Мир приключений, 1926 № 08 (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Содержание

Литературный Конкурс журнала «Мир Приключений» (I)

Мысли членов Литературно-Научного Жюри (II)

Условия конкурса (V)

«НИГИЛИЙ», — фантастический роман Р. Эйхакера; перевод Анны Бонди; иллюстрации М. Мизернюка (1)

«ЖИВОЙ МЕРТВЕЦ», — исторический рассказ В. Боцяновского, с иллюстрациями (20)

«МИКОЛКА», — рассказ Б. Голубина, иллюстрации Н. Ушина (40)

«ГЛАЗ АЛЛАХА», — рассказ Р. Киплинга, иллюстрации Матаниа (54)

«СЕРГЕЙ — ПУТИЛОВЕЦ», очерк П. Орловца, иллюстрации И. Владимирова (72)

«СКАЗКИ МУЛЛЫ ИРАМЭ», — рассказаны П. П. Дудоровым, иллюстрации В. Гельмерсена (86)

«СЪЕМКА С НАТУРЫ», — рассказ А. В. Бобрищева-Пушкина, с иллюстрациями (100)

«РИШТРАТ», — рассказ М. Есипова, с иллюстрациями (110)

«ХАЙКО ОРОЧОН», — рассказ Н. Ловцова, с иллюстрациями (114)

«ФАКИРЫ», — очерк М. Г. и статья д-ра В. Н. Финне, с фотографиями (118)

«ОТ ФАНТАЗИИ К НАУКЕ». — Откровения науки и чудеса техники (132)

ПОЧТОВЫЙ ЯЩИК (на 3-й стр. обложки.)


Обложка художника М. Мизернюка.
_____

Содержание I и II частей романа «Нигилий».
(См. №№ 6-й и 7-й журнала «Мир Приключений»)

Весь мир был встревожен и заинтересован громадным метеоритом. Наиболее значительная часть его упала в океан а там начали происходить необыкновенные явления: вода точно поднялась и образовала гору, с которой стекала во все стороны. Из-за этого водяного столба сильно отклонилась компасная стрелка, изменились температура и барометрическое давление. Остальные куски метеора упали в Японии и, по международному решению, были отданы для исследований знаменитому немецкому ученому д-ру Верндту, который в Бомбее выстроил целый «город Верндта» специально для изучения болида.

Странная красавица, которую все называют повелительницей индусов, неограниченно богатая и могущественная надеется властвовать над миром, завладев разгадкой тайны болида. Она создает сильную организацию, выкрадывает обломок камня, нанимает профессора Кахина и других ученых, гипнотизирует инженера Думаску, не желающего подчиниться ей, и всеми силами стремится помешать д-ру Верндту, который работает со своим любимым ассистентом д-ром Нагелем и его юной женой Мабель. Испанец дон Эбро — их верный страж.

Действие развертывается в экзотической Индии и, наряду с описаниями замечательной лаборатории и любопытных химических и электрических опытов с метеором, перед читателем рисуются колоритные картины жизни туземцев, факиров и иогов.

Во всем мире происходит переполох, когда доктор Верндт опубликовал первые результаты исследований первичного вещества «Нигилий», которое он добыл из болида. Повелительница индусов гипнотизирует Мабель, чтобы выведать тайну ученого, а его самого и Нагеля увозит в Башню Молчания, где они видят страшную гибель Думаску, за измену отданного живим на растерзание коршунам. Нигилий помогает ученым избегнуть смерти и они добираются до лаборатории в тот момент, когда она взрывается от неудачно поставленного Кахиным опыта. Верндт не теряет присутствия духа и перед «Советом Тысячи» — собранием выдающихся умов всего мира, — делает доклад о Нигилии, как основной материи творения. Обломки метеорита лежат на морском дне и их нужно извлечь, чтобы продолжать исследования. Эта задача стоит перед миром.


Литературный Конкурс журнала «Мир Приключений»


Литературно-Научное Жюри составляют: Председатель — Академик, профессор, Директор Пушкинского Дома Академии Наук СССР, С. Ф. ПЛАТОНОВ, и члены (по алфавиту): А. Н. ГОРЛИН — Заведующий Отделом Иностранной Литературы Ленинградского Отдела Государственного Издательства; Р. В. ИВАНОВ-РАЗУМНИК — литературный критик; Б. Л. МОДЗАЛЕВСКИЙ — Член-Корреспондент Академии Наук, Старший Ученый Хранитель Пушкинского Дома; Ф. К. СОЛОГУБ — Председатель Союза Писателей в Ленинграде; Н. А. ЭНГЕЛЬ — литератор, Ответственный Секретарь Секции Печати Ленинградского Отдела Союза Просвещения, и от Редакции «Мира Приключений»: П. П. СОЙКИН и В. А. БОНДИ (член-секретарь Жюри).


В зависимости от темы и содержания присланных на конкурс рассказов, в случае надобности, состав Жюри будет увеличен выдающимися учеными-специалистами СССР. Фамилии их будут опубликованы дополнительно.

_____

-

(обратно)

ЦЕЛЬ и ЗНАЧЕНИЕ Литературного Конкурса

_____

Мысли членов Литературно-Научного Жюри:

Председатель Жюри, Академик, Профес., Директор Пушкинского Дома Академии Наук СССР,

С. Ф. ПЛАТОНОВ:

Литературный конкурс — дело не новое, испытанное и заграницей, и у нас, и не раз дававшее хорошие результаты.

При такого рода конкурсе желательно, даже необходимо избегать нездоровых сторон состязания — азартной конкурренции, пристрастного отношения к авторам и произведениям; этого можно достигнуть анонимностью подлежащих рассмотрению рукописей и разносторонним подбором личного состава критиков и судей.

Правила, выработанные для конкурса журнала «Мир Приключений», вполне отвечают данным условиям и обеспечивают полную возможность всякому желающему, без какого бы то ни было риска, испытать свои силы: как опытный литератор, так и начинающий писатель могут выступить на этом конкурсе с равными правами на признание и равными шансами на успех.

Результат же состязания — суд массового читателя — покажет, на чьей именно стороне будет этот успех, что близко и дорого современному потребителю книги, к чему склоняются его симпатии. Этого одного уже достаточно, чтобы пожелать конкурсу удачного завершения.


Член Жюри, литературный критик,

Р. В. ИВАНОВ-РАЗУМНИК:

В одной Москве теперь свыше тысячи «зарегистрированных» поэтов: сколько же тысяч людей вообще пишут стихи в Москве? Но в таком случае — сколько же безвестных прозаиков пишут теперь на всем протяжении «от Финских хладных скал до пламенной Колхиды»? Печатаются — сотни, пишут — тысячи и тысячи. И быть может среди последних — не один даровитый, начинающий беллетрист, которому не удалось еще увидеть себя в печати.

Большой литературный конкурс на небольшие рассказы — огромная сеть, раскинутая на всем пространстве русского литературного моря. В обильном улове несомненно будет много и «одной тины», и «травы морской»; но может случиться, что придет невод и с «золотой рыбкой». Очень интересный опыт, особенно в наши дни, когда старая литература — в прошлом, а новая — вся еще в будущем.


Член Жюри, Член-Корреспондент Академии Наук СССР, Старший Ученый Хранитель Пушкинского Дома,

Б. Л. МОДЗАЛЕВСКИЙ:

Русская литература знает много имен, которые заблистали в ней внезапно, знает много произведений, успех которых сразу покрывал славою дотоле безвестного автора; но это не значит, что такой успех, такая победа давались автору и его произведению легко: они зачастую сопровождались тяжелыми нравственными переживаниями, колебаниями, борьбою, сомнениями, ударами по самолюбию… Для достижения успеха надобна была сумма многих и многих благоприятных условий и обстоятельств: надо было, чтобы автор нашел себе достойного, на должной высоте стоящего судью, чтобы судья этот был вполне беспристрастен, чтобы он отнесся к автору и к его произведению со всем вниманием и благожелательством. Как трудно встретить все это вместе!

На обычных состязаниях не всегда побеждает сильнейший или достойнейший: помимо слепых случайностей, часто на результат состязания влияет и лицеприятие; недаром еще Карамзин говорил: «где люди, — там пристрастие и зависть». Заслуженное или популярное имя, импонирующее уже этою одною заслуженностью или популярностью, общепризнанность репутации, яркость фабулы или прельщающая форма произведения, обычный подход к нему критики, не всегда, к тому же, беспристрастной, — вот что зачастую, влияя на читателя, создает успех автору и его произведению.

Все эти отрицательные стороны жизни литературы парализуются в этом конкурсе, на котором выступают авторы «без лиц», как бы в масках, а критиком является также безликий, а потому и вполне беспристрастный судья — безымянный читатель.

Успех достается на долю того, кто действительно более дорог этому читателю и лучше, с его точки зрения и на его вкус, исполнил свою задачу, т. е. дал небольшое, но изящное по форме и богатое по содержанию и мысли, произведение.

Вот почему конкурс, состязание анонимов, скрывшихся под девизами, присуждение наград достойнейшим авторам по признанию безимянных же судей-читателей нельзя не признать делом целесообразным, остроумным и обеспечивающим автору и вполне беспристрастное к нему отношение, и безусловно нелицеприятный суд, основанный на коллективном суждении того, к кому писатель обращается, для кого он тратит лучшие силы своего ума и сердца, — т. е. самого читателя.

Литературные требования конкурса обеспечивают доброкачественность того, что будет прислано и отобрано, способ премирования анонимных произведений самими читателями ручается не только за беспристрастие и нелицеприятие суда, но и за соответствие произведений вкусам, потребностям и запросам современности…

С волнением будем ожидать результатов состязания: оно, — мы в том уверены, — к именам, уже ныне известным, прибавит несколько новых имен молодых авторов, и имена эти станут нам так же близки и дороги, как имена многих и многих писателей, которыми привыкла гордиться русская литература.


Член Жюри, писатель, Председатель Союза Писателей в Ленинграде,

Ф. К. СОЛОГУБ:

Может быть, и хорошо было бы устранить из жизни случай и заменить его точным расчетом, но, несмотря на все успехи наук, случай еще играет не малую роль в делах и судьбах человека. Наблюдая за тем, как быстро развивается наука и как она помогает людям предузнавать все большее число явлений и все лучше приноравляться к ожидающим нас переменам, все основания имеем мы ждать, что через то или иное число лет или столетий случай и совсем перестанет помыкать нами.

Тема о литературном конкурсе, — могут сказать мне, — а при чем тут случай?

Случай здесь очень при чем. В наше переходное и трудное время, когда жизнь только начинает, не без гримас и ворчанья, становиться на социалистические рельсы, все еще пошаливает случай, иногда совсем шальной. Он и при выборе профессии иногда сбивает людей с наилучшего для каждого пути.

В старое время можно было иному молодому человеку лет до тридцати размышлять, на что он в жизни годен. Времена пришли торопливые, засиживаться без дела нельзя, надобно поскорее зарабатывать свою жизнь. Вот тут-то случай зачастую заставляет юношу или девицу браться не за то, что более всего соответствует их способностям, а за то дело, к которому скорее можно стать. При этом иногда случай мешает молодому человеку стать на его настоящее место и дать максимум общеполезной работы.

В старину говаривали: клин клином вышибай. А мы иногда случай побеждаем случаем же, дисциплинируя его и заставляя служить устроению социально-правильной жизни. Влег[1] юноша в лямку, недурно тянет, да что-то и веселости настоящей в нем нет. Вот к таким, в лямку влегшим хорошо, да не совсем весело, надобно иногда подпустить случай дисциплинированный, веселый, с бодрым окриком:

— Эй, друг милый, не хочешь ли другую лямку испробовать? Пробеги в ней немного, всего какой-нибудь километр (скажем, печатный лист), или хоть половину того, — может быть, наша лямка и тебе по плечу окажется. Чем рискуешь?

Вот такой бодрый окрик дисциплинированного случая — этот литературный конкурс. Молодые люди, которые, может быть, уже пробовали писать кое-что, да не имели еще случая проверить свои способности к этому делу, вот для вас этот случай. Попытайтесь еще раз, соберите к одному предмету все ваше внимание, напишите небольшой рассказ так хорошо, чисто, грамотно, занимательно и жизненно, как только можете, и посылайте его по указанному адресу. В случае неудачи ваш секрет будет сохранен, а тот из вас, кто окажется в числе десяти, порадуется. Надежда порадоваться пусть придаст вам смелости; пожалуй, и самой работе она поможет.

Будет очень радостно, если прирученный конкурсом случай откроет среди молодежи десяток новых писателей и поможет этому десятку стать на хорошую и любимую работу.


Член Жюри

В. А. БОНДИ:

Было время, и еще очень недавно, когда русская литература по праву и по общему признанию занимала первое место. Что же, настало оскудение? Выродились таланты на нашей земле? Нет и нет.

Стихийный плуг революции, величайшей, какую знал цивилизованный мир, не только перепахал засеянные поля: он поднял целину, выворотил из глубин и взгромоздил на необозримых полях России новые пласты. Но разве зацветут пышные цветы, разве зазеленеет самая простая трава на сегодняшней пахоте? Есть свои сроки. Нужно еще разрыхлить землю острой и упругой, но сглаживающей бороной, пока улягутся вздыбившиеся валы чернозема. И тогда обильные жизненные соки, в нем сокрытые, снова начнут плодотворно обтекать его жилы, пронизывать все его поры.

Времена исполняются. Читатель ждет писателя. Какая радость для членов Жюри, любящих литературу, приветствовать новое дарование, насладиться первым благоуханием нарождающегося таланта.

Мы надеемся, мы верим, что Литературный Конкурс даст такие цветы, может быть еще не вполне распустившиеся, не окрепшие, но уже сильные своей жизненностью. И на ряду с новым автором, мощный своей многоголосностью суд читателя укажет и увенчает того, кто уже и нынче стал ему дорогим и близким.

_____

 -

(обратно)

Условия конкурса.

1. Издательство «П. П. Сойкин» ассигновало на премии 3.150 рублей, распределяемых в таком порядке: 1-я премия — 1.000 руб.; 2-я премия — 500 руб.; 3-я премия — 300 руб.; 4-я премия — 300 руб.; 5-я премия — 200 руб.; 6-я премия — 200 руб.; 7-я премия — 200 руб.; 8-я премия — 150 руб.; 9-я премия — 150 руб. и 10-я премия — 150 руб. Итого 3.150 рублей.

2. В конкурсе могут участвовать все граждане СССР.

3. На конкурс принимаются не бывшие в печати оригинальные русские рассказы размером от ¾ до 1 печатного листа (приблизительно 40.000 букв). Рассказы должны представлять собою законченное художественное целое, иметь интересную и незаимствованную фабулу — бытовую, или историческую, или научно обоснованную фантастическую. В последнем случае темою, например, могут служить успехи радио, дальновидения, электричества, химии, бактериологии, воздухоплавания и т. д. Рекомендуется обратить внимание на динамичность повествования, т. е. на силу и энергию в развитии действия рассказа.

4. Рассказ должен быть написан (лучше — напечатан на машинке) четко и подписан девизом. К рукописи прилагается отдельный запечатанный конверт, на лицевой стороне которого пишется название рассказа и девиз, а внутри — повторяется девиз и точно указывается имя, отчество, фамилия, псевдоним, — если он есть, — и полный адрес автора.

5. Последний срок представления рассказов на конкурс — 1-е Марта 1927 г. Авторы из дальних местностей должны сдать на почту свои произведения во всяком случае не позднее этого числа. Почтовый штемпель будет служить доказательством времени отправки.

6. В Марте месяце Литературно-Научное Жюри Конкурса изберет десять достойнейших премирования рассказов и опубликует свое решение. Иллюстрированные лучшими художниками, эти произведения будут последовательно напечатаны в «Мире Приключений» под девизами авторов.

Примечание. Не удостоенные премии рассказы, по соглашению авторов с Редакцией, могут быть приобретены для помещения в «Мире Приключений».

7. Все постоянные читатели «Мира Приключений» получат при журнале особую карточку с 10 графами, в которых, по своему выбору, в нисходящем порядке граф, напишут названия 10 отобранных Жюри рассказов. Таким образом, например, помещение рассказа в 1-й графе обозначит присуждение ему читателем 1-й премии, в 5-й графе — пятой и т. д. На особо обозначенном месте карточки должен быть наклеен печатный адрес с почтовой бандероли, как доказательство, что распределение премий исходит от постоянного читателя «Мира Приключений». Эти анкетные карточки могут быть возвращены, как открытые письма.

8. Анкетные карточки будут подсчитаны Комиссией с участием членов Жюри и особо приглашенных представителей литературно-профессиональных организаций. Большинство голосов читателей, следовательно, распределит премии между авторами.

9. По окончании подсчета, в публичном, для всех доступном заседании, будут вскрыты 10 конвертов с девизами и оглашены имена авторов, удостоенных премий. Остальные конверты с девизами будут сожжены в интересах сохранения тайны авторов.

10. Премии уплачиваются вслед за опубликованием имен получивших их.

Примечание. Так как премии распределяются между произведениями, а не между авторами, имена которых до вскрытия конвертов остаются неизвестными ни Жюри, ни читателям, то не исключен случай, что одно лицо получит и две премии.

11. Рукописи, предназначенные на Конкурс, должны быть направляемы заказным порядком в Ленинград, Стремянная, 8, Редакция «Мира Приключений», с надписью: на Конкурс. Личные объяснения по делам Конкурса даются в Редакции каждый понедельник, кроме праздников, от 4 до 6 час. дня.

_____



(обратно)

НИГИЛИЙ

Фантастический роман Р. Эйхакера
Научная идея М. Фалиера
Перевод Анны Бонди
Иллюстрации М. Мизернюка
_____

XVI.

Пять месяцев висел уже во всех частях земного шара гигантский плакат:

«НИГИЛИЙ — СОРЕВНОВАНИЕ.
50 МИЛЛИОНОВ ДОЛЛАРОВ —

заплатит Международный Совет тому смелому изобретателю, которому удастся составить практически выполнимый проект постройки подводной лодки, которая будет в состоянии опуститься на 10.000 метров глубины на дно моря и поднять наверх метеор».

Пять месяцев висел этот плакат и весь мир был взбудоражен. Нигилий стал желанной целью каждого человека. Он точно демон засел на дне моря и влек к себе мысли всех людей. «Обладание нигилием сделает человека творцом, повелителем вселенной». Эти слова ворвались, как молния, в душный воздух. Точно гроза нависла над серыми буднями и глухие удары раздавались в недрах земли.

Люди не могли уже вернуть себе покой. Как десятилетия тому назад не выпускала их из своих когтей война, так теперь переполошило их это смятение в космосе. Нигилий заставлял сердца ликовать от радостных надежд, юношество мечтало о новых победах, старость ждала от него освобождения от смерти и — вечной весны. Нигилий вдохновлял поэтов, увеличивал утешительную силу лекарства. Нигилий, точно чертенок, плясал в мозгах отважных исследователей, подгонял гигантские машины, изобретал моторы, воплощал в жизнь технические сказки.

Нигилий играл всеми законами, разрывал самые старые химические путы и светился из реторт и чечевиц[2]. Нигилий смеялся над всеми представлениями и над философией. Нигилий высасывал из мозгов всякие изобретения и выплевывал их потом, как негодные. Нигилий царил в разговорах и снах, в книгах и картинах, ему служили мудрость и безумие. Нигилий грозил перевернуть весь мир. Как яд въедался он в самые робкие сердца…

Уже пять месяцев находилось человечество в лихорадочном состоянии. Но и этот яд стал терять свою силу. Впечатления новизны, беспримерной смелости постепенно теряли свою остроту, сомнение копало ямы, зависть пожирала мудрость… Разочарование, жадность и глупость, уныние и сомнение влекли человечество обратно к будням, в которых они родились…

Но во всем мире все еще висели гигантские плакаты… 50 миллионов смелому изобретателю!.. И прошло уже пять месяцев… Это звучало насмешкой. Изобретатели в Риме и Лондоне, в Москве и Софии, Берлине п Чикаго, Париже и Калькутте, Вене и Каире, техники, ученые, столяры и слесаря, поэты и художники, скороходы и мальчики у лифтов… все, все строили планы, спускались в бессонные ночи в мечтах на дно океана. Сны, навеянные нигилием, царили в скромных мансардах, на улицах и в подвалах, в конторах и на фабриках. 300 миллионов вдохновленных мозгов утомлялись в этой погоне за призраком. Предлагались миллионы проектов, но их принимали недоверчиво и насмешливо отвергали. Потом все это опустилось в мирское море, вдохновляло певцов кабарэ, насыщало театры и юмористические журналы, обнажалось в салонах, и обессиленное гибло в хохоте вселенной.

Вдруг правда стала известна всем газетам; все читали и повторяли эту истину; все мальчишки выкрикивали ее на улицах: давление 1000 атмосфер слишком велико, чтобы ему мог противиться какой-нибудь предмет в форме цилиндрического пустого тела, если он должен иметь специфический вес в 1,0!

Никто не знал, от кого исходила эта истина. Но она звучала так научно, так ясно и казалась такой древней, что каждый поверил ей, как чему-то бесспорному. Как все ей верили в течение тысячи лет.

И все же это было ложью. Двое людей высмеивали эту мудрость и в одинокие ночи сидели с неусыпным усердием над чертежной доской и занимались шахматной игрой с интегралами, корнями и формулами…

_____

Молодой инженер еще раз перечитал странное письмо, положенное в ящик его двери.

«Мосье Рауль Лебрен.

Париж, Бульвар Фавр, 104.

Милостивый Государь!

Год тому назад вы получили большую медаль парижской академии за мотор для подводной лодки системы Р. Лебрен. Я знаю Вас с тех пор. Вы прочли о суматохе, произведенной нигилием, и заняты теперь изобретением подводной лодки. Идея, которой вы заняты последние три дня, удачна. Я интересуюсь ею. Но ей не хватает последнего. Я думаю, что могу вам пригодиться в этом случае. Приезжайте сегодня в 4 часа дня ко мне и привезите все ваши чертежи. Остальное — при личном свидании.

Париж. Цветочная ул., 3».

Лебрен невольно провел рукой по лбу. Если это шутка, то от кого же она исходит? Он жил тихо и одиноко. Но инстинкт подсказывал ему, что это серьезное предложение. Но кто же его мог сделать? Письмо не было подписано. Только этот адрес: Цветочная улица, 3. Он знал эту улицу аристократического квартала. Было ли это — квартира автора письма? Его? Ее? Был ли это мужчина? Или женщина? Письмо было написано на пишущей машине. Система машины была ему незнакома. Шрифт был вычурный, точно сделанный по особому заказу.

Вдруг его охватила веселая уверенность. Он не понимал, почему его смутило это письмо. Что же в нем было особенного? Предложение, как и всякое другое. Может быть, дело, счастливый случай?..

И он быстро оделся и полетел на автомобиле.

— 3 франка 50, — сказал шоффер, протягивая руку.

— Извините, — засмеялся Лебрен, — я задумался. — Потом он соскочил с подножки. Перед ним была небольшая вилла. Он прошел палисадник и взглянул на дверь. Дощечки с именем на ней не было. Но он увидел звонок и спокойно нажал его. В то же мгновение на башенных часах на верху гулко прозвучало четыре удара. Инженеру показалось, что эти удары точно мягко освобождали его мозг от какого-то гнета.

— Лебрен, — сказал он появившемуся слуге. — Меня ждут.

Слуга прошел в соседнюю комнату и закрыл за собою дверь. Несколько минут спустя в задней стене раздвинулся занавес. Он удивленно поклонился. Перед ним стояла женщина, улыбающаяся женщина редкой красоты, стройная, породистая, экзотической наружности. Ее глубокий взгляд был испытующе устремлен на гостя. Она протянула ему руку.

— Мосье Лебрен? Благодарю вас, что вы пришли. — Оссун! — крикнула она в соседнюю комнату.

Сейчас же снова раздвинулся занавес. В дверях появилась длинная, худая фигура. Несмотря на элегантный черный костюм и непринужденные манеры, этот человек производил отталкивающее впечатление. Волосы торчали на его висках, точно щетки, хотя и были старательно прилизаны. Глаза скрывались за синими очками, верхний ободок которых уходил в лохматые, седоватые брови. Нос выдавался, точно клюв, шея была стянута воротничком высотою с ладонь. Но, несмотря на высоту этого воротника, из него все же торчали отдельные волоски.

— Лицо коршуна! — пронеслось в голове инженера. — Коршун в очках.

Красивая женщина увидела его испытующий взгляд.

— Мосье Барбух, мой муж. Мосье Лебрен, — познакомила она их.

Лебрен подал руку с чувством физического отвращения.

Это ужасное существо — муж такой женщины! Не мстила ли ему за это природа?..

Она села и указала Лебрен на стул.

— Вы получили мое письмо. Надеюсь вы не раскаетесь, что исполнили мою просьбу.

В глазах ее было чарующее выражение, странный блеск. Он погрузился в этот взгляд и ему стало так хорошо. Он молча кивнул головой.

— Ваша идея сразу заинтересовала меня.

— Откуда узнали вы, мадам?..

Она слегка улыбнулась. Добродушно, как мать на глупые вопросы ребенка.

— Об этом после. Вы увидите, что я имею все сведения. Вы хотите придать вашей подводной лодке шарообразную форму и снабдить ее щупальцами. Она должна спуститься на дно моря на цепи. Вы отлично преодолели трудную задачу.

Она говорила так, точно и не замечала его удивления. Напрасно старался он ее перебить.

— Принцип дверей разрешен совершенно правильно. То, чего еще не хватает, тоже будет скоро найдено.

Он не мог больше молчать.

— Мадам! — воскликнул он. — Кто мог вам открыть то, что было известно мне одному?

— Только вы один! — улыбнулась она. — Но, может быть, вы ошибаетесь. Конечно, я знаю только принцип. Больших подробностей я не знаю. Но и этого мне довольно. У меня нет тщеславия изобретателя, мосье. Я вам не конкуррент. Меня интересует только цель — метеор. Я хотела бы вам помочь достигнуть цели. Может быть, я и могла бы это сделать. Не желаете ли вы объяснить в коротких словах мне и мосье Барбух то, что вы уже сделали?

Инженер был совершенно поражен уверенностью, с которой сказаны были эти слова. Он откашлялся.

— Мадам, за это открытие обещано 50 миллионов долларов. Вы меня поймете, если я не…

Она остановила его жестом руки.

— Если ваша идея годится для практического применения, то я покупаю ваше изобретение за двойную цену.

Он взволнованно вскочил.

— 100 миллионов! — вырвалось у него. Съума эта женщина сошла, что ли? Или она издевалась над ним?

— 100 миллионов! — коротко повторила она, точно говоря о самых незначительных вещах. Она обернулась к своему молчаливому мужу.

— Будь добр, выдай мосье Лебрен за его любезность чек… Десять миллионов. Во всяком случае, если мы даже и не купим его изобретения. За ваши труды…

Что-то завертелось в мозгу инженера. Он поднял руку, чтобы схватить руку женщины, но опустил ее. Он хотел говорить, но не находил слов. Молча смотрел он на чек, который ему протягивал человек с головой коршуна. Только сейчас, когда этот человек прошел к нему через комнату, инженер заметил, что тот хромает. Он волочил за собой ногу.

— Вас это устраивает? — спросила женщина.

— Десять миллионов долларов! — пробормотал он.

— Вы, может быть, будете любезны?.. — Ее большие глаза пристально смотрели на него. — Только спрячьте сначала чек. Как пришли вы именно к выбору шара?

…Большие глаза смотрели на него… — Спрячьте чек…

Он совсем растерялся от этого взгляда темных глаз и от этого огромного богатства. Всякое сомнение исчезло, он испытывал потребность показать себя.

— К этому меня принудило чрезвычайно сильное давление воды на такой большой глубине. С каждыми десятью метрами давление увеличивается на одну атмосферу. На глубине 10.000 метров давление равно 1.000 атмосфер. Цилиндрическое полое тело было бы раздавлено прежде, чем оно достигнет цели. Давление было бы направлено на среднюю линию тела. Совершенно иначе вопрос обстоит с шаром. На нем давление распределяется равномерно и становятся постоянным. Кроме того, мне удалось системой внутренних скреплений усилить сопротивляемость моей лодки. Мой шар вполне выдерживает 1.000 атмосфер.

— Вы объясните это потом на чертеже. Ваша лодка не имеет собственной двигательной силы. Она снабжена щупальцами и обслуживается изнутри. Направление ей дает только течение. Ее опускают на цепи. Но вы же должны понимать, что эта цепь невозможна во всех смыслах?

— Обыкновенная цепь, конечно. Массивная цепь совершенно немыслима. Даже полированная стальная проволока, свитая в канат, неразрывна только до глубины 8.000 метров. Проволочный канат в 8.000 метров так тяжел, что порвался бы от собственной тяжести. В массивной цепи из звеньев этот разрыв произошел бы еще скорее.

— Так вы выбрали полую цепь?

— Это было моей первою мыслью. Я себе сказал: если я возьму полую цепь и так вымерю каждое звено, что вся цепь, как и отдельное звено, будет иметь идеальный вес воды, то есть 1,0, то такая цепь потеряет в воде весь свой вес и ее неразрывность в воде была бы бесконечна.

— Великолепно!

— К сожалению, не совсем. Вопрос веса был разрешен, но оставалась еще одна ошибка: давление воды. Если мои вычисления и были безукоризненны, то под страшнейшим давлением больших глубин стальная полая цепь, сопротивляемость стенок которой из-за малого веса была бы довольно слаба, просто расплющилась бы.

— И разломилась бы!

— Конечно. Какое-нибудь звено непременно сломалось бы при неизбежной ломкости материала. Но и без этого — ее разорвало бы. При сплющивании цепи, она перестала бы быть полой. Плоская цепь снова стала бы массивной, ее удельный вес увеличился бы. Ее бы разорвало, как каждую обыкновенную цепь.

Когда цепь из равных полых звеньев оказалась негодной, мне пришла в голову мысль отважиться на систему неравных звеньев.

— И результат?

— Я вычислил и точно рассчитал для каждого звена, какой толщины надо делать стальную оболочку, как она должна быть укреплена изнутри, чтобы выдержать давление. Я нашел, что звенья должны быть более полыми и иметь массивные стенки ближе к поверхности моря. Я получил для нижних слоев звенья высокого веса, а для высших — меньшего, чем вес воды.

Она внимательно и понятливо слушала его.

— Таким способом может разрешиться и основной вопрос, когда средний удельный вес одного звена был равен 1.

Ее сообразительность воодушевила его.

— Да, мадам! Но меня ждало второе разочарование. Моя цепь порвалась, как соломинка, когда я суммировал напряжение сопротивления слишком легких звеньев, находящихся за критической точкой, и образовал интеграл тяги слишком тяжелых частей цепи — в глубину. Наверху рвало напряжение, внизу — масса. Тяга была слишком сильна даже для лучшей стали.

Она только коротко кивнула:

— И тогда, три дня тому назад, родилась ваша новая идея. Вы сейчас же позвонили по телефону господину Стивсену, аллюминиевому князьку…

— Это невероятно! — он недоверчиво смотрел на нее. — Вы и это знаете?

— Пожалуйста, продолжайте.

Он хотел задать ей еще вопрос, но она сделала отрицательный жест рукой. Прошли секунды, пока он снова заговорил.

— Идея родилась совершенно неожиданно, точно в мозгу вспыхнула молния. Мне нужно было только выбрать вместо стали металл, обладающий крепостью стали при среднем удельном весе менее 4 или который выдерживал бы половину силы тяги при специфическом весе 2. Тогда нижние звенья могли бы быть массивны, средние — с очень толстыми стенками, и цепь не была бы слишком тяжела, так как большая вытесняемость воды более легким и большим в объеме металлом уравновешивала бы его тяжесть.

— И эта мысль явилась у вас в «Бостон-Кафе», за газетой. Ваш взгляд случайно упал на короткую заметку, где говорилось, что Стивсену удалось изобрести новый металл, названный альминалом…

Он смотрел на нее, широко открыв глаза. Она только улыбнулась.

— Вы удивляетесь, что я это знаю. Это все так просто! Я уж лучше выдам вам свою тайну, а то вы еще примете меня за привидение. Мосье Барбух случайно сидел за вашей спиной в «Бостон-Кафе». Вы были погружены в свои мысли и делали карандашом вычисления. Вас все знают, хотя бы по газетам. Ваше поведение должно было возбудить любопытство. Вы взяли газету, прочитали заметку и порывисто наклонились. При этом вы уронили стакан. Немного абсенту разлилось по столу. Вы и не заметили, как попали в абсент пальцем и положили его потом на заметку. Потом вы быстро ушли. Мосье взял вашу газету, увидел пятно и сразу понял, что вас волновало. На следующий же день я спросила Стивсена по радиофону. Он наш друг и сказал мне, что мои соображения совершенно правильны. Оказалось, что вы накануне телефонировали ему и долго расспрашивали его про альминал…

Он громко расхохотался.

— Вы сняли тяжесть с моей души. Мне уже становилось не по себе от вашей осведомленности.

— Что же альминал? — снова вернулась она к теме разговора.

— Альминал оказался именно тем, чего я искал. Стивсену удалось новым способом электрической ионизации закалить аллюминий. Аллюминий сплавили только с углеродом…

— И его сопротивляемость?

— Равна ¾ сопротивляемости стали. Его удельный вес едва 2,4.

Ее глаза засверкали.

— Вы делаете цепь из альминала?

— Цепь и самую лодку. При том же самом весе я могу дать стенам моего шара втрое большую крепость. Они вынесут теперь 2.000 атмосфер.

Радостное волнение заставило женщину подняться со стула.

Глаза ее засверкали, она вся покраснела от радостного волнения и протянула ему руку.

— Ну, мосье Лебрен! Я покупаю ваше изобретение за 100 миллионов.

_____

XVII.

На борту «Линкольна», большого американского парохода линии Сидней — Франциско, произошло сенсационное событие. Мистер Сенбим, ловкий репортер «Нью-Иорк Экспресса», проведал, кто этот одинокий пассажир, сидящий впереди на палубе и молча глядящий на море.

Сделав свое открытие, он прежде всего побежал к телеграфисту. Он торопливо продиктовал двадцать строк, и телеграф заработал. Потом он взял кодак[3] и побежал на переднюю часть палубы. Не успел пассажир опомниться, как в распоряжении Сенбима уже было три снимка. Потом он, точно шарик, покатился по кораблю. 13 минут спустя, пассажиры заволновались. Палуба сразу закишела людьми.

Целый полк кодаков окружил сидевшего в кресле пассажира. Он заметил это слишком поздно, но спокойно остался сидеть, насмешливо улыбаясь. Любопытные, восхищенные, благодарные люди окружили его. Сначала подошли отдельные смельчаки, потом другие много…

Целый полк кодаков окружил сидевшего в кресле Нагеля… Молодая американка протягивала ему руки…

— Оа, мистер Нагель! Удивительно! Это вы!..

Из толпы выскочила молодая американка, протягивая ему руки. Доктор Нагель встал. В то же мгновение десятки людей протянули ему руки. Он любезно пожал их, мечтая бежать от этой толпы, но белокурая мисс уже держала его руки.

— Оа, мистер Нагель, вы не знаете меня… оа! Мод Систертаун, Бостон… Вы знаете? Нет? оа? А я ездила за вами от Берлина до Нью-Иорка, из Нью-Иорка в Токио, из Токио… оа! Ну, теперь я вас поймала!.. Вы должны мне позировать, да? А мистер Верндт, где он у вас? В каюте? Я напишу сегодня с вас обоих портреты. Я сделаю вас обоих знаменитыми, очень… неслыханно знаменитыми. Все стали знамениты, с кого я писала портреты. У меня штрих, такой штрих, который никто не может у меня перенять.

Нагель вдруг сообразил, кто была эта женщина. Он видел ее картины на выставке новых направлений. Портреты ее были написаны кричащими красками, были каким-то хаосом линий и диких фигур. Тот раз публика издевалась над ее картинами. Мод Систертаун… да, теперь он вспомнил.

— Господин Нагель! — протискался вперед Сенбим. — Вы едете в Сидней?

Он держал наготове карандаш. Мод Систертаун злобно оттолкнула его.

— Оа! Вы будете мне позировать!.. Скажите «да». Вы обещаете?

На Нагеля сыпались вопросы и приветствия. Он, смеясь, отвечал на пяти языках. Американка не выпускала его.

— Где вы будете позировать? Когда я могу начать?

— Через два часа, пожалуйста, если я еще буду здесь.

— Как же вас не будет? Мы приезжаем в Гаваи только через четыре часа.

— Где мистер Верндт, сэр? В своей каюте?

— Он не на пароходе. Я здесь совсем один.

— Оа, я увижу. Через два часа… непременно.

Джон Сенбим снова выполз из толпы. Маленький человек вертелся вокруг Нагеля.

— Вы едете в Сидней?

Тот засмеялся.

— Меня везут, господин Сенбим. Пароход, ведь, идет в Сидней.

— Ну да, Сидней, — усердно занес в свою записную книжку репортер, сочувственно улыбаясь. — Вы избрали пароход по серьезным причинам?

— Да, сэр. Чтобы не потонуть. Иначе мне пришлось бы отправиться на Гаваи пешком.

Нагель отвечал спокойно, с самым серьезным лицом. Он знал, что это было единственное спасение в борьбе с репортерами. Пассажиры не отставали от него ни на шаг, и американцы приходили в восторг от его ответов. Не выдать себя интервьюерам считалось в этой стране любопытства особым спортом. Но Сенбим не терял мужества.

— У вас там серьезное дело?

— Конечно, сэр.

— Оа! Могу я узнать, какое это дело?

— Умеете вы молчать? Это тайна.

Репортер навострил уши.

— Оа, сэр, я могу молчать.

— Я тоже, уважаемый.

Тот по смеху пассажиров понял свой промах. Но это не смутило его.

— Вы едете один, сэр?

— Нет, в вашем обществе.

— Где теперь мистер Верндт?

— С мистрис Нагель.

— А где мистрис Нагель?

— С доктором Верндтом.

— Где можно найти мистера Верндта и мистрис Нагель?

Нагель взглянул на часы.

— По всему вероятию, на расстоянии 1.500 метров под знаком Рака.

Сенбим лукаво улыбнулся и торопливо набросал несколько строк.

— Вы были тогда в Индии в большой опасности, сэр. Вы благополучно пережили это? Как ваше здоровье?

— Великолепно. Только продолжительные вопросы меня иногда утомляют.

— А что случилось с этими преступниками?

— Профессор Кахин сидит, итальянец лежит, 178 соучастников стоят.

— Благодарю вас! — кивнул головой маленький репортер. — Конечно, я понимаю, профессор Кахин сидит в тюрьме, итальянец лежит в могиле, а 178 соучастников состоят под судом.

Сочувствующий смех окружающих ободрил репортера. Он довольно улыбнулся.

— А Повелительницу индусов притянули?

— Конечно!

— Ах! — удивленно воскликнул репортер и облизнул карандаш.

— Кто же?

— Притягательная сила. Она осталась на земле.

Он понял ловушку.

— Так она бежала? Ее преследуют?

— Да.

— Кто?

— Мистер Сенбим своим любопытством…

Толпа пассажиров отхлынула назад. Подали чай. Доктор Нагель встретил знакомых и, облокотившись о перила, вел оживленную беседу. Среди канатов возле него вынырнула голова репортера. Глазки Сенбима весело поблескивали.

— Какого вы мнения о странной подводной лодке, которую заметили на прошлой неделе на мысе Горн?

Нагель громко рассмеялся. Выражение лукавых глаз было так забавно. — Вы смеетесь? Вы не верите? Ну? Газеты, ведь, постоянно пишут об этом. Стройная, гигантская лодка золотого цвета. Совершенно не похожая на другие лодки. В первый раз увидал ее рыбак. Лодка плыла на воде. Но когда он подъехал к ней, она исчезла со скоростью 50 морских миль. Он клянется, что это правда. Потом ее видели возле Оклэнда. Она вынырнула из воды недалеко от транспорта и, несколько секунд спустя, снова исчезла. К северозападу от Токио ее совершенно ясно видел летчик. Она шла глубоко под водой и была ярко освещена.

Нагель кивнул головой.

— Я вижу, что вы осведомлены, мой дорогой. Я тоже читал все это в газете.

Он взглянул на часы.

— Господин Сенбим, так вы жили в Вальпарайзо?

— Ну, да, сэр. Еще год тому назад.

— Вы были там репортером «Аутлук?»[4].

— Вы знаете, господин Нагель? Я очень польщен.

— Я сам прожил там несколько месяцев. Тогда говорили о каком-то Джоне Генри Сенбиме. Он спас из огня ребенка. На двадцатом этаже. Безумно-смелый поступок! Я знал родителей ребенка…

Репортер кивнул головой и вылез из канатов.

— О, да, сэр. Было довольно жарко. Я помешан на детях. Это был такой блондинчик…

— У вас у самого есть дети?

— Двенадцать! — просиял Сенбим.

Репортер Сенбим.

— Что вы получите от вашей газеты, если дадите известие об этой подводной лодке?

Он взволнованно ухватился за дорожную куртку Нагеля.

— Вы знаете что-нибудь о золотой подводной лодке?

— Сначала отвечайте мне. Что вы заработаете за известие, которое будет истинной правдой?

— Целое состояние. Один, два, три миллиона!..

— Вы получите от меня это известие через 15 минут.

— Через 15 минут? Вы не шутите опять? Сэр, я не Крез… Это было бы счастьем. Только не шутите надо мной! Накормить двенадцать детей… моей работой… что с подводной лодкой?

— Через 15 минут! — успокаивал Нагель пляшущего на месте человека. — Вы будете довольны моим известием. Терпение! Оставайтесь возле меня.

Пассажиры снова собрались и стояли группами. Взгляды все время обращались на Нагеля, бывшего темой всех разговоров. Молодой друг Вальтера Верндта тоже стал знаменитостью, которой все увлекались. Рассказывали тысячи анекдотов о его поступках, поговорках и шутках. Последние события окружали его дымкой таинственности. На этом пароходе не было человека, который не гордился бы личным знакомством с Нагелем. Нагель добродушно относился к этому благоговению перед его особой. Он чувствовал себя представителем учителя и на каждый вопрос находил любезный ответ. Он не уставал подписывать свое имя на бесчисленных карточках и очаровывал всех своей жизнерадостной молодостью.

Понемногу толпа стала редеть. Пассажиры стояли, прислонившись к перилам. Говорили о городе Верндта. Океан точно заснул. Южный ветерок едва рябил синезеленую пучину. Вода была прозрачна как зеркало на глубине нескольких метров.

Наверху, на капитанском мостике, вдруг началось движение. Рядом с капитаном стоял второй офицер и указывал рукой на сверкающие волны. С вахты подали короткие сигналы. Молодой помощник капитана торопливо бросился вперед. Пассажиры стали тесниться у перил. Бинокли были направлены к северу и некоторые уверяли, что видят то, что вызвало это волнение.

— Акулы! — сказал американец.

— Дельфины!

— Обломки корабля! Ясно видны мачты!

Восклицания чередовались, взволнованные и торопливые.

Вдруг, совсем близко в море, блеснула золотая полоса и стала быстро приближаться.

— Перископ! — крикнул Сенбим, стоявший с биноклем.

— Подводная лодка… подводная лодка — узнали теперь многие. Все бросились вперед, чтобы лучше видеть.

Только Нагель спокойно остался на своем месте. Он смотрел блестящими глазами на золотую полосу, стремительно приближавшуюся к кораблю. Она поднялась над водой. Теперь ясно были видны ее очертания. Башня открылась. Наверх поднялся человек. Он наклонился и ловко помог выйти даме.

— Золотая подводная лодка! — вдруг закричал Сенбим. Эта весть разнеслась, точно пожирающий огонь. Все головы были заняты золотой подводной лодкой. Снова ожили газетные известия и сказочные росказни прошедших недель. Золотая подводная лодка! Все точно съума сошли. Точно удар сотряс весь пароход. Большая сирена резко свистела. Машины дали задний ход. Едва ли два километра разделяли лодку и пароход. Она летела стрелой, точно подводная мина. Стройная, сверкающая, точно в золотом панцыре. Быстрота ее движения поражала. Пассажиры обменивались удивленными вопросами. Никто не находил объяснения. Смотрели вниз, открыв рот.

Дама на подводной лодке подняла кверху руку.

— Она делает знак… — закричали со всех сторон.

Затрепетали флажки, давая сигнал. Доктор Нагель заволновался в первый раз. Он понял сигналы: Стоп! опасность кораблекрушения.

Капитан оперся на перила и дал вниз команду. «Линкольн» почти неподвижно стоял на волнах. Теперь он медленно повернулся, в воду шлепнулся канат. Золотая лодка подплыла к самому борту. Пассажиры шумно и торопливо бросились на другую сторону парохода.

Нагель тоже поспешно пробрался вперед.

— Идемте, Сенбим — крикнул он. Но он напрасно искал репортера. Тот исчез в толпе.

Необыкновенная подводная лодка была теперь на виду у всех. Она была похожа на гигантскую рыбу. На переднем конце ее сверкал глаз, — зеркальное стекло. А вокруг этого глаза группировались фантастические и угрожающие щупальцы, и когти, и насосы с колоколами. По обе стороны лодки можно было видеть рули, похожие на плавники. Посредине лодки возвышалась изящная башня высотою в два метра. На хвосте был также сверкающий глаз и под ним кружилось несколько винтов.

По нижней лестнице «Линкольна» поднимался человек. Офицеры с поклонами провели его наверх. Это очевидно, был хозяин подводной лодки. Капитан бросился по лестнице. Пассажиры теснились вслед за ним.

Человек с подводной лодки уже ждал перед курительной комнатой. Офицер поднес руку к фуражке, все стояли в почтительных позах.

Сверху прибежал Нагель. Незнакомый гость сердечно пожал ему руку, и они вместе подошли к капитану. Теперь всем было видно загорелое, энергичное лицо незнакомца. Белоснежные волосы спускались на его лоб.

— Верндт! — послышались громкие восклицания.

— Верндт! Верндт! Верндт! — раздалось со всех сторон. Все теснились вперед, на лестницах и в корридорах была давка.

— Оа! Мистер Верндт! — это был отчаянный крик. Мисс Систертаун свесилась над перилами, беспомощно болтая ногами и руками. Но никто не изъявлял желания пропустить ее вперед.

Капитан стоял перед гостем, точно медведь, и крепко жал ему руки.

— Привет, сэр! — Это праздник для моего «Линкольна».

Он онемел от радости. Верндт крепко пожал руку суровому моряку.

— Я к вам всего на несколько секунд, чтобы забрать моего молодого друга. И, кроме того, чтобы сделать вам сообщение. Мы повстречались в море с кораблем, потерпевшим крушение. В восьми милях к северо-западу. Пришлите, пожалуйста, с Гаваи помощь. Он плывет по волнам… вот тут, не хотите ли взглянуть? — Он указал точку на своей цветной карте. 200 здоровых и 14 раненых людей. Опасность незначительная, провианту достаточно.

Капитан поблагодарил и сейчас же отдал приказание.

— Если бы там только не поднялся такой чертовский циклон, как позавчера днем. Этот чертов метеор плюется теперь по всему морю.

Верндт добродушно засмеялся.

— Нет, циклона, наверно, не будет. На этот раз метеор совершенно неповинен.

Он знал людское суеверие. Метеор давно стал объяснением всякого происшествия, которое казалось загадочным. Он был виною дождя, бури, неурожая, холода и жары, пожаров и землетрясений. Метеор казался всем злым духом, существующим для того, чтобы мучить весь мир.

— Ну! ну! — произнес ворчливо и не совсем доверчиво капитан. Уважение перед Верндтом не позволяло ему спорить. Верндт должен был все знать. Только он и никто больше.

— Трижды ура — мистеру Верндту! — раздалось вдруг сверху. Напряжение толпы разразилось криком. Три бурных «ура!» нарушили тишину.

Верндт благодарил поднятием правой руки. Пассажиров едва сдерживали, хотя матросы и протянули две цепи.

— Все теперь ясно?

Капитан кивнул головой.

— Отлично! Благодарю вас!

Верндт спокойно обернулся к Нагелю. Потом эластичными шагами спустился по лестнице.

— Трижды ура — доктору Верндту! — снова раздалось сверху. Но он уже исчез в нижнем помещении парохода. Как раз во-время. Цепи не выдержали под напором толпы. Человеческий поток помчался по лестнице. Но они опоздали. Золотая подводная лодка уже отчаливала от парохода.

С тысячи уст сорвался крик удивления… Море заколыхалось, образовался водоворот… Золото блеснуло, лодка исчезла…

_____

XVIII.

Нагель облегченно вздохнул, когда лодка опустилась, как камень, в пучину. Он любовно привлек к себе молодую жену.

— Вот я и опять с вами. Эти люди там, наверху, в конец замучили бы меня своим любопытством. Еще час и Мод Систертаун писала бы с меня, безоружного, портрет. Это при жизни-то! Внуки видели бы меня во сне по этому портрету.

— Господи! — рассмеялась Мабель. Она знала картины этой художницы. Нагель нахмурился.

— Мне только жаль Сенбима… Смелый парень! С удовольствием дал бы ему материал о нашей лодке. Но его нигде не было видно.

— Сенбим? Кто это?

Из соседнего помещения послышалась громкая брань.

— Карамбо!.. brigante[5], голубчик, я сделаю из тебя фрикассе…!

Стальная дверь распахнулась. В ней показалось красное от злости лицо Эбро. Он держал за ворот барахтающегося, громко кричащего человека.

— Входи, входи, бездельник! Я научу тебя шпионить…

Нагель удивленно взглянул на Эбро.

— Кто это? — спросил Верндт, входивший в эту минуту из переднего помещения лодки.

В вопросе его было недовольство и угроза.

Нагель удивленно покачал головой.

— Господин Сенбим? Тут? Как же вы, несчастный, попали в лодку?

Маленький человек барахтался в цепких руках Эбро.

— Через дверь башни. Я уже давно искал золотую лодку… и вот она появилась… я поскорей и залез…

— Стойте! Мабель, что же это такое? Ты же была наверху, на башне. Как мог этот человек незаметно пробраться вниз?

— Мне неприятно было любопытство людей. Я спустилась в лодку и ждала вас там.

— Совершенно верно, — весело подтвердил Сенбим. — Я это увидел и сейчас же спустился вслед, сэр. Потом я спрятался за кресло.

— Что вам тут нужно? — резко и мрачно спросил Верндт. — Отпустите его, Эбро. Этому молодцу некуда убежать под водой.

Репортер потер свою покрасневшую шею.

— Ну, и рука у этого человека! Одни кости!

— Отвечайте же!

— Скелет! — еще раз выругался Сенбим в сторону Эбро. — Я только хотел осмотреть лодку. Это мое призвание. Мистер Нагель обещал мне…

— Одну минутку! — пришел ему на помощь Нагель. Он рассказал все в коротких словах, и лицо Верндта посветлело. При рассказе о геройском поступке Сенбима Верндт посмотрел на репортера своим острым, проницательным взглядом. Он улыбнулся доброй улыбкой.

— Гм, — произнес он, наконец. — Так вы такой храбрый человек? Знаете ли вы, что мы сейчас находимся на глубине 3000 метров? На такую глубину не спускалась еще ни одна подводная лодка.

— Благодарю вас, — Сенбим быстро вытащил карандаш. — 3000… это интересно.

Верндт лукаво улыбнулся.

— Но может случиться, что наша лодка погибнет на такой глубине. Тут не разгуливают без риска…

Маленький человек облизнул карандаш и ухмыльнулся.

— Опасность? Да? Вы сами построили эту лодку, правда?

— Да.

— Этого с меня довольно. — Он усердно писал. — За Вальтера Верндта я всегда спокоен.

Верндт принудил себя нахмурить брови.

— Моя лодка не игрушка, уважаемый. До сих пор она была тайной для всех людей. Я могу пожелать сделать на веки немыми людей, вторгшихся ко мне, и не выпустить их на свет живыми.

Репортер все еще потирал себе шею. Он весело ухмылялся.

— Так, две недели спустя, я стал бы сенсацией. Моим двенадцати деточкам не было бы больше никаких забот! Их отец убит самим Вальтером Верндтом! Аттракцион! Нет, сэр, Сенбим не так глуп. Опасности тут нет никакой. Если вы… вынырнете и высадите меня… ну, тогда я расскажу все свое приключение и сделаюсь миллионером. Если же вы меня убьете, я стану сенсацией и жертвой печати.

— А если я оставлю вас у себя в плену и потащу с собой во все свои путешествия? И в водоворот метеора?

— Тогда исполнится мое страстное желание!..

— Господин Сенбим, я должен был бы сердиться…

— Не надо! — взмолился человек, забавно мигая глазами. — Ведь, вы тоже — не просили у нигилия позволения преследовать его по пятам, господин Верндт. Вы только делаете это химическим способом, а я — карандашом. Это наше призвание, сэр!

Верндт подал ему руку, смеясь от души.

— Так постараемся же оба возможно лучше работать. Доктор Нагель рассказал мне про Вальпарайсо. Он обещал дать вам сведения. Через несколько часов мы поднимемся наверх и высадим вас на сушу. Я вам дам тогда поручение…

Тот услужливо и благодарно кивнул головой.

— Я кончил свои пробные поездки и хотел бы познакомить теперь человечество с моим изобретением. Исполните ли вы за меня эту работу, г-н Сенбим? Надо приблизительно описать новую систему лодки, решение некоторых технических вопросов. Я бы вам сам все объяснил, если нужно продиктовал бы…

Сенбим стоял, широко открыв рот, глазки его блестели от волнения. Потом две слезинки скатились по его щекам.

— Отрубите мне, пожалуйста, руку, уважаемый учитель… иначе сон будет продолжаться, — попросил он почти грустным голосом. — Это же не может быть правдой!..

Верндт ласково кивнул ему.

— Но это правда. Идемте, голубчик, мне нужно вам многое показать

— Не сердитесь на меня, уважаемый учитель, — просил Сенбим, сходя с Верндтом в общую каюту лодки. — Я так одурел от этого осмотра, что у меня в голове точно мельница вертится. За один этот час я увидел столько великого, поразительного, нового… я боюсь, что случится несчастье, если я теперь же стану все описывать. Разрешите мне еще порасспросить вас?

Верндт сел в кресло.

— Пожалуйста, спрашивайте.

— Как вы сделали, чтобы вашу лодку, не раздавило? Все клялись, что давление слишком сильно на такой глубине.

— Это ошибка, как и другие. Ошибки часто задерживают развитие мысли. Полое тело только тогда может быть раздавлено внешним давлением, если это давление больше, чем сила сопротивляемости тела плюс внутреннее давление. Если внешнему давлению противопоставить каким-нибудь образом соответствующее внутреннее давление, то и при совершенно слабых стенках это полое тело не будет раздавлено. Если я, например, опущу в воду стальную бутылку, в которой сконцентрировал 100 атмосфер воздуха, и если я ее опущу на 1.000 метров глубины, то снаружи и извне на бутылку будут давить 100 атмосфер. И давление на стенку бутылки равнялось бы нулю.

Сенбим внимательно записывал.

— Позвольте, — сказал он, — это звучит очень просто и в этом нет ничего нового. Но, ведь, старый принцип еще не может создать такой лодки. Если я наполню какое-нибудь полое тело сжатым газом высокого давления, то куда же денутся люди? Они же не смогут жить в таком помещении.

— Правильный вопрос, — кивнул Верндт. — Вот в том-то и было дело. Надо было устроить остов лодки, в котором внутреннее давление было бы нормальным, но стены построить по принципу полого тела, наполненного газом так, чтобы выдержать 1.000 атмосфер.

— И это было разрешимо?

— Вы сами видите решение. Мои вычисления открыли мне, что полые круглые трубы совершенно особенно противодействуют внешнему давлению. Давление действует только на их окружность, но не на центр, как вода давила бы на круглую трубу, если бы ее бросить в воду. Остов моего «Кракона» сделан из одних рядом лежащих круглых труб, плотно прилегающих одна к другой, при 24 сантиметрах внутреннего пространства пустоты и 3 сантиметрах толщины стенок.

— Минутку, пожалуйста, — попросил Сенбим, — вы избрали в качестве материала еще неизвестную до сих пор массу?

— Совершенно верно, аргаурон.

— Этот новый металл и способствовал разрешению вашей задачи?

— Нисколько. Моя первая модель была из обыкновенной стали. Весь проект был основан на давно известных материалах. Мою лодку можно было с таким же успехом выстроить и в 1900 году. Она бы и тогда выдержала давление воды.

— А зачем же вам был аргаурон?

— Ради метеора. «Кракону» предстоит не только опуститься на 10.000 метров. Он еще должен бороться со всасывающим действием вампиров-корпускул нигилия II. Аргаурон и даст эту возможность борьбы. Это — новое соединение золота, аргона и геокорония[6].

— Это просто сказочно, учитель! Отсюда этот золотой цвет?

— Этим металлом были позолочены все части, приходившие в какое-нибудь соприкосновение с водой. Кроме того, я отполировал всю внешнюю поверхность лодки, чтобы она лучше переносила всякое химическое воздействие.

— Круглые трубы тоже из аргаурона?

— Нет, из альминаля. Из закаленного аллюминия мировой фирмы Стивсена.

— Сколько вы поставили труб?

— Всего 200. В средней части больших труб двенадцать. К ним примыкают остальные трубы, становясь все меньше и меньше, давая таким образом лодке силуэт рыбы. Длина лодки снаружи 67,5 метра, наибольший диаметр 12 метров, объем 37,5 метра.

— Внешняя оболочка плотно прилегает к трубам?

— Нет, она охватывает пластичными изгибами и киль, и башню, и руль. Кроме того, она скрывает между собой и мускулами — трубами «Кракона» — щупальцы и клешни, краны и насосы. Обе последние трубы у головы и хвоста образуют отверстие на метр вглубь.

— Эти отверстия, наверно, закрыты стальной полосой или полым стальным шаром?

— Нет, там мои стекляные окна.

Сенбим насторожился.

— Вы уже говорили мне раз об этом. Но я думал, что ослышался. Стекляные окна? Невероятно! Но, ведь, стекло не может вынести давления больше 200 атмосфер.

— Этого и достаточно.

— Это для меня загадка. Мы, ведь, уже сейчас на глубине 3000 метров. Стекляные окна уже выдерживают давление 300 атмосфер.

— Все это совершенно верно. Но вспомните мой принцип о давлении и противодействии. Тут вы видите его на практике. На обоих концах моей лодки по круглому окну. Кроме того, есть еще четыре окошечка для прожекторов. Они так устроены перископически, что освещают пространство вокруг лодки. Я всегда знаю, таким образом, что вокруг меня происходит. Всего еще 16 форточек, 8 для кают, 8 для кают-салона.

— Почему не иллюминаторы?

— Только форточки можно было безопасно проделать между трубами. Они 12 сантиметров шириною и 80 высотою.

— Это мне понятно. Не понимаю только, как это происходит с давлением. Вы изобрели новое стекло?

— Я и не думал об этом. Это обыкновенное стекло.

— Но как же это возможно?

— Это заключительная точка моей идеи о подводной лодке. Мои окна состоят из нескольких стекол, с пространствами между ними для давления газа.

Маленький человек растерянно смотрел на него. Верндт спокойно продолжал.

— Каждое окно состоит из 8 толстых стекол, выгнутых в сторону давления. Чтобы они не действовали, как чечевицы, радиус их выгиба равный с обеих сторон. Каждое стекло достаточно крепко, чтобы выдержать 200 атмосфер.

— Так при 300 они лопаются?

— И не думают! Между этими стеклами есть, ведь, пустые пространства. И между каждой парой этих изогнутых стекол я накачиваю воздух или газ.

Сенбим в отчаянии закусил карандаш.

— Не понимаю! Это слишком ученые вещи, сэр.

Верндт терпеливо улыбнулся.

— Спокойствие, тогда все пойдет хорошо. Когда я теперь опускаюсь в глубину, мне только нужно все давление воды распределить на семь пространств между стеклами, увеличивая каждый раз это давление.

Семь раз 200 равняется 1400 атмосферам, что позволяет глубину в 14.000 метров… Таким образом, мне нужно накачать между первым и вторым стеклом 200 атмосфер, между вторым и третьим — 400…

— Но тогда стекла лопнут…

— Это ошибочное представление, мой милый! Второе стекло будет испытывать только давление 200 атмосфер. 200 атмосфер между первым и вторым стеклом уравновешиваются 200 атмосферами из 400 атмосфер между вторым и третьим стеклом.

Сенбим взмахнул карандашом.

— Этакий я осел! Школьник поймет это! Значит, вы накачаете между третьим и четвертым стеклом 600 атмосфер и так далее, все увеличивая на 200, пока в последнем помещении давление воздуха не дойдет до 1400, что достаточно, чтобы выдержать внешнее давление воды.

— Совершенно правильно. Таким образом на каждое окно давит не больше 200 атмосфер. Но последнего положения никогда не может быть, потому что глубины больше 10.000 вообще нет.

Репортер смотрел на Верндта сияющими глазами.

— Все это так просто, так понятно даже для детей. Поразительно, как это не изобрели все другие!

— Яйцо Колумба. Сам мистер Сенбим и тот находил, над чем задуматься.

Репортер медленно потер себе лоб.

— Как мог дойти до этого человеческий мозг? Эта лодка кажется мне живой рыбой с бьющимся сердцем и с дыханием.

— У нее, действительно, есть сердце и сердцебиение. В то мгновение, когда манометр, находящийся снаружи лодки, покажет давление в 5 атмосфер, то есть на глубине 50 метров, в машинном помещении автоматически опускается рычаг. Освобожденная им масса взрывчатого вещества переходит в помещение для взрывчатых веществ. Туда попадает искра и происходит взрыв заранее определенной силы. Силой этого взрыва открывается вентилятор в котле и поршень, служащий для урегулирования движения, отталкивается до крайней точки. В то время, как он возвращается, газ вытекает в большой котел. Все это происходит почти мгновенно. Из главного котла газ сейчас же проникает через два вентилятора в 20 котлов и очень быстро, но уже равномерно, идет через трубки в круглые трубы. Если лодка опускается на большую глубину, то при каждых 50 метрах повторяется то же самое. Я опускаюсь глубже, а сердце моего «Кракона» пульсирует ровно и безостановочно, равномерными взрывами, без всякого участия с моей стороны. Если же я стану подниматься кверху, то вентиляторы позаботятся об уменьшении внутреннего давления. Теперь, милый господин Сенбим, картина вам ясна. Вы уже видели устройство всех помещений. Я напоминаю вам в коротких словах: спереди — помещение для штурмана, длиною в 9 метров, с медной дверью, закрывающейся герметически. За ним — корридор. Когда все двери лодки открыты, то можно видеть ее от головы до хвоста. Но штурман видит все через систему труб с призмами, и башенные перископы. То, что он не видит таким способом, появляется на матовом стекле перед его сиденьем. В штурманском помещении находятся все главнейшие аппараты и рычаги для управления лодкой, регуляторы биения сердца «Кракона», рефлекторы с обыкновенным и ультрафиолетовым светом, все регистрационные аппараты, как счетчик, манометр, целая система указателей давления в помещении для взрывчатых веществ, в котлах и в трубах, и давления, производимого на вентиляторы, рычаги для щупальц и клещей, киноаппараты и таблицы для вычислений. И все так устроено, что один человек может всем управлять. При очень быстром движении я могу переносить в башню центр управления лодкой. При малом движении я сажусь в салон. Указатели там наверху дают мне все сведения. А тут у стола имеется еще рычаг, чтобы в случае опасности остановить все машины разом.

Сенбим так и привскочил.

— Машины! Мы два часа говорим про лодку, и я еще ничего не знаю про машины!

Верндт улыбнулся.

— Я выбрал четыре электрические машины, но они могут развивать свою мощность в 80.000 лошадиных сил и при анитрине. Обыкновенно эти машины снабжаются беспроволочным способом электрической энергией, получаемой с мощной станции в Нагасаки. На случай перерыва радиодинамической связи с внешним миром запасены моторы для анитрина. Я запасся им на шесть месяцев.

— А где помещаются машины?

— Под жилыми помещениями, за салоном и под кухней. Помещение для взрывчатых веществ находится под полом крайней каюты, позади. Теперь вы знаете все. Больше технических подробностей вам нечего сообщать, не то читатели начнут зевать.

— А если дать очень мало, то критика сейчас же начнет браниться, что техническую часть сокращают, что пишущему не хватает знаний. Ведь это же коллеги нас критикуют! Так лучше уж напишу больше, чем меньше. Кому скучно, тот может не читать.

Верндт рассмеялся.

— У вас голова на настоящем месте, уважаемый господин Сенбим. Но пока мы говорили, мы уже успели подняться на поверхность. Башня открыта. Там снова сияет солнце. Мир ждет вас и ваших сообщений.

_____

XIX.

Мадам Барбух взволнованно ходила по комнате. Ее большие глаза сверкали от злобы и ненависти. Лебрен был поражен. Лицо мадам Барбух было искажено до неузнаваемости.

— Верндт! Верндт! Вечно этот Верндт! — шептала она, задыхаясь. — Я уже чувствовала, что этот человек не дремлет. Он в связи с самим чортом! Вы читали сообщение «Нью-Иорк Экспресс», мосье, научные объяснения проекта? Конструкция гениальна, это откровение. Что значим мы с вашим проектом в сравнении с ней!

— Мадам! — возмутился он. Она и не слушала его.

— Его лодка в форме рыбы, она не опускается на цепи, у нее много окон, собственная двигательная сила, у нее… чорт возьми! Что мы станем теперь делать с этим несчастным шаром?

Лебрен весь вспыхнул.

— Мадам, не я вам предлагал свой проект. Вы сами пожелали приобрести его.

— Потому что это был единственный, к которому можно было серьезно отнестись.

Она преодолела злобу и посмотрела планы.

— Сколько вам еще нужно времени, чтобы закончить постройку лодки?

— Две недели.

— Через две недели этот дьявол тоже опустится к метеору. Эта лодка… это изобретение… почему оно не принадлежит нам!

Лебрен соображал.

— Теперь, когда известна идея его изобретения, мы могли бы выстроить такую лодку. Я взял бы его систему, и мы боролась бы с ним его же оружием.

Она окинула его сверкающим взглядом.

— А время постройки? А наш выигрыш?

— Четыре недели придется работать и днем, и ночью.

— Четыре недели, четыре недели! А он отправится за добычей через две недели! На что нам его подводная лодка, когда все опустеет!

Инженер склонился над чертежами. Потом он поднял голову.

— Еще одно было бы возможно. Мы можем взять остов моей шарообразной лодки, вставить в него мои машины для подводных лодок и взять окна Верндта. Тогда соединились бы в одно оба изобретения.

— Время постройки? — снова спросила она.

— Я удвоил бы число рабочих, я заставил бы каждую смену работать по три часа. Можно было бы премиями подгонять людей, выкачивать их силы. Мы могли бы справиться тогда через две недели.

— Две недели? Что это значит? Он выезжает из Токио. Мы строим в Сиднее. Мы должны выиграть еще три дня, чтобы спуститься на дно одновременно с этим дьяволом.

— Не знаю, мадам… но я попробую. Мне это кажется почти невозможным.

Она топнула ногой.

— Это должно стать возможным! Я заплачу вам еще 100 миллионов, если вы добьетесь. 15 февраля мы должны спуститься в море.

Она отчеканила:

— Тридцатого в полночь отправка из Сиднея. 15 февраля путешествие на дно!

_____

XX.

Гавань Иокогамы превратилась в какой-то праздничный стан. Колоссальные трибуны тянулись по берегу на целые километры. Сам город утопал во флагах. Со всех домов, пароходов, башен, столбов и мачт развевались эти флаги. Скорые поезда привозили каждую минуту гостей из Токио. Бесчисленные автомобили мчались по всем направлениям. Воздух до жути был полон аэропланами. Быстрые, как молния, ласточки воздушной полиции разрезали темные тучи аэропланов. Площадки становились тесны для этого нашествия летательных аппаратов.

На всех устах был Верндт и его «Кракон». Болтали, спрашивали и давали радостные ответы. На бесчисленных языках, на немецком и японском, на английском и русском. Людской муравейник был необозрим. Уже в самом начале этого солнечного дня пришлось натянуть на трибунах цепи. Ни один человек не мог бы найти больше себе там места. Хоры музыкантов Японии и других стран разбрелись по городам и селам. Вся страна была полна радостных звуков. Отрывки национальных гимнов реяли над толпой.

«Кракон»! Это слово кричало со стен и с гигантских плакатов. Столбы, высотою с дом, указывали на море. Там стояло, охраняемое со всех сторон моторными лодками, — золотое чудо немецкого изобретателя. «Кракон»! Это было настоящее переселение народов. Миллионы и миллионы людей приехали из городов и трущоб.

15 февраля было всемирным праздником. Кто сам не явился паломником на место отправления, тот с трепетом сидел в то утро в кинематографе и видел, как в зеркале, на мерцающем полотне далекие события в Иокогаме. Гигантская фильма вертелась в кинематографах всего мира. Видели, как изобретался «Кракон», видели Верндта в его комнате, как он быстрым карандашом набрасывал на лист интегралы и формулы. Перед глазами перелистывались таблицы с вычислениями, логарифмы, нагромождающиеся и сразу точно ветром развеянные, числа. Видели как вырастал из небытия «Кракон». Остов, трубы, гигантские котлы. Следили за производством измерительных аппаратов, за отливкой стекла, постройкой машин. Из труб постепенно образовался остов, котлы взлетели на высоких, точно башня, кранах и опустились на свои места. Первый газ пробежал через трубы и заиграл вентилятором и поршнем. Пустое пространство внутри лодки превратилось на глазах в жилые помещения. Они, точно по мановению волшебника, наполнились мебелью, морскими картами и измерительными аппаратами. На полотне появился и привел зрителей в восторг целый музей морских инструментов. А потом появилась и сама золотая рыбка, сверкающая своей гладко отполированной золотой поверхностью. Она медленно поворачивалась, показывая винты и снова бока. Остов «Кракона» вырос, стал приближаться, круглое окно уставилось в толпу, окно «Кракона», о котором все говорили, окруженное страшными щупальцами и когтями. Чудище бездны, живой гигантский спрут жадно тянулся щупальцами к толпе. Холодное ощущение неизвестных опасностей закралось в сердца. Волнующееся море точно хотело поглотить это людское чудо. Вот чудовище сверкнуло. Картина стала бледнее, на полотне было яркое световое пятно… играли прожекторы… все закрыли глаза… и снова поражались рождавшимися картинами…

Море было залито лунным светом. Звезды сверкали на ночном небе. А внизу, в глубине мерцающих волн, бежала тень. Но вдруг тень выросла, точно в сказке, золотая оболочка «Кракона» засветилась каким-то внутренним светом, волны и лодка были объяты неземным блистанием…

И вдруг все оборвалось, точно во сне… Яркая звезда завертелась на полотне и рассыпалась бесшумными искрами. В ту же минуту из ликующих грудей вырвался один звук, один крик… В сверкающем круге появилась голова человека: белые, как лунь, кудри над высоким лбом, красивая, изогнутая линия носа, стальные глаза и добрая улыбка, проникавшая во все сердца…

— Верндт!!! — раздался ликующий крик истерического восторга.

— Верндт!!! — пробежало по всей земле, точно дрожь.

И в Иокогаме подхватили этот крик. Сверкающая точка загорелась над головами и превратилась в золотого воздушного гонца. Он круто спустился вниз и, будто играя, встал на берегу моря. Точно волна всколыхнула людские массы. Взгляды всех приковались к величественной кафедре, возвышавшейся надо всем окружавшим, как башня… И на верхней площадке появился человек. В виде приветствия на кораблях раздались выстрелы. Там, наверху, перед взглядами всего мира, стоял учитель, радостно приветствуемый спаситель земли, создатель «Кракона», победитель нигилия, величайший гений всех времен… он обратился с речью к человечеству, молча глядевшему на него, держа возле ушей радиофоны…

И все, здесь в Иокогаме и далеко в Европе узнали: их наставник, их кумир прощается с ними, отважно отправляясь со своим другом, чтобы разрешить последний вопрос. Он снова жертвовал человечеству своей жизнью в борьбе с демоном, перед которым все трепетали. Грустная нотка ворвалась во все это ликование. Была ли земля накануне освобождения? Переживала ли она сегодня день глубочайшего траура? Было ли это прощанием на недолгие часы? Не было ли это прощальным приветом приговоренного к смерти..?

Кафедра была пуста… Толпа стояла молча… Давно уже замолк голос там, наверху… И вдруг на кораблях раздался гром выстрелов, сотрясая землю, пронзительно загудели трубы…

Золотая лодка поднимала бренчащий якорь. Запенили воду винты. «Кракон» исчез в открытом море…


(Окончание в № 9 «Мира Приключений»).
_____

-

(обратно)

ЖИВОЙ МЕРТВЕЦ

Историческая быль из эпохи декабристов
Рассказана В. БОЦЯНОВСКИМ.
Иллюстрации М. МИЗЕРНЮКА.
_____

Маленький, захолустный городок, каким был в начале прошлого века считавшийся «крепостью» Динабург (Двинск)[7], готовился к встрече нового, 1826 года. Собственно, не городок готовился, потому что кому было в нем готовиться? Большинство жителей были евреи, а они свой новый год встретили еще в сентябре. Готовился гарнизон квартировавшего здесь полка, да и здесь настроение было далеко не праздничное. Слухи о бунте в С.-Петербурге, на Сенатской площади, имевшем целью истребление всей императорской фамилии, докатились сюда в форме самых невероятных рассказов. Расположенный на пол-дороге между Варшавой, где восседал император Константин Павлович[8], не то отрекшийся от престола, не то отрешенный, и С.-Петербургом, где присягали императору Николаю I, Динабург сосредоточивал в себе самые нелепые, самые невероятные рассказы…

А когда в динабургский гарнизон прибыли «из Санкт-Петербуга» особо уполномоченные да начались обыски, да посыпались на коменданта крепости всякие запросы — гарнизон окончательно забился в угол.

Встречать новый год многим казалось даже опасно. Того и гляди примут за заговорщиков. Единственный, кто не разделял этого настроения, был полковой адъютант, поручик Николай Нертовский.

Совесть его была чиста, как чисты золоченые пуговицы его парадного мундира… Служил он верой и правдой царю-батюшке, как ему приказывало начальство, дни проводил в канцелярии полка, а ночи либо танцовал, либо кутил… Чего же ему было бояться? Он в канун нового года надел парадный мундир, прицепил саблю, взял кивер в руки и, напевая французскую песенку, занесенную сюда из Парижа еще в 1814 году, совсем собрался итти встречать новый год к коменданту.

Как вдруг раздался звонок, дверь его комнаты растворилась и вбежала его одетая по дорожному сестра… Вбежала, бросилась ему на шею и начала рыдать…

— Женю… Женю… арестовали, только и можно было разобрать.

Николай Нертовский даже присел. Арестовали Женю!.. Ужели же и он?.. Женя — его брат, тоже офицер. Служил в Риге. Веселый, живой, остроумный, красавец, «рубаха-парень», всеобщий любимец, он так мало походил на бунтовщика… Однако, он арестован…

— Где же его арестовали? За что? — засыпал Николай сестру вопросами.

— Ах, это ужасно, это так ужасно… — могла только выговорить девушка.

Успокоившись, она рассказала, что Женю арестовали по приказу из Петербурга… Из самого Петербурга!.. У одного из бунтовщиков нашли письмо Жени, где он писал, что тоже готов принять участие и просит дать ему поручение!..

— Но и это еще не все, — сказала сестра. — Ты знаешь его горячий характер. Прибывший его арестовать майор что-то ему сказал. Женя не стерпел — ударил его по лицу… Тот вызвал солдат… Женя обнажил саблю, тяжело ранил майора и нескольких человек, пытавшихся его обезоружить. Ты понимаешь теперь?..

— Да.

— Ведь, это же виселица, Колечка, виселица!..

— Да, — только и мог произнести совершенно потрясенный рассказом адъютант.

— Однако, где же он сейчас? — спросил он, несколько оправившись.

— Здесь.

— Где здесь?

— В Динабурге. В лазарете… Его, закованного, отправили в Петербург, но по дороге он заболел… Не знаю, что с ним… Говорят, горячка… Так заболел, что не мог двигаться. Его и оставили здесь. Меня не допускают к нему… За всю дорогу, от самой Риги, не дозволили даже слова сказать… Теперь там караул… Может быть умирает… А я… я… я не могу…

Николай нервно зашагал по комнате. Вот так новый год, вот так встреча!.. Брат мало того, что бунтовщик, да еще и обнажил оружие против начальства! Однако, все же он брат, любимый брат… Нужно что-то делать…

Военный госпиталь помещался недалеко от квартиры Нертовского. Динабург — город маленький. Одна большая улица — и на ней все. Не прошло и пяти минут, как Нертовский с сестрой был уже в приемной госпиталя. Часовые лихо стукнули прикладами, отдали честь. В приемной сидел, мрачно раскладывая пасьянс и пыхтя длинным чубуком с бисерными голубками и пронзенными стрелой сердцами, какой-то незнакомый полковник.

— Имею честь представиться, господин полковник, — отрапортовал строго, с достоинством адъютант.

— Здравствуйте, поручик… Вы по поводу Нертовского?

— Точно так…

— Что вам угодно?

— Я Нертовский, брат арестованного.

— А!.. Вот что!.. Вы родной брат бунтовщика?

— Я, господин полковник, знал своего брата, как верного слугу престолу и отечеству. В чем его вина — мне неизвестно. Пусть его судит царь и бог!.. Я, как брат, хотел бы его повидать. И, как брат, прошу дозволить мне и вот моей сестре навестить больного.

— Так-с… Ну хорошо… Вы, как офицер, сами понимаете…

— Так точно, господин полковник.

— Ну вот… На пять минут… Да-с… Но только вам… Барышне никак не могу дозволить.

— Господин полковник, — пролепетала девушка.

— Не могу-с… Не могу… Сами знаете, какие времена. Пропустите господина поручика.

Часовой, стукнув ружьем, открыл перед Нертовским дверь в палату.

Особый больничный, удушливый запах, смесь лекарств и испарений от человеческих тел, наполнявший эту длинную, тускло освещенную «палату», был настолько густым, что Николай даже на минуту остановился. Казалось, что ему придется не итти, а плыть. Через минуту, однако, он уже освоился и, двинувшись вперед, вдоль тесно стоявших одна около другой кроватей, ясно различал восковые, мертвенно бледные лица лежавших здесь больных…

Около одной из кроватей, стоявшей как раз посередине, Николай остановился, не будучи в силах произнести ни слова.

Он увидел изможденное, страдальческое лицо брата.

— Женя!.. Брат!.. — громко сказал он, наконец…

Больной открыл глаза.

— Женя!.. Ты узнаешь меня?.. Я — Коля, твой брат.

— Н-н-ет у меня… брата… И… не было, — послышался голос больного.

— Бедный, бедный Женя… Припомни…

В это время к Нертовскому подошел фельдшер.

— Ваше благородие, — обратился он к Николаю, — вы изволите быть братцем Ивана Карловича?

Видя недоумение на лице офицера, фельдшер добавил:

— Вот их… Ивана Карловича Брауна.

— Какого Брауна?

— Они вот и есть Браун…

— Мой брат — Нертовский.

— Ах, это значит, который арестованный. Это, простите, ваше благородие, это будет вон там, в конце палаты. Самая крайняя койка… Как его благородие, значит, арестант, так койка у них отдельно стоит.

— Ах, это значит, который арестованный. Это — самая крайняя койка…

— Какое сходство, какое поразительное сходство, — невольно прошептал Николай, двигаясь за фельдшером.

— Точно так-с, очень похожи-с, — подтвердил фельдшер.

Пять минут свидания прошли очень быстро. Больной как будто бы узнал брата, но никаких разговоров с ним, конечно, быть не могло. Старичек врач, делавший как раз в это время обход палаты, с большим сочувствием отнесся к Николаю. Болезнь брата была очень серьезна и сейчас, по его словам, как раз у него перелом.

— Либо пан, либо пропал, — закончил он… — А, впрочем… Все равно, все равно…

— Неужели же, — только спросил Николай, — нельзя ему помочь?

— Я-то хочу… И делаю все что в наших силах — человек молодой, может и выдержит… Но, сами понимаете…

Да, да… Доктор прав… Все это так ужасно!.. Почти не отвечая на вопросы сестры, Николай зашагал с нею вместе домой… «Все равно пропал», «пропал», «пропал»… слышалось ему в скрипе снега под его ногами…

— «Пропал» — сказала ему открытая деньщиком дверь… «Пропал», — жалобно пищал стоявший на столе самовар…

Что было делать, что делать? И вдруг, вдруг его точно осенило… Даже сестра заметила, как его лицо точно просветлело. Он вышел из-за стола и быстро, энергичными шагами, заходил по комнате.

— Что с тобой, Коля? — спросила она.

— Погоди, погоди, — ответил он и продолжал ходить… — Погоди…

Легли спать, но не спали…

Едва дождавшись утра, Нертовский, быстро одевшись, отправился на квартиру старшего врача.

Старичек уже встал… Нертовский застал его за самоваром. Солнце светило во-всю сквозь затянутые морозным тюлем окна. Самовар весело бурлил. Скрипели канарейки, которым добродушно насвистывал екатерининский марш старичек, державший в руках трубку с до полу длинным дымившимся чубуком… От всего веяло таким тихим, уютным, спокойным теплом…

На фоне этого покоя еще ярче выделялось взволнованное, почти страшное, проведшее бессонную ночь лицо Николая.

— Здравствуйте, доктор, — нервно сказал он. — Як вам… Вы уж простите.

— Ну, ну, голубчик… Что вы… Я понимаю… Как можно…

— Спасите моего брата!..

— Стараюсь… Стараюсь… А только вы послушайте меня, старика… Эх, сударь вы мой, много, много видел я на своем веку горя, больных, смертей всяких… ну, вот… Сами понимаете, как доктор, конечно, все делал, чтобы вылечить, поставить на ноги… Ну, словом, старался, потому что… Эх, батюшка… А тут… Вы уж того… Не посетуйте на старика. Скажу вам правду… Я вот лечу вашего братца, а сам думаю, про себя: не дело, не дело ты делаешь, старик… Да-с… Ну, кабы он был обыкновенный больной… Да-с… Ну, я его вылечу… Хорошо-с. Думаете, он меня поблагодарит? А не скажет ли он мне: «Эх ты, старый дурак, чего старался-то… Умер бы я тихо, спокойно, а ты что… Извините меня, для чего ты меня вылечил?..» — Вы уж сударь, только того… меня извините.

— Что вы, доктор… У вас доброе сердце. И вы можете спасти моего брата… Можете даровать ему жизнь…

— У вас доброе сердце, доктор, вы можете спасти моего брата…

— Я, батюшка, не чудотворец.

— Да, да — вы можете сделать чудо…

— Свят, свят… бог с вами, сударь…

— Скажите, доктор… этот Браун, Иван Карлович, ваш больной, он как? Очень болен?

— Браун?

— Кто он?

— Офицер, батюшка… Шел по льду и провалился. Бедняга схватил острое воспаление почек… Воспаление осложнилось сахарной болезнью… Плох он, очень плох…

— Очень, говорите?..

— Да… Так… Если дня два-три протянет и слава богу…

— Доктор…

— Да, батюшка…

— Браун, как две капли воды похож на моего брата. Спасите брата… Ведь Брауну все равно не жить… Если он так болен…

Старичек заволновался, запыхтел трубкой. Клубы дыма, которые он пускал и ртом и носом, как облако носились над его головой.

— Кабы я был один, сударь мой… Сами понимаете…

— Ведь, это так просто: только переложить одного больного на место другого… И все…

— И все… и все… Не так, сударь мой, просто. В палате-то ведь еще есть фельдшер, да два служителя… Они-то ведь того… Я то — что?.. Я понимаю… Сочувствую… Мне жаль молодую жизнь… Ну, а они-то?.. Ведь, каждый за свою шкуру дрожит!

Идея спасти молодую жизнь, однако, была так проста и так соответствовала доброму сердцу старика-доктора, что он, в сущности, сразу ее принял и только начал обдумывать, как все это сделать.

— Как, сударь мой, как? — слышалось из дымного облака, носившегося по комнате.

Николай сидел, молчал, боялся, как бы не помешать доктору, очевидно целиком ушедшему в думу об этом «как»… Он поэтому почти враждебно взглянул на старуху-служанку доктора, шумно вошедшую в комнату и громко почти выкрикнувшую:

— Там… этот… как его… Сидор Пантелеич пришел… С новым годом, что ли, хочет поздравить.

— А!.. обрадовался доктор… Фельдшер… Хорошо, Авдотья, хорошо… Пусть зайдет сюда… А вы, сударь, пройдите-ка, покуда что, туда вон, в ту комнату.

Через полчаса, за стаканами чаю, дымившегося ароматным ромовым паром, сидели доктор, Николай и фельдшер и обсуждали план спасения арестанта.

— Так что, ваше благородие, не извольте беспокоиться, — дружески весело говорил фельдшер. — Изделаем в лучшем виде. Нынче вечером его благородие, Ивана Карловича, в ванночку сажать будем… Их-то посадим, а на их место их благородие, вашего братца… В лучшем виде, будьте спокойны-с… Положитесь уж на меня…

Ободренный вернулся Николай домой. Сестра засыпала его вопросами.

— Нужно немедленно четыре тысячи… — только сказал он.

— Четыре тысячи? — ужаснулась сестра. — Откуда же их взять?

— Душу продам, а достану, — ответил Николай решительно, но в глубине души сильно тревожился.

Сумма не маленькая!.. А иначе было нельзя. Фельдшер, два служителя… у них семьи… Дело рискованное, их нужно обеспечить. Как ни как, а брат Евгений им человек совсем чужой… Доктор — другое дело, тот сам загорелся идеей спасти молодую жизнь…

Сам не зная, как и что он предпримет, Николай вышел на улицу… Прохожие кутались в шубы… Видны были только глаза спешивших по своим делам обывателей. Николай не замечал мороза. Цифра «четыре тысячи» сверлила его мозг… Достать в Динабурге четыре тысячи, да еще в новый год!..

В таком состоянии он машинально прочел вывеску часового мастера Вайнтрауба…

Прочел и прошел мимо… Через несколько минут, однако, фамилия Вайнтрауб как-то всплыла… Буквы вывески переплелись с роковой цифрой «четыре тысячи», и Николай быстро повернул обратно.

Он вспомнил, что его товарищей этот Вайнтрауб не раз выручал в тяжелые минуты. Правда, нужны были четыре тысячи. Но… быть может… на его счастье. Мелькнула на минуту мысль о том, можно ли этому, совершенно чужому человеку, открыть такую тайну!.. Ведь, он может погубить все, в том числе и самого Николая.

Однако выбора не было… Нужно было рисковать. Николай постучался… Дверь открыла молоденькая, 17-ти летняя дочь Лия… Как ни был занят своими мыслями Николай, но на минуту он все забыл. Перед ним была девушка редкой красоты. Большие, черные глаза, точно глубокие озера, черные волосы, бледное матовое лицо.

Николай прошел за девушкой в мастерскую. Старик часовщик сидел за работой. Приход офицера его не удивил, но растроенное лицо Николая сразу бросилось ему в глаза. Он точно понял, что с его гостем творится чго-то неладное.

Старик-часовщик сидел за работой.

— Что с вами, господин офицер? — спросил Вайнтрауб… — У вас горе?

— Господин Вайнтрауб, — начал Николай, — вы угадали. Я пришел к вам, как к доброму, хорошему человеку. Я много о вас слышал хорошего. Помогите!

— Всегда рад, господин офицер… Чем могу…

— Мне нужно 4.000 рублей.

— Четыре тысячи!.. О…

— Они мне нужны больше моей жизни…

— Но… четыре тысячи… Если продать меня самого со всеми часами моими… но у меня не наберется такой суммы…

— Ах, господин Вайнтрауб, если бы только вы знали, для чего мне нужны эти деньги… Вы не подумайте, что я их проиграл в карты… Или что…

— Боже мой, господин офицер… Спаси бог так думать. Но четыре тысячи…

— Вот что, господин Вайнтрауб, я знаю, что, когда я вам открою эту тайну, вы мне поможете. Я вам ее открою… Я знаю, что вы добрый и честный человек, но вы должны мне дать клятву, что никому никогда вы не откроете того, что я вам скажу.

— Клянусь всемогущим богом…

— Дело очень большое, уверяю вас. Я вам верю. Но… все-таки я прошу вас… Принесите присягу, дайте торжественно самую большую клятву, как полагается по вашей вере.

Вайнтрауб внимательно посмотрел в лицо Николая, медленно поднялся с места, зажег пятисвечник, надел талес[9] и комната огласилась торжественной клятвой на древне-еврейском языке.

Волнуясь, Николай рассказал Вайнтраубу все, посвятил его во все подробности выработанного им плана спасения брата.

Старик задумался. Дело было нелегкое, рискованное… Смущал не только денежный риск… Само по себе дело было такого характера, что ему, особенно еврею, было небезопасно за него браться. Но, ведь, шло дело о спасении человека, не просто офицера, а человека, который шел против царя… Шел с людьми, которые все же хотели сделать что-то такое, после чего и ему, Вайнтраубу, и всем евреям, так много страдавшим от давивших их властей, стало бы легче… И, кто знает, может быть, если он поможет этому офицеру, этому бунтовщику уйти от виселицы… Может он еще и сделает то, что хотел сделать…

— Хорошо, — сказал он… Видно так богу угодно, если он направил вас, господин офицер, к Вайнтраубу. У меня таких денег нет, но мне верят… К вечеру я их достану…

— Как вас благодарить!..

— Вам не надо меня благодарить… Пусть это будет — моя… моя мицве. Мицве — это доброе дело, которое завещает бог сделать каждому еврею… Будет сделано… Зайдите вечером…

Вайнтрауб сдержал слово. Часы не пробили еще восемь раз, как четыре тысячи ассигнациями были уже в руках офицера. Он написал расписку. Вайнтрауб не то жалобно, не то насмешливо пожал плечами, усмехнулся, посмотрел на офицера и сказал:

— Ну, пусть будет для порядка…

На отдачу этих денег он, повидимому, не рассчитывал. Николай, запрятав их в карманы сюртука, быстро направился в госпиталь…

— Только бы Браун не умер раньше времени, — сидело у него в голове.

В госпитале все шло своим порядком. Фельдшер и служителя, получив в задаток крупную сумму, ждали только минуты, когда можно будет приступить к исполнению плана…

Еще полчаса, умирающего Брауна понесут в ванную… а на его место вернется выздоравливающий Нертовский.

Но тут осторожному фельдшеру бросилась в глаза одна подробность.

— Ваше высокородие, — доложил он доктору, — как быть с серьгой?..

— С какой серьгой?..

— Да в ухе, у Брауна, которая?..

Действительно, о серьге не подумали. Между тем серьгу эту, которую носил всегда Браун, наверно, заметили и комендант, и карауливший арестанта полковник, и многие другие. Припомнилось, что даже разговаривали о ней. Удивительно было, что офицер с серьгой!..

— Да, серьга эта… того, — сказал доктор. — Нужно будет как-нибудь взять ее у одного и прицепить другому.

Попробовал было фельдшер — не может вынуть серьги из уха больного… Вросла, что ли… Попробовал и сам доктор… Ничего не выходило… крепко засела.

А оставить серьгу — погубить и арестанта, и себя… Что делать… Ничего другого не оставалось, как просить все того же Вайнтрауба… Он, только он один и мог помочь. Он — ювелир, он это сделает.

Когда Николай явился к нему с этой новой просьбой, старик, к его удивлению, отнесся к делу совершенно спокойно.

— Что ж, — только сказал он, — пусть исполнится судьба… Идем!..

Надев шубу, он вместе с Николаем пришел в лазарет. Прошли черным ходом. Подождали. Вайнтрауба ввели в ванную.

— Ну, — даже сострил он, — чем-таки я не доктор? И разве из часовщика не может выйти хирурга?

Больному Брауну дали снотворный порошок… Не прошло и пяти минут, как могшая стать роковой серьга оказалась в ухе арестованного, а своеобразный хирург, спокойно закутавшись в шубу, возвращался домой, где не без тревоги ждала его с вечерним чаем красавица Лия, сердцем чуявшая, что в доме творится что-то необычайное, что ее добрый отец делает что-то для нее непонятное, наверно хорошее, но страшное… Иначе, почему бы так часто прибегал к нему этот офицер? И почему у этого офицера такое тревожное лицо, такие глаза?

На другой день утром доктор официально рапортом доложил караульному полковнику, что с арестованным государственным преступником Евгением Нертовским очень плохо…

— …Не чаю, — писал в своем донесении доктор, — чтобы и до вечера дожил…

Встревоженный полковник немедленно, вместе с другими конвоирами, направился к постели умирающего бунтовщика… — хоть бы допрос снять…

Полковник с другими конвоирами подошел к кровати умирающего «бунтовщика», чтобы снять допрос.

Евгений Нертовский, укрывшись одеялом, видел, как мимо его кровати, торопливо звякая шпорами, направлялись к заменившему его Брауну полковник со свитой…

— А, что, — однако шевелилась у вего мысль, — если вдруг Иван Карлович да придет в сознание?..

Эта же мысль не мало волновала и Николая, да и фельдшера, и самого доктора.

В самом деле, ведь, чего не бывало и не бывает!.. Вдруг этакое просветление. Одна минута, а может погубить все и всех. Преступник-то, ведь, государственный!.. Его величество государь император сам ведет следствие по этому делу…

Тревога, однако, оказалась напрасной… Умирающий с трудом открыл глаза, но как его ни спрашивали, как к нему ни приставали, он не произнес ни единого звука.

К вечеру он умер. Дрожащей рукой полковник писал рапорт, в котором докладывал, что государственный преступник Евгений Нертовский, тяжко в пути заболевший, был помещен в Динабургский крепостной лазарет, где, не приходя в сознание, и умер, почему не мог быть и допрошен по делу…

А казавшийся безнадежно больным Иван Карлович Браун начал заметно поправляться…

Прошло не более трех недель, больной выписался из лазарета. Первым делом его было пойти к Вайнтраубу и горячо его поблагодарить.

Возвращаться к месту службы Брауна, в Минск, Евгению было невозможно, и он просил о переводе его на Кавказ. Конечно, просьба была исполнена, так как на Кавказе было «неспокойно» и служба там считалась серьезной.

Тут, как нельзя более, пригодилось ему его удальство…

Не было, кажется, стычки с горцами, в которой он не принимал бы участия. Кавказ давно его манил, как он манил Пушкина, Лермонтова и других, кому тяжело было дышать в затхлой, казенной атмосфере петербургских казарм и гостиных…

Тут вольней дышишь… Горы, точно щитом, закрывали от испарений петербургских болот…

Через год даже родной брат не узнал бы в этом стройном, черном от солнечного загара черкесе прежнего бледного, с розовым румянцем на неясных щеках, Евгения Нертовского.

— Если настоящие мертвецы, — думал Евгений — не раз сам разглядывая себя в зеркало, — выглядят плохо, то живые мертвецы — дай бог всякому.

Действительно, «живой мертвец», как сам себя называл частенько Евгений, привыкший уже откликаться, когда его звали Иваном Карловичем, весь ушел в боевую кавказскую жизнь… Приезжавшие из Петербурга гвардейцы, рядившиеся Печориными или Байронами, вызывали у него только насмешливую улыбку…

— Дуэлянты, — иронизировал он по их адресу…

С ними он не сходился не потому, что хотел подчеркнуть их пустоту, а так просто, ему были не интересны эти говорившие пустые слова люди. Тут, на Кавказе, где кипела первобытная жизнь, на фоне дикой природы, особенно ярко выступала вся пустота этих якобы культурных людей с их цивилизацией…

Однако, как ни далеко отошел от этого круга людей Евгений, а все же судьба столкнула его с ними и заставила даже прибегнуть к дуэли.

Случилось это совершенно для него неожиданно. В один прекрасный день, когда он вернулся из обычной своей прогулки в горы, он застал у себя на столе письмо.

Незнакомый почерк. Подпись — Лия Вайнтрауб… В уме Евгения сразу воскрес образ красавицы еврейки, так поразивший его тогда, когда он пришел благодарить ее отца. Девушка теперь умоляла спасти отца и ее от приставаний служившего там же, в Динабурге, капитана Романова, который каким-то образом проник в тайну спасения Нертовского и сейчас вымогательствами не только раззоряет ее отца, но страшными угрозами добивается, чтобы и она сама отдалась ему…

Ни минуты не колеблясь, Евгений принимает решение.

Не прошло и нескольких недель, как он был уже в Динабурге, в квартире Вайнтрауба, и диктовал Лие письмо капитану Романову с приглашением притти к ней… домой….

Трудно описать то изумление, с которым капитан, явившийся на свидание, вместо Лии увидел молодого, здорового, загорелого кавказского офицера с двумя большими кинжалами и пистолетами у пояса.

— Здравствуйте, господин капитан, — встретил его Евгений… — Позвольте представиться: Иван Карлович Браун… Вернее — живой мертвец Евгений Нертовский…

— Однако, — попробовал что-то говорить Романов…

— Разговаривать нам с вами не о чем. Вы знаете мою тайну. Жизнь вместе нам неудобна. Кто-нибудь из нас должен уйти туда… Понимаете? Я вам предлагаю на узелки. Кому узелок — тот должен пустить себе пулю в лоб…

— Жизнь вместе нам неудобна… Я вам предлагаю на узелки: кому узелок — тот себе пулю в лоб.

— Позвольте, сударь… По какому праву…

— По такому-с… Предупреждаю, что иначе вы не уйдете отсюда живым. Мне терять нечего… Выбирайте…

— Хорошо-с… Я согласен…

— Заготовим только, на всякий случай, записочки, что «в смерти моей, дескать, прошу никого не винить». Садитесь… Вот перо…

Дрожащей рукой написал капитан Романов записку.

— Покажите, — потребовал Евгений, прочел ее и вернул Романову. — В порядке. Вот моя записка. Идемте.

С тревогой смотрела Лия, как оба офицера отправились за город.

Вечером, когда усталый с дороги и на этот раз оставшийся в живых «живой покойник» Евгений Нертовский расположился отдохнуть перед дорогой, так как на другой день утром из своего краткосрочного отпуска он уже собирался отбыть к себе на Кавказ, в комнату постучались.

— Кто там? — спросил он не без досады. — Войдите.

Перед ним стояла Лия… Мужской костюм еще больше подчеркивал ее блистательную красоту.

Перед ним стояла Лия…

— Лия! — только мог воскликнуть Евгений.

— Да… Я пришла… вас благодарить…

— Меня? Это я вам, вашему отцу обязан жизнью.

— Не знаю… но… я люблю вас…

_____

Иван Карлович Браун вернулся на Кавказ с красавицей женой… Душа в душу прожили супруги Браун больше пятидесяти лет… И лишь после их смерти, только сейчас, родные рассказали подлинную историю, в которой мы привели все настоящие имена, кроме одного — капитана Романова.


(обратно)

МИКОЛКА

Рассказ Б. ГОЛУБИНА
Иллюстрации Н. УШИНА.
_____

I.

Миколка был ленив, свободолюбив и мечтателен.

Первая черта его характера наносила ущерб хозяйству, вторая — отражалась на боках и лицах его сверстников, о существовании же третьего свойства решительно никто не знал. А лет Миколке было 14.


II.

Началась вся эта история на ночлеге.

Ночь была зеленая и соловьиная. Казалось, земля переживала великий час материнства. Тихая, истомная, слушая тысячи голосов своих детенышей, она лежала под бледным пологом лунного неба в теплом, пахучем чаду своего расцветшего тела. Разделывая удивительные колена, щелкали соловьи в лесах, мерное капанье перепелиного боя, прерываемое сухим скрежетом коростелей, неслось с лугов и полей, смеялись русалки, аукались лешие, словом, весенний хоровод жизни кружился так же, как и сотни, и тысячи лет тому назад.

Миколка разбросал костер.

— Неча дымить ему, не зима! — сказал он, ложась на землю невдалеке от Дуняшки. К ним придвинулся Юрка Лазарев. Остальные ночлежники уже спали. Лошади разбрелись, прельщенные жирной майской травой. Сочное, смачное, спокойное чавканье по временам доносилось со стороны, и тогда в лунной мгле обрисовывался темный треугольник задумчиво уставившейся головы лошади.

— А ты бывал в чирке? — вдруг спросил Юрку Миколка, подпирая пятерней подбородок.

— Нешто не был? — дразнящим тоном бросил Юрка, приставляя к глазу руку, сложенную трубкой, и смотря через нее в небо.

— Ай, ты! — восторженно вскрикнула Дуняшка, поднимая голову с овчины. У Миколки екнуло сердце. Третий день уже, со времени приезда из города Юрки, он чувствовал, что его авторитет колеблется. Мальчики начинали отливать на сторону Юрки, и не сегодня-завтра могла разразиться революция, которая несомненно должна была окончиться низвержением Миколки с трона коновода. И так Миколка чуял это, но, как хороший борец, он пока нащупывал слабые места своего будущего противника.

— Чего ты в небо уперся? — спросила Дуняшка.

Но Юрка, молча, с досадной медлительностью, продолжал обозревать небосвод.

— Да, ну, сказывай — потянула она Юрку за рукав.

Миколка с напускным равнодушием раскачивал в воздухе ногой и смотрел в сторону.

— Про чирк-то — точно нехотя, проговорил Юрка, — а што там сказывать? Известно, кумпол, веревки длинные висят, по ним люди голые лазают, а внизку, стало быть, по плацформе, песком посыпанной, мужики, выпачканные в муке, дураками бегают… ничего, антиресно! — добавил он, немного помолчав.

— Да как же они лазают? — не выдержав своей роли, с живостью спросил Миколка.

— Што лазают! — пренебрежительно усмехнулся Юрка, — они летают, как птицы. На страшенной высоте раскачается это он на канате, да как брызнет враз, так сажен 20 по воздуху летит. Ажно свист в ушах стоит. Бытцам пуля. — Дуняшка молча всплеснула руками. Миколка занемел. Юрка, увлеченный воспоминаниями, продолжал:

— А то жеребцов штук пять на плацформу нагонят, да за ними выскочит девка такая, Мантильдой зовется, потому без юбок завсегда бегает. Ну и пойдет номер разделывать. Конюх только стоит посередке, пугой шпуляет. Жеребцы, стало быть, кругом него, как крапивой настриканные носятся, а Мантильда ручками этак раскинет, значится «здрасте» публике делает, да и учнет сигать с жеребца на жеребца. То на дыбки станет, то задом кверху перекрутится, опосля же в обруч бумажный как саданет головой, так наскрозь и проскочит. Ну, конешно, тут уж беспременно антракту сделают. Публика валом в буфет: пива попить, али покуриться. Не успеешь оправиться, а тебе пантомимию уже пущают. Да што там, — вдруг широко махнул рукой Юрка, — одно слово — город. Пролеткульт тебе какой хошь есть, а здеся — дохлое дело! И как это вы можете без киятера, без чирка, без малафестий с лозунгами жить. К тому же и вождя никакого тут нет, а вождь должен быть высокай, сильнай, смелай, чтобы народ сознательным стал.

— Вождь? — тихо переспросил Миколка.

— Ну, да, рабоче-крестьянский вождь, как Ворошилов али Буденый.

Наступило молчание.

— А кумпол, как в церкви будет, али пониже? — вдруг спросила Дуняшка.

— Разов в десять выше, дура ты серая, — отрезал Юрка.

Дуняшка вздохнула и легла. Лег и Юрка. Долго сидел Миколка. Кажется первый раз в жизни он чувствовал всю глубину своего ничтожества. Красный призрак революции реял около него. Одновременно хотелось и плакать, и быть вождем. Наконец он не выдержал.

— Юрка, а Юрка! — проговорил он.

— Чего тебе? — послышался полусонный голос Юрки.

— Юрка, ты знаешь, — быстро и возбужденно заговорил Миколка. — Матка говорит, што я в деда пошел, а он первый охотник был во всей округе. Я, брат, кажную стежку, кажную топь в лесах знаю и все птичьи голоса разбираю. Юрка, слышь! Намеднясь я волка сустрел здоровенного.

— А ну тебя к ляду! — пробурчал Юрка, закрывая голову тулупом.

Усмотрев в этом зависть со стороны Юрки, Миколка почувствовал себя значительно бодрее. Он разостлал кошок и спокойно растянулся на нем, как полководец, убедившийся в слабости позиций своего противника.


III.

Данила Стрекач был конокрадом. Знаменитым конокрадом. Страшное это было имя, особенно для тех, у кого водились хорошие лошади. Дерзкий, смелый и неуловимый, он точно ястреб падал на облюбованную им жертву. Более десяти лет Стрекач работал в трех соседних губерниях, как пламя в бурю, неожиданно перекидываясь из одной в другую. Правда, иногда он затихал и на год, и на полтора, а потом, вдруг, опять начиналась полоса неслыханного по своей дерзости конокрадства, да и одного ли конокрадства? А разве убийство председателя Лозицкого волисполкома в Кручанском лесу или же убийство конюха в совхозе Павловском, при чем угнано было три полукровки клейдесдаля — дело не рук Стрекача?


IV.

Миколке не спалось. Хотя щекот самолюбия на сердце унялся, но насчет вождей дело обстояло очень неважно.

— Ишь ты, — высокий — мысленно с горечью повторял Миколка, лежа на спине и вглядываясь в звезды, казавшиеся ему маленькими мохнатыми паучками, прилипшими к синему стеклу неба.

Ему вспомнилось, что в исполкоме он видел изображения вождей, и все они показались гигантами. Особенно его прельстил Буденый, о котором красноармеец Апанас, когда приезжал на побывку, песню пел. Нечего греха таить, после того Миколка из отцовской смушковой шапки папаху делал, а из елового мху усы приставлял, но мальчишки засмеяли, потому что ростом Миколка не вышел.

Постепенно глаза Миколки, отравленного честолюбивыми мыслями, стали смыкаться, звездные пауки начали все более и более мохнатиться. — Соловьи запрятались в какую-то глухую мякину.

Вдруг злобный собачий лай заставил его очнуться. Миколка приподнялся. У ног его сидела Скабка и, вглядываясь в сторону дороги, щетинилась и лаяла хриплым, отрывистым басом.

— Цыц ты, Скабка! — окликнул ее Миколка. Но Скабка не унималась. И когда Миколка сделал попытку притянуть ее к себе, она вскочила, с упреком взглянула на него и с еще более свирепым лаем понеслась по лугу.

Первое мгновение Миколка думал растолкать Юрку, но, усмотрев в этом опасность для своего авторитета, а также действие, несовместимое с личностью вождя, он вскочил, схватил оброть[10] и побежал за Скабкой. Слышно было, что она вертелась на одном месте, на кого-то бросалась. Луна уже зашла за лес. Ночь насупилась и притаилась. По мере того, как Миколка бежал, ледяшки страха сыпались ему За ворот рубахи и облепляли ему спину. Когда же он увидел на дороге силует человека, сидящего верхом, вокруг которого, пластаясь от злости, кружилась Скабка, Миколке неистово захотелось обратиться вспять и поднять всех ночлежников. Но опять по его сердцу, как по кремню огнивом, ударил Юркин крепкий камень — слово — «вождь», и в груди Миколки рассыпались искры силы и смелости. Он понесся прямо на верхового.

— Чего ты по ночам тут шляешься! — срывающимся от страха голосом звонко закричал Миколка.

— Ишь какой строгий паренек, — послышался насмешливый, глухой голос. — Так тебе сейчас и доложи, чего шляешься, а ты мне вот што лучше скажи, как на Трилесино проехать.

— На Трилесино-то? — переспросил Миколка и, мгновение помолчав, добавил деловито: — мудреное дело рассказать, больно дорога плутается.

— Плутается, говоришь? А ты-то сам, паренек, дорогу знаешь?

— Не ведась бы, так и не говорил, — огрызнулся Миколка и, чувствуя в себе прилив храбрости, он даже размахнулся обротью на Скабку, все еще прыгавшую с лаем перед мордой лошади.

— Так, — задумчиво проговорил незнакомец.

Миколка стал всматриваться в него. Это был высокий, слегка сутуловатый человек, с крупным, серым, как из жернова высеченным лицом, обрамленным черной бородой. Глаз его не было видно, вместо них — темные, глубокие впадины.

— А далеко до Трилесина будет?

— Проселком верст с 12, а прямиком, через казенный лес, верст 8.

— А ты через лес-то дорогу знаешь?

Миколка презрительно свистнул через зубы:

— Чего я тутотки не знаю, — добавил он, встряхивая головой.

— Слушай, паренек, — сказал незнакомец. — хочешь полтину заработать, так проводи меня до Трилесина, чай до зари бы доехали. — Он поднял голову и посмотрел на звезды. — теперь близко полночь будет.

— Полтину? — с каким-то восторженным недоумением переспросил Миколка.

— Ну, ладно, — засмеялся незнакомец. — целковый дам, больно ты мне понравился паренек, только смотри, лошадь покрепче выбирай, а то приставать начнет, с моим скакуном не справится.

— Уж не бойся, коня ладного найду — крикнул Миколка и кинулся с дороги на луг.

Незнакомец ехал за ним. Миколка, как ласка, метался от коня к коню.

— Вот, — наконец вскрикнул он, — самый што ни на есть лучший конь. Земотдел нашинский бедноте прислал, — и с этими словами он закинул на голову лошади оброть.

Лошадь мотнула головой, сбросила оброть и отпрянула в сторону.

— Подожди, — крикнул незнакомец, спрыгивая с седла, — я ее сам зануздаю, у меня к тому же запасная уздечка есть, подержи-ка, паренек, моего коня. Тотчас вынырнула Скабка. Медленно, с глухим рычанием, она приблизилась к незнакомцу и, вдруг, поджав хвост, испуганно озираясь, галопом бросилась от него в темноту. Незнакомец передал Миколке поводья, отвязал от седла уздечку и направился к лошади. Но едва он приблизился к ней, как она, слегка приподнявшись на дыбы, повернулась на задних ногах и, фыркая, легкой рысью побежала от него. Тогда случилось нечто удивительное. Незнакомец, не двигаясь с места, поднес ко рту обе руки, сложил их рупором и стал издавать какие-то непонятные гортанные звуки, они напоминали верещанье медведки на высоте, но были значительно слышнее и раздельнее. Лошадь остановилась, подняла голову и стала прислушиваться к этой унылой, однообразной трели, затем не прошло и минуты, как она тихо подошла к этому странному человеку, и он, мгновенно, совершенно беззвучно, продел ей в рот удила.

— Ну вот, — сказал он, подводя лошадь к Миколке, — теперь садись, не бойся, она у тебя как овечка будет.

Миколка вдруг почувствовал неизъяснимый страх. Его развязность исчезла, он покорно вскочил на лошадь и они поехали.


V.

Едва они выехали на дорогу, как незнакомец гикнул каким-то диким голосом: у зимней вьюги есть такие же ужасные, надрывные посвисты, и Миколкина лошадь, помимо его воли, понеслась по дороге, вытянувшись как заяц, спасающийся от наседающих на него гончих. Миколка пригнулся и судорожно схватился за гриву. Ветер свистел в его ушах, душистые пригоршни воздуха, насыщенные густым лаковым запахом березовой листвы, зажимали его рот, но грудь его, пружинясь от неведомой удали, была полна молодого, безграничного восторга. Миколка забыл уже о своем страшном спутнике, неотступно несущемся за ним, забыл о радостях, таящихся в обещанном целковом, забыл о завтрашнем хвастовстве своем. Его маленькое сердце цвело стихийной, безрассудной радостью. Зажженное скоростью движения, оно горело, как метеор. Сколько времени они пролетели так, Миколка не знал, как вдруг на его поводья легла чья-то рука.

— Смотри, паренек, заря! — проговорил его спутник.

Миколка вздрогнул и посмотрел на небо. Зеленый лед ночи уже сполз с востока, обнажая алеющие воды зари. Мгновенно Миколка сообразил, какими крупными осложнениями, включая сюда и отцовскую порку, могла окончиться вся эта ночная поездка, если ночлежники вернутся в деревню без казенной лошади.

Миколка остановился.

— Слушай, — обратился он к своему спутнику, — теперича и сам ты дорогу найдешь в Трилесино, вонотка, видишь тот бугорок, как до него доедешь, так повернешь на правую дорогу, там тебе люди ужо покажут.

— Люди! — говоришь, паренек, — зло усмехнулся незнакомец, — а на кой дьявол мне твои люди?

Миколка вскинул глаза и обомлел. На Миколку он смотрел с оскаленными зубами. Все лицо его было в каких-то сизых от рассвета тенях. Черная, седеющая борода страшно ерошилась, из-под густых колючих бровей мерцали глаза разъяренного копчика.

На Миколку смотрел с оскаленными зубами…

— Ты у меня, мальча, не юли! Давно в ваших краях не был, чай мужики уже позабыли Данилу Стрекача.

Миколка едва не свалился с лошади. Неожиданно дернулась под ним земля, а небо осело на нее какой-то серой холстиной.

— Небось сомлел! — сквозь туман ужаса услышал он глухой голос Стрекача, и в то же время его детское костлявое плечо сжалось в стальных тисках и весь он затрясся, как куль, из которого вытряхивают муку.

Повидимому это средство помогло, потому что Миколка окончательно пришел в себя. И, если бы Стрекач менее поддался бы своей ярости, то он, вероятно, заметил бы, что в тот момент, когда его рука, скрюченная жилистой, хищной лапой, еще впивалась в Миколкино плечо, глаза мальчика блеснули коротким, острым, мстительным огоньком.

— Помни, малый, ежели ты меня до солнца не доведешь до казенного лесу, так я сверну тебе голову, как паршивому котенку, — сказал Стрекач, наклоняясь над мальчиком. — А теперь пошел вперед!


VI.

Они ехали по широкой долине, наполненной розоватым молоком рассветного тумана, ехали целиной, на ощупь. Миколка решил взять направление просто на лес, точно туча, расползшийся по горизонту нескончаемой, узкой полосой. И когда старческий, красный от сна глаз солнца выполз из-под пухлой перины холмов, они достигли цели.

— Тут спешиться надо, верхами не проедем, — сказал Стрекач, останавливая свою лошадь.

— Не бойсь, — ответил Миколка, — трошки по-над краем проедем, а там пойдет стежка.

— Смотри, малый, к леснику меня не заводи, а то… — вдруг Стрекач прислушался. — Что это там стучит? — с беспокойством спросил он.

— Известно што — дятел, — хмуро ответил Миколка и поехал вперед.

В его детской голове зрел план, жестокий, дьявольский план мести, который мог бы сделать честь любому инквизитору. В нем заговорила крепкая, здоровая, трудовая, насыщенная потом мужицкая кровь, которая чует в конокраде своего искреннего, заклятого врага. Миколка замкнулся, свернулся и ощетинился, как еж, завидевший ненавистную крысу. Все его ребяческие честолюбивые мечтанья от него отлетели. Казалось, что за эти несколько часов он возмужал на целые годы. Он медленно подвигался по опушке леса, все время всматриваясь в темные, таинственные провалы, образуемые широкими рукавами старых, угрюмых монахинь-елей.

— Ты, паренек, не взыщи, — весело сказал Стрекач, чуя себя теперь в безопасности, — целковый-то я тебе дам, да придется тебе со мной до ночи в лесу посидеть, а там — разъедемся. Ты пехом пойдешь домой, а я с лошадками восвояси потрафлять буду.

— Ладно! — бросил Миколка и вдруг повернул в лес.

— Куда ж это ты собрался? — окрикнул его Стрекач.

— В чащобу, а то неподалеку лесниковая хата будет.

Миколка, ловко лавируя между деревьями, то и дело поглядывал на их вершины, слегка осыпанные блестками рассвета. Повидимому он что-то соображал, что-то рассчитывал, испытывая крайнее нервное напряжение. Он чувствовал, что, несмотря на озноб от прохватывающей тело сырости, его голова горела.

— Ой, кажись, ты запутался и все по одному месту кружишь, — сказал Стрекач. — Лучше давай-ка, брат, стоянку сделаем, тут нас сам леший не сыщет. — Сердце у Миколки ухнуло, это разбивало все его планы.

— Тише, — останавливая лошадь, цыкнул он на Стрекача, — тут рукой подать объезчик живет, надобно нам доле ехать, — и Миколка дернул поводья.

— Тебе, паря, и карты в руки, — тихо проговорил Стрекач.

Мало-по-малу физиономия леса стала изменяться, появились осина и ольха. Миколка призвал к себе на помощь все самообладание. Наступил момент, когда ему приходилось погибнуть самому или погубить Стрекача. Кроме этих двух мыслей у Миколки не умещалось ничего иного ни в его мозгу, горящем как факел безветренной ночью, ни в его сердце, звеневшем от напряжения, как самое тонкое стекло.

— Слухай, — сказал он тихо, ровняясь с лошадью Стрекача и смело смотря ему в глаза, — скоро будет лог. Это самое што ни на есть страшное место, потому возле него делянка есть и народ завсегда толчется, так надыть нам одним духом проскочить этот лог. А как по ту сторону опынемся — ни один чорт не страшен нам.

Стрекач молчаливо кивнул головой.

Миколка выехал вперед и начал неистово бить ногами по животу свою лошадь и нахлестывать ей бока концами повода. Лошадь понеслась, Миколка почти прижался к шее, чтобы не зацепиться за ветки. Здесь начиналась просека, по которой вероятно возили дрова. Вот, впереди, засквозил туман. Казалось, что лес упирался в мутную, холодную стену. Миколка поглядел назад. Голова лошади Стрекача — на крупе его лошади. Заметив это, он улыбнулся какой-то злой, не детской улыбкой.

С каждой секундой жуткая, непроницаемая пелена надвигалась на них, и вдруг, когда уже до луга оставалось не более сажени, Миколка откинулся назад и изо всей силы рванул левый повод, лошадь задрала голову и круто метнулась в сторону. Мимо него промчался Стрекач. Почти в то же мгновение послышался не то плеск, не то чмоканье какого-то огромного чудовища, прерванное криком невыразимой, нечеловеческой ярости. Среди разорванной пелены тумана, в дымящихся клочьях его, лежа на спине, барахталась и беспомощно билась лошадь Стрекача. Шагах в двух от нее, судорожно вцепившись руками в ярко-зеленую, зловеще привлекательную бархатистую поверхность, силился приподняться Стрекач.

Миколка забрал повод. Лошадь метнулась в сторону. Мимо него промчался Стрекач прямо в трясину.

С каждым движением ноги его все глубже и глубже погружались в бездну. Недаром эта трясина называлась Чортовым логом. Стрекач быстро снял пиджак и отбросил его в сторону, не сознавая еще, что это ничтожное напряжение сокращало его жизнь на несколько секунд. Вдруг он поднял голову и, уставившись на недвижного, точно зачарованного Миколку, большими, выдавленными ужасом глазами, хрипло закричал:

— Што ж ты, стервец проклятый, смотришь. Давай жердину!

Миколка очнулся. Он стегнул коня и помчался домой. Вопль звериного отчаяния, напоминающий вой издыхающего волка, навалился на его спину и гнал, гнал его без конца.

Медленно, мучительно и жестоко расправлялась земля со Стрекачем. Уже над неподвижным, спокойно зеленеющим мшистым, покровом, едва виднелись копыта несчастной, засосанной лошади, а синяя голова Стрекача, с окровавленными, искусанными от мук губами, все еще торчала, как какой-то страшный, уродливый, сказочный гриб, принявший человеческий образ.


VII.

Только после полудня Миколка вернулся в деревню. С большим трудом ему удалось уговорить парней поехать на Чортов лог, потому что никто не верил ему.

Миколкин отец хотел приступить к порке немедленно, но соседи убедили его отложить расправу до вечера, когда люди вернутся с болота. Действительно, на поверхности трясины нашли шапку и пиджак. Пиджак зацепили жердью и вытащили. В нем было несколько фальшивых документов, а среди них царский паспорт на имя Даниила Стрекача и двести рублей. После этого порку отменили и Миколку торжественно, как победителя, всем миром довели в исполком.

Миколка шел бледный, сосредоточенный и понурый, будто на его худых, угловатых лопатках, жалостливо выпирающихся из-под холстинной рубашки, лежала огромная тяжесть.

Так исполнились честолюбивые помыслы Миколки, хотя действительность оказалась гораздо страшнее мечты.

(обратно)

ГЛАЗ АЛЛАХА

Новейший рассказ РЕДИАРДА КИПЛИНГА.
Рисунки МАТАНИА.
_____ 

От редакции. Редиард Киплинг по праву считается одним из первых мастеров английского слова, и его переводы на русском языке весьма многочисленны. Мы предлагаем читателям последний рассказ большого мирового писателя, напечатанный в Англии в этом сентябре.

«Глаз Аллаха» заслуживает внимания не только своей внешней стороной — яркой картиной, воссоздающей клочек жизни XIII века. В художественных формах автор рисует борьбу за просвещение, за истинное знание даже в недрах самой церкви, сурово преследовавшей науку и тех, кто осмеливался научными методами и опытными изысканиями стремиться раскрыть истину

Действующее лицо рассказа, монах Рожер из Оксфорда, — это знаменитый Бэкон, один из величайших мыслителей своего века, ученик математика Петра Перегринуса, францисканский монах, своими мыслями и знаниями во многом опередивший мир на шесть столетий. Он, например, уже дерзал мечтать о железных дорогах, пароходах, даже об аэропланах! Еще в 1271 г. Бэкон выступил с грозным обличением невежества и порочности духовенства и монахов и скорбел о недостаточности знаний. За это сочинение, по приговору римского папы, Бэкон 14 лет просидел в тюрьме.

Показывая в исторической перспективе, как люди выдумали и разукрашивали дьявола, Киплинг вместе с тем напоминает нам, чем обязана европейская культура арабской, той, которая была главной наставницей и Бэкона.

_____

Уставщик обители Св. Иллода был восторженный музыкант и не довольствовался монастырской нотной библиотекой. В настоящую минуту его помощник, обожавший каждую мелочь своей работы, заканчивал ее, после двухчасовой диктовки в скрипториуме[11]. Монахи-переписчики подали ему свои листы и удалились на вечернюю молитву. Художник Джон Отто, более известный под прозвищем Джона Бургосского, не обратил на это никакого внимания. Он отделывал маленькую золотую шишечку в миниатюре Благовещения для своего Евангелия от Луки, которое собирались преподнести Фалькади, папскому легату.

— Кончай, Джон, — вполголоса сказал помощник уставщика.

— А? Они уже ушли? Я не слышал. Потерпи минуточку, Климент.

Помощник уставщика терпеливо ждал. В течение 12-ти лет Джон то приезжал в монастырь, то покидал его, но на чужбине всегда считал монастырь своим. В монастыре ничего против этого не имели, так как Джон, казалось, владел всеми искусствами.

Помощник уставщика заглянул ему через плечо на лист, где красовались первые слова, написанные золотом и киноварью.

— Я слышал, ты опять отправляешься в Бургос?

— Через два дня. Для души хорошо побывать там в новом соборе.

— Для твоей души? — в голосе помощника уставщика было сомнение.

— Даже для моей, если позволишь.

— Ты не забудешь о том, чго нам нужно для скрипториума? Кажется, в мире нет больше настоящего ультрамарина. Они его мешают с германским кобольтом. Что же касается киновари…

— Я постараюсь сделать все возможно лучше.

— А брату Фоме (это был заведующий монастырским госпиталем) необходимо…

— Он мне сам дает поручения. Я сейчас пойду к нему.

Джон спустился по лестнице на дорожку, отделявшую госпиталь и кухню от других монастырских помещений. Брат Фома передал ему список лекарств, которые он должен был ему во что бы то ни стало привезти из Испании. В этот момент их застал хромой смуглый настоятель — аббат Стефан, неслышно ступавший в своих отороченных мехом ночных туфлях.

Стефан де-Согрэ не был шпионом. Но в молодости он участвовал в неудачном крестовом походе, который окончился двухлетним пленом у сарацин в Каире. А там люди научаются ходить неслышно. Он был прежде всего ученый человек, доктор медицины, и его влекло больше к врачебным трудам в монастыре, чем к религиозным. Он с интересом проверил список лекарств и прибавил кое-что от себя.

— В поисках чего отправляешься ты на этот раз? — спросил он, садясь на скамью в маленькой теплой келье, где хранились лекарства.

— За дьяволами, главным образом, — посмеиваясь, ответил Джон. — Мне надоели классические церковные дьяволы. Они хороши для черно-красного страшного суда и для такого же ада. Но для меня они не годятся. Вот, например, семь бесов, изгнанных из Магдалины. Это были дьяволы женского рода, а не рогатые и бородатые обыкновенные бесы.

Настоятель рассмеялся.

— Ведь, теперь дьяволов рисуют всегда на один манер, — продолжал Джон. — Но взять хотя бы дьяволов, вошедших в свиное стадо. Они… они… я еще сам не знаю, какие они. Но это будут необыкновенные дьяволы…

— Продолжай, Джон!

— Я говорю, что нужно относиться с уважением и к дьяволам…

— Опасный вывод!

— Я считаю, что если что-нибудь достойно кисти, то это достойно и мыслей человеческих.

— Быть может, ты прав!

Настоятель прошел в госпиталь. В сердце его была зависть к Джону, отправлявшемуся за море.

Через десять месяцев Джон вернулся, тяжело нагруженный. Для помощника уставщика у него был кусок лазури богатейшего тона, брусок яркой киновари и маленький пакетик с сушеными жуками, из которых получается великолепная пурпуровая краска. Брату Фоме Джон привез не меньше половины заказанных им лекарств.

Джон возвратился тяжело нагруженный.

Фома передал Джону приглашение настоятеля на обед.

— В какой одежде мне являться?..

— В монастырском одеянии. На обеде будет один доктор из Салерно. Его зовут Рожер, он итальянец, ученый и знаменит.

— Никогда не слышал этого имени. Но, ведь, наш Стефан всегда прежде physicus[12], а потом уже sacerdos[13]. А кто еще будет за столом?

— Монах из Оксфорда, его имя тоже Рожер. Ученый, знаменитый философ.

— Три врача, считая Стефана. Я всегда говорю, что это значит два атеиста по краqней мере.

— Не следует так говорить, — Фома смущенно опустил глаза.

— Ого! А почему это ты не постригся до сих пор? А теперь, Фома, — Заискивающе сказал он, — устрой мне перед вечерней горячую ванну в больнице.

_____

Безукоризненно приготовленный и сервированный обед настоятеля пришел к концу и убрана была скатерть с длинной бахромой. Приор уже присылал ключи с докладом, что в монастыре все благополучно, и их тотчас же вернули обратно со словами:

— Да будет так до зари!

В камине разожгли огонь и на небольшой столик поставили изысканнейшие вина, фиги, виноград, имбирь и пахнущие корицей сладости. Настоятель снял с пальца перстень, уронил его со звоном так, чтобы все могли слышать, в пустой серебряный кубок, протянул к огню ноги и устремил глаза на большую точеную золотую розетку на сводчатом потолке. Тишина, царящая в промежутке между повечерием и заутреней, охватила и их мирок. Монах из Оксфорда с бычачьей шеей следил взором за лучем солнца, преломлявшимся на краю хрустальной солонки. Рожер из Салерно продолжал с братом Фомой дискуссию о типе пятнистой лихорадки, поразившей не только Англию, но и другие страны. Джон заметил тонкий профиль Рожера, и рука его невольно потянулась к груди. Настоятель заметил это движение и кивнул головой. Джон вынул тетрадь для наброска.

— Скромность хорошая вещь, но все же скажите ваше личное мнение, — наступал итальянец на монаха, заведывавшего госпиталем.

Из внимания к иностранцу почти вся беседа за столом велась на разговорном латинском языке. Вдумчивая и красноречивая беседа мало походила на монашескую болтовню. Фома заговорил, заикаясь от смущения.

— Должен сознаться, что я плохо разбираюсь в причинах этой лихорадки. Но, быть может, как говорит Варро в De Re Rustica[14], — некие маленькие животные, которых нельзя проследить глазом, входят в тело через нос и рот и причиняют серьезное недомогание. Но, с другой стороны, этого нет в писании.

Рожер из Салерно пожал плечами и тряхнул головой, как сердитая кошка.

— Всегда про то же! — сказал он, и Джон уловил гримасу его тонких губ.

— Ты никогда не знаешь отдыха, Джон, — улыбнулся художнику настоятель. — Ты должен был бы прекращать работу для молитвы каждые два часа, как это делаем мы. Св. Бенедикт не был глуп. Больше двух часов трудно выдерживать глазам или рукам.

— Для копировщиков — да. Брат Мартин теряет твердость руки уже через час. Но когда человека захватывает работа, он должен отдаваться ей.

— Да, это и есть «демон Сократа», — проворчал, склоняясь над своим кубком, оксфордский отшельник Бэкон.

— Познание ведет к самонадеянности, — сказал настоятель. — Запомни: «может ли смертный быть благоразумнее своего творца?»

— Заблагоразумие тут нечего опасаться, — с горечью сказал монах. — Но можно было бы человеку разрешить хоть подвигаться вперед в искусстве или мышлении. Но если церковь, наша мать, видит или слышит, что кто-то подвигается вперед, она говорит: «нет»! И всегда: — «нет»!

— Если маленькие животные Варро останутся невидимыми, — обратился Рожер к Фоме, — как же мы узнаем способ лечения болезни?

— С помощью опытов, — неожиданно обернулся к ним Бэкон. — Разумом и опытом. Одно бесцельно без другого. Но наша мать-церковь…

— Слушайте, господа! — Рожер ринулся точно щука на приманку. — Ее епископы, — наши князья, — усеяли наши пути в Италии скелетами ради своего удовольствия или удовлетворения своей мести. Великолепные создания! Но если мы, доктора, захотим заглянуть под кожу, чтобы изучить создание божие, наша мать-церковь говорит: «святотатство»! «Занимайтесь вашими свиньями и собаками, не то вы будете преданы огню»!

— Так говорит не одна только церковь, — вступил в разговор Бэкон. — Нам закрыты все дороги словами одного человека, который умер тысячу лет тому назад. Слова его признаны раз и навсегда. Кто такой сын Адама, что его слово должно навсегда закрыть дверь к правде? Я не сделал бы исключения и для моего великого учителя Петра Перегринуса[15].

— А я для Павла из Эгины, — крикнул Рожер. — Послушайте, господа! Вот вам наглядный случай. Апулей утверждает, что, если человек съест натощак соку лютика — мы называем эту разновидность sceleratus, что означает вредный, — то душа его покинет тело со смехом. И вот эта-то ложь опаснее истины, потому что в ней есть зерно истины.

— Теперь его не остановишь! — с отчаянием шепнул настоятель.

— Я сам по опыту знаю, что сок того растения сжигает, вызывает волдыри и судорожно стягивает рот. Я также знаю rictus, или мнимый смех на лицах тех, кто погибал от этого страшного яда. Конечно, эти спазмы похожи на смех. Мне кажется, что Апулей, увидев тело одного из отравившихся этим ядом, поторопился выводом и написал, что человек умер со смехом.

— Он не стал наблюдать и не подкрепил наблюдения опытом, — прибавил, нахмурясь, Бэкон.

Аббат Стефан мигнул глазом Джону.

— А как ты думаешь?

— Я не врач, — ответил Джон, — но думаю, что Апулея могли в течение всех этих лет подвести его переписчики. Они делают для быстроты сокращения. Допустите, что Апулей писал, что, кажется, что душа покидает тело со смехом. Мое мнение, что три переписчика из пяти выпустят слова: «кажется, что». Ведь Апулея никто не спросит. Раз он так говорит, то так и должно быть. А лютик знаком каждому ребенку.

— Вы знакомы с травами? — коротко спросил Рожер из Салерно.

— Все мое знание в том, что когда я еще был мальчиком в монастыре, я сделал себе соком лютика лишаи вокруг рта и на шее, чтобы не ходить холодной ночью на молитву.

— А! — сказал Рожер. — Я не стою за фокусничество со знанием. — Он холодно отвернулся.

— Пустяки! А покажи-ка нам твои собственные фокусы, — вмешался тактичный аббат. — Покажи-ка врачам свою Магдалину, гадаринских свиней и дьяволов.

— Дьяволов? Я производил дьяволов с помощью лекарственных снадобий и уничтожал их теми же средствами. Я еще не сделал вывода, живут ли дьяволы вне или внутри людей, — Рожер был все еще сердит.

— Вы и не смеете, — резко сказал Оксфордский монах, — мать-церковь сама создала дьяволов.

— Не вполне. Наш Джон вернулся из Испании с новенькими, как с иголки, дьяволами.

Настоятель взял переданный ему свиток и любовно разостлал его на столе. Гости собрались вокруг него. Магдалина была написана в бледных, почти прозрачных сероватых тонах, на фоне беснующихся женщин-дьяволиц. Каждая из этих бесовок была во власти своего греха и каждая отчаянно боролась с силой, покорявшей ее.

— Я никогда не видел ничего похожего на этот серый теневой рисунок, — сказал настоятель. — Как вы пришли к этому?

— Non nobis![16] Он пришел ко мне! — сказал Джон.

— Почему она так бледна? — спросил Бэкон.

— Все зло вышло из нее, она примет теперь любой цвет.

— Ах, как свет, проходящий сквозь стекло. Я понимаю.

Рожер из Салерно смотрел молча, все ближе и ближе придвигаясь носом к листу.



Настоятель сидел у камина. Рожер Салерно рассматривал новых дьяволов художника Джона.

— Да, это так, — произнес он, наконец. — Так бывает в эпилепсии, — рот, глаза, лоб, даже опущенные кисти рук. Здесь все признаки эпилепсии. Этой женщине необходимы подкрепляющие средства и затем, конечно, сон. Не надо макового сока, от этого ее станет тошнить при пробуждении. А потом… но я не в своих школах. — Он выпрямился. — Господа, вам бы следовать нашему призванию. Клянусь змеями Эскулапа, вы видите!

Он, как равному, пожал руку Джону.

— А что вы скажете о семи дьяволах? — продолжал настоятель.

Эти исчадия ада превращались в перевивающиеся цветы или тела, похожие на пламя, то фосфоресцирующе-зеленые, то густо-пурпуровые. Чувствовалось, как внутри оболочки бились их сердца.

— А теперь гадаринские свиньи, — сказал настоятель. Джон положил картину на стол.

Тут были изображены растерянные дьяволы, страшащиеся пустоты и теснящиеся и толкающиеся, чтобы найти себе место в каждом отверстии тел животных. Некоторые свиньи, все в пене, брыкались, борясь с нашествием. Некоторые сонно сдавались, точно подставляя спину приятному почесыванию. Другие, уже одержимые, мчались вниз, к озеру.

— Это, действительно, дьяволы, — заметил Бэкон, — но совсем нового сорта.

Некоторые дьяволы были просто какими-то комками с лопастями и горбами — намек на сатанинскую рожу, выглядывающую из-за прозрачных, как студень, оболочек. Была целая семья нетерпеливых, шарообразных дьяволят, вырвавшихся из брюха гримасничающей мамаши и отчаянно тянущихся к своей жертве. Другие по одиночке или по нескольку сразу, превратившись в веревки или цепи, обвивались вокруг шеи или морды визжавшей свиньи, из уха которой вылезал узкий, прозрачный хвост дьявола, нашедшего себе хорошее убежище. Были и раздробившиеся или слившиеся в один клубок дьяволы, смешавшиеся с пеной и слюной там, где горячее всего было наступление. Дальше глаз переходил к неестественно-подвижным спинам мчавшихся вниз свиней, к полному ужаса лицу пастуха и к объятой страхом собаке.

Рожер из Салерно сказал:

— Я убежден, что эти дьяволы созданы под влиянием наркотических снадобий. Они стоят вне обыкновенного мышления.

— Только не эти, — сказал брат Фома, которому, как монастырскому служке, следовало бы спросить у настоятеля разрешения говорить. — Только не эти, — взгляните на бордюре…

Бордюр был разделен на неправильные части или ячейки, где сидели, плыли или вертелись дьяволы, еще, так сказать, без физиономии. Их силуэты напоминали опять цепи, хлысты, алмазы, бесплодные почки или фосфоресцирующие шары.

Рожер сравнил их с бесовским навождением, напавшим на церковного человека.

Фома полуоткрыл рот.

— Говори, — сказал аббат Стефан, наблюдавший за ним. — Мы все здесь более или менее доктора.

— Я бы сказал… — Фома заговорил так стремительно, точно ставил на карту убеждение всей своей жизни… — что эти низшие формы в бордюре не выглядят так злобно и жутко, как модели и образцы, по которым Джон выдумывал и разукрашивал своих собственных дьяволов там, среди свиней.

— А это значит? — резко спросил Рожер.

— По моему бедному суждению это значит, что он видел такие формы без помощи наркотиков.

— Но кто, кто же, — сказал Джон, — вдруг просветил тебя так?

— Меня просветил? Боже упаси! Только вспомни, Джон… Однажды зимой, шесть лет тому назад… снежинки, которые таяли на твоем рукаве у дверей кухни. Ты показал мне их через маленькое стекло, которое делало маленькие вещи большими.

— Да. Мавры называют такое стекло «глазом Аллаха», — подтвердил Джон.

— Ты показал мне тогда, как они таяли, и назвал их своими образцами.

— Тающие снежинки, виденные через стекло? С помощью оптического искусства? — спросил Бэкон.

— Оптического искусства? Я никогда не слышал про это! — воскликнул Рожер.

— Джон, — начальническим тоном сказал настоятель, — это было… было так?

— Отчасти, — ответил Джон. — Фома прав. Эти формы в бордюре были моими образцами для дьяволов на картине. В моем искусстве, Салерно, мы не смеем прибегать к наркотикам. Это убивает руку и глаз. Я должен видеть свои образцы честно в природе.

Настоятель придвинул к нему кубок с розовой водой.

— Когда я был в плену у… у сарацин, — начал он, заворачивая кверху свои длинные рукава, — там были некие маги… врачи…, которые могли показывать, — он осторожно обмакнул указательный палец в воду, — целый ад в такой капле.

Он стряхнул каплю воды с полированного ногтя на полированный стол.

— Но это должна быть не чистая вода, а гниющая, — сказал Джон.

— Так покажи же нам всем, — сказал аббат Стефан. — Я убедился бы еще раз.

Голос настоятеля звучал официально.

Джон вынул из кармана тисненую кожаную коробку, длиною в шесть или восемь дюймов. В коробке, на выцветшем бархате, лежало нечто похожее на оправленный в серебро циркуль из старого буксового дерева, с винтом в верхней части, с помощью которого можно было складывать или раздвигать ножки аппарата. Ножки кончались не остриями, а лопаточками. В одной лопаточке было отверстие, обделанное металлом, меньше чем в четверть дюйма в разрезе, в другой — отверстие в полдюйма. В это последнее Джон просунул металлический цилиндр, в который с двух сторон были вставлены стекла.

— А! Оптическое искусство! — сказал монах. — Но что это внизу?

Это был маленький вращающийся серебряный листок, который ловил свет и концентрировал его на меньшем отверстии в лопатке.

— А теперь надо найти каплю воды, — сказал Джон, беря в руку маленькую щеточку.

— Пойдемте на верхнюю галлерею, — предложил настоятель. — Солнце все еще освещает свинцовую крышу, — сказал он, вставая.

Все последовали за ним. На полдороге течь из водосточной трубы образовала в источенном камне зеленоватую лужицу. Джон очень осторожно влил капельку в меньшее отверстие лопатки и приготовил аппарат для глаза.

— Отлично! — сказал он. — Мои образцы все там. Взгляните-ка теперь, отец. Если вы не сразу найдете их глазом, поверните эту зарубинку направо или налево.

— Я не забыл, — ответил настоятель. — Да. Вот они тут… как тогда… в былые годы. Им нет конца, говорили мне. Да, им, действительно, нет конца!

— Солнце уйдет! Ах, дайте мне взглянуть! Разрешите мне взглянуть! — умолял Бэкон, почти оттесняя аббата Стефана от стеклышка.

— Солнце уйдет! Дайте мне взглянуть, — умолял стоявший у колонны Бэкон.

Настоятель отошел. Его глаза видели давно прошедшие времена. Но монах, вместо того, чтобы смотреть, вертел аппарат в своих ловких руках.

— Ну, ну, — прервал Джон монаха, уже возившегося с винтом. — Дай взглянуть доктору.

Рожер из Салерно смотрел минута за минутой. Джон видел, как побелели его скулы, покрытые синими жилками. Он отошел, наконец, точно пораженный громом.

— Это целый новый мир… новый мир… О, господи! А я уже стар!

— Теперь ты, Фома, — приказал аббат Стефан.

Джон настроил цилиндрик для Фомы, руки служки дрожали. Он тоже смотрел долго.

— Это сама Жизнь, — сказал он, наконец, надорванным голосом. — Это не ад! Это ликующая жизнь. Они живут, как в моих мечтах! Значит не было греха в мечтах! Не было греха!

— А теперь я хочу посмотреть, как это устроено, — сказал оксфордский монах, выступая вперед.

— Неси аппарат назад, — сказал аббат Стефан. — Здесь кругом уши и глаза.

Они спокойно пошли по галлерее назад. Кругом, в свете вечернего солнца, простирались три английских графства. Церковь возле церкви, монастырь за монастырем, келья за кельей, и тяжелый силуэт огромного собора на горизонте.

Они снова уселись вокруг стола с винами и сладостями, все, кроме монаха Бэкона, который, стоя у окна, вертел в руках аппарат.

— Понимаю! Понимаю! — повторял он про себя.

— Он не испортит его, — сказал Джон. Но настоятель, уставившийся вперед, как и Рожер из Салерно, ничего не слышал. Фома опустил голову на дрожащие руки.

Джон потянулся за кубком вина.

— Мне показали еще в Каире, — как бы про себя заговорил настоятель, — что человек всегда стоит между двумя бесконечностями — между макрокосмом и микрокосмом. Поэтому нет конца… либо к жизни… либо…

— А я стою на краю могилы, — злобно крикнул Рожер. — Кто меня пожалеет?

Он вдруг засмеялся с лукавством старика.

— А как же наша мать-церковь? Святая мать-церковь? Что с нами будет, если она узнает, что мы заглянули в ее ад без ее разрешения?

— Нас сожгут тогда на костре, — сказал настоятель, слегка повышая голос, — слышишь ты меня? Рожер Бэкон, слышишь ты?

Монах у окна обернулся, крепче сжимая в руках циркуль.

— Нет, нет, — крикнул он, — я, я могу засвидетельствовать, что тут нет никакой магии. Это всего только оптическое искусство, мудрость, постигнутая трудом и опытом. Я могу это доказать, а мое имя имеет значение у людей, которые смеют мыслить.

— Найди их! — закричал Рожер из Салерно. — Пять или шесть человек во всем мире. Это составит меньше пятидесяти фунтов пепла у костра. Я сам видел, как таких людей превращали в ничто.

— Я не откажусь от этого! — в отчаянии страстно крикнул Бэкон. — Это было бы грехом против истины.

— Нет, нет. Пусть живут маленькие животные Варро! — сказал Фома.

Стефан наклонился вперед, вынул из кубка свой перстень и надел его на палец.

— Дети мои, — сказал он, — мы видели то, что видели.

— Что это не магия, а простое искусство! — настаивал монах.

— Это не имеет никакого значения. В глазах церкви мы видели больше, чем позволено человеку.

— Но это же сама жизнь, созданная и ликующая жизнь, — сказал Фома.

— Нас обвинят, что мы заглянули в ад, а это разрешается одним священнослужителям. Но священнослужитель не может видеть в аду больше, чем это ему разрешает церковь.

— Но ты же сам знаешь, знаешь — снова страстно заговорил Рожер. — Весь мир во мраке, никто не понимает причины вещей. Возьми хоть лихорадку там, в долине. Подумай только.

— Я думал об этом, Салерно! Я думал.

Фома поднял голову и заговорил, не заикаясь на этот раз:

— Как в воде, так и в крови они должны бороться и бесноваться. Я мечтал все эти десять лет и думал, что это грех. Но мои мечты и мечты Варро — истина! Вот тут, в наших руках, свет истины!

— Потуши его! Ты не легче, чем другие, вынесешь огонь костра.

— Но ты же знаешь! Ты уже видел это раньше. Ради несчастных всего мира! Ради нашей старой дружбы, Стефан!.. — Бэкон в отчаянии старался запрятать на груди аппарат.

— То, что знает Стефан де-Сотрэ, то знаете и вы, его друзья. А теперь я хочу, чтобы вы покорялись настоятелю монастыря Св. Иллода. Дай мне! — Он протянул свою украшенную перстнем руку.

— Но, может быть, я могу зарисовать хотя бы один только винтик? — сказал убитым голосом Бэкон.

— Ни в каком случае! — Аббат Стефан взял аппарат. — Джон, дай твой кинжал.

Он вывинтил металлический цилиндр, положил его на стол и рукояткой кинжала раздробил обе линзы в сверкающую пыль, которую собрал в руку и бросил в камин.

— То, что вы видели, — произнес он, — я давно видел у врачей в Каире. И я знаю, какие они познания извлекли отсюда. Ты мечтал об этом, Фома? Я — тоже, но с большими познаниями, чем ты. Но эти роды, сын мой, преждевременны. Это было бы матерью других смертей, пыток, раздоров и еще большего мрака в наш темный век. Я беру этот выбор на свою совесть. Идите! С этим кончено!

Он швырнул деревянные части аппарата далеко в камин, где они сгорели вместе с буковыми дровами.


(обратно)

СЕРГЕЙ-ПУТИЛОВЕЦ

Очерк П. ОРЛОВЦА.
Рисунки с натуры И. А. ВЛАДИМИРОВА.

Заводская атмосфера сразу охватывает, лишь только я вхожу за забор.

Путиловский завод!

Черные, закоптелые здания, кирпичные и железные, глухие и со стекляными крышами и стенами, так и лезут друг на друга, жмутся одно к другому. Огромные корпуса в два и три этажа, — в иных можно свободно разместить целый полк, — теряются среди площади, способной дать место провинциальному городку.

Утробы великанов с огненными внутренностями, переваривающие стальную, железную и чугунную пищу…

Десятки труб тянутся к небу, изрыгая черный дым, и темные клубы медленно тают в воздухе, заволакивая солнце, покрывая копотью строения и людей.

Рельсы двойными змеями извиваются между зданиями, забегают в них, выползают снова наружу и путаются кругом железной паутиной.

Черная земля, черные стены, черные люди…

Жаром пылает из раскрытых настежь дверей, и голубое, искрящееся небо как-то не вяжется с царящей внутри полутьмой.

Отчаянно свистят паровички, перетаскивая поезда груженых вагонеток, лязгают цепи, гремят лебедки, грохочут гиганты-молоты, беснуется в печах пламя и расплавленный металл. Одиннадцатитысячная армия рабочих рассыпана на территории завода. Одиннадцать тысяч пар рук, с утра до вечера, льют, топят, куют, прокатывают и перекидывают с места на место глыбы металла.

Там, за стенами завода, среди шумных улиц, кипит другая жизнь, слышны смех, веселые голоса, сверкает солнце, здесь задают тон тысячепудовые молоты и бушующий огонь.

Сергей стоит в мартэновском отделении и внимательно следит за одной из печей. Мартэновское отделение, похожее на перевернутое вверх дном колоссальное застекленное корыто — самое большое на заводе. Это — артерия завода, питающая все остальные.

На земле навалены грузные болванки, вагонные колеса, рядами тянутся вагонетки.

Стук, грохот, свист пламени… Отчаянно вережжит паровозик, перекатывая платформу с поворотным краном, и этот кран кажется живым чудовищем с длинной шеей, высматривающим добычу.

Вдоль стен, вторым ярусом, тянутся железные площадки, мостки, и по ним с сердитым гулом по рельсам движутся подъемные краны. Они похожи не то на тяжеловесные самолеты, не то — на гигантских птиц, одного прикосновения которых достаточно, чтобы разможжить голову неосторожному человеку. Тяжелые цепи свешиваются вместо лап, огромные крючья на концах заменяют пальцы и когти.

Вон медленно летит в воздухе тысячепудовый кран. Движение руки невидимого машиниста — и он остановился над грудой восьмисотпудовых железных болванок. Хищно-медленно спустились цепи. Двое рабочих суют в когти чудовища болванку, и болванка, поднятая как перышко, уносится к вагонеткам.

— Береги-ись!

Я еле успеваю отскочить в сторону. Чудовище медленно проносится мимо, сдает на вагонетки свою добычу, опять возвращается, снова протягивает могучие когти.

И вдруг… ослепительный поток света. Это пустили одну из мартэновских печей.

Новая жизнь врывается в отделение. Расплавленный, при температуре 1700° по Цельсию, металл, огненным водопадом ниспадает в подставленный под жолоб мартэновской печи ковш.

Пустячный ковш, вмещающий более 1200 пуд. плава, ковш, где свободно поместились бы на ночлег десяток беспризорных.

Солнцем блещет белый поток… Слепя глаза, град искр мириадами звезд вырывается из спускного отверстия, сыпется вниз огненным дождем и отскакивает от земли, подымается из ковша.

Неужели эти люди не боятся огня?! Они как ни в чем не бывало копошатся под дождем расплавленного металла, и белое пламя ярко освещает парусиновые куртки, штаны, широкополые шляпы и фиолетовые очки.

Сергей стоит под самым дождем и внимательно следит за наполнением котла.

— Стоп!

Содержимое ванны вылито. Поворотный кран при помощи лебедки подхватывает адский ковш и передает его на крючья подъемного крана.

Воздушное чудовище приподымает ковш за цапфы и переносит к изложницам (формам).

Воздушное чудовище приподымает ковш за цапфы и переносит к изложницам.

Несколько рабочих внимательно следят за ковшом. Вот он повис над изложницами. Железной кочергой один из рабочих открыл выпускное отверстие, и расплавленный поток хлынул в формы, разливаясь по каналам.

Железной кочергой рабочий у печи открыл дверцу.

И снова сыпятся снопы искр, а с жолоба печи падает на землю расплавленный шлак, отскакивая от земли раскаленными звездами.

Посреди помещения снует другой кран; по рельсам, свистя, продвигаются паровозик, вагонетки, какие-то формы; свешиваясь с третьего яруса над вторым, плавно двигается длинноносое чудище — завалочный кран с длинным носом-лотком, наполненный металлическими обрезами, железной стружкой и всяким ломом.

Вот чудовище остановилось около загрузочной двери мартэновской печи, во втором ярусе. Железной кочергой рабочий у печи открыл дверцу. Нос лотка влез в печь, кран наклонил жолоб и ссыпал в ванну печи поднесенный материал. Это — пища мартэновской печи. Теперь она будет ее переваривать, пока не расплавит.

Мартэновских печей здесь пять, из них одна в ремонте. Назначение печей — превращать чугун, металлические отбросы вроде отрубов, стружек, обрезов, ломаных частей разных машин — в годные снова различные сорта железа и стали, согласно задания управления. Ежемесячно мартэновское отделение снабжает остальные 342.000 пудов железа и стали.

Я вижу Сергея.

Он сидит на вагонетке и, повидимому, отдыхает, пока не будет готов плав в одной из остальных печей.

Я подхожу к нему и здороваюсь. Мы — старые приятели.

— Посмотреть пришел?

— Да. А, ведь, красиво! — восторгаюсь я.

— Как у чорта в пекле, — смеется он. — Ты вот у печи или у спуска постой!

— Охоты нет, мне и так душно. Да и опасно, небось! Что, если сорвется какой-нибудь загрузочный лоток или болванка!

— Лоток? — Сергей смеется. — Ну, лоток — не беда, а вот ковш — дело другое. Видал, как ковш подхватывает? Запомни. Был у меня в жизни случай, во век не забуду.

— Давай-ай! — доносится сверху.

— Уходи! — машет Сергей. — Вот спущу и — конец.

Я не без удовольствия отхожу подальше. И снова сыпятся искры. Белым водопадом, ярким как солнце, падает металл.

Пока что рассматриваю мартэновскую печь. Она — в два этажа. Первый этаж составляют две пары камер, по одной паре с каждой стороны. По одной камере газовой, куда поступает газ из генератора, и по одной воздушной. Камеры действуют попарно, очередями.

По одной камере на ванну, находящуюся в самой печи, во втором ярусе, проходит газ, по другой — воздух. Газ, сгорая с воздухом в печи, нагревает ванну, куда загружается для плавки металл, а кислород излишнего воздуха, поглощаемый расплавленным металлом в ванне, соединяется с углеродом и улетучивается в виде окиси углерода вместе с горячим воздухом печи, через другую пару камер, в регулирующую камеру, а затем и трубу.

Во втором ярусе, над камерами, находится самая печь. Три отверстия для загрузки ванны и два малых окна для наблюдения за плавом.

Протяжный гудок прервал мои наблюдения.

— Пойдем, — крикнул Сергей, подходя ко мне.

Мы вышли с завода, зашли в столовую, и я напомнил Сергею про обещанный рассказ. Он не заставил себя упрашивать.

— Было это не здесь. В то время я работал на одном из южных металлургических заводов, — заговорил он. — Завод огромный, вроде нашего Путиловского, и стоял я тоже при мартэновских печах, внизу, на сливе. Со мной вместе работал и Иван Загрязин. Чудной какой-то парень! Угрюмый, неразговорчивый, глядит исподлобья… И ни с кем он не сходился. Ума особенного в нем не было, зато обидчивости — сколько хочешь. Мы иной раз и шутим, и друг над другом смеемся, — все ничего. А его только чуть задеть — так и окрысится.

Стали мы его избегать. В пивную ли, в чайную идем — его не просим. Обозлился парень еще больше. Иной раз посмотрит на человека — словно огнем обожжет.

Да и в работе не горазд. Другие из кожи лезут, стараются, а он — лишь бы время прошло.

Мастером у нас был Евгений Мартыныч Корольков. С виду суровый, а на деле — хороший человек, хотя и строгий. Интерес рабочих соблюдал, но работы требовал. Загрязин его с первого дня не взлюбил, да и Евгений Мартыныч Загрязину на первых же днях замечание сделал. Дальше — больше.

У Евгения Мартыныча в то время роман был. Собирался жениться. Как-то обозлился он на Загрязина. Призвал его и говорит при нас: — Этак у нас не работают. Если не хочешь работать — уволю.

Я сам эти слова слышал и видел, как Загрязин взглянул на него. Не желал бы я, чтобы кто-нибудь так на меня глядел!

Когда мастер отошел от него, Загрязин пробормотал сквозь зубы: — Чорта с два выгонишь меня!.. Желал бы я видеть тебя женатым!

В то время я не придал значения его словам. Известно, злобствует человек.

Загрязин.

Прошло недели две с того времени, и мастер забыл про разговор, да и Загрязин как будто изменился, в работе стал прилежнее, иной раз и с товарищами словом-другим перекинется. Нам тоже приятно. Не хорошо, когда с человеком рядом работаешь, а он с тобой слова сказать не хочет.

Ладно… Пришел я как-то на работу, стал на место. Видел, небось, как мы крючьми крана подхватываем ковш под цапфы? Так и тогда было. Как дали знать с мартэновской, что металл готов, подали под жолоб ковш и наполнили его.

Крючьями под цапфы подхватывали с одной стороны я, с другой — Загрязин. А надо тебе сказать, перед этим он все на живот жаловался. Так вот, сделали мы все, что каждому полагалось. И только передали ковш с лебедки на кран, Загрязин и кричит:

— Ой, не могу, живот схватило! — Да бегом к выходу.

Ну, думаю, наплевать!

Я уже хотел крикнуть наверх машинисту, чтобы крану ход давал, да словно что силой толкнуло меня ковш обежать и посмотреть.

Взглянул на Загрязинскую цапфу, а она еле-еле на крюке держится. Так и затрясся я как лист, в глазах помутнело.

Чуть толкнуть — крюк соскочит, и ковш с тысячью двумястами пудов плава на землю грохнется!

И сам, и двадцать ближних рабочих, и мастер, и машинист, да и дальше — в момент сгорят, а то от взрыва и все отделение рухнет. Уж о том, что тысяча двести пудов плава в козля (испорченный, застывший плав) превратится, в то время и в голову не пришло.

Крикнуть? — думаю, — подымется паника. все бросятся к выходу, а машинист может не разобрать и дать машине ход. А как даст ход с толчком — ковш обязательно рухнет. И знаю я, что он моего сигнала ждет.

Волосы дыбом у меня встали. Секунды часами показались. И вдруг осенило меня. Тут — наверняк погибать, а там, может, и пронесет. Подскочил я к товарищам и тихо им:

— Не смейте сигнал давать, пока не вернусь. В кране неисправность!

А сам словно вихрь — наверх, к машинисту.

Сразу тот недоброе учуял, как увидал, что я бегу белый, как полотно.

— Товарищ! — кричу. — Ковш еле держится. Отведи в сторону, да поставь тихо на свободное место! Тихо… осторожно, без толчков…

Машинист было бежать. Я его за горло!

— И себя, и нас погубить хочешь?! Умру, не пущу! Минуту промедлишь — пропадем.

Сел он, дрожит весь…

— Эй, — кричу, — возьми себя в руки! — Взял рычаг, ничего… Отвел в сторону и опустил плавно ковш на землю. Никто ничего не понимает.

Соскочил я вниз, кричу:

— Ну, теперь спасены! Давай лебедку!

И только когда взял снова ковш с лебедки на крючья крана и вылился плав в изложницы, силы оставили меня. Грохнулся я как сноп на землю, целый час без памяти лежал. Заводский доктор думал, что крышка будет, да ничего, очухался.

Тут я все товарищам рассказал и слова забытые Загрязина припомнил, и то, что свадьба Евгения Мартыныча через три дня состояться должна.

Что тут было — сказать трудно! Кто куда, искать разбойника, а его и след простыл. Даже как и каким выходом с завода ушел — никто не мог сказать. Словно сквозь землю провалился.

Поднялась на заводе суматоха, сбежались инженеры, управляющий, рабочие, перерыли весь завод, да так и не нашли.

Да, милый, никогда не забуду этой минуты!

Сергей с ожесточением выпил стакан пива.

— Так и не нашли? — спросил я.

— Не нашли. Да только история его еще не кончилась. Мы не нашли, — судьба нашла. Вот, пройдемся еще по заводу, тогда доскажу, — ответил Сергей.

Мы расплатились и снова вернулись на завод.

Сергей забыл в мартэновском табак и я воспользовался случаем, чтобы поглядеть на плавку.

По моей просьбе рабочий открыл мне завалочную дверцу одной из печей и дал мне фиолетовое стекло.

Дивное и сказочное зрелище! Освещенный фиолетовым цветом стекла, в ванне бесновался сверкающий, кипящий металл. Посреди ванны, под поверхностью расплавленной массы, возвышался причудливый гористый островок из еще не успевшего расплавиться металла.

Картина была до того прекрасна, что трудно описать ее. Такие картины нужно видеть.

Но медлить было нельзя. Мне хотелось посмотреть еще прокатное отделение и кузню с прессовочной.

Полумрачное, такое же закоптелое и такое же огромное отделение тихо вздрагивало всем корпусом. Неживое — оно жило, ибо оно творило.

Если мартэновское отделение только переваривало на разные лады металлическую пищу, рассылая по отделениям болванки стали и железа весом от 75-ти до 1.200 пудов, то здесь уже из этого варева приготовляли необходимые стране блюда.

Тут главным образом прокатывали рельсы.

Огненным дыханием душат раскаленные печи, в которых накаливаются грубые железные болванки. Немного поодаль — ряд прокатных станков. Железными крючьями рабочие подсовывают в вальцы накаленные добела болванки и могучая машина медленно протягивает болванку между крепкими вальцами. Так удав втягивает в пасть свою жертву. Вот втянулась голова, туловище, ножка… и нет кролика.

Железными крючьями рабочие подсовывают в валы накаленные добела болванки.

Только тут болванка не исчезает. Стискиваемая и протаскиваемая с невероятной силой, она выскакивает по другую сторону вальцев, сделавшись только тоньше и длиннее, направляется в соседние вальцы и так далее, постепенно превращаясь в рельсу. Она проходит сначала отжимные, потом обделочные вальцы, придающие ей форму рельсы, ползет красная и злобная по вращающимся валам в железном полу под дисковую пилу. С визгом, разбрасывая тысячи искр, крепкие зубья врезаются в железо и отпиливают по мерке рельсу, как мы отпиливаем острой пилой кусочек палочки. Одни за другими тянутся красные сияющие полосы, растут груды рельс. Отсюда их развезут по всей Республике и сотни поездов побегут по ним, громыхая на стыках. Тут артерия путей.

Мы заходим в кузницу. Старую, темную кузницу, где в десятках печей стонет и мечется пламя, где непрерывно хохочут тяжелые, паровые молоты. Однотонные, двух- и трехтонные, прокатывающие валы для авиации, части для моторов, паровозных и пароходных машин и проч.

То и дело подымаются и грузно опускаются тяжелые молоты. Легкого нажима человеческой руки достаточно, чтобы поднять молот в десятки пудов весом. Тут темно и дымно, тут гремят несмолкаемые удары. Наука победила. Одним движением руки человек может поднять тяжесть, равную по весу двадцати слонам.

Взгляните на эти три семитонные паровые молота в помещении новой кузницы. Они ждут своей очереди, чтобы бить раскаленное железо с силою 434-х пудов.

Но это только ягодки.

В прессовочном отделении уже действуют пятнадцати и двадцати-тонные молоты, огромные, черные, похожие на какие-то восточные арки, с наковальнями, над которыми мечутся вверх и вниз огромные кувалды.

Тысячадвухсотпудовые удары сыпятся на тысячепудовые, раскаленные болванки, превращая их удар за ударом в колоссальные коленчатые оси для Волховстроя и других надобностей. Грохот и свист пламени глушат голоса.

Мертвой хваткой давит болванку тысячетонный пресс, тоже похожий на огромную черную арку. Какая необыкновенная силища! Трудно себе представить давление в 62.000 пудов.

Этот пресс — Ленинградский гигант. Он свободно расплющит в порошок огромную гранитную глыбу.

Молоты, прессы, молоты, кучи тысячепудовых тяжестей. Дальний конец здания почти скрывается в полумраке.

Пот льется градом, дыхание теснит пропитанный углем и газами воздух.

Нет, довольно, скорей к свету, к солнцу, к простору и шуму улиц! Пусть отсюда выбегают ежедневно тысячи рельс и всевозможных машин, пусть выкатываются паровозы Пасифики, Прерки и Деканоды[17], — я тоже выкатываюсь!

Сергей смеется.

— Ну, а конец? — спрашиваю я.

— Конец? Конец скоро пришел. Через год я получил письмо от товарища с Сормовского завода. Он писал, что с одним из их рабочих случилось несчастье. Поступил он к ним месяцев шесть тому назад, по паспорту Михеев, и работал у пятнадцатитонного молота, подавал болванки для проковки. Как то при отковке коленчатого вала, он споткнулся, упал на раскаленное железо и получил страшные ожоги.

Через два дня он умер и перед смертью сказал, что фамилия его Загрязин и просил написать матери.

Сергей усмехнулся:

— Так мы и узнали про него.


(обратно)

СКАЗКИ МУЛЛЫ ИРАМЭ

Рассказаны П. П. ДУДОРОВЫМ.
Иллюстрации для «Мира Приключений» В. В. ГЕЛЬМЕРСЕНА.

Эти древне персидские сказки собраны в книге под заглавием «Меснавие», написанной известным в свое время духовным реформатором Персии, муллой Ирамэ.

Мулла Ирамэ жил в первой половине XV века и книга его представляет собою не сказки, а скорее ряд поучений, притч, писанных в форме сказок. Ирамэ — яркий протестант своего времени, восстающий против религиозных догматов, неправды, притеснения бедной части народа. Он зовет на упорную борьбу с притеснителями и нещадно бичует произвол сильных мира, он смеется над суевериями и как бы старается создать собственную религию разума.

Его бог — не пресловутый Аллах, а свет, истина. На познании истины строит он свой алтарь и зовет к нему угнетенный народ.

Предание говорит, что мулла Ирамэ пользовался в свое время большим влиянием на великого визиря и даже на самого шаха, благодаря чему шах решил издать книгу Ирамэ. Книга была переписана в большом количестве экземпляров и среди мусульманского духовенства произвела большой переполох. Взбешенное духовенство отобрало книги Ирамэ у тех, кто их получил от шаха, и торжественно сожгло их на площади.

В этом шах усмотрел оскорбление своей личности. По настоянию своего визиря, он снова издал книгу в количестве 500 экземпляров и роздал их сановникам и чиновникам с обязательством вернуть, под угрозой смерти, через десять лет. Мера оказалась действительной и духовенство не сумело уничтожить 2-ое издание. С течением времени книга Меснавие стала почитаться почти как священная, и персы встают, когда кто-нибудь вносит ее в дом. На новоперсидский язык, вероятно, из политически религиозных соображений последующих правителей, она не была переведена и представляет ценную библиографическую редкость. Часть этих сказок-поучений была в свое время напечатана мною на пяти языках.

П. Дудоров.
(обратно)

Как начал писать свою книгу мулла Ирамэ


Я люблю тебя, мой бедный, забитый народ! Сердце рвалось при виде твоих страданий. Я хочу сказать тебе слово правды, хочу научить тебя и просветить, словом ласки и справедливости облегчить твои мучения.

Но ноги мои не в состоянии пройти по всем городам и селениям, не в силах доставить меня во все ущелья и глухие уголки, где неправды всегда больше, а голос мой слишком слаб, чтобы его услышали те, кому надо слышать.

И я решил написать книгу, честную, хорошую книгу, которая принесла бы пользу обездоленным и обличала бы обидчиков, которая внесла бы свет познания и утешения беднякам и научила бы их что делать.

Куда не донесут меня слабые ноги, куда не донесется мой голос — туда проникнет моя книга. Она лучше меня перекинется через горы и моря, проникнет в самые дальние ущелья и отдаленные хижины бедняков, принося людям познание и утешение.

Я выбрал в конце города старую полуразрушенную мечеть с фонтаном посреди двора, и целых пять лет ежедневно уходил туда, чтобы без помехи писать мою книгу.

Я ликовал, чувствуя, что моя долгая работа уже приближается к концу. Но когда, однажды, я сидел у фонтана, доканчивая последнюю страницу, за моей спиной раздался мужской голос:

— Что делаешь ты, мулла?

Я с досадой обернулся.

Предо мной стоял высокий стройный человек, с длинной седой бородой, с посохом в руках, одетый в пастушескую одежду. Глаза его светились каким-то необыкновенным огнем, манили и приковывали к себе.

— Я пишу книгу. Честную, хорошую книгу, шейх, — ответил я. — Не мешай же мне, я доканчиваю пятилетний упорный труд.

— Покажи мне твою книгу, — сказал незнакомец.

— Посмотри и возврати мне ее скорей, — ответил я, с досадой протягивая ему книгу.

Каков же был мой ужас, когда незнакомец, едва взглянув на мой труд, взмахнул рукой и бросил книгу в бассейн.

— Что сделал ты, несчастный пастух?! Зачем одним взмахом руки погубил все, что я создавал пять долгих лет?! — воскликнул я, вырывая клочья из моей бороды.

— Ты жалеешь? — тихо спросил он. — Хорошо, я возвращу тебе ее, но если ты хочешь писать действительно честную, хорошую книгу, ты бросишь сам свою книгу в воду и последуешь за мной. Я научу тебя, как надо писать честную книгу.

С этими словами он погрузил посох в воду и, подцепив им книгу, подал ее мне.

Ужас и удивление сковали меня: книга была совершенно суха. Я взглянул на незнакомца. Взгляд его сиял и проникал мне в душу, он манил, призывал, сулил. Вся моя воля исчезла.

— Идем, — произнес он.

Я вздрогнул. Теперь или никогда! Я еще раз взглянул на него и, сам не сознавая что и почему, швырнул в воду мою книгу.

— Я иду за тобой, шейх, — покорно сказал я.

И пошел за ним.

Мы вышли за город, перешли через поле и очутились на берегу широкой реки, на которой не видно было ни паромов, ни лодок.

Но незнакомец твердым шагом подошел к берегу, ступил на воду и пошел по поверхности реки, как по твердой земле.

— О, учитель, как же я?! — воскликнул я пораженный.

— Иди за мной, — раздался его голос.

Я смело ступил на воду и пошел поверх воды. Мой мозг горел.

— Но кто же он, если имеет такую силу? — подумал я, дойдя до середины реки. — Почему даже с именем Аллаха на устах я не мог ходить по воде, а за ним иду? Уж не шайтан ли он?

Но лишь только сомнение закралось в меня, как я стал тихо погружаться в воду.

— Учитель, учитель, спаси меня! — закричал я в отчаянии.

— Встань и иди! — ответил он.

И тотчас же я твердо встал ногами на поверхности воды.

— Учитель, скажи мне кто ты и почему я иду за тобой по воде, тогда как даже с верой в Аллаха я не мог делать этого? — крикнул я.

И, обернувшись, он ответил:

— Я — шамси (это слово по-древне-персидски означает — свет, истину, солнце). Когда ты познаешь меня, ты будешь всемогущ, ты сможешь ходить по водам, подыматься за облака, спускаться на дно океана!

— О, Шамси, Шамси! — шептал я в восторге.

Мы перешли реку, миновали равнину и взошли на холм. Перед нами был город, где я часто бывал и где меня хорошо знали.

— Возьми эти две серебряные монеты, купи в городе бутылку вина и принеси ее мне, — сказал Шамси.

— Аллах! — воскликнул я пораженный. — Но разве не знаешь ты, о, Шамси, что пророк запретил правоверным не только пить вино, но даже ходить по тем улицам, где оно продается!

— Иди и купи, — повторил он.

И снова взгляд его сверкал и горел неземным огнем, приказывал и манил. Я взял монеты и пошел. На краю города я встретил амбала (чернорабочего) и, подарив ему одну монету, попросил на другую купить мне вина.

Он принес его и я, спрятав бутылку под абу (верхняя одежда), принес ее Шамси.

Он встретил меня суровым, презрительным взглядом:

— Ты обманул меня, — проговорил он. — Трус, способный обманывать, не может писать честную книгу. Возьми эти две монеты и сам купи мне вино.

Я колебался, но взгляд его снова покорил меня. Подойдя к городу, я дождался послеобеденного времени, когда все почтенные люди отдыхают у себя дома и улицы пустеют, быстро пробежал до погреба, купил бутылку вина, спрятал ее под абу и побежал назад.

— Что несешь ты, мулла? — спросил меня встретившийся знакомый, заметив под абой горлышко бутылки.

— Уксус, — соврал я.

Но Шамси встретил меня еще суровее. — Ты дважды обманул на этот раз, — сказал он. — Ты обманул меня, купив вино украдкой, и обманул ближнего, сказав, что несешь уксус. Иди, войди при всех в погреб, утверди незакупоренную бутылку с красным вином на своей белой чалме и, приплясывая, возвращайся ко мне. Или… возьми в бассейне свою фальшивую книгу. Ты не напишешь лучшую.

Я страдал. Послушаться Шамси — значило навсегда порвать с прошлым, с тем, во что я верил, потерять уважение людей, бросить вызов Аллаху.

Но я взглянул на Шамси и… пошел.

Я выбрал самое людное время, вошел в погреб, купил красного вина и, утвердив бутылку на белой чалме, вышел и, приплясывая, пошел по улице. И вино, плескаясь, заливало белую ткань, и все видели, что я несу вино. Надо мной издевались, меня ругали, в меня кидали камни, но я не чувствовал ни обиды, ни боли. Наоборот, чем больше оскорбляли и били меня, тем радостнее становилось у меня на душе.

На холме стоял Шамси. Лицо его сияло, как солнце, на губах играла неведомая улыбка и сам он казался каким-то прозрачным, сотканным из неведомых, дивных нитей.

И, словно шум ручья, прозвучал его голос:

— Теперь ты чужд предрассудков. Ты познал меня — истину. Иди же и пиши свою книгу.

— О, Шамси, Шамси! — воскликнул я со слезами на глазах.

Но Шамси таял. Он становился светлее, прозрачнее, и, наконец, совсем растворился в солнечных лучах…


(обратно)

Осел и пчела


В одно прекрасное утро пасся на лугу осел. Тут же, перелетая с цветка на цветок, маленькая пчела собирала душистый мед.

Осел был в хорошем настроении, потому что был сыт, и даже удостоил пчелу своим приветствием.

— Благословен Аллах, доброго утра, козявка!

— Да благословит Аллах и тебя, — ответила пчела.

— Что делаешь ты здесь? — спросил осел.

— Я собираю мед.

— Мед? Никогда не слыхал про мед! — удивился осел. — Разве он лучше травы?

— Высунь, осел, язык и я дам тебе попробовать, — предложила пчела.

Высунул осел язык, а пчела положила на него кусочек меда. Почавкал осел:

— Вкусно. Как же ты делаешь этот мед?

— Моим хоботком я собираю из цветочных чашечек сладкие соки и превращаю их в мед, — скромно ответила пчела.

— Бесстыжая врунья! — рассердился осел. — Разве ты не знаешь, что я каждый день пожираю пудами эти самые цветы? Почему же у меня выходит из них не мед, а только навоз?!

— Но пойми, о, великий осел, что я выбираю из цветков только сладкие соки, одну эссенцию сладости…

— Дура! — закричал осел. — А я разве не пожираю вместе с цветами и эту самую эссенцию?! Почему же у меня не выходит из пуда цветов, ну, скажем например, пять фунтов меда и тридцать пять фунтов навоза, а выходит лишь сплошной навоз?! Ты просто наглая обманщица и хочешь показать, что я ничего не понимаю!

И сколько ни билась пчела, сколько ни объясняла, осел только больше злился.

— Врешь! — кричал он. — Если бы ты говорила правду, я понял бы. Но ты дуришь мне голову и зато кади (судья) пусть обдерет твои крылья. И он потащил пчелу к кади.

В то время кади у зверей был верблюд. Он был животное добродушное, трепетал за свою поляну, которую получал в виде жалованья, и не любил, чтобы кто-нибудь замечал, что он чего-то не понимает. И поэтому он старался судить так, чтобы не обидеть ни того, ни другого.

— О, мудрый кади, накажи эту наглую врунью! — воскликнул осел.

И он рассказал кади свою историю.

— Что скажешь ты на это? — спросил верблюд пчелу.

И пчела рассказала, как она делает мед.

— О, кади! Разве ты не видишь, что она смеется надо мной и над тобой? Разве сам ты не жрешь по три пуда травы и цветов и разве у тебя выходит хоть фунт меда?

— Я не знаю, кто из вас прав, — глубокомысленно решил кади. — Правда, я тоже пожираю цветы и по виду у меня выходит похожее на сладкие финики, но… гм… на вкус они, кажется, не сладкие…

— Дурацкий суд! — обозлился осел. — И чтоб шайтан тебя взял с твоими финиками! Если ты не можешь судить…

— Ты можешь перенести дело в звериный совет, — ответил обиженный кади.

И осел потащил пчелу к заповедному лесу, где жил царь зверей, лев, окруженный тиграми, барсами, пантерами, волками и другими зверями, среди которых рыскали хитрые лисицы, трусливые зайцы, безответные бараны и всякие другие животные.

— Нельзя! — рявкнул барс, стоявший на страже.

И он объяснил причину. Из Аравийской пустыни в заповедный лес забежала красавица львица, и царь зверей, высуня язык, гоняется за ней, бросив все государственные дела. Если у осла дело, его можно передать в звериный совет.

Собрался звериный совет.

— О, великие звери! — закричал осел. — Накажите достойно эту козявку!

И он рассказал свою историю.

Когда кончил осел, заговорила пчела. Но чем больше объясняла пчела, тем больший шум поднимался среди зверей.

Некоторые из них были звери хищные и совсем не признавали травы и цветов, те же, которые ели траву, не могли понять, как делается мед, и считали пчелу обманщицей. У них из травы получался сплошной навоз. Пчела врет, чтобы выставить других дураками, а себя умной. Она где-нибудь ворует мед и, следовательно, этот мед опасен.

Три дня шумели звери на поляне, три дня злились и даже ссорились между собой, пока, наконец, на поляне не появился царь зверей.

Он был худ и изнурен своими личными делами. Но сегодня утром львица убежала в свою Аравийскую пустыню и тем освободила его.

— Что тут за шум?! — рявкнул он.

И осел, упав на колени, повторил свою жалобу.

И все звери заволновались. Они ненавидели пчелу, но не находили статьи закона, чтобы ее судить.

— Говори, — приказал лев пчеле.

И маленькая пчелка стала рассказывать, как перелетает она с цветка на цветок, как инстинктивно выбирает из них сладкий сок, перерабатывает и наполняет им соты.

— Позвать медведя! — сонно перебил ее лев.

Медведь у зверей занимал должность палача.

— Топни! — приказал ему царь зверей, указав на пчелу.

Взмолилась пчела:

— О могущественный царь зверей, за что же казнишь ты меня? Что сделала я дурного? Неужели ты не понял того, о чем я говорила?

И хотя царь зверей действительно не понял ничего, он презрительно сказал:

— Ну, конечно, я понял, мелкая мразь! Но как ты думаешь! мне с тобой жить или с ними? И кто нужнее мне из вас: вы, пчелы, или вон, осел?

И, зевнув, повторил медведю:

— Топни!

И, когда медведь топнул, от маленькой пчелки осталось лишь мокрое пятнышко на влажной земле.


(обратно) (обратно)

СЪЕМКА С НАТУРЫ

Рассказ А. В. БОБРИЩЕВА-ПУШКИНА.

I.

Парусное судно «Индиана» вышло из гавани Лос Анжелос в море, собираясь совершить совсем небольшой рейс до Кальдас-да-Ренья близ Лиссабона. Там судно должно было потерпеть крушение. Для этого крушения было все приготовлено: искусственная качка, спасательные пояса для бросающихся в море артистов, опрокидывающаяся шлюпка, с которой подбирал бесчувственную героиню Мануэль Генрикец, лейтенант испанского флота, показывавший, по сценарию, во время всей гибели судна чудеса доблести и самоотвержения. Впрочем, он был на самом деле, конечно, не лейтенантом и не Мануэлем Генрикецом, а Конрадом Мейчиком, довольно известным немецким кинолюбовником, уже свертевшим «Нерона» и «Зигфрида». Героиня же была не только его невестой, но и ближе того; скромная артистка экрана, она получила по его рекомендации эту роль, потому что он поклялся, что она плавает, как утка. Да и на другие роли были приглашены артисты больше по конкурсу плавания в мавританском бассейне Казильяса.

Педро Каррихамец, режиссер, приглашенный для монтажа фильмы, был фанатиком своего дела и в «Нероне» совершил чудеса. Пожар Рима вышел феэрическим. Теперь, после огня, маэстро обратился к воде. Он был гораздо больше автором сценария, чем дон Пабло Грандаквазан, находившийся тоже на борту парусника. Тот был неудавшийся поэт, в сорок три года все еще подававший надежды, а Каррихамец их осуществил уже в свои двадцать восемь. Дон Пабло походил на Дон-Кихота со своею сухопарою, высокою фигурою и остроконечною бородкою; дон Педро — скорее на Санхо Панса, но на того, который умел разрешать самые запутанные тяжбы на острове Баратария: на одутловатом простонародном лице режиссера искрились умом маленькие черные глазки, как две черносливины, а вся круглая фигурка каталась по палубе «Индианы», как шарик ртути. Дон Педро Каррихамец был, несмотря на свою молодость, лыс как апельсин; можно было подумать, что голова его так же брита, как его лицо.

А трюки в этой фильме были в самом деле выдуманы изумительные. Можно было вполне рассчитывать на тысячи представлений в Америке, Европе, СССР и даже в Турции и Китае. Действие — в наши дни. Современные Ромео и Джульетта, лейтенант Генрикец и донья Анита Картоло, не могут соединиться законным браком, так как благородный лейтенант беден, а донья Картоло — дочь богатого банкира. Такой заезженный сценарий, конечно, не делал чести его автору, сенору Грандаквазан. Но вот Генрикец похищает донью Аниту. Для того, чтобы сбить со следа погоню, а отчасти и из-за отсутствия средств, они отплывают из Лос Анжелоса на простом паруснике, крейсирующем по прибрежным портам и несущем груз рыбы. Буря! Паруса рвутся… Капитан теряет голову. Тогда лейтенант Генрикец становится на его место. Но все его мужественные усилия на этом посту не могут спасти старого корабля. Матросы прибегают с роковым докладом: Течь! Судно постепенно погружается. На нем есть только одна шлюпка. Благодаря энергии лейтенанта, на нее сажают женщин и детей. Мужчины надевают спасательные пояса и бросаются в бурные волны. Лейтенант Генрикец, скрестя руки, стоит последним на мостике тонущего корабля. Но вот он видит: шлюпка опрокинулась. И тогда, без спасательного круга, он кидается в волны. Там он и его верный пес, сетер Джинго, специально дрессированный в воде, проявляют чудеса доблести. Лейтенант спасает детей и передает их на подоспевший катер, с которого вновь кидается в волны за своею невестой, уносимою все дальше и дальше на обломке разбитой шлюпки. Он плывет за этою шлюпкою… Донья Анита уже теряет силы… Она на днище шлюпки с родным отцом, который хочет столкнуть дочь, видя, что эти доски погружаются под тяжестью их обоих. Генрикец плывет обратно с бесчувственною Анитою, а банкир тонет, унесенный в открытое море. На палубе катера она приходит в себя и бросается в объятия своего спасителя.

Состав артистов был самый международный. Больше всего было немцев и испанцев, но были и французы, поляки, итальянцы. Капитаном парусника — настоящим, а не тем, который должен был обезуметь во время бури, — был мирный капитан ближнего плавания на торговых судах, Элия Тинторре, старичек в очках, совершенно не годившийся на амплуа кинематографического морского волка. Но пока, во время плавания, он руководил суденышком и не без тревоги следил за тяжелыми, черными облаками, покрывшими небо с чисто южною быстротою смены погоды, и за все крепнувшим нордъостом.

— Будет шторм, — отрывисто сообщил он дону Пабло, дававшему инструкции оператору, которого поместил на капитанский мостик.

— И прекрасно, — радостно ответил режиссер: — нам в Кальдас-да-Ренья непременно нужны волны.

— Но дойдем ли мы до Кальдас-да-Ренья?

— Да как же иначе? Ведь у нас там все приготовлено. Буря в пути совсем не годится.

Сильный порыв ветра при этих словах снес с головы дона Пабло его шикарный берет, — и режиссер, устремившийся его ловить, увидел, как закружившаяся шляпа, перемахнув через борт, взмыла на мгновение ввысь и затем нырнула между вспененных гребней зеленых волн.

— Чорт возьми! Моя шляпа! Шлюпку! Шлюпку!

— Шлюпку из-за шляпы? Вы с ума сошли! Эй, убрать все паруса!

Но этого не успели сделать и наполовину. Почти все паруса были сорваны, и судно, вертясь, как волчок, прыгало по грозным валам. Поднялись вопли, паника. Пассажиры высыпали на палубу. Дальше события пошли с истинно кинематографическою быстротою.

Капитан Элия Тинторре оказался не лучше капитана, проэктированного по сценарию, — и опрометью бросился вниз с мостика. Семь матросов парусника, оставшиеся без командира, кинулись отвязывать шлюпку… увы, единственную: ведь, так было назначено по плану. Каррихамец видел, как его артисты в своих гримах с воплями умоляют матросов взять их в шлюпку и, грубо столкнутые ими, карабкаются на снасти. А судно трещало так, что при каждом взлете казалось, что оно переломится и исчезнет в пучине.

Тут-то дон Пабло Каррихамец показал себя достойным своего призвания!

— Матиас! — крикнул он оператору: — Будьте любезны пойти на корму и вертеть снизу, а я буду вертеть сверху, с мостика!


II.

Было видно, что старому суденышку не уцелеть. Но, крепко привязав себя к мачте обрывком снасти, Каррихамец вертел. За старика Матиаса он был спокоен. Тот был воплощенною исполнительностью. Не было случая, чтобы он не исполнил своей обязанности. Ведь это он свертел в цирке знаменитую сцену, когда тигры на самом деле растерзали укротителя.

— Капитан-то сбежал по сценарию, а вот Мейчих… эх! Ему бы надо сейчас сюда, на шканцы. Где же он? Ну, да зато вся эта толпа великолепна. Какие искаженные лица… Чорт, этот ливень пренеприятно мочит лысину. Дерутся? Отлично! Вон плачут наши актрисы, дети… Никогда бы они так не сыграли отчаяния. Матросы оттаскивают и их. Ах, канальи! Ну-ка, переставим аппарат немного пониже…

Но порыв урагана повалил аппарат совсем. Каррихамец проворно отвязал себя и привязал ящик к мачте тою же веревкою.

— Ну, вот так уж его не снесет! — пробормотал он, совсем не думая о том, что так может снести его самого. Драгоценнейшие фильмы! С натуры!

Он видел, как Матиас на корме, среди тычков, проклятий, борьбы, стойко делает свое дело. Он видел, как фрейлейн Нейштубе тщетно проталкивается к уже спускаемой матросами шлюпке, в которую сели одни мужчины. И все более зловещим становился треск ветхой корабельной обшивки.

— Да, сочинили идиллию, а выходит трагедия. Самая реалистическая, жестокая. Дети и женщины гибнут, а мужчины спасаются. Эка! Взяли себе на лодку даже спасательные пояса. Но где же Генрикец? Генрикец?!

Генрикец был на мачте. Он вскарабкался как можно выше, но, видя, что мачта раскачивается ураганом, как вершина одинокой сосны, и что уцепиться за нее могла бы разве белка, Генрикец-Мейчик дал с мачты такой прыжок, который восхитил режиссера. Он потерял равновесие, упал, вскочил и, с револьвером в руках прокладывая себе путь, устремился к шлюпке.

Судно гибло. Поднялись вопли, паника. «Герой» с револьвером в руках прокладывал себе путь…

— Ах, злодей! Полное изменение сценария. Ведь, это он ее, Аниту, прикладом по глазу!

Мейчику дали дорогу. Его высокая, красивая фигура во флотской форме ярко вырисовывалась в самом центре шлюпки, в фокусе аппарата, как с удовольствием заметил Каррихамец. На палубе визжали две ушибленные героем-любовником девочки. Дону Пабло не пришло и в голову чем-нибудь помочь им. Он энергично вертел. Шлюпку спустили. К сожалению, этот важнейший момент не мог быть зафиксирован до конца, потому что перила шканцев и самый настил, на котором стоял режиссер, обвалились куда-то вниз, и он, торчмя головою, полетел не то в волны, не то в трюм и, больно ударившись о что-то твердое, потерял сознание.

Он был подобран командою катера, спасшего всех пассажиров, с переломленною рукою.

— Диво, что вы еще так дешево отделались! — говорил ему доктор в Лиссабонской больнице. — Ведь, вы упали с трехсаженной высоты!

— А аппарат? — со стоном воскликнул раненый.

— Целехонек. Успокойтесь. Он, кажется, беспокоит вас больше, чем ваши голова и рука. Да вот и ваш оператор. Он постоянно заходил к вам, все ждал, когда вы очнетесь.

Старик Матиас прихрамывал, но имел самый бодрый вид — и торжественно произнес, вытаскивая объемистый пакет:

— Сенор! Все фильмы вышли великолепно!


III.

Старый, опытный директор-распорядитель «Кастильского Кино», дон Ромуальдо Гнейпера, сидел со всею дирекциею в темном зале и, нахмурившись, смотрел на фильмы, которые демонстрировались на экране доном Каррихамецом и Матиасом. Режиссер, с гордостью начавший эту демонстрацию беспримерных фильм, вглядывался в его лицо все с большею тревогою.

— Мы обсудим, — сухо сказал ему директор.

И все правление акционерной компании «Кастильского Кино» проследовало в роскошный кабинет, за дверями которого героические операторы остались, как подсудимые, ожидающие своего приговора.

— Я думаю, господа, что здесь не может быть двух мнений, и мы все будем единогласны. — произнес дон Гнейпера: — эти фильмы никуда не годятся!

Раньше всего, конечно, совершенно невозможна их идея. В кино, как в мелодраме доброго, старого времени, публика любит возвышенность человеческого духа, все, что характеризует человека с его идеальной стороны. Публика любит благородство, подвиги самоотвержения. А тут мужчины во время кораблекрушения ведут себя какими-то зверями. Это отвратительно. И еще, заметьте, матросы. Злодеем в кино может быть банкир, как и было написано автором, но никак не весь морской экипаж, состоящий из доброго испанского народа. Ни один испанец не может выпустить подобной фильмы.

— Да, это не патриотично, — согласился один из членов правления.

— И не демократично, — добавил другой.

Третий молчал и лишь сосредоточенно сосал свою сигару. Дон Гнейпера продолжал:

— Это не патриотично, не демократично и не художественно. И вот именно с художественной стороны фильма не удовлетворяет самой снисходительной критики. Видели ли вы, господа, на фильме, снятой снизу, этих двух пассажиров на переднем плане? Ведь их рвет. Рвет самым невозможным образом.

— Качка…

— Может быть, сделать купюру?

— Невозможно! В это время происходит главная сцена! Герой, бьющий свою невесту по глазу прикладом револьвера. Помилуйте, какая же публика стерпит подобную мерзость?

— Я нахожу, что дети вообще ревут с самыми противными и неестественными гримасами, — заметил один из членов правления. — Они не вызывают ни малейшей симпатии. Прямо комическое впечатление.

Тут третий вынул сигару изо рта.

— Как неестественными? Можно сказать все, кроме этого. Господа, разве вы забыли, что фильмы с натуры? Ведь, это — мировая сенсация!

— Никакой сенсации, — холодно ответил дон Гнейпера.

Но третий спросил: — А правда?

— Какая правда? Кино, как театр, условность, а не правда. Так на экране не плачут, так на экране не дерутся и не терпят крушения. Падать надо эстетично, а не так, как эти девченки, и драться, не разбивая друг другу физиономий, — особенно женщинам.

— Я предлагаю, все же, — сказал третий член правления, — по крайней мере, назначить сверхурочные награды режиссеру и оператору, свертевшим их с опасностью жизни.

— К этому мы все присоединимся, — ответил второй: — Но фильмы следует уничтожить — и выполнить вновь.

— Я предложил бы, — сказал дон Гнейпера: — все же использовать для рекламы создавшееся положение. То есть выполнить новые фильмы с полным соблюдением морали и художественности так, чтобы матросы пускали детей и женщин в шлюпку, лейтенант вел себя героем, а банкир подлецом, — и затем эту новую съемку объявить снятою с натуры во время кораблекрушения нашими героическими операторами.

Это предложение было принято единогласно.

(обратно)

РИШТРАТ

Рассказ М. А. ЕСИПОВА.

От сына батрачьего родился сын и назвали его Калистрат.

Когда Калистрат брыкался в люльке и орал истошным матом, отец ругал его на наречии уральских казаков:

— Риштратка!.. поштрели тя жаража в желучьту в горьку!

И пошел Калистрат по жизни не Калистратом, а Риштратом.

Шло время.

Из люльки Риштрат спустился на пол и пошел — сквозь холод, обернутый тряпками, с желанием кушать — голодный. Ветер родных степей лизал его и своими напевами воспитывал. Рос Риштрат, крепчал и вырос. Сделался он руководителем большого овечьего стада.

Ходил он по степям за своими подчиненными, хлестал кнутом провинившихся и корками от своего стола кормил послушных. Изучил Риштрат степь — свое царство, исшагал вдоль и поперек. Скучно стало ему, потянуло мыслями за грани, к городам неведомым, к людям невиданным.

Однажды он встретил Сиклету — девку с грудями, как резиновые мячи, и женился на ней.

Небо — крыша его дворца, заулыбалось, жаворонки запели громче, и веселей затряс сединами ковыль. Риштрат забыл про города неведомые и про людей невиданных.

Когда степь гудела бурей, а небо клубилось тучами, Риштрат вспоминал свою Сиклету, кутался плотней в рваный клеенчатый плащ и говорил:

— Незымай гудеть, она себе сила, а мы — себе…

Прожил бы Риштрат с своей силой до конца жизни, но пришла другая сила и заставила его задуматься.

Пришли сначала белые солдаты, потом красные пришли выгонять их.

Получилась война. Риштрат увидел пушки, автомобили, аэропланы, услышал всякий разговор.

— До чего только ум человеческий не дойдет! — удивлялся он.

Кончилась война и в поселке Риштрата появился Совет и изба с книгами. Риштрат не вытерпел и зашел. Дали ему там букварь, указали кое-что и иошел он за стадом, а в сумке спрятал букварь. В степи ходил и зубрил. — М-ы, мы… Н-е, не.

Овцы бежали в сторону… Риштрат обрывался и кричал:

— Арря! Арря! Оглашенные, куда вас несет!.. — И продолжал: — Р-а, ра, б-ы, бы, — улыбаясь читал: — мы не рабы.

Зимой Сиклета хлопала по бедрам и сокрушалась:

— Зачитается, истинный бог зачитается.

А Риштрат читал, читал и читал, до самой весны читал.

Весной Риштрат сидел «на стойле», голова его была забинтована грязной тряпкой, а левая рука висела на перевязи. Он говорил мне:

— Все чепуха… Лишнее… ум человека — все! Возьмем к примеру ераплан. Построил его ум человеческий и летит на нем кто? Человек! Не будь человека, с умом, и не лететь ераплану. Выходит что? Выходит, что человек своим умом тащит машину в двадцать или тридцать пудов. Тут-то, вот и чепуха, — он ткнул пальцем в землю. — На кой леший, скажите пожалуйста, цеплять ему на себя такую тяжесть? Человек весит четыре-пять пудов и, если он отбросит от себя ераплан, то без всякой канители в любое время дня и ночи может лететь не сто верст в час, а пятьсот или тышшу. Понял?

— Понял.

— Только есть тут одна закарюка. Я думаю, думаю и не могу додуматься. Надо найти пружину внутри у человека, чтобы действовать умом. Тут сила нужна, а она есть у каждого человека: есть ум, есть и сила, — он погрозил пальцем в пространство. — Я, ужо, погоди, не я буду, если не додумаюсь.

Хлопнув меня по плечу, он рассмеялся.

Вечером, воспользовавшись случаем, Сиклета зашептала мне:

— Уж ты, батюшка, поговори с ним. Зачитался, истинный бог зачитался. — Она глянула по сторонам. — Ты не верь ему, что он в погреб упал и сломал руку, это он с крыши хряснулся. Я, говорит, умом полечу. Залез на крышу, да и…

Вошел Риштрат, он благодушно погладил здоровой рукой бороду и подсел ко мне.

— Вот опять, возьмем радий, — начал он. — На кой леший всякие там вышки, провода, аппараты… Ничего не надо. В человеке лектричество есть? Есть. — Он постучал пальцем себе по лбу. — Вот один аппарат, а у вас, возьмем к примеру, другой. Иди в любое место и катай волны. Сам ты и мачта, и… и все. Да! Вот так-то… — Он зевнул, — пора спать!.. Мы еще… погоди!..

_____

Прим. редакции. Лучшим послесловием к этому рассказу с натуры может служить на-днях помещенная в «Красной Газете» заметка: Радио-волны мозга. «Ин-том по изучению мозга заказан за границей аппарат итальянского ученого Фердинанда Кацамалли, служащий для исследования процесса передачи мысли на расстоянии. Аппарат этот представляет собою камеру, в которой помещается как исследователь, так и наблюдатель; в ней же находятся радиоприемники различной длины волны. Камера служит для изолирования приемников от внешних волн. Аппарат Кацамалли будет передан в лабораторию известного специалиста по радио, проф. А. А. Петровского. К изготовлению вспомогательных частей аппарата приступлено в Ленинграде».

(обратно)

ХАЙКО-ОРОЧОН

Рассказ Н. ЛОВЦОВА.

Хайко — орочон. Хайко уже совсем старик, ему больше 70 лет. Но это ничего не значит: он еще силен и бодр. Правда, рыбу он не ловит, но зато ни у кого, ни у одного гольда и орочона нет столько ловушек, сколько их у старого Хайко.

И Хайко ими гордится. Он ими живет. Рыбу же он не только не ловит, но и не ест. А почему? На то у Хайко есть свои причины. Но не думайте, что Хайко не любит рыбы, — нет, он ее очень даже любит. И из всех рыб он больше всего уважает кету.

Вот посмотрите, как наступит время первого хода рыбы, Хайко уйдет на Амур. Он несколько недель будет жить на его пустынном берегу. Но он будет только сидеть над водой и смотреть за серебристой кетой.

Не смейтесь над ним, — старику это не нравится, на Амуре он живет прошлым…

. . . . . . . . . .

Это было давно, когда Хайко был еще молодым, красивым орочоном. Сильнее его не было в округе.

Лучше Хайко никто не мог ездить на собаках и управлять узкой байдаркой, обтянутой рыбьей шкурой.

Как-то Хайко надумал жениться. У него была давно намечена невеста, лучшая орочонка с верхней Амгуни. Она была дочерью богатого старшины стойбища. На девку много зарилось инородцев… К ее отцу приезжали люди и с Майи, и с Пенжи, и с Витима, и с Нерчи.

Но старый Бакунак не отдавал дочь.

Она была красой не одной Амгуни. Если о ней уже пронеслись слухи по всему Северу, стало быть она чего-нибудь да стоит, но только не денег, не табунов оленей, не поджарых собак, не громадных связок мехов.

Бакунак встречал ласковой улыбкой, кормил, поил, а как только речь заходила о выкупе, Бакунак снаряжал нарты или лодку и выпроваживал свата. Что думал старый орочон — никто не знал, пока не приехал Хайко. Хайко приехал и прошел прямо к Бакунаку, уселся рядом с красавицей Ликой и притянул ее к себе.

— Что ты хочешь? — удивился Бакунак.

— Хочу жениться на Лике, — спокойно ответил Хайко.

— Но ты не знаешь условий, — какой твой выкуп? — сказал Бакунак, и его глаза лукаво заблестели.

— У меня нет выкупа. Давай девку так! — потребовал Хайко.

— Это вот дело! Ты первый, кто думает больше других. Если до весны за Ликой не будут ездить такие молодцы, как ты — она твоя.

Почти сразу за Хайко к Бакунаку приехал Сильва. Сильва был гольд. Он тоже был ловким, красивым и сильным парнем.

Сильва точь в точь, как Хайко, потребовал Лику, как будто сговорились.

Бакунак тоже указал на весну.

Только эти два человека угадали мысли Бакунака.

Лика.

Весной инородцы-рыболовы перебрались с Амгуни в устье Амура. Много в то время было людей у Амура. Инородцы шли сюда, пожалуй, не только ради рыбы, а шли повеселиться на весеннем празднике. Нынче же они торопились на свадьбу Лики. Дорогой они думали и гадали о том, кому достанется дочь Бакунака: Хайко или Сильве.

Большинство стояло за Хайко: у Хайко был добрый характер, ну, а Сильва иногда злился и был мстителен.

Вот в устье Амура показался Бакунак. Не глядя на молодежь, собрал он около себя старых инородцев и сказал им:

— Старики, свою дочь я отдам не за богатство, а за хорошего человека. Моя Лика — сама богатство, а хороших людей мало. Согласны ли вы со мной?

Старики закивали головами. Они одобряли Бакунака.

— Я всем отказал, — продолжал Бакунак, но есть двое, которые могут получить Лику. Они мне не предлагали выкупа. Это хорошо, я доволен ими. Но я не знаю, кому отдать Лику. И я решил, пусть сама судьба мне укажет мужа моей дочери. Пусть они на байдарках торкнутся в тот берег и приедут обратно. Кто из них первый ухватит Лику, того она и будет. Согласны вы?

Старики поднялись с мест и все враз заговорили, что умнее Бакунака нет человека.

Хайко выправил свою байдарку и приволок ее к берегу, где стояли люди.

Сильва был ужо там. Лика стояла между ними и с тревогой смотрела на Хайко. Видимо, Хайко был ей дороже Сильвы. Хотя она знала, что Хайко лучше всех плавает на байдарке, но и Сильва ему не уступал. Правда, Хайко еще ни разу не состязался с Сильвой.

Но тут Бакунак махнул рукой и обе байдарки стрелой помчались по Амуру.

Люди расселись по берегу, затаили дыхание и молча глядели, как женихи загребают воду.

Как будто Хайко с Сильвой сговорились и здесь. Их байдарки враз торкнулись в противоположный берег, враз повернули обратно и понеслись к инородцам. Тут Бакунак не выдержал. Он бросил о землю шапку и отвернулся от воды. Он никак не ожидал насмешки.

Но вдруг посреди реки байдарки сблизились и Сильва, размахивая узким ножом, кинулся к Хайко.

Люди крикнули и кинулись к лодкам. Но не успели еще лодки отвалить от берега, как оба соперника оказались в воде. И странно: они барахтались поверх воды, как будто посреди Амура была мель. Но это продолжалось несколько мгновений. Совершенно неожиданно Сильва исчез под водой, а Хайко остался лежать на ней. Но он был не на одном месте, он двигался вверх по реке.

Они ничего подобного никогда не видали.

Когда же их лодки поравнялись с Хайко, они с удивлением разглядели что под ними — громадная стая серебристой кеты.

Это был первый весенний ход рыбы.

Иногда кета идет такими громадными стаями и так плотно, что весло, вставленное в гущу рыбы, может стоять и не падать впродолжение нескольких часов.

(обратно)

ФАКИРЫ

Очерк М. Г. и статья д-ра В. Н. ФИННЕ.
Фотографии с натуры.
Рахман-бей лежит на доске, сплошь усеянной гвоздями острием кверху.

В настоящее время за границей производят много шума публичные опыты факира Рахман-бея. Неразборчивая публика называет их «чудесами». Конечно, никаких чудес здесь нет и все объясняется углубленным, хотя и не обоснованным научно, практическим познанием сил природы, сокрытых в человеке.

Редакция наша обратилась к известному в Ленинграде авторитетному специалисту, доктору Финне, с просьбой высказаться по поводу помещаемого ниже очерка. В. Н. Финне — последователь школы Шарко, изучающий и области знания, смежные с гипнотизмом (телепатию, влияние магнита на нервную систему в гипнотическом сне и проч.). В качестве ассистента по кафедре психиатрии, он читает лекции о гипнозе врачам в Институте для Усовершенствования Врачей и известен своими замечательными опытами операций в клиниках под гипнозом (безболезненные роды, удаление зубов и т. д.).

(обратно)

Факир Рахман-бей.

 За последнее время индийские факиры наводнили Европу. В Вене, Париже, Лондоне, как и в Америке, факиры собирают многочисленную публику, демонстрируя свои «сверхъестественные» свойства. Особенной славой пользуется индусский факир Рахман-бей, пожинающий лавры в стране долларов. Некоторые эксперты, а в том числе и знаменитый Гудини, разоблачения которым медиумических явлений мы поместили в № 3 «Мира Приключений» за 1926 г. (см. очерк «Тайна спиритических сеансов»), Гудини, собственные фокусы которого основаны на строго научных теориях, — утверждает, что все «чудеса» факира не более как трюки, обставленные восточной таинственностью. Чрезвычайно интересным является следующий опыт.

Перед глазами зрителей находится вытянутое в струну недвижимое тело факира. Оно почти висит в воздухе в горизонтальном положении, имея лишь две точки опоры — на двух острых, вертикально укрепленных саблях. На сабли опирается затылок и ноги Рахман-бея. Несмотря на давление, производимое тяжестью тела, нигде не видно следов крови. Затем два человека укладывают массивную каменную плиту на обнаженную брюшную поверхность и третий ударом молота разбивает камень, распадающийся на куски перед изумленной публикой. Тело же факира продолжает попрежнему недвижимо держаться на лезвиях сабель. Наконец, его снимают, ставят на ноги, и снова живая человеческая фигура движется, как ни в чем не бывало.

Многие врачи заинтересовались определенной способностью факира управлять такими органическими процессами, как кровообращение, или же приводить себя в каталептическое состояние.

В присутствии группы врачей Рахман-бей произвольно регулирует свой пульс таким образом, что в правой кисти руки насчитывается 90 ударов в минуту, тогда как в левой — 42. Иногда факиры приводят себя в каталептическое состояние с целью заживо быть похороненными в могиле на несколько часов, дней и даже месяцев. В Индии, как утверждает Рахман-бей и его товарищи, есть факир, похороненный в 1899 году и отрытый лишь год тому назад, при чем он будто бы не обнаруживает никакого болезненного состояния, кроме крайней слабости.

Из той же Индии исходит не менее легендарный рассказ о 12 факирах, которые, боясь мести одного из влиятельных членов секты, решили добровольно «умереть» на пять лет, в надежде, что за это время их враг, глубокий старик, успеет скончаться. Неожиданное исчезновение этих двенадцати факиров так разозлило старика, что он предпринял их розыски в земле. Две жертвы его гнева были найдены и убиты, остальным же 10 факирам удалось дождаться смерти своего врага и быть заживо отрытыми после пяти лет.

Рассказывают, что, при погребении на продолжительный срок, факира кладут в гроб, из которого предварительно выкачивается воздух. Затем гроб помещается в цементированный склеп для большего предохранения тела от влияния воздуха, сырости и всяких хищников как животных, так и насекомых. Обычно раз в год, в праздничный день, могила факира осматривается его учениками.

Такое длительное пребывание под землей, как признаются сами факиры, случается довольно редко. В большинстве случаев оно ограничивается несколькими днями. По словам Рахман-бея, он оставался «мертвым» не долее семи дней. Такой опыт он проделал в Александрии, в Египте.

Пребывание же в трансе впродолжение месяца настолько ослабляет организм, — говорит Рахман-бей, — что человек не может рассчитывать долго прожить после своего оживления. Но, с другой стороны, короткие периоды такого состояния, примерно один раз в месяц, будто бы оказывают благотворное влияние, давая организму полный отдых.

Демонстрируя свои опыты, Рахман-бей предоставляет зрителям самим назначать срок его пребывания под землей. Обычно — это 10–30 минут, но при этом факир ставит условием, во-первых, заранее знать, сколько времени ему надлежит оставаться в бессознательном состоянии, во-вторых — быть отрытым в точно указанный срок. Зрители, чувствующие себя и без того неловко, предупреждаются, что даже минута опоздания может вызвать смерть от задушения.

Процедура зарывания обставлена очень живописно. Одетый в длинную белую одежду появляется факир. Голова его окутана белой повязкой, обут он в сандалии. Гроб представляет собой массивный деревянный ящик на такой же массивной подставке. Впродолжение нескольких минут факир растирает рукой определенные нервы на висках и затылке, затем внезапно как бы окаменевает и падает. Его помощники укладывают его в гроб, который быстро покрывается высокой насыпью из влажного песка. И так он остается впродолжение назначенного срока.

Такую же способность управления естественными органическими процессами проявляет факир во время своих ужасающих, но в то же время бескровных самоистязаний. В некоторых случаях ранения факир произвольно вызывает и останавливает кровотечение из раны. Без малейшей судороги в лице факир пронизывает длинными стальными булавками щеки, руки, ноги, вонзает себе острый нож в горло. Тут же он охотно предлагает присутствующим врачам воткнуть булавки в их тела. Или же, например, факир ложится обнаженной спиной на доску, сплошь унизанную стальными гвоздями, при чем для усиления впечатления к нему на грудь становится его помощник. По окончании опыта присутствующим предлагается осмотреть тело факира, на котором даже нет крови, а через несколько минут остаются только легкие красные пятна.

В Индии — небрежно замечает Рахман-бей — факиры зачастую пролеживают целый день на такой доске.

Большое впечатление на публику производит появление пылающего факела, над которым факир жжет руку впродолжение нескольких минут, не обнаруживая ни малейшего признака болевого ощущения. Наконец, в доказательство, что он может проявить ту же силу воли над посторонним субъектом, факир приводит в каталептическое состояние одного из своих помощников. Тут же повторяется опыт с разбиванием камня.

 Сингапурский фанатик, член «Клуба пыток», несет на себе род клетки с прикрепленными к ней заостренными стрелами. При каждом движении, стрелы вонзаются в его тело.

Факиры утверждают, что гипнотизм был известен в Индии не мене 2000 лет тому назад и что он развивался среди бесчисленных поколений религиозных сект путем строжайшей дисциплины воли и тела.

Любопытны познания факиров и в области практического применения телепатии, т. е. передачи мысли на расстоянии. Факиры, живущие в различных местностях Индии, утверждают, что вполне могут обходиться без телефонов и радио, сообщаясь друг с другом путем передачи мысли на расстоянии.

Конечно, и плутовство приходит на помощь там, где естественных сил природы не хватает.

Так, известный Нью-Иоркский врач психиатр д-р Дж. Уальш утверждает, что в Египте, например, было место, особенно излюбленное факирами для своих временных погребений. Недавно там поблизости обнаружен пустой ствол огромного дерева. Зарытые факиры, очевидно, искусно проталкивали стенку специально сооруженного ящика, прокапывали рыхлую землю и сквозь пустое дупло снова выбирались на поверхность земли. Тщательно скрываясь до момента открытия, они снова возвращались в свои могилы, приняв то же «каталептическое положение».

Фокусник Гудини берется показать кому угодно, как продержать над огнем руку, не испытывая боли.

— Весь секрет, — как уверяет он, — состоит в том, чтоб подготовить тело к этому эксперименту путем втирания различных препаратов. Намазав язык растворенным росным ладоном (стираксой)[18], вы можете лизать докрасна раскаленное железо. Стиракса является одной из составных частей жидкости, которой факиры смазывают ступни ног при хождении по горящим углям, что также входит в репертуар «чудес», проделываемых факирами.

— Впрочем, — добавляет Гудини, — пока факир не претендует на обладание сверхъестественными силами, я не считаю себя вправе разоблачать его тайн…

М. Г.

_____

 -

(обратно)

Факиры и гипноз.

Статья д-ра В. Н. ФИННЕ.

 В одном из своих сочинений, написанном в 1766 году, Кант обращается к читателям со следующими словами: «Так как одинаково глупо не верить без основания ничему из многого, что сообщается с некоторым видом истинности, как и верить без доказательств всему, о чем ходят слухи, то автор предлагаемого сочинения дал себя отчасти увлечь вторым предрассудком, чтобы избегнуть первого».

Эти слова Канга поневоле приходят на память, когда слышишь фантастические «достоверные» рассказы о чудесах факиров, этих странных полу-бродяг, полу-монахов, когда видишь, с каким доверием мистически настроенная публика относится к этим рассказам. Одного из таких достоверных повествований стоит коснуться подробнее, так как оно имеет особую историю.

Факир входит на открытое место, где его тотчас окружает толпа зрителей. Он растилает на землю кусок ковра и топчет его кругом ногами. Ковер скоро начинает двигаться и из-под него выползает мальчик. Тогда волшебник берет свиток каната и бросает его в воздух. Свиток распускается и поднимается все выше и выше, пока один конец каната исчезает в воздухе, а другой спускается до земли. Мальчик влезает по канату и скрывается вверху из глаз зрителей. Тогда между факиром и мальчиком завязывается разговор, оканчивающийся тем, что факир в гневе схватывает нож и тоже взбирается по канату. Он проводит наверху некоторое время и вскоре затем оттуда надают окровавленные члены мальчика вместе с головой и туловищем. Потом опять появляется факир, спускаясь по канату. Волшебник кладет разрубленное тело мальчика в мешок и встряхивает его. Из мешка снова выскакивает живой мальчик и убегает.

Так рассказывает известная Блаватская, приводя этот «факт» в доказательство чудесных деяний, совершаемых факирами.

В конце 1890 года один молодой американец, м-р С. Эльмор, описал такой же случай в «Чикагской Трибуне» («Chicago Tribune»), прибавив, что он сам присутствовал с одним своим другом при этом представлении в Индии. Друг этот, художник, сделал тогда несколько набросков, а Эльмор получил ряд моментальных снимков. На набросках художника оказалось все, о чем говорилось в сообщении, на фотографических же карточках был лишь факир, оживленно жестикулировавший, и зрители, смотревшие по ходу действия то вверх, то вниз. Но каната, мальчика, окровавленных членов и т. д. на снимках не было ни малейшего следа. Отсюда автор выводил заключение, что факир загипнотизировал своих зрителей и внушил им все явления в виде галлюцинации.

История эта обошла все газеты, а также попала в научные периодические издания. Так как, по нашим теперешним сведениям о гипнотизме, совершенно непонятно, каким образом отдельный человек мог загипнотизировать целый круг зрителей и вызвать одну и ту же галлюцинацию у всех, притом также у иностранцев, даже незнакомых с его языком, это дело возбудило огромное внимание.

М-р Ходгсон написал издателям упомянутой американской газеты, сообщая им, что во время своего пребывания в Индии он тщательно старался увидеть этот фокус; ему даже не удалось отыскать человека, который когда-либо видел его, или хотя бы только знал кого-нибудь, кто был свидетелем такого представления. Поэтому ему очень бы хотелось узнать, где м-р Эльмор присутствовал при этом редком зрелище.

Тогда м-р Эльмор чистосердечно сознался, что вся эта история вымышлена: он выдумал свой рассказ и употребил псевдоним С. Эльмор (sell more — обманывай больше), с целью намекнуть догадливому читателю, что все это есть мистификация. Таким образом весь фокус и будто бы научная проверка его оказались просто продуктом фантазии изобретательного янки.

Мораль этой истории, очевидно, та, что к подобным сообщениям надо относиться с большой осторожностью, даже если моментальные снимки и иные научные данные сообщают им некоторую кажущуюся вероятность.

Впечатление большой искренности производят описания французом Жаколлио виденных им лично наиболее известных фокусов факиров в его книге «Факиры-очарователи». Тяжелые бронзовые предметы движутся по одному знаку волшебника; палочки пишут на песке ответы на задуманные вопросы; семечки, выбранные самим Жаколлио, вырастают в несколько часов в большие растения и т. д. Все это происходит, повидимому, без непосредственной связи с факиром, который, полуобнаженный, спокойно сидит на полу, имея при себе лишь свою бамбуковую палку с семью узлами, как знак своего достоинства. Здесь, повидимому. немыслимо фокусничество, и Жаколлио приходит к заключению, что тут участвуют неизвестные еще силы.

Наблюдения Жаколлио имеют однако тот недостаток, что он всегда виделся с факиром совершенно наедине. Этим именно путешественник хотел помешать волшебнику найти себе сообщников в служителях туземцах, но Жаколлио в то же время сам признается, что не мог выдерживать пронзительных глаз факира, пристально смотревшего на него иногда по целым часам, прежде чем что-нибудь показать чудесное. Вероятнее всего, что факир прямо гипнотизировал его. Во время же гипноза факир мог внушить ему все то, что потом Жаколлио будто бы видел открытыми глазами.

Вообще несомненно, что в практику факиров входит множество гипнотических приемов. Какова же сила мысленного внушения человека вообще, — особенно ярко доказал академик В. М. Бехтерев своими блестящими опытами над дрессированными зверями Дурова. Животные так подчинялись мыслям ученого, как будто он приказывал им вслух. И это были сложные и необычайные для них действия.

Известно, что португальский аббат Фариа научился у факиров вызывать гипноз путем внушения еще в начале девятнадцатого столетия, когда об этом способе в Европе не имели понятия.

Кроме того, путем особой тренировки, в которой большую роль играет добровольное самоистязание, факиры развивают в себе, при полном презрении к смерти, особые способности переносить без вреда для организма более или менее длительное соприкосновение с огнем, прокалывание тела в различных местах булавками и ножами без последующего кровотечения и с быстрым заживлением нанесенных повреждений, возлежание на досках, усеянных вбитыми остриями кверху гвоздями, без повреждения тела, несмотря на то, что при демонстрации этого фокуса на грудь факира становится кто-либо, или, наконец, разбивание молотом легкого известкового камня, положенного на грудь и т. д….

Другой член того же клуба, обязавшийся пройти три мили под палящими лучами солнца, в деревянных сандалиях, подошвы которых унизаны гвоздями, вбитыми остриями вверх.

«Непонятное — не чудо», сказал еще Гете, и мы тотчас же можем убедиться в этом, если в параллель с поражающими нас фактами из практики факиров рассмотрим известные нам опыты из области гипноза.

Отсутствие болевой чувствительности в гипнозе — факт общеизвестный, и производство безболезненно даже больших операций в гипнотическом состоянии не относится, правда, к обыденным явлениям, но никому и в голову не придет считать это явление чудесным. Опыты Delbeuf’а, который вызывал симметрические ожоги и с помощью внушения сделал одну из ран безболезненной, показали, что безболезненная рана обнаруживала гораздо большую наклонность к заживлению, а главное была свободна от воспаления в окружности. Сюда же следует отнести опыты аптекаря Focachon’а, который вызывал ожоги путем наклеивания бумажек вместо мушек при внушении, что наклеена мушка и, наоборот, парализовал действие настоящего нарывного пластыря соответствующим внушением. Остановка различного рода кровотечений путем гипнотического воздействия помогает нам также ориентироваться в тех достижениях факиров, которые связаны с повреждением тела колющими и режущими предметами без соответствующего обильного кровотечения.

В настоящее время в Швеции, в Каролинском институте, проведен ряд опытов по исследованию влияния гипнотического внушения на действие некоторых ядов проф. Генри Маркусом и д-ром Эрнстом Сальсреном. Больному впрыскивали адреналин (органическое вещество, вырабатываемое надпочечными железами), обладающий свойством повышать кровяное давление, при чем внушали пациенту, что впрыскивается вода. В то время, как при опыте на том же больном, но без внушения, кровяное давление при адреналине повышалось со 109 до 130, при внушении оно поднялось лишь до 116. Тот же результат упомянутые врачи получили с атропином и пилокарпином, действие которых совершенно парализовалось соответствующими внушениями. Если сопоставить с этими опытами заговоры факиров от укуса ядовитых змей, то эти заговоры приобретают вполне рациональное объяснение, опирающееся на научные исследования, правда, находящиеся в этой области еще в зачаточном состоянии.

Остается выяснить еще одно наиболее загадочное явление, а именно способность обмирать и оживать при зарывании от нескольких часов или дней до 1½ месяца и даже более.

Научным освещением этого вопроса, на основании собранного им фактического материала, мы обязаны основателю учения о гипнозе Брэду. Брэд, по своей многосторонности, не оставил без внимания соотношения между глубоким сном и смертью. Точкой сравнения между сном и смертью послужила для него зимняя спячка у животных и глубокая летаргия у людей, а внешним поводом — рассказы об индийских факирах. Гипнотизируя больных, Брэд замечал, что некоторые из них впадают в полное оцепенение. Он знал также, что некоторые лица могут по произволу замедлять дыхание и пульс. Равным образом ему были известны случаи долговременного поста и долговременного невольного сна, в одном из видов которого — глубокой летаргии — температура понижается почти до температуры трупа. Все эти явления — замедление дыхания и пульса, отсутствие внешнего питания, понижение температуры — служат признаками зимней спячки животных. Некоторые из них во время спячки не обнаруживают никаких проявлений жизни. Не обнаруживают их в летаргии и люди.

Но если люди способны впадать в невольную продолжительную летаргию и получать ее симптомы, то почему не предположить, что они могут и искусственно обмирать, т. е. прекращать обнаружение жизни, притом на такие же долгие сроки, как в зимней спячке животные.

Один подобный случай был вполне достоверно засвидетельствован именитым в свое время дублинским врачом Чейном о полковнике Тоузенде, который мог (как свидетельствует этот врач) по произволу умирать, т. е. переставать дышать и возвращаться к жизни простым напряжением воли. Описывая один из опытов с полковником Тоузендом, Чейн отмечает, что при самом тщательном исследовании он не мог во время опыта ощутить деятельности сердца и не видел никаких следов дыхания на широком зеркале, которое держали перед ртом. Через ½ часа после начала эксперимента, когда присутствовавшие врачи полагали, что опыт зашел слишком далеко и кончился смертью, и уже собирались уходить, полковник Тоузенд начал приходить в себя и через некоторое время беседовал с склонными признать его умершим врачами.

Это свидетельство не оставляет сомнения в том, что в рассказах о факирах есть доля истины. Вопрос только: как велика эта доля. С целью выяснения дела, Брэд опубликовал в медицинских английских журналах ряд вопросов, обращенных преимущественно к индийским врачам, с просьбой сообщить ему все, что им известно о подобных случаях. Благодаря одному из друзей Брэда, такой вопросный лист был вручен дипломатическому представителю К. М. Уэду, который присутствовал при оживлении факира, погребенного на шесть недель. Этот дипломатический агент дал Брэду подробные сведения о виденном им, и Брэд, сопоставив эти данные с показаниями, относящимися к тому же случаю, описанному капитаном Осборн в его «Путешествии по Индии», приходит к заключению, что в данном случае не было никакого обмана. По свидетельству Уэда, при осмотре тела факира врачом, последний не мог ощутить пульса ни в области сердца, ни в висках, ни в руке. Мешок, в котором было завязано тело факира, оказался заплесневелым от долгого лежания в земле. Перед оживлением слуга удалил из носа и ушей вату и воск, которыми они были залеплены. На всех этих подробностях, сопоставляя их с другими обстоятельствами, Брэд останавливается и обширным анализом их исключает всякую возможность обмана.

«При заботливом взвешивании всех отдельных явлений, — говорит Брэд, — сообщенных по этому поводу, и на основании моих собственных опытов относительно гипнотизма, в котором люди способны приводить себя в более или менее глубокое состояние оцепенения, или каталепсии, при чем она, подобно животным в зимней спячке понижает всю жизненную деятельность до возможной степени, совместимой однако с продолжением существования и возвращением прежней подвижности, я пришел к заключению, что люди, совершающие на первый взгляд такие невозможные подвиги, погружают себя в это преходящее состояние спячки или летаргии приостановкой дыхания и сосредоточиванием психической деятельности, как это доказано вполне достоверным случаем с полковником Тоузендом и многими моими собственными наблюдениями над больными, обладавшими этой способностью в меньшей степени».

Таким образом, при истолковании обмирания и оживления факиров, как самого разительного доказательства мощи гипноза, учение о гипнотизме пользуется своим авторитетом для назидания опрометчивости и суеверия. Оно доказывает, что не следует без разбора доверяться обманчивым признакам смерти и приходить в ужас пред встающими из гроба, так как «мертвецы не встают из могил».

В. Финне.

(обратно) (обратно)

ОТ ФАНТАЗИИ К НАУКЕ Откровения науки и чудеса техники.

Корабли и Мельницы будущего.

Около двух лет тому назад германский инжен. Флеттнер изобрел чрезвычайно интересный механизм, которому быть может суждено вытеснить прежние паруса на кораблях. Мы не раз уже давали в «Мире Приключений» заметки и рисунки, изображающие этот механизм, состоящий из высокого вертикального цилиндра, сделанного из тонкого листового железа и приводимого во вращение маленьким мотором. При этом, если имеется даже легкий ветер, цилиндр обнаруживает стремление с силой двигаться в сторону, перпендикулярно к направлению ветра. Опыты, произведенные с такими «роторами» на нескольких морских судах, показали, что новое изобретение значительно упрощает управление кораблем и в некоторых случаях может успешно конкурировать даже с пароходами. Это изобретение Флеттнера имеет огромное будущее, т. к. пароходы, снабженные его изобретением, могут часть рейса двигаться силой ветра, останавливая при этом свои мощные машины и тем самым экономя значительное количество топлива. В это время на пароходе будет работать лишь небольшой вспомогательный двигатель, вращающий роторы. Для иллюстрации достаточно будет привести в пример плавание «Баден-Бадена», первого судна, снабженного роторами Флеттнера. Судно это сделало около 10.000 клм по Атлантическому океану, затратив всего около 12 тонн нефти, тогда как для такого же пути, но с машинами обычного типа ему пришлось бы затратить около 45 тонн, т. е. почти в четыре раза больше.

Читатель вправе спросить: не проще ли поставить обычные паруса? В том-то и дело, что нет. Прежде всего поверхность роторов в десять раз меньше поверхности парусов, роторы прочнее и не боятся порывов бури и для управления ими достаточно одного-двух механиков, тогда как на паруснике надо держать целую команду матросов.

Новое изобретение было испытано в 1925 г. на небольшом судне «Буккау» и дало настолько обнадеживающие результаты, что в скором времени роторами Флеттнера в Германии было оборудовано судно «Барбара» в 3.000 тонн водоизмещения, недавно сделавшее свой первый рейс между Европой и Америкой.

На нашем рисунке представлен внешний вид этого парохода с его тремя необычными на первый взгляд трубами-роторами.

Но Флеттнер (слева помещен портрет этого удачливого изобретателя) не остановился на этом успехе и в настоящее время занят постройкой нового ветряного двигателя, где вместо крыльев будут установлены эти же самые роторы, вращаемые особым приводом. Тогда, при небольшом даже ветре, роторы получают стремление двигаться вбок и заставляют вращаться спицы, на которых они укреплены.

На рисунке изображен проект такой крупной ветро-силовой установки будущего, мощностью в несколько тысяч лошадиных сил. По проекту Флеттнера, на концах «крыльев» установлены еще небольшие воздушные винты, вращаемые силой встречного тока воздуха и приводящие в движение дополнительные моторы, закрытые веретенообразными кожухами. Специалисты придают этим проектам Флеттнера большое значение, пророча им не менее блестящую будущность, чем его роторным судам.

Но изобретение Флеттнера еще не исчерпано. Его роторы пробовали устанавливать вдоль аэропланных крыльев и оказалось, что при быстром вращении эти роторы, благодаря сильному встречному ветру, давали значительную подъемную силу. Нет ничего удивительного, что в настоящее время во всех странах производятся самые разнообразные опыты в этом направлении, опыты, которые, быть может, сделают в авиационной технике такой же переворот, какой сделали роторы Флеттнера в области судостроения.

Инж. В. Никольский.

_____

-

(обратно)

Восстановление античной бронзы.

Очень часто при археологических раскопках находят бронзовые статуи, оружие, утварь и т. д. в сильной степени испорченные своего рода ржавчиной — окислами меди, отчего эти предметы делаются почти неузнаваемыми и теряют большую часть своей ценности. Раньше эти окислы просто счищались, и такие предметы покрывались тогда глубокими язвами и впадинами.

Недавно для оживления старинных бронзовых изделий был с успехом испробован новый электролитический способ, при котором предмет погружается в особую натронную[19] электрическую ванну, отчего окисленная медь вновь восстанавливается и бронза приобретает свой первоначальный вид. На рисунке изображена одна старинная египетская статуэтка до (слева) и после (справа) такого электрохимического «омолаживания».

(обратно)

Что такое сон?


О попытках разгадать тайну сна мы уже рассказывали читателям в одном из предъидущих номеров журнала «Мир Приключений». Тайна сна остается неразгаданной и до настоящего времени, но постепенно, шаг за шагом, начинает выясняться влияние на сон тех или иных процессов нашего организма. Огромное влияние на характер сна и на появление, так называемых, сновидений оказывает сердечная деятельность и наполнение кровью нашего мозга, которое в свою очередь сильно связано с работой желудка. Некоторые физиологи даже считают, что в нормальном глубоком сне совершенно нет сновидений и если они появляются, то в нашем организме что-то неладно… На нашем рисунке изображен один из недавно построенных аппаратов для записи работы сердца во время сна.

Аппарат этот состоит из чувствительной мембраны, прикладываемой к левому боку, колебания которой, вызываемые биением сердца, отмечаются на движущейся бумажной ленте в особом приборе. На другом нашем рисунке изображена одна из таких записей, сделанная самим сердцем.

На диаграмме А слева — спокойный сон, справа— сердце бьется менее ровно: начинаются сновидения. На отрезке В слева — спокойный сон, справа — неспокойное дыхание во время бессонницы, постепенно вновь переходящее в спокойный сон. На диаграмме С слева — опять спокойный сон без сновидений, затем скачок пульса от резкого изменения положения спящего — после чего начались сновидения — пульс бьется неровно — и, наконец, под влиянием начавшегося звона электрического звонка — пробуждение. Такие беспристрастные и точные записи работы сердца, несомненно, окажут немалую помощь в деле развития науки о сне, в котором мы вынуждены проводить почти треть своей жизни.

(обратно)

Часы с заводом на 10 лет.

Французским физиком Марселем Мулленом, совместно с часовых дел мастером Булле, изобретен новый тип электро-часов, не требующих завода в течение десяти лет.

Механизм их приводится в движение электрической батареей, заключенной в трубку позади часов. Маятник не только регулирует ход, но через посредство зубчатых колес приводит в движение и часовые стрелки. На конце стального маятника укреплен особый электро-магнитный прибор, благодаря которому электрический ток, вырабатываемый батареей, возмещает энергию, затраченную маятником. Сила этого электромагнитного двигателя настолько велика, что отнимает у батареи минимальное количество энергии, чем и объясняется ее столь долгое действие. Пущенные в ход часы требуют лишь периодического под ливания воды в батарею.

(обратно)

Ручной киноаппарат.

О значении кино и о победоносном шествии его не приходится много распространяться… Запечатлеть на фильме бегущие мгновения, зафиксировать выдающиеся события общественной и личной жизни — скоро станет так же просто и дешево, как сделать моментальный фотографический снимок любительским аппаратом. Выпущенный недавно одной американской фирмой (Белль и Ховвел в Чикаго) новый портативный аппарат, под названием «Автоматическая камера Эйемо», исключительно прост и удобен, не требует никаких штативов, ибо вся камера весит несколько фунтов и держится одной рукой на весу. Снимаемый предмет наблюдается через особую визирку, а сама съемка происходит автоматически, посредством небольшого пружинного завода. Скорость может легко регулироваться: от 16 до 8 съемок в секунду; длина закладываемой фильмы достигает 30 метров, что хватает на 100–200 секунд. Аппарат всегда готов к действию и для замены использованной ленты новой фильмой надо не больше полуминуты. Аппарат этот, без сомнения, окажет много ценных услуг в деле современных киносъемок.

(обратно)

Бриллиантовая материя для платьев.

В Америке поступил в продажу любопытный сорт материи, названной бриллиантовой. Это особый род мягкого, гибкого, тонкого и прозрачного материала из органического вещества, близкого по своему составу к недавно изобретенному «гибкому стеклу». Материал этот обладает замечательным блеском, происходящим вследствие присутствия многочисленных застывших в нем пузырьков воздуха, выдерживает стирку и глаженье и, несмотря на свою пока еще дороговизну, без сомнения, займет почетное место в современных заграничных модах.

(обратно)

Величайший паровоз.

Новый гигант, построенный для Тихоокеанской ж. д., развивает свыше 5000 лош. сил. Вес его достигает 400 тонн, он в состоянии тащить 250 груженых вагонов со скоростью 60 клм в час. Самые сильные наши товарные паровозы могут вести не больше 80 вагонов.

(обратно)

Счетчик для телефона.

В СССР поднимался вопрос об учете телефонных разговоров. В Америке для дальних расстоянии уже введено особое приспособление, простое и остроумное. В контрольный прибор включены древние песочные часы, рассчитанные на 3 минуты. По уровню песку в трубке абонент может судить, сколько времени ему осталось для переговоров. И деньги съэкономлены, и линия освобождается для других абонентов, ожидающих очереди.

(обратно)

Рудермобиль и моноцикл.

Последней новинкой является пользующийся в Берлине большим распространением новый спортивный аппарат «Рудермобиль». Это обыкновенный велосипед, переделанный для ручного привода.

Как видно на рисунке, нижняя часть состоит из обыкновенных велосипедных колес; сиденье пассажира несколько изменено, оно движется в продольном направлении и, кроме того, снабжено двумя боковыми стержнями, при помощи которых ездок делает нормальные гребные движения, которые, при помощи системы рычагов, передаются на зубчатое колесо и обыкновенную велосипедную передачу.

Ноги упираются в специальные опорные подставки, служащие одновременно для управления этим прибором.

В сравнении с обыкновенным велосипедом прибор имеет несколько преимуществ; достигается большая скорость и, кроме того, с гигиенической стороны большое значение имеет то обстоятельство, что при движении участвуют все мышечные группы тела и не сдавливается грудная клетка.

Второй рисунок изображает «моноцикл». Для этого одноколесного велосипеда требуется столь мало места, что, по мнению изобретателя, широкое распространение моноцикла в значительной степени разгрузит уличное движение в Берлине.

(обратно)

Новый гимнастический аппарат.

Новый гимнастический аппарат, изображенный здесь, теперь очень распространен в Европе. Гимнаст катится в колесе, состоящем из двух обручей, соединенных железными перекладинами, держась руками за изогнутые поручни. Ноги и голова его плотно закреплены в особого рода зажимах. Упражнения на таком аппарате очень пригодны, как тренировка для будущих авиаторов.

(обратно) (обратно)

ПОЧТОВЫЙ ЯЩИК

С. С. (Ленинград). — «С негодными средствами» — очень скучно рассказанное происшествие, как тема — не заслуживающее внимания по своей обычности.

Г. (Ленинград). — Растянуто и есть налет мистики, а в то же время чувствуется какая-то свежесть. Не то подражание, не то перевод с норвежского. Не подходит.

Н. Л. (Москва). — Рассказ сдан в набор.

A. Г. Р. (Москва). — «Царство четырех стран света» черезчур громоздко для нас. Поработали Вы много! «Тайна разрушенной усадьбы» — неудачна и без конца.

К. Жи-ву. (Москва). — «Клад Озириса» не годится. Индии Вы не знаете, путаете эпохи и культуры. Много мистики и сухо изложено.

B. Ф. (Москва). — Очень милый и остроумный фельетон на тему, бывшую в Москве однажды злободневной (в буквальном смысле), несколько месяцев назад, но не беллетристическое произведение. Попробуйте прислать еще что-нибудь.

A. Н. А. (Москва). — «Попрыгуньчик», — начиная с заглавия, — малограмотен, но проблески способностей у Вас все же заметны.

С. А. З. (Москва). — Нельзя присылать переводные рассказы за своей подписью и не указывать имени автора.

B. А. С. (Харьков). — Ваша сказочка идеологически не подходит. Нельзя проповедывать грубую физическую силу, как основу любви между мущиной и женщиной. Прочитайте у Дарвина: быки дерутся на берегу моря, а коровы — ждут. Одни отдаются сильнейшему, другие — нежно зализывают раны побежденным. И это — коровы! Просто самки! — В построении сказки много несуразностей. И в фантастике должна быть своя логика. В стилистическом отношении написано очень недурно.

Л. К. и Б. М. (Харьков). — Вы пишете: «мы парни неопытные, приехали учиться…» Это и видно. Ваш рассказ фантастический, но ненаучный. А искорки дарования проглядывают… Берите Вы не Калифорнию, а свою родину, попробуйте себя в бытовом рассказе.

Л. В. (Ташкент). — «На тропах заповедных», как беллетристика — черезчур скучно, как очерк — слишком много фантастики. Темы и мысли сами по себе хорошие.

C. Л. (Ташкент). — Слишком еще мало у Вас научных знаний, чтобы написать толковый рассказ о «Гибели Земли».

Е. К. (Баку). — «В тумане орлиных скал» — невероятная романтика, сделанная в масштабе и красках театральных декораций. Может быть, вещь к пригодна, как тема для специальной кавказской фильмы, но в качестве беллетристического произведения — совершенно неприемлема.

К. Т. (Баку). — Эпизод очень интересный, но, чтобы теперь возвращаться к Великой войне, нужно рассказать его с большим талантом и выяснить психологию героя. Жалеем о Вашей неудаче.

А. П. С. (Тифлис) — «Подъем на вершину Казбека» и фотографии передали в «Вестник Знания». Для нашего беллетристического журнала не подходит сухой и деловой отчет.

К. С. К. (Тифлис). — Далеко живете от тайги, обитателей которой захотели описывать. Так не разговаривают таежники…

И. Г. (Ростов н/Д). — «Кровавая надпись» очень наивна и совершенно неграмотна. Начните писать, когда выйдете из под опеки тёти. Ну, разве мущины так думают!

Щ. Г. и Б. Н. (Ростов н/Д). — «Ночь в Иерусалиме» не рассказ, не очерк, а неудачная попытка изобразить в политическом освещении хроникерскую газетную заметку. Ни в какой журнал не посылайте: нигде не возьмут.

А. Н. (Ростов н/Д). — Очень слабо. Рано еще писать для печати.

Ж-ой. (Новосибирск). — В рассказе «Цветы жизии» — очень добрые намерения и мысли хорошие, но рассказ слаб и неправдоподобен в бытовом отношении. «Остановка» — лучше и искреннее, но лишена действия и по характеру не подходит нам.

Д. (Псков). — Перевод слаб. Повторяем еще раз: всегда при переводе нужно прилагать иностранный подлинник.

З. К. (Коростень). — Бросьте Вы писать!



(обратно)

Информация об издании

Издатель: Изд-во «П. П. Сойкин».

Редактор: Редакционная Коллегия.

Ленинградский Гублит № 25520.

Зак. № 52.

Тип. Л.С.П.О. Ленинград, Лештуков, 13.

Тираж — 30.000 экз.

_____

Обложка[20]:

Издательство «П. П. СОЙКИН».

Ленинградский Гублит № 25520

Тираж 30.000.

Литография арендованная В. Д. Горюновым, Ленинград, Ковенский 14.

(обратно)

Примечания

1

ВЛЕГАТЬ — Помещаться, ложиться внутрь чего-либо. — прим. Гриня.

(обратно)

2

ЧЕЧЕВИЦА — устаревшее название линзы. — прим. Гриня.

(обратно)

3

КОДАК — в данном случае, обиходное название компактной фотокамеры, массово выпускаемой «Eastman Kodak Company» — прим. Гриня.

(обратно)

4

«Настороже».

(обратно)

5

Разбойник.

(обратно)

6

ГЕОКОРОНИЙ — гипотетический химический элемент, предложенный немецким геофизиком и метеорологом Альфредом Вегенером для объяснения зеленой линии в спектре полярного сияния. Впоследствии выяснилось, что зеленая линия «геокорония» оказалась принадлежащей к спектру атомарного кислорода. — прим. Гриня.

(обратно)

7

Сейчас — Даугавпилс. — прим. Гриня.

(обратно)

8

Цесаревич Константин Павлович на протяжении 25 дней, с 19 ноября (1 декабря) по 13 (25) декабря 1825 года, официально считался Императором и Самодержцем Всероссийским Константином I, хотя по сути он на престол не вступил и не царствовал. — прим. Гриня.

(обратно)

9

ТАЛЕС или талит — молитвенное покрывало у евреев. — прим. Гриня.

(обратно)

10

ОБРОТЬ — недоуздок, конская узда без удил, для привязи. — прим. Гриня.

(обратно)

11

Специальная большая келья, отведенная для переписки.

(обратно)

12

Физик.

(обратно)

13

Служитель алтаря.

(обратно)

14

Трактат «О сельском хозяйстве» римского учёного-энциклопедиста и писателя I века до н. э. Марка Теренция Варрона. Вряд ли ссылка на Варрона корректна. Идея бактериологического происхождения болезней сформулирована в трактате с таким же названием I века н. э. Тарентия Растикуса (Tarentius Rusticus) «Если есть болотистая местность, то размножаются маленькие микроорганизмы, которые глаз не может различить. Но они попадают в организм через нос и рот и вызывают смертельные болезни» — прим. Гриня.

(обратно)

15

Пьер Пелерен де Марикур — французский физик XIII века. Являлся учеником Роджера Бэкона, для практического проведения в жизнь идей Роджера Бэкона требовал дополнить математику и философию экспериментальным методом. Свои латинские труды он подписывал: Пётр Перегрин (лат. Petrus Peregrinus), то есть «пилигрим». — прим. Гриня.

(обратно)

16

Не нами (достигнуто)!

(обратно)

17

Названия типов паровозов по американской классификации — Пацифик (Pacific or St. Paul, 4-6-2), Прери (Prairie, 2-6-2), Декапод (Decapod, 2-10-0) — прим. Гриня.

(обратно)

18

Бензойная смола (лат. Resina Benzoë), росный ладан, бензоя — быстро затвердевающая на воздухе смола, получаемая путём надрезов ствола и ветвей стираксового дерева, дикорастущего и разводимого в Юго-Восточной Азии и на островах Малайского архипелага. Имеет приятный запах благодаря присутствию в ней ванилина, коричной и (у некоторых сортов) бензойной кислот. Используется в парфюмерной промышленности. В дореволюционной России «росный ладан» использовался в качестве дешевого заменителя для настоящего ладана. Бензойная смола зарегистрирована в качестве пищевой добавки E906. — прим. Гриня.

(обратно)

19

НАТРОННЫЙ (от лат. natron — сода) — то же, что натриевый — прим. Гриня.

(обратно)

20

На первой странице обложки помещен рис. М. Я. Мизернюка, изображающий сцену из романа Р. Эйхакера «Нигилий», которая в тексте присутствует в части, помещенной в № 9 журнала «Мир Приключений». Отсюда можно сделать предположение, что изначально планировалось роман печатать в трех номерах (6, 7 и 8). Это предположение подтверждается указанием в конце части романа в № 7: (Окончание в следующем, № 8 «Мира Приключений»).  — прим. Гриня.

(обратно)

Оглавление

  • Содержание Литературный Конкурс журнала «Мир Приключений» ЦЕЛЬ и ЗНАЧЕНИЕ Литературного Конкурса Условия конкурса. НИГИЛИЙ ЖИВОЙ МЕРТВЕЦ МИКОЛКА ГЛАЗ АЛЛАХА СЕРГЕЙ-ПУТИЛОВЕЦ СКАЗКИ МУЛЛЫ ИРАМЭ Как начал писать свою книгу мулла Ирамэ Осел и пчела СЪЕМКА С НАТУРЫ РИШТРАТ ХАЙКО-ОРОЧОН ФАКИРЫ Факир Рахман-бей. Факиры и гипноз. ОТ ФАНТАЗИИ К НАУКЕ Откровения науки и чудеса техники. Корабли и Мельницы будущего. Восстановление античной бронзы. Что такое сон? Часы с заводом на 10 лет. Ручной киноаппарат. Бриллиантовая материя для платьев. Величайший паровоз. Счетчик для телефона. Рудермобиль и моноцикл. Новый гимнастический аппарат. ПОЧТОВЫЙ ЯЩИК Информация об издании