, что лишился уха, а затычка закатилась куда-то под пиджак.

Брюс похлопал меня по плечу и я открыл глаза. Он смотрел на меня и держал в руках большой, мерзкий шприц.

Я весь съежился, но снял пиджак и закатал рукава. На это ушло всего несколько секунд: он искусно ввел острую иглу в предплечье, повыше, чтобы след укола не был заметен — сначала в одну руку, потом в другую. Я как зачарованный следил за пальцем Брюса, медленно выдавливающим жидкость из шприца, чувствуя, как распространяется тупая боль по мере того как новокаин через полую иглу поступает в кровь.

Он заранее предупредил меня, что это может оказаться авантюрой, ибо из-за разветвленной системы вен в рукеобезболивание может оказаться недостаточным для того, чтобы можно было бы что-то гарантировать. Тем не менее, я почувствовал себя лучше. Я хотел обеспечить себя всем. Потом Брюс завершил свою операцию, покачал головой, сказав что-то, чего я не разобрал, и ласково похлопал меня по спине прежде чем убрать шприц в маленькую черную коробочку. Я откинулся назад и снова закрыл глаза. Руки немного дрожали. Я ждал.

И тут это ощущение появилось.

Сначала, как мимолетная мысль: пошли, Логан. Вставай, пошли в «Феникс». Я подождал, давая возможность импульсу отчетливее проявить себя, хотя легкий страх перед неизвестностью уже начал меня охватывать. Я подождал еще немного и убедился, что это желание усиливается, становясь навязчивым, несмотря на то, что я знал, что происходит и почему это происходит. Страх тоже усиливался. Я спокойно посидел еще несколько минут, потом кивнул Брюсу с Хиллом и вышел из машины.

Я хлопнул дверью, но пришлось обернуться, чтобы убедиться, закрылась ли она. Я не слышал стука. Я внимательно посмотрел по сторонам — не едут ли машины, так как шума движения не улавливал. До меня донесся глухой гудок автомобиля, и я немного подождал прежде чем пересечь улицу.

По плану они должны были выйти позже. Я не хотел, чтобы что-то испортило всю игру. У меня была масса времени все обдумать, и, сидя в машине, отключенный от внешних раздражителей, я еще раз прошелся по всем мелочам, которые давали ответ.

Полиция ничего не сообщала, однако я думал, что знаю, кто будет ждать меня наверху. Был ли я прав или ошибался, уже не имело значения. Через минуту мы встретимся лицом к лицу. Но сложить все эти странные и разрозненные кусочки воедино можно только одним путем.

В холле отеля я огляделся и в полной тишине направился к лифту. В нескольких футах от меня необычайных размеров толстяк спорил со своим собеседником. Щеки толстяка тряслись, его мясистые губы яростно кривились, но до меня не долетало не звука.

Я как будто летел куда-то, лишенный телесной оболочки, хотя и видел, что люди вокруг меня разговаривают — клерк за стойкой, молодая женщина, которая смеялась, широко раскрыв рот. Я не мог не подумать о том, каким бы странным и совершенно иным был бы мир, если бы все были абсолютно глухими: безжизненные лица, никаких криков, искаженные лица с извергающими ругательства ртами и вытаращенными глазами. И как тщательно будет взвешиваться каждое слово, прежде чем оно проявится в жестах, будет положено на бумагу или даже появится на страницах книг. Никаких ласковых слов, шепотом произносимых в темноте комнаты, никакой музыки, никаких звуков ветра или дождя. Каким странным и беззвучным предстает мир перед глухим человеком. Никогда об этом раньше не задумывался.

Я криво усмехнулся. Нашел о чем рассуждать. Я нажал кнопку лифта и покачал головой. Брось все это, Логан. Энергичнее. Немного осталось. Пора подумать о том, что там тебя ждет наверху.

Подошел лифт и дверь бесшумно открылась. Кроме меня никто не вошел и мы поехали вверх. Лифтерша посмотрела на меня и зашевелила губами — бла, бла, бла. По движению ее губ я почти мог разобрать слова, однако звук ее голоса лишь слегка достигал моих ушей.

Я сказал: «Пятый», и слово бесшумно пронеслось у меня в голове.

Я вышел в холл на пятом этаже, подождал пока лифт не тронулся вниз и направился к номеру 524. Перед дверью остановился. В конце холла, футах в сорока позади меня какой-то человек в темно-синем костюме поставил ногу на высокий ящик с песком для окурков и начал возиться со шнурком ботинка.

Я постучал.

Никакого ответа. Совершенно никакого.

У меня все напряглось в груди. Забухало сердце, к ушам прилила кровь. Когда я стучал, то почувствовал, что рука немного онемела и двигалась как-то неуклюже. Надо за этим следить. Пальцы были жесткими и неуправляемыми, как деревянные конечности у куклы.

Я уже собирался постучать еще раз и молча выругался. В прошлый раз меня пригласили войти. Я ждал, что дверь откроется, и, естественно, не слышал голоса изнутри. Пока одна ошибка. Больше позволить не могу. Я взялся за ручку, повернул ее и вошел в комнату.

Вот и он, возвышается надо мной.

— Хелло, мистер Ганнибал, — сказал я, пытаясь придать моему голосу удивленное выражение.

Он мило улыбался, сверкая своими огромными белыми зубами. Мне снова в голову пришли ровные, прямоугольные куски сахара. Он затянулся и дым лениво выплывал у него изо рта, когда он поднял правую руку и, все еще улыбаясь, направил на меня свой длинный указательный палец.

Вот оно! Держись, Логан. Наступил момент, ради которого все затевалось. Не испорти все дело.

На какое-то мгновенье я застыл, как заколдованный, но потом усилием воли поднял глаза к потолку и, не глядя на адвоката, откашливаясь, начал говорить про себя все, что пришло на ум. Слова, названия книг, ругательства — все, все, Энн, Эйла, Джей, ублюдочный подонок, убью тебя и вырежу твое сердце, у Мэри была овечка…

Я закрыл глаза, слегка откинул голову назад, заставил все свои члены расслабиться и чуть-чуть приоткрыл веки. Я должен был видеть его, должен был видеть, что он делает, и попытаться понять, что он говорит. Я не слышал его и это было хуже всего. Если удастся пройти через это испытание, тогда со мной все будет нормально.

Так выдержал я это испытание? Как я должен себя чувствовать? Я чувствовал себя хорошо, чувствовал себя нормально. Я видел смутные, размытые очертания Ганнибала, словно нас разделяла пленка, но боялся открыть глаза пошире, опасаясь, что он заподозрит неладное — если уже не заподозрил. Я увидел его руку, надвигающуюся на меня. Он подходил ко мне и что-то говорил. Потом он нежно взял меня за руку и повел к глубокому креслу. Я подошел к нему и сел, не дыша, лишь видел, что губы его продолжали шевелиться.

Ганнибал повернулся и пошел назад к двери. Наблюдая за его спиной, я дернул за проволочку, прикрепленную к уху, дернул еще раз — безрезультатно. В отчаянии я схватил обе затычки руками, следя за Ганнибалом и надеясь, что он не обернется и не посмотрит на меня, выковырял их ногтями и вместе с болью почувствовал, что слышу.

Дверь хлопнула и я бросил затычки на сиденье, пытаясь спрятать проволочку и уголком глаза следя за Ганнибалом, который поворачивал ключ в замочной скважине. Когда Ганнибал повернулся и подошел ко мне, я успел положить руки на колени и откинуться на спинку кресла. В узкую щелку я смутно видел, как он пододвинул ко мне стул, сел и положил ногу на ногу.

Он нагнулся вперед и своим мощным и сочным голосом начал размеренно говорить: «Вы крепко спите, крепко спите, погружаетесь глубже в сон, приятный, спокойный, гипнотический сон».

Он говорил очень медленно, почти шептал мне прямо в ухо. Я старался не слушать его, убеждал себя: «Ты в порядке, Логан. Все нормально. Это малый — идиот. Будь счастлив и радуйся жизни». Я попытался отключиться от его слов, попробовал занять себя своими собственными мыслями, фиксируя одновременно, что он говорил.

— Крепко спите, погружаетесь глубже и глубже…

«Аллилуйя, я опять бродяга, ты мой солнечный свет, ты

мой солнечный свет, та, та, та, ву, ду, ди, о, ду…»

— …будете делать, все, что я скажу. Понятно? Скажите да, если вам все понятно.

— Да. — «Да, у нас нет бананов, у нас нет бананов…»

— …не ощущаете боли в правой руке…

«Боли нет, новокаин, Вивьен Блен, у старого Макдональда была ферма, ия, ия…»

В правой руке Ганнибала появилась игла. Судя по всему, я зря надеялся, что он не будет осторожничать.

— Закатайте рукав.

Не снимая пиджака, я расстегнул рукав рубашки и закатал его до локтя. Ганнибал схватил мое запястье своей лапищей и положил мою руку на ручку кресла. Я чувствовал, как ею пальцы вцепились мне в запястье.

Боже, это не доставит мне удовольствия. Я знал, что со мной все в порядке, что я полностью владею собой — слышу, вижу, соображаю и так далее. Но что случится, если я подпрыгну? Что со мной произойдет, если он насторожится, посмотрит на меня и скажет — а я теперь слышу: «Спать! Крепко спать!».

Я заставил себя расслабиться, сосредоточившись на грязном пятне на ковре. Я вспомнил иголку, глубоко вошедшую в руку Брюса, усилием воли заставил себя отвлечься от этого и ни о чем не думать. Я почувствовал касание иглы, почувствовал как она входит в тело, но боли не ощутил. Как будто на руку давил толстый палец. Я не пошевелился. Потом снова почувствовал касание иглы; на этот раз боль была резче.

Ганнибал с довольным видом выпрямился. Сквозь узкие щелки я наблюдал за ним. Он был удовлетворен. Я был тоже вполне удовлетворен. Если буду действовать толково, то упеку этого ублюдка туда, где его место.

Он сказал:

— Вы будете крепко спать и дальше и будете слышать только мой голос. Вы сможете нормально говорить и исчерпывающе отвечать на мои вопросы. Понятно?

— Да. — «Ну, ублюдок, тебя еще ждет сюрприз».

— Опишите ваши действия сегодня. Расскажите мне обо всем, что вы делали. Назовите всех с кем вы разговаривали и расскажите, что вам удалось выяснить.

Он повторил все снова, откинулся на спинку стула и приготовился слушать.

Я начал говорить глухим, монотонным голосом, стараясь сохранить черты лица неподвижными. Врал самым бесстыдным образом, а он впитывал все, как губка. Все это вдруг стало доставлять мне удовольствие, я чувствовал, что власть, которую он имел надо мной, переходит ко мне, и меня охватило дикое желание расхохотаться.

Я боролся изо всех сил, стараясь говорить невыразительным тоном, но все это напоминало ситуацию в церкви, когда в ходе торжественной службы вдруг вспоминаешь конец смешной истории. Я подавил этот позыв и продолжал говорить.

Наконец, я сказал:

— Сегодня днем я много и долго размышлял о всех, кто замешан в этом деле, о всех странных эпизодах, о том, кто останется в выигрыше в случае смерти Джея. Я много думал о двух завещаниях Джея, особенно о последнем, по которому все отходило к Энн. Это обстоятельство было не в пользу Энн, но я знал, что у Джея должны были быть достаточные основания для того, чтобы изменить свое завещание. Возможно, он это сделал после того, как окончательно понял, что Глэдис были нужны только его деньги, и убедился, что она ему изменяет. Он, видно, подозревал, что она ему изменяет, потому что даже Энн вроде бы знала об этом. Глэдис была наполовину моложе Джея и здорово погуливала. Возможно, сразу с несколькими… в том числе и с вами.

Ганнибал уже не улыбался. Его вытянутая физиономия стала каменной, он облизал губы. Сквозь дрожащие ресницы я видел, что он закурил. Тем же монотонным, невыразительным голосом я продолжал.

— Но подозрения в отношении Энн совсем отпали, когда я сообразил, что человек, которому мерещатся попугаи, может быть признан сумасшедшим. Такого доказательства его помешательства было бы вполне достаточно для того, чтобы в дальнейшем объявить его завещание недействительным. В этот момент я стал внимательнее относится к Глэдис, да и к попугаю Джея. Роль Глэдис приобрела еще большее значение, когда я вспомнил слова Джея о том, что, если с ним что-либо случится, я должен позаботиться, чтобы его дело перешло к Энн, а не к Глэдис. И тут я понял, что адвокат Джея должен все это знать. Картинка начала складываться.

Ганнибал внезапно встал, и у меня в горле все сжалось. Неужели я допустил ошибку в своем рассказе! Но он просто повернулся и открыл небольшой чемоданчик, стоявший рядом с ним на полу. Он не обращал на меня никакого внимания, как будто я был здесь просто мебелью, полез внутрь, и я увидел в его руке сверкающий шприц, такой же, каким Брюс чуть раньше колол меня. Ганнибал наполнял шприц какой-то жидкостью из пузырька с коричневой резиновой крышечкой, и я подозревал, что это был не новокаин.

Внезапно мне стало ясно, что он все это давно продумал, и, продолжая без остановки говорить, я одновременно пытался сообразить, что он замыслил. До этого момента я, видимо, не представлял для него опасности. Теперь другое дело. И поскольку он, судя по всему, был уверен в том, что я говорю правду, можно было предположить, что в пузырьке был не амитал или еще какой-нибудь состав, под воздействием которого человек говорит, ничего не скрывая. Вторая мысль, которая пришла мне к голову, радости не вызывала.

Я продолжал выдавливать из себя.

— Когда все это сошлось — я понял, что вечеринка у Джея в субботу стала поворотным пунктом, хотя мотив преступления прослеживался раньше. Убийство из-за крупного наследства — достаточно обычное преступление, а вечеринка была устроена сразу же после того, как Джей сделал второе завещание. Убийство, очевидно, было спланировано позже, но именно вечеринка дала толчок преступлению. Все заключалось в деньгах Джея и его деле. Если бы их можно было получить, не убивая Джея — тем лучше. Появляется гипнотизер. Похоже, что Борден провел сеанс гипноза на вечеринке, а затем под воздействием ранее внедренного внушения Джей около полуночи уединился с ним, чтобы приготовить коктейли, и там Борден внушил ему, что передает контроль над ним вам или Глэдис. Только через полчаса, когда все собирались уходить, Борден снял все внушения, но к этому моменту Джей уже был под вашим контролем.

Ганнибал вернулся назад и сел на стул. Шприц практически исчез в его огромной руке, только длинная, тонкая игла поблескивала передо мной. Его лицо стало жестким, рот немного скривился.

Я продолжал.

— Вы проводили мисс Стюарт домой, а затем вернулись к Уэверам. Поскольку вы не были уверены, что вас не увидят, когда вернетесь, вы повели себя очень хитро. Вы даже не пытались скрывать, что вернулись. Вы всегда могли объяснить, что это Джей попросил вас вернуться, а он уже находился под вашим контролем. Теперь у вас была масса времени, чтобы поработать с Джеем, внушить ему все, что вам хотелось, и вы навьючили на Джея этого попугая для того, чтобы возник разговор о его помешательстве, а может и вообще для того, чтобы упечь его в сумасшедший дом.

Мне стало трудно говорить этим занудным, невыразительным тоном; может я зашел слишком далеко в своей игре, но Ганнибал, видимо, по-прежнему верил, что я говорил ему то, что сам считал правдой. Он поднял шприц у меня перед глазами и легонько нажал на него. С острия иглы скатилась капелька бесцветной жидкости.

Я продолжал:

— Однако потом начались неприятности. Кроме того, что вы нагрузили Джея этим попугаем, вы внушили ему, что он должен продать свой магазин. Вы подослали к нему двух бандитов — Люсьена и Поттера — чтобы они купили его магазин практически за бесценок. Возможно, они и справились бы с этим делом в нужное время, однако Джей рассказал мне об этом. Джей должно быть уже подозревал вас с Глэдис — я это — понял, когда вспомнил, что он консультировался по вопросу продажи магазина с Коэном и Фиском, а не с вами, его постоянным адвокатом. Кроме того, мне показалось, что он подозревает Глэдис еще и потому, что не хотел рассказывать ей о своих галлюцинациях. Было еще несколько обстоятельств, которые показались мне странными. Джей выслал мне чек на слишком большую сумму, учитывая те незначительные услуги, которые я должен был оказать ему. Странным казалось и то, что эти бандиты из всего Лос-Анджелеса выбрали магазин Уэвера, чтобы продемонстрировать свою силу.

Во всяком случае, когда эти два крепыша выкрали у меня купчую и передали ее вам с Глэдис, вы почувствовали, что я начинаю мешать вам, порчу все дело, становлюсь опасным. И почти сразу же я свалился на Глэдис со своими расспросами о Джее и гипнозе. Она не ожидала никакого расследования, во всяком случае не так быстро, и, застигнутая врасплох, попыталась все скрыть, заявив, что она ничего не помнит о вечеринке. Она, очевидно, позвонила вам сразу же после того, как я ушел от нее и поехал по другим гостям, и вот здесь возникает идея насилия — убить Джея и сделать Марка Логана козлом отпущения. Все вроде бы прекрасно. После смерти Джея его последнее завещание окажется действительным, и все наследство, очевидно, получит Энн. И даже если мне удалось бы выпутаться, подозрение все равно пало бы на Энн. Если бы Энн не удалось избежать наказания, тогда жена, как вторая наследница, получила бы ее долю. А на случай, если бы подозрения с Энн были бы сняты и вся шумиха утихла бы, у вас всегда оставался вариант с помешательством. Ловко.

Ганнибал уже не смотрел на меня, а только слушал, уставившись на шприц. Я продолжал:

— Итак, видя, что Джей вас подозревает, и более четверти миллиона долларов от вас уплывают, вы решили действовать. Поздно вечером в четверг вы пробрались в мою квартиру, дождались моего возвращения, сделали мне укол наркотика, загипнотизировали меня и поработали со мной, внушив мне, что я ничего этого не буду помнить. После этого вы убили Джея моим оружием.

Вам должно быть казалось, что вы убивали сразу двух зайцев — избавлялись от Джея, начиная всю игру вокруг наследства, и одновременно избавлялись от меня. У меня не было бы алиби, а мой револьвер был орудием убийства. Если бы я попал в тюрьму, прекрасно — вы вне подозрений. Если же мне удалось бы выбраться, то вам нужно было знать, почему меня освободили, что мне известно и прежде всего, что именно я узнал от самой полиции. Это было несложно. Еще одно внушение, чтобы я приехал к вам в отель. Здесь все выяснить и убрать меня, если я начну подбираться к истине, стану слишком опасным.

Теперь я на самом деле зашел слишком далеко. Еще мгновенье, и он начнет задавать вопросы. Элемент внезапности будет утрачен. Самое подходящее время ставить точку. Пора заканчивать.

Тем же монотонным голосом загипнотизированного человека, которого я изображал, я сказал:

— Вот все, что мне удалось установить перед тем, как прийти сюда. Но примерно так все и произошло, правда, Ганнибал?

Он по-прежнему не смотрел на меня. Он не отрывал глаз от шприца, поэтому я широко открыл глаза.

Он сидел, не шевелясь, слушая все это время, и теперь, даже не задумываясь, совершенно непроизвольно он медленно произнес.

— Не совсем. Борден думал, что мы хотели подшутить над Уэвером. Но после смерти Джея и разговора с вами он запаниковал. Он позвонил мне, явно был сломлен и я, — он посмотрел на свои большие руки, — мне пришлось заняться им. — Он покачал головой. — Боже мой, я не собирался убивать Уэвера, а уж тем более Бордена. И не стал бы, если бы меня не подзуживала Глэдис, если бы все не выглядело так безопасно и если бы старый дурак не обратился… не обратился к вам.

Его голос дрогнул, словно неожиданно до него все дошло. Я не должен был задавать вопросы — я просто не мог! Его лицо исказилось страхом, и он резко поднял голову, чтобы посмотреть на меня. Если бы я был трупом, внезапно восставшим из гроба, он и то был бы меньше удивлен и потрясен.

Челюсть у него отвисла, и он громко охнул.

Я усмехнулся.

— Да, Ганнибал, — тихо произнес я. — По обе стороны этого номера сидят фараоны и все записывают, в коридоре тоже ждет полиция и для тебя все кончено.

Он не мог понять. Все было слишком неожиданно. Выше его сил. Это убийство жило в его памяти, и он не желал, чтобы в ней копались. А теперь это — все его тщательно продуманные планы рушились.

Он опустошенно сидел, сжав кулаки, но потом ощутил в руках свое спасение — шприц — и взглянул на меня. За дверью в коридоре загрохотали шаги. Лицо Ганнибала исказилось, он подобрал ноги и, согнувшись, ринулся вперед, нацелив иглу прямо на меня. Я ухватился за ручки кресла, поднял ноги и всадил два твердых кожаных каблука в самую середину его личика.

Волна от мощного удара отдалась в ногах, охватила спину, но он остановился и полетел назад. Он растянулся на полу во всю длину своего прекрасного роста, его искаженное лицо окрасилось кровью, но, рухнув на ковер, он еще цеплялся за шприц, который собирался вогнать в меня.

Я не знаю, сделал ли он это специально, или просто не ожидал моего удара, или неловко упал, но он навалился на шприц и вогнал его до самого конца в правую сторону живота.

Дверь распахнулась, поддавшись напору крепких плеч. Два полисмена в штатском с оружием в руках ворвались в комнату. За ними вбежал еще один человек.

Едва взглянув, они все поняли, а я заорал:

— Хватайте ублюдка! Он воткнул в себя этот шприц!

Дальше все напоминало легкую прогулку.

Глава 18

Ганнибал протянул еще минут пятнадцать или двадцать. Сцена смерти тоже была хорошо продумана, только тем малым, который скончался таким странным образом, должен был оказаться я. Страшно было подумать, чем бы все это кончилось, если бы я на самом деле впал в транс, когда вошел в комнату, особенно если учесть содержимое этого гнусного шприца.

Сразу же по пятам полиции явился врач, но пользы это не принесло. Какое-то время Ганнибал болтал как сумасшедший, облегчая душу. Потом на его лице отразились беспокойство и страх. В самом конце он говорил, что жаль, что умирает. Он сожалел о многом. И хотя врач знал, что с ним происходит, было уже слишком поздно. Зрачки Ганнибала расширились, руки затряслись. Лицо покрылось потом, мышцы рук начали судорожно сокращаться.

Они делали все, что могли, но его не удалось даже вынести живым из отеля. У него начались судороги, он потерял сознание. Потом он умер.

Все это произошло три часа назад. А сейчас я сидел в машине, курил и размышлял. Я знал, что за всей этой историей стояла моя бывшая любовница — Глэдис, которая теперь томилась в тюремной камере. Все хитрые вариации на старую тему об убийстве были придуманы покойным Робертом Ганнибалом, которому нравилась красота Глэдис и то, как она занималась любовью. Я вспомнил ее красоту и то, как она занималась любовью, и мне стало жаль ее.

Потом я вспомнил все остальное и перестал ее жалеть.

Теперь я уже знал, что Ганнибал отослал Люсьена и Поттера из города, но их, несомненно, скоро возьмут. Я также знал, что в четверг вечером мне повезло — неопытный Ганнибал чуть не убил меня, всадив в меня в первый раз слишком большую дозу. Но мне еще больше повезло, когда он не смог сделать второй укол — шприц был заполнен адреналином.

Он все заранее продумал, даже то, что собирался внушить мне. Сначала он собирался ввести мне в вену большую дозу адреналина, потом я должен был выйти из отеля и бегать до тех пор, пока у меня не остановилось бы сердце и я не упал бы замертво. ДЕТЕКТИВ ИЗ ЛОС-АНДЖЕЛЕСА УМИРАЕТ НА УЛИЦЕ ГОРОДА ОТ СЕРДЕЧНОГО ПРИСТУПА! Хитрая сволочь, этот Ганнибал, ничего не скажешь.

Я все сидел в машине и о многом размышлял, правда, в основном об Энн. Она унаследует все, хотя это будет для нее не очень большим утешением — на некоторое время. В большом доме на площади святого Эндрюса слишком много свободного места, особенно для такой маленькой девочки. Пройдет время прежде чем она придет в себя, ей ведь здорово досталось. Я надеялся, что вся эта история не скажется на ней еще больше. Энн мне нравилась. Не знаю, хорошая или плохая мысль пришла мне в голову, но я завел мотор и поехал на площадь святого Эндрюса. В любом случае, она всегда могла меня выгнать.

Она сама открыла дверь.

— Привет, Энн, — сказал я. — Ехал тут по дороге, поэтому решил зайти. Ну, знаешь, посмотреть, как ты тут.

Она улыбнулась.

— Заходи, Марк.

Мы сели на диван в гостиной. Я заметил, что внизу почти везде был включен свет, словно она пыталась уничтожить все тени.

Она сказала:

— Я рада, что ты зашел, Марк. Глэдис мне не нравилась, но я все еще не могу поверить… — Она смолкла и покачала головой.

— Да. Довольно ужасно, знаю. Ты в порядке?

Она улыбнулась.

— В порядке, правда, немного ошарашена.

Мы поболтали еще несколько минут, спокойно и как-то обыденно. Она задала мне несколько вопросов о том, что произошло. Я как можно короче рассказал ей все, что она хотела знать.

Потом она сказала:

— Можешь со мной не сидеть, Марк. Со мной все в порядке, честно. Я думаю, может мне лучше побыть одной, выплакаться. Если, конечно, смогу поплакать. Право не знаю.

Она замолчала и как-то странно посмотрела на меня.

— Я очень много думала, Марк. Обо всем — о самой себе. Все перепуталось, но, наверное, я слишком ненавидела Глэдис. И очень любила отца. Всего чересчур. — Она замолчала и пожала плечами. — Не обращай внимания. Все равно я не это хотела сказать. Спасибо, что пришел, Марк.

Я встал, собираясь уходить. — Энн, все, что я могу…

— Я знаю.

— Может глупо с моей стороны сейчас говорить об этом, — сказал я, — но если у тебя будет настроение, мы могли бы посидеть как-нибудь в том заведении — «У Фрэнки».

Она улыбнулась и вокруг ее глаз появились легкие морщинки.

— Мне бы очень хотелось, Марк. Правда. И спасибо.

Мы расстались у дверей и, когда я отъезжал, она помахала мне рукой.

Вернувшись в контору, туда где все это началось, я сел за стол, думая, смогу ли остаться прежним человеком. Все было как кошмар. Я знал, что не совершал убийства, но мысль о том, что я мог это сделать, преследовала меня.

Я не мог не задаваться вопросом, чем бы все это кончилось, если бы на месте Ганнибала, не очень сведущего в гипнозе, оказался Джозеф Борден или кто-нибудь вроде Брюса Уилсона, тот, кто на самом деле умел манипулировать разумом другого человека. Пусть даже не это. Чем бы все кончилось, если бы у Ганнибала было просто побольше времени, чтобы поработать со мной. Чуть побольше времени, и я не понял бы, что желание отправиться в отель «Феникс» было гипнотическим внушением.

Даже после того, как Ганнибал и Глэдис раскололись, и я мог объяснить все, что я делал в течение последних трех дней, все равно оставались небольшие пробелы, небольшие провалы в моей памяти. Конечно, я понимал, что кое-что из того, что я знал, я почерпнул из записи, которую сделал во время первой встречи в отеле «Феникс». Этот кусок был как бы не из моей жизни, как будто это произошло с другим человеком, как будто мне об этом рассказали. Интересно, думал я, могла ли такая штука, пусть в несколько ином виде, случиться с другими; с теми, кому могло бы повезти меньше, чем мне, в расследовании этого дела; с теми, кто никогда не думал, что сигналы, которые посылал их разум, были на самом деле внушением другого человека; или с теми, кто просто ничего не помнил. Теперь я знал, что это могло бы произойти со многими людьми, которые рассмеялись бы, если бы им намекнули на такую явно абсурдную возможность.

Я считал, что теперь представляю себе всю картину, но какие-то смутные сомнения все еще мучили меня. Так же, как иногда удивляешься, где кончается сон и начинается действительность, так и я спрашивал сейчас себя: что из моих воспоминаний было реальностью, а что вымыслом, что на самом деле произошло, а чего вообще не было.

Потом я встряхнулся, мимолетная депрессия исчезла. К черту все это, Логан. Тебе все известно. Ты можешь все даже перепроверить, еще раз проанализировать свои действия и встречи. Это же легко, ты же детектив.

Я становился самим собой. Завтра я порыщу немного, и через несколько дней поставлю на этом точку. Стану опять нормальным и все забуду — это главное. Веду себя как старая дева. Черт побери, я отлично знал, что разговаривал с Глэдис и Энн, Ганнибалом, Артуром, Питером и Эйлой… да, Эйлой.

Это было достаточно реально. Если и был здесь гипноз, то заключался он в белых бедрах Эйлы. Не мог же я выдумать жар ее влажных губ, выпуклость ее груди, ее длинные красные ногти. Не мог же я этого выдумать!

Конечно, удостовериться не повредит. Надо бы завтра проверить и убедиться, не сыграла ли со мной злую шутку моя память.

Эйла, женщина с порочной внешностью. Эта раскачивающаяся нога, по-видимому для эффекта. Это нежное белое бедро. Угу. Надо завтра проверить.

Я схватил записную книжку, посмотрел телефон и начал набирать номер.

Черт, я уже снова стал нормальным. Зачем же ждать до завтра?

Рекс Стаут ЗВОНОК В ДВЕРЬ

1

Мой рассказ можно начать с описания того, что, безусловно, явилось решающим фактором. Это был розовый листок бумаги шириной три и длиной семь дюймов, в котором говорилось, что Первый национальный городской банк обязан выплатить Ниро Вульфу сто тысяч долларов ноль-ноль центов. Подписано: Рэчел Бранер. Листок лежал на письменном столе Вульфа, куда его положила миссис Бранер. Сделав это, она снова села в кресло, обитое красной кожей. Она сидела в нем уже полчаса, появившись у нас в шесть часов с минутами. Секретарша миссис Бранер попросила принять ее хозяйку всего лишь за три часа до этого, и, хотя такой срок для проверки человека вообще-то мал, все же времени оказалось достаточно, чтобы получить некоторые сведения о вдове Ллойда Бранера, унаследовавшей все его недвижимое имущество. По меньшей мере восемь зданий из нескольких десятков, оставленных ей покойным мужем, были почти небоскребами, а одно видно отовсюду — с севера, востока, юга и запада города. Можно было бы ограничиться звонком Лону Коэну в «Газетт» и узнать, имеются ли в редакции какие-нибудь материалы о семье Бранер, однако я позвонил еще и вице-президенту правления нашего банка, и адвокату Натаниэлю Паркеру. Я не выяснил ничего нового, разве только что вице-президент начал было:

— Да… была одна забавная история… — И замолчал.

Я спросил, что он хотел сказать.

— Нет-нет, ничего особенного. Просто наш президент мистер Эбернати получил от нее книгу…

— Какую?

— Это… Я забыл. Извините, мистер Гудвин, я сейчас занят.

Таким образом, открыв дверь и впустив миссис Бранер в наш старый каменный особняк на Тридцать пятой улице, я знал только, что она послала какую-то книгу президенту банка. После того как она уселась в красное кожаное кресло, я, положив на кушетку ее шубу стоимостью не меньше той штуки из соболей, за которую один мой приятель выложил восемнадцать тысяч, занял место за своим письменным столом и принялся рассматривать посетительницу. К числу элегантных дам она никак не относилась (ибо была довольно низенькой и слишком полной и круглолицей), даже если ее шерстяное платье было от Диора. Однако вряд ли можно было сказать что-то плохое о ее карих глазах, которые она не сводила с Вульфа, спрашивая его, следует ли ей рассказывать, кто она.

Вульф разглядывал ее без всякого энтузиазма. Дело в том, что новый год только что начался и Вульфу следовало приниматься за работу. В ноябре-декабре он, как правило, отказывался от дел, поскольку к этому времени сумма налога возрастала настолько, что на уплату его уходило до трех четвертей гонорара. В начале года дело обстояло иначе, а сегодня было только пятое января, и у этой женщины денег куры не клюют, но сама мысль о необходимости работать не нравилась ему.

— Мистер Гудвин назвал вас, — холодно заметил он, — а я читаю газеты.

Женщина кивнула:

— Разумеется. Я знаю о вас очень много и поэтому пришла к вам. Я хочу, чтобы вы сделали нечто такое, что, вероятно, не под силу никому другому. Вы, конечно, читаете и книги. Читали ли вы книгу под названием «ФБР, которое никто не знает»?

— Да.

— В таком случае мне нет нужды рассказывать вам о ней. На вас она произвела впечатление?

— Да.

— Благоприятное?

— Да.

— Боже мой, вы вовсе не словоохотливы.

— Я отвечаю на ваши вопросы, мадам.

— Понимаю. Я тоже могу быть краткой. На меня книга произвела такое сильное впечатление, что я закупила десять тысяч экземпляров и разослала их разным людям по всей стране.

— Да? — У Вульфа чуть заметно дрогнули брови.

— Да. Я послала книгу министрам, членам Верховного суда, губернаторам всех штатов, сенаторам и конгрессменам, депутатам законодательных собраний, издателям и редакторам газет и журналов, владельцам фирм, банков и радиовещательных компаний, радио- и телеобозревателям и комментаторам, районным прокурорам, деятелям образования и другим… Даже полицейскому начальству. Нужно ли объяснять, почему я это сделала?

— Мне — нет.

Посетительница сверкнула карими глазами.

— Мне не нравится ваш тон. Мне нужны ваши услуги, и я заплачу, сколько вы пожелаете и даже больше, но бессмысленно продолжать наш разговор, если… Вы говорите, что книга произвела на вас благоприятное впечатление. Значит ли это, что вы согласны с мнением автора о ФБР?

— С некоторыми оговорками.

— И об Эдгаре Гувере?

— Да.

— В таком случае вас не удивит, что за мною ведется круглосуточная слежка. За мною следует «хвост», так это, кажется, называют? Такое же наблюдение ведется за моей дочерью, сыном, секретаршей и братом. Все мои телефонные разговоры подслушиваются, то же думает мой сын о своем телефоне; он женат и живет отдельно. Некоторые служащие «Корпорации Бранера» подверглись допросу. Корпорация расположена на двух этажах «Дома Бранера», и в ней работает более ста сотрудников. Вас это удивляет?

— Нет, — промычал Вульф. — Вы рассылали книги с письмами?

— Не с письмами, а со своими визитными карточками, на которых я писала несколько слов.

— В таком случае вам не следует удивляться.

— А я удивлена. Я же не конгрессмен или какой-то там издатель, радиокомментатор или университетский профессор, которые боятся потерять должность. Неужели этот психопат, страдающий манией величия, думает, что может повредить мне?

— Он уже вредит вам!

— Нет, он всего лишь досаждает мне. Сейчас потихоньку допрашиваются, конечно под разными благовидными предлогами, мои служащие и личные друзья. Все началось недели две назад. Подслушивание разговоров по телефону ведется, по-моему, дней десять. Мои адвокаты говорят, что, вероятно, тут ничего не поделаешь, но все же занимаются сейчас этим вопросом. И хотя они являются владельцами одной из лучших юридических контор Нью-Йорка, даже они боятся ФБР! Они не одобряют рассылку книг и говорят, что это было опрометчивостью и донкихотством с моей стороны. Их мнение мне безразлично. Прочитав книгу, я пришла в бешенство. Я позвонила, в издательство, и оттуда прислали своего представителя; он сообщил, что фирма продала менее двадцати тысяч экземпляров книги. Это в стране с населением почти двести миллионов, из которых двадцать шесть миллионов голосовали за Голдуотера! Я подумала было о том, чтобы купить в газетах место и поместить несколько сообщений, но потом решила, что лучше будет разослать книги, и я приобрела их со скидкой в сорок процентов. — Миссис Бранер крепко сжала пальцами подлокотники кресла. — И вот теперь ФБР досаждает мне, и я хочу, чтобы это было прекращено. Я хочу, чтобы вы заставили их это сделать.

— Абсурд, — заметил Вульф, качая головой.

Посетительница протянула руку и взяла со столика сумку, открыла ее, вынула сложенную вдвое чековую книжку и авторучку, развернула книжку на столике и не спеша, тщательно и методично заполнила вначале корешок, а лотом бланк чека. Вырвав чек, она встала, положила его на письменный стол перед Вульфом и вернулась на свое место.

— Вот пятьдесят тысяч долларов. Это аванс. Я уже сказала, что сумму я не ограничиваю.

Вульф даже не посмотрел на чек.

— Мадам, я не чудотворец и не идиот, — сказал он. — Если за вами ведется наблюдение, то теперь уже известно, что вы пришли ко мне, а отсюда будет сделан вывод, что вы появились здесь, чтобы нанять меня. Вероятно, у дома уже дежурит агент. Если этого еще не произошло, слежка начнется, как только выяснится, что я оказался ослом и взялся выполнить ваше поручение. — Он повернул ко мне голову. — Арчи, сколько у ФБР филеров в Нью-Йорке?

— М-м… — Я поджал губы. — Не знаю, сотни две, наверное. Их то больше, то меньше.

Вульф повернулся к посетительнице:

— А у меня всего один помощник — мистер Гудвин. Я сам никогда не выхожу из дому по делам. Это было бы…

— У вас есть и Саул Пензер, и Фред Дэркин, и Орри Кэтер.

В другое время перечисление этих фамилий задело бы Вульфа, но сегодня этого не произошло.

— Я не имею права просить пойти их на такой риск, — ответил он. — Не думаю, что и мистер Гудвин согласится рисковать. Кроме того, это было бы бесполезно и бессмысленно. Вы сказали: «Заставьте их прекратить это». Как я понимаю, вы хотите, чтобы я заставил ФБР прекратить слежку?

— Да.

— Как?

— Не знаю.

— И я не знаю. — Он покачал головой. — Нет, мадам. Вы сами навлекли на себя неприятности. Я вовсе не хочу сказать, что не одобряю рассылку этих книг, однако я согласен с вашими адвокатами в том, что это было донкихотством. Дон-Кихот терпеливо переносил свалившиеся на него беды, и так же должны поступить вы. Не может же ФБР вечно вести за вами слежку, вы сами сказали, что вы не конгрессмен и не какой-то там служащий, который боится потерять место. Однако книг больше не посылайте.

Посетительница сидела, кусая губы.

— А я-то думала, что вы никого и ничего не боитесь.

— Я избегаю ошибок, а это вовсе не значит, что я чего-то боюсь.

— Я уже сказала, что, кроме вас, мое поручение никто не сможет выполнить.

— В таком случае вы находитесь в исключительно трудном положении.

Миссис Бранер открыла сумку, вынула чековую книжку и, заполнив бланк, подошла к письменному столу Вульфа. Она взяла чек, выписанный ею раньше, и заменила его новым. Затем снова расположилась в кресле.

— Эти сто тысяч долларов — всего лишь аванс, — сообщила она. — Все расходы я буду оплачивать отдельно. Если вам удастся выполнить мое поручение, то, кроме аванса, вы получите гонорар, сумму которого определите сами. Если не удастся — сто тысяч все равно останутся вам.

Вульф взял чек, внимательно посмотрел на него, положил обратно, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Зная Вульфа, я понимал, о чем он размышляет. Не о предложении, ибо он уже сказал, что оно было абсурдным, — он задумался над тем привлекательным обстоятельством, что со ста тысячами долларов в кармане, полученными пятого января, ему вообще не понадобится брать какую-либо работу не только в течение зимы, но и весной и даже летом. За это время он прочтет сотню книг и выведет не менее сотни новых орхидей. Рай, одним словом. Губы у него скривились — это означало широкую улыбку. Он наслаждался. Ну, полминуты на это еще можно было потратить, имеет же человек право помечтать, но, когда прошла целая минута, я кашлянул.

Вульф открыл глаза и выпрямился:

— Арчи! Что ты скажешь?

Значит предложение его основательно заинтересовало. Не исключена возможность, что вопреки здравому смыслу он может впутаться в это дело. Чтобы предотвратить такое легкомыслие, следовало сперва отделаться от посетительницы, да поскорее.

— Ну, не с места в карьер, — ответил я. — Предложений у меня нет, но замечание есть. Вы говорите, что, если за миссис Бранер ведется слежка, «хвост» явился и сюда; но, ведь коль скоро ее разговоры по телефону подслушиваются, ФБР могло бы не утруждать себя наблюдением, ибо оно уже зафиксировало, с кем, где и когда ее секретарша назначила встречу.

Вульф нахмурился:

— И за моим домом уже ведется наблюдение?

— Возможно. Но может быть, дело обстоит не так уж плохо, как думает миссис Бранер. Конечно, миссис Бранер не станет раздувать умышленно, но все же…

— Я ничего не раздуваю, — прервала меня посетительница.

— Разумеется, нет, — согласился я и, обращаясь к Вульфу, продолжал — Люди, которые не привыкли к тому, чтобы им причиняли неприятности, раздражаются очень легко. Утверждение о слежке мы можем проверить сейчас же. — Я повернулся к посетительнице. — Вы приехали на такси, миссис Бранер?

— Нет. Моя машина с шофером у подъезда.

— Превосходно. Я провожу вас и, когда вы уедете, посмотрю, что произойдет.

Я встал.

— Мистер Вульф сообщит вам завтра свое решение.

Я двинулся к кушетке за соболями.

Мой маневр удался, хотя посетительнице он и не понравился. Она приехала, чтобы нанять Ниро Вульфа, и поэтому торчала еще минут пять, пытаясь заставить его согласиться сейчас же, но, убедившись, что только сердит его, поднялась с кресла. Она была явно недовольна Вульфом. Зная, что он терпеть не может рукопожатий, она не протянула ему руки, но на крыльце, куда я проводил ее, она крепко пожала мне руку, полагая, что от меня в какой-то мере будет зависеть решение Вульфа. Из семи ступеней крыльца было несколько обледенелых, и я, поддерживая ее под руку, помог ей спуститься на тротуар, где у открытой дверцы машины уже ждал шофер. Прежде чем сесть в машину, она сощурила глаза и, взглянув на меня, сказала:

— Спасибо, мистер Гудвин. Конечно и для вас лично будет чек.

Шофер и не прикоснулся к ней — очевидно, она предпочитала садиться в машину без чьей-либо помощи, а следовательно, вовсе не была одной из тех вдовушек средних лет, которым нравится, когда их под руку хватает большой и сильный мужчина. Как только миссис Бранер уселась, шофер захлопнул дверцу, сел за руль и машина тронулась. Не прошла она и тридцати ярдов в направлении Девятой авеню, как за ней скользнула машина, стоявшая поблизости с выключенными фарами. В машине сидели двое. Я постоял на холодном январском ветру и дождался, пока они повернули за угол Десятой авеню. Это было смешно, и, поднимаясь на крыльцо, я смеялся, однако, войдя в дом, тщательно закрыл за собой дверь.

Когда я вошел в кабинет, Вульф сидел с закрытыми глазами, откинувшись назад. Я взял чек и принялся его рассматривать. Я видел чеки на крупные суммы, но на кругленькую сумму в сто тысяч — никогда. Затем я направился к своему письменному столу, сел, нацарапал в блокноте номер машины филеров, пододвинул телефон и соединился с одним из чиновников муниципалитета, которому когда-то оказал большую услугу. Записав номер, он сказал, что ему понадобится около часа. Я ответил, что буду ждать, затаив дыхание.

— Как, по-твоему, пустая болтовня? — спросил Вульф.

— Нет, сэр. Она подвергается настоящей опасности. Два филера поджидали ее в машине, которая стояла недалеко. Как только она села в свой «роллс-ройс», они сейчас же включили фары. Они ехали так близко за нею, что чуть не касались задних бамперов. Слежка умышленно ведется в открытую, однако филеры слишком уж усердствуют. Если «роллс-ройс» внезапно затормозит, аварии не избежать. Миссис Бранер в опасности.

— Мм… — промычал Вульф.

— Да, сэр. Я согласен. Однако вопрос в том, кто они. Если это частные лица, тогда не исключена возможность заработать сто тысяч долларов. Если же это действительно люди Гувера, ей просто придется смириться со своими бедами, как вы сказали. Через час мы это будем знать точно.

Вульф взглянул на часы. Без двенадцати семь. Он посмотрел на меня.

— Мистер Коэн в редакции?

— Вероятно. Обычно он кончает работу около семи.

— Пригласи его пообедать с нами.

Это был хитрый шаг. Скажи я, что это приглашение бессмысленно, поскольку само поручение было нелепостью Вульф сейчас же ответил бы, что я, безусловно, отдаю себе отчет в необходимости поддерживать хорошие отношения с Лоном Коэном (что вполне соответствовало действительности), а он не встречался с ним уже больше года (что было сущей правдой).

Я снял телефонную трубку и набрал номер.

2

В девять часов мы перешли в кабинет. Лон расположился в красном кожаном кресле, мы с Вульфом — за своими письменными столами. Фриц принес кофе и коньяк. Полтора часа, проведенные в столовой за креветками в соусе из красного перца, мясом, тушеным в красном вине, кабачками под сметаной с мелко нарубленным укропом и авокадо с орехами, прошли довольно мило. Разговор касался положения в стране, особенностей женского мышления, того, как готовить устрицы, проблем структурной лингвистики и цен на книги. Беседа приняла оживленный характер, только когда мы заговорили о женском складе ума, и то Лон завел этот разговор умышленно, лишь для того, чтобы подразнить Вульфа.

Наконец Лон отпил коньяк и взглянул на часы.

— Если вы не возражаете, — предложил он, — перейдем к делу. Мне нужно быть в одном месте к десяти. Я, конечно, понимаю, что в обычных случаях, когда вам что-нибудь нужно, Арчи просто звонит или появляется сам; следовательно, речь идет — о чем-то необыкновенном. Но чтобы заслужить угощение таким коньяком, это необыкновенное должно быть прямо-таки фантастическим.

Вульф уткнулся взглядом в лист бумаги, лежащий перед ним, и нахмурился. Я положил эту бумагу ему на стол полчаса назад. Во время обеда звонил чиновник муниципалитета, сообщивший нужные мне сведения, и, прежде чем возвратиться в столовую, я написал «ФБР» на листке из блокнота и положил на стол Вульфа. Сообщение отнюдь не улучшило мой аппетит. Окажись посетительница неправой в отношении «хвоста», это открыло бы нам большие перспективы, включая солидный дополнительный гонорар в виде чека на мое имя.

Вульф отпил кофе и поставил чашку.

— У меня осталось еще четырнадцать бутылок, — сообщил он.

— Боже мой! — воскликнул Лон и понюхал коньяк.

Лон был человеком своеобразным. Гладко зачесанные назад волосы, маленькое личико, туго обтянутое кожей, — внешне не представлял собою ничего особенного. И все же он казался везде на месте — в своем ли кабинете на двенадцатом этаже здания «Газетт», через две двери от кабинета издателя, или на танцах в «Фламинго», или за столом в квартире Саула Пензера, где мы играли в покер, или в кабинете Вульфа, вдыхая аромат коньяка пятидесятилетней выдержки.

— Итак, — сказал он, делая глоток, — я к вашим услугам.

— Вообще-то говоря, ничего особенного нет, и, уж конечно, ничего фантастического, — произнес Вульф. — Во- первых, вопрос. Говорит ли вам что-нибудь имя миссис Рэчел Бранер, упоминаемое в одном контексте с Федеральным бюро расследований?

— Безусловно. Да и кому не говорит? Она разослала экземпляры книги Фреда Кука[1] несметному количеству людей, включая нашего издателя и редактора. Получение от нее книги — доказательство высокого положения человека; мне, черт побери, она ничего не прислала. А вам?

— Я сам ее купил. Знаете ли вы о каких-нибудь действиях, предпринятых ФБР в отместку за это? Наша беседа является сугубо частной и конфиденциальной.

Лон улыбнулся:

— Все ответные действия ФБР также должны носить конфиденциальный характер. Чтобы узнать о них, вам придется обратиться к самому Эдгару Гуверу. Или вам они уже известны?

— Да.

Лон вздернул подбородок.

— Сомневаюсь. Но в таком случае они известны и людям, которые платят Гуверу жалованье.

Вульф кивнул:

— Естественно, вы будете придерживаться такой точки зрения. Вы ищете информацию для того, чтобы опубликовать ее, а я делаю это в своих частных интересах. Сейчас я занимаюсь этим, чтобы решить: в чем же, собственно, заключаются мои интересы. Клиента у меня пока нет, никаких обязательств я на себя не брал, но хочу сразу внести ясность: даже если я и возьмусь за это дело, то вне зависимости от его исхода у меня вряд ли найдется для вас какая-либо информация, которую можно будет опубликовать. Конечно, если у меня появятся такие сведения, я вам их сообщу, но это сомнительно. Мы в долгу перед вами?

— Нет. Уж скорее я вам должен.

— Прекрасно. В таком случае я воспользуюсь этим. Почему миссис Бранер вздумала распространять эту книгу?

— Не знаю. — Лон отпил коньяк и, прежде чем проглотить, некоторое время перекатывал его во рту, чтобы продлить удовольствие. — По-видимому, в порядке общественного долга. Я сам купил пять экземпляров и послал лицам, которым следовало бы прочесть такую книгу, хотя они, вероятно, и не собираются этого делать. Я знаю человека, который разослал тридцать экземпляров в качестве рождественского подарка.

— Вам известно о каких-нибудь личных причинах, по которым миссис Бранер может питать вражду к ФБР?

— Нет.

— Какие-нибудь догадки или предположения?

— У меня нет, но у вас, очевидно, имеются. Послушайте, мистер Вульф, говоря между нами, кто, собственно, хочет нанять вас? Зная об этом, я, вероятно, смог бы сообщить факт-другой.

Вульф снова наполнил свою чашку и поставил кофейник на место.

— Возможно, никто, — сказал он. — Если кто-нибудь и обратится к моим услугам, не исключена возможность, что вы никогда не узнаете, кто это будет. Что касается фактов, я знаю, что мне требуется. Мне нужен список всех дел, которыми за последнее время занималось и продолжает заниматься ФБР в Нью-Йорке и в пригородах. Вы можете достать мне такой список?

— Конечно, нет, — улыбнулся Лон. — Позвольте… Нет, это невероятно! Я подумал, или, вернее, спрашиваю себя, уж не хочет ли Гувер, чтобы вы выполнили какое-то его поручение в отношении миссис Бранер? Вот была бы тема для статьи! Но если вы, черт побери… — Он прищурился. — Может быть вы тоже горите желанием выполнить общественный долг?

— Нет. Возможно, что даже и в частном порядке я не стану этим заниматься. Сейчас я изучаю вопрос. Вам известно, как я могу получить такой список?

— Никак. Конечно, кое-какая деятельность ФБР общеизвестна — вроде обнаружения похитителя драгоценностей из Музея естественной истории или поимки гангстеров, угнавших банковский грузовик с полумиллионом долларов мелкими купюрами. Но многое тщательно засекречивается от публики. Вы же читали книгу Кука. Конечно, разговоры ведутся постоянно, но публиковать их нельзя. Вас они могут интересовать?

— Да, особенно если речь идет о чем-нибудь сомнительном или даже незаконном.

— Понятно. Какой же смысл говорить о чем-то таком, что вовсе не является подозрительным или сомнительным? — Коэн взглянул на часы. — У меня есть еще двадцать минут. Если вы плеснете мне капельку коньяку и мы договоримся, что все сказанное останется между нами, что ж, я готов помочь вам чем смогу. — Он взглянул на меня. — Тебе потребуется блокнот, Арчи.

Минут через двадцать я заполнил пять страниц в блокноте, а Лон ушел. Не хочу излагать всего записанного, ибо большая часть так и осталась неиспользованной, а некоторые лица, упомянутые Лоном, вряд ли были бы мне благодарны. Когда, проводив Лона, я вернулся в кабинет, мои мысли были заняты Вульфом, а не записями в блокноте. Неужели он всерьез думает о том, чтобы взяться за это дело? Нет. Невозможно. Он просто тянул время и, конечно, разыгрывал меня. Как же мне к этому отнестись? Он, очевидно, ждет, что я наверняка выйду из себя. Поэтому, направляясь к своему письменному столу, я взглянул на Вульфа, ухмыляясь, выхватил из блокнота пять страниц и со словами «позабавились, и довольно», разорвал их пополам и уже намеревался было разорвать на четыре части, как он заорал:

— Остановись!

Я удивленно приподнял бровь.

— Извините, — сказал я совершенно дружески. — Оставить на память?

— Садись.

Я сел.

— Я чего-нибудь не понял?

— Не думаю, с тобой это редко случается. Гипотетический вопрос: что ты скажешь, если я сообщу тебе, что решил взять сто тысяч долларов?

— То же, что и вы: абсурд.

— Понятно. А подробнее?

— Откровенно?

— Да.

— Я бы посоветовал вам продать дом со всем, что в нем есть, и отправиться в какую-нибудь частную психиатрическую лечебницу, поскольку ваше решение свидетельствовало бы о том, что вы выжили из ума. Если вы, конечно, не намерены надуть ее и просто-напросто присвоить деньги.

— Нет, не намерен.

— В таком случае вы действительно помешались. Вы же читали книгу. Мы не сможем даже подступиться к этому делу! Ведь нужно было бы действовать так, чтобы получить возможность заявить людям из ФБР: «Перестаньте!» — и добиться, чтобы они это сделали. А это абсолютно исключено! Одна лишь шумиха, если ее поднять, ничего не даст. Нужно загнать проклятое ФБР в тупик. Полностью вывести на чистую воду. Предположим, мы примемся за дело. Выберем одну из этих историй, — я постучал пальцем по разорванным листам из блокнота, — и что-то начнем делать. С этого момента, когда бы я ни вышел из дому, мне придется тратить все свое время на то, чтобы отделываться от «хвостов», к тому же весьма опытных. Наш телефон будет прослушиваться, так же как и все другие телефоны, например мисс Роуэн, Саула, Фреда и Орри, независимо от того, будут они нам помогать или нет. ФБР может сфабриковать против нас какое-нибудь ложное обвинение, хотя, возможно, постарается обойтись и без этого. Если же ФБР пойдет на это, можно не сомневаться: фальшивка будет что надо. Мне придется ночевать здесь. Окна и двери, даже закрывающиеся на цепочки, для них сущий пустяк. Они будут просматривать и фотографировать всю нашу корреспонденцию. Я не преувеличиваю. ФБР в зависимости от обстоятельств решит, чем именно нужно воспользоваться, но пойти оно может на все. Оно располагает такими возможностями и техникой, о которых я даже никогда не слыхал.

Я положил ногу на ногу и продолжал:

— Мы даже и начать-то ничего как следует не сумеем. Ну, а если даже предположить, что мы начали действовать и почувствовали, что чего-то можем добиться, вот уж тут ФБР по-настоящему возьмется за нас. Ведь там около шести тысяч хорошо подготовленных сотрудников, многие из них — высококвалифицированные специалисты; ФБР располагает годовым бюджетом в триста миллионов долларов. Пожалуй, я загляну в словарь, чтобы найти, вместо «абсурда» более подходящее выражение.

Я опустил ногу.

— Ну, а кроме того, что мы знаем о миссис Бранер? Я не верю ее словам, что ей просто досаждают. Готов поспорить, что она до смерти перепугана. По-видимому, миссис Бранер знает о существовании материалов, компрометирующих если не ее, то ее сына, или дочь, или брата, а может быть, даже и ее покойного мужа, и боится, что ФБР раскопает их. Она прекрасно понимает, что просто докучать ей ФБР не будет, оно ищет нечто поважнее, что может причинить ей крупные неприятности и тем самым серьезно ослабить влияние разосланной его книги. Сто тысяч долларов для нее пустяки.

Я снова положил ногу на ногу.

— Вот что я бы сказал в ответ на ваш гипотетический вопрос.

— Последняя часть неуместна, — проворчал Вульф.

— А я часто говорю неуместные вещи. Это путает людей.

— Ты без конца болтаешь ногами.

— Это их тоже путает.

— Вздор. Ты нервничаешь, и это не удивительно. Я думал, что знаю тебя, Арчи, но твое сегодняшнее поведение для меня новость.

— Ничего тут нового нет. Всего лишь чутье.

— Чутье побитой собаки. Ты и ногами-то болтаешь, потому, что поджал хвост. Если разобраться, ты вот что сказал: мне поручают работу и дают самый крупный аванс за всю мою жизнь, без всяких ограничений расходов по делу и суммы окончательного вознаграждения, но я должен отказаться от этого предложения. Я должен отказаться не потому, что поручение трудное, возможно, даже невыполнимое (я успешно выполнял многие поручения, вначале казавшиеся безнадежными), а потому, что могу обидеть этим определенного человека и возглавляемое им учреждение, за что он отомстит мне. Я должен отказаться потому, что боюсь взяться за эту работу; я предпочту подчиниться угрозе, вместо того, чтобы…

— Я вовсе не так говорил!

— Но имел ввиду именно это. Ты терроризирован. Ты запуган. Я согласен, что основания для этого у тебя есть. Многие весьма высокопоставленные лица по тем же причинам не делают того, что должны делать. Возможно, что и я вел бы себя так же, если бы речь шла о том, чтобы взяться за эту работу или отказаться от нее. Но я не возвращу чек на сто тысяч долларов: это означало бы, что я испугался этого мерзавца. Мне не позволит сделать это мое уважение к самому себе. Полагаю, тебе следует взять отпуск на неопределенное время. Отпуск я оплачу — такой расход я выдержу.

— С сегодняшнего дня?

— Да, — мрачно ответил Вульф.

— Эти записи сделаны моим собственным шифром. Перепечатать их?

— Нет. Это может тебя скомпрометировать. Я еще раз повидаюсь с мистером Коэном.

Я закинул руки за голову и посмотрел на Вульфа.

— Я по-прежнему утверждаю, что вы спятили, — сказал я, — и отрицаю, что я поджал хвост. Проще простого мне сейчас было бы отойти и понаблюдать со стороны, как вы будете действовать без меня, но после того, как мы столько лет плавали вместе, прямо-таки позор — дать вам возможность утонуть в одиночку. Я извещу вас, если перепугаюсь в ходе работы. — Я собрал порванные листки блокнота. — Перепечатать?

— Нет. Будешь расшифровывать только то, что нам понадобится.

— Ладно. Одно предложение. Вы сейчас в таком настроении, что. может быть, пожелаете начать военные действия разговором с клиенткой? Она оставила номер своего личного телефона, который, конечно, прослушивается. Позвонить ей?

— Да.

Я снял телефонную трубку и набрал номер.

3

Около полуночи, заглянув на кухню, чтобы проверить, не забыл ли Фриц закрыть дверь на задвижку, я с удовольствием увидел, что в кастрюле на плите стоит тесто для гречневых блинчиков. Понятно, что в такой ситуации ограничиваться даже и хорошо подсушенным тостом или слоеной булочкой было бы недостаточно. Поэтому в среду утром, вскоре после девяти, спускаясь в кухню, я знал, что меня покормят как полагается. При моем появлении Фриц прибавил в плите газ, а я пожелал ему доброго утра и получил из холодильника свой стакан сока. Вульф, которому Фриц обычно приносит завтрак в комнату, уже поднялся в оранжерею, чтобы провести там, как всегда, два утренних часа со своими орхидеями. Принимаясь за еду, я спросил у Фрица, есть ли что-нибудь новенькое.

— Да, — ответил он, — и тебе предстоит рассказать об этом мне.

— Разве он тебе ничего не говорил?

— Нет. Сказал только, что двери и окна должны быть все время закрыты, а я сам — как это понимать? — «осмотрителен».

— Это значит, что тебе следует быть осторожным. Не говори по телефону ничего такого, что может быть неприятным тебе, если появится в газетах. Находясь вне дома, не делай ничего такого, что ты не хотел бы увидеть на экранах телевизоров. Например, не навещай своих возлюбленных. Ты обязан дать зарок молчать и подозревать всех незнакомых.

Поджаривая блины до нужного коричневого оттенка, Фриц молчал, так как не мог позволить себе разговаривать. Лишь поставив передо мною первые два блина вместе с колбасой и поливая их маслом, он произнес:

— Я хочу знать, Арчи, и имею на это право. Он сказал, что ты мне все объяснишь. Bien, я настаиваю, чтобы ты это сделал.

Я взял вилку.

— Ты знаешь, что такое ФБР?

— Еще бы! Мистер Гувер.

— По поручению одного клиента мы намерены дать ему щелчок по носу. Дело пустячковое, но он обидчив и попытается нам помешать. Тщетные усилия.

— Но он же великий человек. Правда?

— Конечно. Ты, наверное, видел его фотографии?

— Да.

— И что ты думаешь о его носе?

— Некрасив. Epate, коряво сделан.

— Тем больше оснований стукнуть по нему. — Я подцепил вилкой кусок колбасы.

К тому времени, когда я позавтракал и отправился в кабинет, Фриц уже успокоился. С меню все было в порядке, по крайней мере на сегодня. Вытирая пыль с полок, срывая листки с календарей, распечатывая почту (в основном чепуховую), я размышлял о возможности проделать некий эксперимент. Набрав номер телефона, ну, например, Паркера, я мог бы попытаться узнать, прослушивается ли наш телефон. (Интересно, реагировало ли уже ФБР на наш звонок миссис Бранер?) Но я тут же отказался от этой затеи, ибо намеревался строго придерживаться инструкций. В порядке выполнения их я достал из ящика письменного стола свою записную книжку и еще кое-что, а из сейфа — чек, зашел в кухню предупредить Фрица, чтобы он не ждал меня к ленчу, снял в вестибюле с вешалки шляпу и пальто и вышел из дому.

Я не спеша шагал по улице. Обнаружить за собой «хвост», даже и квалифицированный, вовсе нетрудно, особенно в зимний день, когда из-за холодного порывистого ветра прохожих на тротуарах немного. Но сейчас ФБР, очевидно, знало, куда я иду, и не желало утруждать своих людей. В банке на Лексингтон-авеню я испытал некоторое удовольствие, заметив, как расширились глаза кассира, когда он взглянул на чек. Выйдя из банка, я направился в деловую часть города. Идти нужно было мили две, но часы показывали всего лишь двадцать минут одиннадцатого, гулять я люблю, а если за мной следовал филер, что ж, прогуляться полезно и ему.

Четырехэтажный каменный дом на Семьдесят четвертой улице между Мэдисон-авеню и Парк-авеню был по крайней мере раза в два больше особняка Вульфа. Три ступеньки вели вниз, к массивной двери. Человек в черном оглядел меня через застекленную металлическую решетку и, только после того как я назвал себя, открыл дверь. Он провел меня через вестибюль к двери налево и знаком пригласил войти.

Это была канцелярия, хотя и небольшая: шкафчики с картотекой, сейф, два письменных стола, полки, столик с разбросанными в беспорядке бумагами. На стене висела увеличенная фотография здания «Корпорация Бранера». Я быстро обежал взглядом комнату, и мои глаза остановились на безусловно заслуживающем этого лице молодой женщины, сидевшей за письменным столом. Взгляд ее черных глаз встретился с моим.

— Я Арчи Гудвин.

Она кивнула.

— А я Сара Дакос. Присядьте, мистер Гудвин… — Она сняла трубку, сообщила кому-то о моем приходе. — Миссис Бранер скоро спустится, — сказала она.

— Вы давно работаете у миссис Бранер? — спросил я, садясь.

Она улыбнулась:

— Я знаю, мистер Гудвин, что вы детектив, и можете не демонстрировать мне этого.

— Должен же я практиковаться, — тоже улыбаясь ответил я. Улыбаться, глядя на нее, было нетрудно. — Так все-таки, давно?

— Почти три года. Нужно еще точнее?

— Может быть впоследствии. Мне следует дожидаться прихода миссис Бранер?

— Не обязательно. Она предупредила, что вы будете расспрашивать меня.

— В таком случае продолжим. Где вы работали раньше?

— Я была стенографисткой, а потом секретарем вице-президента «Корпорации Бранера».

— А в правительственных учреждениях вы когда-нибудь работали? Н'апример, в ФБР?

Она опять улыбнулась:

— Нет, никогда. Мне было двадцать два года, когда я поступила на службу к Бранеру. Сейчас двадцать восемь. Но вы ничего не записываете?

— У меня все здесь. — Я дотронулся пальцем до лба. — Почему вы считаете, что ФБР следит за вами?

— Я не знаю точно, что это ФБР. Но должно быть оно, потому что больше некому.

— Вы уверены, что за вами следят?

— Совершенно уверена. Я кончаю работу в самое разное время, и, когда иду к остановке автобуса, за мной всегда следует и садится в автобус один и тот же человек, который потом сходит там же, где и я.

— Это автобус, который идет по Мэдисон-авеню?

— Нет, по Пятой авеню. Я живу в Виллидже,

— Когда это началось?

— Не знаю точно. Я заметила этого человека в первый понедельник после рождества. Он торчит тут по утрам, и я вижу его вечерами, если куда-нибудь выхожу. Не знала я, что это так делается. Я-то думала, что, следя за кем-нибудь, не желают, чтобы объект слежки это замечал.

— Бывает и так. Это называется «открытое наблюдение». Вы могли бы сообщить приметы этого человека?

— Конечно. Он дюймов на шесть-семь выше меня, на вид ему лет тридцать или чуть больше, у него узкое лицо с квадратным подбородком, длинный тонкий нос и тонкие губы, зеленовато-серые глаза. Он всегда в шляпе, и я ничего не могу сказать о его шевелюре.

— Вы когда-нибудь с ним разговаривали?

— Конечно, нет.

— Вы обращались в полицию?

— Адвокат запретил. Адвокат миссис Бранер. Он сказал, что если это ФБР, там всегда могут сказать, что это делается в порядке проверки благонадежности.

— Вполне возможно. Они так и делают. Между прочим, это вы порекомендовали миссис Бранер разослать книгу Кука?

Она удивленно сморщила лоб:

— Что вы! Тогда я еще и не читала ее. Я прочитала ее только после.

— После того, как обнаружили, что за вами наблюдают?

— Нет, после того, как миссис Бранер решила разослать книгу.

— Вам известно, кто ей посоветовал это сделать?

— Нет, я не знаю. — Она улыбнулась. — Вероятно, естественно, что вы задаете мне такие вопросы, поскольку вы детектив, но мне кажется, что проще спросить об этом у миссис Бранер. Если бы я знала, кто дал ей такой совет, не думаю, чтобы…

В вестибюле послышались шаги, а затем появилась и сама миссис Бранер. Я встал — Сара Дакос тоже — и подошел пожать протянутую руку. Сев за другой письменный стол, миссис Бранер мельком взглянула на пачку бумаг, придавленных пресс-папье, отодвинула их и сказала:

— Я, видимо, должна поблагодарить вас, мистер Гудвин. И поблагодарить основательно.

Я покачал головой:

— Нет, вы ничего не должны. Хотя теперь это и не имеет значения, поскольку чек предъявлен к оплате, но я был против того, чтобы браться за ваше дело. Сейчас это уже работа, и я ею занимаюсь. — Я вынул из кармана то, что захватил из ящика своего письменного стола, и передал ей. Это был лист бумаги, на котором я напечатал:

Мистеру Ниро Вульфу,

35-я улица, Зап. 914,

Нью-Йорк, 1

6 Января 1965 года

Дорогой сэр!

В дополнение к нашему вчерашнему разговору настоящим письмом я уполномочиваю Вас действовать в моих интересах по обсуждавшемуся нами делу. Полагаю, что Федеральное бюро расследований занимается шпионажем в отношении меня, моей семьи и моих знакомых, но вне зависимости от того, кто именно ведет слежку, Вам поручается выяснить это и приложить все усилия к ее прекращению. Какими бы ни были результаты, я обязуюсь не требовать обратно сто тысяч долларов, выплаченных мною в качестве аванса. Я буду оплачивать все расходы, производимые Вами в связи с моим делом, и, если Вы добьетесь желаемого мною результата, выплачу гонорар, сумму которого Вы определите сами.

Рэчел Бранер

Она прочитала письмо дважды, вначале бегло, а затем очень внимательно, и взглянула на меня.

— Я должна это подписать?

— Да.

— Не могу. Я подписываю только то, что предварительно одобрил мой адвокат.

— Прочтите ему по телефону.

— Да, но разговоры по моему телефону подслушиваются.

— Знаю. Не исключена возможность, что, когда ФБР станет известно, что вы поручаете Вульфу вести дело, оно несколько поостынет. Так и скажите своему адвокату. Я вовсе не хочу сказать, что ФБР благоговеет перед Вульфом, ибо для этого учреждения нет ничего святого, но ему хорошо известна репутация моего шефа. А можете и не звонить вашему адвокату, тем более, что в последней фразе письма речь идет об определении суммы гонорара — у вас остается лазейка. В письме говорится: «…если Вы добьетесь желаемого мною результата». Следовательно, вы сами решите, добился ли Вульф того, что вы хотите. Таким образом, вы вовсе не подписываете карт-бланш. Ваш адвокат не может не согласиться с этим письмом.

Миссис Бранер вновь перечитала документ, а затем уставилась на меня

— Но я и этого не могу сделать, так как мои адвокаты даже не знают, что я была у Ниро Вульфа. Они этого не одобрят. Кроме мисс Дакос, никто не знает о моем визите.

— В таком случае мы зашли в тупик. — Я поднял руки. — Послушайте, миссис Бранер, вряд ли мистер Вульф сможет взяться за ваше дело, не располагая подобным документом. А вдруг обстановка так накалится, что вы захотите все бросить и предоставить ему одному расхлебывать кашу? Что, если вы струсите и потребуете обратно аванс?

— Никогда. Я не принадлежу к числу трусливых людей, мистер Гудвин.

— Прекрасно. Тогда подпишите.

Миссис Бранер взглянула на документ, потом на меня, потом снова на письмо и на мисс Дакос.

— Вот что, Сара, — сказала она наконец, — снимите-ка копию.

— У меня есть копия, — вмешался я.

Клянусь всеми святыми, она снова очень внимательно прочла копию. Ее хорошо вымуштровал муж или юрисконсульты после его смерти. Затем она подписала первый экземпляр, и я взял его.

— Мистер Вульф поэтому и хотел, чтобы вы зашли сюда сегодня утром? — спросила она.

— Отчасти, — кивнул я. — Он хотел, чтобы я расспросил мисс Дакос о том, как за нею ведется слежка, и я это сделал. Вчера я видел, как следили за вами из машины, номер которой я записал. В ней находилось двое сотрудников ФБР, и они хотят, чтобы вы знали о том, что за вами следят. В дальнейшем нам, вероятно, будет не о чем расспрашивать вас, пока не произойдет что-нибудь важное, однако такая возможность не исключается, и поэтому нам следует заранее договориться вот о чем. Вы читали книгу Кука и знаете, что означает выражение «поставить жучка». Как, по-вашему, есть в этой комнате «жучки»?

— Не знаю. Я, конечно, думала об этом, и мы обследовали комнату несколько раз. Я не уверена, есть ли в ней микрофоны. Ведь для их установки люди из ФБР должны были проникнуть сюда, не так ли?

— Да, если специалисты-электрики не изобрели что-нибудь новое, хотя я сомневаюсь в этом. Я не хочу сгущать красок, миссис Бранер, но не думаю, чтобы в этом доме можно было разговаривать, не опасаясь быть подслушанным. На улице холодно, но подышать свежим воздухом вам будет полезно. Что вы скажете на это?

Миссис Бранер кивнула:

— Вот видите, мистер Гудвин! И это — в моем собственном доме! Что ж, ничего не поделаешь.

Она поднялась и вышла.

— Но ведь вы могли бы пройти наверх, — улыбаясь заметила Сара Дакос. — Через стены или даже замочные скважины я слышать не могу.

— Нет? — Я внимательно оглядел ее с головы до ног, благо предлог был. Рассматривать ее было сплошным удовольствием. — А может, на вас спрятано оборудование для подслушивания? Существует единственный способ узнать это точно, но он вам не понравится.

— Вы в этом уверены? — спросила она, смеясь одними глазами.

— Да, исходя из знания человеческой натуры. Вы относитесь к числу щепетильных людей. Не подошли же вы к человеку, который следит за вами, и не спросили у него, что ему нужно и как его фамилия.

— Вы считаете, что мне следовало так поступить?

— Нет, но вы и не сделали этого. Можно мне узнать, вы танцуете?

— Иногда.

— Если вы потанцуете со мной, я буду больше знать о вас. Я не хочу этим сказать, что узнаю, работаете вы на ФБР или нет. Если бы вы работали на ФБР, им не нужно было бы следить за вашей хозяйкой и всей семьей. Единственная причина, почему я…

На пороге показалась наша клиентка. Я не слыхал ее шагов. Это было плохо. Конечно, мисс Дакос была привлекательна, но уж не настолько, чтобы я ничего не слышал, даже будучи занят разговором. Это могло означать только, что я не включился еще полностью в работу, а это было недопустимо. Следуя за миссис Бранер в вестибюль, я принял твердое решение на сей счет. Дверь на улицу нам открыл человек в черном, мы оказались на январском ветру и пошли по направлению Парк-авеню, но вскоре остановились на углу.

— Стоя разговаривать удобнее, — сказал я. — Итак, о встрече, если в ней возникнет необходимость. Совершенно невозможно предугадать заранее, что произойдет. Возможно даже, что нам с мистером Вульфом придется покинуть свой дом и где-нибудь скрываться. Если вы получите по телефону или каким-нибудь иным путем сообщение о том, что «каша прокисла», немедленно отправляйтесь в «Черчилль-отель» и найдите там человека по имени Уильям Коффи. Он работает в гостинице дежурным детективом. Вы можете сделать это открыто. Он или передаст вам что-либо, или сообщит устно. Запомните: «Каша прокисла», «Черчилль-отель», Уильям Коффи. Ничего не записывайте.

— Хорошо. — Она нахмурилась. — Вы уверены, что этому человеку можно доверять?

— Да. Если бы вы лучше знали мистера Вульфа и меня, вы не стали бы задавать таких вопросов. Вы все запомнили?

— Да.

Она плотнее закуталась в свое манто, правда на этот раз не соболье.

— Далее, как вызвать нас, если нельзя будет говорить по телефону? Из телефона-автомата позвоните в дом мистера Вульфа и независимо от того, кто вам ответит, скажите только, что «Фидо заболел», после чего повесьте трубку. Два часа спустя поезжайте в отель к Уильяму Коффи. Это, конечно, для разговора о содержании которого ФБР не должно знать. О том, что ФБР сделало или уже знает, вы можете сообщать нам по телефону открыто. В ином случае — «Фидо заболел».

Миссис Бранер продолжала хмуриться.

— Но ведь ФБР будет знать об Уильяме Коффи после первого же моего посещения.

— Может быть, нам придется всего один раз воспользоваться его услугами. Не беспокойтесь об этом. Вообще-то говоря, миссис Бранер, вы теперь будете стоять в стороне от всей этой процедуры. Мы будем работать для вас, а не против вас. Возможно, что нам вообще не потребуется связываться с вами. Все, что я вам сказал, — это на всякий случай, предусмотрительность никогда не помешает. Но есть нечто такое, что нам следует знать сейчас же. Вы посетили мистера Вульфа и вручили ему чек на шестизначную сумму только потому, что вам досаждают. Вы, конечно, очень богатая женщина, но поверить вашему объяснению трудно. Вполне вероятно, что существует нечто, касающееся вас или кого-то из ваших близких, что вы не хотели бы предавать гласности, и вы опасаетесь, что ФБР докопается до этого. Если это так, нам необходимо знать. Не существо дела, нет, а насколько оно важно и близки ли они к тому, чтобы узнать об этом.

Налетел порыв ветра, миссис Бранер наклонила голову и сгорбилась.

— Нет, — сказала она. Ветер отнес ее голос. — Нет, — повторила она громче. — Не будем обсуждать этого, мистер Гудвин. Наверное, у каждой семьи есть свои… есть что-то свое. Пока ФБР, насколько я знаю, ничего не известно… Я не думала о риске, когда рассылала книгу, но тем не менее послала ее и не жалею об этом.

— И это все, что вы хотите сказать?

— Да.

— Ну хорошо. Если сочтете нужным сказать больше, вы знаете, что нужно будет сделать. Что прокисло?

— Каша.

— Кто заболел?

— Фидо.

— Как фамилия?

— Уильям Коффи. «Черчилль-отель».

— Недурно. Ну, вам, пожалуй, следует идти домой. Вы замерзнете. Вероятно, я с вами увижусь, но только богу известно когда.

Она прикоснулась к моей руке:

— Что вы намерены делать?

— Осматриваться. Думать. Искать.

Она хотела было что-то сказать, но передумала, повернулась и пошла. Я подождал, пока она не скрылась в подъезде. Проходя мимо стоявших у обочины машин, я посматривал на них и недалеко от Мэдисон-авеню увидел автомобиль с двумя типами на переднем сиденье. Я остановился. Они делали вид, что даже не смотрят в мою сторону, как их учат в Вашингтоне. Я отступил шага на два, достал блокнот и записал номер машины. Если они действуют в открытую, почему бы и мне не поступать так же? Парни в машине по-прежнему не обращали на меня внимания, и я отправился дальше.

Сворачивая на Мэдисон-авеню, я даже секунды не потратил на то, чтобы проверить, следует ли за мной филер, так как еще накануне вечером по телефону-автомату договорился кое о чем со знакомым таксистом по имени Эл Голлер. Мои часы показывали одиннадцать тридцать пять.

Времени у меня оставалось достаточно, и по дороге я часто останавливался, разглядывая витрины магазинов. На углу Шестьдесят пятой улицы я зашел в аптеку, сел около входа и заказал бутерброд с солониной и ржаным хлебом и стакан молока. У Ниро Вульфа никогда не подается солонина и ржаной хлеб. Подкрепившись, я попросил кусок яблочного пирога и кофе. В 12.27, покончив со второй чашкой кофе, я обернулся, чтобы посмотреть в окно. В 12.31 у аптеки остановилось коричнево-желтое такси. Я быстро направился к выходу, хотя и не так скоро, как хотел, ибо дорогу мне загораживала женщина, также шедшая к двери. Я обогнал ее, вышел и сел в машину. Эл выставил знак «занято», и мы поехали.

— Надеюсь, на этот раз не фараоны? — заметил через плечо Эл.

— Нет, бедуины на верблюдах. Ну-ка сделай побольше поворотов. Береженого бог бережет, а я сегодня должен быть уверен, что за мной нет слежки. Извини, что я повернусь к тебе спиной.

Через десять минут и шесть поворотов, убедившись, что слежки не было, я попросил Эла ехать на угол Первой авеню и Тридцать шестой улицы. Здесь я заплатил ему десятку и сказал, чтобы через двадцать минут он смылся, если я не вернусь. Конечно, ему хватило бы и пятерки, но наш клиент от этого не обеднеет, а Эл, вероятно, еще нам понадобится. Пройдя полтора квартала, я вошел в здание, которого здесь не было еще года три назад, взглянул на указатель на стене вестибюля, узнал, что фирма «Эверс электроник» располагается на восьмом этаже, и поднялся туда на лифте.

Фирма занимала целый этаж; стол дежурного секретаря стоял сразу же при выходе из лифта, за ним сидел дюжий детина с хриплым голосом, квадратным подбородком и недружелюбным взглядом. Я подошел к нему.

— Будьте любезны доложить обо мне мистеру Адриану Эверсу. Мое имя Арчи Гудвин.

Секретарь явно не поверил этому, впрочем, он не поверил бы даже, если бы я сообщил, что сегодня шестое января.

— Вы договорились с ним о свидании? — спросил он.

— Нет. Я работаю в частном детективном агентстве Ниро Вульфа и располагаю кое-какой информацией, могущей заинтересовать мистера Эверса.

И этому он тоже не поверил.

— Вы сказали, что работаете у Ниро Вульфа?

— Да. Поклясться на Библии?

Он снял трубку телефона, сказал несколько слов, выслушал ответ и буркнул:

— Подождите.

Все это время он внимательно разглядывал меня, видимо решая, насколько ему будет трудно справиться со мной. Желая продемонстрировать, что меня это вовсе не трогает, я повернулся к нему спиной и принялся рассматривать висевшую на стене фотографию двухэтажного здания с надписью: «Электронный завод Эверса в Дейтоне». Я уже почти закончил пересчитывать окна заводского фасада, когда открылась дверь и женщина, произнеся мое имя, предложила мне следовать за ней. Пройдя по вестибюлю, мы свернули за угол и подошли к двери с табличкой, на которой было написано: «Мистер Эверс». Женщина распахнула передо мной дверь, и я вошел.

Эверс сидел за письменным столом и жевал бутерброд.

— Но я вовсе не хотел отрывать вас от завтрака! — воскликнул я.

Продолжая жевать, он принялся рассматривать меня сквозь очки без оправы. У него было маленькое аккуратненькое личико, из тех, что обычно не запоминаются, если специально не постараться. Проглотив кусок, он отпил кофе из бумажного стаканчика и сказал:

— Меня всегда кто-нибудь отрывает. Что там у вас о Ниро Вульфе и информации? Какая еще информация? — Он снова принялся за бутерброд.

Я подошел к столу и сел.

— Возможно, вам уже известно об этом… Я говорю о военном заказе, полученном вашей фирмой…

Он пожевал и, проглотив, спросил:

— А какое до этого дело Ниро Вульфу? Разве он теперь работает в каком-нибудь правительственном учреждении?

— Нет, он работает для одного частного лица. Его клиенту стало известно, что правительство аннулировало этот заказ или намерено аннулировать в самое ближайшее время в связи с проверкой сотрудниками ФБР политической благонадежности одного из ваших служащих. Разумеется подобное «совпадение» должно заинтересовать не только нашего клиента, но и общественность…

— Кто ваш клиент?

— Я не могу его назвать. Дело конфиденциальное и…

— Кто-нибудь, связанный с нашей фирмой?

— Нет, никоим образом. Как я уже сказал, мистер Эверс, дело представляет общественный интерес, и вы понимаете почему. Если ФБР грубо нарушает личные и имущественные права граждан под предлогом проверки их политической благонадежности, вопрос перестает быть частным. Клиент мистера Вульфа обеспокоен именно этим аспектом проблемы. Все, что вы найдете нужным сообщить нам, будет рассматриваться как строго конфиденциальный материал и использоваться только с вашего разрешения. Вполне естественно, вы не желаете терять полученный вами военный заказ, насколько нам известно довольно крупный, но вместе с тем, как всякий порядочный гражданин, не можете мириться с подобным беззаконием. По мнению клиента мистера Вульфа, в этом и заключается суть вопроса.

Эверс отложил бутерброд и вновь принялся внимательно рассматривать меня.

— Вы заявили, что располагаете какой-то информацией.

— Видите ли, мы считали, что вы еще не знаете о предстоящем аннулировании заказа…

— Об этом известно сотне людей. Что еще?

— Очевидно, причиной аннулирования заказа является то обстоятельство, что в процессе проверки вашего вице-президента стали известны некоторые факты, касающиеся его личной жизни. В связи с этим возникает два вопроса: насколько точны эти факты и какое отношение они имеют к определению благонадежности его или вашей фирмы в целом? Может быть, с ним или с вами поступают несправедливо.

— Что еще?

— Все. По-моему, и этого достаточно, мистер Эверс. Если вы не желаете обсуждать этот вопрос со мной, поговорите с самим мистером Вульфом. Если вам неизвестна его репутация и положение, проверьте. Мистер Вульф велел мне дать вам ясно понять, что, если вы получите какую-то выгоду от того, что им делается, он не намерен требовать от вас компенсации. Клиента он не ищет, ибо имеет его.

Мистер Эверс хмуро посмотрел на меня.

— Я ничего не понимаю. Ваш клиент — газета?

— Нет.

— Журнал? «Тайм»?

— Нет. — Я решил чуточку превысить данные мне полномочия. — Я могу только сказать, что это частное лицо, считающее, что ФБР злоупотребляет своими правами.

— Не верю. Все это мне весьма не нравится. — Он нажал кнопку звонка на столе. — Вы из ФБР?

Я ответил отрицательно и продолжал было говорить, но в открывающейся двери показалась приведшая меня сюда женщина, и Эверс резко приказал ей:

— Мисс Бейли, проводите этого человека до лифта.

Я попытался возражать и сказал, что, если бы он обсудил вопрос с Ниро Вульфом, самое худшее, что могло произойти, так это аннулирование правительством заказа его фирме (очевидно, и без того уже аннулированного), в то время как любая возможность сохранить его… Однако Эверс уже протянул руку к еще одной кнопке на столе, и по выражению его лица я понял, что дальнейший разговор бесполезен. Я встал и, сопровождаемый секретаршей, вышел из кабинета, причем сразу же в приемной снова убедился, какой это был для меня невезучий день. Едва только за мной закрылась дверь, как из лифта вышел человек, которого я никак не мог назвать незнакомцем. Около года назад, во время работы над одним делом, мне пришлось познакомиться с сотрудником ФБР по фамилии Моррисон. Именно он и появился из лифта.

— Ну и ну! Разве Ниро Вульф теперь тоже применяет электронику? — поинтересовался он, протягивая мне руку.

— Стараемся не отставать от других, — ответил я, дружески пожимая ему руку и улыбаясь. — Мы намерены оборудовать микрофонами одно здание на Шестьдесят девятой улице[2]. — Я подошел к лифту и нажал кнопку вызова. — Вот я и знакомился тут с последними новинками.

Моррисон из вежливости улыбнулся и заметил, что теперь, наверное, сотрудникам ФБР придется между собой на службе разговаривать кодом. Дверца лифта открылась, и я вошел в кабину. Да, день сегодня был действительно невезучий. Конечно, особенного значения это не имело, поскольку с Эверсом у меня все равно ничего не вышло. Однако невезение никогда не радует, и лишь одному богу было известно, как мы нуждались, чтобы нам повезло. Выйдя на тротуар и направляясь в деловую часть города, я тяжело ступал по твердому асфальту, а не летел на крыльях, как мне бы хотелось.

Прошло более двадцати минут, и Эл уехал. Однако в это время дня таксистов на Первой авеню было сколько угодно; я подозвал одну из машин и дал водителю адрес.

4

Вечером в ту среду, без четверти одиннадцать, усталый и настроенный пессимистически, я поднялся на крыльцо нашего старого кирпичного особняка и нажал кнопку звонка. Дверь была закрыта изнутри на цепочку, и сам открыть ее я не мог. Впустивший меня Фриц спросил, не хочу ли я отведать жареной утки с керри, но я ворчливо отказался. Сбросив пальто и шляпу, я прошел в кабинет, где за письменным столом сидел этот расплывшийся гений, удобно устроившийся в сделанном для него по специальному заказу кресле (чтобы оно могло вместить тушу весом в одну седьмую тонны); перед ним на подносе стояла бутылка пива, и он был погружен в чтение книги «Сокровища нашего языка» Линкольна Барнетта. Я подошел к своему столу, резко повернул вращающийся стул и сел. Он должен был взглянуть на меня по окончании очередного абзаца.

Так и произошло. Он даже вложил в книгу закладку — тоненькую золотую полоску, подаренную ему несколько лет назад одним клиентом, и заметил:

— Ты, конечно, обедал?

— Нет, я не обедал. — Я положил ногу на ногу. — Извините, пожалуйста, что я болтаю ногами. Я съел что-то очень жирное, забыл даже, что именно, в какой-то отвратительной забегаловке в Бронксе.

— Фриц подогреет утку и…

— Нет, я уже сказал ему, чтобы он этого не делал. Это был самый паршивый день в моей жизни, и я хочу хотя бы закончить его нормально. Сперва я отчитаюсь перед вами, а потом отправлюсь спать. Во-первых…

— Черт побери, но ты должен поесть!

— А я говорю — нет. Дело прежде всего.

Я сделал устный доклад, и в частности сообщил о двух парнях в машине, номер которой я записал. В конце я высказал несколько соображений, а именно: а) нам не к чему тратить время на проверку того, кому принадлежит эта машина, б) Сару Дакос, очевидно, следует вычеркнуть из нашего списка, а если оставить, то только для возможных справок в дальнейшем, в) если есть какие-то материалы, компрометирующие семью Бранер, наша клиентка пока не беспокоится, что они могут всплыть на поверхность.

Я встал и протянул ему подписанное миссис Бранер письмо, но он лишь взглянул на него и велел убрать в сейф.

Затем я доложил о посещении Эверса и, конечно, о встрече с Моррисоном и высказал глубокое убеждение, что в данном случае вел себя неправильно, ибо мне следовало заявить Эверсу о наличии у нас секретной информации, которой он не обладает, которую добыть не сможет, и о том, что ему придется нам заплатить. Это было бы довольно рискованно, но, возможно, вызвало бы его на откровенность. Вульф покачал головой и заметил, что это сделало бы нас слишком уязвимыми. Я достал с полки словарь и отыскал нужную страницу.

— «Доступный для ранения, — прочитал я вслух. — Не защищенный от нападения или повреждения», — вот, что означает выражение «уязвимый». Да, трудненько найти кого-нибудь более уязвимого, чем мы сейчас. Однако я хочу закончить свой отчет за этот день. Я потратил много времени на поиски Эрнеста Мюллера, обвиняемого в укрытии краденного и сейчас освобожденного на поруки; он вел себя еще хуже Эверса. Ему пришла в голову мысль стукнуть меня, причем он был не один, и мне пришлось отреагировать: возможно, я сломал или вывихнул ему руку. Затем…

— Ты не пострадал?

— Пострадали только мои чувства. Затем, отведав сала, как я уже докладывал, я отправился на поиски Джулии Фенстер, которую судили по сфабрикованному обвинению в шпионаже и оправдали. Я потратил целый вечер, пытаясь найти ее, а нашел лишь ее братца, и он оказался типом что надо. Никогда еще так бесполезно не проводил день. Это прямо-таки рекорд. А ведь мы выбрали эти три дела как наиболее перспективные. Я просто сгораю от нетерпения узнать программу, запланированную вами на завтра. Я положу ее себе под подушку.

— Частично тут виноват твой желудок, — заметил Вульф. — Ну, если не утку, тогда хоть яичницу?

— Нет.

— Икру? У нас есть фунт свежей.

— Черт возьми, вы же прекрасно знаете, как я люблю икру, но сейчас это было бы надругательством над таким деликатесом.

Вульф налил пива, подождал, пока опала пена, выпил, облизал губы и долго молча смотрел на меня.

— Арчи, — сказал он наконец, — ты, наверное, хочешь вынудить меня возвратить аванс?

— Нет. Я знаю, что мне это не удастся.

— В таком случае ты занимаешься пустословием. Тебе хорошо известно, что мы взялись за работу, которая, логически рассуждая, абсурдна. Мы оба пришли к такому мнению. Маловероятно, чтобы какое-нибудь из сообщений мистера Коэна было бы нам полезно, но исключить такую возможность нельзя. Определенный элемент случайности есть в расследовании каждого дела, ну а сейчас мы целиком зависим от случая. Мы должны ждать, чтобы нам повезло. Распоряжаться событиями мы не можем, но должны делать так, чтобы они происходили. У меня нет для тебя заданий на завтра. Все зависело от того, что ты сделал сегодня… Однако не следует утверждать, что день сегодня прошел без пользы. Возможно, что-нибудь из сделанного тобой подстегнет кого-нибудь на какие-то действия. Это может произойти завтра, а может быть, и на будущей неделе. Сейчас ты устал и голоден. Черт тебя побери, поешь чего-нибудь!

Я отрицательно покачал головой

— Так как же относительно завтра?

— Поговорим об этом утром.

Я встал, пнул ногой кресло, запер письмо в сейф, отправился на кухню и налил себе стакан молока. Фриц уже ушел спать. Внезапно сообразив, что надругательство над икрой в такой же степени относится и к молоку, я вылил его обратно в пакет, взял другой стакан и бутылку виски, налил полстакана и хватил добрый глоток. Это сразу устранило во рту привкус жира. Затем я проверил, хорошо ли закрыта дверь, допил виски, сполоснул стакан и поднялся в свою комнату, где облачился в пижаму и домашние туфли.

Я подумал, что неплохо было бы воспользоваться одеялом с электроподогревателем, но тут же отказался от этой мысли. В конце концов, должен же человек испытать иногда и некоторые неудобства. Со своей постели я взял только подушку, а простыни и одеяла захватил из шкафа в вестибюле. Нагрузившись таким образом, я прошел в кабинет и принялся стелить себе на кушетке. Я уже развертывал одеяло, когда услышал голос Вульфа:

— Я сомневаюсь в необходимости этого.

— А я нет. — Я повернулся к Вульфу. — Вы же читали эту книгу о ФБР. Если понадобится, ФБР может действовать очень оперативно. Проникнуть в наш сейф и шкафы с материалами для них детская забава.

— Ба! Ты преувеличиваешь. Взломать замок сейфа в частном доме?!

— Подобный метод давно устарел, и ФБР и не подумает им воспользоваться. Вам следует почитать кое-что по электронике. — Я подоткнул одеяло себе под ноги.

Вульф отодвинул кресло, поднялся, пожелал мне спокойной ночи и ушел, прихватив с собой «Сокровища нашего языка».


В четверг утром я надеялся, что Фриц, после того как отнесет Вульфу завтрак, передаст мне распоряжение шефа зайти к нему для получения указаний, но этого не случилось. Значит, Вульф не выйдет из оранжереи до одиннадцати, поэтому я не торопясь занялся обычными делами, и около десяти часов все у меня было в порядке — постельные принадлежности возвращены на место, завтрак съеден, «Таймс» просмотрен, почта распечатана, рассортирована и положена под пресс-папье на стол Вульфа, а Фрицу дано соответствующее объяснение, вовсе не удовлетворившее и не успокоившее его. Он прекрасно помнил, как и все мы, тот вечер, когда из пулеметов, установленных на крыше дома напротив нашего, были разбиты сотни стекол оранжереи и погублены тысячи орхидей. Узнав, что я спал в кабинете, Фриц решил, что мы ждем повторения тогдашнего фейерверка. Я объяснил ему, что являюсь сейчас только сторожем, а не беженцем, но он не поверил мне.

После всех дел у меня еще осталось время. Его нужно было чем-то занять. Фрицу звонил рыботорговец; я следил за их разговором, но никаких признаков подслушивания не заметил, хотя линия, безусловно, прослушивалась. Ура инженерам! Современная наука добилась того, что каждый может делать что угодно, но никто не знает, что за чертовщина происходит вокруг него. Из ящика стола я достал свой блокнот и снова просмотрел сообщенную нам Лоном Коэном информацию, обдумывая соответствующие возможности. Всего я записал четырнадцать пунктов, но по крайней мере пять из них были совершенно безнадежны. Из оставшихся девяти мы попытались кое-что сделать по трем, но абсолютно впустую. Оставалось шесть, и я тщательно, один за другим, перебрал их. Я уже решил, что наиболее обещающим или по крайней мере менее бесперспективным является случай с сотрудницей государственного департамента, вначале уволенной, а потом восстановленной на службе, и уже протянул руку за справочником по Вашингтону, чтобы узнать ее телефон, как позвонили в дверь.

Направляясь в вестибюль, чтобы взглянуть через стекло (через него можно было видеть только в одну сторону), я ожидал, что к нам пожаловал какой-нибудь «незнакомец», а возможно, и двое. Мог прийти и Моррисон. Работа в лоб, так сказать. Однако на крыльце я увидел хорошо знакомое лицо и фигуру доктора Волмера, приемная которого находится по соседству с нашим домом. Закрыв дверь и повернувшись, чтобы помочь доктору снять пальто, я сказал, что, если он ищет пациентов, ему придется обратиться по другому адресу.

Однако доктор даже не снял шляпы.

— Работы у меня и без того хватает, Арчи. Словно все сговорились болеть одновременно. Но я только что получил по телефону сообщение для вас. Звонил мужчина, не назвавший себя. Он попросил передать вам лично, чтобы в одиннадцать тридцать вы пришли в номер двести четырнадцать гостиницы «Вестсайд-отель» на Двадцать третьей улице, причем пришли бы без «хвоста».

От удивления я широко раскрыл глаза.

— Нечего сказать, сообщение!

— Вот и я так же подумал. А еще он сказал, что вы предложите мне никому не рассказывать об этом.

— Да, правильно, это самое я вам и говорю.

Я взглянул на часы: 10.47.

— Что он еще сказал?

— Ничего. Он передал это сообщение после того, как предварительно спросил, смогу ли я сам зайти и повторить его вам лично.

— «Вестсайд-отель», номер двести четырнадцать.

— Правильно.

— Какой у него был голос?

— Ничего особенного, обычный мужской голос.

— Большое спасибо, доктор. Если можно, окажите нам еще одну милость. Мы ведем сейчас довольно деликатное дело, и вас, вероятно, видели входящим к нам. Возможно, кто-нибудь пожелает узнать, зачем вы к нам приходили. Если кто-нибудь спросит…

— Я скажу, что вы звонили и просили зайти, так как вас беспокоит горло.

— Ни в косм случае. Известно, что горло меня не беспокоит и что я вам не звонил. Наш телефон прослушивается. Если они узнают, что мы получаем через вас сообщения, ваш телефон тоже возьмут на учет.

— Боже мой! Это же незаконно!

— Тем это забавнее для некоторых. Так вот, если кто-нибудь спросит вас, можете возмутиться и заявить, что это никого не касается, или можете сказать, что заходили измерить кровяное давление у Фрица… хотя, позвольте, у вас же нет с собой прибора для этого. Вы приходили…

— Я приходил к Фрицу взять у него рецепт приготовления escargots bourguignonne. Так будет лучше, и к моей профессии отношения не имеет. — Он направился к двери. — По-видимому, Арчи, вы действительно ведете деликатное дело.

Я не стал спорить и снова поблагодарил его, а он попросил передать привет Вульфу. Захлопнув за ним дверь, я не наложил цепочку, так как собрался уходить. Вначале я зашел на кухню и сообщил Фрицу, что он только что дал доктору Вольмеру свой рецепт для приготовления улиток по-бургундски, а затем вернулся в кабинет и по внутреннему телефону соединился с оранжереей. Я не верю, что ФБР может подслушивать разговоры по внутренним телефонам. Вульф взял трубку, и я рассказал ему о визите доктора. Он что-то промычал, а затем спросил:

— Ты имеешь какое-нибудь представление, в чем тут дело?

— Ни малейшего. Это не ФБР. ФБР это ни к чему. Возможно, что наши действия уже подстегнули кого-то… Эверса, или мисс Фенстер, или даже Мюллера. Ваши указания?

Он лишь фыркнул и повесил трубку, и я должен признать, что сам напросился на это.

Опаздывать я не хотел, передо мною стояла проблема обнаружить за собою «хвост» и отделаться от него, а для этого требовалось время. Кроме того, приходилось считаться и с такой, хотя и маловероятной, возможностью, что Эрнест Мюллер решил вдруг обидеться за свою поврежденную руку и расплатиться со мною, поэтому я достал из ящика стола кобуру с пистолетом «морли» и пристегнул под пиджак. Но мне могло понадобиться и иное снаряжение. Я открыл сейф и взял из резервного фонда тысячу долларов в потрепанных десятках и двадцатках. Конечно, можно было ожидать всего, могли даже сфабриковать мою фотографию в обществе обнаженной дамочки или возле трупа, но придумывать, как выйти из такого положения, мне следовало тогда, когда это случится.

Без одной минуты одиннадцать я вышел из дому. Не оглядываясь, направился в аптеку на углу Девятой авеню и из будки телефона-автомата позвонил в гараж, в котором стоял принадлежащий Вульфу «герон». Работающий в этом гараже уже лет десять Том Халлоран, когда я объяснил ему свой план, сказал, что будет готов через пять минут. Полагая, что лучше дать ему десять, я на некоторое время задержался в аптеке у прилавка с дешевыми книгами. Потом возвратился на Тридцать пятую улицу, прошел мимо нашего дома, повернул на Десятую авеню, вошел в гараж и направился к «герону», стоявшему с работающим мотором. За рулем уже сидел Том. Я забрался на заднее сиденье, снял шляпу и скорчился на полу, после чего машина тронулась.

Возможно, что в «героне» этой модели достаточно просторно для ног, но уж никак не для человека шести футов ростом, не являющегося к тому же опытным акробатом. Мне пришлось основательно помучиться. Минут через пять у меня возникли серьезные подозрения, что Том резко тормозит и крутит машину на поворотах с единственной целью: проверить мою выносливость. Я уже начал задыхаться и ноги у меня затекли, когда он в шестой раз затормозил и сказал:

— Все в порядке, дружище.

— Поднимай теперь меня домкратом, черт тебя, возьми!

Том рассмеялся. Я с трудом расправил плечи, ухватился за спинку сиденья, кое-как поднялся и надел шляпу. Мы стояли на углу Двадцать третьей улицы и Девятой авеню.

— Ты уверен?

— Полностью. Слежки нет.

— Чудесно. Однако в следующий раз держи наготове санитарную машину. Тут в углу найдешь кусок моего уха. Сохрани на память обо мне.

Я выбрался из машины. Том спросил, понадобится ли он еще. Я сказал «нет» и что поблагодарю его позднее. Он уехал.

«Вестсайд-отсль», третьеразрядное заведение, находился в середине квартала. Очевидно, дела у отеля шли еще неплохо, ибо фасад и вестибюль были отремонтированы всего два года назад. Войдя в гостиницу и ни на что и ни на кого не обращая внимания, включая лысого коридорного, я вошел в лифт и нажал кнопку. Выйдя на нужном этаже и взглянув на номер ближайшей комнаты, я обнаружил, что рука у меня непроизвольно скользнула под пиджак и прикоснулась к пистолету. Я усмехнулся. Если меня ожидает сам Дж. Эдгар Гувер, ему придется вести себя как следует или поймать пулю. Дверь номера 214 оказалась закрытой. Мои часы показывали 11.33. Я постучал, услышал шаги, дверь открылась, и, вытаращив от изумления глаза, я замер на месте. Передо мной было круглое красное лицо инспектора полиции Кремера из бригады по расследованию убийств в южной части города.

— Вы пунктуальны. Входите, — проворчал он, отступил в сторону, и я перешагнул через порог.

Я так долго тренировал себя в умении мгновенно замечать все окружающее, что, еще только приходя в себя от изумления, уже механически запомнил всю обстановку в комнате: двуспальную кровать, комод с зеркалом, два кресла, небольшой стол с бюваром, который давно следовало поменять, открытую дверь в ванную. Но тут же, швырнув пальто и шляпу на кровать, я получил новый удар: на столе, перед которым стояло кресло без подлокотников, красовался пакет молока. Рядом стоял стакан. Боже мой, мелькнула у меня мысль, ведь он купил молоко для своего гостя! Я не обижусь, если вы не поверите мне. Я тоже не верил своим глазам, но дело обстояло именно так.

Кремер подошел к одному из кресел, сел и спросил:

— Вы пришли без «хвоста»?

— А как же иначе! Я всегда выполняю указания.

— Садитесь.

Я сел. Кремер не спускал с меня серых глаз.

— Телефон Вульфа прослушивается?

Я взглянул на него.

— Вы же прекрасно осведомлены об этом. Послушайте, если бы я перечислил сотню людей, которые могли ждать меня здесь, вас бы среди них не оказалось. Этот пакет молока для меня?

— Да.

— В таком случае вы свихнулись. Вы вовсе не инспектор Кремер, так хорошо нам известный, и теперь я даже не представляю, что ожидает меня. Почему вас интересует, прослушивается ли наш телефон?

— Потому что я не люблю усложнять что-либо без крайней необходимости. Я предпочитаю простоту во всем. Я хочу знать, мог ли я позвонить непосредственно вам.

— Конечно, но в таком случае я бы посоветовал нам обоим молчать.

Кремер кивнул:

— Хорошо. Мне нужна информация, Гудвин. Мне известно, что Вульф сцепился с ФБР, и я хочу знать, в чем дело. Полностью и абсолютно все, даже если вам потребуются целые сутки на рассказ.

Я отрицательно покачал головой:

— Запретная территория, и вам это хорошо известно.

Кремер взорвался:

— Запретная территория, черт побери! А разве я не нарушаю запрет, появляясь здесь и вызывая вас сюда? А я-то думал, что у вас есть хоть немного здравого смысла! Вы что, не отдаете себе отчета в том, чем я рискую?

— Нет. Не имею ни малейшего представления.

— В таком случае я вам сейчас скажу. Я знаю вас довольно хорошо, Гудвин. Знаю и обязан знать, что вы с Вульфом иногда предпринимаете скользкие с точки зрения закона шаги, но мне также известно, что вы придерживаетесь определенных границ. Так вот, сейчас мы наедине, и я вам кое-что скажу. Два часа назад меня вызывал к себе начальник полиции Нью-Йорка. Ему позвонил Джим Перуццо. Знаете, кто это такой?

— Да, директор лицензионной службы штата Нью-Йорк. Дом номер двести семьдесят, Бродвей.

— Конечно, вы его знаете. Так вот, не буду тянуть: ФБР требует, чтобы лицензии, выданные Вульфу и вам, как частным детективам, были аннулированы. Перуццо предложил представить все данные, которые имеются на вас в полиции. Начальнику полиции известно, что в течение ряда лет я поддерживаю… гм-гм… контакт с вами, и он приказал мне представить письменный доклад. Вам известно, как пишутся доклады: их направленность зависит от того, кто их составляет. Прежде чем приняться за доклад, я хочу знать, что сделал или делает сейчас Вульф и почему он так восстановил против себя ФБР. Я хочу знать положение вещей самым подробным образом.

Когда что-нибудь требует внимательного размышления, полезно, чтобы ваши руки были чем-то заняты, например стряхиванием пепла с сигареты или доставанием носового платка. Но я не курю и поэтому, взяв пакет с молоком, оторвал клапан и осторожно наполнил стакан. Одно было совершенно очевидным. Ведь Кремер мог позвонить и вызвать меня к себе или прийти к Вульфу, но он не сделал ни того, не другого, подозревая, что наш телефон прослушивается, а за домом ведется наблюдение. Кремер явно не хотел, чтобы ФБР стало известно о нашей встрече, и приложил много усилий, чтобы провести свидание конспиративно… Он сообщил мне о ФБР, Перуццо и начальнике полиции с какой-то целью, ибо не имел права рассказывать об этом постороннему человеку. Кремер, бесспорно, не хотел, чтобы наши лицензии были аннулированы, из чего следовало: что-то серьезно тревожит его и мне следует узнать, что именно. В такой ситуации, прежде чем начать рассказывать, да тем более полицейскому, Следовало бы позвонить Вульфу и передать все на его усмотрение. Однако сейчас это исключалось. Полученные мною указания для подобных случаев заключались в том, что я должен руководствоваться здравым смыслом и своим опытом.

Я решил так и поступить. Я отпил молоко, поставил стакан на стол и сказал:

— Ну уж если вы можете нарушить инструкции, то и я вправе это сделать. Дело обстоит так… — И я изложил ему всю историю: про появление миссис Бранер, аванс в сто тысяч долларов, вечер с Лоном Коэном, мой разговор с миссис Бранер и Сарой Дакос, день, потраченный мною в «Эверс электроник», на Эрнеста Мюллера и Джулию Фенстер, и то, что я провел ночь на кушетке в кабинете. Я не вдавался в подробности, но коснулся всего. К тому времени, когда я закончил, стакан с молоком был пуст, а у Кремера изо рта торчала сигара. Вообще-то он не курит сигар, лишь жует и портит их.

— Следовательно, сто тысяч долларов остаются у Вульфа, что бы ни произошло?

Я кивнул и добавил:

— И еще чек лично для меня. Я упоминал об этом?

— Да. Ну, Вульф с его самомнением меня не удивляет. Нет ничего, за что бы он не взялся, особенно если, ему хорошо заплатят. Но вот вы меня просто поразили. Вы же прекрасно понимаете, что бороться с ФБР бесполезно. Даже Белый дом не в состоянии что-нибудь сделать с ФБР. Вы напрашиваетесь на крупные неприятности и, бесспорно, столкнетесь с ними. Если кто и свихнулся, так это вы.

Я налил себе еще молока.

— Вы правы, — согласился я. — Вы чертовски правы с любой точки зрения. Еще час назад я бы просто сказал «аминь». Но знаете, сейчас я чувствую себя иначе. Я говорил о том, что сказал мистер Вульф вчера вечером? Он сказал, что то или иное совершаемое нами может подстегнуть кого-нибудь на те или иные действия. Вот смотрите: ФБР подстегнуло Перуццо и заставило его позвонить начальнику полиции, тот подстегнул вас, а это вынудило вас позвать меня сюда и угостить молоком, что совершенно невероятно. Если могло произойти одно маловероятное событие, следовательно, может произойти и другое. Можно мне задать вопрос?

— Спрашивайте.

— Вы не питаете особой любви к Ниро Вульфу и, уж конечно, терпеть не можете меня. Почему вам так хочется представить начальнику полиции такой доклад, после которого аннулировать наши лицензии будет затруднительно?

— Я этого не говорил.

— Вздор. Вызов меня сюда тем способом, который вы применили, подтверждает это. Почему же все-таки?

Кремер встал с кресла, на цыпочках подошел к двери, резко распахнул ее и высунул голову в коридор. В отличии от меня он явно не был уверен, что пришел сюда без «хвоста». Потом он закрыл дверь, зашел в ванную, оттуда до меня донесся шум воды, пущенной из крана; через минуту Кремер вышел со стаканом воды. Он неторопливо выпил его, поставил стакан на стол, сел и, прищурившись, посмотрел на меня.

— Я служу фараоном уже тридцать шесть лет, — заявил он, — и впервые сейчас сообщу служебный секрет постороннему лицу.

Я вежливо улыбнулся:

— Польщен. Точнее говоря, мистер Вульф будет польщен.

— Враки. Ни он, ни вы не знаете, что такое благодарность, даже если ее оклеить соответствующими ярлыками. Гудвин, я хочу сообщить вам кое-что. Только вам с Вульфом и больше никому. Об этом не должны знать ни Лон Коэн, ни Саул Пензер, ни Лили Роуэн. Понятно?

— Непонятно лишь, зачем вы вообще упоминаете мисс Роуэн — ведь она всего-навсего мой личный друг. И, кстати, какой вам смысл рассказывать мне нечто такое, что мы не имеем права использовать?

— Использовать вы можете, но без упоминания источника. Об этом никто не должен знать. Никто и никогда.

— Пожалуйста. Жаль, что здесь нет мистера Вульфа, чтобы подтвердить наше соглашение своим честным словом, поэтому я это делаю за него. За нас. Наше честное слово.

— Этого достаточно. Записывать вы ничего, не должны, ибо у вас не память, а магнитофон. Вам что-нибудь говорит имя Морриса Элтхауза? — Он повторил фамилию по буквам.

— Я читаю газеты, — кивнул я. — Преступление, которое вам не удалось раскрыть. Убит выстрелом в грудь в конце ноября. Оружие не найдено.

— Да, в пятницу вечером двадцатого ноября. Труп обнаружен уборщицей на следующее утро. Смерть наступила между восемью часами вечера в пятницу и тремя часами утра в субботу. Одно пулевое сквозное ранение в грудь и в сердце. Задев ребро, пуля вышла через спину и ударилась в стену в сорока дюймах над полом, но сделала лишь вмятину, так как была на излете. Элтхауз лежал на спине, вытянув ноги. Одет, но без пиджака, в одной рубашке. В комнате все в порядке и никаких признаков борьбы. Я не слишком быстро говорю?

— Нет.

— Прервите меня, если у вас будут вопросы. Это произошло в гостиной его квартиры на третьем этаже — по адресу: Арбор-стрит, дом номер шестьдесят три, — состоящей из двух комнат, кухни и ванной. Убитому было тридцать шесть лет, и жил он там один. По профессии литератор, за последние четыре года написал семь статей для журнала «Тик-Ток». В марте должна была состояться его свадьба с двадцатичетырехлетней Мэриен Хинклей из редакции «Тик-Ток». Конечно, я мог бы продолжать рассказ и даже принести сюда досье. Однако в нем нет ничего такого, из чего можно было бы узнать, что делал Элтхауз перед смертью, о его связях или знакомых. Во всяком случае, мы не нашли ничего полезного.

— Вы упустили маленькую деталь — калибр пули.

— Ничего я не упустил. Пули не было. Ее не оказалось.

Я широко раскрыл глаза:

— Да? Чертовски аккуратный убийца.

— Вот именно. Аккуратный и хладнокровный. Судя по ране, выстрел был произведен из револьвера тридцать восьмого калибра или крупнее. Теперь еще два факта. Во-первых, в течение трех последних недель Элтхауз собирал материалы о ФБР для статьи в журнале «Тик-Ток», но никаких, абсолютно никаких материалов у него в квартире не обнаружено. Во-вторых, в пятницу около одиннадцати часов вечера три сотрудника ФБР вышли из дома номер шестьдесят три по Арбор-стрит, свернули за угол к ожидавшей их там машине и уехали.

Я сидел и молча смотрел на Кремера. Вообще говоря, существует много причин для молчания, но основная заключается в том, что вам нечего сказать.

— Таким образом, получается, что Элтхауз убит агентами ФБР, — продолжал Кремер. — Приходили ли они к Элтхаузу только для того, чтобы убить его? Безусловно, нет. Можно выдвинуть несколько версий. Вполне вероятно, что они позвонили ему по телефону, он не ответил, и они решили, что его нет дома. Они приехали к нему на квартиру и нажали кнопку звонка, но он опять не ответил, и сотрудники ФБР, решив, что квартира пуста, открыли дверь и сами вошли, чтобы провести секретный обыск. Элтхауз схватился за револьвер, но один из работников ФБР застрелил его, прежде чем он успел даже выстрелить. В этом отношении все они проходят отличную тренировку. Потом они взяли то, зачем пришли, и удалились, прихватив и пулю, поскольку она была из их револьвера.

Я слушал. Еще никогда в своей жизни я так хорошо не слушал. Потом спросил:

— А у Элтхауза был револьвер?

— Да. «Смит и Вессон» тридцать восьмого калибра. У него было разрешение. Однако револьвера в квартире не оказалось, и только ФБР известно, зачем его сотрудники взяли с собой и этот револьвер. В ящике стола осталась почти полная коробка патронов.

Я продолжал сидеть молча, а потом заметил:

— Таким образом, вы все же расследовали это дело до конца. Поздравляю.

— Оставьте свое паясничанье для другого раза, Гудвин.

— Кто их видел?

Кремер отрицательно покачал головой.

— Я могу вам рассказать все, что угодно, только не это. Да и кроме того, этот человек ничем не сможет вам помочь. Он видел, как они вышли из дома, сели в машину и уехали, и ему удалось записать номер их машины. Но мы связаны по рукам и ногам. Даже если мы назовем их, мы бессильны. Что я могу сделать, если не в состоянии доказать их вину? Но когда речь идет об этом проклятом ФБР, я готов отдать свое годовое жалованье, чтобы только зацепить его сотрудников и посадить. Это не их город, а мой. Наш — полиции Нью-Йорка. Уже много лет мы вынуждены только стоять в стороне и скрежетать зубами. Теперь уже дошло до того, что работники ФБР вламываются в дома на территории, за которую отвечаю я, убивают людей и смеются надо мной!

— Да? Смеются?

— Да. Я сам поехал на Шестьдесят девятую улицу и разговаривал с Бреггом. Я сказал, что, поскольку ФБР было, конечно, известно о том, что Элтхауз собирал материалы для статьи, за ним, возможно, велась тщательная слежка и в день убийства, а если так, то я буду признателен за любую помощь. Брегг ответил, что ФБР радо бы помочь, если бы могло, но у них очень много важных дел и им некогда возиться с делом какого-то паршивого газетного сплетника. Я не сказал ему, что там видели его подчиненных. Он бы просто рассмеялся мне в лицо. Конечно, мы обсуждали все это у начальника полиции, — продолжал Кремер. — И не однажды. Но повторяю, я связан по рукам и ногам. Мы с огромным удовольствием предъявили бы обвинение этой банде убийц, но какие доказательства их виновности можем мы представить суду и каковы будут для нас последствия? Поэтому мы вынуждены помалкивать. Вот почему я и сказал себе: я не только напишу начальнику полиции доклад о Вульфе и о вас, но еще и встречусь с вами. Не думаю, что ваши лицензии будут аннулированы. Однако я не сообщу ему, что мы виделись.

Он встал и снял с вешалки шляпу и пальто.

— Можете допить молоко. Хочу надеяться, что миссис Бранер не напрасно выдала вам аванс. — Он протянул мне руку. — Желаю успехов.

— И вам тоже. — Я встал и пожал ему руку. — А если понадобится, сможет ли тот человек опознать их?

— Да в уме ли вы, Гудвин? Трое против одного?

— Знаю, знаю. Но все же сможет ли он, если это потребуется, хотя бы для того, чтобы попортить кое-кому кровь?

— Возможно. Ну вот, я вам рассказал все, что знал. Не приходите ко мне и не звоните. Дайте мне несколько минут, чтобы уйти отсюда. — В дверях он обернулся и сказал — Передайте от меня привет мистеру Вульфу.

Я стоя допил молоко.

5

Было двадцать минут первого, когда я покинул «Вестсайд-отель». Мне захотелось пройтись. Во-первых, я все еще не замечал за собой филеров, а я люблю гулять в одиночестве. Во-вторых, я не хотел загружать голову разными мыслями, а, когда я гуляю, они обычно не беспокоят меня. В-третьих, я хотел осмотреть кое-какие достопримечательности. К тему же стоял погожий зимний день, почти безветренный.

Для того, чтобы вам стало ясно, какие мысли появляются у меня на прогулках, скажу, что, проходя по Вашингтон-скверу, я подумал об одном совпадении. Оно состояло в том, что Арбор-стрит, на которой жил Элтхауз, находилась в Виллидже и что Сара Дакос тоже живет в Виллидже. Мысль эту нельзя было назвать блестящей, ибо в Виллидже проживает около четверти миллиона людей, а мне известны куда более странные совпадения, однако это дает вам представление о том, чем занята моя голова, когда я гуляю.

Я бывал на Арбор-стрит и раньше, в связи с обстоятельствами, которые для моего нынешнего рассказа не имеют никакого значения. Это узенькая улица, длиной всего в три квартала, с двумя рядами старых кирпичных домов. Дом номер 63 ничем не отличался от других. Стоя на противоположной стороне улицы, я внимательно осмотрел его. Окна третьего этажа, где жил и умер Моррис Элтхауз, были задернуты рыжевато-коричневыми портьерами. Я прошел за угол, где в вечер убийства стояла машина сотрудников ФБР. Хоть я и сказал, что решил осмотреть кое-какие достопримечательности, на самом деле я выполнял свои прямые обязанности — знакомился с местом преступления, расследованием которого мне, возможно, предстояло заняться. Иногда это дает результаты. Правда, Вульф не признает этого, он ни за что не подойдет к окну, даже если преступление совершено под этим окном. Конечно, было бы неплохо подняться на третий этаж и осмотреть квартиру, но я хотел попасть домой до ленча и поэтому подозвал такси и уехал.

Вернуться раньше я хотел по той простой причине, что во время еды, по установленному Вульфом твердому правилу, разговоры о делах были запрещены. Но я опоздал. В двадцать минут второго, когда Фриц открыл мне дверь, Вульф был уже за столом. Усаживаясь на свое обычное место напротив него, я проронил несколько слов о погоде. Он что-то промычал, прожевывая поджаренную телятину.

Я тоже взял себе кусок, хотя аппетит у меня был испорчен. Мне очень хотелось показать Вульфу нелепость его правил, но все равно поговорить с ним о деле во время ленча не удалось.

После ленча я сказал Вульфу, что хочу что-то показать ему в подвале. Мы прошли вестибюль, свернули направо и спустились по лестнице. В подвале находилась комната Фрица, ванная, кладовая и большая комната с бильярдным столом. В бильярдной на возвышении стояло большое удобное кресло для Вульфа, в котором он восседал, когда у него появлялось желание посмотреть, как мы с Саулом Пензером орудуем киями, что происходило примерно раз в год. Я привел Вульфа сюда, зажег свет и заявил:

— Вот ваш новый кабинет. Надеюсь, он вам понравится. Хотя я не думаю, что специалисты ФБР могут оборудовать помещение микрофонами, не побывав в нем, но рисковать не стоит. Бильярдную они наверняка не приняли в расчет. Пожалуйста, присаживайтесь. — Сам я примостился на краешке бильярда, лицом к креслу.

Вульф сердито взглянул на меня:

— Ты что, пытаешься вывести меня из терпения или это на самом деле возможно?

— Не исключено. Поэтому я не хочу, чтобы они пронюхали о том, что инспектор Кремер просил передать вам привет, угостил меня молоком, пожал руку и пожелал счастливого Нового года.

— Не валяй дурака.

— И не думаю. Это был Кремер.

— В номер гостиницы?

— Да.

Вульф поднялся на возвышение и опустился в кресло.

— Докладывай, — приказал он.

Я рассказывал не торопясь, не желая ничего пропустить. Если бы мы находились в кабинете наверху, Вульф откинулся бы назад и закрыл глаза, но кресло в бильярдной не было приспособлено для этого, и ему пришлось сидеть выпрямившись. В течение последних десяти минут губы у него были плотно сжаты или из-за моего рассказа, или потому, что он сидел в необычной позе, а возможно, и потому, и по-другому. Заканчивая сообщение о своей экскурсии по городу, я заметил, что какой-нибудь человек, гулявший с собакой по другой стороне улицы, напротив дома Элтхауза, или кто-нибудь из дома напротив мог видеть, как сотрудники ФБР вышли из подъезда и направились к машине за углом, и даже заметить ее номер. Как раз на углу стоит уличный фонарь.

Вульф долго втягивал в себя носом воздух.

— Вот уж никогда бы не подумал, — сказал он, — что мистер Кремер может быть таким ослом, чтобы встретиться с тобой.

Я кивнул.

— Однако это так. Он не знал, почему ФБР заинтересовалось вами, пока я не сообщил ему. Ему было известно только, что вы чем-то настроили против себя ФБР, а у него в руках дело об убийстве, по которому он не может привлечь к ответственности сотрудников бюро, вот он и решил подбросить это дело вам. Признайтесь, что вы чувствуете себя польщенным, ибо Кремер уверен, что у вас есть пусть хотя бы самый маленький шанс успешно его завершить. Вы только подумайте, каких хлопот ему стоило организовать эту встречу! Он даже не задумался над тем, что я рассказал ему о миссис Бранер, хотя сейчас, наверное, размышляет об этом. Предположим, вы совершите чудо и докажете, что убийство Элтхауза — дело рук агентов ФБР. Вашей клиентке это абсолютно ничего не даст. Ей было бы на руку, а вам дало бы возможность получить гонорар, если бы вы могли заявить ФБР: послушайте, я не стану заниматься этим убийством, если вы прекратите преследовать миссис Бранер. Однако Кремеру это будет не по нраву. Да и вам тоже. Я знаю, что с убийцами вы ни на какие компромиссы не идете. Я ясно все изложил?

— Мне не нравятся твои местоимения, — проворчал Вульф.

— Ну, хорошо, сделайте это «мы», «нам», «нас» и так далее.

Вульф покачал головой:

— Вот положеньице! — Он чуть улыбнулся уголками рта.

— Чему вы улыбаетесь, черт вас возьми? — резко спросил я, не сводя с него глаз.

— Возникло очень затруднительное положение. Ясна бесполезность попытки доказать, что этот человек был убит сотрудниками ФБР. Ну что ж, в таком случае мы докажем, что они его не убивали. Нам-то это пойдет на пользу, а что дальше?

— Вот именно.

— Посмотрим. Ты только подумай, Арчи. У нас с тобой ничего не было, сведения мистера Коэна — мелочь. Сейчас же благодаря Кремеру мы располагаем хорошим орешком в виде не доведенного до конца дела об убийстве, в котором весьма серьезно замешано ФБР независимо от того, его ли сотрудниками оно совершено. Это прямой вызов нашему мастерству и нашим способностям, если мы ими обладаем Бесспорно, нам сперва нужно выяснить, кто убил этого человека. Ты видел Кремера и слышал, как он это рассказывал. Он действительно убежден, что убийство совершено фэбээровцами?

— Да.

— Убежден?

— Он так считает. Кроме того, ему очень хотелось верить, что это именно так. ФБР он называет не иначе как «проклятое», «банда убийц» и тому подобное. Узнав, что на месте происшествия были замечены трое сотрудников ФБР, Кремер даже не пытался заниматься другими версиями. Он опытный криминалист, и, будь у него другие серьезные данные, он бы их расследовал. Однако у него их не было, и он твердо решил, что убийство — дело рук фэбээровцев. Действительно, если Элтхауз уже был мертв, когда в его квартиру проникли сотрудники ФБР, почему они не сообщили об этом? Они же могли это сделать после ухода из квартиры и не называя себя. По каким-то причинам они сочли нужным промолчать. Почему? То же самое относительно пули. Не многие убийцы могли бы подумать о том, что пуля прошла насквозь и, ударившись о стену, упала на пол. А они нашли ее и унесли с собой. Для такого специалиста своего дела, как Кремер, это очень важное обстоятельство. Поэтому можно понять, почему Кремер обвиняет в убийстве ФБР.

— Кто этот Брегг, которого упомянул Кремер? — спросил Вульф, хмурясь.

— Ричард Брегг — самый старший представитель ФБР в Нью-Йорке. Начальник Нью-Йоркского управления ФБР.

— Но он-то знает, что Элтхауз был убит одним из его подчиненных?

— Это нужно спросить у него. Брегг может догадываться, что один из его подчиненных убил Элтхауза, но, если они не сообщили об этом и ему, утверждать обратное он, разумеется, не в состоянии, так как не был там. Он вовсе не идиот, но был бы им, доверяя всему, что докладывают его подчиненные. Это имеет значение?

— Возможно. Возможно, даже очень большое.

— В таком случае ему или точно известно, что один из его людей застрелил Элтхауза, или он считает это вероятным. В противном случае Брегг был бы значительно откровеннее, когда Кремер попросил его о содействии. ФБР иногда оказывает услуги полиции, когда ему это ничего не стоит, — ну хотя бы ради поддержания своего престижа. Кроме того, Бреггу хорошо известно, что Кремер не стал бы возражать против негласного обыска квартиры Элтхауза работниками ФБР, ибо, как вы знаете, полицейские тоже занимаются подобными делами. Возможно, что пуля спрятана в ящике стола мистера Брегга.

— Ну а ты сам-то что думаешь? Ты согласен с мистером Кремером?

— Странный вопрос. Ни у меня, ни у вас пока не может быть своего мнения. Возможно, что Элтхауза застрелил домовладелец за неуплату денег за квартиру. Или, или, или…

Вульф кивнул:

— Во всем этом мы должны разобраться. Ты немедленно начнешь расследование в той форме, какую сочтешь наиболее подходящей. Возможно, стоит начать с семьи убитого. Отец Элтхауза — дамский портной?

— Правильно. На Седьмой авеню. — Я соскользнул с бильярда и встал. — Поскольку мы предпочитаем, чтобы убийцей оказался не сотрудник ФБР, нас, вероятно, не интересует, какой материал против ФБР удалось собрать Элтхаузу?

— Нас интересует все. — Вульф сделал гримасу. — И если ты найдешь кого-нибудь, с кем, по твоему мнению, мне следовало бы поговорить, приведи сюда. — Он снова сделал гримасу и добавил — Его или ее.

— С удовольствием. Моя первая остановка будет в редакции «Газетт», где я просмотрю вырезки, а кроме того, у Лона могут найтись и кое-какие неопубликованные сведения. Что же касается встречи с вами, то как я могу привести кого-то в наш дом? Может быть, наблюдение ведется и за парадным входом, и за дверью, выходящей во двор? Как я могу кого-то привести сюда и вывести?

— Как обычно. Мы расследуем убийство, которое не интересует ФБР. Так заявил Кремеру сам Брегг. И на этот раз Кремер не будет на нас в претензии.

— В таком случае, мне нечего беспокоиться о слежке?

— Нет.

— Вот благодать-то! — воскликнул я.

6

Мои часы показывали 16.35, когда я вошел в аптеку около Центрального вокзала, заглянул в телефонный справочник по Манхэттену и в будке телефона-автомата набрал нужный номер.

Из досье в архиве «Газетт» и от Лона Коэна (при условии держать это в тайне) я узнал много сведений, которыми заполнил страниц двенадцать в своей записной книжке. Все это у меня сохранилось, но заняло бы в книге тоже страниц двенадцать, и поэтому я приведу здесь только данные, необходимые для понимания дальнейшего. Вот основные персонажи.

МОРРИС ЭЛТХАУЗ. 36 лет, рост 5 футов 11 дюймов, вес 175 фунтов, брюнет, пользовался большим успехом у женщин. В 1962–1963 годах имел роман с одной актрисой. Зарабатывал около десяти тысяч в год, но, вероятно, получал, кроме того, деньги от матери, без ведома отца. Когда он познакомился с Мэриен Хинклей, не известно, однако до знакомства с ней у него в течение нескольких месяцев не было постоянной подруги. В его квартире найдена рукопись неоконченного романа — триста восемьдесят четыре страницы на машинке. Никто в «Газетт», включая Лона Коэна, не мог даже предположительно назвать убийцу. До убийства никто в «Газетт» не знал, что Элтхауз собирал материалы для статьи о ФБР, что, по мнению Коэна, является позором для редакции.

ДЭВИД ЭЛТХАУЗ. Около 60 лет. Отец Морриса, совладелец фирмы «Элтхауз и Грейф, дамские платья и костюмы». Дэвиду Элтхаузу не нравилось, что его единственный сын не желает наследовать дело отца, и в последние годы отношения между ними были натянутыми.

АЙВЕНА ЭЛТХАУЗ. Мать Морриса, после смерти сына не встречалась с журналистами и до сих пор не желает их видеть, принимает лишь нескольких очень близких друзей.

МЭРИЕН ХИНКЛЕЛ. 24 года, два года работает в редакции журнала «Тик-Ток». Среди газетных вырезок имелись ее фотографии, одного взгляда на которые было достаточно, чтобы понять, почему Моррис Элтхауз решил обратить на нее свое внимание. Она тоже отказывалась встречаться с репортерами, но журналистке из «Пост» удалось все же побеседовать с нею и написать статью, из-за чего в конкурирующей «Газетт» разразился большой скандал. Одна дамочка из «Газетт» до того расстроилась, что даже придумала теорию, согласно которой. Мэриен Хинклей застрелила Элтхауза из его же револьвера за то, что он обманывал ее.

ТИМОТИ КВАЙЛ. Около 40 лет. Старший редактор журнала «Тик-Ток». Я включаю его в список потому, что он подрался с журналистом из «Дейли ньюс», пытавшимся подкараулить Мэриен Хинклей в вестибюле здания «Тик-Ток». Подобная галантность, безусловно, заслуживает внимания.

ВИНСЕНТ ЯРМЕК. Около 50 лет. Тоже старший редактор журнала «Тик-Ток». Я включаю его потому, что это по его поручению Элтхауз писал статью о ФБР.

Все это выглядело не очень обнадеживающим. Я подумывал было о том, чтобы встретиться с актрисой, но, во-первых, ее роман с Элтхаузом закончился больше года назад, а, во-вторых, из предыдущего опыта мне было хорошо известно, что с актрисами лучше иметь дело издалека, например из пятого-шестого ряда зрительного зала. Оба редактора ничего определенного не скажут, отец вряд ли может сообщить что-то новое, а Мэриен Хинклей заупрямится и передо мною. Наиболее обещающей могла быть встреча с матерью, и именно ей я звонил из будки телефона-автомата.

Первая задача состояла в том, чтобы заполучить ее к телефону. Женщине, которая сняла трубку, я не сообщил своей фамилии, а лишь официальным тоном попросил передать миссис Элтхауз, что звоню из автомата, что рядом со мною находится сотрудник ФБР и что я должен переговорить с миссис Элтхауз. Это подействовало. Через несколько минут послышался другой женский голос.

— Кто это? Сотрудник ФБР?

— Миссис Элтхауз?

— Да.

— Моя фамилия Гудвин. Арчи Гудвин. Я не сотрудник ФБР, а работаю для частного детектива мистера Ниро Вульфа. Со мной в кабинке нет никакого сотрудника ФБР, но он отсюда недалеко, так как следит за мной. Я должен повидать вас, лучше бы сейчас же. Это…

— Я никого не принимаю.

— Знаю. Вы, возможно, слышали о Ниро Вульфе. Вы знаете о нем?

— Да.

— Человек, полностью отвечающий за свои слова, сообщил ему, что ваш сын убит сотрудником ФБР. Вот почему за мной ведется слежка, и вот почему я должен повидать вас. Я могу прийти минут через десять. Вы расслышали мое имя? Арчи Гудвин.

Молчание. Затем:

— Вы знаете, кто убил моего сына?

— Не по фамилии. Я сам ничего не знаю. Мне известно только то, что было сообщено мистеру Вульфу. Это все, что я могу сообщить вам по телефону. Мы полагаем, что мисс Мэриен Хинклей также следует об этом знать. Я осмелюсь попросить вас пригласить и ее, чтобы я мог переговорить с вами обеими одновременно. Вы можете это сделать?

— Могу. Скажите, вы репортер из какой-нибудь газеты? Может быть, это очередной трюк?

— Нет. Если бы я работал газетным репортером, все это выглядело бы как большая глупость, и в конечном счете вы просто вышвырнули бы меня. Я Арчи Гудвин.

— Но я не… — Долго? молчание. — Ну, хорошо. Швейцар попросит вас предъявить что-нибудь удостоверяющее вашу личность.

Я, разумеется, согласился и поскорее повесил трубку, пока миссис Элтхауз не передумала.

Выйдя из дому, я твердо решил игнорировать филеров, но сейчас, поджидая такси, все же невольно поглядывал по сторонам. Только сев в машину, я успокоился и заставил себя смотреть вперед. Ко всем чертям тылы!

Многоквартирный жилой дом на Парк-авеню, между восьмидесятыми улицами, был обычным для этого района — козырек над парадным входом, привратник, выскочивший на мостовую, чтобы открыть дверцу такси, резиновый коврик у дверей, чтобы не пачкать настоящий ковер в вестибюле. И тем не менее это был первоклассный дом, ибо привратник не подменял здесь швейцара, и наоборот. Я показал швейцару свою лицензию частного детектива. Внимательно изучив удостоверение, он сказал, что мне следует подняться в квартиру 10Б, и я направился к лифту. Дверь квартиры на десятом этаже мне открыла горничная. Она взяла мою шляпу и пальто, повесила в шкаф и через дверь в глубокой нише провела в комнату размером даже больше, чем Лили Роуэн, в которой одновременно могли танцевать пар двадцать. У меня есть специальное мерило для людей, располагающих такими большими комнатами, это мерило не ковры, не обстановка и не драпировки, а картины, висящие на стенах. Если я в состоянии понять, что представляют собой эти картины, все в порядке. Если же я только могу гадать, что на них изображено, следует быть настороже, ибо за хозяевами нужно глядеть в оба. Комната, в которой я находился, прошла испытание прекрасно. Я рассматривал полотно с изображением трех девушек, сидевших на траве под деревом, когда послышались шаги, и я обернулся.

— Мистер Гудвин? — произнесла женщина, не подавая руки. — Я Айвена Элтхауз.

Она прошла бы у меня испытание даже без помощи картин: все в ней дышало честностью — маленькая изящная фигура, волосы с честной сединой и глаза с честным сомнением в них. Сидя на стуле лицом к хозяйке, я решил, насколько возможно, быть честным с ней. Сказав, что мисс Хинклей скоро придет, миссис Элтхауз не пожелала откладывать наш разговор до ее прихода. Как она поняла меня по телефону, ее сын был убит сотрудником ФБР. Это правильно?

Она смотрела на меня в упор.

— Не совсем, — ответил я. — Я сказал, что об этом известно мистеру Вульфу со слов одного человека. Но я должен объяснить кое-что касающееся мистера Вульфа. Он, видите ли… эксцентричный человек и имеет определенную точку зрения на нью-йоркскую полицию. Вульфу очень не нравится отношение полиции к нему и к его работе, так как полиция, по его мнению, постоянно ему мешает. Он читает газеты и особенно интересуется сообщениями об убийствах; недели две назад он решил, что полиция и окружная прокуратура фактически не ведут расследование убийства вашего сына, а когда Вульфу стало известно, что ваш сын собирал материалы для статьи о ФБР, он заподозрил, что это не халатность полицейских, а явное намерение замять дело. Если ему удастся доказать это и поставить полицию в неловкое положение, он получит величайшее удовлетворение.

Миссис Элтхауз продолжала смотреть на меня, почти не мигая.

Я продолжал:

— Так вот, хотя никто этого нам и не поручал, мы начали расследование. Пока нами выяснено одно обстоятельство, не упоминавшееся в газетах, а именно что в квартире вашего сына никаких заметок или материалов о ФБР полицией обнаружено не было. По-видимому, вы знаете об этом.

— Да, — кивнула она.

— Я так и думал. Нам известны и другие факты, но о них мне дано указание молчать — мистер Вульф еще разрабатывает их. Однако вчера один человек сообщил ему, что ваш сын был убит сотрудником ФБР, и в подтверждение привел некоторые данные. Я не могу сообщить вам, кто этот человек, однако он вполне надежен, а его сведения не вызывают сомнений, хотя их недостаточно для подтверждения факта. Поэтому мистер Вульф хочет получить все сведения от близких вашему сыну людей, которым ваш сын мог рассказать то, что ему удалось узнать о ФБР. К числу таких людей, конечно, принадлежите вы и мисс Хинклей, а также мистер Ярмек. Я имею указание передать вам, что мистер Вульф не ищет клиентов или гонорара. Он делает все это по собственной инициативе, никакой оплаты не желает и не ждет ее.

Она по-прежнему не сводила с меня глаз, но я видел, что ее мысли заняты чем-то другим.

— Я не вижу причин… — начала было она и умолкла.

— Да, миссис Элтхауз? — произнес я после небольшой паузы.

— Я не вижу причин, почему бы мне не сказать вам. Сразу же после того, как мистер Ярмек сообщил, что никаких материалов о ФБР в квартире моего сына обнаружено не было, я стала подозревать, что именно ФБР виновно в его смерти. Такое же мнение у мистера Ярмека и у мисс Хинклей. Я не считаю себя мстительным человеком, мистер Гудвин, но ведь он же был моим единственным сыном… — Голос у нее задрожал, она было замолчала, но тут же взяла себя в руки. — Это мой сын. Я все еще не могу примириться с мыслью, что его… что его уже нет в живых… Вы когда-нибудь встречались с ним?

— Нет.

— Вы детектив?

— Да.

— Вы ожидаете, что я помогу вам найти… виновных в смерти моего сына. Хорошо, я тоже хочу этого, но не думаю, что смогу быть вам полезной. Он редко разговаривал со мной о своей работе. Я даже не помню, чтобы он когда-нибудь упоминал о ФБР. И мисс Хинклей, и мистер Ярмек уже спрашивали меня об этом. Жаль, что я ничего не могу сообщить вам по этому поводу, очень жаль, ибо, если ФБР виновно в его смерти, я надеюсь, что убийцы будут наказаны. В Священном писании говорится: «Не мсти», но Аристотель утверждал, что мщение справедливо. Вы понимаете, я думала об этом и полагаю, что…

Она повернулась к двери. Послышались голоса, и в комнату вошла девушка. Я встал, миссис Элтхауз продолжала сидеть. Фотоснимки в «Газетт» далеко не соответствовали действительности, ибо мисс Хинклей в жизни была прямо-таки картинкой. Изящная шатенка с голубыми глазами. Она подошла к миссис Элтхауз и поцеловала ее в щеку, а затем повернулась, чтобы взглянуть на меня, когда миссис Элтхауз назвала мое имя. Пока ее лучистые глаза внимательно осматривали меня, я приказал своим не обращать внимания ни на что, не имеющее прямого отношения к делу. Миссис Элтхауз пригласила нас сесть, и я пододвинул девушке кресло.

— Вы сказали, что, по словам Ниро Вульфа, преступление совершено ФБР? — произнесла она, обращаясь к миссис Элтхауз. — Это так, да?

— Боюсь, что я не совсем правильно выразилась, — ответила миссис Элтхауз. — Мистер Гудвин, может быть, вы сами объясните?

Я повторил все сначала, подчеркнув три обстоятельства: почему в этом заинтересован Вульф, что вызвало у него подозрение и как это подозрение начало подтверждаться вчерашним сообщением. Я объяснил, что Вульф не может пока доказать причастность ФБР к убийству, однако намерен попытаться это сделать. Именно по этому поводу я сюда и пришел.

— Но я не понимаю… Вульф известил полицию об информации, полученной от этого человека? — хмурясь спросила мисс Хинклей.

— Извините, но, видимо, я не совсем ясно все изложил. По мнению мистера Вульфа, полиция или знает, или подозревает, что это дело рук ФБР. В связи с этим ему хотелось бы узнать, беспокоит ли вас полиция. Часто ли приходят к вам полицейские с одними и теми же вопросами? Миссис Элтхауз?

— Нет.

— Мисс Хинклей?

— Нет. Мы ведь и так рассказали им все, что нам было известно.

— Это не имеет значения. При расследовании убийства, если полиция не напала на след преступника, она никого не оставит в покое, а сейчас похоже, что она всех забыла. Итак, одно обстоятельство мы выяснили… По словам миссис Элтхауз, вы и мистер Ярмек уверены, что убийство Морриса Элтхауза — дело рук ФБР. Это правильно?

— Да-да, конечно. Иначе почему в квартире не найдено никаких материалов о ФБР? — воскликнула девушка.

— Вам известно, где могут быть эти материалы? Что удалось ему раздобыть?

— Нет. Моррис никогда не рассказывал мне о таких вещах.

— А что известно об этом мистеру Ярмеку? — спросил я.

— Не знаю. Думаю, что ничего.

— А как вы, мисс Хинклей, относитесь ко всему этому? Вы хотите, чтобы убийца Морриса Элтхауза был пойман независимо от того, кто он? Пойман и наказан?

— Конечно, хочу. Безусловно, хочу.

Я повернулся к миссис Элтхауз.

— И вы этого хотите? А знаете, я готов поспорить, что убийца никогда не будет пойман, если этим на займется Ниро Вульф. Возможно, вам известно, что мистер Вульф не выходит из дому, чтобы встречаться с людьми. Вам придется побывать у него — вам, мисс Хинклей, и, если возможно, мистеру Ярмеку. Вы можете прийти сегодня в девять часов вечера?

— Зачем?.. — Миссис Элтхауз с силой стиснула пальцы. — Я не… Зачем это? Я не могу рассказать ему ничего нового.

— Как знать? Я сам часто считаю, что мне нечего ему сообщить, но быстро убеждаюсь, что ошибался. Даже если он только придет к выводу, что никто из вас ничего существенного ему сообщить не может, и это уже будет полезно. Вы придете?

— Я полагаю… — Она посмотрела на девушку, которая могла бы стать ее невесткой.

— Да, — заявила мисс Хинклей. — Приду.

Я готов был прямо-таки расцеловать ее, и, по-моему, это имело бы самое непосредственное отношение к делу.

— А вы можете привести мистера Ярмека?

— Попытаюсь.

— Превосходно. — Я встал. — Адрес имеется в телефонном справочнике. — Затем я обратился к миссис Элтхауз — Должен вас предупредить, что ФБР ведет наблюдение за нашим домом и ваше посещение будет зарегистрировано. Если вас это не беспокоит, то мистера Вульфа и подавно. Он не против того, чтобы ФБР знало о расследовании убийства вашего сына. Итак, в девять?

Миссис Элтхауз ответила утвердительно, и я откланялся.

Горничная в прихожей пожелала подать мне пальто, и, чтобы не обидеть ее, я не воспротивился. По брошенному на меня взгляду швейцара, когда он открывал мне дверь, я понял, что привратник уже успел шепнуть ему о том, кто я по профессии. Не желая разочаровывать его, я бросил на него на прощание пронизывающий взгляд.

Направляясь в такси в другую часть города, я с горечью думал, что, если за мной следуют филеры (что было весьма вероятно), может быть, какая-то доля налогов, взимаемых с меня и Вульфа, уходит на содержание государственных служащих, которые без всякого приглашения составляют сейчас мне компанию.

Вульф только что спустился из оранжереи после своей ежедневной, от четырех до шести часов, сессии с орхидеями и уютно расположился в кресле с толстым томом «Сокровищ нашего языка». Вместо того, чтобы, как всегда, войдя в кабинет, направиться к своему письменному столу, я на пороге дождался, пока Вульф посмотрит на меня, решительно показал пальцем вниз, повернулся и по лестнице сбежал в подвал. Здесь я зажег свет, подошел к бильярдному столу и присел на краешек. Две минуты, три, четыре… Наконец Вульф появился в дверях и, сердито глянув на меня, заявил:

— Я этого не потерплю.

— Ну что ж, будем переписываться.

— Фу! Во-первых, риск очень невелик. Во-вторых, мы можем использовать это в наших интересах. Ты можешь вставлять в беседу различные замечания и утверждения, на которые я не должен буду обращать внимания, если ты при этом поднимешь палец. Я буду делать то же самое. Конечно, никаких упоминаний мистера Кремера, этим мы рисковать не можем. Кроме того, в наших беседах мы должны исходить из того, что убийство Элтхауза — дело рук ФБР и мы намерены доказать это.

— Но в действительности мы этого не намерены делать.

— Конечно, нет. — И с этими словами Вульф повернулся и вышел.

Таким образом, он все же перехитрил меня. Однако, поднимаясь по лестнице, я должен был признать, что, несмотря на все свое упрямство, Вульф придумал совсем не плохую штуку. Если ФБР подслушивало наши разговоры в кабинете, во что я не верил, предложение Вульфа было не так уж дурно. Я вошел в кабинет, где Вульф уже расположился за письменным столом, и, когда я сел, он заметил:

— Ну-с?

Ему явно следовало бы при этом поднять палец, ибо обычно, когда я возвращаюсь откуда-нибудь после выполнения его поручения, он не тратит силы на вопрос «Ну-с?», а лишь откладывает книгу или отставляет в сторону стакан с пивом, давая этим понять, что готов выслушать меня.

— Ваше предположение о том, что «Газетт», — начал я, подняв палец, — занимается расследованием убийства Элтхауза, исходя из вероятной виновности ФБР, оказалось никудышным. — Я опустил палец. — Никакой определенной версии у них нет. Лон Коэн дал мне возможность посмотреть газетные вырезки, затем мы побеседовали, и я записал различные имена и факты, которые могут быть нам полезны. — Я поднял палец. — Я Перепечатаю их, как всегда, по пять долларов за страницу. — Я опустил палец. — Потом я позвонил миссис Айвене Элтхауз и сказал, что ее сына убили фэбээровцы. Она согласилась встретиться со мной, и я отправился к ней. Проживает она на десятом этаже на Парк-авеню, в районе восьмидесятых улиц, со всеми необходимыми в подобных случаях причиндалами. С картинами оказалось все в порядке. Описывать внешность миссис Элтхауз я не буду, вы увидите ее сами. Она цитирует Священное писание и Аристотеля. — Я поднял палец. — Я мог бы процитировать кое-что из Платона, но не могу придумать, в какой связи это сделать. — Я опустил палец. — По телефону я попросил ее пригласить Мэриен Хинклей, и она сказала, что мисс Хинклей скоро будет у нее. Миссис Элтхауз заметила, будто из моих слов по телефону поняла, что ее сын убит сотрудниками ФБР, и спросила, так ли это. Дальше мне придется изложить все дословно.

Я доложил ему все подробности, будучи уверен, что не рассказываю ничего такого, что не следовало бы знать ФБР. Вульф слушал с закрытыми глазами, откинувшись на спинку кресла, и все равно не увидел бы мой поднятый палец, в связи с чем я никаких вставок не делал. Как только я кончил, он засопел, открыл глаза и сказал:

— Плохо, когда известно, что искомая иголка находится в стоге сена. Но когда не знаешь даже этого…

Послышался звонок в дверь. Из вестибюля я увидел, что на крыльце стоит сотрудник ФБР Я, конечно, не знал его в лицо, но это было очевидно: подходящий возраст, широкие плечи, соответствующее выражение на физиономии с квадратным подбородком, аккуратное темно-серое пальто. Не снимая цепочки, я приоткрыл дверь дюйма на два и спросил:

— Вам кого?

— Моя фамилия Квайл, — рыкнул он в щель. — Мне нужно видеть Ниро Вульфа.

— Повторите, пожалуйста фамилию.

— Квайл, Тимоти Квайл!

— Мистер Вульф занят. Сейчас я доложу.

Я подошел к двери кабинета.

— Это одна из фамилий в моей записной книжке. Тимоти Квайл — старший редактор журнала «Тик-Ток». Тип героя. Ударил газетного репортера, который досаждал Мэриен Хинклей. Должно быть, сразу же после моего ухода она позвонила ему.

— Я не желаю его видеть.

— До обеда у нас еще полчаса. Вы что, посередине главы?

Вульф сердито взглянул на меня.

— Пригласи его.

Я возвратился к двери, снял цепочку и распахнул дверь. Квайл вошел. Когда я закрыл дверь, он сообщил мне, что я Арчи Гудвин. Мне пришлось согласиться, после чего я помог ему снять пальто и шляпу и провел в кабинет. Сделав по ковру три шага, он остановился, уставился на Вульфа и резко спросил:

— Вам сообщили мою фамилию?

— Да. Мистер Квайл.

Квайл подошел к письменному столу.

— Я друг мисс Мэриен Хинклей и хочу знать, какую игру вы затеяли. Я требую объяснения.

— Ба!

— Вам от меня так не отделаться! Что вы затеяли?

— Я люблю, когда глаза моего собеседника находятся на одном уровне с моими, — сказал Вульф. — Если вы намерены говорить со мной в повышенном тоне, мистер Гудвин сейчас же выведет вас вон. Если вы сядете вот в это кресло, измените свой тон и сообщите мне уважительную причину, по которой мне следует отчитываться перед вами, я готов вас выслушать.

Квайл открыл было рот, но тут же его закрыл. Он повернул голову, видимо, для того, чтобы еще раз взглянуть на меня и определить, справлюсь ли я с ним. Я не стал бы возражать, если бы он решил, что у меня не хватит сил для этого, так как после прошедших суток я с удовольствием воспользовался бы предлогом, чтобы вывихнуть руку еще кому-нибудь. Однако он отвернулся от меня, сел в кресло, обитое красной кожей, и, хмурясь, заявил Вульфу:

— Я кое-что знаю о вас. — Он сказал это более спокойно, но еще не в тоне светского разговора. — Знаю ваши методы. Если вы хотите сорвать куш с миссис Элтхауз — это ее дело, но вам не удастся ничего получить от мисс Хинклей. Я не намерен…

— Арчи, — обернулся ко мне Вульф, — выведи его! Фрид откроет дверь. — Он нажал кнопку звонка.

Я подошел к креслу и остановился, посматривая на нашего героя. Появившемуся Фрицу Вульф приказал растворить дверь.

Положение Квайла было не из завидных. Я стоял перед ним и мог взять его на любой прием. Но и своему положению я завидовать не мог. Вытащить из мягкого кресла человека весом фунтов сто восемьдесят, если он как следует упрется, — целая проблема. Однако он сидел, не подобрав ноги под кресло. Я сделал вид, что хочу схватить его за плечи, а затем нырнул, вцепился ему в лодыжки, рванул и, повалив на спину, вытащил в вестибюль прежде, чем он начал сопротивляться. У входной двери я остановился, а Фриц прижал его руки к полу.

— Наше крыльцо обледенело, — сообщил я. — Я позволю вам встать и отдам пальто и шляпу, если вы уйдете подобру-поздорову. Я знаю больше всяких трюков, чем вы. Договорились?

— Да. Бандитская рожа!

— Моя фамилия Гудвин, но сейчас я не намерен открывать дискуссию. Отпусти его, Фрид.

Квайл встал. Фрид уже снял с вешалки пальто гостя, как вдруг Квайл сказал:

— Хочу вернуться в кабинет.

— Это невозможно. У вас плохие манеры.

— Я хочу только спросить его.

— Вежливо и тактично?

— Да.

Я закрыл уже распахнутую дверь.

— В вашем распоряжении две минуты. Не садитесь, пока вам не предложат, не повышайте голоса и не употребляйте таких выражений, как «бандитская рожа».

Мы гуськом направились через вестибюль и вошли в кабинет. Фриц шел впереди, а я замыкал шествие. Вульф, прекрасно слышавший все, что говорилось в вестибюле, холодно взглянул на Квайла.

— Вы хотели, чтобы я сообщил вам уважительную причину, — обратился он к Вульфу. — Я друг мисс Мэриен Хинклей. Она позвонила мне и рассказала о Гудвине — о том, что он сообщил ей и миссис Элтхауз. Я посоветовал ей не приходить к вам сегодня вечером, но она сказала, что придет. В девять часов?

— Да.

— В таком случае я… — Он умолк, пытаясь сдержаться, и затем, хоть и с трудом, нашел нужную форму обращения — Я хочу присутствовать. Вы разрешите… Можно мне прийти?

— Если вы будете прилично себя вести.

— Да.

— Две минуты истекли, — сказал я.

7

В девять часов десять минут вечера я явился на кухню. Вульф спорил с Фрицем о том, сколько ягод можжевельника следует класть в маринад для отбивных котлет из филе телятины. Зная, что диспут может продолжаться до бесконечности, я извинился и сообщил:

— Пришли все, кого мы приглашали, и еще кое-кто. Явился отец — Дэвид Элтхауз: он лыс, сидит позади всех, справа от вашего стола. С ним адвокат Бернард Фромм — тоже позади, слева.

— Я не хочу, чтобы он присутствовал, — хмурясь, заявил Вульф.

— Сказать ему об этом?

— Будь он проклят! — Вульф повернулся к Фрицу. — Мне кажется, что три, но поступай как знаешь. Если положишь пять, мне не нужно будет даже пробовать, я и по запаху узнаю. С четырьмя это еще может быть съедобно. — Вульф кивнул и последовал за мной в кабинет.

Он обошел вокруг красного кресла, в котором сидела миссис Элтхауз, и стоял, пока я называл фамилии присутствующих. Впереди на стульях сидели Винсент Ярмек, Мэриен Хинклей и Тимоти Квайл, дальше — Дэвид Элтхауз и Бернард Фромм. Таким образом, ближе всех ко мне оказался Квайл, что было весьма кстати.

Вульф сел, обвел глазами собравшихся и сказал:

— Должен предупредить вас о возможности того, что работники Федерального бюро расследований с помощью электронных приборов подслушивают все, что говорится в этой комнате. Мы с мистером Гудвином полагаем, что это хоть и маловероятно, однако вполне возможно. Надеюсь, что вы…

— Зачем им это нужно? — перебил адвокат Фромм таким тоном, словно вел перекрестный допрос на судебном заседании.

— Вам это сейчас станет ясно, мистер Фромм. Мне думается, что вы должны знать о наличии такой возможности, как бы маловероятна она ни была. Ну а теперь я попрошу вас проявить снисходительность и послушать меня в течение некоторого времени. Я понимаю, что вы — отец, мать, невеста и знакомые человека, убитого семь недель назад, — поможете мне в моем деле, только если я докажу вам, что наши интересы совпадают. Как вы знаете, преступник до сих пор не найден. Я намерен найти его. Намерен доказать, что Моррис Элтхауз убит сотрудниками Федерального бюро расследований.

— Каким образом? — перебил Ярмек.

— Это намерение подкрепляется двумя соображениями, — кивнув, продолжал Вульф. — Недавно при выполнении одного поручения у меня возникла необходимость навести справки, касающиеся определенной деятельности ФБР, которое немедленно реагировало на это, попытавшись аннулировать, мою лицензию на производство расследований в качестве частного детектива. Возможно, что ФБР удастся проделать это, но во всех случаях я буду продолжать расследование как частное лицо и, конечно, докажу абсолютную вздорность утверждений ФБР, будто оно стоит на страже закона и справедливости. Таково мое первое соображение. Второе состоит в том, что я давно уже имею все основания быть недовольным нью-йоркской полицией. Чиновники полиции неоднократно пытались помешать моей вполне законной деятельности. Не раз грозили привлечь меня к ответственности якобы за сокрытие важных данных, за препятствия, которые я будто бы создаю на пути осуществления законности. Я с удовлетворением воспользуюсь возможностью доказать, что не я, а они попирают справедливость, ибо им или известно о причастности ФБР к убийству Морриса Элтхауза, или они подозревают это. Это так же…

— Слишком многословно, — прервал его Фромм. — Вы можете подкрепить чем-нибудь свои утверждения?

— Умозрительно — да. Полиция и окружной прокурор знают, что Моррис Элтхауз собирал материалы для статьи о ФБР, но в квартире убитого этих материалов не оказалось. Мистер Ярмек, я полагаю, вы имели отношение к этой статье?

Винсент Ярмек походил на типичного старшего редактора, каким я их себе представлял: круглые сутулые плечи, крепко сжатый маленький рот и настолько выцветшие глаза, что приходилось только догадываться о наличии их у него за очками.

— Да, имел, — ответил или, вернее, пропищал он.

— Удалось мистеру Элтхаузу собрать такие материалы?

— Разумеется.

— Он передал их вам или хранил у себя?

— Я считал, что они находятся у него, однако полиция меня информировала, что в его квартире ничего не обнаружено.

— Какой вы сделали вывод из этого?

— Единственно возможный: очевидно, кто-то их взял. Маловероятно, чтобы Моррис хранил материалы в другом месте.

— Сегодня днем миссис Элтхауз сообщила мистеру Гудвину о том, что вы подозреваете, будто эти материалы изъяты Федеральным бюро расследований. Это так?

Ярмек повернул голову, чтобы бросить взгляд на миссис Элтхауз, а затем снова посмотрел на Вульфа.

— Возможно, такое впечатление у миссис Элтхауз и создалось в результате нашего доверительного разговора. Но как я вас понял, наш сегодняшний разговор здесь не вполне конфиденциален…

— Я сказал, что подслушивание возможно, но еще не доказано, — проворчал Вульф. — Но если вы сделали столь очевидный вывод о материалах, следовательно, его должны были сделать и полицейские. — Он посмотрел на Фромма. — Не так ли, мистер Фромм?

— Видимо, да, — кивнул адвокат. — Однако это еще не дает оснований для утверждения, будто полиция мешает осуществлению законности.

— Для утверждения — нет, но для предположения — да. Если это не создание помех правосудию, то, во всяком случае, халатное отношение к своим обязанностям. Как адвокату, вам известна настойчивость полиции и окружной прокуратуры в любом деле об убийстве, расследование по которому не закончено. Если они…

— Я не занимаюсь уголовным правом.

— Фу! Вы не можете не знать того, что известно каждому ребенку. Если бы полицейские не были убеждены, что исчезновение материалов — дело рук ФБР, которое, следовательно, причастно и к самому убийству, они, несомненно, расследовали бы другие возможности: например, возможность виновности мистера Ярмека. Следствие занимается этим, мистер Ярмек? Полицейские вас беспокоят?

— Меня? Это еще с какой стати? — удивился редактор.

— Ну хотя бы в порядке расследования возможности, что вы убили Морриса Элтхауза ради того, чтобы присвоить собранные им материалы. Не возмущайтесь. При расследовании некоторых убийств выдвигались и еще более невероятные гипотезы. Элтхауз, например, мог рассказать вам о том, что эти материалы грозили вам каким-нибудь разоблачением. Вот вы и убрали его, а материалы уничтожили. Прекрасная гипотеза…

— Вздор! Полнейший вздор!

— Для вас — возможно. Но полиция, пытаясь найти виновных, конечно, должна была заняться и вами, а она этого не делает. Я вовсе не обвиняю вас в убийстве, ни на одно мгновение, я всего лишь показываю, что полицейские либо уклоняются от выполнения своих прямых обязанностей, либо манкируют ими. Если вы, разумеется, не сообщили им своего совершенно бесспорного алиби на вечер двадцатого ноября. Итак, есть ли у вас алиби?

— Нет.

— А у вас, мистер Квайл?

— Чушь! — воскликнул тот, вновь демонстрируя свои плохие манеры.

Вульф внимательно посмотрел на Квайла:

— Вы находитесь здесь только потому, что обещали хорошо себя вести. Вы хотели знать, что я затеял. Именно это я сейчас и объясняю. Руководствуясь исключительно своими личными интересами, я надеюсь доказать причастность ФБР к этому убийству и невыполнение полицией своего прямого долга. Действуя в этом направлении, я должен остерегаться, чтобы совпадение обстоятельств не толкнуло меня на ложный путь. Вчера в доверительном порядке я получил информацию с весьма серьезными, но еще не окончательными доказательствами вины ФБР. Я не могу не учитывать того обстоятельства, что явное бездействие полиции, возможно, всего лишь тактический маневр и что ей, так же как и ФБР, известна личность убийцы, но полиция ничего не предпринимает, пока не получит бесспорных доказательств его вины. Я должен буду внести полную ясность в этот вопрос, прежде чем предприму какие-либо дальнейшие шаги. Вы можете мне помочь, но, если вместо этого предпочитаете насмехаться надо мной, ваше присутствие здесь излишне. Мистер Гудвин уже один раз вышвырнул вас за дверь и в случае необходимости повторит это. При наличии такой аудитории он проделает это еще эффектнее, ибо обожает публику, так же как и я. Если вы предпочитаете оставаться здесь, ответьте на вопрос, который я вам задал.

Квайл сидел, крепко стиснув зубы. Бедняга оказался в незавидном положении. Рядом с ним, так близко, что, протянув руку, он мог бы коснуться ее, сидела девушка, ради которой он расквасил нос пронырливому репортеришке (да простит меня Лон Коэн), а сейчас он сам оказался в роли побитой собаки. Я ожидал, что Квайл повернет голову к мисс Хинклей и даст понять, что ради нее согласен поступиться своей гордостью, или ко мне, демонстрируя, что не боится меня, однако он продолжал смотреть на Вульфа.

— Я уже сказал вам, что могу держать себя в руках, — произнес он. — Бесспорного алиби для вечера двадцатого ноября у меня нет. На ваш вопрос я ответил, а теперь хочу спросить вас. Чем, по вашему мнению, может вам помочь мисс Хинклей?

Вульф кивнул:

— Резонный вопрос, имеющий прямое отношение к делу. Мисс Хинклей, конечно, согласна помочь, иначе она не пришла бы сюда. Я выдвинул теорию возможной виновности мистера Ярмека, а сейчас хочу сделать то же самое в отношении мистера Квайла, что совсем несложно. Миллионы мужчин убивали своих соперников из-за женщины, чтобы отомстить ей, досадить ей или добиться ее любви. Мисс Хинклей, если убийцей вашего жениха является мистер Квайл, хотите ли вы, чтобы он был привлечен к ответственности?

Она всплеснула руками:

— Какая нелепость!

— Отнюдь нет. Семье и друзьям убийцы такое обвинение может показаться нелепостью, но этим оно не аннулируется. Я же ни в чем не обвиняю мистера Квайла, а лишь рассматриваю различные гипотезы. Есть ли у вас какие-нибудь основания считать, что ваше обручение с мистером Элтхаузом не понравилось Квайлу?

— Надеюсь, вы не ждете, что я отвечу не этот вопрос?

— А я отвечу! — крикнул Квайл. — Да, мне это не понравилось.

— По какому праву?

— Ну, о «праве» я ничего не могу сказать. Я просил мисс Хинклей стать моей женой. Я… я надеялся, что она даст согласие.

— И она согласилась?

Вмешался адвокат.

— Не так быстро, Вульф. Вы упомянули о правах. Полагаю, что вы сами нарушаете некоторые нормы юриспруденции. Я нахожусь здесь по просьбе моего клиента мистера Дэвида Элтхауза и не могу выступать от имени мисс Хинклей или мистера Квайла, однако считаю, что вы зарываетесь. Ваша репутация мне известна, и я знаю, что недобросовестным дилетантом вас назвать нельзя. Я не намерен оспаривать вашу компетентность, если у меня не появится для этого серьезных причин, но, как юрист, должен сказать, что вы чересчур сгущаете краски. Безусловно одно: мистер Дэвид Элтхауз, я, как его адвокат, и жена мистера Элтхауза — все мы хотим, чтобы справедливость восторжествовала. Но зачем вы устраиваете всю эту инквизицию, если располагаете серьезными данными о причастности ФБР?

— Я полагаю, что ясно все объяснил.

— Ваше объяснение можно понять, если рассматривать его как характеристику положения, но оно никак не может быть основанием для подобных допросов. Чего доброго, вы еще и меня спросите, не поймал ли меня Моррис, когда я пытался что-то украсть.

— А он заставал вас за таким занятием?

— Я не желаю паясничать. Повторяю, вы зарываетесь.

— Ну, это как сказать… А теперь я хочу задать банальный вопрос, неизбежный при расследовании любого убийства: если Моррис Элтхауз не был убит сотрудником ФБР, кто же его убийца? Предположим, что невиновность ФБР полностью доказана, а я окружной прокурор. У кого были причины желать смерти этого человека? Кто ненавидел его, или боялся, или что-то выгадывал от его смерти. Вы можете назвать кого-нибудь?

— Нет. Естественно, что я думал над этим. Нет.

Вульф обвел присутствующих взглядом.

— А кто-нибудь из вас?

Все молчали.

— Мой вопрос шаблонен, — продолжал Вульф, — но не бесполезен. Прошу вас подумать. Не беспокойтесь об ответственности за клевету, так как никто не будет ссылаться на ваши слова. Моррис Элтхауз не мог прожить тридцать шесть лет, никого не обидев. Он обидел своего отца. Он обидел мистера Квайла. — Вульф взглянул на Ярмека. — А статьи, которые Элтхауз писал для вашего журнала, были всегда безобидными?

— Нет, — ответил редактор. — Но если эти статьи кого-то обидели настолько, что у обиженного возникла мысль об убийстве, вряд ли он стал, бы ждать столько времени.

— Во всяком случае, один из них должен был ждать, — вмешался Квайл, — так как сидел в тюрьме.

— За что? — спросил Вульф, сейчас же переключаясь на Квайла.

— 3а мошенничество. За жульническую сделку с недвижимым имуществом. Моррис написал статью, озаглавленную «Мошенничество при сделках с недвижимым имуществом». В результате один из жуликов был осужден на два года тюремного заключения. Произошло это года полтора назад, но в связи с сокращением срока за хорошее поведение человек этот, наверное, уже на свободе. Однако он не убийца, и не такое преступление у него не хватит духа. Я видел его два или три раза, когда он пытался уговорить нас не упоминать его имени. Он просто мелкий ловчила.

— Его фамилия?

— Я не… Но позвольте… Какое это имеет значение? Его фамилия Оделл. Да, да. Фрэнк Оделл.

— Не понимаю… — начала было миссис Элтхауз, но ей изменил голос, и она должна была откашляться, прежде чем обратиться к Вульфу. — Я ничего не понимаю. Если виновно ФБР, зачем вы задаете нам все эти вопросы? Почему вы не спросите у мистера Ярмека, что стало известно Моррису о ФБР? Я его спрашивала, и он ответил, что не знает.

— Да, не знаю, — подтвердил Ярмек.

— Так я и предполагал, — согласился с ним Вульф. — Иначе вас беспокоила бы не только полиция. Он рассказывал вам что-нибудь о своих открытиях и предположениях?

— Нет. Он этого никогда не делал. Вначале он готовил черновик статьи. Так он обычно работал.

Вульф что-то промычал в ответ, а затем обратился к миссис Элтхауз:

— Сударыня, я уже сказал вам, что моя цель — добиться полной ясности. Для этого я готов всю ночь напролет, целую неделю подряд задавать вопросы. Тысячи вопросов. Федеральное бюро расследований — это могучий враг, обладающий неограниченной властью и различными привилегиями, Никто в Америке — в одиночку или коллективно — не возьмется в настоящее время за выполнение задачи, которую я добровольно взял на себя, и вы понимаете, что это не бахвальство, а лишь констатация факта. Если сотрудник ФБР убил вашего сына, никто, кроме меня, не докажет его виновности. Поэтому выбор наиболее подходящей процедуры принадлежит только мне. Можете ли вы сказать теперь, мистер Фромм, что я зарываюсь?

— Нет, — ответил адвокат. — Было бы нелепо отрицать справедливость сказанного вами о ФБР. Как только мне стало известно, что никаких материалов о ФБР в квартире не обнаружено, я сделал напрашивающийся вывод и сказал мистеру Элтхаузу, что, по моему мнению, возможность раскрытия этого преступления почти исключена. ФБР неприкосновенно. Гудвин рассказал миссис Элтхауз, что какой-то человек сообщил вам о том, что убил ее сына сотрудник ФБР, и подкрепил это некоторыми фактами. Я явился к вам, чтобы узнать фамилию этого человека и полученную вами информацию, но вы правы, выбор процедуры принадлежит вам. По-моему, это безнадежное дело, но я желаю вам успеха и сожалею, что не могу помочь.

Вульф отодвинул кресло и встал.

— Я тоже. Если наша беседа подслушивалась, возможно, кого-нибудь из вас обязательно будут беспокоить. В таком случае прошу известить меня. Мне также хотелось бы знать обо всех фактах, связанных с этим делом, которые станут вам известны, какими незначительными бы они не казались. Независимо от того, подслушивалась наша беседа или нет, мой дом находится под наблюдением, и ФБР уже знает, что я занимаюсь расследованием убийства Морриса Элтхауза. Насколько мне известно, полиция не знает этого, и я прошу вас ничего не рассказывать полицейским, чтобы еще более не затруднить мою работу. Мистер Элтхауз, вы все время молчали, не хотите ли что-нибудь сказать?

— Нет. — Это было единственное слово Дэвида Элтхауза за весь вечер.

— В таком случае — до свидания. — Вульф покинул кабинет.

Гости вышли в вестибюль. Я остался в комнате. Джентльмены могли сами помочь дамам надеть пальто — во мне они не нуждались. Я оказался настолько невоспитанным, что даже не подумал об удовольствии подать шубку мисс Хинклей, а потом было слишком поздно, так как послышался шум открываемой парадной двери. Я подождал, пока дверь захлопнется, подошел и навесил цепочку.

Я не слышал шума лифта и, решив поэтому, что Вульф ушел в кухню, направился туда же, но его там не оказалось. Фрица тоже не было. Может быть, Вульф поднялся по лестнице пешком? Почему? Или, может быть, он отправился вниз? Я решил, что это вероятнее всего, и, спускаясь по лестнице, услышал его голос из комнаты Фрица.

Фриц мог бы жить наверху, но предпочитает подвал. У него здесь просторное помещение, но за много лет оно оказалось основательно загроможденным: столы заваленные кипами журналов, бюсты Эскофье[3] и Брея-Саварена[4], меню в рамках на стенах, пять стульев, огромная кровать, шкафы с книгами (у него 289 поваренных книг), голова дикого кабана, убитого им в Вогезах, телевизор и стереофонический проигрыватель, два больших шкафа с древней кухонной посудой (по его словам, одной из кастрюль пользовался повар Юлия Цезаря) и тому подобная дребедень.

Вульф расположился с бутылкой пива у стола. Фриц, сидевший напротив него, поднялся, я придвинул себе стул, и он опять сел.

— Плохо, что в нашем лифте нельзя спускаться, — заметил я. — Может быть, следовало бы его переоборудовать?

Вульф допил пиво, поставил стакан и облизал губы.

— Я хочу все знать об этих электронных мерзостях, — заявил он. — Здесь нас могут подслушивать?

— Не знаю. Я читал о приборе, с помощью которого можно подслушивать разговоры на расстоянии полумили, но не знаю, мешают ли этому такие препятствия, как стены и полы. Если не мешают, то людям придется разговаривать жестами или переписываться.

Вульф сердито посмотрел на меня. Не чувствуя за собой никакой вины, я ответил ему тем же.

— Отдаешь ли ты себе отчет в том, что никогда еще у нас не было такой острой необходимости, чтобы нас никто не подслушивал?

— Да, отдаю. Полностью.

— А шепот тоже можно подслушать?

— Пожалуй, нет.

— Тогда мы будем беседовать шепотом.

— Это помешает вам разговаривать в обычном для вас стиле. Можно сделать иначе. Фриц включит погромче телевизор, а мы сядем поближе друг к другу и будем разговаривать без крика, но и не прибегая к шепоту.

— Но мы могли сделать так и в кабинете!

— Конечно.

— Какого же черта ты не сказал об этом раньше?

— Вы волнуетесь. Я тоже. Я сам удивляюсь, как это не пришло мне в голову раньше. Давайте попробуем поговорить здесь. В кабинете мне придется наклоняться над вашим письменным столом.

— Фриц, если можно… — попросил Вульф.

Фриц включил телевизор, и скоро мы увидели на экране, как какая-то женщина, беседуя с мужчиной, выражала сожаление, что повстречалась с ним. Фриц спросил, достаточно ли громко, я попросил еще прибавить звук и пододвинул свой стул к Вульфу.

— Мы должны подготовиться на случай возникновения некоторых чрезвычайных обстоятельств. Как, по-твоему, клуб «Десять гурманов» еще существует?

Я пожал плечами. Нужно быть либо слабоумным, либо гением, чтобы задать вопрос, не имеющий абсолютно никакой связи с предыдущим разговором.

— Не знаю. Последний раз я слышал о них лет семь назад. Вероятно, существуют. Я могу позвонить Льюису Хьюиту.

— Только не отсюда.

— Я могу позвонить по телефону-автомату. Сейчас?

— Да. Если он ответит, что клуб по-прежнему… Или нет. Независимо от того, что он скажет о «Десяти гурманах», спроси, можно ли мне будет завтра утром приехать к нему выяснить один срочный частный вопрос. Если он пригласит меня на ленч, а он так и сделает, дай согласие.

— Но он в течение всего года проживает в Лонг-Айленде!

— Знаю.

— И нам, вероятно, придется отделываться от филеров.

— В этом нет необходимости. Если ФБР зафиксирует, что я ездил к нему, тем лучше.

— Тогда почему бы не позвонить ему отсюда?

— Я не хочу предавать гласности, что сам напросился к нему, хотя не только не возражаю, но даже хочу, чтобы мой визит к нему стал известен.

— Ну а если он завтра занят?

— В любой ближайший день.

Я вышел.

Шагая по Девятой авеню, я все время думал о том, что в один день оказались отброшенными два незыблемых правила: утренний распорядок дня и категорический отказ выходить куда-либо из дому по делам. Почему?..


Клуб «Десять гурманов» состоял из десяти весьма обеспеченных людей, добивавшихся, как они сами утверждали, «идеала в еде и напитках». Семь лет назад ради достижения этого идеала они встретились за трапезой в доме пароходного магната Бенджамена Шрайвера, причем член клуба Льюис Хьюит договорился с Вульфом, что блюда им будет готовить Фриц. Естественно, что мы с Вульфом тоже были в числе приглашенных, и сидевший за столом тип вместе с блинами с икрой и сметаной наелся мышьяка и умер. Вообще это был тот ужин! На отношениях Вульфа с Льюисом Хьюитом это не отразилось. Хьюит имел огромную коллекцию орхидей в своем поместье на Лонг-Айленде, был признателен Вульфу за какую-то специальную услугу, оказанную ему давным-давно, и раза два в год приезжал к нам ужинать.

Прошло некоторое время, прежде чем Хьюит подошел к телефону — он был не то в оранжерее, не то в конюшне, не то еще где-то, но, во всяком случае, как он сказал, мой голос доставил ему удовольствие. Как только я сообщил ему, что Вульф хотел бы нанести ему визит, он ответил, что будет рад разделить с ним ленч, и добавил, что в связи с этим ему хотелось бы задать Вульфу один вопрос.

— Боюсь, что вам придется действовать через меня, — ответил я. — Я звоню из автомата. Вы уверены, что наш разговор не подслушивается?

— Да что вы?! Я не вижу причин…

— Я звоню по телефону-автомату, так как наш телефон прослушивается и мистер Вульф не желает предавать гласности то, что ваша встреча состоится по его инициативе. Поэтому не звоните нам. Возможно, что завтра вас кто-нибудь навестит, отрекомендуется репортером и начнет задавать всякие вопросы. На этот случай, пожалуйста, запомните, что вы еще на прошлой неделе пригласили нас на завтрашний ленч. Хорошо?

— Да, конечно. Но боже мой, если ваш телефон прослушивается… это же совершенно незаконно!

— Завтра мы все вам расскажем… Во всяком случае, я надеюсь.

Он ответил, что будет с нетерпением ждать нас к полудню.

В кабинете у нас есть телевизор и радио. Я полагал, что, вернувшись, найду здесь Вульфа в его любимом кресле, причем радиоприемник будет включен на полную мощность. Однако в кабинете никого не оказалось, и я спустился в подвал. Вульф все еще был там. Телевизор продолжал работать, и Фриц, зевая, смотрел на экран. Вульф сидел, откинувшись в кресле, с закрытыми глазами, вытягивая губы. Он, несомненно, размышлял, но над чем? Я стоял и смотрел на него. Я никогда не прерываю его манипулирования губами, но на этот раз мне пришлось изо всех сил стиснуть зубы, чтобы не заговорить, так как я не верил, что он думает о чем-то серьезном. Ведь не было ничего такого, что бы он мог высиживать. Прошли целые две минуты. Три. Решив, что он просто практикуется или репетирует, я подошел к стулу и громко кашлянул. Вульф открыл глаза, замигал и выпрямился.

— Все в порядке, — доложил я. — Нас ждут в полдень, так что придется выехать в десять тридцать.

— Ты не поедешь, — ответил он. — Я уже позвонил Саулу. Он придет в девять утра.

— Понимаю. Вы хотите, чтобы я оставался дома на тот случай, если Брегг пришлет сюда своих молодчиков на исповедь.

— Я хочу, чтобы ты разыскал Фрэнка Оделла.

— Боже мой! Это все, что вы придумали?

— Нет. — Он повернул голову. — Чуть погромче, Фриц! — Затем снова обернулся ко мне. — Я вчера сказал, что ты убедил меня в том, что попытки доказать, будто убийство совершено агентами ФБР, окажутся тщетными. Беру свои слова обратно. Мы должны создать ситуацию, при которой ни одна из версий не останется без проверки. Мы можем или доказать, что убийство совершено ФБР, или доказать, что ФБР не причастно к убийству, или не доказывать ни того, ни другого, пусть убийство останется нерасследованным. Мы предпочитаем вторую версию, и именно поэтому ты должен отыскать Оделла. Если нас вынудят остановиться на первом предположении или на третьем, мы встретимся с обстоятельствами, при которых никогда не сможем выполнить наши обязательства перед клиентом.

— У вас нет никаких обязательств, кроме обязательства предпринять расследование и употребить на это все ваши усилия.

— Местоимения!

— Ладно, пусть будем «мы» и «наши».

— Так лучше. Вот именно, все наши усилия. Это самое важное обязательство для человека с чувством собственного достоинства, а мы оба обладаем им с излишком. Какие бы обстоятельства ни заставили нас принять то или иное решение, мистер Брегг должен поверить, во всяком случае заподозрить, что Морриса Элтхауза убил один из его людей. Пока я не могу придумать никакого маневра, который привел бы к этому. Я попытался что-нибудь изобрести, ожидая твоего возвращения. Что ты можешь предложить?

— Пока ничего. Он или верит в это, или не верит. Десять против одного, что верит.

— Как ты думаешь, о чем я хочу договориться завтра с мистером Хьюитом? Пока что у меня пересохло в горле. Фриц!

Молчание. Я обернулся. Сидя на стуле, Фриц крепко спал и, видимо, храпел, но телевизор заглушал его храп. Я предложил перейти в кабинет и для разнообразия включить музыку. Вульф согласился, мы разбудили Фрица, поблагодарили за гостеприимство и пожелали спокойной ночи. По дороге в кабинет я взял из холодильника пиво для Вульфа и молоко для себя. Когда я вошел, он уже включил радио и сидел за своим столом. Так как разговор должен был быть длительным, я передвинул желтое кресло поближе к нему. Он налил себе пива, я сделал глоток молока и сказал:

— Я забыл спросить Хьюита относительно «Десяти гурманов». Вы все равно повидаетесь с ним завтра и спросите сами. Итак, какова программа действий?

Было далеко за полночь, когда Вульф направился к лифту, а я — за простынями, одеялом и подушками, чтобы провести вторую ночь на кушетке в кабинете.

8

В телефонной книге было больше сотни Оделлов и ни одного Фрэнка. Установив это около десяти часов утра в пятницу, я сидел за своим столом, размышляя, что же предпринять? Это была не такая уж проблема, чтобы обращаться с ней к Вульфу, да и все равно его не было.

Саул Пензер пришел к девяти часам. В девять тридцать, вместо того чтобы отправиться наверх в оранжерею, Вульф спустился вниз, надел свое самое теплое пальто и бобровую шапку и, последовав за Саулом на улицу, сел в машину марки «герон». Он, конечно, знал, что, если включить отопление на полную мощность, в машине будет жарко, как в печке, но все же оделся потеплее, так как не верил никаким механизмам более сложным, чем тачка. Даже если бы я управлял машиной, он, наверное, опасался бы, что может оказаться в каких-нибудь диких джунглях Лонг-Айленда.

Пришлось напрячь силу воли, чтобы сосредоточиться на Фрэнке Оделле, беседа с которым могла быть лишь ударом в темноте, совершаемым по приказу Вульфа исключительно потому, что он избрал второе из трех предположений. Я предпочел бы думать о Лонг-Айленде. Хотя я знал умение Вульфа использовать все возможности для достижения цели, но еще никогда мне не приходилось видеть, чтобы он выдумывал что-либо более хитроумное, чем план, для проведения в жизнь которого он собирался привлечь Льюиса Хьюита. Поэтому и я хотел быть там. Гений хорош в качестве свечи зажигания, дающей искру, но кто-то должен проверить, не течет ли радиатор и в порядке ли резина. Если бы не Саул Пензер, я бы настоял на том, чтобы поехать с ним. Но Вульф приказал ехать Саулу, и Саул — единственный человек, которому я, не задумываясь, доверил свои дела, случись мне сломать ногу.

Я заставил себя вернуться мыслями к Фрэнку Оделлу. Проще всего было бы позвонить в отдел амнистий и узнать, нет ли его в списках досрочно освобожденных. Но конечно, не по нашему телефону. Если в ФБР пронюхают, что мы тратим время и деньги на Оделла, о котором нам рассказал Квайл, они сразу сообразят, что это неспроста, и мы считаем, что он замешан в убийстве Элтхауза, а этого нельзя было допустить ни в коем случае.

Я решил действовать наверняка. Если какой-нибудь сотрудник ФБР сочтет, что я преувеличиваю возможности его учреждения, это будет означать, что он очень многого не знает. Я тоже не много знаю о ФБР, но кое-что слыхал…

Я заглянул в кухню, сказал Фрицу, что ухожу, оделся и вышел на улицу. Пешком дошел до гаража на Десятой авеню, попросил разрешения Тома Халлорана воспользоваться телефоном и набрал номер Лона Коэна в редакции «Газетт». Лон был осторожен и не расспрашивал меня о том, как продвигаются наши дела с миссис Бранер и ФБР. Он спросил только, может ли он рассчитывать на бутылку коньяка.

— Пришлю тебе бутылочку, — ответил я, — если ты ее заработаешь. Можешь приступить немедленно. Года полтора назад человек по имени Фрэнк Оделл был осужден за мошенничество. Если он вел себя хорошо, ему, возможно, сократили срок и он находится на свободе.

Далее я сказал Коэну, что стал заниматься благотворительностью и поэтому хочу поскорее найти Оделла и помочь ему.

— Можешь застать меня, и чем скорее, тем лучше, по этому телефону. — Я сообщил ему номер. — Видишь ли, я держу в секрете свою благотворительную деятельность, так что, пожалуйста, помалкивай об этом…

Лон заметил, что неплохо, если бы я занимался помощью ему самому, когда он проигрывает в покер, но я ответил, что в этом случае пусть он играет лучше в подкидного дурака.

Он сказал, что ему достаточно одного часа, и я отправился бродить по гаражу, разглядывая автомобили. Вульф покупает новую машину каждый год, думая, что тем самым уменьшает возможность несчастных случаев, чего в действительности не происходит. Выбор новых машин он предоставляет мне. Меня соблазнил «роллс-ройс», но это был бы срам — выбрасывать его через год. В тот день в гараже я не увидел ничего, на что стоило бы сменить наш «геронт. Мы с Томом обсуждали приборную доску «линкольна» 1965 года, когда раздался телефонный звонок. Это был Лон. Он уже все разузнал. Фрэнк Оделл досрочно освобожден в августе, живет в доме номер 2533 по авеню Ламонт в Бронксе и работает в отделении Дрискольского агентства по аренде недвижимости, Гран Конкур-стрит, 4618.

Я решил поехать на метро, а не в такси, конечно, не ради экономии средств миссис Бранер. Прошло уже два дня и две ночи с тех пор, как ФБР должно было начать проявлять к нам интерес, и двадцать пять часов с тех пор, как обратилось к Перуццо с просьбой лишить нас лицензий, а я все еще не видел доказательств того, что меня сопровождают агенты мистера Брегга. То ли я случайно ускользал от них, то ли просто не замечал. Сейчас я решил это проверить, но, конечно, не шагая пешком по улицам. На станции метро у Центрального вокзала я сел в экспресс, направляющийся в деловую часть города.

Если вы подозреваете, что за вами следят, и хотите это проверить, спускайтесь в метро, но не стойте на одном месте во время движения поезда, а на каждой остановке подходите к двери, чтобы в последний момент иметь возможность выскочить из вагона. В часы пик это довольно затруднительно, но сейчас было половина одиннадцатого утра. Я приметил его уже на третьей остановке, вернее, не его, а их. Филеров было двое. Один — неуклюжий дылда, а другой напоминал Грегори Пека[5], если не считать, скрученных маленьких ушей. Игра заключалась в том, чтобы раскрыть их обоих так, чтобы они этого не заметили, и, когда я вышел на станции у 170-й улицы, я был почти уверен, что выиграл первый тайм. Шагая по тротуару, я делал вид, что не замечаю их.

Отделаться от преследования в Нью-Йорке проще простого. Существуют тысячи способов, и преследуемый по собственному усмотрению выбирает, когда, как и где это проделать. Я быстро шагал вперед по Тремонт-авеню, время от времени поглядывая на часы и на номера домов, пока не увидел свободное такси. Когда оно было в тридцати шагах от меня, я протиснулся между стоявшими вдоль тротуара машинами, остановил такси, вскочил, захлопнул дверцу, сказал водителю: «Прямо!» — и в тот же миг, проезжая мимо, увидел Грегори Пека, таращившегося на меня. Второй субчик находился на противоположной стороне улицы. Мы проехали семь кварталов, пока красный глаз светофора не остановил нас на перекрестке. Сознаюсь, что я поглядел назад. Я дал водителю адрес Дрискольского агентства, зажегся зеленый свет и мы покатили вперед.

Несколько контор находилось на верхних этажах большого жилого дома, но нужная мне была на первом этаже. Я вошел. Агентство занимало небольшое помещение, в котором стояли два стола и шкаф с картотекой. Красивая молодая женщина с копной черных волос, которых было бы достаточно для всех четырех «битлов», сидела ближе к двери. Она улыбнулась и спросила, чем может быть мне полезна. Я должен был перевести дыхание, чтобы голова моя не пошла кругом. Такие женщины в служебное время должны сидеть дома! Я сказал, что хотел бы повидать мистера Оделла, и она кивнула своей красивой головкой вглубь комнаты.

Одного взгляда на него было достаточно. Некоторые люди даже после краткосрочного пребывания в кутузке обретают какой-то поникший вид. Но его это словно не коснулось. Ростом с ноготок. Светлокожий, светловолосый, он был одет более чем хорошо. Серый костюм в полоску обошелся ему или кому-то еще по меньшей мере сотни в две.

Он поднялся из-за стола, представился и протянул руку. Было бы куда проще, будь у него отдельный кабинет; его соседка, видимо, не знала, что делит комнату с тюремной пташкой. Я сказал, что меня зовут Арчи Гудвин, и протянул свою визитную карточку. Он внимательно посмртрел на нее, сунул в карман и сказал:

— Боже мой, мне следовало бы вас узнать. По фотографиям в газетах.

Моя фотография не появлялась в газетах вот уже месяцев четырнадцать, а он тогда еще был за решеткой, но я промолчал.

— Не можете ли вы уделить мне несколько минут? — спросил я и добавил — Ниро Вульф взялся за одно небольшое дельце, в котором замешан человек по имени Моррис Элтхауз, и считает, что вы можете предоставить кое-какую информацию.

Он даже глазом не моргнул. Просто сказал:

— Это тот, который был убит?

— Совершенно верно. Полиция, конечно, занималась этим делом. Сейчас речь идет о частном расследовании по некоторым побочным линиям.

— Если вы имеете в виду, была ли здесь полиция, то ее не было. Давайте присядем.

Мы сели.

— Какие побочные линии? — спросил он.

— Это несколько сложно… Касается одного дела, которым мистер Вульф занимался в то время, когда было совершено убийство. Вы можете знать что-нибудь об этом, если встречались с Моррисом Элтхаузом в течение того периода. Я имею в виду ноябрь прошлого года. Вы виделись с ним в ноябре?

— Нет. В последний раз я встречался с ним около двух лет назад. В зале суда, когда некоторые люди, которых я считал своими друзьями, сделали меня козлом отпущения. И зачем бы полиции интересоваться мной?

— О, при расследовании убийства они хватаются за любую ниточку. — Я пренебрежительно махнул рукой. — Это интересно, что вы сказали насчет козла отпущения. Возможно, это имеет отношение к тому, что нас интересует. Не являлся ли Элтхауз одним из тех друзей, о которых вы упоминали?

— Бог мой, нет! Он не был моим другом. Я всего дважды встретился с ним: в первый раз, когда он писал ту штуку или готовился писать ее. Он искал более крупную рабу. Я был всего лишь мелким служащим в фирме Бранера.

— Бранера? — Я сдвинул брови. — Не помню такой фамилии в связи с тем делом. Конечно, я недостаточно знаком с ним. Следовательно, это ваши друзья по работе у Бранера сделали вас козлом отпущения?

Он улыбнулся:

— Вижу, что вы действительно не в курсе дела. Оно не имело никакого отношения к фирме Бранера. Все это выяснилось на суде. Мои сослуживцы были очень милы, очень милы. Вице-президент даже устроил мне свидание с самой миссис Бранер. Вот тогда-то я и встретился с Элтхаузом во второй раз, в ее конторе. Она тоже была очень добра ко мне. Она поверила тому, что я рассказал ей, и даже оплатила моего защитника. Частично оплатила. Видите ли, она поняла, что я, не ведая, оказался впутанным в грязное дело, и, не желая, чтобы человек, служащий в ее фирме, был несправедливо осужден, взяла на себя часть расходов. Это было очень любезно с ее стороны, я так считаю.

— Конечно. Почему же вы не вернулись на старое место, когда освободились?

— Меня не захотели взять.

— Ну, это уже не очень любезно, не так ли?

— Что ж, такова жизнь. В конце концов, я же был осужден. Вице-президент компании — человек довольно суровый. Я мог бы обратиться к миссис Бранер, но у меня еще осталось немного гордости, и к тому же я услышал о вакансии у Дрисколла. — Он улыбнулся. — Я не считаю себя потерпевшим крушение. Отнюдь нет. Работа в агентстве Дрисколла очень перспективна, а я еще молод. — Он выдвинул ящик стола. — Вы дали мне визитную карточку, позвольте вручить вам свою.

Он дал их мне с десяток и принялся расхваливать агентство Дрисколла. Я слушал его из вежливости, затем поблагодарил и, уже уходя, позволил себе вольность обменяться взглядами с красивой девицей, которая в ответ улыбнулась мне. Служба здесь была действительно завидной!

Я шагал по Гран Конкур-стрит, освещенной зимним солнцем, и в уме систематизировал обстоятельства дела:

1. Миссис Бранер распространяла книгу Кука;

2. Моррис Элтхауз собирал материалы для статьи о ФБР;

3. Элтхауза убили сотрудники ФБР или по крайней мере находились в его квартире во время или после убийства;

4. Элтхауз встречался с миссис Бранер, он был в ее доме;

5. Человек, который служил в фирме миссис Бранер, был осужден (явился козлом отпущения?) в результате того, что Элтхауз опубликовал статью.

Это не было простым стечением обстоятельств; это было причиной и следствием какой-то запутанной ситуации. Я начал было раскладывать все по полочкам, но вскоре понял, что комбинаций и предположений столько, что можно сделать вывод, будто сама миссис Бранер застрелила Элтхауза, что исключалось хотя бы потому, что она являлась нашим клиентом. Ясно одно: в этом стоге сена спрятана иголка, и ее следовало отыскать.

Вульф снова одурачил меня. Спросив у Ярмека о статье Элтхауза для «Тик-Ток», он велел мне найти Оделла только потому, что не мог придумать для меня другого, более стоящего занятия.

Я не мог позвонить Вульфу, даже если бы он был дома, и решил также не звонить к Хьюиту, потому что и там телефон мог уже прослушиваться. Ведь фэбээровцы, наверное, пронюхали, что он поехал туда, тем более что Саулу было предложено не обращать внимания на слежку, а для ФБР организовать подслушивание пригородных телефонов никакой трудности не составляло. Я знаю, как ФБР однажды… Однако давайте не будем говорить об этом…

Но идти домой и там ждать возвращения Вульфа я тоже не собирался. Я нашел телефонную будку, набрал номер телефона миссис Бранер, вызвал ее и спросил, не может ли она встретиться со мной за ленчем в двенадцать тридцать у Рустермана. Она ответила утвердительно. Затем я позвонил в ресторан Рустермана, вызвал Феликса и заказал отдельный кабинет наверху.

Ресторан Рустермана, конечно, потерял ту славу, которой обладал в годы, когда был жив Марко Вукчич. Вульф уже не шефствует над этим заведением, но все еще раз в месяц посещает его, да и Феликс время от времени появляется в нашем доме за советами. Вульф обычно берет с собой меня и Фрица, мы обедаем в маленьком кабинете наверху. Феликс провел меня туда, поддерживая вежливый разговор, передал меня попечениям Пьера, и вскоре, всего с десятиминутным опозданием, появилась миссис Бранер.

Она заказала двойной мартини, попросив положить в коктейль маринованную луковку, а не традиционную оливку. Никогда нельзя понять этих женщин; я был уверен, что она захочет шерри или дюбонне, а если мартини, то уж, конечно, не с луком. Когда Пьер принес мартини, она сделала три хороших глотка, проверила взглядом, хорошо ли официант прикрыл за собой дверь, и сказала:

— Я, конечно, ничего не спрашивала у вас по телефону. Что случилось?

За компанию и я заказал мартини, но без лука. Пригубив бокал, я ответил:

— Ничего особенного, мистер Вульф нарушил сегодня два правила. Не побывал в оранжерее и вышел из дому по делу, по вашему делу. Он находится в Лонг-Айленде на свидании с одним человеком. Из этого кое-что может выйти, но пока ни на что не рассчитывайте. Что касается меня, то я только что совершил прогулку в Бронкс, где встретился с человеком по имени Фрэнк Оделл. Он когда-то работал в вашей фирме, не так ли?

— Оделл?

— Да.

— Не помню. — Она пожала плечами. — Хотя нет, конечно, Оделл… Оделл… Маленький такой человечек, у которого были все эти неприятности. Но ведь он… Разве он не в тюрьме?

— Был. Его выпустили досрочно.

Она снова пожала плечами.

— Но зачем, ради всего святого, вам надо было встречаться с ним?!

— Это долгая история, миссис Бранер. — Я сделал еще глоток. — Мистер Вульф решил начать со сбора материалов о деятельности ФБР в Нью-Йорке и в окрестностях. Среди прочего мы выяснили, что прошлой осенью журналист Моррис Элтхауз загорелся желанием написать статью о ФБР в один журнал, а семь недель назад был убит. Это не прошло мимо нашего внимания, и мы кое-что предприняли в связи с этим. Так, мы выяснили, что около двух лет назад он написал статью, в результате которой Фрэнк Оделл был приговорен к тюремному заключению по обвинению в мошенничестве. Мистер Вульф попросил меня отыскать его Я выяснил его местонахождение, повстречался с ним и узнал, что он служил в вашей фирме. Поэтому я и решился расспросить вас о нем.

Она поставила бокал на стол.

— Но о чем меня спрашивать?

— Просто несколько вопросов. Например, относительно Морриса Элтхауза. Хорошо ли вы его знали?

— Я вовсе не знала его.

— Он по крайней мере однажды был в вашем доме, точнее, в вашей конторе. Если верить Оделлу.

Она кивнула:

— Совершенно верно, был. Я вспомнила об этом, когда прочла, что он убит, — Она вскинула подбородок. — Мне не нравится ваш тон, мистер Гудвин. Вы считаете, что я что то скрываю?

— Да, миссис Бранер, это вполне возможно. Нам легко разобраться во всем этом за ленчем. Вы наняли мистера Вульфа для определенного, но почти невыполнимого дела. Минимум, что вы можете сделать, — это рассказать нам все, что хотя бы отдаленно имеет к этому делу отношение. Тот факт, что вы были знакомы с Моррисом Элтхаузом или хотя бы однажды встретились с ним, естественно, интересует нас. Было ли вам известно, что он работал над статьей о ФБР? Позвольте мне закончить. Знали ли вы или, может быть, подозревали, что ФБР замешано в его убийстве? Не поэтому ли вы рассылали книгу Кука? Не поэтому ли вы явились к Ниро Вульфу? Мы хотим знать все, что знаете вы.

Она вела себя отлично. Женщина, которая может не моргнув глазом швырнуть чек на сотню тысяч, вряд ли привыкла выслушивать вопросы своего наемника, но она с честью прошла это испытание. Она не считала до десяти (во всяком случае, вслух), она просто подняла свой бокал и, сделав глоток, посмотрела мне прямо в глаза.

— Я ничего не скрыла. Просто мне и в голову не пришло, что вас может интересовать Моррис Элтхауз. Я ничего о нам не знала. Не знаю и сейчас. Я прочла об убийстве и вспомнила, что встречалась с ним. Но мысль о ФБР в связи с этим убийством родилась у меня из-за мисс Дакос, моей секретарши, которая сказала, что… Однако это было просто бабской болтовней. Она сама ничего не знала. Ее слова не имели никакого отношения к рассылке книги. Я рассылала книгу потому, что прочла ее и подумала, как необходимо людям познакомиться с ней. Удовлетворяет ли вас мой ответ?

— Вполне, но он вызывает другой вопрос. Не забывайте только, что я работаю на вас. Что рассказала вам мисс Дакос?

— Ничего существенного. Так, пустая болтовня. Она жила в одном доме с Элтхаузом, да и сейчас живет там же. Ее…

— В одном доме?

— Да. В Виллидже. На втором этаже. Как раз под квартирой Элтхауза. Она куда-то уходила в тот вечер, и вскоре после…

— В тот вечер, когда произошло убийство?

— Да. Не перебивайте. Вскоре после возвращения домой она услышала шаги — какие-то люди спускались по лестнице, и ее заинтересовало, кто бы это мог быть. Она подошла к окну, выглянула наружу и увидела трех мужчин, которые вышли из дома и скрылись за углом. Она почему-то подумала, что они из ФБР. Единственно, почему она так подумала, было то, что они походили на агентов. «Такого типа», — сказала она. Как я уже говорила, мы обе ничего не знали о существовании какой-то связи между Моррисом Элтхаузом и ФБР. Вы спросили, знала ли я, что он работает над статьей о ФБР? Нет, не знала, пока вы не сказали об этом. Я отвергаю ваше предположение, будто я что-то скрываю. — Она взглянула на часы. — Второй час, у меня в половине третьего назначено заседание, на которое я не могу опоздать.

Я извинился, что, пригласив позавтракать со мной, морю ее голодом, и нажал кнопку. Через минуту вошел Пьер с супом из омаров, и я распорядился подать второе через десять минут.

Тут возникло одно деликатное обстоятельство. С деловой точки зрения мне следовало бы сообщить ей, что, так как Рустерман категорически отказывается брать деньги с Ниро Вульфа и меня, когда мы посещаем его ресторан, следовательно, стоимость завтрака не будет включена в счет, который мы представим за ведение ее дела. Однако поданный нам завтрак был так роскошен, что говорить за ним о такой мелочи, как деньги, мне показалось неуместным, и я промолчал. Я не стал возобновлять разговор и о мисс Дакос, тем более что интересующей нас темой была деятельность ФБР.

Во время завтрака я узнал, что она получила 607 писем, авторы которых коротко благодарили ее за книгу, 184 письма, некоторые довольно длинные, не одобряющие присылку книги, и 29 анонимных писем и открыток, ругающих ее на чем свет стоит. Я удивился, что их всего 29. Из 10 ООО должно было бы быть несколько сот членов общества Джона Берча и других подобных организаций.

За кофе я все же вернулся к разговору о мисс Дакос, проделав кое-какие подсчеты. Если Вульф уедет от Хьюита в четыре часа, он будет дома что-нибудь около половины шестого, однако возможно, что он уедет позже, скажем в пять, и вернется лишь в половине седьмого, да еще захочет отдохнуть после непривычной поездки ночью, в окружении тысячи мерещащихся ему опасностей. Поэтому, когда Пьер, сервировав кофе, вышел, я сказал:

— Мистер Вульф, несомненно, захочет повидать мисс Дакос. Возможно, она ничего не знает, но он должен сам удостовериться в этом. Не будете ли вы любезны попросить ее приехать сюда в девять часов вечера? В этот ресторан. В нашем доме, возможно, установлены микрофоны.

— Но ведь я сказала вам, что это была пустая болтовня!

Я ответил, что, возможно, она и права, но особенность Вульфа та, что он узнает нечто полезное для дела от людей, которые просто болтают.

Когда миссис Бранер допила кофе, я проводил ее в контору Феликса, и она позвонила мисс Дакос.

Посадив ее в машину, я вернулся и выпил еще чашку кофе, передумывая сызнова все обстоятельства. Я поскользнулся только на одном пункте: я не спросил, присутствовала ли мисс Дакос при разговоре Морриса Элтхауза и Фрэнка Оделла с миссис Бранер в ее кабинете. Конечно, об этом могла бы рассказать и сама мисс Дакос, но Вульф спросит сперва меня, и я не мог простить себе такую оплошность. Насколько обоснованно предположение, что именно Сара Дакос сообщила полиции о трех вышедших из дома мужчинах? Совсем необоснованно; разве только она придумала это для полиции или для миссис Бранер. Из окна дома номер шестьдесят три она не могла видеть, как они сели в машину, стоявшую за углом, а следовательно, не могла заметить и номер этой машины. Если же она видела это, то мы можем получить подтверждение первой версии, а именно, что убийство совершено сотрудниками ФБР. Но ведь мы предпочитаем вторую! Ну и что? Ведь и это вовсе не бесполезно для плана Вульфа.

Я вспомнил, как, пересекая Вашингтон-сквер во время моей вчерашней прогулки, я подумал о том совпадении, что Арбор-стрит находится в Виллидже и что Сара Дакос живет в Виллидже. Теперь это могло оказаться больше чем совпадением; это могло явиться причиной и следствием.

В три часа дня я прошел в конторку Феликса и набрал номер Льюиса Хьюита. Прошло не менее четырех минут, пока я наконец услышал в трубке голос Вульфа:

— Арчи?

— Он самый, — ответил я. — Я у Рустермана. Завтракал здесь с миссис Бранер. Если вы приедете сюда до половины седьмого, я обо всем успею доложить вам до ужина. Мы можем и поужинать здесь, потому что одна особа явится сюда в девять часов, чтобы кое-что обсудить.

— Приехать к Рустерману?

— Да, сэр.

— Почему? Почему не к нам?

— Здесь лучше. Если вы, конечно, не хотите, чтобы одна хорошенькая молодая особа разговаривала с вами при включенном радио, сидя у вас на коленях.

— Что еще за молодая особа?!

— Сара Дакос. Секретарша миссис Бранер. Я все объясню, когда вы приедете.

— Если я приеду. — Он повесил трубку.

Я позвонил Фрицу и сказал, чтобы он не ждал нас к ужину и оставил телячьи отбивные в маринаде на завтра. Затем набрал номер миссис Элтхауз, но, пока она подошла, я передумал разговаривать с ней по телефону. Я хотел узнать, не приходилось ли ей слышать, чтобы ее сын упоминал девушку по имени Сара Дакос, но, так как у меня было три часа, которые я не знал, как убить, я с тем же успехом мог и пройтись. Я спросил, примет ли она меня, если я приду в половине пятого, и она ответила утвердительно.

Выйдя из ресторана, я сказал Феликсу, что мы с Вульфом будем у него ужинать.

9

Я сидел в кабинете наверху, вытянув ноги и разглядывая кончики ботинок, в который уже раз перебирая в уме все обстоятельства дела, когда без двадцати семь Феликс распахнул дверь и появился Вульф. Зная, что в эти часы у Феликса обычно полно посетителей, я прогнал его, помог Вульфу снять пальто и высказал надежду, что у него была интересная поездка.

Он что-то буркнул себе под нос, сел в кресло, которое Марко Вукчич приобрел много лет тому назад специально для своего друга Ниро. Между визитами Вульфа это кресло обычно хранилось в кладовой.

— Я пришел к заключению, — произнес Вульф, — что все люди, живущие в наше время, — полуидиоты и полугерои. Только герои могут выжить в этой толчее, и только идиоты могут желать жить в ней.

— Суровое заключение, — отозвался я. — Но вы почувствуете себя лучше после еды. Сегодня у Феликса вальдшнеп.

— Знаю.

— Как дела с Хьюитом?

— Удовлетворительно. Саул был очень полезен, как обычно.

Я придвинул себе стул.

— Мой отчет, может быть, не столь удовлетворителен, но в нем есть свои заслуживающие внимания пункты. Начну с конца: миссис Элтхауз никогда не слышала, чтобы ее сын упоминал имя Сары Дакос.

— А почему он должен был упоминать это имя?

— В том-то и дело.

Я подробно изложил ему, как провел день, включая шалость с филерами. Это было нашим первым соприкосновением с противником, и я подумал, что Вульф должен знать об этом. Он не шевельнул ни единой мышцей, даже не раскрыл глаз. Закончив рассказ, я целые три минуты просидел в полнейшей тишине. Наконец я не выдержал:

— Я, конечно, понимаю, что все это надоело вам. Спасибо, что вы хоть соблаговолили выслушать меня. Вам наплевать на то, кто убил Морриса Элтхауза. Вас интересует только ваш трюк, который вы собираетесь проделать, и к черту все и всякие убийства и убийцы. Я высоко ценю, что вы не захрапели. Я ведь человек чувствительный.

Он открыл глаза:

— Но ты мог бы пригласить эту женщину прийти днем, а не вечером.

— Вам не только все надоело, но вы и раздражены, — кивнул я. — Вы говорили, что мы, бесспорно, отдаем предпочтение второй версии, поэтому хотим отыскать хоть какой-нибудь шанс доказать ее. Сара Дакос находилась в доме, где проживал Элтхауз, если не во время убийства, то вскоре после него. Возможно, она может так или иначе быть нам полезной. Если хотите…

Дверь отворилась, и вошел Пьер с плотно уставленным подносом. Я взглянул на часы — семь пятнадцать. Стало быть, так распорядился Вульф. Что ж, он по крайней мере придерживался одного правила и, конечно, соблюдет и второе — никаких деловых разговоров за столом. Вульф поднялся и вышел из комнаты вымыть руки. Когда он вернулся, Пьер уже поставил на стол устрицы и стоял наготове, чтобы придвинуть ему кресло. Вульф сел, отправил моллюск, подцепленный на вилку, в рот, подержал его на языке, проглотил, одобрительно кивнул и произнес:

— У мистера Хьюита расцвели четыре гибрида Miltonia sanderae и Odontoglosum puramus.

Значит, они нашли время посетить оранжерею!

Около половины девятого появился Феликс и попросил разрешения на одну минуту оторвать нас от обеда, чтобы обсудить проблему транспортировки лангустов из Франции самолетом. На самом деле он хотел получить одобрение Вульфа относительно замороженных лангустов и, конечно, не получил его. Но Феликс упорствовал, и они все еще продолжали спорить, когда Пьер ввел в комнату Сару Дакос. Она пришла точно в назначенное время. Я помог ей снять пальто; она не отказалась от предложенного мной кофе, и я усадил ее за стол и, дождавшись ухода официанта, представил Вульфу.

Мой шеф глубоко убежден, что любое впечатление от женщины всегда ошибочно. Он, конечно, внимательно оглядел Сару Дакос, раз уж ему пришлось встретиться с ней, и сказал, что миссис Бранер, конечно, передала ей о разговоре со мной.

Она ответила утвердительно. Она была не так самоуверенна, как тогда, на работе, и глаза у нее сейчас не блестели. Миссис Бранер говорила мне, что ее секретарша просто сболтнула тогда лишнее, и вот теперь, придя на свидание с Ниро Вульфом, она, вероятно, решила, что наболтала слишком много.

Вульф, прищурившись, смотрел на нее.

— Меня интересует все связанное с Моррисом Элтхаузом, — произнес он. — Вы хорошо были знакомы с ним?

— Нет, не очень, — покачала она головой.

— Вы жили в одном доме?

— Да, но в Нью-Йорке это ничего не означает, как вы знаете. Я переехала в этот дом примерно год назад, и когда мы однажды встретились в подъезде, то сразу вспомнили, что уже встречались прежде в конторе миссис Бранер, когда он приходил туда вместе с этим человеком, Оделлом. После этого мы иногда обедали вместе, раз-другой в месяц.

— Это переросло в интимные отношения?

— Нет. Какое бы значение вы ни вкладывали в это слово. Мы не были в интимных отношениях.

— Что ж, с этим покончено, и мы можем перейти к делу. Вы не ужинали с мистером Элтхаузом вечером в пятницу двадцатого ноября?

— Нет.

— Вы были дома?

— Нет. Я ходила на лекцию в Новую школу.

— Одна?

Она улыбнулась:

— Вы похожи на мистера Гудвина — хотите доказать, что вы сыщик. Да, я была одна. Лекция была посвящена фотографированию. Я интересуюсь фотографией.

— В котором часу вы вернулись домой?

— Незадолго до одиннадцати. Я хотела послушать одиннадцатичасовые известия.

— И затем? Будьте, по возможности, точны.

— Тут нечего быть особенно точной. Я поднялась наверх — это всего один этаж, — в свою квартиру. Сняла пальто, выпила стакан воды и начала было раздеваться, как вдруг услышала на лестнице чьи-то шаги. Казалось, кто-то крадется. Это удивило меня. В нашем доме всего четыре этажа, и женщина, живущая на самом верху, была в отъезде. Я подошла к окну, растворила его ровно настолько, чтобы просунуть голову, и увидела трех мужчин, которые вышли из дома, повернули налево и быстрым шагом скрылись за углом. — Она развела руками. — Вот и все. «

— Они не заметили, как вы открыли окно?

— Нет. Я отворила окно до того, как они вышли на улицу.

— Они разговаривали между собой?

— Нет.

— Узнали ли вы кого-нибудь из них?

— Нет, конечно.

— «Конечно» вовсе не обязательно. Не узнали?

— Нет.

— Могли бы вы их опознать?

— Нет. Я не видела их лиц.

— Не обратили ли вы внимания на какие-нибудь особенности — рост, манеру ходить?

— Пожалуй… нет.

— Не обратили внимания?

— Нет.

— Затем вы легли спать?

— Да.

— Перед тем как вы услышали шаги на лестнице, не слышали ли вы каких-нибудь звуков сверху, из квартиры мистера Элтхауза?

— Не обратила внимания. Я двигалась по квартире, сняла и убрала в шкаф пальто, и притом у меня был открыт водопроводный кран, чтобы вода пошла похолоднее: я хотела пить. К тому же у него в комнате лежит на полу толстый ковер.

— Вы бывали у него?

Она кивнула.

— Несколько раз. Три или четыре раза. Мы выпивали по рюмочке, перед тем как отправиться ужинать.

Она взяла чашку, рука у нее не дрожала. Я заметил, что ее кофе уже остыл, и предложил горячего, но она отказалась. Вульф налил себе кофе и сделал глоток.

— Как и когда вы узнали об убийстве мистера Элтхауза? — спросил он.

— Утром. Я не работаю по субботам и поэтому поздно встаю. Ирэн, уборщица, постучала ко мне в дверь. Это было после девяти.

— Это вы позвонили в полицию.

— Да.

— Вы сообщили полиции, что видели трех мужчин, вышедших из дома?

— Да.

— Вы заявили полиции, что, по вашему мнению, эти трое — сотрудники ФБР?

— Нет. Я была словно в шоке. Я никогда прежде не видела мертвецов, разве только в гробу.

— Когда вы сказали миссис Бранер, что, по вашему мнению, это были сотрудники ФБР?

Она пошевелила губами, задумавшись:

— В понедельник.

— А почему вы решили, что это сотрудники ФБР?

— Мне так показалось. Они выглядели молодыми и, ну как вам сказать, атлетически сложенными. И то, как они шагали…

— Вы же говорили, что не заметили ничего особенного.

— Да, ничего особенного я и не заметила. — Она прикусила губу. — Я знала, что вы спросите меня об этом. Думаю, что я должна признать: мне кажется, основная причина, почему я так сказала миссис Бранер, заключалась в том, что я знала ее отношение к ФБР. Я часто слышала, как она отзывалась о книге Кука, и мне показалось, что ей понравится… Я имею в виду, что это должно было соответствовать ее отношению к ФБР. Мне неприятно признаваться в этом, мистер Вульф, поверьте, очень неприятно. Я понимаю, как это звучит, но надеюсь, вы не сообщите об этом миссис Бранер.

— Я скажу ей только то, что потребуется по ходу дела. — Вульф поднял чашку, отпил и взглянул на меня. — Арчи?

— Всего один или два вопроса. — Я посмотрел в лицо мисс Дакос, и она не отвела взгляда. — Полицейские, конечно, интересовались тем, когда вы в последний раз виделись с Элтхаузом. Когда это было?

— За три дня до той пятницы. Мы совершенно случайно встретились утром в подъезде и поболтали минуту-другую.

— Он говорил вам о том, что пишет статью о ФБР?

— Нет. Он никогда не разговаривал со мной о своей работе.

— Когда вы в последний раз встречались с ним за обедом или по другому подобному поводу?

— Я не могу точно назвать число. Это было примерно за месяц до случившегося, в конце октября. Мы вместе ужинали.

— В ресторане?

— Да.

— Вы когда-нибудь встречались с мисс Мэриен Хинклей?

— Хинклей? Нет.

— Или с человеком по имени Винсент Ярмек?

— Нет.

— С Тимоти Квайлом?

— Нет.

— Упоминал ли Элтхауз когда-нибудь эти имена?

— Не помню. Возможно, что и упоминал.

Я поднял брови, глянув в сторону Вульфа. Он с полминуты смотрел на мисс Дакос, хмыкнул и сказал, что сомневается в том, чтобы сообщенные ею сведения могли бы принести нам пользу, так что вечер, по-видимому, потерян зря. Я встал и принес ее пальто. Вульф не поднялся с места. Он редко встает, когда приходит или уходит женщина; возможно, что и на этот счет у него есть какое-нибудь правило, но истинной причины я не знал. Она просила меня не беспокоиться и не провожать ее, но, желая показать ей, что некоторые частные детективы хорошо воспитаны, я проводил ее вниз. На тротуаре, пока швейцар подзывал такси, она положила руку мне на рукав и сказала, что будет очень, очень благодарна, если мы не расскажем миссис Бранер о ее признании, и я похлопал ее по плечу. Похлопывание по плечу может означать все, что угодно, — от извинения до обещания, и только тот, кто это делает, знает, что именно это означает.

Когда я вернулся, Вульф по-прежнему восседал в кресле, скрестив пальцы на животе. Я притворил за собой дверь, и он проворчал:

— Она врет?

Я сказал:

— Наверняка, — и сел на свое место.

— Почему, черт побери, ты так уверен?

— Что же, — ответил я, — надеюсь, вы не станете спорить, что я хорошо разбираюсь в красивых молодых женщинах в отличие от вас — это ваше собственное утверждение. Но даже вы должны понимать, что она не так глупа, чтобы говорить миссис Бранер эту чушь про агентов ФБР только лишь потому, что она подумала, будто миссис Бранер будет приятно это слышать. Я не считаю ее такой дурой. Но она сказала это миссис Бранер, следовательно, у нее были для этого причины, она не просто сболтнула. У нее были основания это сказать! Хотя только богу известно какие. Одна догадка из дюжины: когда она вошла в дом и услышала шум, то поднялась этажом выше, стала подслушивать у дверей квартиры Элтхауза и что-то узнала. Мне это не нравится; если было так, то почему она не сообщила об этом полиции? Я предполагаю, что она узнала нечто такое, о чем не хочет говорить. Например, она узнала, что Элтхауз работает на ФБР. Он…

— Как она узнала об этом?

— О, их отношения дошли до интимности. Она соврала. Это самая простейшая ложь, которую женщины не устают повторять уже десять тысяч лет. Очень удобно. Живут в одном доме. Он поглядывал на женщин, а она вовсе не уродина. Он сам рассказал ей. Даже сказал, что фэбээровцы могут без приглашения явиться в его отсутствие к нему на квартиру. Поэтому она…

— Пошла наверх узнать, дома ли он?

— Так она и сделала, увидев уходящих мужчин. Но дверь была заперта, ключа у нее не было, а на ее звонки и стук никто не отзывался. Во всяком случае, я только отвечаю на ваш вопрос — врет ли она. Она врет.

— Следовательно, мы нуждаемся в правде. Добудь ее.

Это было естественно с его стороны. Разумеется, он не верит, что я могу пойти с девушкой в ресторан «Фламинго», потанцевать с ней пару часов и узнать все ее сокровенные тайны. Однако он делает вид, что не сомневается в этом, ибо полагает, что этим самым поощряет меня лучше работать.

— Это надо обдумать, — сказал я. — Можно переменить тему разговора? Вчера вечером вы спросили, не могу ли я выдумать какой-нибудь маневр, который заставил бы Брегга поверить в то, что убил Элтхауза один из его людей, и я ответил, что не могу. Но теперь я придумал. Они открыто следят за Сарой Дакос и поэтому знают, что она была здесь, и почти наверняка знают о том, что здесь вы. Они знают также, что она живет на Арбор-стрит в доме номер шестьдесят три, но не знают, что она слышала или видела в ту ночь. Поэтому им невдомек, что она рассказывала вам, но они придут к выводу, что это должно было касаться той ночи.

— Ну?

— Если мы сейчас возьмем такси, отправимся домой к Кремеру и проведем у него часок, они окончательно уверуют, что мы узнали от Сары Дакос нечто горяченькое об убийстве Элтхауза. Это наверняка поможет нам.

Он покачал головой:

— Ты дал мистеру Кремеру наше честное слово.

— Только о моем прошлом свидании с ним. Мы отправляемся к нему потому, что, желая выяснить некоторые вопросы относительно ФБР, мы заинтересовались убийством Морриса Элтхауза, который собирался писать о ФБР и был убит, а Сара Дакос рассказала нам кое-что об этом убийстве, что, по нашим предположениям, следовало бы знать Кремеру. Наше честное слово твердо, как золото.

— Который час?

Я взглянул на часы:

— Без трех минут десять.

— Мистер Кремер, может быть, уже лег спать, а у нас нет ничего существенного для него.

— Черта с два! У нас имеется человек, у которого есть основания предполагать, что это были фэбээровцы, но он скрывает свои сведения. Это будет праздничным пирогом для Кремера.

— Нет. Это наш пирог. Кремеру мы отдадим мисс Дакос только после того, как она не будет нам нужна. — Он отодвинул кресло. — Добудь у нее правду. Завтра же! Я устал. Едем домой — и спать.

10

В субботу утром, в 10 часов 35 минут, я воспользовался ключом от двери дома номер 63 на Арбор-стрит, поднялся по лестнице на третий этаж и при помощи другого ключа вошел в квартиру, принадлежавшую Моррису Элтхаузу.

Я решил прибегнуть к собственному методу получения сведений у Сары Дакос. Признаюсь, это был окольный путь, особенно если учесть тот факт, что времени было в обрез, но так было проще, добиться результатов, чем пригласив ее на танцы в «Фламинго». О том, что времени было в обрез, сообщала заметка на двадцать восьмой странице утренней газеты, которую я просматривал за завтраком. В ней говорилось:

«Члены клуба "Десять гурманов", одного из нью-йоркских клубов с ограниченным доступом, очевидно, не верят тому, что история повторяется. Льюис Хьюит, капиталист, занимающий видное общественное положение, знаток и любитель орхидей и гурман, сообщил о предстоящем приеме в своем доме в Норт-Коув, Лонг-Айленд, в четверг 14 января. Меню будет составлено Ниро Вульфом, известным частным детективом. Блюда приглашен готовить Фриц Бреннер, шеф-повар мистера Ниро Вульфа. Вульф и Арчи Гудвин, его доверенный помощник, будут присутствовать на приеме в качестве гостей.

Это вызывает в памяти происшедший 1 апреля 1958 года случай во время обеда в доме Бенджамена Шрайвера, пароходного магната, на котором также в качестве гостей присутствовали мистер Вульф и мистер Гудвин. Один из десяти гурманов — Винсент Пайл, глава маклерской фирмы, был отравлен мышьяком, оказавшимся в блюде, поднесенном ему Каролем Энниксом, который и был обвинен в убийстве.

Вчера репортер "Таймса”, вспомнив этот случай, позвонил мистеру Хьюиту и спросил, не высказал ли кто-нибудь из членов клуба нежелания присутствовать на предстоящем в четверг обеде, на что мистер Хьюит ответил отрицательно».

Назначение точной даты — четверг, четырнадцатое января — явилось предметом горячего спора между мной и Вульфом. Я настаивал, что газетчикам следует сообщить нечто вроде «обед состоится в один из вечеров этого месяца». Вульф сказал, что Хьюит должен назначить своим гостям точную дату.

— Он может сказать что-нибудь неопределенное, — протестовал я, — так как точная дата будет зависеть от того, когда Фриц получит кое-какие продукты, отправленные из Франции по воздуху. Гурманы любят продукты, присланные по воздуху из Франции.

Но Вульф заупрямился, и теперь мы были связаны по рукам и ногам. Оставалось всего пять дней.

Итак, сразу же после завтрака я позвонил миссис Элтхауз и спросил, не может ли она уделить мне десять минут. Она сказала: «Да, пожалуйста», и я ушел, конечно начисто игнорируя, следят за мной филеры или нет. Чем больше они будут убеждаться в том, что я занимаюсь делом Элтхауза, тем лучше. Я сообщил миссис Элтхауз, что дело продвигается, ей будет сообщено, когда все станет ясно, и что она может оказать нам большую услугу, если даст мне возможность осмотреть квартиру ее сына и то, что там осталось. Она сказала, что там ничего не тронуто. Контракт по найму заканчивается почти через год, и они не захотели передать квартиру в субаренду. Мебель там не переставлялась, и, насколько ей известно, полиция там тоже ничего не трогала. Во всяком случае, они не просили на это разрешения. Я пообещал ничего не брать без ее ведома, а она тут же вручила мне ключи, даже не позвонив мужу или адвокату. Может быть, я произвожу большее впечатление на пожилых женщин, чем на молодых, но, ради бога, не говорите об этом Вульфу.

Итак, в субботу в 10 часов 35 минут утра я вошел в квартиру покойного Морриса Элтхауза и запер за собой дверь. Квартира была не так уж плоха, если не считать картин. Как говорила Сара Дакос, ковер, разостланный в гостиной от стены до стены, был толстый. Там стояла большая кушетка, перед ней кофейный столик, под торшером хорошее кресло, четыре стула, небольшой столик с железной статуэткой на нем, которая могла быть создана любым пареньком, владеющим слесарным инструментом, из металлического лома, найденного в гараже, большой письменный стол, на котором не было ничего, кроме телефона и пишущей машинки. Одна стена почти до самого потолка в книжных полках. Чем меньше говорить о картинах на стенах, тем лучше. Они были хороши для викторины — развлекать гостей: пусть себе угадывают, что на них изображено; только я сомневаюсь, что нашелся бы хоть один, кто дал бы правильный ответ.

Я положил пальто и шляпу на кушетку и обошел квартиру. Два стенных шкафа в гостиной. Ванная комната, маленькая кухонька, спальня с единственной кроватью, комод, туалетный столик, два стула и стенной шкаф, битком набитый одеждой. На туалетном столике фотография матери и отца Элтхауза. Я вернулся в гостиную и принялся разглядывать все по порядку. Было темно — портьеры были задернуты, и я включил свет. Повсюду лежал толстый слой пыли, но я явился сюда с ведома и разрешения хозяев и поэтому не стал надевать резиновые перчатки.

Безусловно, я не ожидал найти в квартире что-нибудь интересное. Ведь полиция уже побывала здесь, но у них на уме не было ничего определенного, а у меня было — Сара Дакос. Несомненно, вы бы очень хотели иметь подробный перечень всего, что находилось в квартире, особенно содержимого ящиков и шкафов, но для этого потребовалось бы слишком много времени. Упомяну только одну вещь — рукопись незаконченного романа объемом 384 страницы. Я посмотрел странички полторы. Чтобы прочесть его целиком и узнать, нет ли там девушки, похожей на Сару Дакос, нужен был целый день.

Последнее, что я еще не упомянул, валялось на дне ящика комода в спальне. Среди всякой всячины там было с десяток фотографий. Ни на одной из них я не обнаружил Сары Дакос, но зато нашел одну фотографию, на которой был изображен сам Элтхауз, лежавший на кушетке в чем мать родила. Я никогда прежде не видел его обнаженным, так как на фотографиях, которые публиковались в «Газетт», он всегда был в приличной форме. Мышцы хорошо развиты, живот плоский, но самое интересное я обнаружил не на фотографии, а на ее обратной стороне. Кто-то написал там стихотворение (или отрывок из стихотворения):

Любовник смелый, ты не стиснешь в страсти
Возлюбленной своей — но не беда:
Она неувядаема, и счастье
С тобой, пока ты вечен и неистов.
Перевод Олега Чухонцева.

Я не прочитал всей поэзии мира, но у Лили Роуэн целая полка со сборниками стихов, и иногда она просит меня прочесть ей вслух то или иное из них, и я был убежден, что уже читал строки, написанные на обороте фотокарточки. Я попытался сосредоточиться, но не смог. Во всяком случае, следовало узнать, кто написал это стихотворение на фотографии. Не Элтхауз: мне приходилось видеть его почерк на различных бумагах. Сара Дакос? Если так, то я обнаружил нечто важное. Я положил фотографию на комод и еще целый час провел в розысках, но безрезультатно.

Я обещал миссис Элтхауз ничего не брать без ее разрешения, но искушение было велико. Я мог бы взять и унести фотографию — не из дома, а спуститься всего на этаж ниже, постучать в дверь Сары Дакос и, если она дома (ведь была суббота), показать ей снимок и спросить: «Это вы написали?» Мысль была соблазнительной, но, черт возьми, слишком уж прямолинейной. Следовало придерживаться окольных путей. Я запер квартиру и вышел на улицу. Из телефонной будки я позвонил миссис Бранер и спросил, могу ли я заехать к ней для выяснения одного вопроса. Она ответила, что будет ждать меня до часу дня. Было двадцать минут первого. Я бросился на поиски такси.

Миссис Бранер была в своей конторе, разбирала какие-то бумаги за столом. Она спросила, приходила ли вчера мисс Дакос на свидание с нами, заметив, что вопреки ее ожиданиям Сара не позвонила ей вечером. Я сказал, что приходила и была нам весьма полезна. Я подчеркнул слово «весьма», так как не исключено, что кабинет миссис Бранер прослушивается. Затем я сел, наклонился к ней и прошептал:

— Надеюсь, вы ничего не будете иметь против, чтобы мы разговаривали шепотом?

Она растерянно посмотрела на меня:

— Вы меня удивляете!

— Да, — прошептал я, — но так спокойнее. Не говорите ничего лишнего. Я хочу получить у вас образчик почерка мисс Дакос. Что угодно — запись в календаре, записку к вам. Я понимаю, вам это кажется странным, но ничего странного тут нет. Не требуйте у меня объяснений, потому что я не могу их вам дать. Я следую инструкциям. Либо вы доверяете мистеру Вульфу вести ваше дело, и вести его правильно, либо нет.

— Но тогда, скажите на милость, почему… — начала она, но я предупреждающе поднял руку.

— Если вы не желаете разговаривать шепотом, — прошипел я, — дайте мне что я прошу, и я уйду.

Пятью минутами позже, когда я покидал дом с двумя образчиками почерка Сары Дакос в кармане — записью в девять слов на листке календаря и запиской в шесть строк, адресованной миссис Бранер, — мною владела уверенность, что пожилые женщины являются главной опорой страны. Она не шепнула ни слова. Открыла ящик стола, достала записку, затем вырвала страничку из календаря, протянула их мне со словами: «Известите меня, когда выяснится что-нибудь такое, что мне следует знать» — и подвинула к себе одну из бумаг, лежавших на ее столе. Что за клиент!

Сев в такси, я принялся изучать полученные бумажки и, подъехав вновь к дому номер 63 на Арбор-стрит, поднялся в квартиру Элтхауза, устроился поудобнее в одном из кресел в гостиной, взял фотографию и принялся сравнивать почерки. Я не эксперт-графолог, но в данном случае он и не был нужен. Та же рука, что набросала записку и сделала запись на листке календаря, написала четыре строчки на обороте фотографии. Возможно, что этот же человек сделал и фотографический снимок, но это не имело значения. Хотя память Сары Дакос, очевидно, изменила ей, когда она говорила, будто ее отношения с Элтхаузом не переросли в интимные.

Передо мной встал вопрос: не позвонить ли миссис Элтхауз и не получить ли разрешение взять фотографию? Я решил, что оставлять фотографию здесь рискованно: Сара могла каким-нибудь образом проникнуть сюда и разыскать ее. Я взял со стола лист бумаги, завернул снимок и сунул в карман, огляделся по привычке, желая удостовериться, все ли остается в том же порядке, который я застал здесь, и ушел, унося свою добычу.

Проходя мимо двери Сары Дакос, я послал ей воздушный поцелуй. Тут же мне пришло в голову, что дверь эта заслуживает большего, нежели поцелуй, и я вернулся и оглядел замок. Той же системы «Бермат», что и в квартире Элтхауза, ничего особенного.

Из того же автомата, по которому я звонил миссис Бранер, я позвонил миссис Элтхауз и, сказав, что оставил в квартире все в том же порядке, спросил, нужно ли вернуть ключи немедленно.

— Как вам будет угодно, — ответила она. — Это не к спеху.

— Кстати, — мимоходом заметил я, — если вы не будете возражать, я возьму фотографию одного человека, которую обнаружил в яшике. Я хочу, чтобы кто-нибудь опознал его.

Она ответила, что я очень «таинственный человек», но не протестовала. Мне захотелось поведать ей, что я думаю о пожилых женщинах, но я решил, что мы еще недостаточно близко знакомы для этого. Я набрал другой номер, попросил позвать мисс Роуэн и секундой позже услышал знакомый голос:

— Ленч будет подан через десять минут. Приходи.

— Ты слишком молода для меня. Я решил, что женщины после сорока лет… Ну что, догадайся?

— Скучны, вот самое правильное определение.

— Я подумаю и отвечу сегодня вечером. У меня есть одно сообщение и один вопрос. Первое — ночевать я должен в конторе. Причину объясню при встрече. Не перебивай. Подожди секунду. — Я взял трубку в правую руку, а левой достал из кармана фотографию. — Послушай одно стихотворение.

Я с чувством прочел ей четыре строки и спросил:

— Ты знаешь эти стихи?

— Конечно. И ты тоже знаешь.

— Нет, я не знаю, хотя они кажутся мне знакомыми.

— Еще бы. Почему ты их вспомнил?

— Расскажу в другой раз. Чьи же это стихи?

— Ките. «Ода греческой вазе». Последние четыре строчки второй строфы. Эскамильо, ты довольно хороший детектив, ты танцуешь как ангел, и у тебя много других выдающихся качеств, но ты никогда не станешь настоящим интеллигентом. Приходи, почитаем вслух Китса.

Я сказал, что она слишком скучна, повесил трубку, сунул фотографию обратно в карман, вышел и сел в пятое по счету такси за последние пять часов. Ничего, клиент выдержит такие расходы.

Без десяти минут два я подошел к двери в столовую, сказал Вульфу, который восседал за столом, что, кажется, пойдет снег, и отправился на кухню. Я никогда не сажусь за стол вместе с Вульфом, если опаздываю; по обоюдному согласию мы решили, что, если один будет спешить с мясом или рыбой, в то время как второй уже наслаждается десертом, это не так уж хорошо для пищеварения. Фриц поставил передо мной прибор, и я спросил, как обстоят дела с меню на четверг.

— Я не разговариваю на эту тему, — ответил он. — Я вообще ни о чем не разговариваю, Арчи. Он был в моей комнате перед завтраком и провел там более часа, беседуя со мной при включенном на полную мощность телевизоре. Если это так опасно, я вообще отказываюсь разговаривать.

Я успокоил его, сказав, что скоро все войдет в норму, и он воздел руки и пробормотал: «Mon Dieux!»

Поев, я отправился в контору. Вульф стоял у глобуса, хмуро ворочая его. Человек, подаривший ему этот глобус, самый большой из всех, которые я когда-либо видел, не мог предполагать, какую огромную помощь он оказывает Вульфу. Всякий раз, когда ситуация становилась щекотливой и Вульф желал оказаться в другом месте земного шара, он мог подойти к глобусу и выбрать любую точку, куда бы уехать. Когда я вошел, он спросил, есть ли у меня новости. Я кивнул, он направился к своему письменному столу, а я, включив радио, подсел поближе к Вульфу и отчитался во всем. Это заняло немного времени, так как я не пересказывал ему все разговоры, а только доложил о своих действиях. Я не упомянул и звонка к Лили Роуэн, так как это было сугубо личным делом.

Прочитав'стихотворение дважды, Вульф молча вернул мне фотографию.

— Я же говорил, что она неглупа, — сказал я. — Даже знакома с творчеством Китса.

Он сузил глаза, уставившись на меня:

— Откуда, черт побери, ты знаешь?! Неужто читал Китса?

Я пожал плечами.

— Читал в детстве. Вы знаете, у меня хорошая память. Я не хвастаюсь ею, но вот этим могу похвастаться. — И я похлопал по фотографии. — Теперь понятно, почему она врала. Она замешана в этом деле. Возможно, не так серьезно. Возможно, она не хотела сознаться, что была с ним в близких отношениях, достаточно близких, чтобы он поведал ей относительно ФБР. А возможно, она замешана, и очень серьезно. «Она неувядаема, и счастье с тобой, пока ты вечен и неистов». Но он сказал ей, что собирается жениться на другой, она взяла и застрелила любовника, может быть, даже из его собственного револьвера. Вторая версия, которой мы пока отдаем предпочтение. Однако зацепить ее будет трудно, особенно если ей удастся доказать, что она была на лекции. Определить точно время, когда она оттуда ушла, довольно сложно. Может быть, она вообще там не была, а провела вечер вместе со своим возлюбленным и застрелила его незадолго до появления сотрудников ФБР. Привлекает ли вас такое развитие событий?

— В качестве предположения — да.

— Тогда мне следует заняться лекцией. У Сары Дакос может быть хорошее алиби. По утверждениям Кремера фэбээровцы ушли около одиннадцати часов, и, конечно, они обыскали квартиру и в том случае, если убили его, и в том случае, если не убивали. Они забрали компрометирующие их материалы, собранные им. Следовательно, они явились туда не позже десяти тридцати или даже десяти сорока. Если Элтхауза застрелила Сара Дакос, то она должна была уйти до их прихода. Лекция состоялась на Двенадцатой улице. Если кто-нибудь видел ее там около половины одиннадцатого или даже в четверть одиннадцатого, она чиста. Я начну расспросы.

— Нет.

— Нет?

— Нет. Если путем слежки или по какому-нибудь недосмотру с твоей стороны ФБР узнает об этом, они сразу поймут, что мы признаем возможность того, что убийство совершено Сарой Дакос. Это будет для нас катастрофой. Мы должны поддерживать у них иллюзию, будто мы убеждены, что застрелил Морриса Элтхауза сотрудник Федерального бюро расследований, и у нас есть доказательства, иначе все наши приготовления на четверг будут впустую. Для защиты наших флангов было необходимо узнать, что мисс Дакос лгала, и ты это доказал: она лгала. Это нас устраивает. Заключалось ли ее участие в этом деле только в тайной связи, которую она хочет скрыть, или в том, что она является убийцей, не так уж важно.

— Кремер будет счастлив узнать об этом. Ведь это он натолкнул нас на след. Я свяжусь с ним.

— Фу! Когда мы закончим дело, для которого нас наняли, мы вспомним о наших обязательствах перед ним. Если убийцей является не сотрудник ФБР, Кремер не поблагодарит нас, но и мы не будем обязаны извиняться перед ним.

— Стало быть, забудем об убийстве до четверга?

— Да.

— Превосходно. Сегодня и завтра агентства не работают, и, следовательно, Хьюит не начнет присматриваться к людям раньше понедельника. Сегодня вечером я буду во «Фламинго» — на тот случай, если понадоблюсь вам. Ну, например, позвонит Хьюит, скажет, что все это слишком хлопотно и нам следует найти еще кого-нибудь вместо него… А на завтра мисс Роуэн пригласила гостей, после чего я останусь, чтобы помочь ей вычистить пепельницы. Будут ли какие-нибудь указания на сегодня?

— Выключи радио, — буркнул Вульф.

11

Это не давало мне покоя четыре дня и четыре ночи начиная с субботы, когда Вульф сказал, что следует забыть про убийство, и до утра в среду, когда я кое-что предпринял по собственной инициативе.

Я был в растерянности. Ведь если предположение относительно Сары Дакос подтвердится, я изъял улику с места убийства и скрывал ее у себя. Полицейские, конечно, видели фотографию, но не обратили на нес внимания. Ключи от квартиры мне дала миссис Элтхауз, но это был мой единственный законный шаг. Беспокоило меня и другое. Кремер сберег нам наши лицензии и пригласил меня, Арчи Гудвина, на свидание, угостил молоком и разоткровенничался относительно убийства. У меня нет возражений против того, чтобы играть в прятки с полицией, но на этот раз все повернулось по-иному. Я лично был обязан Кремеру.

Но в еще большей степени тревожило меня то представление, которое готовил Вульф. Это была самая фантастическая из всех его затей. Слишком многое в этом предприятии находилось вне нашего контроля. Когда я, например, позвонил Хьюиту по телефону-автомату в понедельник вечером и спросил, как продвигаются дела, он ответил, что все идет отлично, что он нанял одного актера в одном агентстве, а второго — в другом и что оба они прибудут к нему во вторник вечером; я поинтересовался, удостоверился ли он в том, что тот, который предназначался исполнять мою роль, умеет водить машину и имеет права; на это Хьюит ответил, что позабыл спросить, но что теперь все умеют водить машину. А ведь это было чрезвычайно важно, и он должен был знать об этом! Он обещал справиться немедленно — номер домашнего телефона этого актера был ему известен. Что касается других деталей, все было более или менее в порядке. Действительно, он позвонил Вульфу во вторник, как и было условлено, и сообщил, что весьма огорчен тем, что не имеет возможности прислать обещанных двадцать орхидей Phalaenopsis Aphrodite, а присылает всего дюжину; что касается Oncidium Flexuosum, то пока их вообще нет ни одной; однако он приложит все усилия, чтобы достать и отправить орхидеи до полудня в среду, так что они прибудут к нам к двум часам. Он также был молодцом, сообщив о закупленных продуктах и приготовлениях к трапезе десяти гурманов. В общем, все шло по плану. И все же чувство тревоги не покидало меня.

Фред Дэркин и Орри Кэтер не вызывали у меня беспокойства. Они были поручены Саулу, который, будь с ними хоть какая-нибудь заминка, поставил бы нас в известность. Каким образом — его дело.

Весь день и вечер в понедельник и даже часть вторника Вульф и я провели в обсуждении наших дальнейших действий. Особенно много времени мы посвятили тому, должен ли я позвонить Бреггу и сказать, что Вульф обладает информацией относительно убийства Элтхауза и что я хочу выйти из игры и могу передать ему все материалы, какие у нас имеются по этому делу, за десять, двадцать или пятьдесят тысяч. Трудность заключалась в том, что мы его не знали. Можно было почти наверняка предположить, что он клюнет на эту приманку, но могло случиться и наоборот: у него возникнут подозрения. Наконец поздно вечером во вторник мы похоронили эту идею. Она была слишком рискованна, да и времени к тому же было у нас в обрез.

В девять часов в среду, сидя за завтраком, я услышал, что лифт поднимает Вульфа наверх, в оранжерею, и, прихватив с собой чашку кофе, отправился в кабинет помозговать над одной идеей, которая не оставляла меня с понедельника. До двух часов, когда должен был прийти грузовик с орхидеями, делать было нечего, все возможное уже было сделано. Когда я покончил с кофе, было двадцать минут десятого, а рабочий день Сары Дакос начинался, наверное, в девять тридцать или в десять. Я пошел в кабинет, отпер ящик, в котором мы хранили набор различных ключей, и отобрал несколько из них. Это было не так сложно, так как я знал систему замка — «Бермат». Из другого ящика я прихватил резиновые перчатки.

В 9.35 я набрал номер телефона конторы миссис Бранер.

— Мисс Дакос?

— Да.

— Доброе утро. Гоборит Арчи Гудвин. Мне может понадобиться миссис Бранер, и я хочу узнать, когда можно будет ее застать.

Она ответила, что миссис Бранер должна быть в конторе от трех до половины шестого. Я поблагодарил и сказал, что позвоню, если у меня возникнет необходимость.

Итак, Сара Дакос на службе. Придется пойти на риск встретиться с уборщицей. Я сказал Фрицу, что иду звонить по телефону, отправился в прихожую, взял шляпу и пальто и на Девятой авеню поймал такси.

Ключ миссис Элтхауз от парадного подъезда дома шестьдесят три по Арбор-стрит был еще у меня, так что до дверей в квартиру Сары Дакос я был чист. Здесь я достал свою коллекцию ключей. Дважды постучав и дважды нажав кнопку звонка и услышав, как он безответно-дребезжал в квартире, я попробовал первый ключ. Четвертый легко и свободно отпер замок. Я натянул перчатки, повернул ручку, перешагнул через порог, нарушив законы штата Нью-Йорк, и закрыл за собой дверь.

Расположение комнат было точно такое же, как и в квартире наверху, только меблировка иная. Коврики там и сям вместо большого ковра, кушетка — поменьше, с разбросанными на ней подушками, отсутствовали письменный стол и пишущая машинка, меньше стульев, раза в четыре меньше книг, всего пять маленьких картинок на стенах, которые бесстыдный возлюбленный мог бы счесть старомодными. Занавеси были задернуты, и я включил свет, положил пальто и шляпу на кушетку и открыл стенной шкаф. В любую минуту могла появиться уборщица, а у меня не было ни малейшего представления, что я ищу и вообще найду ли что-нибудь. Я попросту мечтал обнаружить хоть что-нибудь, что могло бы нам помочь независимо от того, что произойдет вечером в четверг. Желание отблагодарить Кремера за молоко владело мной. Я потратил всего десять минут на беглый осмотр гостиной, двух стенных шкафов и затем перешел в спальню.

Я едва не прозевал это… Стенной шкаф в спальне был переполнен — платья на вешалках, обувь, чемоданы, картонки и коробки для шляп стояли и лежали на двух полках. Мешок и два чемодана были набиты летними платьями; шляпные коробки я пропустил. Я готов был отдать половину месячного жалованья, чтобы знать, приходит ли уборщица по средам. Через десять минут, рассматривая пачку фотографий, я сообразил, что это глупо — пропускать шляпные коробки и тратить время на фотографии, которые вряд ли дадут мне что-нибудь новое, поэтому я забрался на стул, придвинул его к стенном'у шкафу и спустил коробки вниз. Их было три. В первой находилось несколько так называемых шляп и два бикини. Во второй была одна большая с широкими полями шляпа. Я вытащил ее и на дне коробки увидел револьвер. Я остолбенело глазел на него несколько секунд, затем вынул и осмотрел. Это был «Смит и Вессон» тридцать восьмого калибра, и в барабане находился один стреляный патрон и пять нестреляных.

Я взял револьвер в руку. Можно было поставить сто против одного, что это тот самый револьвер, на который у Элтхауза было разрешение, и что из него вылетела пуля, которая прошла сквозь его сердце, и именно Сара Дакос нажала на курок. Но к черту предположения! Вопрос заключался в том, что мне с ним делать? Если я возьму револьвер, он не сможет явиться уликой против убийцы, так как я заполучил его незаконным путем. Если оставить его на месте и позвонить Кремеру из, автомата, чтобы он получил ордер на обыск квартиры Сары Дакос, револьвером завладеют полицейские. Если же в течение тридцати шести часов об этом станет известно в ФБР. что не исключено, то предстоящему представлению в четверг вечером — капут. И еще: если оставить его на месте и не звонить Кремеру, кто гарантирует, что Саре Дакос не придет в голову мысль, что сегодняшний вечер весьма подходящ для того, чтобы швырнуть револьвер в реку?

У меня оставался единственный выход — перепрятать его. Я сунул шляпу обратно в коробку и огляделся. Ни одно место в спальне не было мне по душе, и я перешел в гостиную. Теперь, как никогда, было некстати, если бы уборщица или кто-нибудь другой помешал мне. Я обследовал кушетку. Может быть, укрыть револьвер под пружинами? Недурно. Если Сара Дакос и обнаружит пропажу, то, конечно, никогда не предположит, что револьвер просто-напросто переложен в другое место. Она даже не станет искать его. Я засунул револьвер под пружины, осмотрелся вокруг, проверяя, все ли находится в том самом порядке, как я застал, схватил пальто и шляпу и в такой спешке покинул квартиру, что чуть не вышел на улицу в резиновых перчатках.

Сидя в такси, я размышлял о том, говорить или не говорить Вульфу о находке? Почему не подождать до четверга, когда все будет кончено? Ответить на этот вопрос было просто, но именно для этого мы и напрягаем наш ум — чтобы найти сложные причины для уклонения от простых ответов. К тому времени, как машина остановилась перед нашим старым особняком, я вообще перестал что-либо соображать и подумал, что с возрастом не поумнею.

Было десять минут двенадцатого, так что Вульф уже спустился из оранжереи, но еще не пришел в кабинет. Из кухни доносился грохот — радио было запущено на полную мощность, и я направился туда. Вульф стоял у кухонного стола, сердито глядя на Фрица, который нюхал кусок копченой осетрины.

Вульф обернулся и спросил:

— Где ты был?

Я ответил, что у меня есть новости. Вульф распорядился, чтобы отбивные были готовы в четверть третьего, позже он ждать не намерен, и направился в кабинет. Я последовал за ним и включил радио. На его письменном столе я заметил три отвертки — одну из ящика моего письменного стола и две из кухни — и против воли улыбнулся: он самолично приготовил инструменты. Первым делом я заверил его, что он не опоздает к ленчу.

— Надеюсь, — ответил он. — Когда у человека гости, он должен сесть за стол вместе с ними.

— Ну, в данном случае у нас достаточно времени, чтобы обсудить мое короткое сообщение, — сказал я. — Думаю, вам будет интересно узнать, что я могу подтвердить версию, которую мы предпочли. Я отправился на прогулку и случайно оказался возле дома шестьдесят три по Арбор-стрит, случайно у меня в кармане нашелся ключ, который подходил к двери квартиры Сары Дакос, я вошел, осмотрелся и в шляпной коробке, спрятанной в стенном шкафу, обнаружил револьвер системы «Смит и Вессон» тридцать восьмого калибра с одним израсходованным патроном. Как вам известно, Кремер говорил мне, что у Элтхауза имелось разрешение на «Смит и Вессон» тридцать восьмого калибра, но револьвер в его квартире обнаружен не был, хотя в ящике письменного стола находилась коробка с патронами. Итак, она…

— Что ты с ним сделал?

— Перепрятал. Мне показалось, что ему не место в картонке с дамской шляпкой, так что я сунул его под пружины кушетки.

Вульф глубоко вздохнул, задержал дыхание на секунду-другую и затем выдохнул.

— Она застрелила его, — проворчал он.

— Совершенно верно. Именно это я и хотел сказать, но вы меня перебили.

— Она не обнаружит револьвер?

— Нет. Если она увидит, что револьвера нет на месте, то даже не станет искать. Насколько я знаю молодых и привлекательных женщин, пропажа напугает ее. Если это случится, возникнут следующие перспективы: она может сбежать, я должен буду сообщить Кремеру о револьвере и меня могут вздернуть на дыбу. Если я не сообщу Кремеру, то не буду спокойно спать по ночам.

Он закрыл глаза.

— Ты должен был сказать мне, что идешь туда.

— Нет, не должен был. Я отправился туда по собственной инициативе. Видите ли, тут замешан пакет молока, за который я должен был отблагодарить. Пусть она ничего не заметит, проблема все равно будет стоять передо мною, если план, задуманный на завтрашний вечер, окончится пшиком. Видите — если и если. Сейчас я хочу позвонить Хьюиту по телефону-автотомату. Звонить?

— Нет. Хьюит занят. Я полагаю, револьвер можно опознать?

— Конечно. Специалисты сумеют это сделать, даже если номер вытравлен. А Кремер знает номер револьвера, на который у Элтхауза имелось разрешение.

— Следовательно, затруднений не предвидится. Хочу взглянуть на осетрину.

Он поднялся с кресла и направился к двери, но у порога остановился, повернулся ко мне и буркнул: «Все проходит удовлетворительно», а затем вышел. Я покачал головой и продолжал качать ею, расставляя кресла. «Затруднений не предвидится». Черта с два! У меня мелькнула мысль, что с подобным самомнением я бы уже руководил ФБР, но тут же сообразил, что так думать не полагается.

«Затруднений не предвидится»… Черта с два! Я положил ключи и перчатки на место и отправился в кухню выпить стакан молока, так как до ленча было еще далеко, и послушать спор Вульфа и Фрица об осетрине.

Впереди было около двух часов, а то и больше, и я поднялся к себе, чтобы взглянуть, все ли готово к приему гостей. Фрицу не дозволялось что-либо трогать в моей комнате: она моя, включая и ответственность за нее. Все было в порядке, за исключением того, что две подушки, которые я принес утром, были разного размера, но тут уж ничего не поделаешь. Затем я отправился в южную гостиную, находящуюся как раз над комнатой Вульфа, где должны были спать еще два гостя. Этот визит был излишним, так как Фриц предельно аккуратен, но мне нужно было как-то убить время.

С грехом пополам я убил его.

Я не ожидал их раньше двух, но ошибся. Это можно было предположить, раз дело было поручено Саулу. Вульф был в кухне, а я в передней, примыкающей к кабинету, когда раздался звонок в дверь. Я взглянул на часы. Без двадцати два. Рано для грузовика. Но все же это был именно он. Я открыл дверь, и дюжий тип в кожаной куртке гаркнул с порога прямо мне в лицо:

— Ниро Вульф? Орхидеи для вас!

Я вышел. У обочины стоял огромный зеленый фургон, на котором красными буквами было выведено: «Транспортная корпорация северного побережья». Второй детина отпирал дверцы фургона. Я сказал довольно громко, что погода чертовски холодна для орхидей и я помогу, чтобы быстрее их разгрузить. Пока я надел пальто и вышел, они уже вытащили один ящик и несли его в дом. Я знал его точные размеры — три фута шириной, пять футов длиной и два фута высотой, — потому что упаковывал точно такие же ящики с орхидеями, когда нам приходилось отправлять их на продажу или на выставки. По бокам ящика было написано: «Хрупкое. Не кантовать. Скоропортящееся. Тропическое растение. Держать в тепле».

Я сошел на тротуар и посторонился. Вульф открыл дверь, и они внесли ящик в дом. Я стоял и сторожил грузовик. В кузове было еще пять ящиков, все одинакового размера. Один из них должен быть довольно тяжел даже для этих двух здоровяков, но не знал, какой именно. Им оказался предпоследний ящик. Когда они поставили его на тротуар, один сказал: «Черт побери, горшки, верно, из свинца», на что другой заметил: «Или из золота». Я оглянулся — нет ли где-нибудь рядом агента ФБР, который бы это услыхал. Даже не запнувшись, они все же внесли ящик на крыльцо, хотя он весил почти триста фунтов. Когда последний ящик был внесен, Вульф расписался в получении, а я дал каждому по два доллара. Они поблагодарили меня, я проводил их, запер дверь и наложил засов.

Ящики стояли вдоль стены в вестибюле. Радио в конторе вопило вовсю. Вульф уже орудовал отверткой над одним ящиком. Я спросил, уверен ли он, и, когда он ответил, что ящик помечен мелом, взялся за вторую отвертку. Винтов было всего восемь, и через несколько минут мы отвинтили их все. Я поднял крышку: в ящике, лежа на боку, с подогнутыми к подбородку коленями, был Саул Пензер собственной персоной. Я начал наклонять ящик, но Саул изогнулся, встал сперва на колени, а затем вскочил на ноги.

— Добрый день, — сказал Вульф.

— Не очень, — потянулся он. — Можно разговаривать?

— Только когда включено радио.

Он снова потянулся.

— Ну и поездочка!.. Надеюсь, они живы?

— Хочу удостовериться, правильно ли я запомнил их имена, — сказал Вульф. — Мистер Хьюит сообщил их Арчи по телефону.

— Познакомьтесь, — сказал Саул. — Эшли Джервис — это вы. Дэйл Кирби — это Арчи. Лучше поскорее выпустить их.

Это был первый и единственный случай, когда я присутствовал при представлении заколоченных в ящики людей.

— Одну секунду, — сказал Вульф. — Вы все разъяснили им?

— Да, сэр. Они не должны разговаривать, ни единого слова, разве только вы или Арчи попросите их об этом. Они не знают, кто владелец дома и для какого дела их наняли, но они получили обещание Хьюита, что им не грозит никакая опасность. Хьюит передал им ваши гарантийные письма. Он дал каждому из них по пятьсот долларов, и еще по пятьсот должны дать вы. Думаю, что они подойдут.

— Они знают о том, что не должны выходить из своей комнаты и не подходить к окнам?

— Да, за исключением того времени, когда они… кхм… репетируют.

— У них имеется подходящий туалет для вечера в четверг?

— В этом ящике, — указал Саул. — Наши вещи тоже там, включая оружие. И конечно же( они наденут ваши и Арчи шляпы и пальто.

Вульф состроил гримасу.

— Очень хорошо. Выпустим скорее Фреда и Орри.

— Они замаркированы. — Саул взял из рук Вульфа отвертку, подошел к ящику, на котором мелом был нарисован кружок, обернулся ко мне — Орри помечен треугольником, — и начал отвинчивать винты.

Я нашел ящик с треугольником и тоже принялся за дело. Саул освободил Фреда раньше, чем я успел открыть ящик, в котором находился Орри, потому что резьба у одного винта оказалась сорванной. Фреду и Орри тоже было велено не разговаривать, если к ним не обратятся, и, когда они поднялись на ноги, я понял по выражению их лиц, что это к лучшему. Я вопросительно глянул на Саула, ткнул себя в грудь пальцем, и он показал на дальний ящик; я подошел к ящику и начал орудовать отверткой.

Я понимал, что у профессиональных актеров благодаря огромной сценической практике вырабатывается навык говорить именно то, что им полагается сказать, и держать язык за зубами, если так требует роль, но даже и в этом случае следует отдать должное Эшли Джервису и Дэйлу Кирби. Им пришлось провести два трудных часа, особенно Джервису, который весил ничуть не меньше Вульфа. Нам пришлось завалить ящик на бок, чтобы Джервис смог выбраться оттуда, и он добрых пять минут пролежал на полу, шевеля ногами и руками. Когда гость в конце концов пришел в себя и поднялся, он обернулся к Вульфу и отвесил церемонный поклон, не сказав ни единого слова. Покуда мы ждали, чтобы Джервис поднялся на ноги, Кирби стоял в стороне, делая ритмическую гимнастику в такт доносившейся по радио музыке.

Я, пожалуй, был согласен с Саулом — они подойдут. Кирби хоть и пониже меня на полдюйма, но телосложение у нас было одинаковое. Джервис был точно такого же роста, что и Вульф. Правда, плечи у него не так широки, да и в талии он потолще, но в пальто все это будет скрадываться. Иное дело лица, но при проведении нашей операции будет темно, и ни один фэбээровец не подойдет так близко, чтобы заметить подмену.

Вульф ответил поклоном на поклон и, жестом пригласив: «Пройдемте, джентльмены», направился в кабинет. Вместо того чтобы сразу усесться за письменный стол, он сперва включил радио, затем принес и поставил стул на середину ковра, достаточно толстого, чтобы заглушить шаги, и направился за другим. Я притащил два стула, Саул, Фред и Орри — по одному, и все мы уселись в два круга, в центре — Вульф, Джервис и Кирби. Вульф сказал: «Арчи, деньги». Я достал из сейфа две пачки, по двадцать пять двадцаток в каждой, которые были заранее приготовлены для этой цели.

Вульф перевел взгляд с Джервиса на Кирби и обратно.

— Перед тем как приступить к ленчу, — сказал он, — выясним несколько пунктов. Эти деньги принадлежат вам. Арчи!

Я протянул каждому по пачке. Джервис только глянул на деньги и тут же сунул в боковой карман. Кирби достал из нагрудного внутреннего кармана бумажник, аккуратно положил в него банкноты и спрятал обратно.

— Наклонитесь поближе, джентльмены, я буду разговаривать' вполголоса. Мистер Хьюит известил вас о том, что вы получите по тысяче долларов, — сказал Вульф. — И вот вы их получили. Однако, увидев, как вы вылезали из этих ящиков, я понял, что вы уже заслужили свой гонорар. С лихвой. Поэтому, если вы исполните удовлетворительно роли, получите еще по тысяче. В пятницу или в субботу.

Джервис открыл было рот, но вовремя спохватился. Он показал на Кирби, постучал себе в грудь, и на лице его появилось вопросительное выражение.

Вульф кивнул:

— Две тысячи. По тысяче каждому. Джентльмены, вы пробудете здесь двадцать восемь часов. В течение этого времени не должно быть произнесено ни единого звука, который выдал бы ваше присутствие. Ваша комната — двумя этажами выше. Пользоваться лифтом запрещается. Если вам что-нибудь понадобится — в вестибюле дежурит человек. Если возникнет потребность общаться между собой — только шепотом. В вашей комнате вы найдете несколько десятков книг. Если ни одна из них не придется вам по вкусу, можете воспользоваться этими полками. Ни радио, ни телевизор не включать. В доме не должно быть никакого шума. Вам следует внимательно присматриваться к осанке и манерам мистера Гудвина и моим, и для этого у вас будет достаточно возможностей. Подражать нашим голосам вам не понадобится. — Он выпятил губы. — Вот, кажется, все. Есть вопросы? Спрашивайте шепотом, мне на ухо. Оба отрицательно покачали головами.

— Тогда прошу всех к ленчу. Радио будет выключено. За столом мы никогда не обсуждаем никаких дел. Никто, кроме меня и мистера Гудвина, разговаривать не будет.

Он поднялся со стула.

12

А бы хотел вновь пережить эти двадцать восемь часов.

Когда идешь лесом, в котором, как тебе известно, засели снайперы и один из них, может быть, притаился на ближайшем дереве, от тебя требуется лишь сила воли и острый глаз. Но если ты не знаешь, есть ли там снайперы или нет, это уже иное дело. К чему вся твоя сила воли, к чему зоркость и внимательность!

Мы не знали, прослушивается ли наш дом, мы только предполагали это. Если Джервис или Кирби закричат или выругаются, прищемив дверью палец, это может погубить все задуманное нами, но только может, и это было хуже всего. Всякий раз, как я выходил проверить, дежурят ли в вестибюле Саул, Фред или Орри, и не назюзюкались ли они, и не принялись ли болтать между собой, я чувствовал себя крайне глупо. Взрослые люди не глядят под кровать каждую ночь, чтобы проверить, нет ли там вора, хотя вор может спрятаться там.

Обед и ужин прошли довольно тоскливо, разговаривали только Вульф и я, большей частью Вульф, остальные только поглощали пищу и слушали нашу беседу. Попробуйте испытать это сами. Я был не вправе даже обратиться к кому-нибудь из них с просьбой передать мне соль или масло, а мог только показывать пальцами. А когда мы, например, перетаскивали пустые ящики в кладовую, даже мне нельзя было разговаривать, так как мог возникнуть вопрос, с кем я разговариваю.

Я выходил из дому только один раз, вечером в среду, позвонить Хьюиту и сообщить, что груз получен в хорошем состоянии, и в гараж, чтобы проинструктировать Тома Халлорана.

В этой мрачной жизни были и светлые моменты, два из них падают на среду и четыре на четверг, когда Джервис разглядывал Вульфа. Стоя в вестибюле, Джервис изучал, как Вульф спускался по лестнице, как шагал по ровному полу. Во время второго занятия, в четверг, Джервис копировал Вульфа, наслаждаясь довольной улыбкой на лице шефа. Конечно, Кирби точно так же наблюдал за мной, но его задача была значительно проще. В обычный день я поднимаюсь и спускаюсь по лестнице десятки раз. Единственно, чего не мог видеть Кирби, так это моей манеры управлять автомашиной. А ведь возможно, что за ними до самого дома Хьюита будут следовать филеры, и, если его

манера вождения машины слишком отличается от моей, это может вызвать подозрение у сметливого сыщика. Утром в четверг я привел его в кабинет, включил радио и с полчаса толковал с ним на эту тему.

Вспоминая все это, я думаю, что мы не упустили ни единой мелочи. Часов в одиннадцать вечера в среду я поднялся в свою комнату, которая выходит окнами на Тридцать пятую улицу, и, не обращая внимания на то, плотно ли задернуты занавески, переоделся в пижаму, сел на постель, повернул выключатель и погасил свет. Через несколько минут вошли Фред и Орри и разделись в темноте. Затем я поднялся, а они легли. Саул спал на диване в передней, там света мы не включали. Мы редко это делаем.

Я упоминаю смешные вещи. Когда в среду вечером я погасил свет в кабинете и залез под одеяло, я думал не о ловушке, которую мы готовим, не о том, сработает ли она, а о кушетке в квартире Сары Дакос. Что, если уборщица решит перевернуть подушки и заглянет под пружины? Задержись я там еще минут на пять, может быть, я бы додумался о лучшем тайнике для револьвера.

В четверг утром мы завтракали без Фрица. Как было договорено, в восемь часов утра Хьюит прислал за Фрицем машину. Я помог ему вынести вещи, и, садясь в машину, он мрачно пожал мне руку. Настроение у него было явно неподходящее для создания гастрономических шедевров кучке гурманов. Саул и я приготовили завтрак, а на ленч у нас было холодное мясо, осетрина, две бутылки шампанского и пять сортов сыра.

В 16.45 я находился в кабинете вместе с Саулом, Фредом и Орри. В это время спустился из оранжереи орхидейная нянька Теодор Хорстман, которому сегодня было предложено закончить работу раньше, попрощался и ушел. Вульф был наверху, в своей комнате. В 17.10 я поднялся к себе, зажег свет и начал переодеваться. Я мог бы проверить, нет ли просвета между занавесками, но для меня было бы необычно беспокоиться об этом, а мы дьявольски хотели, чтобы все шло, как всегда. То же самое делал Вульф в своей комнате. В 17.40, одетый для ужина, я спустился в кабинет. А в 17.45 раздался шум лифта, и появился Вульф. Не включая радио, мы принялись разговаривать относительно предстоящей дороги. В 17.55 послышались легкие шаги в вестибюле — это спустились Джервис и Кирби, также одетые для званого ужина. Вечерний костюм Джервиса был значительно лучше костюма шефа, видавшего лучшие времена; костюм же Кирби не шел ни в какое сравнение с моим, за который я в свое время выложил три сотни. Они остановились в дверях. Я сказал Вульфу, что буду ждать его в машине, вышел в вестибюль, подал свое пальто Кирби и протянул мою шляпу. Когда он открывал дверь, чтобы войти на крыльцо, я встал в угол так, чтобы меня нельзя было увидеть с улицы. Появился Джервис, я подошел и подал ему пальто и шляпу Вульфа. Через несколько минут, которые показались мне вечностью, подкатил наш «герон» и остановился у подъезда. Джервис вышел и затворил за собой дверь. Я наблюдал за ним сквозь смотровое стеклб и решил, что он честно зарабатывает лишнюю тысячу долларов. У меня не было никакого мнения относительно Кирби, так как я не знаю, как выгляжу, когда ухожу, но я бы поклялся, что это Вульф собственной персоной спускается с крыльца, пересекает тротуар и садится в машину, если бы не знал точно, что это Джервис. «Герон» укатил спокойно, не торопясь, и я вдруг осознал, что сдерживаю дыхание один бог знает сколько времени.

Вестибюль опустел. Перед тем как там погас свет, Вульф ушел в кухню, Орри — в неосвещенную столовую, а Саул и Фред — в темную, смежную с вестибюлем комнату. Я сунул руку в боковой карман, ощупал «морли» тридцать восьмого калибра, сделал шаг к парадной двери, удостоверился, что она заперта, постоял, пока мои глаза привыкли к темноте, и затем сел в кресло, стоявшее у вешалки.

Я чувствовал себя отлично. Напряжение прошло. Я был готов ко всему, и мне не оставалось ничего иного, как только ждать, клюнут ли они, решатся ли пойти на грязное дело или нет: это уж зависело от них, не от меня. Я не знал, сколько подобных дел было на их счету. Никто, кроме них, не знает этого, но мне было доподлинно известно про четыре случая в Нью-Йорке за последний год, не говоря о всяких сплетнях, которые я слышал. Все зависело от того, верил ли Брегг, что это его люди убили Элтхауза. Если верил, то десять против одного, что они заявятся сюда. Если же не верил или почему-либо считал, что его люди не имеют отношения к убийству, они не появятся. Хороша ли наживка, зависело теперь от Брегга, не от нас. Мы сделали все от нас зависящее. Я чувствовал себя превосходно.

Решив, что прошло уже полчаса, я подошел к двери, чтобы взглянуть на часы при свете, проникавшем через матовое стекло. Было всего 18.22, и я почувствовал себя значительно хуже. Ошибка на восемь минут. Обычно я довольно точно определяю время и, если сейчас ошибся, значит, несколько распустился. Вместо того чтобы сесть на место, я пересек вестибюль, подошел к двери в кабинет и почувствовал себя еще хуже, когда дважды зацепил плечом стену. Это было непростительно. Следовало взять себя в руки. Конечно, пойти обратно, руководствуясь прямоугольником света в матовом стекле двери, было проще, но, будь оно проклято, я должен пройти прямо в центр вестибюля, который знал так хорошо! Я проделал это три раза подряд, а затем вернулся и сел.

Я не могу точно назвать время, когда они появились, потому что твердо решил не смотреть на часы до семи вечера, но это произошло около семи. Тусклый свет в дверях вдруг стал еще тусклее — это были они. Двое. Возможно, что третий оставался на тротуаре. Один из них наклонился, осматривая замок, а другой стоял спиной к двери, лицом на улицу.

Конечно, они знали, что замок был системы «Рабсон», и прихватили с собой нужные отмычки, но все же не смогли отпереть им дверь с первого раза. Спешить мне пока было некуда. Они не зажгут карманный фонарь в тот же момент, как войдут внутрь, а постоят некоторое время прислушиваясь. Дверь из вестибюля в комнату находилась в четырех футах от моего кресла и была открыта. Я шагнул к ней, сунул внутрь голову, тихонько присвистнул сквозь зубы и в ответ услышал такой же свист. Затем, не касаясь стены, я направился к двери в столовую, еще раз свистнул и вновь услыхал ответный сигнал.

Впоследствии я спорил с Саулом, сколько времени у них ушло на то, чтобы отпереть дверь. Он утверждал, что прошло восемь минут, прежде чем дверь отворилась, а я говорю, что десять. Во всяком случае, она отворилась, и я тут же прошел в кабинет, прижался спиной к стене, протянул левую руку к выключателю, а правой вытащил из кармана свой «морли».

Открыв дверь, они прислушивались не более пяти секунд и затем сразу прошли в вестибюль. Повернув голову, я видел слабое мерцание карандашей-фонариков, которое становилось все ярче по мере приближения, затем увидел луч, направленный в открытую дверь, ведущую в кабинет, затем и их самих. Они вошли, сделали три или четыре шага и остановились. Тот, который был с фонариком, принялся светить вокруг и через три-четыре секунды обнаружил бы меня, поэтому, воскликнув: «Игра началась!», я поднял «морли» и повернул выключатель. Стало светло как днем.

Один из них просто остолбенел, второй выронил фонарь и сунул руку в карман. Но не только я был вооружен — Орри уже стоял рядом, с пистолетом наготове, и голос Саула послышался из-за двери: «Добро пожаловать!» Они обернулись на возглас и увидели еще два пистолета, направленные на них.

— М-да, это похоже на попытку ограбления, — сказал я. — Нам даже нет необходимости разоружать вас, вы не можете стрелять сразу в нескольких направлениях. Мистер Вульф!

Он был тут как тут. Должно быть, вышел из кухни, когда воскликнул: «Игра началась!» Обойдя незваных гостей сторонкой, он сел за стол и принялся их разглядывать.

— Весьма прискорбный случай, — сказал он. — Арчи, вызови полицию.

Я двинулся с места. В нашу программу не входила рукопашная, поэтому я тоже сделал большой круг. На полпути к телефону я остановился и сказал:

— Послушайте, если вы нападете на меня, когда я буду набирать номер, вам не уйти отсюда своими ногами. Надеюсь, что вы знаете законы — налетчики обычно знают их. Вы вторглись в частный дом. Если вы позволите себе что-нибудь, вас пристрелят, и представители закона только поблагодарят нас за это.

— Чушь. — Это произнес красивый парень с квадратной челюстью, и квадратными плечами. Другой был повыше, но жилист, с худым лицом, сквозь кожу выпирали кости. — Чушь, мы не грабители, и вы знаете это.

— Черта с два я знаю. Вы вломились в чужой дом. Объясняйтесь с полицией. Я вас предупредил. Стойте смирно. Не двигайтесь. Одно движение, и вас остановят. У наших ребят быстрая рука и меткий глаз.

Чтобы дойти до телефона, стоявшего на моем столе, я должен был повернуться к ним спиной. Я это сделал, и только взялся за трубку, как красавчик воскликнул:

— Прекратите ломать комедию, Гудвин! Вы отлично знаете, кто мы. — Он обернулся к Вульфу. — Мы сотрудники Федерального бюро расследований, и вам это известно. Мы ничего не трогали и не собирались трогать. Мы хотели только повидать вас. Мы позвонили, никто не ответил, дверь была отперта, и мы вошли.

— Вы лжете, — спокойно сказал Вульф. — Пять человек покажут под присягой, что дверь была на запоре и что вы не звонили. Четверо из них слышали, как вы подбирали ключи. Когда вас обыщет полиция, Она обнаружит и инструменты, которыми вы взламывали замок. Федеральное бюро расследований! Фу! Вызови полицию, Арчи, и скажи, чтобы прислали людей, которые смогут справиться с двумя бандитами.

Перед тем как набрать номер, я подозвал к себе Фреда. Проходя мимо них, он чуть не задел их локтем. Когда-то один фэбээровец вывернул ему руку, и он рад был бы случаю расквитаться. Опершись о стол, стоя лицом к ним, с револьвером наготове, он выглядел более грозно, чем это было на самом деле. В действительности это миролюбивый парень, образцовый муж и отец четверых детей. Начав набирать номер, я готов был поставить сто против одного, что мне не закончить этого дела. Так и случилось. Когда я набрал четвертую цифру, красавчик прорвался:

— Остановись, Гудвин!

Я задержал палец и обернулся. Он полез рукой во внутренний карман. Я положил трубку и встал рядом с Фредом. В руке красавчика оказалась маленькая черная кожаная книжечка.

— Вот удостоверение, — сказал он, показывая книжечку.

Это был самый щекотливый момент. Им разрешено только показывать удостоверение, но не выпускать его из рук. Вульф буркнул:

— Дайте взглянуть.

Красавчик сделал шаг вперед, но Фред толкнул его на место. Ни слова не говоря, я протянул руку. Он было замешкался, но все же положил удостоверение мне на ладонь. Я сказал худощавому:

— Вы тоже, — и протянул руку. Он уже достал свое удостоверение и положил его поверх первого. Я обернулся и передал их Вульфу. Он взглянул на одно, затем на другое, открыл ящик стола, достал очки, внимательно прочитал документы, не торопясь положил очки обратно в ящик, небрежно бросил оба удостоверения поверх очков и задвинул ящик.

— Возможно, что удостоверения поддельные, — сказал он. — Это установит полицейская лаборатория.

Они должны были отлично владеть собой, чтобы сдержаться. Я мог бы даже восхититься ими, если бы моя голова не была занята другими мыслями. Оба они словно окостенели, но не тронулись с места. Затем худощавый произнес:

— Ты жирная свинья!

Вульф кивнул:

— Естественная реакция. Давайте порассуждаем. Предположим, что вы действительно являетесь сотрудниками Федерального бюро расследований. В таком случае вы можете вполне обоснованно жаловаться, но только не на меня, а на ваше начальство, которое одурачили, заставив подумать, будто этот дом пустует. Вам не в чем извиняться передо мной.

Он откашлялся.

— Итак, продолжим наши рассуждения. Я собираюсь задержать ваши удостоверения личности в качестве залога. Вы или ваше бюро можете получить их, только обратившись к законным властям. Тогда станет известно, как они попали ко мне, а я, конечно, в свою очередь предприму контрмеры, так как вы вторглись в мой дом незаконно и были схвачены на месте преступления, чему есть четверо свидетелей. Сомневаюсь, чтобы ваше начальство захотело заплатить такую цену. Следовательно, инициатива принадлежит мне. Можете идти. Я хочу лишь одного — иметь неопровержимые доказательства того, что сотрудники Федерального бюро расследований совершили уголовное преступление и могут быть преследуемы судебным порядком; эти доказательства находятся у меня в ящике письменного стола. Между прочим, я не упомянул про перчатки, которые на вас. Это явится еще одной уликой, если начнется судебное разбирательство этого дела. Можете идти, джентльмены.

— Будьте прокляты, — сказал красавчик. — Суд будет федеральный, и он учтет, что эти удостоверения принадлежат правительственным служащим.

— Возможно. Однако трудно поверить, чтобы правительственные служащие, призванные защищать закон, могли нелегально войти в чужой дом. Очевидно, я вправе задержать у себя эти документы до тех пор, пока будет установлена их подлинность.

— А как вы это установите?

— Подожду развития событий. Если документы подлинные, кто-нибудь из ваших начальников позвонит мне, возможно даже сам мистер Брегг.

— Жирная свинья, — сказал худощавый.

Видимо, его словарный запас при стесненных обстоятельствах не отличался богатством.

— Я очень снисходителен, — сказал Вульф. — Вы вторглись в мой дом и уверяете меня, будто являетесь государственными служащими. А вы просто-напросто два уголовника. Если вы вооружены, нам следует отобрать у вас оружие, а также те инструменты, которыми вы вскрыли замок моей двери и, без сомнения, собирались вскрыть ящики моего стола в кабинете. Рекомендую вам уйти без промедления. Мои помощники не любят ни грабителей, ни ФБР, и им доставит удовольствие унизить вас. Не предоставляйте им этой возможности!

Они стояли и глазели на нас. Затем обменялись взглядами, вновь посмотрели на Вульфа и попятились к двери. Орри, не опуская пистолета, выскользнул в вестибюль. Он обожает держать пистолет в руках. Саул прошел в вестибюль через боковую комнату и включил свет. Фред и я следовали за фэбээровцами. Саул распахнул перед ними парадную дверь, Орри, Фред и я присоединились к нему и проводили взглядами незваных гостей, спускавшихся с крыльца на тротуар. Совершенно очевидно, что где-то здесь торчал третий фэбээровец, но его негде не было видно. Они повернули налево, в сторону Девятой авеню, но мы решили не провожать их до машины. Перед тем как закрыть дверь, мы осмотрели замок и увидели, что он не поврежден. Я накинул цепочку, а Фред заметил, что у них, по-видимому, самая лучшая в мире коллекция отмычек.

Когда мы все вместе снова собрались в кабинете, Вульф стоял посреди комнаты, разглядывая карандаш-фонарик, оброненный красавчиком. Он швырнул его ко мне на стол и весело крикнул:

— Разговаривать! Всем! Громко разговаривать!

Мы расхохотались.

— Я предлагаю награду, — громко сказал я, — портрет в раме Дж. Эдгара Гувера тому, кто сумеет заполучить в ФБР ленту записи всего здесь происшедшего и пошлет ее Гуверу.

— Бог мой, — воскликнул Фред, — если бы только они полезли в драку!

— Я хочу шампанского, — сказал Саул.

— А я виски, — отозвался Орри. — И к тому же я голоден.

Было без двадцати минут восемь. Все, включая Вульфа, отправились на кухню, громко разговаривая и перебивая друг друга. Вульф принялся выгружать из холодильника съестное — икру, паштет из гусиной печенки, осетрину, копченого фазана. Саул достал из морозильника лед для шампанского. Орри и я нашли в буфете бутылки. Фред спросил, может ли он воспользоваться телефоном, чтобы позвонить жене; я разрешил и попросил передать ей привет, но тут заговорил Вульф:

— Скажите ей, что вы задержитесь здесь на всю ночь. Все вы эту ночь проведете здесь. Утром Арчи повезет ваши трофеи в банк, и вам придется сопровождать его. Возможно, что они ничего не предпримут, а возможно, что попытаются. Фред, ничего не рассказывайте вашей жене и вообще никому. Дело еще не закончено, оно только хорошо начато. Если вы хотите чего-нибудь горячего, ребята, я могу в двадцать минут приготовить оленину по-йоркширски, если только Арчи сварит яйца.

Все хором отказались. Это меня устраивало. Терпеть не могу варить яйца для оленины по-йоркширски.

Час спустя вечер был в разгаре. Мы занялись игрой в пинокль, а Вульф, усевшись в кресло, углубился в книгу «ФБР, которое никто не знает». Либо он тайно злорадствовал, либо что-то придумывал, точно не знаю.

В десять часов я извинился и временно покинул картежный стол: Вульф решил позвонить Хьюиту, так как гурманы, по-видимому, закончили свою трапезу. Я пошел к телефону, от имени Вульфа поблагодарил Хыоита и сообщил, что все прошло отлично. Хьюит сказал, что он и его гости нашли наших заместителей весьма занимательными: Джервис читал отрывки из Шекспира, а Кирби изображал президента Джонсона, Барри Голдуотера и Альфреда Ланта[6]. Вульф просил передать им привет, затем я вернулся к пиноклю, а Вульф — к своей книге.

Но еще одно обстоятельство прервало наш мирный вечер. Вскоре после одиннадцати часов зазвонил телефон, и так как Вульф ненавидит отвечать на звонки, пришлось мне еще раз прошагать в кабинет.

— Дом мистера Ниро Вульфа. У телефона Арчи Гудвин.

— Это говорит Ричард Брегг. — Голос был тягучий, глухой. — Я хочу поговорить с Вульфом.

Мы ожидали этого звонка, и поэтому у меня были соответствующие инструкции.

— Боюсь, что вам это не удастся. Он занят.

— Я хочу увидеться с ним, Гудвин.

— Отличная мысль. Он так и думал, что вы захотите встретиться с ним, Брегг. Скажем, завтра в одиннадцать у него дома.

— Я хочу видеть его сегодня! Сейчас же!

— Сожалею, но это невозможно. Он очень занят. Самое раннее — в одиннадцать часов завтра утром.

— Чем он так занят?

— Он читает книгу «ФБР, которое никто не знает». Через полчаса он уже будет в постели.

— Буду у вас утром в одиннадцать.

Он с грохотом швырнул трубку; — я отчетливо представил себе эту картину.

— Я назвал его просто Бреггом, без «мистера», так же как и он меня, — обернулся я к Вульфу. — В одиннадцать часов завтра утром. Все, как мы ожидали.

— И желали. Следует признать это. Нам нужно посоветоваться. Вы скоро кончите играть?

— Да. Я только что набрал триста сорок.

13

Мне необходим хороший восьмичасовой сон, но в эту ночь я спал всего шесть часов. В десять минут второго Вульф отправился в постель, точно так же как и Фред и Орри, а Саул улегся на диване в передней. Только я хотел забраться по одеяло, как раздался звонок в дверь. Явился Фриц с Джервисом и Кирби, и когда я увидел, как Кирби, шатаясь, перешагнул через порог, то сразу решил, что наш «герон» наверняка побывал в каком-нибудь кювете. Я спросил, где машина, но в ответ Кирби только выпучил глаза и скривил губы. Решив, что он все еще продолжает следовать инструкциям, я позволил ему разговаривать, но тут вмешался Фриц и объяснил, что Кирби не в состоянии произнести ни слова, такой он пьяный, и добавил, что машина в полном порядке, стоит перед домом, но что только один господь бог знает, как им удалось сюда добраться. Фриц повез обоих актеров в лифте на второй этаж, а я надел ботинки, накинул пальто поверх пижамы, вышел на улицу, осмотрел машину — ни единой царапины! — и отвел ее в гараж.

Первый номер программы на пятницу был назначен на 8.30 утра. В 7.45 я заставил себя встать, взял в охапку простыни, одеяло и подушку и отнес их в мою комнату. Когда, приняв душ и побрившись, я вышел из ванной, Фред и Орри, зевая, сидели на своих постелях. Я заметил, что мы должны выйти из дому через час и двадцать минут, и они чертыхнулись. Я спустился вниз и встретил Фрица, выходящего из комнаты Вульфа, куда он, как обычно в это время, отнес шефу завтрак. В 8.30 я отправился в контору и начал трудовой день со звонка миссис Бранер. Я извинился за то, что беспокою ее так рано, но у меня важное сообщение, и я прошу ее в 9.45 позвонить мне из телефона-автомата по номеру, который я ей сообщил прежде. Она сказала, что это помешает деловому свиданию, назначенному ею, и спросила, насколько важен этот звонок. Я ответил, что чрезвычайно важен, и она согласилась.

Итак, мы могли не спешить с завтраком, и это было весьма кстати.

Фриц знал, что Саул, Фред и Орри любят фаршированный яйца, так что это было главным блюдом, и мы уплели их по четыре штуки, не считая тостов и бекона.

С удостоверениями личности наших вчерашних гостей в кармане я покинул дом в сопровождении телохранителя и в 9.40 уже был в угловой аптеке, возле телефона. При моем знании женщин я приготовился к двадцатиминутному ожиданию, но в 9.46 раздался звонок, как раз в тот момент, когда в аптеку вошел какой-то человек и направился к телефону. Опередив его, я решил, что это не агент Брегга, явившейся подслушать наш разговор: он вовсе не был похож на фэбээровскую ищейку.

Миссис Бранер выразила надежду, что наш разговор действительно важен, так как она не желает из-за пустяков опоздать на деловое свидание.

— У вас не может быть более важного свидания, — ответил я. — Забудьте о ваших деловых встречах. Вы должны быть у мистера Вульфа без четверти одиннадцать, ни на секунду позднее.

— Сегодня? Но я не могу!

— Можете и должны. Вам дважды не понравился мой тон, но все это пустяки по сравнению с тем, что вы услышите, если скажите, что не придете. Мистер Вульф может даже вернуть вам полученный аванс.

— Но почему? Что случилось?

— Я всего-навсего курьер. Вы все узнаете, когда придете. Это не просто важно, это жизненно важно.

Короткое молчание.

— Без четверти одиннадцать?

— Или раньше.

Опять молчание.

— Хорошо. Буду.

— Вот и отлично. Вы прекрасный клиент. Не будь вы богаты, я бы женился на вас.

— Что?! Что вы сказали?

— Ничего. — Я повесил трубку.

Недоспав, я чувствовал себя неважно, но понимая значение порученного мне дела, быстро шагал к Континентальному банку на Лексингтон-авеню, подгоняемый в спину зимним ветром.

Немногие имеют такого телохранителя, какой был у меня, — лучшего между двумя океанами, к тому же чертовски хорошими океанами. Если вы думаете, что мы излишне осторожны, представьте себе, что я поскользнулся и ударился головой или встретил сирену, которая очаровала меня, а на самом деле оказалась агентом Брегга! Во всяком случае, они же вторглись в наш дом и сейчас вполне могут следовать за мной. Что ж, прогулка пойдет им только на пользу. В банке я первым делом спустился вниз, в зал личных сейфов, и запер документы. Наверху, когда я получил по чеку пять тысяч, чтобы пополнить запас нашей наличности, мне пришла в голову мысль, что с тех пор, как я был здесь, чтобы положить на текущий счет полученный нами аванс, прошло ровно девять дней. Тогда я считал, что у нас имеется всего один шанс из миллиона. Теперь же…

Нам пришлось прибавить шагу, чтобы поспеть домой без четверти одиннадцать, и то мы едва не опоздали. Мы снимали пальто в вестибюле, когда я увидел, что к дому подкатил «роллс-ройс» миссис Бранер. Она поднялась на крыльцо, и я распахнул перед ней дверь. Фред и Орри хотели было уйти, но я остановил их.

— Миссис Бранер, — сказал я, — позвольте представить вам людей, которые ради вас тряслись шестьдесят миль в грузовике, съежившись внутри деревянных ящиков заколоченными крышками, и которые вчера вечером в течение двадцати минут держали под дулами револьверов двух сотрудников ФБР, в то время как мистер Вульф растолковывал им кое-какие истины.

— Очень рада познакомиться.

— Я так и думал. Мистер Саул Пензер, мистер Фред Дэркин, мистер Орри Кэтер, — представил я. — Миссис Бранер, вам придется провести некоторое время с мистером Пензером. Если позволите, я повешу ваше пальто в шкаф. Ричард Брегг, глава ФБР в Нью-Йорке, сейчас придет сюда и не должен видеть его. Поэтому же я попрошу вашего шофера отъехать от подъезда.

Ее глаза широко раскрылись, но она не сказала ни слова. Я снова решил жениться на ней, несмотря на ее мешок с деньгами. Когда я помог ей снять меховое пальто, Фред и Орри поднимались по лестнице в южную гостиную, чтобы остановить Кирби или Джервиса, если им вздумается спуститься вниз.

В углу вестибюля, ближе к кухне, с левой стороны, находится небольшой альков; в стене его есть специально устроенная смотровая щель. Этот «глазок» закрывается скользящей дощечкой со стороны алькова, а со стороны кабинета скрыт хитроумной картиной, изображающей водопад. Если, стоя в алькове, отодвинуть дощечку, то сквозь водопад можно разглядеть почти весь кабинет и, конечно, слышать все до последнего слова.

Проведя миссис Бранер в альков, я отодвинул дощечку и сказал:

— Вам уже известно, сейчас придет Брегг, он пробудет некоторое время в кабинете вместе с мистером Вульфом и мною. Мистер Пензер принесет вас стул. Сколько это может продлиться, не знаю, может быть, десять минут, может быть, два часа. Вы не все поймете из того, что услышите, но поймете вполне достаточно. Если вам захочется кашлянуть или чихнуть, как можно быстрее пройдите на цыпочках в кухню. Саул даст вам знак, если…

Раздался звонок в дверь. Я высунул голову из алькова. На крыльце стоял Брегг собственной персоной, и на пять минут раньше назначенного времени! Я велел Саулу принести стул для гостьи и направился в вестибюль. У двери я оглянулся, Саул кивнул мне, и я открыл дверь.

Ричарду Бреггу было сорок четыре года. Он занимал в Бруклине квартиру, в которой проживал вместе с женой и двумя детьми. Он служил в ФБР уже пятнадцать лет. Мы, детективы, много знаем. Он был примерно моего роста, с длинным лицом и выпирающим вперед подбородком; еще года четыре, а может быть, и три — и он совсем облысеет. Он не протянул мне руки, но повернулся ко мне спиной, когда я начал стаскивать с него пальто, так что, как видите, он до некоторой степени доверял мне. Я проводил его в кабинет, пригласив сесть в красное кожаное кресло. Он остановился и оглядел комнату, и я было перепугался, что его слишком заинтересовала картина с водопадом. Но видимо, я ошибся. Он все еще стоял, когда послышался звук спускающегося лифта и вошел Вульф. Шеф остановился возле своего стола и произнес:

— Мистер Брегг? Я Ниро Вульф. Садитесь.

Их взоры встретились. Со своего места я не видел глаз Вульфа, но Брегг был прямо передо мной.

— Я знаю про вас, — произнес Брегг, — хоть мы никогда не встречались прежде.

Вульф кивнул.

— Не все дорожки перекрещиваются.

— Однако теперь это произошло, — продолжал Брегг. — Наша беседа записывается?

— Нет. Оборудование для записи существует, но оно не включено, и мы можем разговаривать вполне откровенно. В течение недели я предполагал, что все в этом доме прослушивается. Возможно, и сейчас у вас при себе соответствующий аппарат. Но это известно лишь вам. Я тоже мог бы включить магнитофон, однако не делаю этого. Давайте не говорить больше на эту тему.

— Мы не прослушивали этот дом.

Вульф повел плечами.

— Вы хотели видеть меня?

— Как вы и ожидали. Давайте не тратить время на хитрости. Я хочу получить документы, которые вы силой отобрали у моих людей вчера вечером.

— Ну, это вы хитрите! — отпарировал Вульф. — Возьмите назад слова «силой». Силу применили вы. Ваши люди силой проникли в мой дом. Я был вынужден силе противопоставить силу.

— Я хочу получить эти документы.

— Вы берете назад слово «силой»?

— Нет. Я лишь допускаю, что ваше поведение имело основание. Верните документы, и мы будем разговаривать на равных условиях.

— Фу! Или вы тупица, или принимаете меня за такового. Я не имею намерения разговаривать с вами на равных. Вы захотели встретиться со мной, ибо я вынудил вас к этому, но если вы пришли, чтобы нести чушь, то с тем же успехом можете уйти. Но прежде позвольте мне описать ситуацию, какой она представляется мне.

— Я вас слушаю.

Вульф повернул голову:

— Арчи, письмо миссис Бранер…

Я подошел к сейфу и достал письмо. Вульф кивнул в сторону гостя, и я протянул письмо Бреггу. Я стоял, держа письмо в руке, пока тот читал его. Он прочитал раз, другой, даже не взглянув на меня. Я вернулся к своему столу и спрятал письмо в ящик.

— Интересный документик, — произнес Брегг, обернувшись к Вульфу. — К вашему сведению, если в отношении миссис Бранер и была предпринята некоторая слежка, чего я не признаю, то она производилась в соответствии с правилами о проверке политической благонадежности.

Вульф кивнул.

— Конечно, так вы и должны говорить. Обычная ложь. Итак, я продолжаю. Вчера ваши люди покинули этот дом, оставив мне свои документы и не осмелившись обратиться к помощи полиции. Они знали, что, если им предъявят обвинение в противозаконном вторжении в частный дом (и делу будет дан законный ход), симпатии нью-йоркской полиции и окружного прокурора будут на стороне пострадавшего. Вы тоже не станете предпринимать законных шагов для получения этих документов, так что они не будут вам возвращены. Я сохраню их у себя. Предлагаю сделку. Вы прекращаете всякую слежку за миссис Бранер, членами ее семьи, знакомыми и служащими, прекращаете подслушивание разговоров по ее телефонам, а я…

— Я ведь не признавал, что за ними велась слежка.

— Повторяю: с восемнадцати ноль-ноль сегодняшнего дня вы обязуетесь прекратить слежку за миссис Бранер, членами ее семьи, ее знакомыми и служащими, ее домом, включая тайное подслушивание телефонных разговоров, а также слежку за мистером Гудвином, мной и моим домом. Я в свою очередь обязуюсь оставить интересующие вас документы там, где они хранятся (а именно в моем сейфе в банке), и не предпринимать мер, направленных против ваших людей за их незаконное вторжение в мои частные владения, а также обязуюсь не предавать случившееся огласке. Такова ситуация, и таково мое предложение.

— Вы имеете в виду письменное обязательство?

— Нет. Если только вы не сочтете более удобным для себя дать его в письменном виде.

— Нет, не сочту. Ни одного написанного слова. Я готов дать согласие в отношении слежки, но за это я хочу получить документы.

— Вы их не получите. — Вульф ткнул пальцем в собеседника. — Поймите, мистер Брегг, я расстанусь с документами только по постановлению суда и даже в этом случае буду оспаривать такое постановление всеми возможными для меня и моего клиента средствами.

— Черт побери, но ведь у вас же есть четверо свидетелей!

— Знаю. Но судьи и присяжные бывают разные… Из пустого каприза они могут подвергнуть сомнению честность свидетеля, и не одного, а даже пятерых, включая меня. Бессмысленно с вашей стороны подвергать сомнению мою добропорядочность. Я не собираюсь вступать в смертельную распрю с вашим бюро; единственной моей целью является выполнить поручение моего клиента, для чего я нанят. До тех пор, покуда вы не начнете тревожить моего клиента или меня, я не воспользуюсь ни документами, ни свидетелями.

Брегг посмотрел на меня. Мне показалось, что он хочет что-то спросить, но нет, я был просто местом, где его взгляд мог отдохнуть от Вульфа, пока он мысленно отвечал на какие-то свои вопросы. Наконец он вновь обернулся к Вульфу.

— Вы кое-что упустили, — произнес он. — Вы говорите, что единственная ваша цель — выполнить поручение клиента. Почему же вы взялись за дело об убийстве, к которому мы не имеем никакого отношения? Зачем Гудвин дважды виделся с миссис Элтхауз и дважды посещал квартиру Морриса Элтхауза? И зачем вы собирали у себя вечером в четверг шестерых известных вам лиц?

Вульф спросил:

— Вы думаете, что один из ваших сотрудников застрелил Морриса Элтхауза?

— Абсурд. Я так не думаю.

Вульф начал раздражаться.

— К черту, сэр, неужели вы не можете говорить разумно? Почему же ваши люди вторглись в мой дом? Вы подозревали, что я каким-то образом дознался — и это так и есть на самом деле, — что трое ваших сотрудников были в квартире Морриса Элтхауза в вечер убийства. Они доложили вам, что, когда они пришли, он уже был мертв, но вы им не поверили. Во всяком случае, вы сомневались в правдивости их утверждений. Причина этого мне понятна: вы знаете своих людей, я их не знаю. И вы подозревали или опасались, что я не только узнал о том, что они там были, но и будто у меня есть доказательства, что они, точнее, один из них застрелил Элтхауза. Будем разумны!

— Вы все еще не объяснили, почему взялись расследовать это убийство.

— Неужели вам не ясно? Я узнал, что ваши люди были в квартире, где произошло убийство.

— Как вы узнали об этом?

Вульф покачал головой.

— Это неважно.

— Вы связались с инспектором Кремером?

— Нет. Я не видел его и не разговаривал с ним уже несколько месяцев.

— А с окружным прокурором?

— Нет.

— Собираетесь ли вы продолжать расследование?

Уголок рта у Вульфа поднялся кверху.

— Мистер Брегг, я могу и хочу облегчить вашу душу, но сперва я должен быть уверен, что выполнил порученное мне дело. Принимаете ли вы мое предложение? Можете ли вы заверить меня что сегодня с шести часов вечера ваше бюро прекращает слежку за миссис Бранер и за всеми, кто с ней связан?

— Да. Это улажено.

— Хорошо. Теперь я прошу вас дать мне другое обязательство. Я хочу, чтобы по первому моему требованию вы привезли сюда пулю, которую один из ваших людей подобрал на полу квартиры мистера Морриса Элтхауза.

Обескуражить Ричарда Брегга — дело непростое. Нельзя быть одним из руководителей важнейшего в стране учреждения, если вас легко озадачить. Но слова Вульфа доконали Брегга. Рот у него открылся, челюсть отвисла. Понадобилось всего две секунды, чтобы закрыть рот и взять себя в руки, но он был явно ошеломлен.

— Теперь чушь порете вы, — сказал он.

— Если вы принесете мне пулю, то почти наверняка — мне даже хочется сказать: на все сто процентов — я сумею доказать, что Элтхауз был убит не вашими людьми.

— Черт возьми, — глаза Брегга сузились, — что за глупости! Если бы у меня была пуля, я принес бы ее хотя бы ради того, чтобы повидать вас.

— О, она у вас есть, — неторопливо произнес Вульф. — Что произошло в ту ночь в квартире Элтхауза? Человек, назовем его X — я мог бы назвать и настоящее имя, — застрелил Элтхауза из его собственного револьвера. Пуля прошла насквозь, ударилась в стену и упала на пол. X ушел, захватив с собой револьвер. Вскоре появились трое ваших сотрудников, войдя в квартиру точно таким же способом, каким они проникли вчера в мой дом… Нужно ли продолжать?

— Да.

— Вчера они не звонили в дверь, потому что им было известно, во всяком случае, они так считали, что дом пуст: он был под наблюдением в течение недели. А в квартиру Элтхауза они позвонили, возможно, что звонили и по телефону, но им никто не ответил: владелец квартиры был мертв. Проникнув в квартиру, они обыскали ее, взяли то, ради чего они пришли, и вдруг у них возникла мысль, что вы можете заподозрить их в убийстве. Тогда в доказательство своей невиновности они захватили пулю, валявшуюся на полу. Это является нарушением закона штата Нью- Йорк, но они уже нарушили один закон, почему же не нарушить и второй? Итак, они взяли пулю и передали вам вместе со своим отчетом. Однако, — продолжал Вульф, — то, что они принесли пулю, имело обратный эффект — вы заподозрили их. Я не буду анализировать ваш мыслительный процесс и то, почему вы не поверили им. Как я уже сказал, вы лучше знаете своих людей. Очевидно одно — пуля у вас, и она может мне понадобиться.

Глаза Бретта все еще были прищурены.

— Послушайте, Вульф, один раз вы заманили нас в ловушку, будь вы прокляты! Ловко заманили. Но больше не удастся! Будь эта пуля у меня, я не был бы таким глупцом, чтобы передать ее вам.

— Вы окажетесь глупцом, если не сделаете этого. У меня есть обязательство перед одним человеком, от которого я узнал, что ваши люди были там в ту ночь. А я не люблю быть обязанным. Разоблачение убийцы снимет с меня это обязательство и, между прочим, облегчит вашу душу. Разве вам не хочется узнать, что Элтхауз убит не вашими людьми? Принесите мне пулю, и вы это узнаете. Делаю вам предложение: принесите пулю и, если в течение месяца с ваших людей не будет снято подозрение в убийстве, я верну вам документы. Это может и не занять месяца, возможно, понадобится одна неделя.

Брегг раскрыл глаза.

— И вы вернете документы?

— Да.

— Вы сказали: «Снято подозрение в убийстве». Кто их подозревает?

— Вы. А я докажу, что ваши люди неповинны в этом убийстве.

— Какие гарантии могу я получить?

— Мое слово.

— Чего стоит ваше слово?

— Больше вашего. Много больше, если верить этой книге. — Он постучал пальцами по лежащей на столе книге Кука. — Ни один человек на свете не может сказать, что я когда-либо нарушил данное слово.

Брегг сделал вид, что не заметил колкости.

— Когда бы вы хотели получить пулю, если только она имеется у меня?

— Еще не знаю. Сегодня. Или завтра. Я хотел бы получить ее из ваших рук.

— Если она у меня имеется, — сделав ударение на первом слове, сказал Брегг, поднимаясь с места. — Мне нужно кое о чем подумать. Я ничего не обещаю. Я…

— Но вы уже кое-что обещали: никакой слежки ни за моим клиентом, ни за мной.

— В отношении этого — да. Я имел в виду… Впрочем, вы знаете, что я имел в виду. — Он двинулся к двери, но вдруг остановился. — Вы будете-дома весь день?

— Да. Но если вы захотите позвонить — учтите, что мой телефон прослушивается.

Бреггу это не показалось смешным. Сомневаюсь, чтобы сейчас что-нибудь могло рассмешить его. Я проводил его в вестибюль, помог надеть пальто, протянул шляпу, но он даже не замечал меня. Когда я закрыл за ним дверь и обернулся, наша клиентка в сопровождении Саула входила в кабинет. Я решил не жениться на ней. Ей следовало дождаться меня, чтобы я проводил ее. Когда я вошел, то застал в кабинете живописную картину. Миссис Бранер и Саул стояли рядышком перед столом Вульфа, глядя на него сверху вниз, а он с закрытыми глазами сидел, откинувшись в кресле. Это была милая сценка, и я остановился в дверях, чтобы насладиться ею. Так прошло полминуты. Целая минута. Вполне достаточно, так как у миссис Бранер были назначены деловые свидания, поэтому я нарочито громко спросил:

— Вам было хорошо слышно?

Глаза Вульфа открылись. Не отвечая на мой вопрос, миссис Бранер обратилась к Вульфу:

— Вы удивительный человек! Невероятно! Сказать по правде, я не верила, что вам удастся это сделать. Невероятно! Есть ли что-нибудь, чего вы не можете?

— Да, сударыня, — выпрямился он, — есть. Я не могу вложить мозги в голову глупца. Я пытался это проделать. Теперь вы понимаете, почему ваш приход был так желателен? В письме, подписанном вами, говорится: «Если вы добьетесь результата, которого я желаю». Вы удовлетворены?

— Конечно! Невероятно!

— Я сам с трудом верю в это. Присядьте, пожалуйста. Я должен кое-что сообщить вам.

Она направилась к красному кожаному креслу. Саул — к желтому, а я сел за свой стол.

— Что это за ловушка, которую вы подстроили им? — спросила она.

Вульф покачал головой.

— Об этом потом. Мистер Гудвин может рассказать вам все детали, когда вы пожелаете. Я хочу сказать вам не о том, что было проделано, а о том, что предстоит сделать теперь. Вы — мой клиент, и я обязан оберегать вас от неприятностей. Насколько вы благоразумны?

Она улыбнулась.

— Почему вы спрашиваете об этом?

— Можно ли вам доверить секрет?

— Да.

Он обернулся ко мне:

— Это касается и тебя, Арчи.

Будь он проклят! Как ему не стыдно ставить меня в неловкое положение! А что, если я снова переменю свое решение и захочу жениться на ней?!

— Конечно, — ответил я. — Если только вы имеете в виду именно то, о чем я думаю.

— Конечно, то, — ответил Вульф и продолжал, обращаясь к миссис Бранер. — Я хочу, чтобы вы были готовы к тому, что ваша секретарша может быть арестована у вас в конторе, возможно даже в вашем присутствии, по обвинению в убийстве.

Вульф только что ошеломил Брегга. Теперь миссис Бранер уставилась на него, потеряв дар речи.

— Это почти не вызывает сомнений, — отрезал Вульф. — Жертвой явился Моррис Элтхауз. Мистер Гудвин изложит вам все подробности относительно этого дела, когда ситуация окончательно прояснится. Я бы предпочел бы не сообщать вам сейчас даже этого, но в качестве клиента вы имеете право на мою защиту. Я хочу сделать вам одно предложение.

— Не верю, — наконец сказала она. — Я желаю знать все подробности сейчас же.

— Вы их не узнаете. — Он был грубоват. — У меня была тяжелая неделя, ни днем, ни ночью покоя. Если вы будете продолжать настаивать, я просто покину кабинет, а вы покинете этот дом и, возможно, даже приметесь расспрашивать мисс Дакос. Это насторожит ее, и она удерет, а после того, как полиция разыщет ее и арестует, они начнут приставать с вопросами к вам. Вы желаете этого?

— Нет.

— Неужели вы могли подумать, что я способен бросить кому-либо столь тяжкое обвинение так просто, без всяких оснований?

— Нет.

— Я предлагаю следующее. — Он посмотрел на стенные часы. Было пять минут первого. — В котором часу мисс Дакос уходит на перерыв?

— Обычно в час дня.

— Мистер Пензер отправится сейчас с вами. Скажите вашей секретарше, что вы решили отремонтировать контору — перекрасить стены, отштукатурить и все такое — и что вам не понадобятся ее услуги до конца недели. Мистер Пензер сыграет роль представителя ремонтной фирмы и немедленно начнет подготовку к ремонту. Таким образом, мисс Дакос будет арестована не в вашем доме. Я не хочу, чтобы убийцу арестовывали в доме моего клиента. А вы?

— Нет.

— Да и мало приятного сидеть со своей секретаршей в конторе, когда появится полиция и уведет ее.

— Конечно…

— Тогда можете поблагодарить меня за предупреждение. Я понимаю ваше состояние, но ничего не поделаешь… Может ли мистер Пензер поехать с вами в вашей машине или ему ехать отдельно? Вы могли бы обсудить с ним все по дороге. Он неплохой собеседник.

Она взглянула на меня и затем перевела взгляд на Вульфа.

— Может ли со мной поехать мистер Гудвин?

— Нет, мистер Гудвин мне нужен, — ответил Вульф, и бедняжка вынуждена была согласиться на Саула.

Он принес ей пальто.

Дверь за ними захлопнулась. Вульф покосился в мою сторону:

— Ну, что скажешь?

— Наш телефон все еще прослушивается.

— Не можешь ли ты встретиться с мистером Кремером до ленча?

— Лучше после ленча. У него будет хорошее настроение. Для получения ордера на арест ему потребуется не более часа.

— Хорошо. Но не… Что тебе, Фред?

Фред Дэркин, до сих пор стороживший актеров, объявил в дверях:

— Они просят есть!

14

Кабинет полицейского инспектора, ведавшего расследованием убийства, хотя и был не в очень запущенном состоянии, но и хвастаться было нечем. Линолеум на полу был ветхий, письменный стол Кремера нуждался в полировке, и я никогда не видел, чтобы окна здесь были по-настоящему чисты. В 14.35, когда я опустился на простой стул перед столом инспектора, Кремер зарычал:

— Я же сказал: не приходить и не звонить!

Я кивнул:

— Но теперь все в порядке, и мистер Вульф…

— Что в порядке?

— Он заработал свою сотню тысяч плюс гонорар.

— Черта с два!

— Однако это так. Но мы не выполнили вашего распоряжения. Мы…

— Я не отдавал никаких распоряжений.

— Ладно, ладно. Мы узнали, что Морриса Элтхауза застрелил не сотрудник ФБР. Мы знаем, кто это сделал, и, думается, сумеем это доказать. Я не собираюсь рассказывать, как мы загнали в угол Брегга. Я пришел сюда не для этого. Когда у вас будет свободное время, мистер Вульф с удовольствием расскажет вам все. Получите удовольствие. Я пришел к вам поговорить об убийстве.

— Говорите.

Я достал из нагрудного кармана фотографию и протянул ему.

— Сомневаюсь, чтобы вы видели ее прежде, — сказал я, — но один или несколько из ваших людей видели эту фотографию. Она находилась в ящике комода в спальне Элтхауза. Его мать дала мне ключи, поэтому не пытайтесь пришить мне незаконное вторжение в частный дом. Взгляните, что на обороте.

Он перевернул фотографию и прочел стихи.

— Это четыре строки Китса из «Оды греческой вазе», продолжал я. — Написано рукой секретарши миссис Бранер, мисс Сары Дакос, проживающей в доме шестьдесят три по Арбор-стрит, на втором этаже, как раз под квартирой Элтхауза. Я удостоверился в этом, достав образчики ее почерка у миссис Бранер. Вот они. — Я протянул ему листок из календаря и записку. — Между прочим, из своего окна она видела трех фэбээровцев, выходящих из дома. Помните об этом, когда будете допрашивать ее.

— Допрашивать ее? За это? — Он постучал пальцами по фотографии.

— Нет. Я явился сюда главным образом ради того, чтобы предложить вам пари. Ставлю пятьдесят долларов против одного, что если вы получите ордер и прочешете ее квартиру, то обнаружите кое-что, что доставит вам удовольствие. И чем скорее, тем лучше. — Я поднялся с места. — Вот и все.

— Черта с два «все»! — Его красное лицо еще больше побагровело. — Садитесь. Я допрошу вас! Что мы обнаружим и где вы это спрятали?

— Я ничего не прятал. Послушайте, вам известно, что, имея дело со мной, вы имеете дело с мистером Вульфом. Вы знаете также, что я всегда придерживаюсь инструкций. В настоящее время я больше ничего не могу сообщить вам. Я нем как рыба. Любое количество времени, которое вы потратите на брань, будет потерянным временем. Заполучите ордер, воспользуйтесь им, и, если вы найдете что-нибудь в квартире мисс Дакос, мистер Вульф будет рад вместе с вами обсудить все.

— Сперва я обсужу это с вами! Вы никуда отсюда не уйдете!

— Разве только если буду подвергнут аресту. — Я обиделся. — Что еще вам от меня надо, ради самого господа бога?! Вы занимаетесь этим убийством уже более двух месяцев! У нас оно заняло всего одну неделю.

Я встал и направился к двери. Я был уверен, что, если не он сам остановит меня, это сделают внизу, когда я выйду из лифта. Но дежурный у входа, знавший меня в лицо, только кивнул, не слишком дружелюбно, но почти по-человечески. Я не остался в долгу.

Все было в порядке в нашем старом особняке. Эшли Джервис и Дэйл Кирби накормлены, получили по своей тысяче долларов и отправились восвояси. Фред и Орри за двухдневную работу получили по три сотни — значительно больше обычного — и тоже уехали. Саул находился в конторе миссис Бранер, готовясь то ли красить стены, то ли штукатурить их, что больше придется ему по душе. Вульф, конечно, читал книгу, и, конечно, не «ФБР, которое никто не знает», так как теперь он, во всяком случае, кое-что уже знал, и в четыре часа поднимется наверх, в оранжерею, точно по заведенному распорядку дня. Так как я никогда не сплю после обеда, даже если не доспал ночью, я вполне мог бы позволить себе выйти и прогуляться, что я и сделал.

Я остановился напротив дома шестьдесят три по Арбор-стрит. Было холодно, я продрог. Ключи были все еще у меня в кармане, так что я перешел через дорогу и поднялся на третий этаж, в квартиру Элтхауза. Пятьдесят три часа прошло с тех пор, как я сунул револьвер между пружинами кушетки, а этого времени было вполне достаточно для любой девицы, чтобы отыскать дюжину револьверов и перепрятать их в другое место. Если там его не окажется, мы будем в глупейшем положении, а и то и хуже, так как это я направил Кремера по следу. Он понимал, что Вульф послал меня не из пустого подозрения, а твердо зная, что в квартире есть что-то горяченькое, и, если оно исчезло, виноватыми окажемся мы. Если бы я прямо сказал ему про револьвер, то тем самым признал бы, что скрыл важную улику, и тогда — если меня заподозрят в чем-нибудь более худшем — прощай наши лицензии.

Вас может не интересовать состояние моих мыслей, но, поверьте, они волновали меня. В гостиной Элтхауза я отдернул портьеру на одном из окон и прижался лбом к стеклу, чтобы видеть тротуар внизу. Довольно глупое занятие, но что можно было требовать от меня в моем тогдашнем состоянии? Часы показывали половину четвертого. Я покинул Кремера всего сорок минут назад, а только для того, чтобы получить ордер, ему понадобится не меньше часа, так что я еще ничего не мог увидеть. Стекло было холодное, лоб у меня занемел. Но я нервничал и все прижимался лбом к стеклу и через некоторое время кое-что увидел. В поле моего зрения показалось Сара Дакос, шагавшая по тротуару с большим свертком подмышкой. Она вошла в подъезд. Было без десяти минут четыре. Я ничего не имею против Сары Дакос. Но и «за» у меня тоже ничего не было.

Женщина, пославшая пулю в