КулЛиб электронная библиотека 

Так держать, Дживс! (сборник) [Пэлем Вудхауз] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Пелам Гренвилл Вудхаус ТАК ДЕРЖАТЬ, ДЖИВС!

На выручку юному Гасси

Перевод. И. Бернштейн

Тетя Агата преподнесла мне свой сюрприз еще до завтрака. И в этом она вся. Я бы, конечно, мог и дальше распространяться о том, какие люди бывают грубые и бесчувственные. Но довольно будет сказать, что она подняла меня совершенно ни свет ни заря. Не было еще и половины двенадцатого, когда недремлющий Дживс оборвал мой безмятежный сон сообщением:

– Вас желает видеть миссис Грегсон, сэр.

Я подумал: лунатик она, что ли, блуждает по ночам? Но пришлось все-таки вылезти из-под одеяла и закутаться в халат. Я слишком хорошо знаю свою тетю – если она желает меня видеть, значит, она меня увидит. Такой человек.

Она сидела в кресле, прямая, будто доску проглотила, и смотрела перед собой в пространство. Когда я вошел, она смерила меня неодобрительным взглядом, от которого у меня всегда позвоночник размягчается, как студень. Тетя Агата – железная женщина, что-то вроде старой королевы Елизаветы, я так себе представляю. Она помыкает своим мужем Спенсером Грегсоном, несчастным старикашкой, который играет на бирже. Помыкает моим двоюродным братом Гасси Мэннеринг-Фиппсом. И его матерью, своей невесткой. И, что хуже всего, мною. У нее акулий глаз и твердые моральные устои.

Есть, наверно, на свете люди, что называется, твердокаменные, с нервами-канатами, эти, возможно, способны ей противостоять; но если вы обыкновенный смертный вроде меня и любите жить тихо и спокойно, вам при ее приближении ничего другого не остается, как свернуться в клубок и молить небо о спасении. Чего захочет от вас тетя Агата, то вы и сделаете, знаю по собственному опыту. А если не сделаете, то будете потом недоумевать, с чего это народ в старину так волновался, когда попадал в немилость к испанской инквизиции?

– Привет, привет, тетя Агата! – поздоровался я.

– Берти, – произнесла она, – у тебя кошмарный вид. Просто забулдыга какой-то.

Я ощущал себя расклеившимся почтовым пакетом. Я вообще с утра пораньше бываю не в наилучшей форме. Что я ей и объяснил.

– Это называется, с утра пораньше? Я уже три часа как позавтракала и все это время прохаживалась по парку, собираясь с мыслями.

Лично я, если бы мне пришлось позавтракать в полдевятого утра, прохаживался бы после этого не по парку, а по набережной, выбирая место, где сподручнее утопиться и положить конец своим страданиям.

– Я чрезвычайно обеспокоена, Берти. Оттого и решила обратиться к тебе.

Вижу, она к чему-то клонит, и тогда я слабым голосом проблеял Дживсу, чтобы принес чаю. Но она его опередила.

– Каковы твои ближайшие планы, Берти? – начала она.

– Н-ну, я думал немного погодя выползти куда-нибудь пообедать, потом, может быть, заглянуть в клуб, а потом, если хватит пороху, рвануть в Уолтон-Хит и сыграть партию в гольф.

– Меня не интересуют твои ползки и рывки. Я спрашиваю, есть ли у тебя на предстоящей неделе какие-нибудь серьезные дела?

Я почуял опасность.

– А как же, – отвечаю. – Уйма дел. Пропасть! Ни одной свободной минуты!

– Какие же это дела?

– Н-ну… Э-э-э… Точно не знаю.

– Ясно. Я так и думала. Нет у тебя никаких дел. Прекрасно. В таком случае немедленно поезжай в Америку.

– В Америку?

Не забывайте, что все это происходило на голодный желудок и в такую рань, когда только-только успел проснуться жаворонок в поле.

– Да, в Америку. Думаю, даже ты слышал, что существует на свете такая земля?

– Но почему в Америку?

– Потому что там сейчас твой двоюродный брат Гасси. Он где-то в Нью-Йорке, и я не могу с ним связаться.

– Что он там делает?

– Дурака валяет, вот что.

Для того, кто знает Гасси так же хорошо, как я, это могло означать все что угодно.

– В каком смысле?

– Влюбился бог весть в кого и потерял голову.

Это, учитывая его прошлые заслуги, звучало правдоподобно. С тех пор как Гасси достиг совершеннолетия, он только и делал, что влюблялся бог весть в кого и терял голову. Такой у него характер. Но поскольку взаимностью ему не отвечали, до сих пор потеря головы обходилась без скандалов.

– Я думаю, Берти, тебе известно, отчего Гасси уехал в Америку. Ты знаешь, какие расточительные привычки были у твоего дяди Катберта.

Имелся в виду покойный папаша моего кузена, бывший глава нашего рода, и надо признать, что тут тетка была права. Никто не относился к дяде Катберту лучше, чем я, но всем известно, что в делах финансовых он просто не имел себе равных во всей английской истории. У него была мания просаживания денег. Если он ставил на лошадь, она обязательно захромает в середине скачки. Если играл в рулетку, то исключительно по своей особой системе – и в Монте-Карло при его появлении от радости вывешивали флаги и били в колокола. Вообще милейший дядя Катберт был такой страстный расточитель, что даже мог в сердцах обозвать управляющего вампиром и кровопийцей за то, что тот не дал ему вырубить в имении лес, чтобы разжиться еще тысчонкой фунтов.

– Он оставил твоей тете Джулии крайне мало денег, далеко не достаточно для дамы, занимающей ее положение. На достойное содержание Бичвуда требуются большие суммы. Дорогой Спенсер хоть и помогает чем может, но его средства не безграничны. Так что ясно, почему Гасси пришлось отправиться в Америку. Он не отличается умом, зато очень хорош собой, он не носит титула, но Мэннеринг-Фиппсы – одна из самых старинных и знатных фамилий в Англии. С собой он повез прекрасные рекомендательные письма, и когда от него пришло сообщение, что он познакомился с самой обворожительной красавицей на свете, я от души порадовалась. И в следующих письмах он продолжал восхвалять ее до небес. Но сегодня утром получено письмо, где он выражает уверенность, как бы между прочим, что у нас нет классовых предрассудков и мы не посмотрим на девушку косо из-за того, что она – артистка варьете.

– Вот это да!

– Просто гром среди ясного неба. Зовут ее Рэй Дэнисон, и он пишет, что она выступает «с сольником по высшему разряду». Что это за непристойный «сольник», я не имею ни малейшего представления. А далее он еще с гордостью добавляет, что «у Мозенштейна на прошлой неделе она подняла на ноги весь зал». Кто такая эта Рэй Денисон, неизвестно, кто таков мистер Мозенштейн и кого и как она у него поднимала на ноги, не могу тебе сказать.

– Ух ты, получается, это самое, как говорится, злой рок семьи, а?

– Не понимаю тебя.

– Ну, тетя-то Джулия, вы же знаете. Голос крови. Что досталось по наследству, не отмоешь добела, и так далее.

– Не болтай глупостей, Берти.

Однако, как бы то ни было, а совпадение тут явное. Об этом у нас в семье не говорят и вот уже двадцать пять лет как стараются забыть, но факт тот, что тетя Джулия, мать Гасси, была когда-то артисткой варьете, притом отличной, как мне рассказывали. Когда дядя Катберт ее впервые увидел, она играла в пантомиме на «Друри-лейн». Это было, еще когда меня не было. Но задолго до того, как я подрос и стал понимать, что происходит, наша семья приняла меры: тетя Агата, закатав рукава, занялась педагогической работой. В результате даже через микроскоп невозможно было отличить тетю Джулию от стопроцентных, прирожденных аристократок. Женщины осваиваются с новой ролью удивительно быстро.

Один мой приятель женат на Дэйзи Тримбл, бывшей актрисе Лондонского мюзик-холла, и меня теперь всякий раз так и подмывает, уходя, пятиться от нее задом. Однако же неоспоримый факт: у Гасси в жилах течет эстрадная кровь, и, возможно, она сейчас в нем заговорила.

– А что, – оживился я, проблемы наследственности меня всегда интересовали. – Может быть, это станет фамильным обычаем, как в книжках описывают: «Проклятие Мэннеринг-Фиппсов». Теперь каждый глава рода должен будет породниться браком с эстрадным миром. Отныне и навсегда, из поколения в поколение. Как вы думаете?

– Ради Бога, Берти, не болтай чепухи. По крайней мере один глава нашего рода с эстрадным миром не породнится, а именно Гасси. Ты поедешь в Америку и остановишь его.

– Но почему же я?

– Почему ты? Не выводи меня из терпения, Берти! Неужели ты совершенно лишен семейных чувств? Если тебе лень самому заслужить почет, по крайней мере можешь приложить усилия и не позволить Гасси покрыть позором нашу семью. Ты поедешь в Америку, потому что ты его двоюродный брат, потому что вы всегда были близки, потому что ты единственный из нашей родни, у кого нет совершенно никаких занятий, кроме гольфа и ночных клубов.

– Я еще играю в аукцион.

– Да еще дурацких карточных игр по притонам. Если же этих причин тебе не довольно, то ты поедешь потому, что об этом прошу тебя я как о личном одолжении.

Понимай так, что только попробуй я отказаться, и она тогда употребит все свои прирожденные таланты на то, чтобы моя жизнь стала адом. И смотрит на меня неотрывно мерцающим взором. Ну, в точности как описано в «Старом Моряке».

– Итак, Берти, ты отправляешься незамедлительно?

Я ответил без запинки:

– А как же! Конечно.

Тут вошел Дживс с чаем.

– Дживс, – сказал я, – в субботу мы уезжаем в Америку.

– Очень хорошо, сэр, – ответил он. – Какой костюм вы наденете?


Нью-Йорк – большой город, удобно расположенный на краю Америки, так что сошел с корабля, и ты уже на месте, дальше никуда ехать не надо. Заблудиться невозможно. Выбираешься на воздух из большого сарая, спускаешься по ступеням и оказываешься в Нью-Йорке. Единственное, против чего мог бы возразить здравомыслящий пассажир, это – что выпускают на твердую землю возмутительно рано, просто чуть свет.

Я поручил Дживсу пронести багаж мимо пиратов, которые подозревали, что под новыми рубашками у меня в чемоданах не иначе как зарыт клад, а сам сел в такси и приехал в гостиницу, где проживал Гасси. Там я затребовал у целого взвода солидных портье за конторкой, чтобы мне его вызвали.

И тут я испытал первый удар. Гасси там не оказалось. Я умолял их еще раз хорошенько подумать, и они еще раз хорошенько подумали, но безрезультатно. Никакой Огастус Мэннеринг-Фиппс у них не значился.

Признаюсь, мне стало не по себе. Я очутился один-одинешенек в чужом городе без малейших признаков Гасси. Что же делать? Я вообще по утрам не особенно ясно соображаю; черепушка у меня подключается к работе только во второй половине дня, и я никак не мог взять в толк, что теперь делать. Однако инстинкт повлек меня к двери в глубине вестибюля, я вошел и очутился в просторном помещении, во всю заднюю стену там тянулась огромная картина, а под картиной – стойка, и за ней несколько парней в белом раздают выпивку. У них в Нью-Йорке выпивкой распоряжаются мужчины, а не женщины. Надо же такое придумать!

Я безоговорочно поручил себя заботам одного бармена в белом одеянии. Он оказался свойским малым, я описал ему положение вещей и спросил, что он мне в связи с этим порекомендует.

Он сказал, что на такой случай всегда советует принять порцию напитка «молниеносный», состав его собственного изобретения. Им пользуются, по его словам, зайцы, готовясь к поединку с медведями гризли, и известен только один случай, когда медведь выстоял до конца третьего раунда. Ну, я пропустил на пробу пару стаканчиков, и можете себе представить: парень сказал истинную правду. Допивая вторую порцию, я вдруг ощутил, что с души у меня свалилась огромная тяжесть, и, бодрый, пошел осматривать город.

К моему удивлению, на улицах оказалось полно народу. Люди торопливо шагали по тротуарам, как будто на дворе ясный день, а не сумерки рассвета. Пассажиры в трамваях стояли буквально друг у друга на головах. Спешили на работу и по делам, так надо понимать. Удивительные люди!

Но что самое странное, когда немного опомнишься, это мощное извержение энергии уже не кажется таким дивом. Впоследствии я разговаривал с людьми, которые тоже побывали в Нью-Йорке, и на них всех этот город произвел такое же впечатление. Должно быть, что-то есть особенное, будоражащее в здешнем воздухе, озон, наверно, или какие-нибудь там фосфаты. Чувство свободы, если можно так выразиться. Оно проникает в кровь, бодрит, внушает, что и вправду —

Господь на небесах,
И в мире полный порядок,
и пусть ты даже надел с утра разные носки, это совершенно не важно.

Чтобы вы яснее это себе представили, скажу, что, переходя через перекресток, который у них там называется Таймс-сквер, я все время радостно ощущал, что от тети Агаты меня отделяют три тысячи миль океанских глубин.

Забавная вещь: когда ищешь иголку в стоге сена, найти ее не удается, как ни старайся. Но если тебе совершенно безразлично, пусть бы ты эту иголку никогда больше и не увидел, тогда стоит прислониться к стогу, и она тут же впивается тебе в бок. Походив туда-сюда, полюбовавшись достопримечательностями, пока целебный напиток доброго бармена проникал во все поры моего организма, я уже чувствовал, что мне все равно, хоть бы я с Гасси никогда в жизни больше не увиделся, и вдруг смотрю, он собственной персоной заходит в какой-то подъезд дальше по улице.

Я его окликнул, но он не услышал, тогда я бросился вдогонку и поймал его, когда он входил в офис на втором этаже. На двери офиса значилось: «Эйб Райсбиттер, эстрадный агент», а из-за двери доносился многоголосый шум.

Гасси обернулся и увидел меня.

– Берти! А ты-то что тут делаешь? Откуда ты взялся? Когда приехал?

– Высадился сегодня утром. Я заехал в твой отель, но тебя там не оказалось. Там вообще даже не слышали о тебе.

– Я сменил имя и фамилию. Теперь меня зовут Джордж Уилсон.

– Это еще почему?

– А ты попробуй поживи здесь под именем Огастус Мэннеринг-Фиппс, увидишь. Почувствуешь себя последним ослом. Я не знаю, в чем тут дело, но в Америке почему-то нельзя зваться Огастусом Мэннеринг-Фиппсом. Но есть еще и другая причина. Потом расскажу. Берти, я влюбился в самую замечательную девушку на свете.

Бедняга глядел на меня по-кошачьи, приоткрыв рот и ожидая поздравлений, у меня просто не хватило духу сказать ему, что мне все уже известно и что я прибыл сюда со специальной целью вставить ему палки в колеса.

Словом, я его поздравил.

– Спасибо, старик, – сказал он. – Немного преждевременно, но я надеюсь, конец будет хороший. Пошли зайдем, и я тебе все расскажу.

– Зачем тебе сюда? Какая-то сомнительная контора.

– Тут все взаимосвязано. Сейчас объясню.

Мы открыли дверь с надписью: «Комната ожидания». Там было набито столько народу, я в жизни не видел такой тесноты. Стены выпучивались.

Гасси указал на собравшихся:

– Артисты мюзик-холла. Рвутся на прием к старому Эйбу Райсбиттеру. Сегодня первое сентября, первый день эстрадного календаря. Ранняя осень – это весна мюзик-холла, – воспользовался Гасси красочным оборотом, он вообще у нас в своем роде поэт. – На исходе августа по всей стране вдруг пышным цветом расцветают певицы варьете, быстрее начинает бежать кровь в жилах у бродячих велоакробатов, и прошлогодние «гуттаперчивые мальчики», очнувшись от летней спячки, принимаются для разминки завязываться узлом. То есть я хочу сказать, начинается новый сезон, и все бросаются за ангажементами.

– Да, но ты-то здесь при чем?

– Я? Мне нужно кое о чем переговорить с Эйбом. Если увидишь, что вон из той двери выходит толстяк с пятьюдесятью семью подбородками, сразу хватай его, потому что это и будет Эйб. Он из числа тех деляг, которые каждый свой шаг наверх отмечают новым подбородком. Говорят, в девятисотых годах у него их было только два. Если уцепишь Эйба, помни, что для него я Джордж Уилсон.

– Ты сулился объяснить мне, что это за история с Джорджем Уилсоном, старина, – напомнил я Гасси.

– Видишь ли, вот какое дело…

Но тут миляга Гасси вдруг смолк, подскочил и с неописуемой живостью бросился навстречу чрезвычайно толстому субъекту, внезапно появившемуся в дверях. Остальные, кто там был, тоже устремились к нему со всех ног, но Гасси получил преимущество на старте, и певцы, танцоры, жонглеры, акробаты и исполнители скетчей, по-видимому, признав, что победа – за ним, отхлынули обратно и расположились снова на прежних местах, а мы с Гасси прошли вслед за толстяком в кабинет.

Мистер Райсбиттер закурил сигару и посмотрел на нас из-за крепостного вала своих подбородков.

– Слушай сюда, что я тебе скажу, – обратился он к Гасси.

Гасси изобразил на лице почтительное внимание. Мистер Райсбиттер задумался и нанес через стол по плевательнице сокрушительный удар прямой наводкой.

– Слушай сюда, – повторил он. – Я смотрел тебя на репетиции, как обещал мисс Денисон. Для любителя ты не так уж и плох. Тебе надо еще многому научиться, но данные у тебя есть. Короче, предлагаю тебе ангажемент на четыре выступления в день, если ты согласен на тридцать пять монет. Это все, что я могу для тебя сделать, да и того бы не сделал, если бы она не хлопотала за тебя. Решай сам, как хочешь. Ну, что?

– Я согласен, – сдавленным голосом проговорил Гасси. – Спасибо.

В коридоре, когда мы вышли, Гасси радостно загоготал и шлепнул меня по спине.

– Ура, Берти, старина, все в ажуре. Я самый счастливый человек в Нью-Йорке.

– И что теперь?

– Понимаешь ли, как я начал тебе объяснять, когда вошел Эйб, папаша моей Рэй сам тоже был артистом варьете. Давно, конечно, еще до нас, но я помню, о нем говорили. Джо Дэнби. Он пользовался известностью в Лондоне перед тем, как уехать в Америку. Славный старик, но упрям как мул. Он не соглашался, чтобы Рэй вышла за меня, поскольку я не артист. Слышать не желал. Ну так вот, если помнишь, я в Оксфорде недурно пел. Рэй изловила старого Райсбиттера и вытянула у него обещание, что он послушает меня на репетиции и если ему понравится, раздобудет мне ангажемент. Он ее очень уважает. Она натаскивала меня целый месяц, добрая душа. И вот теперь, как ты слышал, он дал мне ангажемент на четыре выступления в день за тридцать пять долларов в неделю.

Я схватился за стену, чтобы не упасть. Действие бодрящего напитка, полученного от доброго друга в гостиничном баре, уже частично выветрилось, и я определенно ощутил некоторую слабость. Смутно, словно в тумане, я представил себе, как тете Агате сообщают о намерении главы семейства Мэннеринг-Фиппс выступать на эстраде. Тетя Агата дорожит фамильной честью Мэннеринг-Фиппсов почти как одержимая. Мэннеринг-Фиппсы были старинным и знатным семейством, еще когда Вильгельм Завоеватель бегал босиком и пулял из рогатки. Столетие за столетием они обращались к монархам по имени и одолжали герцогов, когда подходил срок вносить еженедельную квартплату; и теперь любой неразумный поступок любого из Мэннеринг-Фиппсов мог бы, по мнению тети Агаты, бросить тень на их блистательный фамильный герб. Что теперь скажет тетя Агата, получив ужасное известие, – помимо того, понятно, что виноват во всем я, – вообразить было мне не под силу.

– Поехали обратно в гостиницу, Гасси, – предложил я. – Там есть один отличный малый, который умеет смешивать напиток под названием «Коктейль молниеносный». Что-то подсказывает мне, что я сейчас в нем нуждаюсь. Только сначала, прости, я отлучусь на минуту, мне надо послать телеграмму.

Было совершенно ясно, что тетя Агата ошиблась в выборе и отправила вызволять Гасси из когтей американского мюзик-холла совсем не того человека. И теперь мне нужна подмога. Я было подумал вызвать сюда тетю Агату, но здравый рассудок сказал мне, что это уж будет чересчур. В помощи я, конечно, нуждался, но все-таки не до такой же степени. И тут мне пришло в голову удачное решение: я послал срочную телеграмму матери Гасси.

– О чем это ты телеграфировал? – поинтересовался Гасси.

– Да так. Мол, прибыл благополучно и тому подобное, – ответил я ему.


Первое выступление Гасси на эстраде состоялось в следующий понедельник в одном из обшарпанных залов на окраине, где крутили кино, а между сеансами давали разные концертные номера. На то, чтобы его как следует вышколить, ушло много труда. В сочувствии и поддержке с моей стороны Гасси нисколько не сомневался, и я, естественно, не мог обмануть его доверия. Единственная моя надежда, возраставшая с каждой репетицией, состояла в том, что на первом же выступлении он провалится с таким треском, что больше никогда не посмеет показаться перед публикой. А так как это автоматически поставило бы крест на задуманной свадьбе, я решил ему не мешать.

Гасси работал, не ведая устали. Субботу и воскресенье мы с ним от зари до зари провели в душной музыкальной комнатке издательства, чьи песни он должен был исполнять. На рояле, посасывая сигарету, целый день барабанил низенький неутомимый субъект с крючковатым носом. В том, о чем пел Гасси, он, похоже, был лично заинтересован.

Вот Гасси, откашлявшись, запевает:

– Я вышел на перро-о-он,

Там ждет меня ваго-о-о-он.

СУБЪЕКТ (проиграв аккорды): Вот как? Кого, ты говоришь, он ждет?

ГАССИ (раздосадованный помехой): Меня он дожидается!

СУБЪЕКТ (удивленно): Тебя?

ГАССИ (настаивая на своем): И в путь не отправляется!

СУБЪЕКТ (недоверчиво): Не может быть.

ГАССИ: Прощайте все, я уезжаю в Орегон!

СУБЪЕКТ: Ну не знаю, лично я живу в Йонкерсе.

И так по всей песне. Сначала бедняга Гасси просил его перестать, но субъект сказал, что нет, так всегда делается. Для придания номеру живости. Он обратился ко мне и спросил, как я считаю, нужно придать номеру живости или нет, и я ответил, что очень даже нужно, чем больше, тем лучше. И тогда он сказал Гасси: «Вот видишь?» Так что пришлось Гасси смириться и терпеть.

Другая песня, которую он себе подобрал, была из так называемых «страдательных». Он сказал мне, понизив голос, что выбрал эту песню, потому что ее пела его девушка Рэй в тот раз у Мозенштейна и еще где-то, когда поднимался на ноги весь зал. Она полна для него священных ассоциаций.

Вы не поверите, но оказалось, что Гасси получил предписание выйти на эстраду и начать выступление не когда-нибудь, а в час дня. Я ему сказал, что они, наверно, шутят, ведь он в это время как раз уйдет обедать, но Гасси возразил, что при четырех выходах в день первый выход всегда в час. И вообще ему теперь, наверно, будет не до обедов, пока он не перейдет в высший разряд выступающих по одному разу в день. Я принялся было выражать ему сочувствие, но выяснилось, что он и меня тоже ждет там в час дня. Я-то думал заглянуть попозже вечером, когда он – если еще останется жив – выйдет со своим номером в четвертый раз; но я не из тех, кто бросает друга в беде, поэтому мне пришлось оставить мысль о легком обеде в симпатичной харчевне, которую я приглядел на Пятой авеню, и поехать вместе с ним. Когда я занял свое место в зале, шел какой-то кинофильм – один из так называемых «вестернов», где ковбой вскакивает на коня и мчится по степи, не разбирая дороги, со скоростью сто пятьдесят миль в час, спасаясь от преследования шерифа, но не знает он, бедняга, что все напрасно, потому что у шерифа у самого есть конь, и тот конь не моргнув набирает скорость триста миль в час. Я уже собрался было закрыть глаза и забыться дремотой, пока не объявят номер Гасси, но тут заметил, что рядом со мной сидит поразительно хорошенькая девушка.

Вернее, нет, буду честным: войдя в зал, я заметил среди зрителей поразительно хорошенькую девушку и поспешил занять место рядом с ней. А теперь сидел и пожирал ее глазами. Ну, что бы им не включить полный свет? Обидно же. Такое очаровательное создание с огромными глазами и прелестной улыбкой. И вся эта красота в полумраке пропадала, можно сказать, зазря.

Но тут свет в зале и в самом деле зажгли, и оркестр заиграл мотив, который даже при моем отсутствии музыкального слуха показался мне знакомым. А в следующее мгновение из-за кулисы, пританцовывая, вышел Гасси в лиловом фраке и коричневом цилиндре, жалобно улыбнулся публике, споткнулся нога за ногу, покраснел и запел песню про Орегон.

Это было катастрофически плохо. Страдалец был так скован, что даже лишился голоса. Песня про Орегон звучала глухо, как отдаленное эхо тирольского йодля, проникающее сквозь толщу шерстяного одеяла.

И у меня, впервые с тех пор, как я удостоверился в его намерении пойти в артисты мюзик-холла, пробудилась некоторая надежда. Конечно, жаль беднягу, но, с другой стороны, не приходилось отрицать, что дело принимало благоприятный оборот. Ни один директор мюзик-холла на всем белом свете не согласится платить по тридцать пять долларов в неделю за такое исполнение. Это будет первое и последнее выступление Гасси на эстраде. Здесь ему придется поставить точку в своей артистической карьере. Старик Дэнби скажет: «Беру назад руку моей дочери». И я уже представлял себе, как поведу Гасси на ближайший трансатлантический лайнер и в целости и сохранности передам в Лондоне с рук на руки тете Агате.

Гасси с горем пополам допел свою песню и уковылял за кулисы под гробовое молчание публики. Но после минутного перерыва появился снова.

Теперь он пел о том, что никто его не любит. Сама по себе песня была не такая уж безумно жалобная – обычный набор: «при луне», «в тишине», «обо мне» и так далее в том же духе, но в трактовке Гасси она звучала до того заунывно, что в публике тут и там начали сморкаться, а перед рефреном я уже и сам готов был прослезиться из-за того, как плох наш мир, где столько всяких огорчений.

Гасси подошел к рефрену, и тут случилось нечто невероятное. Моя прекрасная соседка вдруг встала, вскинула голову и тоже запела. «Тоже» – это только так говорится, а на самом деле она с первой же ноты забила Гасси просто насмерть, словно пронзила навылет.

А я оказался в центре общего внимания. Все лица в зале были повернуты ко мне. Я не знал куда деваться, съежился в кресле и мечтал только о том, чтобы можно было поднять воротник.

Смотрю на Гасси и вижу: с ним произошла разительная перемена. Он приободрился, прямо расцвел. Девушка, надо сказать, пела отлично, и ее пение подействовало на Гасси тонизирующе. Она допела рефрен, он его подхватил, они повторили его уже вдвоем, и кончилось тем, что Гасси удалился со сцены популярным певцом и любимцем публики. Зал кричал «бис!» и успокоился, только когда выключили освещение и опять пустили кино.

Немного опомнившись, я пробрался к нему. Гасси сидел за сценой на ящике, такой ошарашенный, будто ему только что было видение.

– Ну разве она не чудо, Берти? – восторженно сказал он мне. – Я даже не знал, что она будет в зале. Она выступает эту неделю в «Аудиториуме» в дневном концерте и теперь едва поспеет к звонку. Могла опоздать, но все-таки приехала, чтобы поддержать меня. Она – мой добрый ангел, Берти. Она спасла меня. Если бы не ее помощь, я прямо даже не знаю, что могло произойти. Я так перетрусил, совсем не соображал, что делаю. Атеперь, когда первое мое выступление прошло удачно, можно уже больше ничего не опасаться.

Я порадовался, что отправил матери Гасси телеграмму. Мне явно нужна будет ее помощь. Ситуация вышла из-под контроля.


Всю следующую неделю я ежедневно виделся с Гасси и был представлен той девушке. Я даже познакомился с ее папашей, грозным стариканом с густыми бровями и решительным выражением лица. А в среду приехала тетя Джулия. Миссис Мэннеринг-Фиппс, она же моя тетушка Джулия, – самая величавая леди изо всех, кого я знаю. Она держится не так наступательно, как тетя Агата, однако в ее присутствии я с детских лет всегда ощущал себя жалким червем. При том что она-то как раз меня не пилила и не дергала. Разница между этими тетками состоит в том, что тетя Агата обращается со мной так, будто я лично виноват перед нею за все беды и грехи мира, тогда как тетя Джулия меня скорее жалеет, чем винит.

И не будь это историческим фактом, я бы ни за что не поверил, что она когда-то выступала в мюзик-холле. Тетя Джулия выглядит и держится как театральная герцогиня. Так и кажется, что она в данную минуту обдумывает, не велеть ли дворецкому сказать старшему лакею, чтобы сервировал второй завтрак в Голубой гостиной, выходящей окнами на западную террасу. Воплощенное достоинство. А на самом деле двадцать пять лет назад, как рассказывали мне старики, которые были тогда светскими юнцами, она их всех приводила в восторг, выступая в «Тиволи» в сценке под названием «Чайный переполох», где танцевала в облегающем трико и исполняла песенку с припевом: «Тарарарам-пам-пам, парарарам-там-там, эй-хо!»

Есть такие вещи, которые просто невозможно себе представить – в частности, как тетя Джулия поет: «Тарарарам-пам-пам, парарарам-там-там, эй-хо!»

Мы поздоровались, и через пять минут тетя Джулия уже перешла к делу:

– Что случилось с Гасси? Из-за чего ты меня вызвал, Берти?

– Это длинная история, – ответил я. – И довольно запутанная. Если можно, я передам ее вам отдельными сериями. Сначала на пару минут заедем в «Аудиториум», хорошо?

Девушке Рэй продлили ангажемент еще на неделю, поскольку первая неделя прошла с шумным успехом. Ее номер состоял из трех песен. Костюм и декорации были прекрасные. Голос у нее – чудесный. Внешность – очаровательная. И в общем и целом можно сказать, что выступление ее было ну просто конфетка.

Пока мы усаживались на свои места, тетя Джулия молчала. А усевшись, сказала вроде как со вздохом: «Я двадцать пять лет не была в мюзик-холле».

И больше – ни слова, сидит себе молча и не отрываясь смотрит на сцену.

Примерно через полчаса объявили имя Рэй Денисон. Публика захлопала.

– Обратите внимание на этот номер, тетя Джулия, – говорю я ей.

Она словно не слышит.

– Двадцать пять лет! Прости, что ты сказал, Берти?

– Обратите внимание на этот номер и потом скажете мне ваше мнение.

– А кто это? – Она прочла имя. – Рэй. Ах!

– Первая серия, – сказал я. – Девушка, с которой помолвлен Гасси.

Девушка закончила свой номер, и зал поднялся с мест. Ее никак не хотели отпускать. Она много раз выходила. А когда наконец убежала совсем, я обернулся к тете Джулии:

– Ну что?

– Мне нравится, как она работает. Чувствуется настоящая артистка.

– А теперь, если не возражаете, мы отправимся на дальнюю окраину.

Мы спустились в метро и приехали туда, где Гасси в очередь с кинофильмами отрабатывал свои тридцать пять долларов в неделю. По счастью, уже через десять минут после нашего приезда подошла его очередь выйти на эстраду.

– Вторая серия, – сказал я. – Гасси.

Сам не знаю, чего я от нее ожидал. Но, во всяком случае, не молчания. Однако тетя Джулия словно окаменела и безмолвно смотрела на Гасси все время, пока он мямлил про луну, тишину и так далее. Я ей искренно сочувствовал: каково-то ей было видеть своего единственного сына в лиловом фраке и коричневом цилиндре! Но важно было, чтобы она как можно скорее разобралась в ситуации. Если бы я попробовал растолковать ей все своими словами, без наглядности, я бы проговорил целые сутки, но она бы все равно не уразумела, кто на ком женится и почему.

А вот что меня всерьез удивило, так это насколько лучше прежнего пел миляга Гасси. К нему вернулся голос, и песни в его исполнении звучали совсем неплохо. Мне его выступление напомнило одну ночь в Оксфорде, когда Гасси, тогда восемнадцатилетний паренек, после веселого ужина распевал «А ну, пошли все вместе вдоль по Стрэнду», стоя при этом по колено в университетском фонтане. Он пел также вдохновенно, как тогда.

Наконец он удалился за кулисы, тетя Джулия еще немного посидела как каменная, а затем обернулась ко мне. Глаза ее странно блестели.

– Что все это значит, Берти? – спросила она тихим, но слегка дрогнувшим голосом.

– Гасси пошел в артисты мюзик-холла, потому что иначе отец девушки не позволял ей выйти за него замуж, – объяснил я. – Теперь, если вы не против, давайте сгоняем на Сто тридцать третью улицу, и вы сможете с ним потолковать. Это такой старикан с бровями, он будет у меня Третьей серией. Я сведу вас с ним, и на этом моя роль, надеюсь, будет закончена. Дальше – дело за вами.

Они проживали в просторной квартире вдали от городского центра, с виду ужасно дорогой, а в действительности наполовину дешевле, чем модные «студии» где-нибудь на сороковых улицах. Нас проводили в гостиную, и к нам вышел старик Дэнби.

– Добрый день, мистер Дэнби, – начал было я. Но дальше этого мне пойти не пришлось, потому что у моего локтя раздался тихий возглас.

– Джо! – охнула тетя Джулия и, покачнувшись, ухватилась за спинку дивана.

На мгновенье старик Дэнби замер, глядя на нее, а затем челюсть у него отвисла, и брови взлетели кверху.

– Джули!

Они стали трясти друг другу руки с такой силой, что я уже забеспокоился, как бы у них не вывихнулись плечи.

Лично я не приспособлен к внезапным переменам. От того, как сразу преобразилась тетя Джулия, у меня голова пошла кругом. Какая уж там гранд-дама! Она зарделась, заулыбалась. Я бы даже сказал, – хотя и не полагается говорить такие вещи про собственную тетю, – что она залилась смехом. А старый Дэнби, который в обычное время похож на помесь римского императора с рассерженным Наполеоном Бонапартом, вел себя совершенно как мальчишка.

– Джо!

– Джули!

– Милый, милый старина Джо! Вот уж не думала, что снова встречусь с тобой!

– Откуда ты взялась, Джули?

Мне было непонятно, что все это значит, и я ввернул реплику, чтобы не оставаться в стороне:

– Мистер Дэнби, моя тетя Джулия хотела бы переговорить с вами.

– Я тебя сразу узнала, Джо!

– Я не видел тебя двадцать пять лет, детка, но ты ничуть не изменилась.

– Господи, Джо! Я ведь уже старуха.

– Как ты здесь очутилась? Надо думать, – старик Дэнби слегка помрачнел, – ты приехала с мужем?

– Моего мужа давно уже нет в живых, Джо.

Старик Дэнби покачал головой.

– Напрасно ты вышла замуж за человека не нашей профессии, Джули. Я ничего дурного не хочу сказать про покойного… не помню его фамилию, никогда не мог запомнить… но такая артистка, как ты, нет, не следовало тебе за него выходить. Мне в жизни не забыть, в какой восторг ты всех приводила, когда пела «Тар ар арам пампам, парарарам там-там, эй-хо!»

– А как ты играл в этой сценке, Джо! Помнишь, как ты падал на спину и скатывался по ступеням? Я всегда говорила, что, как ты, из наших никто больше не умеет падать на спину.

– Теперь-то и я не мог бы так.

– А помнишь, Джо, какой у нас был успех, когда мы выступали в «Кентербери»? Ты только подумай, в «Кентербери» теперь демонстрируют кинофильмы да Великий Могол еще ангажирует французские ревю!

– Я рад, что ничего этого не вижу.

– Джо, объясни мне, почему ты уехал из Англии?

– Как тебе сказать? Надоело… Захотелось перемен. Да нет, я скажу тебе правду, детка. Мне нужна была ты, Джули. Ты ушла от нас и вышла замуж за этого своего обожателя, не помню фамилии, и это меня совершенно сломило.

Тетя Джулия смотрела на него во все глаза. Она вообще из тех женщин, которые, что называется, хорошо сохранились. Сразу видно, что двадцать пять лет назад она была заглядение как хороша. Она и теперь почти, можно сказать, красавица. Большие карие глаза, пышные седые волосы и цвет лица – как у семнадцатилетней девушки.

– Джо, ты что, хочешь мне сказать, что ты сам был ко мне неравнодушен?

– Ну конечно, я был к тебе неравнодушен. Иначе почему бы я всегда ставил тебя в центр на авансцене, когда мы играли «Чайный переполох»? Почему держался в глубине сцены, пока ты пела «Парарарам там-там»? Помнишь, как я купил тебе пакет сдобных булочек по пути в Бристоль?

– Да, но…

– А как в Портсмуте я принес тебе бутерброд с ветчиной?

– Джо!

– А в Бирмингаме – тминный пряник? Что это все должно было означать, по-твоему? Ясно, что я любил тебя. Я постепенно набирался смелости, чтобы признаться тебе в любви, а ты вдруг взяла и вышла за того типа с тростью. Потому я и дочери моей не разрешил выйти за этого парнишку Уилсона, если он не пойдет на эстраду. Она у меня артистка…

– Да, Джо, прекрасная артистка.

– Ты ее видела? Где?

– Сегодня в «Аудиториуме». Но, Джо, не запрещай ей выйти замуж за того, кого она любит. Он ведь тоже артист.

– Грошовый.

– Джо, ты тоже вначале был грошовым артистом. Не смотри на него свысока из-за того, что он начинающий. Я понимаю, по-твоему, он твоей дочери не чета, но…

– А ты что, знаешь этого Уилсона?

– Он – мой сын.

– Твой сын?!

– Да, Джо. И я только что смотрела его выступление. Ты не представляешь себе, как я при этом им гордилась. У него определенно талант. Это судьба, Джо. Он мой сын, и он стал артистом! Если бы ты знал, Джо, через какие трудности я прошла ради него! Из меня сделали благородную леди. Я никогда в жизни так не выкладывалась, как тогда, чтобы усвоить роль настоящей знатной дамы. От меня требовалась совершенная достоверность, чего бы мне это ни стоило, иначе, говорили мне, мальчик будет стыдиться меня. Это было немыслимо трудно. Не год и не два мне приходилось постоянно следить за собой – вдруг, не дай Бог, перепутаю слова или совершу какой-нибудь промах. И я справилась с ролью, потому что не хотела, чтобы сын меня стыдился. Но на самом деле я только и мечтала вернуться на сцену, к себе, к своим.

Старик Дэнби подскочил к ней, схватил ее за плечи.

– Возвращайся, Джули! – воскликнул он. – Твой муж умер, твой сын выступает в мюзик-холле. Твое место здесь! Прошло двадцать пять лет, но я по-прежнему люблю тебя. Всегда любил. Ты должна вернуться. Твое место здесь, детка!

Тетя Джулия охнула, посмотрела на него растерянно и произнесла почти шепотом:

– О, Джо!

– Ты тут, детка. Ты вернулась, – вдруг осипнув, сказал старик Дэнби. – Подумать только… Двадцать пять лет!.. Но ты вернулась и больше не уедешь!

Она покачнулась, шагнула и упала в его объятия.

– Ах, Джо! Джо! Джо! – бормотала она. – Обними меня. Не отпускай. Заботься обо мне!

Тут я попятился и, обессиленный, выполз из комнаты. Сколько-то я в состоянии выдержать, но всему есть предел. Я ощупью выбрался на улицу и крикнул такси.

Позже вечером меня посетил Гасси – ворвался ко мне в номер с таким видом, будто купил эту гостиницу, а заодно и весь город.

– Берти, – сказал он. – У меня такое чувство, будто все это мне снится.

– Я бы тоже не прочь, чтобы все это мне только снилось, старина, – отозвался я и еще раз покосился на телеграмму от тети Агаты, прибывшую полчаса назад. Все это время я то и дело поглядывал на нее.

– Мы с Рэй заехали вечером к ним на квартиру, и представляешь, кого мы там застали? Мою мамашу! Она сидела рука в руку со стариком Дэнби.

– Да?

– А он сидел рука в руку с нею.

– Вот как?

– Они поженятся.

– Вот именно.

– И мы с Рэй поженимся.

– Да уж наверно.

– Берти, старичок, я безумно счастлив. Гляжу вокруг, и все, куда ни взгляну, прекрасно. А мамаша так поразительно переменилась. Помолодела на двадцать пять лет. Она и старый Дэнби собираются возобновить «Чайный переполох» и поехать с ним по стране.

Я встал.

– Гасси, старина, – сказал я, – оставь меня, ладно? Мне надо побыть одному. По-моему, у меня воспаление мозга или что-то в таком духе.

– Прости, дружище. Наверно, тебе вреден нью-йоркский климат. Когда ты думаешь вернуться в Англию?

Я снова покосился на телеграмму тети Агаты.

– Лет через десять, если повезет.

Гасси ушел, а я взял со стола и перечитал телеграмму. В ней было написано: «Что происходит? Мне приехать?»

Несколько минут я сосал кончик карандаша и наконец сочинил ответ. Это была нелегкая работа, но я справился.

«Нет, – написал я, – сидите дома. Прием в мюзик-холлы окончен».

Триумфальный дебют Корки

Перевод. Ю. Жукова

Вы, вероятно, обратите внимание, читая эти мои записки, что время от времени действие в них вдруг переносится в Нью-Йорк и его окрестности; возможно, вы даже вскинете брови и удивленно спросите себя: «Что делает Бертрам в такой дали от своей любимой Англии?»

Вообще-то это долгая история, но если ее подсократить и сделать из многосерийного фильма короткометражку, то суть сведется к следующему: сколько-то времени назад моя тетушка Агата отправила меня в Америку, чтобы я помешал моему кузену Гасси жениться на певичке из мюзик-холла, но от моего вмешательства все так запуталось, что я решил лучше уж остаться пока в Нью-Йорке, только бы избежать нескончаемых задушевных бесед с теткой по поводу случившегося.

Поручил Дживсу найти пристойную квартиру и зажил в изгнании. Должен признаться, более веселого места, чем Нью-Йорк, для изгнанника не найти. Принимали меня всюду с распростертыми объятиями, жизнь кипела, и я, в сущности, не так уж чтобы сильно страдал от выпавших на мою долю невзгод. Приятели знакомили меня со своими приятелями, те со своими, и очень скоро я перезнакомился со всеми интересными людьми города, и с теми, кто купается в роскоши на Парк-авеню, и с теми, кто экономит газ в районе Вашингтон-сквер – художниками, писателями и прочей богемой. Словом, с интеллектуалами.

Корки, о котором у нас с вами пойдет речь, был как раз художник. Портретист, как он сам себя называл, однако ни одного портрета среди его работ пока не значилось. Вообще в портретном жанре есть своя тонкость, я это доподлинно знаю: вы начинаете писать портрет только после того, как к вам пришли и его заказали, но никто к вам не придет и ничего не закажет, если вы уже не написали уйму разных портретов. Трудное условие для честолюбивого начинающего художника, если не сказать жестокое.

Корки перебивался тем, что от случая к случаю рисовал карикатуры для разных журналов и газет – у него очень смешно получается, если нападет на удачную тему, – а также изображал кровати, стулья и прочую мебель для рекламных объявлений. Однако главным его источником средств к существованию был богатый дядюшка, некто Александр Уорпл, который имел джутовую торговлю.

Я смутно представляю себе, что такое джут, но, судя по всему, для широких масс он все равно что хлеб насущный, потому что мистер Уорпл нажил на нем неприлично богатое состояние.

Многие почему-то уверены, что у богатого дядюшки кошелек для вас в любое время дня и ночи нараспашку, но Корки утверждает, что ничего подобного. Его дядюшка был крепкий, цветущий мужчина, такие живут вечно. Пятьдесят один год, и наверняка отсчитает еще столько же. Но не это приводило в отчаяние бедного Корки, он отличался широтой взглядов и ничуть не возражал против долгожительства. Он возмущался тем, что упомянутый Уорпл постоянно его шпыняет и пилит.

Понимаете, дядюшка Корки не желал, чтобы племянник занимался живописью. Считал, что у него таланта ни на грош. И все время требовал, чтобы тот бросил искусство и занялся джутовым бизнесом, начал бы с самого низа и упорным трудом пробивал себе путь наверх. Знаете, что на это говорил Корки? Корки говорил, что понятия не имеет, чем там занимаются на самом низу джутового бизнеса, но чутье ему подсказывает, что ничего гнуснее и придумать нельзя. Более того, он верил, что станет великим художником. Вот увидите, твердил он, придет день, и я прославлюсь. Пока же он употреблял все свои дипломатические таланты и все красноречие, дабы выманить у скупердяя толику ежеквартального вспоможения.

Корки и того бы не получал, не владей душой его дядюшки сильнейшая страсть. В этом смысле мистер Уорпл оказался большой оригинал. Судя по моим наблюдениям, типичный капитан американской индустрии в нерабочие часы как правило не делает ровным счетом ничего. Выпустив на улицу кота и заперев на ночь дверь конторы, он сразу же впадает в спячку, из которой выходит лишь для того, чтобы снова встать к штурвалу американской индустрии. Однако мистер Уорпл в свое свободное время превращался в орнитолога, так это, кажется, называется. Он написал книгу под названием «Американские птицы» и сейчас трудился над другой, которая будет называться «Еще раз об американских птицах». Все были уверены, что когда он ее закончит, то возьмется за третью и будет писать до тех пор, пока запас американских птиц не исчерпается. Корки посещал старика раз в три месяца и слушал его рассуждения об американских птицах. Видно, из дядюшки можно было веревки вить после того, как он всласть наговорится на любимую тему, и потому после этих родственных встреч Корки пока еще исправно получал свое содержание. Но знали бы вы, какие муки приходилось ему за это терпеть. Во-первых, эта ужасная неизвестность: раскошелится старый хрыч или нет, ну, и потом, конечно, птицы, они нагоняли на него смертельную скуку, за исключением, естественно, жареных, да еще с бутылкой доброго вина.

Чтобы завершить портрет мистера Уорпла, добавлю, что нравен он был сверх всякой меры, племянника же своего Корки считал безнадежным тупицей, а всякий поступок, который тот совершал сообразуясь лишь с собственным разумением, принимал как очередное подтверждение его врожденного слабоумия. Подозреваю, что более или менее в том же духе относится ко мне Дживс.

Словом, когда в один прекрасный день ко мне в гостиную робко прокрался Корки, двигая перед собой какую-то барышню, и пролепетал: «Берти, я хочу познакомить вас с моей невестой, это мисс Сингер», я сразу же подумал именно о той стороне дела, по поводу которой он и пришел ко мне советоваться.

– Корки, а как же дядюшка? – только и спросил я.

Бедняга лишь горько рассмеялся. Вид у него был затравленный и несчастный, он был похож на преступника, который благополучно совершил убийство, но не знает, как избавиться от трупа.

– Ах, мистер Вустер, мы так боимся, – произнесла барышня. – Мы надеялись, может быть, вы придумаете, как ему сообщить поделикатней.

Мюриэль Сингер была неброская, трогательно очаровательная юная особа из той породы, что умеют смотреть на вас своими огромными глазищами с таким восхищением, будто вы самый необыкновенный человек на свете, просто удивительно, как вы сами до сих пор этого не поняли. Она несмело опустилась на краешек стула и взглянула на меня, как бы желая сказать: «Ах, он такой сильный, такой могучий, я знаю, он не причинит мне зла». Она вызывала у мужчины желание защитить ее, погладить ее руку и сказать: «Ну, ну, не огорчайтесь, крошка, все будет хорошо» или еще что-то утешительное. Я почувствовал, что готов ради нее на все. Она была как те безобидные на вкус американские коктейли, которые незаметно ударяют вам в голову, так что вы, не успев еще сообразить, что делаете, кидаетесь переустраивать мир, насильственными методами, если надо, и заодно сообщаете вон тому здоровенному детине в углу, что нечего на вас пялиться, вы можете в случае чего и башку ему оторвать. Знаете, я весь зажегся лихостью, отвагой, прямо как благородный странствующий рыцарь, и был готов помогать ей до последней капли крови.

– По-моему, дядюшка будет в восторге, – сказал я Корки. – Он поймет, что мисс Сингер – просто идеальная жена для вас.

Но Корки не откликнулся на мою попытку приободрить его.

– Вы его не знаете. Даже если бы Мюриэль ему понравилась, он никогда в этом не признается. Упрям как осел. Обязательно скажет «нет», для него это вопрос принципа. Как это я посмел принять важное решение сам, не посоветовавшись с ним? Только это его и волнует. Завопит, ногами затопает, в первый раз, что ли?

Я стал усиленно шевелить извилинами, стараясь найти выход.

– Вы должны познакомить его с мисс Сингер, но так, чтобы он не знал, что и вы тоже с ней знакомы. Потом появитесь вы…

– Да как же я их познакомлю? В этом-то и загвоздка.

– Тогда остается последнее средство, – сказал я.

– Какое же?

– Призвать на помощь Дживса.

И я нажал кнопку звонка.

– К вашим услугам, сэр, – произнес возникший невесть откуда Дживс. Есть у него такая особенность: вы должны наблюдать за ним, как ястреб, иначе не заметите, как он входит в комнату. Он вроде тех загадочных индусов, которые вдруг растворяются в воздухе прямо у вас на глазах, перемещаются в таком вот разобранном виде в пространстве, а потом снова собирают себя по частям, где им надо. У меня есть один кузен, он теософ, так он утверждает, что у него такой фокус несколько раз почти получился, правда, не до конца, может быть, из-за того, что в детстве его кормили мясом животных, которых забили злые мясники, и пирогами.


Едва я увидел своего дворецкого, весь облик которого излучал почтительное внимание, как тяжесть свалилась с моей души. Наверное, так чувствует себя ребенок, когда он затерялся в толпе, а потом вдруг увидел неподалеку своего отца.

– Дживс, – сказал я, – нам нужен ваш совет.

– К вашим услугам, сэр.

Я несколькими яркими мазками обрисовал ему горестное положение Корки.

– Так что вот, Дживс, теперь вы знаете, как обстоят дела. Мы хотим, чтобы вы придумали, как познакомить мистера Уорпла с мисс Сингер, и чтобы он при этом не догадался, что она – знакомая мистера Коркорана. Понимаете?

– Вполне, сэр.

– Постарайтесь изыскать какой-нибудь способ.

– Я его уже нашел, сэр.

– Неужели!

– Плану, который я хотел бы предложить, сэр, гарантирован успех, однако не исключаю, что вы можете найти в нем изъян: он потребует некоторых финансовых вложений.

– У Дживса есть гениальная идея, – объяснил я Корки, – но потребуются деньги.

Физиономия у бедняги, конечно, вытянулась, но я, сразу растаяв под трогательным, доверчивым взглядом барышни, понял: настал час выступить в роли благородного рыцаря.

– Здесь, Корки, вы можете рассчитывать на меня, – сказал я. – Буду только рад. Продолжайте, Дживс.

– Я думаю, сэр, мистеру Коркорану стоит воспользоваться страстью мистера Уорпла к орнитологии.

– К орнитологии? А вы откуда знаете, что он помешан на птицах?

– Так уж построены эти нью-йоркские квартиры, сэр. То ли дело добротные дома у нас в Лондоне. А здесь стены между комнатами самого неосновательного свойства. И потому я, не имея ни малейшего желания подслушивать что бы то ни было, несколько раз слышал, как мистер Коркоран с большим чувством высказывался по поводу упомянутого вами увлечения.

– Понятно. Но дальше, Дживс, дальше.

– Эта юная леди могла бы написать небольшую книжицу под названием – ну, скажем, «Круг чтения для детей. Американские птицы» – и посвятить ее мистеру Уорплу. Издали бы ее ограниченным тиражом за ваш счет, сэр, и, конечно же, большая часть текста должна содержать хвалебные высказывания в адрес капитального труда самого мистера Уорпл а о том же предмете. Сразу по выходе в свет подарочный экземпляр книги желательно послать мистеру Уорплу вместе с письмом, где юная леди попросит позволения представиться человеку, которому она столь многим обязана. Полагаю, поставленная цель будет достигнута, хотя, как я уже отмечал, сопряженные с ее достижением расходы могут оказаться значительными.

Я был горд, точно хозяин дрессированной собаки, которая с блеском выполнила свой номер перед почтеннейшей публикой. Я всегда верил в Дживса и знал, что он не подкачает. Я иной раз диву даюсь, как это человек такого выдающегося ума довольствуется должностью моего дворецкого, гладит мне брюки и так далее. Я бы с половиной его мозгов стал как минимум премьер-министром.

– Дживс, это гениально! – сказал я. – Вы превзошли самого себя.

– Благодарю вас, сэр.

– Но я никогда в жизни не смогу написать книгу, – возразила барышня. – Я даже письма пишу с трудом.

Корки негромко кашлянул.

– Видите ли, Берти, таланты Мюриэль скорее лежат в области сцены, – произнес он. – Я не успел вам рассказать, она пляшет канкан в оперетте «Скорее к выходу» на Манхэттене, вот мы немного и волнуемся, как дядюшка Александр отнесется к нашей помолвке. Полный абсурд, конечно, но мы уверены, что именно из-за этого обстоятельства он будет рвать и метать без всякого удержу.

Ну, ясное дело. Не знаю, почему – корифеи психоанализа в этом лучше разбираются, – но дядюшки и тетушки как класс на дух не переносят сцену, будь то оперная, драматическая или любая другая. Она для них как кость в горле.

Но Дживс, конечно, и тут не растерялся.

– Думаю, сэр, мы без труда найдем какого-нибудь нуждающегося литератора, который с радостью напишет нужную нам книгу за небольшой гонорар. Главное – чтобы на титульном листе значилось имя юной леди.

– Правильно, – поддержал Корки. – Сэм Паттерсон за сто долларов все и напишет. Он ежемесячно сочиняет для одного художественного журнала повесть, три рассказа и десять тысяч слов романа с продолжением под разными фамилиями. Такую мелочь, как детская книжонка, он в два счета настрочит. Я с ним прямо сегодня и переговорю.

– Отлично.

– Я вам больше не нужен, сэр? – спросил Дживс. – Очень хорошо, сэр. Благодарю вас, сэр.


Я всегда считал издателей людьми выдающихся познаний, череп у них от серого вещества чуть не лопается, и только сейчас понял, в чем заключается их роль. Знаете, в чем? В выписывании чеков, больше у издателя никаких обязанностей нет, настоящую работу выполняют достойные, трудолюбивые, энергичные люди. Уж я-то знаю, потому что сам выступил в качестве издателя. Я сидел себе, посиживал в своей уютной квартире, черкнул раз-другой вечным пером, и в положенный срок из печати вышла роскошная, в глянцевой обложке книженция.

Я как раз находился у Корки, когда он получил первые экземпляры «Американских птиц» в «Круге чтения для детей». Мюриэль Сингер тоже была там, мы болтали о разных разностях, и вдруг раздался громкий стук в дверь, это посыльный принес пачку книг.

Да уж, это была всем книгам книга. Красная обложка, на ней птица уж не знаю какой породы, внизу золотыми буквами имя невесты Корки. Я открыл один экземпляр наугад.

– «Весенним утром, гуляя по полям и лугам, – прочел я на двадцать первой странице сверху, – ты можешь услышать мелодичное, беззаботное щебетанье красногрудой коноплянки, принадлежащей к семейству вьюрковых, отряд воробьиных. Когда вырастешь, обязательно прочти увлекательнейшую книгу мистера Александра Уорпла «Американские птицы», узнаешь о коноплянке все в подробностях».

Прямо вот так, ни больше ни меньше. Откровенная, лобовая реклама дядюшкиного опуса. Через несколько страниц он опять оказался в центре внимания уже в связи с желтоклювой кукушкой. С ума сойти! Чем дальше я читал, тем больше восхищался автором этой писанины и гением Дживса, который придумал такой грандиозный ход. Дядюшка не устоит, как день ясно. Вы называете человека самым сведущим в мире специалистом по желтоклювой кукушке, и чтобы в душе его после этих слов да не шевельнулось по отношению к вам некое подобие дружелюбия? Быть такого не может!

– Успех обеспечен! – восхитился я.

– Дядюшка наш! – поддержал Корки.

Через два дня он заглянул ко мне на Парк-авеню рассказать, что все идет как по маслу. Дядюшка прислал Мюриэль письмо, исполненное немыслимой, сверхчеловеческой доброты, не знай Корки его почерка, нипочем бы не поверил, что старый хрыч способен на такую галантность. Дядюшка писал, что будет счастлив познакомиться с мисс Сингер, он ждет ее в любое время, когда ей будет благоугодно посетить его.


Вскоре мне случилось уехать из Нью-Йорка. Меня уже давно приглашали погостить в свои загородные поместья разные заядлые охотники и прочие любители скачек и других видов спорта, так что в город я вернулся только через несколько месяцев. Конечно, я частенько вспоминал Корки, как-то у них там, уладилось ли все к общему согласию, и представьте себе, в первый же мой вечер в Нью-Йорке, заглянув в один из тихих кабачков, где я бываю, когда не манят яркие огни, я увидел там Мюриэль Сингер. Она сидела одна за столиком возле двери, а Корки, надо полагать, отлучился позвонить по телефону. Я разлетелся к ней.

– Кого я вижу! Ну, и как? Рассказывайте, рассказывайте!

– А, это вы, мистер Вустер. Очень рада.

– Корки здесь?

– Прошу прощения?

– Вы ведь Корки ждете?

– Я вас не сразу поняла. Нет, я жду не его.

Что-то такое послышалось мне в ее голосе, вроде бы «А это еще что за личность такая?»

– Как, неужели вы поссорились с Корки?

– Поссорились?

– Ну, размолвка у вас произошла, пустяковое недопонимание, оба погорячились, бывает, знаете ли.

– С чего вы взяли? Не понимаю.

– Тогда в чем дело? Раньше вы всегда с ним обедали перед тем, как идти в театр.

– Я оставила сцену.

И тут до меня дошло. Я совсем забыл, как долго меня не было в городе.

– Ну да, как же, понимаю! Вы вышли замуж.

– Да.

– Потрясающе! Желаю вам всяческого счастья.

– Большое спасибо. Александр, – произнесла она, глядя мимо меня, – это мой знакомый… мистер Вустер.

Я обернулся. Рядом стоял субъект с бобриком седых, упрямо торчащих волос и красной от избытка здоровья физиономией. Устрашающего вида детина, хотя сейчас настроен мирно.

– Мистер Вустер, познакомьтесь, пожалуйста, с моим мужем. Александр, мистер Вустер – друг Брюса.

Старикан с чувством стиснул мне руку, только поэтому я и не грянулся со всего маху на пол. Стены, пол и потолок заходили ходуном.

– Стало быть, вы, мистер Вустер, знаете моего племянника, – донесся до меня его голос. – Хорошо бы вам удалось хоть немного вправить ему мозги, чтобы он бросил эту свою дурацкую мазню. Впрочем, мне кажется, он и сам начал входить в разум. Я это заметил, дорогая, когда он в первый раз пришел к нам обедать и познакомился с тобой. Был такой тихий, серьезный. Как будто что-то уразумел. Мистер Вустер, вы не откажете нам в удовольствии отобедать сейчас с нами? Или вы уже обедали?

Да, да, обедал, заверил я его. Какой там обед, мне бы свежего воздуха глотнуть. Скорей на улицу, надо опомниться, сообразить что к чему.

Дома я услышал, что Дживс что-то делает у себя в комнате, и позвал его.

– Дживс, – сказал я, – надо срочно мобилизовать лучшие силы и спасать положение. Сначала принесите мне бурбона с содовой – бурбона как можно больше, – а потом я расскажу вам новость.

Он принес на подносе высокий стакан.

– Вы бы, Дживс, тоже выпили. Стоит подкрепиться заранее.

– Спасибо, сэр, может быть, потом.

– Как хотите, дело ваше. Но знайте, вы будете потрясены. Помните моего приятеля мистера Коркорана?

– Как же, сэр.

– И ту барышню, которая должна была исподволь завоевать расположение дядюшки с помощью книжечки о птицах?

– Еще бы, сэр.

– Так вот, она завоевала расположение дядюшки. И вышла за него замуж.

Дживс и глазом не моргнул. Его ничем не удивишь.

– Такого поворота событий следовало опасаться с самого начала, сэр.

– Неужели вы подозревали, что все кончится именно так?

– Я не исключал такой возможности, сэр.

– Ну, знаете, Дживс! Могли бы хоть предупредить нас, черт возьми.

– Не хотелось показаться неделикатным, сэр.


Перекусив и придя в более спокойное состояние духа, я, конечно, понял, что вовсе не виноват в случившемся, если все трезво оценить. Судите сами, мог ли я предугадать, что блестящий план Дживса приведет к такому конфузу? Но что греха таить, мне все равно не улыбалась перспектива встретиться с Корки сейчас, пусть уж лучше время, этот великий врач, сначала проделает свою утешительную работу. С полгода я обходил Вашингтон-сквер стороной. Можно даже сказать, забыл, что такой район вообще существует в Нью-Йорке. А когда наконец решил, что худшее позади и можно без опаски наведаться в эти края, чтобы связать, как принято говорить, порвавшуюся нить, это якобы всеисцеляющее время, вместо того чтобы нежно подуть на затянувшуюся рану, самым злодейским образом всадило в нее острейший нож. Развернув однажды утром газету, я прочел, что миссис Александр Уорпл подарила своему супругу сына и наследника.

Мне было так жалко старину Корки, что я не смог прикоснуться к завтраку. Я был убит наповал. Это полный крах. Что мне-то сейчас делать? Конечно, лететь на Вашингтон-сквер, молча стиснуть горемыке руку. Однако я подумал, подумал, и стало ясно, что пороху у меня не хватит. Зачем мозолить человеку глаза в таком горе? Буду посылать ему свое сочувствие телепатически.

Но через месяц-другой меня снова начали одолевать угрызения совести. Я вдруг подумал, что ведь, в сущности, подло бегать от несчастного малого, будто он – прокаженный, ему, может быть, сейчас особенно нужно, чтобы все друзья сплотились вокруг него. Я представил себе, как он сидит в своей студии один-одинешенек, наедине с горькими мыслями, и до того растрогался, что тут же сломя голову бросился на улицу, схватил такси и велел шоферу мчать на Вашингтон-сквер. Ворвался в студию, а он стоит понуро у мольберта и водит по холсту кистью, а на возвышении сидит сурового вида немолодая особа женского пола с младенцем на руках.

Н – да, к подобным казусам надо всегда быть готовым.

– Э-э-э… м-м-м… – пробормотал я и попятился к выходу.

Корки оглянулся.

– Привет, Берти. Не уходите, мы уже заканчиваем сеанс. На сегодня все, – сказал он няне, и та поднялась со стула и опустила младенчика в коляску, стоящую на рейде.

– Завтра в то же время, мистер Коркоран?

– Да, я вас жду.

– До свидания.

– До свидания.

Корки постоял немного, поглядел на дверь, потом шагнул ко мне, и его вдруг словно прорвало. К счастью, он считал само собой разумеющимся, что я все знаю, поэтому обошлось без излишней неловкости.

– Эта гениальная идея принадлежит дядюшке, – полыхал он. – Мюриэль еще не знает о портрете. Он, видите ли, готовит ей сюрприз ко дню рождения.

Нянька везет мальчишку якобы на прогулку, а на самом деле прямиком сюда. Хотите знать, что такое ирония судьбы, Берти? Лучшего примера не найти. Мне первый раз в жизни заказали портрет, и кого я должен писать? Этот мерзкий свиной огузок, который нагло заявился в этот мир и отнял у меня мое законное наследство. В голове не умещается! И ведь какой изощренный садизм: вынуждать меня чуть не по полдня любоваться сопливой физиономией этого выродка, который, в сущности, обобрал меня, как бандит, и оставил нищим. Отказаться от портрета я не могу, тогда дядюшка перестанет давать мне на жизнь, и все равно: каждый раз, как я встречаю бессмысленный вытаращенный взгляд этой козявки, я испытываю адские муки. Берти, признаюсь вам как на духу: когда малец снисходительно выпучится на меня, а потом отвернет башку и срыгнет, будто его тошнит от моего вида, я с наслаждением представляю себе, как все первые полосы вечерних газет кричат о сенсационном убийстве. Иногда я даже заголовки вижу: «Талантливый молодой художник зарубил топором грудного младенца».

Я молча сжал его плечо. Бедный мой старый друг Корки, такое глубокое сострадание не выскажешь словами.

После этого визита я сколько-то времени не заглядывал к нему в студию, зачем сыпать соль на раны, человеку и без того тошно. К тому же, признаюсь, меня отпугивала нянька. Она была до жути похожа на тетку Агату. Точно так же просверливала вас насквозь глазами.

Но однажды после обеда Корки сам звонит мне по телефону.

– Привет, Берти.

– Привет.

– Вы очень заняты сегодня вечером?

– Да нет, не особенно.

– Тогда приходите, пожалуйста, ко мне, очень прошу.

– А что такое? Что-нибудь случилось?

– Я портрет закончил.

– Ну, дружище, поздравляю. Такой капитальный труд.

– Да уж. – По голосу Корки чувствовалось, что его одолевают сомнения. – Понимаете, Берти, что-то в нем меня смущает. Через полчаса придет дядюшка смотреть работу, а я… Сам не знаю почему, но мне нужна ваша моральная поддержка.

Так, все ясно, я ввязываюсь в какую-то неприятную историю. Тут, конечно, не обойтись без благожелательного участия Дживса.

– Думаете, старый хрыч не оценит? Будет рвать и метать?

– Не исключаю.

Я вспомнил краснорожего детину в ресторанчике и попытался представить себе, как он рвет и мечет. Очень убедительно получилось.

– Приду, – твердо пообещал я в телефонную трубку.

– Вот спасибо!

– Но при одном условии: я возьму с собой Дживса.

– Возьмете Дживса? Это еще зачем? Нечего ему тут делать! Ваш кретин Дживс как раз и придумал тот идиотский план, из-за которого…

– Слушайте, Корки, если вы думаете, что я жажду встретиться с вашим сумасшедшим дядюшкой один на один, без Дживса, который выручит из любой передряги, то вы глубоко заблуждаетесь. Да я скорей в клетку с дикими зверями войду и вцеплюсь зубами льву в загривок.

– Ладно, пусть приходит, – согласился Корки. Без особой радости, однако ж согласился. Я вызвал звонком Дживса и объяснил ему сложившееся положение.

– Я к вашим услугам, сэр, – ответил Дживс.


Мы застали Корки возле двери, он разглядывал портрет, стоя в оборонительной позиции, как будто ожидал, что тот бросится на него.

– Берти, остановитесь там, где вы сейчас, – сказал он, не двигаясь с места. – А теперь скажите мне честно, что вы об этом думаете?

Свет из большого окна падал прямо на портрет. Я внимательно в него всмотрелся. Потом шагнул чуть ближе и снова всмотрелся. Вернулся на прежнее место, потому что оттуда все выглядело не так катастрофично.

– Ну что? – взволнованно спросил Корки.

Я задумался.

– Конечно, старина, я видел ребенка всего один раз, да и то не больше минуты, но… Он, если не ошибаюсь, и в самом деле на редкость противный младенец, правда?

– Но ведь не до такой же степени, как на моем портрете?

Я снова всмотрелся в портрет, и совесть не позволила мне покривить душой.

– Нет, старина, вы чересчур увлеклись.

Корки нервно откинул пятерней волосы со лба и застонал.

– Вы правы, Берти, конечно, правы. Какая-то чертовщина творится с этим проклятым портретом. По-моему, мне нечаянно удалось сделать то, чего всегда добивался Сарджент, – написать душу модели. Я проник сквозь оболочку внешнего, поверхностного, и изобразил на полотне душу ребенка.

– Помилуйте, у новорожденного младенца и такая черная душа? Когда бы он успел так погрязнуть в пороках? Что вы скажете, Дживс?

– Я склонен согласиться с вами, сэр.

– У него… Корки, у него какой-то странный плотоядный взгляд, вы не находите?

– А, вы это тоже заметили? – спросил Корки.

– Любопытно было бы найти человека, который не заметит.

– Я ведь чего хотел? Хотел придать этому пащенку выражение повеселее, а вместо этого написал забулдыгу.

– Именно это я и хотел сказать, дружище. Такое впечатление, будто он попал на грандиозную попойку и разгулялся вовсю. Вам так не кажется, Дживс?

– Да, сэр, младенец находится в явном подпитии.

Корки хотел что-то сказать, но дверь отворилась, и в студию вошел дядюшка.

На миг воцарился дух радости, веселья и всеобщего благоволения. Старикан пожал мне руку, хлопнул Корки по спине, провозгласил, что день нынче выдался просто на удивление, постукал себя по брючине тростью. Дживс растворился на заднем плане, и дядюшка его не заметил.

– Итак, Брюс, итак, мой мальчик, портрет наконец-то готов… а он в самом деле готов? Неси его сюда, показывай. Ну что ж, поглядим, посмотрим. Какой прекрасный сюрприз для твоей тетушки. Где же он? Сейчас мы…

И вдруг до него дошло. Он не был готов к такому удару, даже отшатнулся.

– А-а-а-а! – завопил он.

Потом наступила предгрозовая тишина. Давно я не чувствовал себя так неуютно.

– Это что, такая шутка? – зловеще спросил он наконец, и от его голоса по студии загуляли ледяные сквозняки.

Скорее на выручку старине Корки, это мой долг.

– От портрета лучше отойти подальше, – посоветовал я дядюшке.

– Золотые слова! – рявкнул он. – Именно подальше! Желательно на край света, чтобы и в телескоп не разглядеть! – И он набросился на Корки, как неукрощенный лев из джунглей на кусок мяса. – И на это… на эту мазню ты столько лет тратил свое время и мои деньги! Да я бы тебе свой забор покрасить не доверил! Я заказал тебе портрет, думал, ты хоть чему-то научился, а ты? Намалевал карикатуру для комикса! – Он ринулся к двери, злобно рыча и в бешенстве колотя хвостом. – Все, с меня довольно. Хочешь и дальше валять дурака и бездельничать, художника из себя изображать – на здоровье. Но я тебе приказываю, племянничек: явишься в понедельник утром ко мне в контору, выкинешь из головы свои бредни и будешь служить, давно уже следовало, пять лет даром пропало. Начнешь с самого низа и станешь пробиваться наверх, иначе ни цента, ни единого цента, ни полцента… тьфу!

Дверь захлопнулась, мы остались одни. Я выполз из своего бомбоубежища.

– Корки, дружище, – еле слышно прошептал я.

Корки стоял и обреченно глядел на портрет. Взгляд затравленный, на лице тоска.

– Все, это конец. – Голос у него сорвался.

– Что вы теперь будете делать?

– Что буду делать? А что мне остается? Если он перестанет давать мне на жизнь, придется бросить живопись. А он грозился, вы сами слышали. Пойду в понедельник к нему в контору.

Я решительно не знал, что сказать. Уж мне-то было известно, какое отвращение вызывает у него дядюшкин бизнес, и я чувствовал себя до крайности неловко. Все равно, что пытаться завязать светскую беседу с человеком, которого только что приговорили к двадцати годам тюрьмы.

И тут в тишине прозвучал спокойный голос:

– Если позволите, сэр, я мог бы дать совет.

А, Дживс. Он выступил из тени и тоже рассматривал портрет. Клянусь вам, я напрочь забыл, что Дживс здесь, с нами, это обстоятельство даст вам представление о том, как ужасен был в гневе дядя Александр.

– Не знаю, сэр, упоминал ли я когда-нибудь при вас некоего Дигби Тислтона, у которого был какое-то время в услужении? Может быть, вы даже с ним знакомы. Он был финансист. А сейчас он – лорд Бриджворт. Так вот, он любил повторять, что выход всегда есть. В первый раз я услышал от него эти слова, когда публика отказалась покупать патентованное средство для удаления волос, которое он рекламировал.

– Что с вами, Дживс? Вы бредите?

– Я вспомнил о мистере Тислтоне только потому, сэр, что он в некотором роде оказался в сходном положении. Мазь для удаления волос не раскупалась, но он не впал в отчаяние. Он снова выбросил ее на рынок под названием «Львиная грива» и с гарантией, что через несколько месяцев у вас на голове вырастет густейшая шевелюра. На рекламе, если помните, сэр, был изображен биллиардный шар с забавной рожицей – до начала курса и после его окончания, и на этой мази мистер Тислтон так разбогател, что его очень скоро возвели в звание пэра за заслуги перед партией консерваторов. Мне кажется, если мистер Коркоран хорошенько подумает, он поймет, как понимал мистер Тислтон, что выход всегда есть. Кстати, его подсказал сам мистер Уорпл. В пылу обвинений он назвал младенца на портрете карикатурой для комикса. Я считаю, сэр, он дал вам очень ценный совет. Возможно, написанный мистером Коркораном ребенок не понравился мистеру Уорплу из-за отсутствия портретного сходства с его единственным чадом, зато редакторы, я уверен, придут от мальчишки в восторг и сделают его героем новой серии комиксов. Если мистер Коркоран позволит мне высказать мое мнение, я давно понял, что у него талант остро подмечать смешное. В этом мальце есть что-то очень симпатичное – эдакая лихость, задор. Я уверен, публика его полюбит.

Корки ястребиным взором впился в портрет и как-то странно вроде бы всхлипывал. Видно, нервы у бедняги совсем сдали.

Вдруг он дико захохотал.

– Корки, дружище! – Я осторожно потряс его за плечо. Испугался, что от горя у него началась истерика.

А Корки бросился расхаживать взад-вперед по студии.

– Он прав! Тысячу раз прав! Дживс, вы мой спаситель! Вам принадлежит величайшая идея века! «Явишься ко мне в понедельник! Будешь служить в моей конторе, начнешь с самого низа!» Да я, если пожелаю, куплю весь его бизнес с потрохами! Я знаком с редактором юмористического отдела «Санди стар», он у меня этого мальца с руками оторвет. Только на днях он сетовал, как трудно найти героев для увлекательных новых серий. А этот мой младенец – персонаж высшего класса, мне за него любые деньги дадут. Я напал на золотую жилу. Где моя шляпа? Теперь я обеспечен на всю жизнь. Шляпа, черт ее возьми, где? Берти, одолжите мне пятерку, поеду на Парк-роу на такси!

Дживс отечески улыбнулся. Вернее, произвел сокращение лицевых мышц, которое у него означает улыбку.

– Если позволите, мистер Коркоран, я хотел бы предложить название для задуманной вами серии комиксов – «Приключения мальца Удальца».

Мы с Корки посмотрели на портрет, посмотрели друг на друга, и лица наши выразили благоговейное восхищение. Дживс попал в яблочко. Лучшего названия не придумать.


– Дживс, – сказал я. Это было уже недели две-три спустя, и я только что просмотрел страницу комиксов в «Санди стар». – Я оптимист. И всегда был оптимистом. Чем старше я становлюсь, тем лучше понимаю, как правы были Шекспир и разные другие поэты, которые утверждали, что ночь всего темнее перед рассветом, что у тучки всегда есть светлая изнанка и что вообще никогда не знаешь, где найдешь, а где потеряешь. Возьмем, к примеру, мистера Коркорана. Только что человек был, можно сказать, в самом что ни на есть аховом положении. Получил от судьбы подлый, предательский удар под дых. И, однако, посмотрите на него сейчас. Вы видели эти рисунки?

– Я позволил себе взглянуть на них, сэр, когда нес вам газету. В высшей степени занимательно.

– Знаете, они имеют большой успех.

– Я это предвидел, сэр.

Я откинулся на подушки.

– Должен вам сказать, Дживс, вы гений. За такие услуги следует брать комиссионные.

– Признаюсь вам, сэр, я не внакладе. Мистер Коркоран был чрезвычайно щедр. Я приготовил вам коричневый костюм, сэр.

– Нет, я, пожалуй, надену синий в тонкую красную полосочку.

– Нет, сэр, только не синий в тонкую красную полосочку.

– Но я в нем выгляжу очень элегантно.

– Только через мой труп, сэр.

– Ладно, Дживс, будь по-вашему.

– Очень хорошо, сэр. Благодарю вас, сэр.

Лодырь Рокки и его тетушка

Перевод. И. Шевченко

Теперь уже дело прошлое, и можно честно признаться: был момент в этой истории с Рокметеллером Тоддом, когда я подумал, что Дживс даст маху. Глупо, конечно, с моей стороны, ведь я его знаю как облупленного, и все же такая мыслишка закралась. Мне показалось, что у него был довольно-таки обескураженный вид.

Рокки Тодд свалился мне на голову весенним утром ни свет ни заря. Я спал как убитый, восстанавливая силы посредством всегдашнего девятичасового сна, как вдруг дверь распахнулась, и какой-то нахал двинул мне под ребра, а потом принялся стаскивать с меня одеяло. Я поморгал, протер глаза, собрался с духом и узрел перед собой Рокки. В первый миг я подумал, что он мне просто снится.

Дело в том, что Рокки живет где-то на Лонг-Айленде, у черта на куличках. К то му же он не раз мне сам говорил, что спит до полудня и обычно встает не раньше часа. Отъявленный лодырь, второго такого не сыщешь во всей Америке. Рокки и занятие в жизни нашел подходящее, оно позволяло ему свободно предаваться главной своей склонности. Он был поэтом. То есть если что и делал, так это писал стихи. Однако большую часть времени, насколько мне известно, Рокки проводил вроде как в трансе. Он признавался, что может часами созерцать червяка, размышляя на тему о том, для чего эта Божья тварь предназначена.

Образ жизни у него был продуманный и хорошо рассчитанный. Примерно раз в месяц он садился и дня три кропал стихи. Остальные триста двадцать девять дней в году отдыхал. Я и не знал, что сочинительство стихов может доставить средства к существованию, пусть даже такому, какое ведет Рокки. Но оказывается, что если, например, настрочить что-нибудь эдакое, не скованное рифмой, и призвать юношество жить на всю катушку, то американские издатели с руками оторвут такие вирши. Рокки как-то показывал мне свое сочинение. Начинается так:

Жить!
Жить!
Прошлое умерло.
Будущее не родилось.
Жить сегодняшним днем!
Жить каждым нервом,
Каждой клеточкой тела,
Каждой каплей алой крови твоей!
Жить!
Жить!
И дальше там было еще три строфы, все вместе напечатано в журнале на развороте титульного листа; вокруг рамочка с завитушками, а посередине здоровенный малый с бугристыми мускулами и чуть ли не нагишом радостно таращится на восходящее солнце. Рокки сказал, что за эти стишки ему отвалили сотню долларов, и он потом целый месяц полеживал себе в постели до четырех часов дня.

О будущем Рокки ничуть не тревожился: дело в том, что где-то в глуши, в Иллинойсе, у него была богатая тетка. Удивительное дело, чуть ли не у всех моих приятелей существует подобный источник благосостояния – у кого тетушка, у кого дядюшка. Вот у Бикки, например, дядя – герцог Чизикский. Корки тоже всегда прибегал к помощи своего дяди, любителя-орнитолога Александра Уорпла; потом они, правда, поссорились. При случае расскажу, что приключилось с моим старинным приятелем Оливером Сипперли; у него тоже есть тетка, она живет в Йоркшире… Нет, таких совпадений не бывает. Тут скрыт глубокий смысл. Я к чему клоню: по-моему, само Провидение печется об этих олухах царя небесного, и лично я – за, обеими руками. Дело в том, что меня с детства мордовали мои тетки, и потому я радуюсь любому проявлению снисходительности и сердечной доброты со стороны родственников.

Однако я несколько отвлекся. Вернемся к Рокки. У него, как я уже сказал, есть тетка, и живет она в Иллинойсе. Согласитесь, если вас в честь тети нарекли Рокметеллером – что само по себе уже, по-моему, требует денежной компенсации – и вы у нее единственный племянник, можно уже ни о чем не беспокоиться. Рокки говорил мне, что когда получит наследство, то вовсе покончит с сочинительством, разве что черкнет иной раз пару-тройку строф, обращенных, скажем, к юноше, перед которым открыт весь мир, и содержащих какой-нибудь весьма ценный совет, как то: неплохо, мол, раскурить трубку и сидеть попыхивать, задрав ноги на каминную решетку.

Вот этот самый Рокки ворвался ко мне на рассвете и ткнул меня под дых.

– Берти, ты только прочти! – бормочет, а у самого губы трясутся.

И размахивает чем-то у меня под носом, то ли письмом, то ли еще какой-то дрянью.

– Проснись и прочти!

А я не могу читать, пока не выпью чаю и не выкурю сигарету. Я протянул руку и позвонил.

Вошел Дживс, свеженький, как майское утро.

Ума не приложу, как это ему удается.

– Чаю, Дживс!

– Слушаю, сэр.

А Рокки опять суется ко мне со своим дурацким письмом.

– Что это? – спрашиваю его. – В чем дело, черт побери?

– Читай!

– Не могу. Еще чаю не пил.

– Ладно, тогда слушай.

– От кого письмо?

– От тети.

В эту минуту я снова задремал. Просыпаюсь, а Рокки как раз спрашивает:

– Что же мне теперь делать?

Тут подобно потоку, тихо струящемуся по мшистому руслу, в комнату вплыл Дживс с подносом в руках, и я сообразил, как мне выкрутиться.

– Рокки, старина, – говорю я, – прочти, пожалуйста, еще раз. Пусть Дживс тоже послушает. Тетушка мистера Тодда прислала ему весьма странное письмо, Дживс, и мы хотим с вами посоветоваться.

– Слушаю, сэр.

Дживс, весь олицетворенная преданность, замер посреди комнаты. Рокки начал читать:


«Дорогой Рокметеллер, я долго все обдумывала и пришла к заключению, что очень безрассудно с моей стороны так долго откладывать то, на что я уже решилась».


– Что скажете, Дживс?

– Мне кажется, пока немного туманно, сэр, но, безусловно, многое прояснится, если мы продолжим чтение документа.

– Читай дальше, дружище, – говорю я Рокки, дожевывая бутерброд.


«Ты знаешь, как я всегда страстно мечтала о том, чтобы поехать в Нью-Йорк и своими глазами увидеть восхитительную жизнь, полную радости и наслаждений, о которой так много читала. Боюсь, теперь уже невозможно осуществить эту мечту. Я слишком стара и слишком слаба. У меня уже нет сил».


– Грустно, Дживс, а?

– В высшей степени, сэр.

– Грустно! Как бы не так! – вставил Рокки. – Да ей просто лень. Я к ней ездил на Рождество, она здорова как лошадь. Ее доктор говорит, на ней можно воду возить. Но сама она талдычит, что безнадежно больна. Ну и, понятное дело, он вынужден ей поддакивать. Внушила себе, что поездка в Нью-Йорк ее убьет, поэтому она с места не двинется, хотя приехать сюда – ее заветная мечта.

– Как тот малый, у которого сердце где-то там в горах ищет олений след, а сам он внизу, верно, Дживс?

– В некотором отношении случаи весьма сходные, сэр.

– Валяй дальше, старина.


«Вот поэтому я решила, что если сама не могу вкусить удовольствий, которыми изобилует Нью-Йорк, то хотя бы порадуюсь им с твоей помощью. Эта мысль осенила меня вчера, после того как я прочла в воскресной газете прелестные стихи об одном юноше, который всю жизнь чего-то там страстно желал. Потом он этого добился, но был уже слишком стар и не испытал никакой радости. Такие печальные стихи, они меня растрогали до слез».


– Как же, растрогали! – ехидно ввернул Рокки. – Я вот десять лет стараюсь ее разжалобить, и все тщетно.


«Тебе ведь известно, что, когда меня не станет, все мои деньги унаследуешь ты. До сих пор я все никак не могла назначить тебе содержание. Теперь я решилась, но при одном условии. Я написала в Нью-Йорк своим поверенным и распорядилась ежемесячно выдавать тебе весьма значительную сумму. А мое единственное условие состоит в том, чтобы ты поселился в Нью-Йорке и наслаждался жизнью, чего я всегда желала для себя. Хочу, чтобы ты был как бы моим представителем и тратил эти деньги так, будто я сама их трачу. Хочу, чтобы ты окунулся в шумную, веселую жизнь. Хочу, чтобы ты стал душой общества, блистал на званых вечерах.

А больше всего я хочу – даже настаиваю на этом, – чтобы ты писал мне по меньшей мере раз в неделю и давал подробный отчет обо всем, что ты делаешь и что происходит в Нью-Йорке. Таким образом и я тоже смогу получить удовольствие – пусть из вторых рук – и порадоваться, раз уж расстроенное здоровье не позволяет мне самой осуществить давнишнюю мечту. Не забудь, что я жду от тебя отчета во всех подробностях; не упускай никакой мелочи, даже такой, которая, на твой взгляд, не представляет интереса.

Твоя любящая тетя Изабель Рокметеллер».
– Что делать? – спрашивает Рокки.

– А что? – говорю я.

– Как – что? Что мне теперь делать?

Тут только до меня дошло, как странно Рокки себя ведет – ему, можно сказать, прямо с неба вдруг, нежданно-негаданно свалилась куча денег. Ему бы, кажется, сиять и прыгать от восторга. А этот фрукт, посмотрите на него, вид такой, будто судьба-злодейка нанесла ему удар прямо в солнечное сплетение. Просто поразительно.

– Ты что, не рад? – говорю ему.

– Рад?

– Я бы на твоем месте двумя руками ухватился за такую возможность. По-моему, тебе здорово повезло.

В ответ Рокки что-то пискнул, вытаращился на меня и принялся поносить Нью-Йорк почище Джимми Манди, того самого парня, который ратует за реформы в обществе. Недавно он прибыл в Нью-Йорк, предвыборное турне у него, ну и я пару дней назад прошвырнулся на Мэдисон-сквер-гарден, послушал его с полчасика. Ох и досталось от него Нью-Йорку, уж он в выражениях не стеснялся, видно, город ему здорово не понравился. Но, ей-богу, старина Рокки его переплюнул. Джимми по сравнению с ним, можно сказать, просто дифирамбы Нью-Йорку пел.

– Ничего себе повезло! – вопит Рокки. – Переехать в Нью-Йорк! Покинуть загородный дом, променять его на душную, зловонную, раскаленную дыру, именуемую квартирой, жить в этом Богом проклятом городе, в этом гнойнике, в геенне огненной! Смешаться со всей этой публикой, для которой жизнь – это нечто вроде Виттовой пляски. Из вечера в вечер якшаться с теми, для кого самое большое удовольствие – драть глотку и пить за семерых. Нет, Берти, я Нью-Йорк терпеть не могу. Я бы сюда ни ногой, да вот с издателями приходится встречаться. На этом городе порча, у него белая горячка. Нет, это невозможно! Находиться здесь больше чем один день?! Да я при одной мысли об этом просто заболеваю. А ты говоришь, повезло!

Наверное, я испытывал то же, что приятели старикана Лота, которые зашли к нему потрепаться, а радушный хозяин вдруг пустился обличать пороки Содома и Гоморры. Я и не подозревал в Рокки такого красноречия.

– Жизнь в Нью-Йорке меня убьет, – говорит он. – Дышать одним воздухом с шестью миллионами двуногих! Ходить весь день в пиджаке и твердых воротничках! Все время… – Он запнулся и выпучил глаза. – Боже правый! Ведь каждый вечер придется переодеваться к обеду. Какой ужас!

Я был шокирован.

– Ну знаешь, мой милый! – произнес я с укоризной.

– Берти, неужели ты каждый вечер переодеваешься к обеду?

– Дживс, – тон у меня был ледяной, – сколько у нас вечерних костюмов?

– У нас три фрака, сэр, два смокинга.

– Три.

– На самом деле только два, сэр. Третий, если вы помните, мы больше не носим. А также семь белых жилетов.

– А рубашек?

– Четыре дюжины, сэр.

– А белых галстуков?

– Два верхних мелких ящика в комоде заняты белыми галстуками, сэр.

– Вот видишь! – говорю я Рокки.

– А я не буду! Ни за что и никогда! – Рокки затрясся, как электрический вентилятор. – Не буду! Лучше сразу повеситься! Не могу я так одеваться. Неужели тебе непонятно? Да я весь день до пяти из пижамы не вылезаю, а потом просто напяливаю старый свитер.

Дживса при этих словах всего передернуло, беднягу. Подобные откровения оскорбляют его в лучших чувствах.

– Ну и что ты намерен делать? – сказал я.

– Что делать? В том-то и штука – не знаю.

– Можно написать тете и все ей объяснить.

– Можно-то можно… Только она в два счета помчится к своему поверенному и лишит меня наследства.

Да, пожалуй, он прав.

– Что вы посоветуете, Дживс? – спросил я.

Дживс почтительно кашлянул.

– По-видимому, суть дела состоит в следующем: мистеру Тодду в качестве необходимого условия для получения им денег вменяется в обязанность писать мисс Рокметеллер длинные и подробные письма и сообщать обо всех своих действиях, причем если мистер Тодд решительно отказывается, как он уже упомянул, покидать Лонг-Айленд, то единственный способ выполнить требования мисс Рокметеллер заключается в том, чтобы мистер Тодд привлек некое вспомогательное лицо, дабы с его помощью получать в форме обстоятельных отчетов подлинные впечатления, описание которых желает иметь мисс Рокметеллер, а затем на основании упомянутых отчетов сочинять соответствующие письма, оживляя их игрой воображения.

Произнеся все это, Дживс перевел дух и умолк. Рокки беспомощно посмотрел на меня. Конечно, с непривычки трудно угнаться за мыслью Дживса, я-то с ним пуд соли съел.

– Берти, дружище, он может говорить понятнее? – взмолился Рокки. – Сначала я что-то улавливал, но потом потерял нить. В чем тут смысл?

– Рокки, старина, все очень просто. Я знал, что на Дживса можно положиться. Тебе надо только найти кого-то, кто бы слонялся по городу вместо тебя и все записывал, а ты потом переработаешь эти заметки в письма. Дживс, я правильно излагаю?

– В высшей степени, сэр.

Глаза Рокки засветились надеждой. Он с изумлением посмотрел на Дживса, видимо, сраженный его необыкновенным умом.

– Да, но кто за это возьмется? – проговорил Рокки. – Тут нужен толковый малый, и к тому же наблюдательный.

– Дживс! – воскликнул я. – Пусть этим займется Дживс.

– А он согласится?

– Дживс, вы согласитесь?

Тут я впервые за все время нашего близкого знакомства заметил на лице Дживса выражение, которое с натяжкой можно было принять за улыбку. Уголки рта чуть-чуть оттянулись, в глазах промелькнул живой блеск. Обычно-то у него взгляд задумчивый, как у рыбы.

– Буду рад, сэр. На самом деле как-то в свободный вечер я уже посетил несколько любопытных мест и с большим удовольствием ввел бы такое времяпрепровождение в обиход.

– Прелестно! Рокки, я точно знаю, о чем твоя тетя хочет услышать. О кабаре! Мели ей всякий вздор на эту тему, она и уши развесит. Поэтому в первую очередь, Дживс, ступайте к Рейгелхаймеру. Это на Сорок второй улице. Любой покажет.

Дживс покачал головой:

– Простите, сэр, но к Рейгелхаймеру никто уже не ходит. Теперь самое модное кабаре «Повеселимся на крыше».

– Видишь? – сказал я Рокки. – На Дживса можно положиться. Он знает все.


Нечасто случается, чтобы и ты сам, и те, кто тебя окружает, были довольны и счастливы, но наша маленькая компания являла собой наглядный пример такой идиллии. Мы не могли нарадоваться. С самого начала все у нас шло как по маслу.

Дживс смотрел именинником: ведь его хлебом не корми, только дай возможность пошевелить своими несравненными мозгами, кроме того, он прекрасно проводил время и развлекался напропалую. Однажды вечером я видел его в «Ночной пирушке». Он посиживал за столиком прямо у танцевальной площадки и с явным удовольствием дымил толстенной сигарой. Лицо его выражало сдержанную благожелательность. Он что-то записывал в маленький блокнот.

Что касается нас двоих, то мне было весьма приятно оказать услугу старине Рокки, которого я искренне любил. А Рокки ликовал потому, что мог сидеть себе в пижаме сколько влезет и созерцать червяков. Тетушка тоже была на седьмом небе. Насмотрелась наконец на свой вожделенный Бродвей, правда, чужими глазами, но это, кажется, ее вполне устраивало. Я читал одно из ее писем, адресованных Рокки. Оно было исполнено восторгов.

Но и Рокки, надо отдать ему должное, сочинял по Дживсовым шпаргалкам такие письма, что и мертвого поднимут. Читать их просто умора. Вот как я, например, – заметьте, я обожаю ту самую жизнь, которая нагоняет на Рокки смертную тоску, – пишу своему приятелю в Лондон:


«Любезный Фредди, вот я и в Нью-Йорке. Недурственное местечко. Время провожу тоже недурственно. И вообще все вроде вполне недурственно. Кабаре тут весьма и весьма недурственные. Когда вернусь, не знаю. Как там все наши? Привет. Твой Берти.

P. S. Давно ли видел старину Теда?»


Честно говоря, Тед нужен мне, как щуке зонтик, просто надо же было хоть строчку черкнуть на второй странице. А вот как пишет старина Рокки:


«Дражайшая тетушка Изабель, не в силах выразить, как я Вам признателен за то, что Вы дали мне счастливую возможность пожить в этом изумительном городе. Каждый день я открываю в нем новое очарование.

Пятой авеню, конечно, нет равных, особенно в эту пору. Одеваются здесь превосходно».


Далее следует целый трактат о нарядах. Вот уж не думал, что Дживс такой знаток в этой области.


«Как-то вечером прошвырнулись в «Ночную пирушку». Смотрели представление, потом поужинали в одном ресторане на Сорок третьей улице. Повеселились на славу. Среди ночи завалился Джордж Коуэн и отмочил анекдот об Уилли Коллире. Заглянул на минутку Фред Стоун, а Даг Фэрбенкс такие штуки выделывал, что мы просто со смеху умирали. Эд Винн тоже был, а Лоретта Тейлор заявилась с целой компанией. Представление в «Пирушке» дают классное. Прикладываю программку.

А вчера завалились в «Повеселимся на крыше»…»


Ну и так далее до бесконечности. Ничего удивительного, художественная натура и все такое. В смысле, тому, кто сочиняет стихи и прочий вздор, настрочить эдакое занимательное письмишко – пара пустяков, не то что мне. Как бы то ни было, сочинения Рокки, несомненно, разили не в бровь, а в глаз.

Я позвал Дживса и поздравил его:

– Дживс, вам нет равных!

– Благодарю вас, сэр.

– И как это вы все там подмечаете, я просто потрясен. А мне вот совсем нечего сказать. Ну был, ну повеселился, вот и все.

– Привычка, сэр.

– По-моему, письма мистера Тодда должны произвести на мисс Рокметеллер сильное впечатление. А?

– Вне всякого сомнения, сэр, – подтвердил Дживс.

И они, черт их подери, произвели впечатление. Да еще какое! Представляете, сижу я как-то дома после ленча – а прошло уже около месяца с тех пор, как Рокки заварил всю эту кашу, – курю сигарету, бью баклуши, вдруг дверь отворяется и как гром среди ясного неба раздается голос Дживса.

Не то чтобы он заорал, нет. У него вообще голос такой тихий, убаюкивающий, будто овца вдалеке блеет.

Но когда я услышал, что он сказал, я подпрыгнул, точно пугливая газель.

– Мисс Рокметеллер!

И вот вваливается высокая, дородная особа женского пола. Я был сражен наповал. Не стану этого отрицать. Вроде Гамлета, когда перед ним возник дух его отца. Я же твердо знал, что тетя моего друга Рокки сиднем сидит у себя дома, не может она оказаться здесь, в Нью-Йорке. Исключено!

Таращусь на нее, потом на Дживса. А он стоит себе, и вид у него эдакий величественно-отрешенный. Болван! Нет чтобы сплотить ряды и помочь молодому хозяину!

Тетя моего друга Рокки меньше всего походила на тяжелобольную, поспорить с ней в этом смысле могла бы, пожалуй, только моя тетя Агата. Кстати, я обнаружил между ними много сходства.

С первого взгляда было видно, что мисс Рокметеллер такая особа, которой лучше не вешать лапшу на уши, ибо гнев ее может быть страшен. А внутренний голос говорил мне, что если наша затея выйдет наружу, то мисс Рокметеллер справедливо сочтет, что ей повесили лапшу на уши.

– Добрый день, – выдавил я.

– Добрый, – говорит она. – Мистер Коуэн?

– Э-э… нет.

– Мистер Фред Стоун?

– Не совсем… Вообще-то мое имя – Вустер… Берти Вустер.

По-моему, мисс Рокметеллер была разочарована. Кажется, славная старинная фамилия Вустеров не произвела на нее никакого впечатления.

– Где Рокметеллер? – спрашивает она. – Его нет дома?

Убила наповал. Что ей отвечать, ума не приложу. Не скажешь ведь, что он сидит на пленэре, червей разглядывает.

И тут я слышу краем уха легчайший звук, скорее как бы даже намек на звук. Почтительное покашливание, которым Дживс обычно возвещает, что он хотел бы вмешаться в разговор.

– Возможно, вы запамятовали, сэр, но мистер Тодд еще утром отправился с друзьями на автомобильную прогулку.

– Ах да, да, конечно, Дживс, конечно, – говорю я и смотрю на часы. – Он не сказал, когда вернется?

– Он дал понять, сэр, что будет довольно поздно.

Дживс испарился. Не дожидаясь, когда я опомнюсь и предложу ей сесть, тетя Рокки расположилась в кресле и как-то странно на меня посмотрела. Я бы сказал, с отвращением. Как на замусоленную кость, которую собака притащила в дом, намереваясь на досуге хорошенько тут ее припрятать. Моя английская тетя Агата тоже, бывало, таким взглядом смерит, что у меня мурашки по спине забегают.

– Молодой человек, по-моему, вы чувствуете себя здесь как дома. Вы что, близкий друг Рокметеллера?

– О да, весьма!

Она нахмурилась, будто старина Рокки обманул ее ожидания.

– То-то я смотрю, вы хозяйничаете в его квартире.

Честно говоря, не ожидал такого реприманда, прямо дар речи потерял. Мне хотелось предстать в роли гостеприимного хозяина, а со мной обходятся как с незваным гостем. Я был крайне уязвлен. Заметьте, ведь она говорила со мной так, будто ей и в голову не пришло расценить мое присутствие в этом доме как обычный светский визит. Очевидно, она принимает меня то ли за взломщика, то ли за водопроводчика, которого вызвали для того, чтобы заменить кран в ванной. Моя персона явно ее раздражала.

В тот момент, когда надежда завязать непринужденную беседу стала выказывать все признаки предсмертной агонии, меня осенило. Чай!

Доброе, старое, испытанное средство!

– Не желаете ли чашечку чаю?

– Чаю? – произнесла она так, будто никогда в жизни о таком напитке и слыхом не слыхивала.

– Чашечка чаю с дороги – самое милое дело, – говорю я. – Бодрит что надо! Встряхивает просто класс! В смысле восстановления сил, ну и все прочее, знаете ли. Пойду скажу Дживсу.

И я бочком-бочком выскользнул из гостиной и устремился в обитель Дживса. А он сидит себе, почитывает вечернюю газету и в ус не дует.

– Дживс, мы хотим чаю.

– Слушаю, сэр.

– Дживс, по-моему, это уж чересчур. А?

Я искал сочувствия, понимаете, сочувствия и сердечной доброты. Моя бедная нервная система подверглась такому кошмарному потрясению.

– Мисс Рокметеллер вообразила, что квартира принадлежит мистеру Тодду. На каком таком основании, спрашивается?

Храня на лице выражение сдержанного достоинства, Дживс наполнил чайник водой.

– Безусловно, на основании писем мистера Тодда, сэр, – произнес он. – По моему предложению, если вы помните, на письмах указывался ваш адрес, чтобы создать впечатление, что мистер Тодд имеет квартиру в центре города.

Я вспомнил. Тогда нам казалось, что мы придумали очень ловкий ход.

– Ну, знаете, Дживс, это ни на что не похоже, черт подери! Она считает, что я нахлебник! Околачиваюсь тут, выставляю мистера Тодда на дармовую еду и клянчу у него рубашки.

– Весьма вероятно, сэр.

– Это же просто отвратительно, знаете ли.

– Крайне огорчен, сэр.

– И вот еще что. Как быть с мистером Тоддом? Необходимо как можно скорее его вызвать. Принесите чай и пойдите дайте ему телеграмму, пусть мчится сюда первым же поездом.

– Я уже это сделал, сэр. Взял на себя смелость написать мистеру Тодду. Письмо отправил с посыльным.

– Черт побери, Дживс, оказывается, у вас все схвачено!

– Благодарю вас, сэр. К чаю подать тосты с маслом? Вот именно, сэр. Благодарю вас.

Я вернулся в гостиную. Мисс Рокметеллер застыла в той позе, в какой я ее оставил. Сидит на краешке стула, выпрямив спину, точно аршин проглотила; зонтик зажат в руке наподобие метательного снаряда. Снова окинула меня этим своим леденящим взглядом. Сомнений быть не могло – она меня почему-то невзлюбила. Наверное, потому, что я не Джордж М. Коуэн. По-моему, это уж чересчур.

– Однако какая приятная неожиданность! Не правда ли? – сказал я, нарушив гробовое молчание, длившееся никак не менее пяти минут, в надежде завязать хоть какой-то разговор.

– Неожиданность?!

– Ну да. Ваш приезд в Нью-Йорк, знаете ли, ну и все такое.

Мисс Рокметеллер подняла брови и сквозь очки кинула на меня цепкий взгляд.

– Что тут неожиданного? Разве я не могу навестить единственного племянника? – сказала она.

– Ну конечно! Конечно! Непременно! Я хотел сказать…

Тут в гостиной возник Дживс с чаем. Я пришел в неописуемый восторг. Когда не знаешь, что сказать, самое лучшее – занять себя каким-нибудь делом. Я принялся суетиться вокруг чайника и почувствовал себя почти счастливым.

– Чай, чай, чай! Вот и чай! Вот он, чай! – приговаривал я.

Вообще-то я собирался сказать совсем не то. И держаться намерен был гораздо более сухо и официально, ну и все такое. Тем не менее дело пошло на лад. Я налил ей чаю. Она чуть-чуть отхлебнула и, передернувшись, поставила чашку.

– Молодой человек, неужели вы вообразили, что я буду пить это пойло? – осведомилась она ледяным тоном.

– О да! Встряхивает, знаете ли, просто классно.

– Что значит «классно встряхивать»?

– Это значит, что человек взбодряется и ловит кайф, ну, то есть кайфует.

– Не поняла ни слова из того, что вы тут наговорили. Послушайте, вы англичанин?

Я постарался рассеять ее сомнения. В ответ – ни слова. Уж лучше бы она тараторила без умолку, чем так молчать. В общем, я твердо уяснил, что англичане ей не по душе. И возникни у нее крайняя нужда общаться с англичанином, я последний, кого она выбрала бы для этой цели.

Итак, наша беседа снова иссякла. Но я не оставлял усилий, хотя с каждой минутой убеждался, как трудно поддерживать непринужденный светский разговор, особенно если ваш собеседник цедит слова в час по чайной ложке.

– Удобно ли вы устроились в гостинице? – вежливо осведомился я.

– В какой гостинице?

– Ну в той, где вы остановились.

– Не собираюсь останавливаться в гостинице.

– Значит, у друзей?.. Да?

– Естественно, я поселюсь здесь, у племянника.

Я остолбенел, до меня сначала даже не дошло, о чем она говорит.

– Как! Здесь?! – с трудом выдавил я.

– Разумеется. А где же еще?

Меня точно волной окатило – я живо представил себе весь ужас моего положения. Я не знал, как поступить. Сказать, что квартира принадлежит мне, – значит с головой выдать Рокки. Ведь тетка начнет расспрашивать, где он живет, и бедолага пропал на корню. Я еще не успел оправиться от потрясения, а она говорит:

– Будьте столь любезны, скажите слуге моего племянника, чтобы он приготовил мне комнату. Я хочу прилечь.

– Слуге вашего племянника?

– Ну да, тому, которого вы называете Дживсом. Раз Рокметеллер отправился на автомобильную прогулку, вам нет нужды его ждать. Уверена, что, когда он вернется, ему захочется побыть со мной без посторонних.

Нет, это выше моих сил! Не помню, как выбрался из гостиной и оказался в прибежище Дживса.

– Дживс! – еле выговорил я.

– Сэр?

– Дживс, приготовьте для меня бренди с содовой. Силы мои на исходе.

– Слушаю, сэр.

– Дживс, чем дальше, тем хуже.

– Сэр?

– Она считает, что вы слуга мистера Тодда. Что и квартира и все вообще тоже принадлежит ему. Вам ничего не остается, как поддерживать ее в этом убеждении. Мы должны молчать, иначе она обо всем догадается. А я не хочу подводить мистера Тодда. Кстати, Дживс, она желает, чтобы вы приготовили ей постель.

Дживс был оскорблен в лучших чувствах.

– Едва ли это уместно, сэр…

– Знаю… знаю. Однако прошу вас сделать это из личного расположения ко мне. Если уж на то пошло, едва ли уместно уезжать из собственной квартиры в гостиницу. Что?

– Вы хотите переехать в гостиницу, сэр? А как же ваш гардероб? Что вы будете надевать?

– Господи Боже мой! Я об этом не подумал. Вы могли бы тайком от мисс Рокметеллер сложить кое-что из одежды в чемодан и привезти его мне в «Святую Аурелию»?

– Приложу все усилия, сэр.

– Ладно. Ну вот, кажется, и все. Когда мистер Тодд появится, скажите ему, где я нахожусь.

– Слушаю, сэр.

Я огляделся. Настала минута прощания. Мне сделалось грустно. Вспомнилась одна душещипательная история – там какого-то бедолагу выгоняют из уютного дома на улицу, на холод и снег.

– Прощайте, Дживс, – сказал я.

– Прощайте, сэр.

И я поплелся прочь.


А знаете, пожалуй, я склонен согласиться с разными там поэтами и философами, которые полагают, что если с человеком стряслась беда, он должен ужасно этому радоваться. Вообще, знаете ли, много всякого понаписано об очищении через страдание. Будто оно делает человека более терпимым и участливым. Ты начинаешь лучше понимать других людей с их горестями, если нечто подобное испытал на собственной шкуре.

Я стоял в своей унылой гостиничной спальне и тщился сам себе повязать белый галстук, как вдруг меня пронзила мысль о том, как много, должно быть, в мире несчастных, о которых некому позаботиться, потому что у них нет камердинера. Я всегда смотрел на Дживса как на нечто само собой разумеющееся. Но, ей-богу, если вдуматься хорошенько, сколько же молодых людей вынуждены сами гладить себе брюки, и никто не принесет им утреннего чаю, ну и все такое. Весьма глубокое суждение, знаете ли. В том смысле, что теперь я понимаю, на какие ужасные лишения обрекает людей бедность.

С горем пополам я оделся. Дживс, упаковывая чемодан, не забыл ни одной мелочи. Предусмотрел все до последней запонки. Тут уж меня, кажется, совсем развезло. Так невыносимо грустно сделалось. Помнится, кто-то здорово про это написал: вот, мол, прощальный привет от того, кого уже нет с нами.

Пообедал я где придется, потом смотрел какое-то представление. Ничто меня не радовало. Идти ужинать не хотелось, и я завалился спать. Не помню, чтобы когда-нибудь мне было так худо. Однажды поймал себя на том, что тихонько брожу по комнате, точно в доме покойник. Если бы было с кем словом перемолвиться, то я, наверное, говорил бы шепотом. И в самом деле, когда зазвонил телефон, я ответил глухим, замогильным голосом. На том конце провода решили, должно быть, что ошиблись номером. Рокки – а это оказался он – раз пять прокричал в трубку: «Алло, алло!» Бедный малый был явно не в себе.

– Берти! Это ты? О Господи, Берти, я пропал!

– Откуда ты говоришь?

– Из «Пирушки». Уже час, как заявились сюда, боюсь, всю ночь здесь проторчим. Тетушке Изабель я сказал, что пойду позвоню приятелю, приглашу его сюда. Она как приклеилась к стулу, так и сидит кайфует, на лице телячий восторг, вот это, мол, жизнь! Прямо сама не своя от счастья, а я вот-вот свихнусь.

– Старина, давай-ка выкладывай все по порядку, – говорю я.

– И выкладывать нечего. Смоюсь отсюда потихоньку – и прямо к реке, головой в воду, и конец. Берти, неужели ты каждый вечер терпишь такую пытку, да еще и радуешься? Уму непостижимо! Я прикрылся меню, хотел было вздремнуть минутку, но какое тут! Откуда ни возьмись целое стадо девиц с воздушными шарами. Вопят, руками машут. И еще два оркестра гремят, стараются друг дружку заглушить. Я разбит телом и душой! Как хорошо, покойно мне было дома – валялся, покуривал трубку, а тут твоя телеграмма. Пришлось одеваться и целых две мили мчаться как угорелому к поезду. Чуть инфаркт не хватил. А потом ломал голову, придумывал, что наплести тетушке. В довершение всего вынужден был втиснуться в этот твой проклятый фрак.

Из моей груди вырвался стон отчаяния. Меня как обухом по голове хватило – Рокки распоряжается моим гардеробом!

– От него же рожки да ножки останутся!

– Надеюсь, – злорадно сказал Рокки. Кажется, все эти передряги дурно повлияли на его характер. – Хоть отыграюсь на нем. Я из-за него совсем извелся. Он же мне мал, наверное, размера на три, в любой момент по швам полезет. Молю Бога, чтобы скорее, по крайней мере хоть вздохну свободно. С половины восьмого не могу толком дух перевести. Спасибо, хоть Дживс ухитрился, купил мне подходящие воротнички, а то бы я давно от удушья скончался. Можно сказать, жизнью рисковал, пока пуговица на воротнике не отлетела. Берти, это же сущий ад! Да еще тетя Изабель танцевать заставляет. А как же мне танцевать, если я здесь никого не знаю. Но даже если бы и знал кого из тутошних девиц, все равно не смог бы. В этих брюках, пропади они пропадом, я и хожу-то с трудом. Пришлось сказать тетушке, что подвернул ногу. Она мне покоя не дает, все спрашивает, когда явятся Коуэн и Стоун. Боюсь, вот-вот обнаружится, что Стоун сидит через два столика от нас. Берти, надо что-то предпринять! Ты должен придумать, как расхлебать эту кашу. Ведь это ты ее заварил.

– Я? В каком смысле?

– Ну, не ты, так Дживс. Какая разница. Это же ты предложил довериться Дживсу. А все эти письма, которые я сочинял по его шпаргалкам, это все они виноваты. Видно, я с ними перестарался. Тетушка сама только что об этом говорила. Она, по ее словам, так и просидела бы до конца дней у себя дома. Но письма до такой степени ее потрясли, что она собралась с силами и прикатила сюда. Она считает, что с ней случилось чудо и она исцелилась. Берти, я больше не выдержу! Это конец!

– А Дживс не может что-нибудь придумать?

– Нет. Он ходит с потерянным видом и приговаривает: «Весьма огорчительно, сэр!» Хороша помощь!

– Послушай, старик, в конце концов мне еще хуже. Ты все-таки живешь в удобной квартире, и Дживс при тебе. А потом, ты же экономишь кучу денег.

– Какие деньги? В каком смысле «экономлю»?

– Ну как же, а содержание, которое тетушка тебе отстегивает? Полагаю, все расходы она берет на себя, разве нет?

– Конечно, берет. Но содержания больше не выдает. Сегодня написала поверенным. Говорит, раз она сама теперь в Нью-Йорке, то в этом нет необходимости, мы же везде будем ходить вместе, и ей проще самой платить по счетам. Послушай, Берти, не будем лукавить, в этой навозной куче – а я ее чуть ли не под микроскопом рассмотрел – нет жемчужного зерна.

– Но, Рокки, дружище, это уж слишком, черт побери! Ты и не представляешь, каково мне приходится в этой мерзкой гостинице, да еще и без Дживса. Я должен вернуться в квартиру.

– Даже не думай!

– Но это же моя квартира!

– Ничего не поделаешь. Тетя Изабель тебя терпеть не может. Она спрашивала, чем ты зарабатываешь на жизнь, и когда я сказал, что ты ничего не делаешь, она заявила, что так и думала и что ты типичный представитель никчемной вырождающейся аристократии. Поэтому если ты думаешь, что имел у нее успех, то глубоко ошибаешься. Ладно, мне пора, не то она пойдет меня искать. Прощай!

На следующее утро ко мне заглянул Дживс. Бесшумно вплыл в комнату, совсем как дома, я чуть не прослезился.

– Доброе утро, сэр, – сказал он. – Я тут принес кое-что из ваших вещей.

И он начал расстегивать ремни на чемодане, который принес с собой.

– Наверное, нелегко было все это стянуть?

– Нелегко, сэр. Пришлось ждать удобного случая. Мисс Рокметеллер на редкость бдительная леди.

– Знаете, Дживс, как ни говори, а дело зашло слишком далеко.

– Положение в настоящее время таково, что могу определенно утверждать – ни с чем подобным мне прежде не приходилось сталкиваться, сэр. Я принес твидовый костюм, как того требуют погодные условия. Завтра, если ничего не помешает, постараюсь доставить пиджачную пару, коричневую в блекло-зеленую крапинку.

– Я больше не в состоянии выносить… все это, Дживс.

– Мы должны надеяться на лучшее, сэр.

– Может, все-таки вы что-нибудь придумаете?

– Я чрезвычайно много думал о создавшемся положении, сэр, но пока без особого успеха. Кладу три шелковые рубашки – темно-серую с синим отливом, светло-синюю и светло-лиловую – в нижний ящик, сэр.

– Неужели вы совсем ничего не можете придумать, Дживс?

– На данный момент ничего, сэр. Дюжина носовых платков и носки цвета загара будут лежать в левом верхнем ящике.

Он застегнул ремни на чемодане и поставил его на стул.

– Мисс Рокметеллер весьма занятная леди, сэр.

– Не то слово.

Дживс задумчиво посмотрел в окно.

– Мисс Рокметеллер, сэр, во многих отношениях напоминает мне мою тетку, которая проживает в Лондоне, в юго-восточной его части. Характеры у них в высшей степени сходные. Моя тетка тоже обожает всяческие столичные увеселения. У нее, например, пристрастие к прогулкам в пролетке. Глаз с нее нельзя спустить – тотчас наутек и целый день катается. До того доходит, что, случается, даже запускает руку в детские сбережения, только чтобы доставить себе удовольствие.

– Право, я не прочь поболтать с вами о ваших тетках, Дживс, – сказал я ледяным тоном. Мне казалось, что он меня подвел, да и вообще я был сыт им по горло. – Однако не вижу, какое отношение они имеют к моим неприятностям.

– Прошу прощения, сэр. Оставляю на каминной полке несколько наших галстуков, сэр, с тем чтобы вы могли выбрать по своему вкусу, сэр. Я бы посоветовал синий в красный ромбик, сэр.

С этими словами он поплыл к дверям и бесшумно выскользнул вон.


Часто слышишь, что люди, которые попали в хорошую передрягу или просто потерпели урон, сначала пребывают как бы в трансе, туго соображая, что к чему, потом вдруг соберут силенки, очухаются и с головой окунутся в новую жизнь. Время – самый лучший лекарь. Природа берет свое, ну и все прочее. Так оно и есть. Знаю, потому что сам день-два спустя после того, что можно назвать состоянием полной прострации, начал приходить в себя. Разумеется, я отнюдь не наслаждался своей теперешней жизнью, смешно даже об этом говорить перед лицом ужасного несчастья – потери Дживса, но тем не менее я вдруг обнаружил, что мало-помалу вновь начинаю вкушать мелкие житейские радости. Иными словами, я взбодрился до такой степени, что стал наведываться в кабаре, где мог хоть ненадолго забыть о своих злоключениях.

Нью-Йорк – тесный городишко, если говорить о той его части, которая только пробуждается, тогда как все остальные отходят ко сну, и вскоре наши со стариной Рокки пути начали пересекаться. Однажды я увидел его у «Пила», потом в «Повеселимся». Всякий раз с ним не было никого, кроме тетки, и хотя Рокки старательно делал вид, что совершенно счастлив, уж кто-кто, а я, зная все обстоятельства дела, понимал, как он, бедолага, мучается. Сердце у меня обливалось кровью. Вообще-то, когда я думал о себе, оно обливалось еще больше, но на долю Рокки тоже хватало. Выглядел несчастный так, что казалось, еще немного, и он отдаст концы.

Тетке, по-моему, тоже было слегка не по себе. Видимо, она начала удивляться, почему до сих пор ни разу не нахлынули разные знаменитости, не взыграл дух бесшабашного веселья, которым были проникнуты послания племянника. И я ее понимаю. Сам я прочел всего пару писем, но у меня сложилось впечатление, что вся жизнь ночного Нью-Йорка вращается вокруг Рокки и что если, например, он не появился в кабаре, то представление тут же отменяется.

В следующие два дня я их не встречал, однако, когда вечером третьего дня сидел в «Maison Pierre», кто-то хлопнул меня по плечу. Смотрю – Рокки, во взоре тоска, и вид такой, будто его удар хватил. Удивляюсь, как этот увалень умудряется напяливать мой фрак и при этом не порвать его по швам, загадка, да и только. Позже он признался, что сразу же разрезал жилет на спине, чем весьма облегчил себе жизнь.

Сначала я подумал было, что в этот вечер Рокки удалось улизнуть от тетки, но потом увидел, что она тоже здесь. Сидит за столиком у стены и смотрит в мою сторону так, точно собирается устроить метрдотелю сцену за то, что пускают сюда невесть кого.

– Берти, старина, – говорит Рокки, и голос у него срывается, – мы с тобой всегда были друзьями, правда? В смысле, ты знаешь, я на все готов, если ты попросишь.

– Рокки, старый добрый дружище, – говорю я. Право, он меня растрогал.

– Тогда, ради всего святого, посиди до конца вечера за нашим столиком.

Ну, знаете, дружба, конечно, дело святое, но всему есть предел.

– Послушай, мой дорогой, – говорю ему, – я готов на все в разумных пределах. Однако…

– Берти, ты должен. Ты просто обязан. Надо что-нибудь придумать, как-то ее развлечь. Понимаешь, она чем-то озабочена. Уже два дня в таком состоянии. По-моему, она что-то заподозрила. Наверное, не может понять, почему я не встречаю никого из своих приятелей. На днях столкнулся с двумя газетчиками, с которыми когда-то был хорошо знаком. Благодаря им удалось какое-то время продержаться. Представил их тете Изабель как Дэвида Беласко и Джима Корбетта, – ничего, сошло. Но теперь – конец, они себя исчерпали, и тетушка снова в недоумении. Что-то надо делать, не то все выйдет наружу. Тогда я ни цента от нее не увижу, готов поспорить на что угодно. Ради Бога, Берти, пойдем к нашему столику, поможешь мне.

И я пошел. Когда друг в беде, надо уметь сплотиться. Тетя Изабель сидела, по своему обыкновению, очень прямо. Мне показалось, что она отчасти утратила тот азарт, с которым пустилась исследовать Бродвей. Вид у нее был такой, будто тягостные мысли не дают ей покоя.

– Тетушка Изабель, вы знакомы с Берти Вустером? – говорит Рокки.

– Знакома.

– Садись, Берти, – говорит Рокки.

Так и началась эта веселенькая вечеринка. Одна из тех радостных, беззаботных вечеринок, когда сидишь, крошишь хлеб и семь раз откашляешься, прежде чем слово вымолвить, а потом решишь, что лучше вообще рта не открывать. Повеселились мы так с часок, и вдруг тетушка Изабель заявляет, что хочет ехать домой. Я усмотрел в этом зловещий знак, особенно в свете того, что говорил мне Рокки. Ведь ее, бывало, калачом из кабаре не выманишь.

Рокки тоже встревожился и кинул на меня умоляющий взгляд.

– Ты поедешь с нами, Берти, пропустим по рюмочке?

Я чувствовал, что это предложение выходит за рамки договора, но делать нечего. Бросить беднягу одного с этой дамой просто бесчеловечно. Пришлось согласиться.

Как только мы вышли и сели в такси, у меня возникло ощущение стремительно надвигающейся развязки. В углу, где сидела тетушка, царило гробовое молчание, и хотя Рокки, беспокойно ерзавший на маленьком откидном сиденьице впереди, из кожи вон лез, стараясь поддержать беседу, компанию нашу трудновато было бы отнести к разряду болтливых.

Когда мы вошли в квартиру, я мельком увидел Дживса, сидевшего в своей келье, и мне захотелось его позвать, дабы сплотить ряды. Что-то мне подсказывало, что он вот-вот нам понадобится.

Горячительное стояло на столе в гостиной. Рокки взял графин.

– Скажи, когда хватит, Берти.

– Стой! – рявкнула тетушка.

Рокки выронил графин.

Я поймал его взгляд, когда он нагнулся, чтобы собрать осколки. Это был взгляд человека, который понимает, что все кончено.

– Оставь осколки в покое, Рокметеллер! – скомандовала тетя Изабель.

Рокки повиновался.

– Пришло время поговорить, – сказала она. – Не могу сидеть сложа руки и смотреть, как молодой человек губит себя!

Бедняга Рокки издал какой-то булькающий звук, вроде того, с каким вытекало из графина виски.

– Э-э? – произнес он, хлопая глазами.

– Это моя вина, – продолжала тетя Изабель. – Тогда я еще не обратилась к свету истины. Но теперь у меня глаза открылись. Я поняла, какую ужасную ошибку совершила. Содрогаюсь при мысли, какой вред я нанесла тебе, Рокметеллер, когда требовала, чтобы ты приобщился к безнравственной жизни этого страшного города.

Вижу, Рокки ощупью тянется к столу, касается его пальцами, и на лице у него выражается облегчение. Мне были понятны его чувства.

– Рокметеллер, когда я писала письмо, в котором побуждала тебя ехать в Нью-Йорк, я еще не имела чести слышать мистера Манди.

– Джимми Манди! – воскликнул я.

Знаете, как иногда бывает, все, кажется, безнадежно перепуталось, и вдруг вам удается ухватить ниточку. Когда мисс Рокметеллер упомянула о Джимми Манди, я начал более или менее понимать, что происходит. Мне уже приходилось сталкиваться с чем-то подобным. Помню, в Англии мой камердинер, предшественник Дживса, вернувшись однажды с какого-то собрания, объявил во всеуслышание перед компанией моих приятелей, которые собрались у меня на ужин, что я обуза для общества.

Тетушка окинула меня испепеляющим взглядом.

– Вот именно, Джимми Манди, – изрекла она. – Удивлена, что такой человек, как вы, слышал о нем. На лекциях мистера Манди нет ни музыки, ни подвыпивших мужчин, ни танцев, ни бесстыдных женщин, выставляющих себя напоказ. Для вас его лекции интереса не представляют. Они обращены к тем, кто еще не совсем погряз во грехе. Мистер Манди приехал, дабы спасти Нью-Йорк от Нью-Йорка, по собственному выражению этого замечательного человека, «вымести порок вон поганой метлой». Рокметеллер, впервые я услышала мистера Манди три дня назад. На его лекцию меня привела чистая случайность. Как часто в нашей жизни простой случай может предопределить наше будущее!

Тебя вызвали по телефону к мистеру Беласко, и поэтому ты не мог повезти меня на ипподром, как мы договаривались. Я попросила твоего камердинера Дживса отвезти меня туда. Но он оказался ужасным тупицей. Вероятно, он меня не понял. Теперь я благодарю Бога за это. Как я позже узнала, он привез меня на Мэдисон-сквер-гарден, где мистер Манди читал лекцию. Твой камердинер усадил меня и исчез. Я догадалась, что произошла ошибка, но лекция уже началась. Сидела я в середине ряда. Чтобы выйти, мне пришлось бы побеспокоить множество людей. Пришлось остаться.

Она судорожно сглотнула.

– Рокметеллер, я никогда ни к кому не испытывала столь горячей признательности, как к мистеру Манди. Он изумителен! Он подобен библейскому пророку, бичующему людские грехи. В порыве вдохновения он впадал в такое неистовство, что я испугалась за него. Порой он прибегал к несколько необычным выражениям, но в каждом его слове звучало суровое осуждение порока. Он показал мне Нью-Йорк в его истинном свете. Он открыл мне глаза, как, оказывается, суетно и безнравственно сидеть в этих раззолоченных притонах зла и лакомиться крабами и прочими деликатесами, когда порядочным людям давно пора спать.

Он сказал, что танго и фокстрот – это изобретение дьявола, толкающее людей прямо в преисподнюю. Что послушать негритянский джаз хотя бы минут десять – это уже большой грех, это все равно что участвовать в диких оргиях, которыми славились Ниневия и Вавилон. А когда мистер Манди воскликнул: «Это к вам относится!» – и указал прямо на меня, я чуть сквозь землю не провалилась. С его лекции я ушла совсем другим человеком. Рокметеллер, ты, должно быть, заметил, как я переменилась! Я уже не та беззаботная, легкомысленная особа, которая толкала тебя в эти гнездилища зла!

Рокки вцепился в стол и держался за него, как черт за грешную душу.

– Да, я… я думал, вам немного не по себе, – заикаясь проговорил Рокки.

– Не по себе? Напротив. Со мной все в порядке. Послушай, Рокметеллер, ты тоже можешь спастись, еще не поздно. Ты только пригубил чашу зла. Но не испил ее до дна. Поначалу будет трудно, но, поверь мне, ты осилишь, если смело ополчишься против соблазнов и обольщений этого ужасного города. Рокметеллер, ведь ты постараешься ради меня, правда? Ты завтра же покинешь этот город и начнешь бороться с собой. Мало-помалу, призвав на помощь всю свою волю…

Не могу избавиться от мысли, что именно слово «воля», подобно трубному гласу, воодушевило старину Рокки. Должно быть, он понял наконец, что свершилось чудо, что тетушка Изабель вовсе не отторгает его от себя. Во всяком случае, когда она произнесла эти слова, он встрепенулся, отпустил стол и обратил к ней горящий взор.

– Тетушка Изабель, вы хотите, чтобы я уехал в деревню?

– Да.

– И жил там?

– Да, Рокметеллер.

– И никогда не приезжал в Нью-Йорк?

– Да, Рокметеллер. Именно этого я и хочу. Не вижу другого способа. Только там ты будешь свободен от искушений. Рокметеллер, совершишь ли ты этот поступок ради меня?

Рокки снова ухватился за стол. Видимо, он черпал в этом предмете большую поддержку.

– Совершу! – возгласил он.

– Дживс, – сказал я. Дело было на следующий день, я уже вернулся в свою старую добрую квартиру и теперь сидел в старом добром кресле, задрав ноги на стол. Только что я проводил старину Рокки, который отбыл в свой загородный дом, проводив часом раньше тетушку Изабель, которая вернулась в свой родной городишко, где, наверное, слыла сущим наказанием Господним. Итак, мы наконец-то остались одни. – Дживс, самое лучшее в жизни – это оказаться у себя дома, правда?

– Истинная правда, сэр.

– Под милой сенью родного крова, ну и все такое. А?

– Совершенно верно, сэр.

Я снова закурил.

– Дживс!

– Сэр?

– Знаете ли, в этой истории был момент, когда я подумал, что вы зашли в тупик.

– В самом деле, сэр?

– Как это вы додумались повести мисс Рокметеллер на лекцию? Мысль просто гениальная!

– Благодарю вас, сэр. Это случилось довольно неожиданно, однажды утром, когда я размышлял о моей тетушке, сэр.

– О вашей тетушке? Помешанной на пролетках?

– Именно так, сэр. Я вспомнил, что, когда у нее разыгрывался очередной приступ этой мании, мы обычно посылали за священником нашего прихода. Мы не раз убеждались, что, как только он заговорит с ней о высоких материях, она забывает про катание. Вот я и подумал, что подобный метод может оказаться эффективным и в случае с мисс Рокметеллер.

Находчивость этого малого просто ошеломила меня.

– Ума палата! – воскликнул я. – Здорово у вас котелок варит! Как вы этого добиваетесь? Наверное, поедаете уйму рыбы или еще чего-нибудь. Скажите, Дживс, ведь вы поедаете уйму рыбы?

– Нет, сэр.

– Ну, тогда это Божий дар, вот что я думаю. А уж коль его не дано, то нечего и суетиться.

– В высшей степени справедливо, сэр, – проговорил Дживс. – Если мне позволено будет высказать свои соображения, сэр, я бы больше не стал надевать этот галстук, сэр. Зеленый цвет придает вашему лицу немного желтушный вид. Если позволите, я бы настоятельно советовал сменить его на синий с красными ромбиками, сэр.

– Хорошо, Дживс, – смиренно сказал я. – Вам лучше знать.

Командует парадом Дживс

Перевод. И. Бернштейн

Да, так насчет Дживса – знаете его? Мой камердинер. Многие считают, что я чересчур на него полагаюсь, тетя Агата – та даже вообще называет его «твоя няня». А по-моему, ну и что? Если он гений. Если он от воротничка до макушки на голову выше всех. Через неделю после того, как он ко мне поступил, я полностью передоверил ему ведение всех моих дел. Это было лет пять назад, тогда у меня как раз произошла довольно удивительная история с Флоренс Крэй, рукописью дяди Уиллоуби и бойскаутом Эдвином.

Началось все, когда я возвратился в «Уютное», дядину шропширскую усадьбу. Я имел обыкновение гостить там недельку-другую каждое лето, но в тот год мне понадобилось срочно прервать свое пребывание в Шропшире и съездить в Лондон – нанять нового камердинера. Медоуз, человек, который у меня был, попался на краже моих шелковых носков, чего ни один мужчина и спортсмен не потерпит ни за какие коврижки. К тому же выяснилось, что он еще прибрал к рукам кое-какие вещи в доме. Словом, пришлось за носки бросить злодею перчатку и обратиться в лондонскую контору по найму, дабы мне представили на рассмотрение другой экземпляр. И мне прислали Дживса.

В жизни не забуду то утро, когда он явился. Случилось так, что накануне я принимал участие в довольно бойком застолье и с утра был немного не вполне. Да вдобавок я еще держал перед глазами и старался читать книгу, которую получил от Флоренс Крэй. Она тоже гостила тогда в «Уютном», и дня за два до моего отбытия в Лондон мы с ней обручились. В конце недели я должен был вернуться, и она, конечно, ожидала, что к этому сроку книга будет мною проштудирована. Дело в том, что Флоренс Крэй решила во что бы то ни стало подтянуть мой интеллект поближе к своему уровню. Она была девушка с чудесным профилем, но по жабры погружена в высшие материи. А чтобы вам было понятно, о чем речь, скажу, что книга, которую она мне дала, называлась «Типы этических категорий», и, в первый раз открыв ее наобум, я прочитал вверху страницы следующее:

«Постулаты, или исходные предпосылки речи, безусловно, коэкстенсивны по задачам социальному организму, инструментом которого является язык, служа тем же целям».

Это все, несомненно, истинная правда, но не слишком полезная для приема внутрь и с утра пораньше на больную голову.

Сижу я и прилагаю титанические усилия к тому, чтобы ознакомиться с этой занятной книжицей, и тут звонок. Сползаю с дивана, отпираю дверь – на пороге какой-то субъект, волосы черные, вид почтительный.

– Меня прислала контора по найму, сэр, – говорит он. – Мне дали понять, что вам нужен камердинер.

Скорее гробовщик, я бы сказал. Но я пригласил его войти, и он, бесшумно вея, проник в комнату, подобно целительному зефиру. Такое впечатление создалось у меня в первую же минуту. Медоуз страдал плоскостопием и бил оземь копытом. А у этого ног как бы вообще не было. Он просто просочился в квартиру, и лицо его выражало заботу и сострадание, словно ему тоже известно по собственному опыту состояние человека после дружеской попойки.

– Прошу прощения, сэр, – произнес он ласково. И будто испарился. Только что стоял передо мной, миг – и нет его. Послышалась возня в кухне, и вот он уже опять появился со стаканом на подносе.

– Окажите любезность, сэр, – проговорил он, склоняясь ко мне, как врач к больному, как придворный лекарь, подающий стаканчик живительного эликсира занемогшему принцу крови. – Это состав моего личного изобретения. Цвет ему придает соус «Пикан», питательность – сырое яйцо, а остроту – красный перец. Чрезвычайно бодрит, если засиделся накануне, так мне говорили многие.

В то утро я готов был уцепиться за любой спасательный кончик. Стакан этот осушил сразу. В первую минуту ощущение было такое, будто в башке кто-то взорвал мину и полез вниз по пищеводу с горящим факелом в руке, но затем все встало на свои места. Сквозь окно засияло солнце, в древесных кронах зачирикали птички, и вообще заря надежды вновь разрумянила небеса.

– Я вас беру, – выговорил я, как только смог. Я ясно понял, что этот миляга принадлежит к племени ценных заботников, столь незаменимых в каждом доме.

– Благодарю вас, сэр. Моя фамилия – Дживс.

– Вы можете приступить сразу?

– Незамедлительно, сэр.

– Послезавтра нам надо быть в Шропшире в усадьбе «Уютное».

– Очень хорошо, сэр. – Его взгляд соскользнул на каминную полку у меня за спиной. – Прекрасный портрет леди Флоренс Крэй, сэр. Я видел ее сиятельство последний раз два года назад. Я некоторое время состоял в услужении у лорда Уорплесдона, но вынужден был отказаться от места ввиду желания его сиятельства обедать в вечерних брюках, фланелевой рубахе и охотничьей куртке.

Он мог не трудиться мне объяснять: чудачества старика были известны повсеместно вдоль и поперек. Этот лорд Уорплесдон – не кто иной, как папаша Флоренс. Тот самый бузотер преклонных годов, который через пару лет сошел в одно прекрасное утро к завтраку, поднял первую попавшуюся крышку и с воплем «Яичница! Яичница и яичница! Чтоб ей пусто было!» рванул во Францию, откуда так никогда больше и не возвратился в лоно семьи. Для лона семьи, впрочем, это была большая удача, ибо хуже норова, чем у старика Уорплесдона, не найдется во всем графстве.

С их семейством я знаком, можно сказать, с пеленок и перед старым Уорплесдоном испытываю животный ужас, который сохранил с тех еще пор, когда был мальчишкой. Время, великий целитель, так и не смогло изгладить у меня из памяти тот случай, когда старый лорд застиг меня, пятнадцатилетнего недоросля, в конюшне за курением сигары из его спецзапаса и бросился на меня с охотничьим хлыстом, в то время как мне было совсем не до того, душа жаждала одиночества и покоя, а он гнал меня добрую милю по пересеченной местности! Если в высшем блаженстве быть обрученным женихом Флоренс мыслим какой-то изъян, этим изъяном можно счесть разве лишь то обстоятельство, что она пошла до некоторой степени в папеньку, и нельзя предугадать, в какой миг она взорвется. Но профиль у нее чудесный.

– Мы с леди Флоренс обручены, Дживс, – сообщил я.

– В самом деле, сэр?

И знаете, в его тоне просквозило что-то такое слегка настораживающее. Все вроде бы как надо, корректно и чин чинарем, но восторга определенно не слышно. Впечатление такое, будто Флоренс не совсем в его вкусе. Ну, мне-то что за дело. Наверно, когда он служил у старика Уорплесдона, она как-то успела наступить ему на мозоль. Флоренс – обаятельная девушка и в профиль потрясающе хороша собой; но если у нее можно найти недостаток, то это несколько темпераментное обращение с прислугой.

Между тем в дверь снова позвонили. Дживс исчез в прихожей и вернулся с телеграммой в руке. Я вскрыл ее. Там значилось:


«Возвращайтесь немедленно первым поездом. Неотложное дело.

Флоренс».
– Чудно́, – сказал я.

– Сэр?

– Да нет, ничего.

Я не стал дальше обсуждать с Дживсом ситуацию, что показывает, как плохо я еще тогда его знал. Теперь-то мне и в голову бы не пришло прочитать непонятную телеграмму и не поинтересоваться, что о ней думает Дживс. А эта телеграмма была дьявольски загадочна. То есть Флоренс прекрасно знала, что послезавтра я так и так приеду обратно в «Уютное», к чему в таком случае этот экстренный вызов? Очевидно, что-то случилось. Но что могло случиться, я просто представить себе не мог.

– Дживс, – говорю я, – сегодня после обеда мы едем в «Уютное». Вы управитесь?

– Безусловно, сэр.

– Успеете уложить чемоданы и все такое?

– Без труда, сэр. Какой костюм вы наденете в дорогу?

– Вот этот.

На мне в то утро был костюм в довольно веселенькую молодежную клетку, я к нему питал некоторую слабость; вернее даже сказать, он мне просто очень нравился. Цвета, может быть, на первый взгляд довольно неожиданные, но в целом костюмчик более чем недурен, в клубе и в других местах многие не таясь восхищались.

– Очень хорошо, сэр.

И снова нечто такое эдакое в голосе. Как-то он по-особенному это сказал. Ну, вы понимаете. Костюм ему явно не нравился. Тут я собрался с силами и решил твердо постоять на своем. Что-то подсказывало мне, что, если я не проявлю осторожность и не задушу его в колыбели, он еще, пожалуй, начнет мною командовать. Судя по внешности, он парень из решительных.

Ну а я ничего подобного допускать был не намерен, черт подери. Мне известно много случаев, когда хозяин становился рабом своего слуги. Помню, Обри Фодергилл как-то вечером в клубе прямо-таки со слезами на глазах жаловался, что вынужден был отказаться от любимых рыжих ботинок просто потому, что они не нравились Микину, его камердинеру. Надо, чтобы эта публика все-таки помнила свое место, знаете ли. Для чего незаменим старый добрый прием «железная рука в бархатной перчатке». Им только дай, та-рам, та-рам, что-то там такое, они отхватят… как там говорится?., отхватят всю десницу.

– Вам этот костюм не нравится, Дживс? – холодно осведомился я.

– Отнюдь, сэр.

– Чем же он вас не устраивает?

– Превосходный костюм, сэр.

– Тогда в чем дело? Выкладывайте, черт возьми!

– Если позволительно предложить, сэр, гладкий коричневый или синий, может быть, в самый умеренный рубчик…

– Какая полнейшая чушь!

– Очень хорошо, сэр.

– Совершеннейший идиотизм, дорогой мой!

– Как скажете, сэр.

У меня возникло такое чувство, будто сделал шаг вверх по лестнице, а ступеньки уже кончились. Я был полон, так сказать, воинственного задора, но воевать, получается, не с чем.

– Ну, тогда ладно, – сказал я.

– Да, сэр.

И он отправился складывать свое хозяйство, а я вновь обратился к «Типам этических категорий» и решил попробовать силы на главе «Идиопсихологическая этика».

Почти всю дорогу в поезде я ломал голову над тем, что могло случиться. Совершенно непонятно! «Уютное» вовсе не тот одинокий загородный дом из дамских романов, куда заманивают юных дев якобы для игры в баккара, а вместо этого обдирают с них догола все драгоценности и так далее. Когда я уезжал, там собралась теплая компания мирных граждан вроде меня. Да дядя никогда бы и не допустил у себя в доме ничего другого. Он довольно чопорный старый педант и любит, чтобы жизнь шла тихо. В то лето он как раз кончал писать не то свою родословную, не то еще что-то в том же духе и почти безвылазно сидел в библиотеке. Его примером наглядно подтверждается то мудрое житейское правило, что всегда лучше перебеситься смолоду. Я слышал, что в молодые годы дядя Уиллоуби был греховодник, каких мало. А теперь на него посмотреть – нипочем не скажешь.

Когда я вошел в дом, Оукшотт, дворецкий, сообщил мне, что Флоренс у себя в комнате – надзирает за тем, как горничная складывает вещи. Оказывается, вечером должен был состояться бал в одной усадьбе милях в двадцати по соседству, и Флоренс в компании еще кое с кем из гостей отправляется туда с несколькими ночевками. Оукшотту она велела, по его словам, уведомить ее, как только я вернусь. По этому случаю я пока что забрался в курительную комнату и стал ждать. Вскоре она является. С одного взгляда мне стало ясно, что она вся в волнении, даже, может быть, в сердцах. Глаза на лбу, и вообще весь вид выражает крайнее раздражение.

– Дорогая, – говорю и готов уже, как заведено, заключить ее в объятия. Но она увернулась с ловкостью боксера легкого веса.

– Оставьте.

– Что случилось?

– Все случилось! Берти, помните, вы перед отъездом просили, чтобы я постаралась завоевать расположение вашего дяди?

– Да.

Это я в том смысле, что, поскольку я в общем и целом пока еще нахожусь от него в некоторой материальной зависимости, не может быть и речи о том, чтобы жениться без его согласия. И хотя ожидать от дяди Уиллоуби возражений против Флоренс у меня не было причин: они с ее отцом еще в Оксфорде вместе учились, – однако в таком деле все-таки лучше не рисковать. Вот я и сказал, чтобы она постаралась обаять старика.

– Вы сказали, что он особенно обрадуется, если попросить, чтобы он почитал мне кусок из своей родословной.

– А он что, не обрадовался?

– Пришел в восторг. Он как раз вчера после обеда дописал последнюю фразу и весь вечер читал вслух, с начала и чуть не до самого конца. Возмутительное сочинение. Скандальное. Ужас какой-то!

– Но, черт подери, наше семейство не такое уж и плохое, мне кажется.

– Это вовсе не родословная. А всего лишь мемуары. И называются «Воспоминания долгой жизни».

Тут я начал понимать, в чем дело. Дядя Уиллоуби, как я уже говорил, вел в молодости жизнь довольно разгульную, так что, предавшись воспоминаниям, он вполне мог выволочь на свет Божий немало разных пикантных подробностей.

– Если хоть половина из того, что там написано, – правда, – продолжала Флоренс, – значит, юность вашего дяди была… ну просто нет слов. Вчера он только раскрыл рукопись и сразу же попал на скандальную историю про то, как в тысяча восемьсот восемьдесят седьмом году его и моего папочку вышвырнули из мюзик-холла!

– За что?

– Я решительно отказываюсь вам объяснить.

И вправду, должно быть, что-то из рук вон. В 1887 году так просто из мюзик-холлов не вышвыривали.

– Ваш дядя черным по белому пишет, что мой папочка начал вечер с того, что выпил полторы кварты шампанского, – продолжала возмущаться Флоренс. – И таких историй в его сочинении множество. Там рассказывается один безобразный случай с лордом Эмсвортом…

– С лордом Эмсвортом? Тем самым, что сейчас гнездится в Бландинге?

Это один такой всем хорошо известный старый гриб, сама добродетель, с утра до ночи ковыряет цапкой у себя в саду.

– Именно. Вот почему сочинение вашего дяди – такая гадость. В нем рассказывается обо всех людях, которых хорошо знаешь, которые сегодня являются воплощением корректности. Выходит, что все они в Лондоне восьмидесятых годов имели такие манеры, каких не потерпели бы и в кубрике самого грязного китобойца. Ваш дядя помнит все постыдные поступки всех знакомых в двадцать лет. Например, он описывает один случай с сэром Стэнли Джервас-Джервасом в «Рошервил-Гарденс», с такими ужасными подробностями, оказывается, сэр Стэнли… нет, не могу вам этого пересказать.

– А вы попробуйте.

– Ни за что!

– Да ладно, что вы волнуетесь? Если в этой книге столько смака, ее ни один издатель не напечатает.

– Ошибаетесь. Ваш дядя сказал, что обо всем договорился с издательством «Риггз и Баллинджер» и завтра с утра отсылает им рукопись для немедленной публикации. Они специализируются на таких книгах. Выпустили мемуары леди Карнаби «Восемьдесят интересных лет».

– О, это я читал.

– Тогда, если я скажу, что мемуары леди Карнаби – просто детский лепет в сравнении с воспоминаниями вашего дяди, вы меня поймете. И что ни страница, упоминается имя папочки. Его поведение в молодые годы приводит меня в отчаяние!

– Ну и что же делать?

– Надо перехватить рукопись, прежде чем она уйдет к «Риггзу и Баллинджеру». И уничтожить.

Я чуть не вскочил. Вот это да! Учинить такую шутку – это по-нашему.

– И как вы думаете это проделать?

– При чем тут я? Ведь пакет уйдет завтра утром. А я сегодня вечером уезжаю на бал к Мергатройдам и буду обратно только в понедельник. Это должны сделать вы. Я потому вам и телеграфировала.

– Что-о?

Она холодно посмотрела на меня.

– Вы что, отказываетесь мне помочь, Берти?

– Н-нет, но… Послушайте!

– Это ведь совсем просто.

– Но даже если я… То есть я хочу сказать… Разумеется, все, что в моих силах… Вы меня понимаете…

– Берти! Вы утверждали, что хотите на мне жениться.

– Конечно, но все-таки…

На минуту она превратилась в совершенное подобие своего папаши.

– Я никогда не выйду за вас, если эти воспоминания увидят свет.

– Но, Флоренс, старушка…

– И не спорьте. Считайте, что это вам испытание, Берти. Если у вас достанет отваги и находчивости осуществить этот замысел, я получу доказательство того, что вы вовсе не такой лоботряс и тупица, каким вас считают многие. А если вы этого не сделаете, я буду знать, что ваша тетя Агата была совершенно права, когда называла вас бесхребетным беспозвоночным и решительно не советовала выходить за вас замуж. Перехватить рукопись, Берти, для вас не составит труда. Нужно только немного решительности.

– А вдруг дядя Уиллоуби меня застукает? Он же не даст мне больше ни шиллинга.

– Ну, если вам дядины деньги дороже, чем я…

– Да нет же! Что вы!

– Вот и прекрасно. Пакет с рукописью будет положен завтра утром на стол в холле, чтобы Оукшотт отвез его в деревню на почту вместе со всеми письмами. От вас требуется только взять его со стола, унести и уничтожить. А дядя будет считать, что пакет затерялся при пересылке.

Мне это показалось довольно малоубедительным.

– А разве у него нет копии?

– Нет. Рукопись на машинке не перепечатана. Он шлет то, что написал от руки.

– Но ведь он может написать все заново.

– Это чересчур большая работа.

– Но…

– Берти, если вы намерены ничего не делать, а будете только выдвигать свои дурацкие возражения…

– Просто я хочу вам заметить, что…

– Не надо, пожалуйста. Отвечайте: да или нет. Вы согласны выполнить эту небольшую просьбу? Сделать для меня одно доброе дело?

То, как она это выразила, сразу натолкнуло меня на ценную мысль.

– Почему бы не поручить это Эдвину? Ограничиться, так сказать, семейным кругом. И к тому же порадовать дитя.

Мысль, на мой взгляд, была просто блестящая. Эдвин – ее младший брат, проводивший каникулы в «Уютном». Эдакий малец с хорьковатой мордочкой, которого я терпеть не мог с самого его рождения. Кстати о мемуарах, это он, чертов малютка Эдвин, девять лет назад привел своего папашу туда, где я курил сигару, и навлек на меня тогда кучу неприятностей. Теперь ему сровнялось четырнадцать, и он недавно вступил в бойскауты. Это был необыкновенно серьезный ребенок, к своим новым обязанностям относившийся очень ответственно. Он постоянно пребывал в нервной лихорадке, так как отставал от расписания ежедневных добрых дел; прямо из кожи вон лез и все-таки не управлялся. Он часами рыскал по дому, носился наперегонки с самим собой, превращая усадьбу в истинный ад для людей и животных.

На Флоренс моя блестящая мысль должного впечатления не произвела.

– Ничего подобного я не сделаю, Берти. Неужели вы не способны оценить доверие, которое вам оказывают? Кажется, должны бы гордиться.

– Ясное дело, я горжусь. Просто я хочу сказать, у Эдвина это получилось бы в тысячу раз лучше, чем у меня. Бойскауты, они знают столько разных хитростей, и след умеют взять, и залечь где надо, и подкрасться незаметно, в таком роде.

– Берти, вы выполните мое совершенно элементарное поручение или нет? Если нет, скажите прямо, и положим конец этому дурацкому фарсу. К чему тогда притворяться, будто я для вас что-то значу?

– Дорогая старушка, я люблю вас всей душой!

– Так сделаете или не сделаете?

– Ну ладно, ладно, – сдался я. – Ладно! Уговорили!

И я побрел куда глаза глядят, чтобы тщательно все обдумать. Но только ступил за порог, как чуть не налетел в коридоре на Дживса.

– Прошу прощения, сэр. Я как раз вас разыскивал.

– Что случилось?

– Вынужден поставить вас в известность, сэр, что кто-то измазал ваши коричневые уличные ботинки черной ваксой.

– Что?! Кто? Зачем?

– Не могу сказать, сэр.

– И это уже непоправимо?

– Непоправимо, сэр.

– Проклятье!

– Да, сэр.

После того случая я часто задумывался, как это убийцы умеют сохранять форму, пока вынашивают свои преступные замыслы? Передо мной стояла задача попроще, но и то, обмозговывая ее в ночные часы, я так извелся, что утром встал совершенно больной, под глазами – самые настоящие черные круги, честное слово! Пришлось призвать на помощь Дживса с его живительным снадобьем.

Когда кончился завтрак, я стал чувствовать себя как чемоданный воришка на вокзале. Ошивался в холле, дожидаясь, пока на стол положат пакет. А его все не клали. Должно быть, думал я, дядя Уиллоуби все еще сидит у себя в библиотеке, добавляет последние, завершающие штрихи к великому труду своей жизни; и чем дольше я думал, тем меньше мне все это нравилось. Шансов на успех у меня было на глазок примерно два к трем, и когда я пытался представить себе, что будет в случае провала, по спине у меня бежали холодные мурашки. Дядя Уиллоуби был вообще-то нрава довольно мягкого, но мне приходилось наблюдать его и в гневе, и, клянусь Юпитером, если он застанет меня за кражей своего драгоценного манускрипта, его ярости не будет предела.

Время уже приближалось к четырем, когда он наконец пришкандыбал из библиотеки с пакетом под мышкой, положил его на стол и прошкандыбал прочь. Я в это время держался к юго-востоку, притаившись позади пустых лат на постаменте. Только он скрылся, я шасть к столу. Схватил пакет и вприпрыжку наверх, прятать добычу. Влетаю к себе, как молодой мустанг-иноходец, и натыкаюсь прямо на бойскаута Эдвина. Чертов мальчишка стоял у комода и копался в моих галстуках.

– Привет, – говорит он мне.

– Ты что здесь делаешь?

– Навожу порядок в твоей комнате. Это будет мое доброе дело за прошлую субботу.

– За прошлую субботу?

– Да, я отстал на пять суток. До вчерашнего вечера было на шесть, но я почистил твои ботинки.

– Так это ты?..

– Да. Ты уже видел? Как это я раньше не подумал? А сюда вот зашел посмотреть – здесь, пока тебя не было, жил мистер Беркли, сегодня только уехал, и я подумал, может, он что-нибудь забыл, а я найду и пошлю ему вдогонку. Я таким способом уже сделал не одно доброе дело.

– Благодетель ты наш.

Мне становилось все более и более ясно, что этого инфернального ребенка надо отсюда удалить, и как можно скорее. Я держал пакет за спиной, и можно было надеяться, что он его пока не заметил; но теперь надо было прорваться к комоду и быстренько спрятать украденное в ящик, пока никто не вошел.

– Бог с ней, с уборкой, можешь идти, – сказал я ему.

– А я люблю наводить порядок. Правда-правда. Мне это нисколько не трудно.

– Тут уже все в полном порядке.

– Погоди, увидишь, как будет, когда я кончу свою работу.

Дело принимало совсем паршивый оборот. У меня не было желания прикончить парнишку, однако я просто не видел иного способа от него избавиться. Я нажал на умственный акселератор. Черепушка лихорадочно зачухала и родила ценную мысль.

– Могу тебе предложить другое дело, еще гораздо более доброе, – сказал я. – Видишь эту коробку с сигарами? Возьми ее, спустись в курительную и обстриги все кончики, хорошо? Избавишь меня от уймы хлопот. Ну давай, топай отсюда, парень.

Он посмотрел на меня с сомнением во взоре, но все-таки потопал. А я спрятал пакет в ящик, запер, ключ сунул в карман брюк, и мне сразу полегчало. Я, конечно, может, и обормот, но одержать в тактической борьбе верх над мальчишкой, повсюду сующим нос, это я уж как-нибудь да сумею. Потом я снова сошел вниз. Прохожу мимо двери в курительную, а Эдвин выкатывается кубарем прямо мне под ноги. И я подумал, что самое доброе дело, какое он мог бы сделать, – это самоубийство.

– Стригу! – доложил он мне.

– Стриги, стриги.

– А как стричь, сильно или слегка?

– Средне.

– Ага, ладно. Тогда я пойду.

– И правильно сделаешь.

Люди, которые смыслят в таких делах, – сыщики там разные и тому подобное, – скажут вам, что самое трудное – это избавиться от мертвого тела. Помню, ребенком я учил стихотворение про одного типа по имени Юджин Арам, так вот он в этом отношении особенно натерпелся. От самого стихотворения у меня в памяти сохранились только две строки:

Та-ра, та-ра, та-рарара,
И я его убил!
Но я хорошо запомнил, сколько драгоценного времени бедняга потратил на возню с трупом: и в землю его закапывал, и в воде топил, и так далее, глядь, а труп опять перед ним! Не прошло и часа, как я запер пакет в ящик комода, когда я понял, что вляпался в точно такую же историю.

Хорошо было Флоренс болтать про то, что рукопись надо уничтожить. Однако если подойти к вопросу с практической стороны, то как, скажите на милость, как можно уничтожить такую основательную пачку бумаги в чужом доме и в разгар лета? Не попросишь же растопить в твоей комнате камин, когда на термометре под тридцать градусов. А если не сжечь, то как еще от нее избавиться? На театре военных действий, бывает, гонцу приходится съесть депешу, чтобы она не попала в руки врага. Но мне, чтобы съесть мемуары дяди Уиллоуби, потребовалось бы не меньше года.

Признаюсь, я был в полной растерянности. Единственное, что я мог сделать, – это оставить пакет у себя в ящике, и будь что будет.

Не знаю, знакомо ли вам такое переживание, но поверьте мне, иметь на совести преступление крайне неприятно. К вечеру уже один вид проклятого ящика стал давить мне на психику. Я сделался нервным; когда дядя Уиллоуби бесшумно вошел в курительную, где я в одиночестве предавался мыслям, и нежданно-негаданно заговорил со мною, я поставил рекорд по прыжкам в высоту из положения сидя.

Я все время гадал: когда дядя Уиллоуби спохватится и учует, что дело неладно? По моим подсчетам, это должно было произойти не раньше чем утром в субботу, когда не прибудет ожидаемая издательская расписка в получении бандероли. Но уже вечером в пятницу он выглянул из библиотеки, когда я проходил мимо, и пригласил меня зайти на минутку. Вид у него был растерянный.

– Берти, – произнес он (он всегда изъяснялся с исключительной торжественностью), – случилась крайне тревожная неприятность. Как ты знаешь, вчера днем я отправил господам Риггзу и Баллинджеру, издателям, бандероль с рукописью моей книги. Они должны были получить ее с первой почтой сегодня утром. Затрудняюсь сказать, откуда возникло у меня недоброе предчувствие, но судьба бандероли меня беспокоила. И несколько минут назад я позвонил господам Риггзу и Баллинджеру, чтобы справиться о ее сохранности. К моему глубочайшему ужасу, они меня уведомили, что рукопись моя ими до сих пор не получена.

– Странно.

– Я отчетливо помню, что лично заблаговременно положил пакет на стол в холле, чтобы его отвезли в деревню на почту. Но вот что поразительно. Я говорил с Оукшоттом, отвозившим на почту всю корреспонденцию, и он не припоминает, чтобы среди писем был этот пакет. Вернее, он даже совершенно определенно утверждает, что, когда пришел в холл брать корреспонденцию, никакого пакета там не было.

– Удивительно.

– Берти, сказать тебе, что я подозреваю?

– Что?

– Тебе это подозрение, конечно, покажется невероятным, но только так можно увязать воедино все известные нам факты. Я склонен к мысли, что пакет украли.

– Да что вы? Не может быть!

– Нет, ты погоди. Сначала выслушай. Я не говорил об этом ни тебе, ни кому другому, но не подлежит сомнению, что в последние несколько недель из дома исчезли отдельные предметы, одни ценные, другие нет. Напрашивается неизбежный вывод: среди нас находится клептоман! Для клептомании, как тебе, по-видимому, известно, именно характерно, что больной не различает цены вещей. Он с одинаковой готовностью украдет и старое пальто, и перстень с бриллиантами, для него равно соблазнительны и курительная трубка стоимостью в два-три шиллинга, и полный кошелек золотых монет. То обстоятельство, что моя рукопись ни для кого из посторонних не может представлять интереса, как раз и убеждает меня в том, что…

– Но, дядя, одну минуточку! Об этих пропавших вещах мне все известно. Их присвоил Медоуз, мой человек. Я его изловил за воровством моих шелковых носков. Схватил, можно сказать, за руку в самый момент кражи.

Дядя весь всполошился:

– Ты меня поражаешь, Берти. Немедленно пошли за ним, и мы его спросим.

– Но его здесь нет. Как только я обнаружил, что он – носочный вор, я тут же его прогнал. Я затем и в Лондон ездил: нанять нового камердинера.

– В таком случае, раз этого человека, Медоуза, здесь нет, стало быть, он не мог присвоить мою рукопись. Необъяснимо!

И дядя задумался. Он расхаживал взад-вперед по комнате, всем своим видом выражая недоумение, а я сидел и непринужденно посасывал сигарету, как тот тип, про которого я где-то читал: он прикончил там одного и сунул труп под стол, а потом ему пришлось целый вечер, сидя за этим самым столом, развлекать и потчевать гостей. Моя преступная тайна так давила мне на психику, что в конце концов я не выдержал, закурил свежую сигарету и вышел прогуляться, немного спустить пары.

Был один из тех тихих вечеров, когда стоит кашлянуть улитке в саду – и слышно на милю вокруг. Солнце плавно спускалось за холмы, в воздухе, куда ни глянь, плясали мошки, и все благоухало по-сумасшедшему – как раз роса выпала, ну и все такое прочее, – я уже даже начал ощущать приятное умиротворение, но вдруг услышал в тиши свое имя:

– Я насчет Берти.

Сказано мерзким голосом юного мучителя людей Эдвина. Откуда он доносится, я сначала не понял. Но потом сообразил, что из библиотеки. Прогуливаясь, я сам не заметил, как очутился в двух шагах от распахнутого окна.

Я часто задумывался над тем, как это получается у героев книг, которые – знаете? – в мгновение ока успевают столько всего проделать, с чем другой бы и в десять минут не управился. Но тут, представьте себе, я тоже в мгновение ока отшвырнул окурок, выругался шепотом и, пролетев одним прыжком десять ярдов, приземлился в середине куста, росшего у окна библиотеки. И тут затаился, прижав уши. Мне было ясно, как никогда в жизни, что назревает куча неприятностей.

– Насчет Берти? – переспросил голос дяди Уиллоуби.

– Насчет Берти и вашего пакета. Я слышал, вы сейчас с ним говорили. По-моему, он у него.

Если я вам скажу, что в ту самую минуту, как моего слуха коснулись эти убийственные слова, за шиворот мне упало с ветки какое-то насекомое довольно ощутимых размеров, а я не мог даже шевельнуться, чтобы его как-то придавить, – вы легко поймете, что на душе у меня было невесело. Я чувствовал, что против меня ополчился весь мир.

– О чем ты говоришь, мальчик? Минуту назад я обсуждал с Берти загадочную пропажу моей рукописи, и он выразил по этому поводу точно такое же глубокое недоумение, как и я.

– А я вчера вечером был у него в комнате, делал одно доброе дело, и вдруг он входит с каким-то пакетом, я заметил, хотя он прятал его за спиной. Он послал меня в курительную обрезать сигары, а через две минуты спускается следом, и в руках уже ничего. Так что пакет должен быть у него в комнате.

Этих чертовых бойскаутов, насколько мне известно, специально учат наблюдательности, методам дедукции и всему такому прочему. Но думают ли их руководители о последствиях, хотелось бы мне знать. Вы только взгляните, к чему это приводит.

– Крайне маловероятно, – произнес дядя Уиллоуби, и у меня немного отлегло от сердца.

– Я могу сходить поискать у него в комнате, – предложил юный аспид. – Вот увидите, пакет окажется там.

– Но зачем ему могло понадобиться совершать такую противоестественную кражу?

– А может, у него вот та самая болезнь, про которую вы говорили.

– Клептомания? Вздор.

– Может, и все пропавшие вещи украл на самом деле Берти, – с надеждой в голосе развил свою мысль малолетний мерзавец. – Может быть, он как Рэффлс.

– Как Рэффлс?

– Это из книжки один парень, который норовил прикарманить все, что плохо лежит.

– Не допускаю мысли, чтобы Берти… э-э-э… норовил прикарманить все, что плохо лежит.

– Но пакет у него, я уверен. Вот что вы можете сделать: скажите ему, будто мистер Беркли прислал телеграмму, что забыл здесь какую-нибудь вещь. Он ведь жил в комнате Берти. И вы скажете, что хотите ее там поискать.

– Это, пожалуй, можно. Я бы…

Дальше я слушать не стал. Земля начала дымиться у меня под ногами. Нельзя было медлить ни минуты. Осторожно выбравшись из куста, я со всех ног бросился к парадному входу, взбежал по лестнице в свою комнату и подлетел к комоду. Сунул руку в карман – нет ключа! Потеряв уйму времени, я наконец вспомнил, что положил его вчера вечером в свои вечерние брюки, и там он, по-видимому, и остался.

Где, черт возьми, мой вечерний костюм? Я обыскал всю комнату, пока не сообразил, что, должно быть, Дживс унес его чистить. Подскочить к звонку и позвонить было для меня делом одной секунды. Только отзвонил, как за дверью раздались шаги и входит дядя Уиллоуби.

– Берти… – говорит он и не краснеет, – м-м-м… я получил телеграмму от Беркли, он жил в этой комнате, пока ты отсутствовал, и он просит отослать ему… э-э-э… портсигар, который он, по-видимому, забыл захватить, уезжая. Внизу его не оказалось, и я подумал, что он мог оставить свой портсигар в этой комнате. Сейчас я его… м-м-м… тут поищу.

Весьма омерзительная картина: старый, убеленный сединами человек, ему бы пора о душе подумать, а он лжет, как актер на подмостках.

– Я никакого портсигара не видел, – говорю.

– Но я все-таки поищу. Не пожалею… э-э-э… усилий.

– Если бы он был здесь, я бы его наверняка заметил, нет разве?

– Он мог ускользнуть от твоего внимания. Возможно, он… м-м-м… лежит в одном из ящиков комода.

Дядя Уиллоуби принялся вытягивать ящик за ящиком и рыться в них, как старая ищейка, не переставая бормотать при этом про Беркли и его портсигар. Я стоял рядом и терял в весе фунт за фунтом.

Подошла очередь того ящика, где находился пакет.

– Этот, кажется, заперт, – заметил он, подергав ручку.

– Д-да. Я бы на вашем месте не стал беспокоиться. Он… Он… это… заперт, и вообще.

– А ключа у тебя нет, что ли?

Тихий почтительный голос у меня за спиной произнес:

– Не этот ли ключ вам нужен, сэр? Он лежал в кармане ваших вечерних брюк.

Дживс, собственной персоной. Он просочился в комнату с моим костюмом и теперь протягивал мне ключ. Я готов был растерзать его за такую заботу.

– Благодарю вас, – говорит дядя.

– Не стоит, сэр.

Пролетела минута. Дядя Уиллоуби выдвинул ящик. Я закрыл глаза.

– Нет, – произнес дядя. – Тут ничего нет. Пусто. Спасибо, Берти. Надеюсь, я не очень тебя побеспокоил. По-видимому, Беркли все-таки не оставлял у нас портсигара.

Он ушел, и я старательно запер за ним дверь. А потом обернулся к Дживсу. Он раскладывал на кресле предметы моего вечернего туалета.

– Э-э-э… Дживс.

– Да, сэр?

– Н-нет, ничего.

Дьявольски трудно было подыскать вступительные слова.

– М-м-м… Дживс!

– Да, сэр?

– Это не вы?.. То есть вы не?.. Не было ли там?..

– Я вынул пакет еще утром, сэр.

– Да? А по… почему?

– Нашел, что так оно будет вернее, сэр. Я напряг мозги.

– Вам это все, должно быть, представляется необъяснимым, а?

– Вовсе нет, сэр. Я случайно слышал, как вы с леди Флоренс обсуждали положение, сэр.

– Ах, вот оно что!

– Да, сэр.

– Вот что, Дживс. Я думаю… в общем и целом… будет неплохо, если вы его придержите пока что у себя, до возвращения в Лондон.

– Совершенно с вами согласен, сэр.

– Атам мы его, как говорится, куда-нибудь сплавим.

– Именно так, сэр.

– Оставляю его на ваше попечение.

– Можете не беспокоиться, сэр.

– А знаете, Дживс, вы, как бы это вернее сказать, отличный малый.

– Стараюсь, сэр.

– Один на миллион, я думаю.

– Вы очень добры, сэр.

– Что ж, пожалуй, тем самым – все.

– Очень хорошо, сэр.

Флоренс возвратилась в понедельник. Я увиделся с нею только в пять часов, когда все сошлись пить чай в холле. Но пока народ не разошелся из-за стола, мы не могли и словечком обменяться с глазу на глаз.

– Ну, Берти? – проговорила она, когда мы наконец остались одни.

– Все в порядке, – ответил я.

– Вы уничтожили рукопись?

– Не то чтобы уничтожил, но…

– В каком смысле это надо понимать?

– В том смысле, что не буквально…

– Берти, вы что-то крутите.

– Я же сказал: все в порядке. Дело в том, что…

И я уже было собрался ей все толком объяснить, но тут из библиотеки выкатился дядя Уиллоуби, весь сияя, как новорожденный. Старика просто узнать было нельзя.

– Поразительная вещь, Берти! Я только что говорил по телефону с мистером Риггзом, и он сказал, что они получили мою бандероль сегодня утренней почтой. Не представляю себе, что могло послужить причиной такой задержки? Почтовая служба в загородной местности работает из рук вон плохо. Я напишу жалобу в министерство. Мыслимое ли дело, чтобы так задерживать ценные отправления?

Я в это время рассматривал профиль Флоренс, но тут вдруг она оборачивается и устремляет прямо на меня взор, пронзительный, как острый нож. Дядя Уиллоуби пропетлял обратно к себе в библиотеку, и в холле воцарилась тишина, такая мертвая, хоть читай отходную.

– Не понимаю, – выговорил я наконец. – Клянусь Богом, я совершенно ничего не могу понять.

– А я могу. Я все отлично поняла, Берти. Вы смалодушничали. Боясь навлечь гнев своего дяди, вы предпочли…

– Нет-нет! Ничего подобного!

– Вы предпочли потерять меня, лишь бы не рисковать потерей денег. Может быть, вы думали, что я говорила не всерьез. Напрасно. Мое условие было вполне серьезно. Наша помолвка расторгнута.

– Но… послушайте!

– Ни слова больше.

– Но, Флоренс, старушка…

– Ничего не желаю слушать. Ваша тетя Агата была права, как я теперь вижу. Я еще легко отделалась. Было время, когда я думала, что при должном усердии из вас еще можно вылепить нечто достойное. Но оказывается, вы совершенно безнадежны.

Она выскочила вон, оставив меня подбирать черепки. Наведя порядок, я поднялся к себе и позвонил Дживсу. Он явился как ни в чем не бывало, будто ничего не случилось и не может случиться. Не человек, а само спокойствие.

– Дживс! – возопил я. – Пакет доставлен лондонскому адресату!

– Вот как, сэр?

– Это вы его отправили?

– Да, сэр. Я сделал как лучше, сэр. По моему мнению, вы с леди Флоренс переоценили опасность того, что кто-то может обидеться, прочитав о себе в мемуарах сэра Уиллоуби. Нормальный человек, сэр, как подсказывает мне мой личный опыт, радуется, если видит свое имя в печати, вне зависимости от того, что именно о нем написано. У меня есть тетка, сэр, которая несколько лет мучилась от отечности ног. Потом стала пользоваться «Превосходной мазью Уокиншоу», и это ей сильно помогло, настолько, что тетка направила письмо в газету. И когда там описали ее случай, с фотографиями ее нижних конечностей «до» и «после», первые – совершенно отталкивающего вида, гордости ее не было предела, вследствие чего я и понял, что людям желанна известность, а какая – все равно. Более того, если вам случалось изучать психологию, сэр, вы, конечно, слышали, что самые почтенные пожилые джентльмены отнюдь не против, чтобы люди знали, какими лихими молодцами они были в молодости. У меня есть дядя…

Я сказал, что пусть провалятся его дядя, и его тетя, и он сам, и все прочие члены их семьи.

– Вам известно, черт побери, что леди Флоренс расторгла нашу помолвку?

– В самом деле, сэр?

Ни малейшего сочувствия в голосе, будто с ним говорят о погоде.

– Я вас увольняю!

– Очень хорошо, сэр.

Он вежливо кашлянул.

– Поскольку я уже не состою больше у вас в услужении, сэр, я могу высказаться, не нарушая субординации. По моему мнению, вы и леди Флоренс решительно не подходите друг другу. Ее сиятельство, в противоположность вам, обладает весьма неустойчивым и деспотическим характером. Я без малого год прослужил у лорда Уорплесдона и имел возможность довольно близко наблюдать темперамент ее сиятельства. На людской половине о ней сложилось весьма неблагоприятное мнение. Ее манеры вызывали немало нареканий с нашей стороны. Иногда она переходила всякие границы. Вы не были бы с нею счастливы, сэр!

– Ступайте вон!

– Я также нахожу ее педагогические приемы чересчур для вас обременительными. Я полистал книгу, которую ее сиятельство дала вам для изучения, – она все эти дни лежит у вас на столе, – и считаю ее совершенно неподходящей. Вам бы она, безусловно, пришлась не по вкусу. А от личной горничной ее сиятельства, случайно слышавшей разговор между своей хозяйкой и одним из гостящих здесь джентльменов – мистером Максвеллом, редактором литературного ежемесячника, – я получил сведения, что она намерена сразу же вслед за этим усадить вас за Ницше. Вам не понравится Ницше, сэр. Это нездоровое чтение.

– Убирайтесь!

– Очень хорошо, сэр.


Удивительно, как бывает: утром видишь предмет в ином свете, чем с вечера. Со мной это случалось неоднократно. Почему-то, когда наутро я проснулся, сердце мое уже совсем не так обильно обливалось кровью. День был преотличный, и что-то в том, как весело заглядывало солнышко в окно и оглушительно галдели пташки в кустах, подсказывало мне, что Дживс, возможно, не так уж и не прав. В конце-то концов, профиль профилем, но действительно, такое ли уж это удовольствие – быть помолвленным с Флоренс Крэй, как может показаться на посторонний взгляд? Не исключено, что в словах Дживса насчет ее норова что-то есть. Я начал сознавать, что для меня идеальная жена, как я ее себе представляю, – это нечто гораздо более томное, льнущее, лепечущее, ну, в общем, в таком духе. Когда я додумал до этого места, взгляд мой упал на книгу «Типы этических категорий». Я открыл ее наобум, и вот что, клянусь, без обмана, бросилось мне в глаза:

«Из двух антитез греческой философии лишь одна жизненна и внутренне непротиворечива, а именно Идеальная Мысль в противопоставлении объекту, который она пронизывает и формирует. Другая адекватна нашему понятию Природы, феноменологична сама по себе, нежизненна и не имеет перманентного основания, будучи лишена сколько-нибудь убедительных предикатов, – или, говоря коротко, сохраняет убедительность лишь посредством внутренних реальностей, обретающих внешнее выражение».

Н-да. Как это на ваш вкус? А Ницше, говорят, еще гораздо хуже!

– Дживс, – сказал я ему, когда он принес мне поднос с утренним чаем, – я тут все хорошенько обдумал. Вы восстановлены на работе.

– Благодарю вас, сэр.

Я сделал большой оптимистический глоток. Меня начало разбирать глубокое уважение к аналитическому уму этого человека.

– Кстати, Дживс, – говорю я ему, – насчет этого клетчатого костюма…

– Да, сэр?

– Он что, действительно плоховат?

– Несколько эксцентричен, я бы сказал.

– Но ведь многие подходят, спрашивают фамилию моего портного.

– Несомненно, с тем чтобы обходить его стороной, сэр.

– Он пользуется в Лондоне превосходной репутацией.

– Я не подвергаю сомнению его моральные качества, сэр.

Я все еще колебался. Мне казалось, что я стою перед угрозой оказаться в когтях у собственного камердинера и если сейчас уступлю, то стану, как бедняга Обри Фодергилл, сам над собой не властен. Но, с другой стороны, Дживс – явно малый с головой, и было бы очень даже славно передоверить ему обязанность думать, когда понадобится. Наконец я принял решение.

– Хорошо, Дживс, – сказал я. – Вам виднее. Можете его подарить кому-нибудь.

Он посмотрел на меня сверху вниз, снисходительно, как папаша на несмышленого сына.

– Благодарю вас, сэр. Я отдал его вчера вечером младшему садовнику. Еще чаю, сэр?

Спасаем Фредди

Перевод. И. Архангельская

– Надеюсь, Дживс, я не помешаю вам, – сказал я, вернувшись как-то из клуба.

– Нисколько, сэр.

– Хотелось бы с вами кое-что обсудить.

– Слушаю, сэр.

Дживс укладывал в чемодан мой курортный гардероб – приближался наш отъезд на побережье. Он выпрямился – весь усердие и внимание.

– Дживс, – начал я, – меня беспокоит мой близкий друг – он оказался в затруднительном положении.

– Вот как, сэр?

– Вы ведь знаете мистера Булливанта?

– Да, сэр.

– Так вот, сегодня я зашел пообедать в «Трутни» и встретил его там в курилке – забился в самый темный угол, и вид поникший, точь-в-точь последняя роза ушедшего лета. Разумеется, меня это удивило. Вы ведь знаете, какой это блестящий джентльмен. Душа общества, стоит ему где-то появиться.

– Да, сэр.

– Весельчак, каких мало.

– Совершенно верно, сэр.

– Естественно, я осведомился, в чем дело, и он открыл мне, что поссорился со своей невестой. Знаете ли вы, Дживс, что он помолвлен с мисс Элизабет Викерс?

– Знаю, сэр. Я прочел объявление в «Морнинг пост».

– Оно уже недействительно – он больше не жених. В чем причина ссоры, он мне не сказал, но факт таков, что мисс Викерс расторгла помолвку. Запретила ему к ней близко подходить, отказывается говорить с ним по телефону, отсылает его письма обратно нераспечатанными.

– Ужасно, сэр.

– Надо что-то предпринять, Дживс. Но что?

– Я бы затруднился, сэр, вот так, сразу, вносить предложения.

– Для начала я, пожалуй, заберу его с собой в Марвис-Бей. Знаю я этих горемык, которым царица их грез дала вдруг от ворот поворот. Что им необходимо, так это полностью изменить обстановку.

– Думаю, вы правы, сэр.

– Да-да, изменить обстановку – это очень важно. Мне как-то рассказывали об одном таком отвергнутом влюбленном. Девушка отказала ему. Он уехал за границу. Два месяца спустя девушка прислала телеграмму: «Возвращайся. Мюриел». Он сел писать ответ и вдруг обнаружил, что не может вспомнить ее фамилию, поэтому вообще не ответил, и в дальнейшем жизнь его протекала вполне счастливо. Очень может быть, что, отдохнув неделю-другую в Марвис-Бее, Фредди Булливант и думать забудет об Элизабет Викерс.

– Вполне возможно, сэр.

– Если же этого не случится, то, может быть, морской воздух и простая здоровая пища благотворно воздействуют на вас, Дживс, вас осенит какая-нибудь блестящая идея и вы придумаете план, как снова свести этих голубков вместе.

– Я постараюсь, сэр.

– Знаю, Дживс, знаю. Не забудьте положить побольше носков.

– Не забуду, сэр.

– А также теннисных рубашек.

– Непременно, сэр.

Я перестал мешать ему, и двумя днями позже мы отправились в Марвис-Бей, где я снял коттедж на июль и август.

Не знаю, бывали ли вы в Марвис-Бее. Это в Дорсетшире, и хотя шикарным это местечко не назовешь, есть в нем и свои прелести. С утра вы купаетесь и валяетесь на песке, а вечером прогуливаетесь по берегу в компании с комарами. В девять вечера, смазав маслом раны, ложитесь спать. Простая, здоровая жизнь, и, судя по всему, она вполне устраивала беднягу Фредди. Как только всходила луна и бриз с мягким шелестом овевал ветки дерев, его никакими силами невозможно было вытащить с берега. Комары его просто обожали. Они праздно вились в воздухе, оставляя без внимания вполне приличных гуляющих, чтобы быть в форме к моменту появления Фредди.

Пожалуй, только в середине дня Фредди несколько докучал мне. У кого достанет духу попрекнуть в чем бы то ни было друга, сердце которого разбилось в мелкие дребезги, однако, должен признаться, в первые дни нашего пребывания в Марвис-Бее его мрачный вид порядком действовал мне на нервы. Если он не грыз свою трубку, мрачно уставившись на ковер, то садился за пианино и одним пальцем выстукивал «Розы в саду». Кроме «Роз», он играть ничего не умел, да и эта мелодия ему не давалась. Начинал он твердо и уверенно, но уже на третьем такте давал осечку, и ему приходилось начинать все сначала.

Однажды утром, когда Фредди, по обыкновению, принялся терзать «Розы», а я, искупавшись, вошел в гостиную, мне показалось, что таких мрачных звуков он еще никогда не извлекал. Я не ошибся.

– Берти, – начал Фредди загробным голосом, споткнувшись на третьей закорючке слева после начала второго такта, отчего получился душераздирающий звук, подобный предсмертному хрипу гибнущей песчанки. – Я видел ее!

– Кого – ее? – недоверчиво переспросил я. – Элизабет Викерс? Как ты мог ее видеть? Ее здесь нет.

– Она здесь. Наверно, приехала погостить у родственников или у кого-то там еще. Я пошел на почту справиться, нет ли мне писем… Мы столкнулись в дверях.

– И что произошло?

– Она сделала вид, что не знает меня.

Он снова принялся за «Розы» и запутался в шестнадцатых.

– Берти, тебе не стоило привозить меня сюда. Я должен уехать.

– Уехать? Не говори глупостей. Все просто замечательно! Тебе крупно повезло, что она приехала сюда. Тебе выпала козырная карта.

– Но она сделала вид, что даже не знакома со мной.

– Ну и что с того? Будь мужчиной! Сделай еще один заход, завоюй ее.

– Она смотрела сквозь меня. Как будто меня там и не было.

– Не обращай внимания. Соберись с силами. Теперь тебе нужно сделать что-нибудь такое, чтобы она почувствовала себя обязанной тебе, чтобы кротко поблагодарила тебя. Чтобы она…

– За что ей кротко благодарить меня?

Я слегка задумался. Похоже, он нащупал изъян в моих построениях. Я несколько растерялся, если не сказать больше, но потом сообразил.

– Тебе нужно спасти ее, когда она станет тонуть, – сказал я.

– Но я не умею плавать.

Да, Фредди – это Фредди. Отличный малый во многих отношениях, но проку от него, можно сказать, ноль.

Он снова ткнул пальцем в клавишу, и я почел за благо удалиться, оставив вопрос открытым.

Я прогуливался по берегу и обдумывал ситуацию. Надо было посоветоваться с Дживсом, но он ушел по каким-то делам. Надеяться на то, что Фредди придумает что-то сам, не приходилось. Я не спорю, старина Фредди был человек не без способностей. Он хорошо играл в поло, и, я слышал, о нем говорили как о многообещающем бильярдисте. Но на том его достижения и кончались, предприимчивостью он не отличался.

Поглощенный раздумьями, я обогнул нагромождение камней, и мой взгляд упал на фигуру в голубом. Это была она! Лично с невестой Фредди я не был знаком, но шестнадцать ее фотографий были развешаны по стенам спальни Фредди, и ошибиться я не мог. Она сидела на песке и помогала маленькому толстому мальчику строить замок. Рядом с книжкой в руке сидела в шезлонге пожилая особа. Я услышал, как девушка назвала ее тетей. Голова у меня заработала, и я заключил, что толстый карапуз – ее кузен. Окажись тут Фредди, подумал я, он в силу этого обстоятельства наверняка проникся бы нежными чувствами к малышу. Сам же я прилива нежных чувств не испытал. Пожалуй, я еще никогда не встречал ребенка, который был бы мне менее симпатичен. Толстый, круглый увалень.

Достроив замок, карапуз исполнился мировой скорбью и захныкал. Девушка, как видно, просто читала его мысли, она взяла его за руку и повела к лоточнику, который продавал сладости. А я пошел дальше.

Те, кто хорошо меня знает, скажут вам, если вы поинтересуетесь, что я несколько туповат. Моя родная тетя Агата это подтвердит. И дядя Перси, и многие другие мои ближайшие и – если вы не возражаете против такого эпитета – дражайшие родственники. Что ж, я не в обиде. Вполне допускаю, что я не самый сообразительный человек на свете. Однако должен сказать – и хотел бы это подчеркнуть, – что время от времени, как раз в тот момент, когда окружающие теряют последнюю надежду, что я когда-нибудь поумнею, меня вдруг осеняет какая-то, бесспорно, гениальная идея. Именно так случилось сейчас. Сомневаюсь, чтобы даже умнейшим из умнейших пришла в голову подобная мысль. Ну разве что Наполеону, однако ручаюсь, что ни Дарвин, ни Шекспир, ни Томас Харди вовек бы до такого не додумались.

Осенило меня на обратном пути. Я брел по берегу, тщетно ломая голову над непосильной задачей, когда перед моими глазами вновь возник толстый бутуз – он задумчиво шлепал лопаткой по медузе. Девушки поблизости не было. Тетки тоже. Поблизости не было никого. И тут словно яркая вспышка озарила мой мозг, и я решил задачу воссоединения Фредди и Элизабет полностью и окончательно.

Из той сценки, какую я наблюдал, проходя мимо этого места в первый раз, я заключил, что девушка относится к малышу с большой нежностью. К тому же скорее всего он ей близкий родственник. В моей голове сложился ясный план действий: на какое-то непродолжительное время я похищаю этого юного тяжеловеса, девушка приходит в отчаяние и мечется в поисках его по пляжу, и тут неожиданно появляется старина Фредди, ведя за руку мальчика, и рассказывает историю о том, как увидел его, блуждающего в одиночестве, и практически спас ему жизнь. Признательность девушки не знает границ, она уже не сердится на Фредди, они снова друзья.

Не медля ни секунды, я сграбастал ребенка и пустился наутек.

Поначалу старина Фредди никак не мог взять в толк, что происходит. Когда я появился в нашей гостиной с ребенком на руках и плюхнул его на диван, Фредди не выразил никакой радости. Мальчишка к тому времени опять захныкал, – он, по-видимому, не одобрял мой замысел, – и на Фредди это подействовало удручающе.

– Что все это значит, черт побери? – спросил он, с отвращением разглядывая толстячка.

Негодник испустил такой вопль, что задрожали стекла. Надо было срочно принять стратегическое решение. Я помчался на кухню и схватил горшочек с медом. Догадка была правильной. Мальчишка перестал орать и принялся размазывать мед по своей физиономии.

– Так в чем дело? – спросил Фредди, когда установилась тишина.

Я изложил ему свой план. Постепенно до него начало доходить. Мука и страдание сошли с его лица, и впервые со дня приезда в Марвис-Бей он улыбнулся почти что счастливой улыбкой.

– Знаешь, Берти, в этом что-то есть.

– Именно то, что надо, дружище!

– Думаю, это сработает, – сказал Фредди и, оторвав мальчишку от горшочка с медом, повел его за собой.

– Наверно, Элизабет где-то на пляже, – были его последние слова.

Тихая радость воцарилась в моей душе. Я очень любил старину Фредди, и мне приятно было думать, что не пройдет и получаса, как он снова обретет счастье. Мирно попыхивая сигаретой, я сидел в качалке на веранде, когда увидел на дороге возвращавшегося Фредди. Милостивый Боже, мальчишка был по-прежнему с ним!

– Алло! – сказал я. – Ты что, не нашел ее?

Вид у Фредди был такой, как будто ему съездили ногой в живот.

– Да нет, нашел, – ответил он и, как пишут в книгах, горько усмехнулся.

– И что же?

Он упал в кресло, и из груди его вырвалось некое подобие стона.

– Он ей не кузен, дурак ты несчастный! – сказал Фредди. – Она вообще не знает, кто он, – просто мальчик, которого она встретила на пляже. До сегодняшнего утра она его в глаза не видела.

– Но она же помогала ему строить песочный замок!

– Ну и что? Все равно это чужой мальчишка.

Девушка помогает строить песочный замок ребенку, которого впервые увидела пять минут назад, – тут уж, как говорится, дальше некуда! Правильно пишут о теперешних девицах – бесстыжие, другого эпитета не подберешь.

Именно такое мнение я и высказал Фредди, но он меня даже не слушал.

– Так кто же он тогда – этот кошмарный ребенок? – спросил я.

– Не имею ни малейшего представления. Боже мой, что я пережил! Одно лишь меня утешает – что ближайшие несколько лет своей жизни ты, надеюсь, проведешь в Дартмурской тюрьме. За совершенное похищение. А я буду приезжать в дни свиданий и глумиться над тобой через прутья решетки.

– Расскажи мне, как было дело, старина, – попросил я.

Он рассказал. Это заняло немало времени, поскольку чуть ли не на каждой фразе Фредди прерывался, чтобы обозвать меня каким-нибудь бранным словом, но в конце концов у меня сложилась более или менее полная картина происшествия. Барышня по имени Элизабет выслушала сочиненный им рассказ холодно, как айсберг, а затем… нет, прямо лгуном она его не назвала, но косвенно дала понять, что он полное ничтожество и иметь с ним дело она не желает. Поверженный и униженный Фредди вместе с младенцем уполз прочь.

– И помни, – заключил Фредди, – все это придумал ты. Я к этому не имею никакого отношения. Если ты намерен избежать наказания или хотя бы смягчить суровость приговора, тебе лучше немедля отправиться на поиски родителей ребенка и вернуть его, прежде чем за тобой явится полиция.

– Но кто его родители?

– Понятия не имею.

– Где они живут?

– Ничего не знаю.

Ребенок тоже ничего не знал. На редкость бестолковый и неразвитой мальчик. Единственное, что я из него вытянул, – так это то, что у него есть папа. Нет чтобы спросить за вечерней беседой у папаши имя и адрес. Итак, попусту потратив десять минут, мы вышли с ним на вольный простор и побрели неведомо куда.

Честное слово, покуда я не пустился в это изнурительное странствие, волоча за собой карапуза, я не имел ни малейшего представления, до чего это трудная задача – возвратить сына родителям. А уж каким образом похитители детей попадаются в лапы полисменов – для меня и вовсе загадка. Я, точно ищейка, обрыскал весь Марвис-Бей, но никто не востребовал малыша. Можно было подумать, что он поселился здесь совершенно самостоятельно и живет один-одинешенек в отдельном коттедже. Поиски продолжались до тех пор, пока на меня не сошло еще одно озарение – я решил порасспрашивать повстречавшегося нам на пути торговца сластями. Торговец приветствовал моего толстячка как давнего знакомца и сообщил мне, что родители его, по фамилии Кегуорти, проживают в пансионате «Морской отдых».

Теперь оставалось только отыскать этот «Морской отдых». Посетив «Морской горизонт», «Морскую панораму», «Морской бриз», «Морской коттедж», «Морское бунгало», «Морской приют» и «Морскую усадьбу», я в конце концов нашел и «Морской отдых».

Постучался. Ответа не последовало. Я постучал в дверь еще раз. В доме послышалось какое-то движение, но никто не появился. Я уже приготовился шарахнуть дверным молотком с такой силой, чтобы эти люди поняли, что я сюда не шутки шутить пришел, но тут откуда-то сверху раздался голос:

– Алло!

Я поднял глаза и в верхнем окошке увидел круглое розовое лицо, обрамленное бакенбардами. Лицо смотрело на меня.

– Добрый день! – крикнул владелец розового лица. – Вам сюда нельзя.

– А я и не собираюсь входить.

– Потому что… Ой! Да это же Пузатик!

– Меня зовут не Пузатик. А вы, я полагаю, мистер Кегуорти? Я привел вашего сына.

– Вижу-вижу. Ку-ку, Пузатик! Папочка тебя видит.

Лицо спряталось. Послышались голоса. Затем оно появилось снова.

– Послушайте!

Я мрачно утаптывал гравий. Этот тип действовал мне на нервы.

– Вы живете в Марвис-Бее?

– Снял коттедж на несколько недель.

– Как ваша фамилия?

– Вустер.

– Не может быть! Ну просто чудеса! Скажите же скорее, как она пишется: В-у-с-т-е-р или В-у-р-с-т-е-р?

– Вэ-у-эс…

– Я спрашиваю потому, что когда-то знал мисс Вустер, фамилия которой писалась Вэ-у-эс…

Мне уже надоели эти упражнения в правописании.

– Может, вы откроете дверь и заберете ребенка?

– Я не могу открыть дверь. Эта мисс Вустер, которую я знал, вышла замуж за человека по фамилии Спенсер. Она вам не родня?

– Это моя тетя Агата, – ответил я с саркастической ноткой в голосе, тем самым давая ему понять, что именно такие типы, как он, и водят знакомство с моей тетей Агатой.

Он просиял.

– Какая удача! – воскликнул он. – А мы-то ломали голову, что нам делать с Пузатиком! Понимаете ли, какая история – у нас тут свинка. У Босоножки – это моя дочурка – только что обнаружили свинку. Пузатик может заразиться. Мы никак не могли придумать, что нам делать. Как нам повезло, что именно вы его нашли! Он удрал от няни. Я не решился бы доверить его незнакомому человеку, но вы – другое дело. Любой из племянников миссис Спенсер может рассчитывать на полное мое доверие. Вы должны взять Пузатика к себе домой. Как замечательно все устроилось! Я написал моему брату в Лондон, чтобы он приехал и увез мальчика. Он может появиться здесь через несколько дней.

– Господи помилуй! Может?

– Вообще-то мой брат очень занятой человек, но не позже чем через неделю он обязательно приедет. А до тех пор Пузатик сможет пожить у вас. Превосходный план! Я вам премного благодарен! Вашей жене Пузатик очень понравится.

– У меня нет жены! – возопил я, но окошко со стуком захлопнулось, как будто джентльмен с бакенбардами заметил микроба свинки, норовящего вырваться из заточения на волю, и кинулся ему наперерез.

Я вздохнул поглубже и отер платком свой страдальческий лоб.

Окошко снова распахнулось.

– Эй!

Пакет с тонну весом обрушился мне на голову и взорвался подобно бомбе.

– Поймали? – спросило круглое лицо, снова появляясь в окошке. – Ай-яй-яй, вы не поймали. Впрочем, не страшно – купите все у бакалейщика. Спросите «Бейли, гранулированные чипсы для завтрака». Пузатик любит, чтобы молока было совсем чуть-чуть. Не сливок. Молока. Но обязательно фирмы «Бейли».

– Понимаю, но…

Лицо исчезло, окно захлопнулось. Я подождал некоторое время, однако больше ничего не произошло, и, взяв Пузатика за руку, я двинулся прочь.

Мы вышли на дорогу – навстречу нам шла Элизабет.

– Это ты, малыш? – спросила она, вглядываясь в Пузатика. – Значит, папочка нашел тебя?

Сегодня утром на пляже мы очень подружились с вашим сыном, – сказала она мне.

Это было уж слишком! Я еще не пришел в себя после диалога с розовощеким психом, и нате вам – новый сюрприз! У меня перехватило дыхание от возмущения, однако, прежде чем я успел отречься от столь нелепого отцовства, девушка, кивнув на прощанье, скрылась за углом.


Я и не ждал, что Фредди, снова увидев мальчишку, запоет от радости, но все же надеялся, что он проявит хотя бы немного больше мужества и чисто британской стойкости. Он же, когда мы вошли, вскочил, метнул в Пузатика яростный взгляд и схватился за голову. Он долго молчал, не произнося ни слова, но зато потом, заговорив, долго не мог остановиться.

– Ну скажи хоть что-то, – обратился он ко мне, покончив с основными комментариями по поводу последних событий. – Почему ты молчишь?

– Если ты предоставишь мне такую возможность, может быть, и скажу.

И я сообщил ему про новую неприятность.

– Что же ты собираешься делать? – спросил Фредди довольно, я бы сказал, злобным тоном.

– А что мы можем сделать?

– Мы? Что значит – мы? Я не собираюсь тратить время, сменяя тебя на посту няньки. Я немедленно возвращаюсь в Лондон.

– Фредди! – вскричал я. – Фредди, дружище! – Голос мой дрогнул. – Неужели ты покинешь друга в беде?

– Да, покину.

– Фредди, – сказал я, – ты должен быть рядом со мной. Ты просто обязан! Понимаешь ли ты, что этого ребенка надо раздевать, купать и одевать снова? Ты же не хочешь, чтобы все это я делал один?

– Тебе поможет Дживс.

– Нет, сэр! – Как раз в эту минуту Дживс вкатил в гостиную столик с завтраком. – Сожалею, но я должен решительно устраниться от этих забот. – Дживс говорил почтительно, но твердо. – У меня слишком мало опыта – вернее, нет никакого опыта в уходе за детьми.

– Самое время начать его приобретать, – настаивал я.

– Нет, сэр. Мне очень жаль, но я не могу взять на себя эти обязанности.

– Тогда останься ты, Фредди!

– Я не останусь.

– Но ты обязан. Вспомни, старина, мы друзья уже столько лет. Твоя матушка любит меня.

– Она тебя не любит.

– Ну хорошо, пусть не любит, но мы вместе учились в школе, ты еще задолжал мне десять фунтов.

– Ну ладно, ладно, – смирившись, сказал он.

– К тому же, старина, я ведь для тебя старался.

Он посмотрел на меня как-то странно и задышал тяжело и прерывисто.

– Я готов вытерпеть многое, Берти, – сказал он, – но не жди от меня благодарности – этого не будет!

Оглядываясь назад, я отдаю себе отчет, что от гибели меня спасла гениальная идея – скупить содержимое близлежащей кондитерской. Бесперебойно поставляя сладости нашему юному подопечному, мы довольно сносно просуществовали до конца того рокового дня. В восемь он заснул прямо в кресле, и, расстегнув все видимые пуговицы, а где не было пуговиц, применяя грубую силу, если что-то не поддавалось, мы уложили милое чадо в постель.

Фредди стоял посередине комнаты и смотрел на горку одежды на полу. На лбу у него пролегли две страдальческие морщины. Я догадывался, о чем он думает. Раздеть ребенка – дело нехитрое, это, так сказать, вопрос мускульных усилий, но как его потом одеть, вот в чем вопрос. Я поворошил горку носком ботинка. Вот что-то длинное полотняное, но что? И какая-то розовая фланелевая штуковина загадочного предназначения. Пренеприятная история.

Однако утром я вспомнил, что через коттедж от нас поселилась семья с детишками, и, сходив туда еще до завтрака, позаимствовал у них няню. Нет, право же, женщины – это чудо! Буквально за восемь минут няня приладила все разрозненные части одежды в нужные места, и наш герой превратился просто в картинку, хоть веди на детский прием в саду Бэкингемского дворца. Я осыпал ее щедротами, и няня пообещала заглядывать к нам по утрам и вечерам. За завтрак я сел, можно сказать, в прекрасном расположении духа. Наконец-то нам, хоть несколько криво, но улыбнулась удача.

– Вообще-то, – сказал я, – ребенок приносит в дом тепло и уют. Ты не согласен?

В эту минуту Пузатик опрокинул чашку молока прямо на брюки Фредди, и когда Фредди вернулся к столу переодевшись, утвердительно ответить на мой вопрос он был уже не состоянии.

Вскоре после завтрака Дживс спросил, не уделю ли я ему несколько минут, – он хочет кое-что сообщить мне.


Бурные события последних дней так все запутали, что я уже не очень ясно помнил, зачем я привез Фредди в Марвис-Бей, однако мне еще не окончательно отшибло память. Хочу сказать, что я несколько разочаровался в Дживсе. План, если вы помните, был такой: морской воздух и простая еда, так сказать, освежают его умственные способности, и он придумывает, как помирить Фредди с его невестой Элизабет. Но что же получилось? Дживс отменно ел и спал, однако не сделал и малого шажка в направлении к счастливой развязке. Шаг сделал я, причем без всякой посторонней помощи, и хотя, должен сказать, ничего хорошего из моего одинокого шага не вышло, факт остается фактом: это я проявил сметливость и находчивость.

Так что, когда Дживс ко мне пожаловал, я встретил его высокомерно. Прохладно, я бы сказал. С ледком.

– Слушаю вас, Дживс, – ответил я. – Вы хотели поговорить со мной?

– Да, сэр.

– Валяйте, Дживс.

– Благодарю вас, сэр. Я хотел сказать, что вчера вечером я посетил местный кинотеатр.

Я вздернул брови. Он меня просто изумил. В доме бог весть что творится, молодой хозяин, можно сказать, доведен до отчаяния, а он не только шляется по кино, но и считает уместным сообщать мне о своем праздном времяпрепровождении!

– Надеюсь, вы получили удовольствие, – сказал я достаточно ядовито.

– Да, сэр, спасибо. Показывали суперфильм в семи частях о бурной жизни нью-йоркского высшего света. С Бертой Блевитч, Орландо Мерфи и Беби Бобби в главных ролях. Очень интересный фильм, сэр.

– Рад слышать, – сказал я. – Ну а если сегодняшнее утро вы проведете на пляже, копаясь в песочке, с лопаткой и ведерком в руках, вы тоже придете доложить мне об этом? У меня ведь нет никаких забот, и ваш рассказ послужит мне приятным развлечением.

Иронически сказал. С сарказмом. Даже горько, если разобраться.

– Фильм называется «Крошечные ручки». Родители малыша – его играет Беби Бобби, – как это ни печально, разошлись.

– Ай-яй-яй! – сказал я.

– Но в глубине души они все еще любят друг друга.

– Неужели? Отрадно слышать.

– Однако так все и продолжалось, сэр, пока однажды…

– Дживс, – сказал я, испепеляя его взглядом, – что за чушь вы городите? В доме черт знает что творится, этот жуткий ребенок буквально сидит у меня на голове, и вы полагаете, что я способен слушать…

– Прошу меня извинить, сэр, но я бы и не упомянул об этом фильме, если бы он не натолкнул меня на одну мысль…

– Мысль?

– Мысль, которая, я думаю, поможет нам в обеспечении матримониального будущего мистера Булливанта. К чему, если вы припомните, сэр, вы и призывали меня.

Мой вздох был полон раскаяния.

– Дживс, – сказал я, – я был к вам несправедлив.

– Что вы, сэр!

– Да нет же, я вас не понял. Мне показалось, что вы настолько увлеклись морскими купаниями и прочими курортными прелестями, что начисто забыли о нашем общем деле. Я не должен был так думать! Расскажите мне все подробно, Дживс.

Он с достоинством поклонился. Я просиял. И хотя мы не бросились друг другу в объятия, ясно было, что отношения наши снова наладились.

– Сэр, в этом суперсуперфильме «Крошечные ручки», – начал Дживс, – родители ребенка, как я уже сказал, разошлись.

– Разошлись, – повторил я, кивая. – Верно. И затем?

– Настал день, сэр, когда их маленький сынишка снова их соединил.

– Каким образом?

– Насколько я помню, сэр, малыш спросил: «Папочка, ты больше не любишь мамочку?»

– И дальше?

– Это всколыхнуло их чувства. На экране появляются «обратные кадры», если я правильно это называю: они жених и невеста, счастливая супружеская жизнь в первые годы, далее идут разные любовные картины в историческом порядке; и конец фильма – крупным планом: он и она нежно обнимаются, на них умиленно смотрит малыш, в отдалении орган тихо играет «Сердца и цветы».

– Продолжайте, Дживс, – сказал я. – Вы меня очень заинтересовали. Я, кажется, начинаю улавливать вашу мысль. Вы полагаете?..

– Я полагаю, сэр, коль скоро в доме находится юный джентльмен, вполне возможно устроить подобную dénouement[1] для мистера Булливанта и мисс Викерс.

– Но вы не учли, что этот юный джентльмен не имеет никакого родственного отношения ни к мистеру Булливанту, ни к мисс Викерс.

– Несмотря на эту помеху, сэр, я предвижу положительный результат. Если возможно хотя бы на короткое время свести мистера Булливанта и мисс Викерс в нашей гостиной в присутствии ребенка и если этот ребенок будет произносить какие-то трогательные слова…

– Я вас понял, Дживс! – с энтузиазмом воскликнул я. – Гениально! Вот как я это представляю: сцена разыгрывается здесь, в гостиной. В центре – малыш. Девушка слева. Фредди в глубине сцены играет на пианино. Хотя нет. Он может только одним пальцем и только самое начало «Роз». Так что без тихой музыки придется обойтись. Все остальное получается просто идеально. Вот смотрите, Дживс, – продолжал я. – Чернильница – это мисс Викерс. Кружка с надписью «Сувенир из Марвис-Бея» – мальчишка. Перочистка – мистер Булливант. Начинается разговор, который надо подвести к реплике мальчишки. Реплика… Допустим, она прозвучит так: «Ка-асивая тетя, ты любишь дядю?» Они простирают друг к другу руки. Стоп-кадр. Далее: Фредди пересекает комнату справа налево и берет девушку за руку. От волнения у него комок в горле. Затем он произносит проникновенную речь: «Ах, Элизабет, – говорит он, – не слишком ли затянулась наша размолвка? Видишь, даже малое дитя укоряет нас!» И так далее. Я набрасываю общий план. Фредди предстоит поработать над текстом. А нам необходимо продумать получше реплику для ребенка. «Ка-асивая тетя, ты любишь дядю?» – звучит недостаточно четко. Хотелось бы что-то более…

– Могу я предложить вариант, сэр?

– Слушаю вас.

– Я посоветовал бы всего два слова: «Поцелуй Фредди». Это коротко, хорошо запоминается и, я бы сказал, побуждает к действию.

– Вы гений, Дживс!

– Благодарю вас, сэр.

– «Поцелуй Фредди» – решено. Но как, черт побери, мы заманим ее сюда? Мисс Викерс не здоровается с мистером Булливантом. Она к нему близко не подойдет.

– Это осложняет дело, сэр.

– Но не важно. Устроим встречу на лоне природы. Подстережем ее на пляже, когда все подготовим. Пока что мы должны добиться, чтобы ребенок выучил свою роль назубок.

– Да, сэр.

– Отлично! Завтра в одиннадцать утра первая репетиция.

Бедняга Фредди пребывал в таком мрачном расположении духа, что я решил до поры до времени не посвящать его в наш замысел. Не то у него настроение, чтобы еще волноваться по поводу предстоящего спектакля. Итак, мы начали с Пузатика. И уже на первых репетициях обнаружили, что единственный способ заставить Пузатика сосредоточиться – это, так сказать, воздействовать на него приманкой. Я имею в виду все те же сладости.

– Главная трудность, сэр, – сказал Дживс под конец первой репетиции, – это, как я полагаю, установить в сознании юного джентльмена связь между словами, которые он должен произнести, и последующим угощением.

– Совершенно верно, Дживс, – сказал я. – Как только негодник сообразит, что за этими двумя словами, если он произнесет их громко и отчетливо, автоматически последует шоколадная нуга, успех будет обеспечен.

Я не раз размышлял о том, как это интересно – дрессировать животных, пробуждать в них сознание, заставлять думать. Да, это было увлекательно – дрессировать Пузатика. День на день не приходился.

То вдруг казалось, что успех просто поразителен – малыш входил в роль и исполнял ее как настоящий профессионал. А назавтра снова все распадалось. Время, однако, летело…

– Дживс, – сказал я, – нам надо спешить. В любой момент может приехать дядя мальчика и забрать его.

– Вы правы, сэр.

– А дублера у нас нет.

– Совершенно верно, сэр.

– Мы должны работать не покладая рук. Честно сказать, этот ребенок порой приводит меня в отчаяние. Глухонемой и тот уже выучил бы эти два слова.

Хотя не могу не отдать должное мальчишке: упорства ему было не занимать. Неудачи не расхолаживали его. Стоило ему завидеть шоколадку, как он решительно бросался в бой и вопил что ни попадя, покуда не получал награду. Вот только стабильности ему не хватало. Что до меня, то я готов был рискнуть и при первой возможности устроить встречу, однако Дживс возражал.

– Я бы не советовал слишком торопиться, сэр, – сказал он. – До тех пор, пока память юного джентльмена действует недостаточно надежно, мы рискуем провалить весь замысел. Вспомните, сэр, сегодня он так разбушевался, что вместо «поцелуй Фредди» сказал «стукни Фредди». Боюсь, подобный призыв не растрогает юную леди.

– Да уж. К тому же она может и выполнить его. Вы правы, Дживс. Отложим представление.

Но, увы, отложить мы не смогли. Занавес поднялся на следующий же день!

Ничьей вины в том не было, и уж тем более моей. Судьба распорядилась, как ей заблагорассудилось. Дживс куда-то ушел, дома были мы с Фредди и Пузатик. Фредди только что уселся за пианино, а я решил вывести малыша на прогулку, но только мы вышли на веранду, как увидели Элизабет – она направлялась на пляж. При виде ее малыш издал приветственный вопль, и она остановилась у крыльца веранды.

– Здравствуй, детка, – сказала она. – Доброе утро! – Это мне. – Можно мне к вам подняться?

И, не дожидаясь ответа, Элизабет вспорхнула на веранду. Такой, видно, у нее был характер. Она занялась малышом. Напоминаю, что в пяти шагах от нас, в гостиной, бренчал по клавишам Фредди. Положение было отчаянное – поверьте мне, Бертраму! В любую минуту Фредди могло взбрести в голову выйти на веранду, а я ведь еще не провел с ним ни одной репетиции.

Я решил нарушить молчание.

– Мы как раз собрались на пляж, – сказал я.

– Да? – Девушка прислушалась. – Вы настраиваете пианино? – спросила она. – Моя тетушка ищет настройщика. Вы не против, если я загляну в гостиную и попрошу мастера, когда он кончит работать у вас, зайти к нам?

Я отер со лба капельки пота.

– Э-э… не стоит входить сейчас, – сказал я. – Не сию минуту. Настройщики не выносят, когда их беспокоят во время работы. Знаете ли, эти артистические натуры… Но позднее я скажу ему…

– Прекрасно. Попросите его зайти в «Сосновое бунгало», к Викерсам… Ах, по-моему, он уже перестал. Сейчас, наверное, выйдет. Я подожду.

– Вам не кажется… вы не опоздаете на пляж? – сказал я. Но Элизабет уже болтала с малышом и что-то нащупывала в своей сумке.

– На пляж… – промямлил я.

– Смотри, что я тебе купила, детка, – сказала девушка. – Почему-то я была уверена, что встречу тебя, и вот запаслась твоими любимыми конфетками.

И – о Боже! – она помахала перед вытаращенными глазами Пузатика брикетом ирисок величиной с мемориал принцу Альберту.

Это все решило. С утра мы с Пузатиком довольно долго репетировали, и, надо сказать, он продемонстрировал определенные успехи. Сейчас он ухватил все с первого раза.

– Поцелуй Фредди! – завопил он.

В этот момент дверь из гостиной отворилась, и на веранду, будто откликнувшись на призыв Пузатика, вышел Фредди.

– Поцелуй Фредди! – вопил малыш.

Фредди уставился на девушку, девушка на него. Я уставился в пол, малыш – на брикет ирисок.

– Поцелуй Фредди! – вне себя орал Пузатик. – Поцелуй Фредди!

– Что все это значит? – спросила девушка, поворачиваясь ко мне.

– Лучше отдайте ему ириску, – сказал я. – Он будет орать, пока ее не получит.

Элизабет отдала Пузатику ирис, и он утих. Фредди, остолоп несчастный, так все и стоял с открытым ртом. Он не вымолвил ни единого слова.

– Что все это значит? – повторила вопрос девушка. Щеки у нее пылали, глаза сверкали, в меня летели стрелы. Я, Бертрам Вустер, превратился в филе без единой косточки, если я понятно выражаюсь. В хорошо отбитую котлету. Случалось ли вам, танцуя, наступить на подол платья своей дамы – я говорю о временах, когда женщины носили платья такой длины, что на них можно было наступить, – и услышать треск, и увидеть ангельскую улыбку на ее лице, когда она говорит вам: «Пожалуйста, не извиняйтесь. Это такой пустяк», – а потом вдруг встретиться с ее холодными, ясными голубыми глазами и совершенно отчетливо ощутить удар, как будто вы наступили на зубья грабель и рукоятка подпрыгнула и стукнула вас по лицу? Именно так смотрела на меня невеста Фредди – Элизабет.

– Я вас слушаю, – сказала она, и зубы ее слегка лязгнули.

Я сглотнул слюну. И сначала сказал, что это ничего не значит. Затем – что это не значит ничего особенного. И, наконец, проговорил: «Видите ли, вот такая вышла история». И рассказал ей все от начала до конца. Все это время кретин Фредди стоял и молчал, словно его вдруг поразила немота.

Девушка тоже молчала. Она слушала.

И вдруг начала смеяться. Я никогда не слышал, чтобы какая-нибудь девушка так смеялась. Она привалилась к столбику веранды и хохотала во все горло. А Фредди, этот чемпион по идиотизму, так и стоял молча.

Рассказ мой был закончен, и я потихонечку, бочком, стал продвигаться к крыльцу. Я сказал все, что должен был сказать, и, как мне представлялось, на этом месте в моей роли стояла ремарка: «Незаметно уходит». На Фредди я окончательно махнул рукой. Произнеси он хоть слово, и все было бы в порядке. Но он безмолвствовал.

Я отошел довольно далеко от нашего коттеджа, когда встретил Дживса, возвращавшегося с прогулки.

– Все кончено, Дживс, – сказал я. – Ставим точку. Старина Фредди оказался форменным ослом, он все погубил. Спектакль провалился.

– Не может быть, сэр! Но что случилось?

Я рассказал ему.

– Он провалил свою роль, – заключил я. – Ему представлялась редкая возможность высказаться, но он не воспользовался ею. Он молчал как рыба. Он… О Боже! Смотрите!

Мы с Дживсом шли обратно, в поле нашего зрения уже появился коттедж. Шестеро ребятишек, няня, двое зевак, еще одна нянька и продавец из кондитерской стояли перед нашей верандой. Они не сводили с нее глаз. По улице поспешали еще пятеро ребятишек, собака, трое мужчин и мальчик – очевидно, чтобы присоединиться к зрителям. А на веранде, словно одни в пустыне Сахаре, слились в объятиях Фредди и его Элизабет.

– Боже праведный! – воскликнул я.

– Похоже, все завершилось наилучшим образом, сэр, – сказал Дживс.

– Кажется, вы правы, – согласился я. – Миляга Фредди явно не справился с текстом, однако успех полный.

– Истинная правда, сэр, – сказал Дживс.

Дживс и незваный гость

Перевод. И. Шевченко

Наверняка утверждать не стану, но, по-моему, это Шекспир, а может, еще кто-то из таких же умников сказал: не успеешь почувствовать, что у тебя все в ажуре, глядь – а судьба уж крадется к тебе сзади с обрезком свинцовой трубы. Это я к тому, что он прав на все сто. Взять хоть историю с леди Малверн и ее сыном Уилмотом. Ну и попал же я тогда в переделку – хуже некуда. И ведь только-только успел подумать, до чего же славно живется на свете, как эта парочка свалилась мне на голову.

Упомянутая история началась в Нью-Йорке – я все еще торчал в Америке, – в ту пору, когда этот город бывает особенно хорош. Утро стояло великолепное, я вылез из-под холодного душа и чувствовал себя превосходно. Особенно же наслаждался вот чем: вчера мне удалось взять верх, да что там – одержать сокрушительную победу – над Дживсом. Видите ли, все шло к тому, что еще чуть-чуть – и я превращусь в жалкого раба. Этот человек все-таки ужасно меня подавляет. Ладно уж, пусть по его милости мне пришлось отказаться от одного из моих костюмов – в костюмах он знает толк, так что на него тут можно положиться.

Но он запретил мне надевать ботинки с парусиновым верхом, которые я люблю, как родных братьев, и я чуть было не взбунтовался. Когда же наконец дело дошло до шляпы и Дживс попробовал раздавить меня, точно червя, во мне взыграла кровь Вустеров, и я недвусмысленно дал ему понять, кто есть кто.

Это долгая история, у меня сейчас нет времени ее пересказывать, но соль в том, что он хотел, чтобы я, по примеру президента Кулиджа, напялил шляпу, которую мы между собой прозвали «диво Белого дома». А мне страшно нравилась «особая Бродвейская», которой отдавала предпочтение молодежь моего круга; кончилось тем, что после душераздирающей сцены я купил себе «особую Бродвейскую». Вот такой был расклад в то незабываемое утро, и я чувствовал себя отважным и независимым.

Итак, растираясь в ванной грубым махровым полотенцем, я негромко напевал какую-то песню и гадал, что меня ждет на завтрак, как вдруг в дверь тихонько постучали. Я умолк и приоткрыл дверь.

– Что там за бортом? – спросил я.

– К вам пожаловала леди Малверн, сэр.

– Кто-кто?

– Леди Малверн, сэр. Она ожидает вас в гостиной, сэр.

– Дживс, дружище, опомнитесь, – строго проговорил я, терпеть не могу, когда со мной шутят шутки до завтрака. – Вы же отлично знаете, что в гостиной никто меня не ожидает. Мыслимое ли дело, ведь едва-едва пробило десять!

– Как мне стало известно, ее сиятельство прибыла океанским пароходом сегодня рано поутру.

Это звучало уже более правдоподобно. Мне вспомнилось, что год назад я и сам прибыл в Америку отвратительно рано, около шести, и что меня высадили на чужой берег в начале восьмого.

– Дживс, кто такая леди Малверн, черт побери?

– Ее сиятельство не изволила мне этого сообщить, сэр.

– Она одна?

– Ее сиятельство сопровождает лорд Першор, сэр. Полагаю, его сиятельство сын ее сиятельства.

– О, тогда подайте мне пышные одеяния, и я быстренько в них облачусь.

– Наш пиджачный костюм из твида сиреневого оттенка в готовности, сэр.

– В таком случае ведите меня к нему.

Одеваясь, я старался понять, кто такая эта чертова леди Малверн. И только когда просунул голову в ворот рубашки и взял в руки запонки, я ее вспомнил.

– Дживс, я ее вспомнил. Это приятельница тети Агаты.

– Вот как, сэр?

– Да. Перед отъездом из Лондона я с ней встречался за ленчем. Кошмарная особа. Пишет книги. Когда вернулась из Дурбара, настрочила целый том о социальных проблемах в Индии.

– Неужели, сэр? Извините, сэр, не этот галстук.

– Что?

– Этот не годится к твидовому пиджачному костюму, сэр.

Вот это удар. А я-то считал, что поставил Дживса на место. Наступил судьбоносный момент. Если я сейчас спасую, все мои вчерашние победы пойдут прахом. Я взял себя в руки.

– Что еще с галстуком? Я и прежде замечал, что вы на него косо смотрите. Говорите откровенно, как подобает мужчине. В чем дело?

– Слишком кричащий, сэр.

– Ничего подобного. Розовый, веселенький галстук. Вот и все.

– Он не подходит, сэр.

– Дживс, я надену этот галстук.

– Очень хорошо, сэр.

До чего неприятно, черт подери. Я видел, что Дживс страдает. Но уступать не собирался. Повязал галстук, надел жилет, пиджак и вышел в гостиную.

– Привет, привет, здравствуйте, – сказал я. – Что?

– Здравствуйте, мистер Вустер. Вы, кажется, не знакомы с моим сыном Уилмотом? Мотти, дорогой, это мистер Вустер.

Эта треклятая леди Малверн была энергичная, самоуверенная, жизнерадостная особа, невысокая, зато широкая – глазом не окинешь. Самое большое из моих кресел пришлось ей как раз впору, казалось, неведомый мастер знал, что нынче в моде будет кресло, туго облегающее бедра. У леди Малверн были блестящие выпученные глаза, копна желтых волос, и когда говорила, она обнажала не менее пятидесяти семи передних зубов. Я сник. Я почувствовал себя десятилетним мальчишкой, которого нарядили по-воскресному и привели в гостиную поздороваться. Словом, никому бы не хотелось видеть такое у себя в гостиной перед завтраком.

Ее сын Мотти, юнец лет двадцати трех, был высокий, худой и смиренный на вид. Желтые, как у матери, волосы прилизаны и разделены прямым пробором. Глаза тоже выпученные, но не сверкают. Уныло серые с розоватым ободком. Никакого намека на ресницы. Скошенный, безвольный подбородок. Короче, тихий, невзрачный, кроткий, как овца, молодой человек.

– Счастлив познакомиться, – сказал я, хотя это было чистейшей ложью, у меня уже появилось предчувствие, что мне угрожает крупная неприятность. – Значит, перебрались через океан? Надолго ли в Америку?

– Примерно на месяц. Ваша тетушка дала мне ваш адрес и сказала, что я смело могу вас навестить.

Услышав это, я обрадовался – кажется, тетя Агата идет со мной на мировую. По-моему, я раньше уже говорил, что между нами кошка пробежала, и вот из-за чего: она послала меня в Нью-Йорк, чтобы вызволить моего кузена Гасси, в которого мертвой хваткой вцепилась девица из мюзик-холла. Когда я завершил операцию спасения, оказалось, что Гасси не только женат на означенной девице, но и сам стал актером мюзик-холла, изрядно преуспев на этом поприще. Теперь вы поймете, почему отношения между тетушкой и племянником несколько напряжены.

Я просто не смел вернуться в Англию и предстать перед ней, поэтому вздохнул с облегчением, узнав, что по прошествии времени рана затянулась настолько, что тетушка наказала своей приятельнице меня навестить. Мне нравилась Америка, но я не хотел, чтобы до конца моих дней мне был заказан въезд в Англию. Поверьте, Англия слишком мала, в ней невозможно жить, если тетя Агата ступила на тропу войны. Услышав слова леди Малверн, я взбодрился и сердечно улыбнулся гостям.

– Ваша тетушка сказала, вы сделаете все возможное, чтобы помочь нам.

– О чем речь! Всенепременно!

– Благодарю вас. Я хочу, чтобы вы ненадолго приняли к себе моего дорогого Мотти.

В первый момент я ничего не понял.

– То есть ввел в свои клубы?

– Да нет же! Нет! Мой дорогой Мотти совершенно домашний ребенок. Правда, Мотти, дитя мое?

Мотти, который сидел, засунув набалдашник трости в рот, раскупорился и подал голос.

– Да, мама, – промямлил он и снова закупорился.

– Я не желаю, чтобы его вводили в клубы. Приютите его у себя – вот что я имею в виду. Оставьте пожить с вами, пока меня не будет.

Ужасающие слова были произнесены ровным будничным голосом. Эта женщина даже не представляла себе, насколько чудовищно то, что она предлагает. Я окинул Мотти быстрым взглядом. Он углубленно сосал набалдашник и смотрел в стену. Одна мысль, что мне, неизвестно на какое время, подсунут это сокровище, до смерти меня испугала. Не преувеличиваю, просто до смерти. Это было совершенно, абсолютно немыслимо. Как только я увижу, что Мотти протискивается в мое гнездышко, я тут же призову полицию. Я хотел было так все ей и сказать, но она, как паровой каток, смяла мои невысказанные возражения.

В этой женщине было нечто такое, что парализует волю.

– Я уезжаю из Нью-Йорка дневным поездом – мне необходимо побывать в тюрьме Синг-Синг. Меня чрезвычайно интересует состояние американских тюрем. Потом я намерена не спеша проехать по всему побережью, с тем чтобы посетить тамошние места заключения. Видите ли, мистер Вустер, поездка в Америку у меня чисто деловая. Вы, конечно, читали мой труд «Индия и индийцы»? Мои издатели настоятельно желают, чтобы я написала подобную книгу и о Соединенных Штатах Америки. Однако я не могу оставаться в этой стране более чем на месяц – должна вернуться в Англию к началу сезона. Впрочем, этого времени вполне достаточно. В Индии я провела и того меньше, а мой добрый друг сэр Роджер Креморн написал книгу «Америка изнутри», прожив здесь всего две недели. Я бы с радостью взяла с собой моего дорогого Мотти, но в поезде его, бедного, укачивает. Когда вернусь, я его у вас заберу.

Я сидел так, что мне было видно Дживса, накрывающего стол к завтраку. Мне надо было улучить минутку, чтобы поговорить с ним наедине. Он наверняка что-нибудь придумает, чтобы укротить эту особу.

– Мистер Вустер, зная, что Мотти с вами, я могу вздохнуть с облегчением. Мне известно, что большой город полон соблазнов. До сих пор я уберегала моего дорогого Мотти от этой напасти. Мы с ним покойно живем у себя в поместье. Мистер Вустер, уверена, вы о нем позаботитесь. Он нимало вас не обременит, – говорила она об этом несчастном так, будто его здесь нет. А ему и горя мало. Перестал грызть трость и сидит себе с открытым ртом. – Он вегетарианец и трезвенник, только и делает, что читает. Дайте ему хорошую книгу – и он будет счастлив. – Она поднялась. – Очень вам благодарна, мистер Вустер. Не знаю, что бы я делала, если бы вы не пришли на помощь. Идем, Мотти, до отхода поезда мы успеем осмотреть кое-какие достопримечательности. Дорогой, я на тебя полагаюсь – собери как можно больше сведений о Нью-Йорке. Смотри во все глаза и записывай свои впечатления. Это мне очень пригодится. До свидания, мистер Вустер. Я вам пришлю Мотти после полудня.

Они вышли, а я в ужасе воззвал к Дживсу:

– Дживс!

– Сэр?

– Что делать? Вы, конечно, все слышали? Вы же все время были в столовой. Этот кошмарный тип собирается у нас поселиться.

– Кошмарный тип, сэр?

– Дебил какой-то.

– Прошу прощения, сэр?

Я бросил на Дживса пронзительный взгляд. На него это было совсем не похоже. Минуту спустя я догадался. Он не может мне простить галстука и старается отыграться.

– С сегодняшнего дня лорд Першор будет жить у нас, – холодно сказал я.

– Очень хорошо, сэр. Завтрак подан, сэр.

Поплакаться некому – разве что яичнице с ветчиной. То, что Дживс мне не посочувствовал, оказалось последней каплей. На минуту я дрогнул и чуть было не приказал ему выкинуть и шляпу и галстук, которые он так невзлюбил, но вовремя взял себя в руки. Нет уж, провалиться мне на этом месте, если позволю Дживсу обращаться со мной как с жалким рабом. Чем больше я размышлял, тем хуже мне становилось. Взять хоть Мотти, хоть Дживса – просто непонятно, что делать. Вышвырни я Мотти, он нажалуется маме, она – тете Агате. Даже подумать страшно, что меня ждет. Рано или поздно, но я захочу вернуться в Англию, и не дай Бог, если тетка Агата встретит меня у причала с дубиной в руках. Придется приютить Мотти и сделать для него все, что в моих силах.

Около полудня прибыл багаж Мотти и вслед за ним увесистый сверток – должно быть, хорошие книги. Когда я это увидел, мне немного полегчало. Кажется, хороших книг хватит, чтобы занять парня на целый год. Я приободрился, надел «особую Бродвейскую», поправил розовый галстук и умотал с приятелями на ленч в ближайшем ресторане; за прекрасной едой, льющимися через край напитками и веселой болтовней полдня прошло вполне счастливо. А к вечеру я и думать забыл о Мотти.

Отобедал в клубе, потом пошел в мюзик-холл и вернулся домой довольно поздно. Никаких намеков на присутствие Мотти не заметил и решил, что он уже спит. Правда, странно, что перевязанный бечевкой сверток с хорошими книгами валяется на прежнем месте. Похоже, Мотти, проводив маму, завалился спать.

Дживс внес вечернее виски с содовой. По его поведению я понял, что он все еще дуется.

– Дживс, лорд Першор уже спит? – сдержанно-холодным тоном спросил я.

– Нет, сэр. Его сиятельство еще не вернулся.

– Не вернулся? Как это не вернулся?

– Его сиятельство пришел вскоре после того, как пробило шесть тридцать, переоделся и снова ушел.

В этот момент у наружной двери послышался легкий шорох – кто-то скребся, словно пытался пройти сквозь филенку. Затем глухой удар, будто рухнула тяжесть.

– Дживс, пойдите и посмотрите, в чем дело.

– Хорошо, сэр.

Он вышел и вскоре вернулся.

– Если вы не возражаете, сэр, полагаю, мы могли бы его внести.

– Внести?

– Его сиятельство лежит на коврике за порогом, сэр.

Я вышел за дверь. Дживс был прав. Мотти лежал на полу, свернувшись калачиком, и слегка постанывал.

– Вот черт, у него, наверное, припадок, – сказал я, вглядываясь в лицо несчастного. – Дживс! Видно, кто-то подсунул ему мясо!

– Сэр?

– Он же вегетарианец, понимаете? Должно быть, где-то наелся бифштекса. Вызовите доктора!

– Вряд ли подобные меры необходимы, сэр. Если бы вы взяли его сиятельство за ноги, а я бы…

– Боже правый, Дживс! Вы думаете… он… да нет, не может быть…

– Я склонен думать именно так, сэр.

И он, разрази меня гром, оказался прав. Теперь уже не оставалось никаких сомнений. Мотти был пьян. Вдрызг пьян.

Черт побери, я был ошарашен.

– Дживс, кто бы мог подумать!

– Мало кто, сэр.

– Стоило только спустить с него бдительное начальственное око, и он ударился в загул.

– Совершенно справедливо, сэр.

– Где ты блуждал в ночи, дитя, так что ли?

– Похоже на то, сэр.

– Давайте втащим его, а?

– Да, сэр.

Мы приволокли лорда Першора в спальню, Дживс уложил его в постель, а я закурил сигарету и сел в кресло, чтобы все осмыслить. У меня возникло дурное предчувствие. Кажется, я влип по уши.

На следующее утро, задумчиво выпив чашку чая, я отправился в комнату Мотти, чтобы проведать несчастного. Признаться, ожидал увидеть жалкие останки, но нет – он сидел в постели, веселый, свежий как огурчик, и читал колонку «Пикантных анекдотов».

– Привет! – сказал я.

– Привет! – сказал Мотти.

– Привет! Привет!

– Привет! Привет! Привет!

Продолжать в том же духе было довольно затруднительно.

– Как вы сегодня себя чувствуете? – поинтересовался я.

– Шикарно! – весело и развязно вскричал Мотти. – Знаете, а этот ваш камердинер – я говорю о Дживсе, – малый не промах. Когда я проснулся, голова у меня раскалывалась, и он мне принес какой-то таинственный напиток темного цвета, от которого я сразу воскрес. Сказал, что это его собственное изобретение. Мне надо почаще общаться с этим парнем. Выдающаяся личность.

Черт возьми, не верю глазам своим – этот тип только вчера сидел тут и сосал набалдашник трости.

– Наверное, вы вечером съели что-то неудобоваримое, да? – спросил я как бы между прочим, давая ему шанс выйти из неловкого положения. Но не тут-то было.

– Нет! – решительно возразил он. – Ничего подобного. Я просто-напросто напился. За милую душу. Напился вдрызг. Больше того, собираюсь повторить. Буду напиваться каждый вечер. Старина, если заметите, что я трезв, – торжественно проговорил он, – только скажите, я тотчас извинюсь и исправлю промах.

– Позвольте, а как же я?

– При чем здесь вы?

– Видите ли, я, так сказать, несу за вас ответственность. В том смысле, что если вы намерены вести себя таким образом, меня ждут крупные неприятности.

– Ничем не могу помочь, это ваши трудности, – твердо заявил Мотти. – Послушайте, старина, впервые в жизни мне выпала удача предаться соблазнам большого города. Зачем существуют эти соблазны, если мы не будем им предаваться? Даже как-то обидно за большой город. Кроме того, мама сказала, чтобы я смотрел во все глаза и копил впечатления.

Я присел к нему на краешек кровати. Голова у меня шла кругом.

– Дружище, ваши чувства мне понятны. – Мотти, видимо, хотел меня утешить. – Если бы я мог поступиться своими намерениями, то попридержал бы себя ради вас. Но долг прежде всего! Впервые в жизни меня оставили одного, и я решил пуститься во все тяжкие. Молодость дается лишь раз. Зачем омрачать утро жизни? Пусть молодежь наслаждается своей молодостью! Тру-ля-ля! Ура!

Вообще-то, если разобраться, он прав.

– Друг мой, всю жизнь меня держат взаперти в родовом имении в Мач-Мидлфолде, графство Шропшир. Запри вас туда, вы бы поняли, что это значит. Помню всего один раз, когда общественное спокойствие было нарушено: во время церковной службы застукали мальчика-хориста, он сосал шоколадку. Судили-рядили об этом целую неделю. В Нью-Йорке я пробуду всего месяц и хочу, чтобы мне было что вспомнить долгими зимними вечерами. Это мой единственный шанс обзавестись воспоминаниями, и я его не упущу. Послушайте, старина, объясните, что надо сделать, чтобы вызвать этого достойнейшего из достойных, Дживса? Позвонить? Крикнуть? Мне не терпится поговорить с ним на тему виски с содовой.


У меня было возникла мысль, что, сопровождай я Мотти в его похождениях, куража у него поубавится. Представьте себе, если в разгар веселья Мотти, главный запевала в компании, поймает мой укоризненный взгляд, он, возможно, немного уймется. Поэтому вечером я сам повел его ужинать. В первый и последний раз. Ведь я человек спокойный, миролюбивый, всю жизнь провел в Лондоне и не могу выдержать бешеного темпа, который задают здоровяки, взращенные в загородных поместьях. То есть я, конечно, всей душой за развлечения, но в пределах разумного и все такое прочее. По-моему, детина, швыряющий в вентилятор вареные яйца, привлекает к себе ненужное внимание. Нормально повеселиться и так далее – святое дело, но плясать на столах, а потом удирать от официантов, метрдотелей и вышибал – это уж чересчур, предпочитаю спокойно сидеть и переваривать пищу.

В тот вечер я едва унес ноги, вернулся домой и твердо решил, что с Мотти я больше не ходок. Правда, как-то раз случайно встретился с ним поздно ночью. Проходил мимо кабака с дурной репутацией и вынужден был увернуться – Мотти просвистел в воздухе в направлении тротуара на противоположной стороне улицы. Из-за двери за полетом его сиятельства с мрачным удовлетворением наблюдал мускулистый вышибала.

В некотором отношении я даже сочувствовал Мотти. Ведь у него только четыре недели, и надо успеть оторваться по полной программе, чтобы наверстать упущенное за десять лет. Поэтому я не удивлялся его прыти. На его месте я вел бы себя так же. Хотя, конечно, он хватил через край. Не маячь на заднем плане леди Малверн с тетей Агатой, я бы наблюдал Моттины художества со снисходительной улыбкой. Однако я не мог избавиться от сознания, что рано или поздно стану козлом отпущения. Постоянно думать о неотвратимости наказания, до глубокой ночи дожидаться, когда заявится в стельку пьяный Мотти, втаскивать это сокровище на кровать, а наутро проскальзывать в его комнату на разведку и созерцать скорбную картину – ото всего этого я начал чахнуть. Превратился в тень, даю честное слово. Чуть где стукнет – дрожу как лист.

И никакого сочувствия от Дживса, это меня ранило до глубины души. Упрямый малый не мог мне простить шляпы и галстука и не желал прийти на помощь. Однажды утром мне так захотелось сочувствия, что я поступился фамильной гордостью Вустеров и обратился к нему прямо:

– Дживс, это уж невыносимо, верно?

– Сэр?

– Вы знаете, о чем я говорю. Наш драгоценный гость забыл все, чему его учили в детстве. Знать ничего не желает.

– Да, сэр.

– Но обвинят меня, понимаете? Вы ведь знаете тетю Агату.

– Да, сэр.

– Ну так вот.

Я немного подождал, но Дживс не дрогнул.

– Дживс, нет ли у вас плана, как обуздать это чудовище?

– Нет, сэр, – отрезал он, растворился в воздухе и материализовался у себя в комнате. Проклятый упрямец! Чушь какая-то. Ведь ничего дурного не было в «особой Бродвейской». Просто забавная штучка, от которой мои приятели приходят в восторг. Но Дживс предпочитал «диво Белого дома» и поэтому бросил меня на произвол судьбы.

Вскоре Мотти взбрело в голову притащить на рассвете своих собутыльников в дом, чтобы продолжить пирушку. Тут уж терпение у меня лопнуло. Видите ли, я живу в той части города, где подобные шалости недопустимы. У меня пропасть приятелей – актеров, литераторов, художников, которые обитают на Вашингтон-сквер, таку них вечер начинается около двух ночи, утром торговцы уже развезут по домам молоко, а гулянка все продолжается. Там это принято. Соседи даже не уснут, если у них над головой никто не пляшет под гавайскую гитару. Но на Пятьдесят седьмой улице такие номера не проходят. И вот в три утра вваливается Мотти с подгулявшими приятелями. Компания, проорав дурными голосами свои школьные песни, подхватывает хором «Вспоминаю я колодец, наше старое ведро». Естественно, жильцы дома стали брюзжать и жаловаться. За завтраком последовал холодно-укоризненный звонок управляющего, и мне пришлось рассыпаться в извинениях.

Вечером я вернулся домой рано – обедал в одиночестве, выбрав такое место, где вероятность встречи с Мотти равнялась нулю. В гостиной было темно, и я только было хотел включить свет, как вдруг – удар, и что-то упругое и округлое хватает меня за штанину. Общение с Мотти до такой степени истощило мою нервную систему, что я не мог с собой совладать – метнулся прочь и с отчаянным душераздирающим воплем выскочил в прихожую, а тут как раз Дживс выходит из своей комнаты узнать, в чем дело.

– Вы что-то сказали, сэр?

– Дживс! Там кто-то есть, и он хватает за ноги!

– Полагаю, это Ролл о, сэр.

– А?

– Мне следовало вас предупредить, но я не слышал, как вы вошли. В настоящее время он пребывает не в самом хорошем расположении духа, ибо еще не освоился в доме.

– Кто такой Ролл о, черт подери?!

– Ролло – бультерьер его сиятельства, сэр. Его сиятельство выиграл его в какой-то лотерее и привязал к ножке стола. Если позволите, сэр, я войду и включу свет.

Дживс просто бесподобен. У меня на глазах он совершил подвиг, достойный пророка Даниила, бестрепетно вошедшего в львиный ров. Он смело прошествовал прямо в гостиную. Более того, от Дживса исходил особый магнетизм или как это называется, ибо треклятый зверь, вместо того чтобы тяпнуть добычу за ногу, вдруг затих, точно его бромом опоили, и повалился на спину лапами кверху. Словом, выказал такое радушие, будто Дживс – не Дживс, а его родной дядюшка миллионер. Однако увидев меня, животное снова ощетинилось и явно ни о чем другом уже не думало, как только снова взяться за Бертрама с того места, где его прервали.


– Ролло пока еще к вам не привык, – сказал Дживс и с восхищением посмотрел на проклятую четвероногую тварь. – Он превосходный сторожевой пес.

– Не желаю, чтобы сторожевые псы охраняли от меня мои комнаты.

– Разумеется, нет, сэр.

– Ну и что мне делать?

– Вне всякого сомнения, со временем животное научится вас узнавать, сэр. Отличать ваш индивидуальный запах.

– Что значит мой «индивидуальный» запах? Не на дейтесь, я не собираюсь поселиться в прихожей, ожидая, когда эта тварь одобрит мой запах.

Я минуту подумал.

– Дживс!

– Сэр?

– Завтра первым же поездом я уезжаю. Поживу за городом у мистера Тодда.

– Желаете, чтобы я вас сопровождал, сэр?

– Нет.

– Слушаюсь, сэр.

– Когда вернусь, пока не знаю. Письма пересылайте к мистеру Тодду.

– Слушаюсь, сэр.


Случилось так, что вернулся я через неделю. Рокки Тодд, приятель, у которого я поселился, большой чудак, он живет один-одинешенек на пустынном Лонг-Айленде, и ему это по душе; но я для подобной жизни не создан. Старина Рокки – превосходный малый, но, проведя несколько дней у него в доме, среди лесов, вдали от цивилизации, я почувствовал, что Нью-Йорк, даже с Мотти в качестве приложения, в сущности, не так уж и плох. На Лонг-Айленде день длится сорок восемь часов; ночью не можешь уснуть, потому что стрекочут сверчки; хочешь пропустить глоток горячительного – топай две мили, желаешь получить вечерние газеты – топай шесть миль. Я поблагодарил Рокки за радушие и гостеприимство и успел на единственный поезд, отходящий из этих забытых Богом мест. К обеду я уже был в Нью-Йорке. Сразу рванул домой. Дживс вышел мне навстречу из своей комнаты.

Я опасливо огляделся в поисках Ролл о.

– Дживс, где собака? Привязана?

– Животное здесь больше не живет, сэр. Его сиятельство отдал Ролл о швейцару, а швейцар его продал. У его сиятельства появилось предубеждение против Ролло после того, как животное укусило его сиятельство за икру ноги.

Сам не ожидал, что эта маленькая новость так меня обрадует. Кажется, я недооценивал Ролло.

Когда сойдешься с ним поближе, в нем открывается уйма достоинств.

– Превосходно! – сказал я. – Дживс, а что лорд Першор? Дома?

– Нет, сэр.

– Вернется к обеду?

– Нет, сэр.

– Где же он?

– В тюрьме, сэр.

– В тюрьме?!

– Да, сэр.

– Вы хотите сказать, в тюрьме?

– Да, сэр.

Я опустился в кресло.

– Почему?

– Его сиятельство напал на констебля, сэр.

– Лорд Першор напал на констебля!

– Да, сэр.

Я старался осмыслить услышанное.

– Но послушайте, Дживс! Какой ужас!

– Сэр?

– Что скажет леди Малверн, когда узнает?

– Полагаю, ее сиятельство не узнает, сэр.

– Но она вернется и захочет знать, где он.

– Полагаю, сэр, ко времени возвращения ее сиятельства срок заключения его сиятельства истечет.

– А если нет?

– В таком случае, сэр, полагаю, было бы разумно немного погрешить против истины.

– Каким образом?

– Если позволите, я бы взял на себя смелость сообщить ее сиятельству, что его сиятельство ненадолго отбыл в Бостон, сэр.

– Почему в Бостон?

– Город, весьма достойный внимания и интереса, сэр.

– Дживс, вижу, вы все предусмотрели.

– Надеюсь, сэр.

– Послушайте, Дживс, а ведь нам с вами сказочно повезло. Не подвернись тюрьма, к возвращению леди Малверн обалдуй Мотти мог бы угодить в дурдом.

– Именно так, сэр.

Чем больше я размышлял, тем более благодетельным мне представлялся этот анекдот с кутузкой. Несомненно, тюрьма давно по Мотти плачет. Только решетка и может его обуздать.

Жаль, конечно, бедолагу, но вообще-то молодому человеку, прожившему всю жизнь в обществе леди Малверн в деревенской глуши Шропшира, тюремное заключение не в новинку. В общем, я снова воспрял духом. Жизнь текла, как это сказано у поэта, будто одна большая сладостная песнь. Недели две все шло так славно и спокойно, что, даю честное слово, я почти забыл о Моттином существовании. Единственное, что никак не налаживалось, – это отношения с Дживсом: он все еще дулся и как-то сторонился меня. Нет, он ничего не говорил, ничего не делал, упаси Бог, но держался как чужой. Однажды, повязывая розовый галстук, я поймал в зеркале его взгляд. В глазах его читалась глубокая печаль.

Внезапно, значительно ранее намеченного срока, вернулась леди Малверн. Я ее не ждал. Забыл, как быстро летит время. Она явилась, когда я еще лежал в постели, потягивал чай и думал о том о сем. Дживс вплыл в комнату и доложил, что проводил ее сиятельство в гостиную. Накинув что-то на скорую руку, я вышел к ней.

Явилась, сидит в том же кресле, как прежде, поперек себя шире. Единственная разница – рот плотно сомкнут.

– Доброе утро, – сказал я. – Вот вы и вернулись. Что?

– Вернулась.

В ее голосе звучали ледяные нотки, на меня будто пахнуло холодным ветром. Наверное, еще не завтракала, подумал я. Для меня самого белый свет озаряется солнечной радостью только после завтрака, и тогда я становлюсь всеобщим любимцем. Если не съем пару яиц и не глотну кофе, я не человек.

– Наверное, вы еще не завтракали?

– Не завтракала.

– Не желаете ли яйцо, или сосиски, или еще чего-нибудь?

– Нет. Благодарю.

Она говорила таким тоном, будто состояла в обществе идейных ненавистников сосисок и лиге борцов против яиц. Некоторое время все молчали.

– Я к вам заезжала вчера вечером, – сказала она. – Никого не было дома.

– Весьма сожалею. Ваша поездка была приятной?

– Чрезвычайно приятной, благодарю.

– Все ли посмотрели? Ниагарский водопад, Йеллоустонский парк, Большой Каньон и прочее?

– Посмотрела достаточно.

Снова возникла леденящая пауза. Дживс выплыл из гостиной и принялся накрывать в столовой к завтраку.

– Надеюсь, Уилмот вам не слишком докучал, мистер Вустер?

Я все ждал, когда она заведет разговор о Мотти.

– Ничуть! Друзья навек. Водой не разлить.

– Значит, вы везде его сопровождали?

– Конечно! Мы с ним были неразлучны. Осмотрели все достопримечательности, знаете ли. Утром – в музеи, наслаждаемся искусством, затем перекусываем в вегетарианских ресторанах, потом не спеша направляемся на концерты духовной музыки, обедаем дома. После обеда обычно играем в домино. Спать ложимся рано и встаем бодрые и свежие. В общем, отлично проводим время. Ужасно жаль, что Мотти уехал в Бостон.

– Ах! Так Уилмот в Бостоне?

– Да. Мне следовало вам об этом сообщить, но мы даже не представляли себе, где вы находитесь. Вы… порхали, как птичка, в смысле, порхали с места на место, и мы не могли вас застать. Да, так Мотти отбыл в Бостон.

– Вы уверены, что он отбыл в Бостон?

– Конечно, разумеется. – Я окликнул Дживса, который в соседней комнате неторопливо раскладывал вилки и все такое прочее. – Дживс, ведь лорд Першор не переменил намерения съездить в Бостон?

– Нет, сэр.

– Ну вот, я прав. Да, Мотти отбыл в Бостон.

– В таком случае как вы объясните, мистер Вустер, что вчера, во время посещения тюрьмы Блэквелс-Айленд, где я собирала материал для книги, я увидела моего дорогого Мотти, он был одет в полосатую робу и сидел с молотком в руках перед грудой камней.

Я попытался что-нибудь придумать, но в голову ничего не приходило. Надо быть семи пядей во лбу, чтобы справиться с таким потрясением. Я до того напряг мозги, что они заскрипели, однако на пространстве от пробора до затылка не шевельнулось ни одной мыслишки. Я онемел. И слава Богу, потому что все равно у меня не было возможности ввернуть словечко. Леди Малверн завладела разговором. До этого момента она сдерживалась, а тут ее будто прорвало.

– Значит, вот как, мистер Вустер, вы приглядывали за моим дорогим мальчиком! Вы оскорбили меня в лучших чувствах, а я так в вас верила! Оставила его на ваше попечение, надеялась, вы оградите его от тлетворных влияний. Он пришел к вам невинный, неопытный, не ведающий о том, что творится в мире, доверчивый, непривычный к искушениям большого города, а вы толкнули его на путь порока!

Что на это ответишь? Перед моим мысленным взором стояла злорадная тетя Агата, точащая боевой топор к моему возвращению.

– Вы преднамеренно…

Тихий голос где-то в отдалении проговорил:

– Если позволит ваше сиятельство, я мог бы объяснить.

Как всегда, Дживс неожиданно соткался из эфира у камина в гостиной. Леди Малверн попыталась заморозить его взглядом, но с Дживсом такие фокусы не проходят. Взглядами его не проймешь.

– Осмелюсь предположить, что ваше сиятельство неправильно поняли мистера Вустера, у вас могло сложиться впечатление, что он был в Нью-Йорке, когда его сиятельство… забрали. И если мистер Вустер информировал ваше сиятельство, что его сиятельство отбыл в Бостон, то мистер Вустер основывался на сведениях о местопребывании его сиятельства, которые получил от меня. Все это время мистера Вустера в Нью-Йорке не было, он навещал своего друга, проживающего в сельской местности, и мистер Вустер ничего не знал, пока ваше сиятельство ему сейчас не сказали.

В ответ леди Малверн издала звук, напоминающий хрюканье. Но Дживс не дрогнул.

– Мистер Вустер души не чает в его сиятельстве и прилагает столько сил, опекая его сиятельство. Поэтому я, опасаясь нанести тяжкий удар мистеру Вустеру, взял на себя смелость скрыть от него правду и сообщил ему, что его сиятельство отбыл погостить в Бостон. Мистеру Вустеру было бы трудно поверить, что его сиятельство добровольно, из самых лучших побуждений отправился в места заключения. Но ваше сиятельство, хорошо зная его сиятельство, легко это поймет.

– Что?! – вскричала леди Малверн, тараща глаза. – Как вы сказали? Лорд Першор отправился в тюрьму добровольно?

– Если мне будет позволено, я постараюсь объяснить вашему сиятельству. Осмелюсь предположить, что напутствие вашего сиятельства произвело на его сиятельство глубокое впечатление. Мне часто приходилось слышать, как его сиятельство говорил мистеру Вустеру о своем горячем желании последовать наставлениям вашего сиятельства и собрать материалы для книги вашего сиятельства об Америке. Мистер Вустер подтвердит, что его сиятельство зачастую огорчался при мысли о том, сколь мало он делает, чтобы помочь вашему сиятельству.

– Истинная правда! Он страшно убивался! – подхватил я.

– Внезапно однажды вечером его сиятельству пришла в голову мысль лично изучить тюремные условия, исследовать их, так сказать, изнутри. Он с радостью схватился за эту мысль и никакими силами его было не удержать.

Леди Малверн посмотрела на Дживса, потом на меня, потом снова на Дживса. Я видел, что она колеблется, верить или нет.

– Ваше сиятельство, осмелюсь утверждать, что джентльмен с такими моральными качествами, как у его сиятельства, может попасть в тюрьму только по своей воле, ибо его сиятельство не в состоянии совершить преступление против закона, которое повлекло бы за собой арест.

Леди Малверн хлопнула глазами. Потом поднялась с кресла.

– Мистер Вустер, – сказала она, – примите мои извинения. Я была к вам несправедлива. Мне следовало лучше знать моего Уилмота. И свято верить в его чистоту и благородство.

– Вне всякого сомнения! – сказал я.

– Завтрак готов, сэр, – сказал Дживс.

Я сел за стол и, не оправившись от потрясения, задумчиво уставился на яйцо-пашот.

– Дживс, – сказал я, – вы спасли мне жизнь.

– Благодарю вас, сэр.

– Никто бы не убедил тетю Агату, что это не я приохотил нашего недотепу к разгульной жизни.

– Думаю, что так, сэр.

Я начал есть яйцо. Признаться, я был ужасно растроган тем, как Дживс явился мне на подмогу. Что-то подсказывало мне, что он заслуживает щедрого вознаграждения. Секунду я колебался. Затем решился.

– Дживс!

– Сэр?

– Этот розовый галстук…

– Да, сэр?

– Сожгите его.

– Благодарю вас, сэр.

– И еще, Дживс.

– Да, сэр?

– Возьмите такси и купите мне «диво Белого Дома», как у президента Кулиджа.

– Очень вам благодарен, сэр.

Я испытал чертовски приятное облегчение. Будто тучи у меня над головой рассеялись и все стало на свои места. Я, как герой романа, который решает больше не ссориться с женой, все забыть и простить. Чего бы я только не сделал, лишь бы показать Дживсу, как я его ценю.

– Дживс, – сказал я, – этого недостаточно. Может быть, вы хотели бы чего-нибудь еще?

– Да, сэр. Если позволите, пятьдесят долларов.

– Пятьдесят долларов?

– Тогда я мог бы заплатить долг чести, сэр. Я должен эти деньги его сиятельству.

– Вы должны лорду Першору пятьдесят долларов?

– Да, сэр. Мы случайно встретились на улице в тот вечер, когда его сиятельство арестовали, сэр. Я как раз размышлял, каким образом побудить его сиятельство отказаться от того образа жизни, к которому его сиятельство пристрастился. Когда мы встретились, его сиятельство находился в разгоряченном состоянии и, по-видимому, принял меня за одного из своих приятелей. Во всяком случае, когда я взял на себя смелость предложить его сиятельству пари на пятьдесят долларов, что ему «слабо засветить в глаз» проходящему мимо полисмену, его сиятельство с готовностью согласился и выиграл пари.

Я вынул бумажник и отсчитал сто долларов.

– Держите, Дживс, – сказал я, – пятидесяти недостаточно. Знаете, Дживс, вам… вы неподражаемы!

– Стараюсь, сэр.

Дживс и «порядочная жила»

Перевод. В. Ланчиков

Сижу я иной раз утром в постели, попиваю чай, а Дживс порхает по комнате, доставая все что нужно для моего сегодняшнего наряда. И приходит мне такая мысль: а ну как этому приятелю вздумается взять расчет? И что я, к дьяволу, буду без него делать? В Нью-Йорке особенно опасаться нечего, но в Лондоне у меня от этой мысли сердце не на месте. Сманить его пытался уже не один пройдоха. Я точно знаю, что юный Регги Фулджем обещал ему платить вдвое больше против того жалованья, которое он получает у меня. А когда ко мне заходил Алистер Бингем-Ривз (его камердинер, как известно, вечно гладит брюки поперек), он посматривал на Дживса такими горящими, такими жадными глазами, что я испугался не на шутку. Ну не шакалы?

Дело, понимаете, в том, что Дживс – большая умница. Это видно уже по тому, как он вдевает запонки.

Я обращаюсь к нему за помощью во всякой переделке: Дживс не подведет. Мало того, он готов протянуть руку любому из моих друзей, кого угораздит вляпаться в скверную историю. Взять хотя бы тот довольно-таки каверзный случай с милягой Бикки и его дядюшкой, порядочным жилой.

Как-то раз через несколько месяцев после моего приезда в Америку я вернулся домой поздненько. Дживс подал мне выпить на сон грядущий и доложил:

– Нынче вечером, сэр, в ваше отсутствие заходил мистер Биккерстет.

– Вот как? – переспросил я.

– Дважды, сэр. Он был несколько встревожен.

– Да? Трепыхался, значит?

– Именно такое впечатление у меня и сложилось, сэр.

Я отхлебнул виски. Досадно, конечно, если у Бикки неприятности, но, сказать по правде, я обрадовался, что нам с Дживсом наконец подвернулась безопасная тема: с недавних пор между нами пробежала черная кошка, и теперь едва ли не всякий разговор с ним грозил съехать на личности. И все потому, что я решил отпустить усы. Не знаю, удачно ли я придумал, но только Дживс из-за этого ходил сам не свой. Он просто видеть не мог мои усы и так допекал меня своими косыми взглядами, что в конце концов они мне осточертели. Слов нет, когда речь идет об одежде, к замечаниям Дживса и правда стоит прислушиваться: тут его суждения бывают безукоризненными. Но если он собирается подвергать своей цензуре не только мой гардероб, но и физиономию – уж это, по-моему, ни в какие ворота не лезет! Нет, я не какой-то упрямый сумасброд: сколько раз я с голубиной кротостью уступал Дживсу, когда он браковал мой любимый костюм или галстук. Но когда камердинер начинает распоряжаться вашей верхней губой, тут уж сам Бог велит проявить бычье упрямство и поставить нахала на место.

– Мистер Биккерстет обещал наведаться позже, сэр.

– Видно, что-то у него стряслось.

– Да, сэр.

Я задумчиво покрутил усы. По лицу Дживса пробежала тень, и я поспешно оставил усы в покое.

– В газетах пишут, сэр, что в Америку пароходом «Кармантик» прибывает дядя мистера Биккерстета.

– Дядя?

– Его сиятельство герцог Чизикский.

Я и понятия не имел, что дядя у Бикки герцог. Ну и ну! Вот так дружишь с человеком и ничего о нем не знаешь. С Бикки я познакомился, когда только-только приехал в Нью-Йорк, на какой-то вечеринке или попойке на Вашингтон-сквер. Я, кажется, немного скучал по Лондону и, обнаружив, что Бикки англичанин, да к тому же мой однокашник по Оксфорду, был не прочь с ним поболтать. Вдобавок он оказался такой шалопай, что просто умора, так что мы с ним моментально подружились. Пристроившись в уголке, где не мельтешили художники и скульпторы, мы принялись тихо-мирно выпивать. А уж когда Бикки совершенно гениально изобразил бультерьера, который загоняет на дерево кота, я в него прямо влюбился. С тех пор мы сделались закадычными друзьями, и все-таки я знал о нем мало – слышал только, что он едва сводит концы с концами и деньги у него водятся лишь в те дни, когда он получает от своего дядюшки ежемесячные почтовые переводы.

– Но раз его дядя герцог Чизикский, – заметил я, – почему Бикки не носит титул? Почему не называет себя «лорд Такой-то» или «лорд Сякой-то»?

– Мистер Биккерстет – сын покойной сестры его сиятельства, сэр, которая состояла в супружестве с капитаном Колдстримского гвардейского полка Роллом Биккерстетом.

Все-то он знает, этот Дживс!

– Отец мистера Биккерстета тоже умер?

– Да, сэр.

– И никаких капиталов ему не оставил?

– Нет, сэр.

Тут я начал догадываться, почему бедолага Бикки все время, можно сказать, на мели. На первый, поверхностный взгляд, раз ты племянник герцога, то живи себе припеваючи. Но надо знать старого гриба Чизика: он был богат, как черт, ему принадлежало пол-Лондона и пять-шесть графств на севере королевства, но при этом прижимист донельзя. Как выражаются американцы, «порядочный жила». Так что, если родители Бикки действительно ничего ему не оставили и доход его полностью зависел от щедрот старого герцога, ему не позавидуешь. Но ведь не из-за денег же он со мной сдружился. Бикки одалживаться не любит. Он всегда говорил, что дружба – это святое и у него принцип: друзей не общипывать.

В этот момент в дверь позвонили. Дживс выплыл в прихожую.

– Да, сэр, мистер Вустер только что вернулся, – услышал я его голос, и в комнату ввалился Бикки. Вид у него был прежалостный.

– Привет, Бикки, – сказал я. – Дживс говорил, ты меня разыскиваешь. Что случилось?

– Я здорово влип, Берти. Пришел посоветоваться.

– Что там у тебя, старина?

– Завтра приезжает мой дядя.

– Дживс говорил.

– Он, понимаешь, герцог Чизикский.

– Дживс говорил.

Бикки удивился:

– Дживс, похоже, знает все на свете.

– Это же надо, я сам только что об этом думал!

– А может, он заодно знает, как мне выкарабкаться? – мрачно поинтересовался Бикки.

– Дживс, мистер Биккерстет здорово влип, – объявил я. – Ему нужна ваша помощь.

– Слушаю, сэр.

Бикки замялся.

– Только, видишь ли, Берти, дельце такое, щекотливое… Сам понимаешь.

– Нашел из-за чего беспокоиться! Дживс уже наверняка в курсе дела. Правда, Дживс?

– Да, сэр.

– Ой! – опешил Бикки.

– Не исключено, что я заблуждаюсь, сэр, но не состоит ли ваше затруднение в том, что вы не знаете, как объяснить его сиятельству, отчего вы в настоящее время находитесь в Нью-Йорке, а не в Колорадо?

Бикки задрожал, как желе от шквального ветра.

– Что за чертовщина! Как вы узнали?

– Накануне вашего отъезда из Англии я случайно встретил дворецкого его светлости. Он сообщил, что, проходя как-то мимо дверей библиотеки, нечаянно услышал беседу касательно этого предмета, которую имел с вами, сэр, его светлость.

Бикки глухо захохотал.

– Ну, раз уж всем все известно, то темнить незачем. Это старик спровадил меня в Америку, потому что я, мол, безмозглый лоботряс. Он обещал посылать мне ежемесячное пособие, а за это я должен был немедленно отправиться в какую-то глухомань под названием Колорадо, на какую-то… как ее… ферму или ранчо и поучиться этому… как его… фермерству или ранчерству. Была охота! Всю жизнь мечтал скакать на лошадях, гоняться за коровами и всякое такое. А с другой стороны, сам посуди, не мог же я отказаться от этого пособия.

– Я тебя прекрасно понимаю, старина.

– Приехал я в Нью-Йорк, огляделся: место вполне приличное. И я решил, что лучше всего тут и осесть. Отбил дяде телеграмму – что затеял, мол, в Нью-Йорке выгодное дело, так что ранчерство можно и побоку. Дядя не возражал. С тех пор я тут и живу. А дядюшка уверен, что мои дела идут в гору. Я и подумать не мог, что он сюда заявится. И как же мне теперь выкручиваться?

– Дживс, – сказал я, – как же мистеру Биккерстету выкручиваться?

– Он, понимаешь, прислал мне телеграмму, – продолжал Бикки. – Пишет, что хочет остановиться у меня – наверно, чтобы сэкономить на гостинице. Я всегда старался ему внушить, что живу здесь на широкую ногу. Так не везти же его к себе в пансион?

– Ну как, Дживс, придумали? – спросил я.

– Если мой вопрос не покажется нескромным, сэр, то позвольте полюбопытствовать, каковы пределы той помощи, которую вы готовы оказать мистеру Биккерстету?

– Да я для тебя, старина, ничего не пожалею!

– В таком случае, сэр, осмелюсь предложить, чтобы вы одолжили мистеру Биккерстету…

– Ну уж нет, – отрезал Бикки. – Я тебя никогда не грабил и грабить не собираюсь. Пусть я и шалопай, но я никому на свете не должен ни гроша – кроме торговцев, конечно, – и этим горжусь.

– Я лишь имел в виду предложить, сэр, чтобы вы одолжили мистеру Биккерстету эти апартаменты. Тогда мистер Биккерстет сможет создать у его сиятельства впечатление, что они принадлежат ему. Я, с вашего позволения, сделаю вид, будто состою в услужении не у вас, а у мистера Биккерстета. Вы же временно будете проживать здесь на правах гостя мистера Биккерстета. Его светлость можно разместить во второй свободной спальне. Смею надеяться, сэр, что такое решение вопроса будет вполне удовлетворительным.

Бикки и думать забыл о своих неприятностях и таращился на Дживса с благоговейным изумлением.

– Мне также представляется желательным отправить его светлости на борт судна телеграфную депешу, уведомляющую его о перемене адреса. Хорошо бы, чтобы мистер Биккерстет встретил его светлость в порту и сразу же препроводил сюда. Можно ли рассматривать такой план как окончательный выход из положения?

– Еще бы!

– Благодарю вас, сэр.

Бикки не отрываясь смотрел на Дживса, пока тот не скрылся за дверью.

– Откуда что берется! – пробормотал он. – Знаешь, Берти, я вот что думаю: это у него, наверно, форма головы такая. Ты не замечал, какой у него затылок? Так и выпирает.

На другое утро я вскочил с постели ни свет ни заря, чтобы встретить старикана вместе со всеми. Я по опыту знал, что эти океанские лайнеры имеют привычку прибывать в чертовски безбожную рань. Было только начало десятого, а я уже оделся, выпил чаю и, свесившись из окна, высматривал на улице Бикки и его дядюшку. Утро выдалось тихое, славное; такими утрами в голову лезут всякие мыслишки о душе и тому подобном. Но только я принялся размышлять о жизни в общем и целом, как вдруг заметил, что на улице разгорелась свара. Какой-то старикашка в цилиндре, только что вылезший из такси, страшно разорялся из-за платы за проезд. Насколько я мог разобрать, он требовал, чтобы водитель позволил ему расплатиться не по нью-йоркским, а по лондонским ценам. Водитель же, как видно, о Лондоне прежде никогда не слышал да и теперь не больно им интересовался. Старикашка твердил, что в Лондоне за то же расстояние с него взяли бы всего один шиллинг, а водитель отвечал, что ему плевать.

– Герцог приехал, Дживс! – крикнул я.

– Да, сэр?

– Это, наверно, он звонит.

Дживс торжественно отворил дверь, и старикашка прополз в комнату.

– Добрый день, сэр, – расшаркался я, сияя, как солнечный зайчик. – А ваш племянник отправился встречать вас в порт. Вы, должно быть, разминулись. В общем, моя фамилия Вустер. Мы с Бикки большие друзья, вот. Я тут у него гощу. Чаю не желаете? Принесите чаю, Дживс.

Старый Чизик плюхнулся в кресло и огляделся по сторонам.

– И эта роскошная квартира принадлежит моему племяннику Фрэнсису?

– Ему самому.

– Она, верно, стоит бешеных денег.

– Да, порядочно. Здесь вообще такая дороговизна, что ой-ой-ой.

Старик застонал. В комнату неслышно впорхнул Дживс с чаем, и старый Чизик, чтобы оправиться от потрясения, присосался к чашке.

– Ужасная страна, мистер Вустер, – кивнул он. – Просто ужасная. Чуть-чуть проехал в такси – плати восемь фунтов. Возмутительно!

Он еще раз оглядел обстановку и, кажется, остался доволен.

– Не знаете ли вы, часом, сколько племянник платит за такую квартиру?

– Что-то около двухсот долларов в месяц.

– Что? Сорок фунтов в месяц?

Я сообразил, что, если сейчас не придумать какое-нибудь правдоподобное объяснение, наша затея полетит к черту. Догадаться, о чем думает старик, не трудно. Он все пытался увязать эту роскошь со своими привычными представлениями о том, что такое Бикки. А их поди увяжи: миляга Бикки, при том что он был малый хоть куда и не имел себе равных по части изображения бультерьеров и кошек, все же оставался одним из самых выдающихся оболтусов среди той половины рода человеческого, которая носит кальсоны.

– Вы себе представить не можете, – начал я, – какие чудеса Нью-Йорк творит с людьми. Попадешь сюда – и откуда только сметка берется. Взрослеешь на глазах. Воздух здесь, что ли, такой. Вы, наверно, помните Бикки каким-то шалопаем, но теперь это совсем другой человек. Чертовски серьезный, предприимчивый. В деловых кругах говорят, что ему палец в рот не клади.

– Уму непостижимо! Скажите, мистер Вустер, а чем он, собственно, занимается?

– Так, ничего особенного. Тем же, что и Рокфеллеры всякие. – Я шмыгнул к двери. – Прошу прощения, но я вынужден вас оставить. У меня там кое с кем встреча.

Когда я выходил из лифта, в дом влетел Бикки.

– Здорово, Берти. Я его проворонил. Ну что, приехал?

– Сидит наверху, пьет чай.

– И как ему все это?

– Так и ахнул.

– Ура! Побегу к нему. До скорого, старина.

– Счастливо, приятель.

Бикки расцвел, повеселел и поскакал к дядюшке, а я отправился в клуб и, расположившись у окна, стал глазеть на снующие туда-сюда автомобили.

Поздно вечером я вернулся домой переодеться к ужину.

– Куда это все подевались, Дживс? – спросил я, заметив, что во всей квартире никто не цокает копытцами. – Пошли погулять?

– Его светлость пожелал осмотреть достопримечательности города, сэр. Мистер Биккерстет отправился с ним в качестве сопровождающего. Насколько я могу судить, их экскурсия имеет целью посещение Могилы Гранта.

– Мистер Биккерстет небось козой скачет от радости?

– Как, сэр?

– Я говорю, мистер Биккерстет, наверно, рад до чертиков, что все сошло так гладко?

– Не совсем, сэр.

– Чем он теперь-то недоволен?

– К сожалению, план, который я предложил мистеру Биккерстету и вам, сэр, оказался не вполне безупречным.

– Но герцог же поверил, что дела у мистера Биккерстета идут лучше некуда?

– Совершенно верно, сэр. Вследствие чего он принял решение лишить мистера Биккерстета ежемесячной финансовой помощи на том основании, что тот уже встал на ноги и больше в денежном вспомоществовании не нуждается.

– Вот те на! Это катастрофа, Дживс!

– Да, сэр, досадное происшествие.

– Вот не думал, что дело так повернется.

– Должен признаться, сэр, что я и сам не предвидел подобного обстоятельства.

– То-то он, наверно, с ума сходит, бедолага.

– Да, сэр, мистер Биккерстет несколько обескуражен.

У меня сердце сжалось.

– Надо что-то предпринять, Дживс.

– Да, сэр.

– Вам ничего такого в голову не приходит?

– В настоящий момент нет, сэр.

– Ни за что не поверю, что все так безнадежно.

– Любимой сентенцией одного из моих бывших хозяев – нынешнего лорда Бриджуотера, как я вам, кажется, уже докладывал, – было: «Безвыходных положений не бывает». Мы, без сомнения, изыщем средство помочь мистеру Биккерстету в его затруднении, сэр.

– Вы уж постарайтесь, Дживс.

– Приложу все силы, сэр.

Я прошел к себе и начал одеваться к ужину. На душе у меня кошки скребли. Можете представить, в каких я был растрепанных чувствах, если чуть не надел к смокингу белый галстук. И в ресторан-то я отправился не потому, что проголодался, а чтобы скоротать время. Ох и стыдно же мне было ковыряться в меню, зная, что бедняга Бикки скоро будет пробавляться бесплатным супом для безработных.

Когда я вернулся домой, старый Чизик уже отправился на боковую, а Бикки, нахохлившись, сидел в кресле и горевал вовсю. Изо рта свисала сигарета, глаза почти остекленели.

– Не убивайся ты так, старина, – сказал я.

Бикки схватил стакан и залпом его опрокинул, совсем упустив из виду, что в стакане ничего нет.

– Пропал я, Берти, – выговорил он и повторил номер со стаканом.

Но, видно, легче ему от этого не стало.

– Эх, Берти, случилось бы это неделей позже! В субботу я должен был получить перевод за этот месяц. Получил бы и открыл дело: в журналах все пишут, есть верный способ заработать уйму денег. Накопить несколько долларов и устроить куриную ферму. Разводить кур – чем плохо? – От этой мысли он было оживился, но тут же сник. – Э, что толку? Все равно денег нет.

– Ну-ну, старина. Тебе стоит только заикнуться.

– Огромное тебе спасибо, Берти, но я тебя грабить не стану.

Вот так всегда. Те, кому ты готов помочь деньгами, не берут, а те, кому бы ты и гроша не дал, норовят чуть ли не сесть тебе на голову и обчистить карманы. А так как деньги у меня не переводились, то людишки этой второй категории ко мне так и липли. Сколько раз в Лондоне, пробегая по Пиккадилли, я слышал за спиной возбужденный отрывистый лай жаждущего перехватить в долг и чувствовал на затылке его горячее дыхание. Всю жизнь я осыпал щедротами прощелыг, которых на дух не переносил. И вот теперь, когда из меня так и сыпятся дублоны и песо и мне не терпится ими поделиться, бедняга Бикки, у которого в карманах ветер гуляет, отказывается наотрез.

– Тогда остается последняя надежда.

– Какая?

– Дживс.

– Что прикажете, сэр?

Я обернулся. Предупредительный Дживс уже был тут как тут. Откуда только у него эта удивительная способность вырастать как из-под земли? Бывает, сидишь себе в старом кресле, задумаешься, а стоит поднять глаза – он уже перед тобой. Бедняга Бикки струхнул не на шутку. Он взвился с кресла, как вспугнутый фазан. Я-то к Дживсу уже привык, но в прежнее время и я чуть не откусывал себе язык от неожиданности, когда он вот так ко мне подкрадывался.

– Вы меня звали, сэр?

– Ах, вы уже тут, Дживс.

– Разумеется, сэр.

– Что-нибудь придумали, Дживс?

– Придумал, сэр. После нашего последнего разговора я, как мне представляется, нашел способ, который поможет нам выйти из положения. Я бы не хотел показаться дерзким, сэр, но, по-моему, мы недоучли, что источником дохода может послужить его светлость.

Бикки хохотнул таким смешком, который иногда называют «глухим»: этакое язвительное гортанное угуканье, как будто кто-то полощет горло.

– Я вовсе не имел в виду, сэр, что нам удастся убедить его светлость предоставить искомую сумму, – объяснил Дживс. – Я лишь позволил себе взглянуть на его светлость как на собственность, которая в настоящее время лежит, если можно так выразиться, мертвым грузом и все же вполне может быть употреблена с пользой.

Бикки посмотрел на меня с недоумением. Признаться, я и сам мало что понял.

– Нельзя ли пояснее, Дживс?

– Мой план, сэр, сводится к следующему. Его светлость – личность в некотором роде выдающаяся. Жители же этой страны, как вам, сэр, без сомнения, известно, имеют исключительную страсть обмениваться рукопожатиями с выдающимися личностями. Мне подумалось, что в числе ваших знакомых или знакомых мистера Биккерстета наверняка найдутся люди, которые с охотой заплатят небольшую сумму – скажем, два-три доллара – за право быть представленными его светлости, что даст им возможность пожать ему руку.

Бикки не очень-то поверил.

– По-вашему, есть на свете такие олухи, которые даже раскошелятся, лишь бы поручкаться с моим дядюшкой?

– Моя тетя, сэр, заплатила пять шиллингов молодому человеку, который однажды в воскресенье привел к ней в гости живого киноактера. Это очень подняло ее престиж в глазах соседей.

Бикки начал колебаться.

– Ну если вы думаете, что дело выгорит…

– Я в этом совершенно убежден, сэр.

– А ты, Берти?

– Я – за, старина. Обеими руками за. Очень стоящая затея.

– Благодарю вас, сэр. Других распоряжений не будет? Спокойной ночи, сэр.

И Дживс выплыл из комнаты, а мы с Бикки принялись обсуждать детали.


Пока мы не начали операцию по превращению старого Чизика в доходное предприятие, я и не представлял, до чего же туго приходится биржевым воротилам, покуда покупатели не раскачаются. Сегодня, встречая в репортажах с биржи обычную фразу «Торги открылись в спокойной обстановке», я сочувствую биржевикам от всей души. Как я их понимаю! Наши торги тоже открывались в спокойной обстановке. Если бы вы только знали, как трудно было подогреть интерес покупателей к нашему старикану! К концу недели у нас в списке значился только один человек – хозяин магазина деликатесов из того квартала, где жил Бикки. Да и от него проку было мало, потому что он вздумал расплатиться не живыми деньгами, а ломтиками ветчины. Потом проблеснула надежда: брат ростовщика, у которого занимал Бикки, пообещал выложить за знакомство с Чизиком десять долларов наличными. Однако сделка не состоялась: этот фрукт оказался анархистом и, вместо того чтобы жать старикану руку, собирался дать ему пинка. Ну и намучился я, уламывая Бикки отказаться от этого предложения, – а то он уже было нацелился сгрести монету и в дальнейшее не вмешиваться. По-моему, он посчитал брата ростовщика человеком высокой доблести, благодетелем рода человеческого.

Так бы мы, наверно, и махнули рукой на эту затею, если бы не Дживс. Что ни говори, а Дживс в своем роде единственный и неповторимый. Я такого ума и находчивости ни в ком не встречал. Как-то утром он проскользнул ко мне в комнату с чашкой доброго старого чаю и намекнул, что у него есть новость.

– Сэр, вы позволите вернуться к вопросу о его светлости?

– С этим кончено. Мы решили свернуть дело.

– Как, сэр?

– Все равно ничего не получится. Мы так никого и не уговорили.

– Мне представляется, сэр, что эту сторону дела я могу взять на себя.

– Вам что, удалось кого-то раздобыть?

– Да, сэр. Восемьдесят семь джентльменов из Птицбурга.

Я подскочил на кровати, расплескивая чай.

– Из Птицбурга?

– Птицбург, штат Миссури, сэр.

– Где вы их откопали?

– Вчера, сэр, поскольку вы предупредили, что уходите из дома на весь вечер, я позволил себе посетить театральное представление и в антракте разговорился с джентльменом, занимавшим соседнее кресло. Мое внимание, сэр, привлекло несколько аляповатое украшение в его бутоньерке – крупный синий значок с надписью «Птицбург себя покажет!», выведенной большими красными буквами. Не самое удачное дополнение к вечернему костюму джентльмена. К своему удивлению, я заметил в зрительном зале немало лиц с подобными же украшениями. Я осмелился полюбопытствовать, что они означают, и получил ответ, что эти джентльмены, числом восемьдесят семь человек, прибыли из небольшого городка в штате Миссури, именуемого Птицбургом. Их поездка, насколько я понял, имеет целью исключительно увеселительное времяпрепровождение и светское общение. Мой собеседник весьма пространно описал развлечения, которые намечены на время их пребывания в этом городе. В числе прочего он с изрядным удовольствием и гордостью упомянул то обстоятельство, что столь многочисленная депутация была представлена одному знаменитому боксеру и удостоилась его рукопожатия. Это навело меня на мысль сделать им предложение касательно его светлости. Одним словом, я договорился, что завтра вечером, если вы дадите на то свое согласие, вся депутация явится к его светлости на аудиенцию.

– Целых восемьдесят семь человек! Однако! Сколько же они платят с носа?

– Мне пришлось согласиться на оптовую скидку, сэр. По окончательным условиям договора, выручка составит сто пятьдесят долларов за всю партию.

Я задумался.

– Деньги вперед?

– Нет, сэр. Я пытался добиться, чтобы деньги были выплачены заранее, но безуспешно.

– Ладно, получим деньги – я накину из своих, и будет пятьсот. Бикки не догадается. Как по-вашему, Дживс, мистер Биккерстет ничего не заподозрит, если я увеличу выручку до пятисот долларов?

– Не думаю, сэр. Мистер Биккерстет славный джентльмен, однако не слишком сообразителен.

– Ну вот и отлично. Слетайте-ка после завтрака в банк и снимите немного с моего счета.

– Слушаю, сэр.

– А знаете, Дживс, вы просто чудо.

– Благодарю вас, сэр.

– Правда-правда.

– Очень хорошо, сэр.

В то же утро я отвел Бикки в сторонку и рассказал ему о случившемся. Он чуть не зарыдал от счастья, на заплетающихся ногах пошел в гостиную и прицепился к старому Чизику, который с мрачной решимостью во взоре читал страничку юмора в утренней газете.

– Дядя, у вас есть какие-нибудь планы на завтрашний вечер? Я тут, понимаете, пригласил приятелей, хочу вас познакомить.

Старик вскинул на него глаза и задумался.

– А журналистов среди них не будет?

– Журналистов? Ни Боже мой! Но почему вы спрашиваете?

– Терпеть не могу, когда меня осаждают журналисты. Когда наш пароход заходил в порт, на меня напали какие-то прилипчивые молодые люди, которым непременно хотелось выведать, что я думаю об Америке. Больше я этих приставаний не потерплю.

– Что вы, дядя, можете не беспокоиться. Завтра вы ни одного газетчика не увидите.

– В таком случае я буду только рад знакомству с твоими друзьями.

– И руку им подадите и все такое?

– Ну разумеется, я буду держаться так, как того требуют установленные правила цивилизованного общения.

Бикки рассыпался в благодарностях, и мы с ним отправились завтракать в клуб, где он завел шарманку про кур, инкубаторы и тому подобную дребедень.


Взвесив все «за» и «против», мы решили напускать птицбургцев на старикана отрядами по десять человек. Дживс привел к нам своего театрального знакомого, и мы обговорили все детали. Знакомый оказался очень приличным малым, только он все старался подмять разговор под себя и увести его в сторону нового водопровода, который недавно проложили в его родном городе. Мы условились, что, поскольку выдержать больше часа такой аудиенции нам вряд ли по силам, каждая шайка визитеров получит возможность провести в обществе герцога лишь семь минут. Дживс с секундомером в руках будет производить хронометраж и по истечении положенного времени заглядывать в гостиную и многозначительно кашлять. В заключение мы, что называется, засвидетельствовали друг другу свое глубочайшее почтение, и гость из Птицбурга откланялся, на прощание от всей души пригласив нас заехать как-нибудь к ним в город и полюбоваться новым водопроводом. Мы поблагодарили за приглашение.

На другой день нахлынула депутация. В первой смене оказался уже знакомый нам малый, а с ним еще девять, похожие на него как две капли воды. Держались они чертовски бойко и деловито, как будто чуть не с детства корпели в конторах, тянулись в струнку перед начальством и все такое прочее. Они по очереди подходили к старикану и с нескрываемым удовольствием жали ему руку – только один из них при этом, как видно, думал о чем-то невеселом. Вслед за тем они становились в сторонку и развязывали языки.

– Что бы вы хотели передать жителям Птицбурга? – спросил наш приятель.

Старик захлопал глазами:

– Но я сроду не бывал в Птицбурге.

Гость поморщился.

– Обязательно приезжайте, – сказал он. – Город растет как на дрожжах. Птицбург себя покажет!

– Птицбург себя покажет! – молитвенно возгласили остальные.

И вдруг задумчивый гость – плотный, упитанный малый с волевым подбородком и холодными глазами – наконец подал голос:

– Послушайте-ка.

Все собрание посмотрело на него.

– Надо бы для порядка… – начал он. – Нет, я не к тому, что кто-то там жульничает; но чтобы все было по форме, пусть-ка этот джентльмен официально, при свидетелях подтвердит, что он в самом деле герцог.

– Как прикажете вас понимать, сэр? – побагровел старикан.

– Да вы не обижайтесь, сделка есть сделка. Я ничего такого сказать не хочу, мне только одно непонятно. Вон тот джентльмен говорит, что его фамилия Биккерстет, так? Но раз вы герцог Чизикский, почему он тогда не лорд Перси Этакий или Разэтакий? Я в этих тонкостях разбираюсь: читал английские романы.

– Это что-то неслыханное!

– Чего вы кипятитесь? Уж и спросить нельзя. Имею право. Должны мы знать, за что деньги платим.

Тут в разговор влез любитель водопроводов:

– Верно, Симмз. И как это я забыл про этот пункт при переговорах? Поймите, джентльмены, мы деловые люди. Мы вправе убедиться, что нас не надувают. И уж если мы платим мистеру Биккерстету полторы сотни долларов за этот прием, то мы, понятное дело, хотим знать…

Старый Чизик и бровью не повел. Он только испытующе посмотрел на Бикки и повернулся к поклоннику водопроводов.

– Честное слово, я об этом первый раз слышу, – светским тоном произнес он. – Будьте любезны, объясните.

– Мы с мистером Биккерстетом заключили сделку: восемьдесят семь граждан города Птицбурга за установленное по взаимной договоренности денежное вознаграждение получают право познакомиться с вами и поздороваться за руку. И теперь вот мой приятель Симмз – и я тоже – хотим удостовериться, что вы настоящий герцог. А то ведь за это ручался только мистер Биккерстет, а мы его толком и не знаем.

Старый Чизик поперхнулся.

– Позвольте заверить вас, сэр, – произнес он не своим голосом, – что я действительно герцог Чизикский.

– Ну вот и порядок, – обрадовался гость. – Это мы и хотели услышать. Значит, можно продолжать.

– Прошу прощения, – возразил старый Чизик, – но дальше это продолжаться не может. Я несколько утомился. Увы, но я вынужден вас покинуть.

– Как же так! Там еще семьдесят семь парней дожидаются.

– К сожалению, я должен их разочаровать.

– Раз так, придется расторгнуть сделку.

– Насчет этого разбирайтесь с моим племянником.

Гость встревожился:

– Так вы что, с остальными знакомиться не будете?

– Не буду!

– Тогда мы пошли.

Посетители убрались. Повисло глухое молчание. Потом старый Чизик повернулся к Бикки:

– Ну-с?

Бикки не нашелся, что ответить.

– Это правда?

– Да, дядя.

– Что это еще за фокусы?

Бикки стоял ни жив ни мертв.

– Расскажи-ка ты, старина, все как было, – посоветовал я.

У Бикки запрыгал кадык. Наконец он выговорил:

– Понимаете, дядя, вы сказали, что не будете больше посылать переводы, а мне как раз нужны деньги на куриную ферму. Верное дело, ей-богу. Был бы только начальный капитал. Покупаешь курицу, и она тебе каждый день несет по яйцу. За неделю – семь яиц. Семь яиц можно продать, ну, так, за семьдесят пять центов. Расходов на содержание почти что никаких, зато доходы…

– Что ты плетешь, какие еще куры? Ты же уверял меня, что ты состоятельный предприниматель.

– Старина Бикки немного преувеличивал, – пришел я на помощь приятелю. – На самом деле все его доходы – это ваше пособие, и без него бедный малый неминуемо должен был вылететь в трубу. Пришлось придумывать, как бы побыстрее раздобыть деньжат. Мы и решили заработать на торговле рукопожатиями.

– Стало быть, ты мне лгал? – взревел старый Чизик с пеной у рта. – Намеренно обманывал меня относительно твоего материального положения?

– Просто ему, бедняге, не хотелось на ранчо, – объяснил я. – Не лежит у него душа к лошадям и коровам. А вот по куриной линии, как ему кажется, он далеко пойдет. Только начать не на что. Так, может, вы ему…

– После всего случившегося? После такого… такого обмана, такой каверзы? Ни гроша!

– Но…

– Ни гро-ша!

И тут на заднем плане раздалось деликатное покашливание.

– С вашего позволения, сэр, я имею кое-что предложить.

Из глубины сцены выступил Дживс, и вид у него был умный-преумный.

– Мы вас слушаем, Дживс.

– Я лишь хотел заметить, сэр, что если мистеру Биккерстету в самом деле не хватает наличных денег и он не видит возможности их изыскать, то в целях получения требуемой суммы ему достаточно описать нынешнее происшествие для воскресного выпуска какой-нибудь особенно смелой и предприимчивой газеты.

– Ого! – воскликнул я.

– Ого-го! – воскликнул Бикки.

– Боже правый! – воскликнул старый Чизик.

– Понимаю, сэр, – кивнул Дживс.

Бикки бросил на дядю сияющий взгляд.

– Дживс говорит дело! Вот возьму и напишу. «Кроникл» с руками оторвет: там обожают такие скандальчики.

Старый Чизик жалобно застонал:

– Не смей, Фрэнсис! Я тебе категорически запрещаю!

– Да, «запрещаю», – расхрабрился Бикки. – А если мне больше неоткуда взять денег…

– Постой! Постой… голубчик. Экий ты горячий. Можно все уладить.

– Да не поеду я на ваше дурацкое ранчо!

– Что ты, что ты, голубчик. Разве я предлагаю? У меня и в мыслях не было. Я… я думаю… – Старикан помялся и через силу выдавил: – Я думаю, будет лучше, если ты вернешься со мной в Англию. По-моему… да-да, кажется, это можно устроить… по-моему, я могу найти полезное применение твоим способностям, если определю тебя на место секретаря.

– Что же, работа по мне.

– Правда, жалованья я тебе положить не могу, но ты же знаешь, что в политических кругах Англии секретарь и без жалованья получает такой вес, что…

– Пятьсот фунтов – вот какой вес меня устроит, – отрезал Бикки. – В смысле, фунтов стерлингов. Пятьсот фунтов в год. И чтобы выплата каждые три месяца.

– Друг мой!

– Ни пенса не уступлю.

– Но зато, голубчик, должность моего секретаря даст тебе неоценимую возможность набраться опыта, вникнуть во все тонкости политической жизни и… Словом, у тебя будет в высшей степени выгодная должность.

– Пятьсот фунтов в год, – повторил Бикки, вкусно выговаривая каждое слово. – На курах я бы зарабатывал в сто раз больше – по моим расчетам. Положим, завел бы я дюжину кур. Каждая выведет дюжину цыплят. А те, как подрастут, тоже выведут по дюжине. И как пойдут они все нести яйца! Золотое дно. В Америке яйца – первый товар. Их кладут на лед и хранят годами, пока цены не станут по доллару за штуку. И чтобы я променял такое будущее на должность, где я и пяти сотен в год не заработаю? Ха!

Старый Чизик страдальчески скривился, но, видимо, решил сдаться.

– Хорошо, дружок, – сказал он.

– То-то, – обрадовался Бикки. – Значит, по рукам.

– Дживс, – сказал я, когда Бикки утащил дядюшку вспрыснуть сделку за ужином. – Дживс, это одна из ваших лучших побед.

– Благодарю вас, сэр.

– Я прямо диву даюсь, как это у вас все ловко выходит.

– Что вы, сэр.

– Жаль только, вам самому ничего не перепало.

– Если я не ошибаюсь, сэр, мистер Биккерстет, как можно заключить из его слов, намеревается отблагодарить меня за помощь, которую я имел счастье ему оказать, несколько позже, когда он будет располагать соответствующими возможностями.

– Этого мало, Дживс.

– Что еще, сэр?

Я уже принял решение. Оно далось мне нелегко, но ничего лучше я придумать не мог.

– Принесите-ка мой бритвенный прибор.

Во взгляде камердинера сомнение боролось с надеждой.

– Вы не шутите, сэр?

– И сбрейте мне усы.

Последовала короткая пауза. Я почувствовал, что Дживс тронут до глубины души.

– Я вам очень, очень признателен, сэр, – тихо сказал он.

Берти меняет точку зрения

Перевод. Э. Новикова

За последние несколько лет мне так часто приходилось давать советы молодым людям, желающим овладеть нашей профессией, что всю мою систему, для удобства, я свел к одной короткой формуле. «Изобретательность и такт» – таков мой девиз. Такт у меня, само собой, всегда был на первом месте, что же касается изобретательности, думаю, я могу утверждать, что в большинстве случаев я ухитрялся проявить известную долю того, что называется тонкостью, имея дело с некоторыми затруднениями, которые время от времени неизбежно возникают в повседневной жизни джентльмена, находящегося в услужении. В качестве подтверждения вспоминается эпизод, произошедший неподалеку от Брайтона в Школе молодых леди, – история, которая началась однажды вечером, с того момента, как мистер Вустер, которому я принес виски и сифон с водой, обратился ко мне необыкновенно раздраженным тоном.

Не просто слегка угрюмым, какой был у него вот уже несколько дней и так не вязался с его обычно оптимистичной натурой. Такой тон я объяснял естественной реакцией на легкую форму гриппа, которую перенес мистер Вустер, и, конечно же, не обращая внимания на подобные мелочи, просто исполнял мои обычные обязанности, но в тот вечер мистер Вустер обнаружил из ряда вон выходящее раздражение, когда я принес ему сифон и виски.

– Черт побери, Дживс, – сказал он в явном возбуждении. – Хоть бы раз для разнообразия вы поставили поднос на другой стол.

– Сэр?

– Каждый вечер, черт подери, – мрачно продолжал мистер Вустер, – вы приходите в одно и то же время с одним и тем же подносом и ставите его на один и тот же стол. Я сыт по горло, уверяю вас. От этого идиотского однообразия и сам чувствуешь себя полным идиотом.

Признаюсь, его слова вызвали у меня определенные опасения. Я уже слышал подобные рассуждения от джентльменов, в услужении у которых я находился раньше, и это почти неизменно означало, что они подумывают о женитьбе. Поэтому, честно сказать, я и встревожился, услышав такого рода высказывания из уст мистера Вустера. У меня не было желания прерывать такие приятные во всех отношениях отношения, как у нас с мистером Вустером, а мой опыт подсказывает, что, как только жена входит в парадную дверь, камердинер бывшего холостяка выходит в заднюю.

– Вы, конечно, ни при чем, – продолжил мистер Вустер, несколько успокаиваясь. – Я вас не виню. Но, разрази меня гром, в смысле, вы должны со мной согласиться, я имею в виду, в последнее время я много размышлял и пришел к заключению, что моя жизнь пуста. Я одинок, Дживс.

– У вас много друзей, сэр.

– От них никакого толку.

– Эмерсон, – напомнил я, – называет дружбу величайшим творением природы, сэр.

– Отлично, когда в следующий раз его увидите, можете передать ему, что он осел.

– Слушаю, сэр.

– Скажите, Дживс, вы видели пьесу под названием «Кто-то там чего-то такое»?

– Нет, сэр.

– Она идет в этом… как же его? Я был там вчера. Главный герой – такой тип, жизнерадостный и веселый, живет себе, в ус не дует, и вдруг откуда ни возьмись появляется девочка и говорит, что она его дочка. В первом акте что-то такое было, но он совершенно понятия не имел. Тут, ясное дело, начинается суматоха, а они говорят: «Ну так что?», а он говорит: «Что скажете?», а они говорят: «Это ты что скажешь?», а он говорит: «Ладно, будь по-вашему» – и берет девочку к себе, и они вместе идут по дороге жизни. В общем, к чему я веду, Дживс, я позавидовал этому малому. Ужасно забавная девчушка, понимаете, так доверчиво за него держится, и всякое такое. Нуждается в заботе, если вы понимаете, о чем я, Дживс, я бы хотел иметь дочку. Что для этого нужно сделать?

– Полагаю, предварительной ступенью является женитьба, сэр.

– Нет, я говорю об удочерении. Ребенка же можно удочерить, Дживс. Но я хочу знать, с чего обычно начинают в таких случаях.

– Насколько я себе представляю, это очень утомительный и трудоемкий процесс, он отнимет у вас все свободное время.

– Ладно, тогда сделаем так. На следующей неделе моя сестра с тремя девочками возвращается из Индии. Я съеду отсюда, сниму дом и поселюсь там вместе с ними. Ей-богу, Дживс, мне кажется, это отличный план, что скажете? Детский лепет, а? Топот маленьких ножек там и сям?

Я скрыл беспокойство, хотя, чтобы сохранить хладнокровие, мне потребовалось собрать все силы. План действий, набросанный мистером Вустером, будучи приведенным в исполнение, означал конец нашего удобного холостяцкого распорядка; без сомнения, кто-нибудь другой на моем месте выразил бы в подобной ситуации свое несогласие. Я избежал этой тактической ошибки.

– Прошу прощения, сэр, – сказал я, – мне кажется, вы еще не вполне оправились от гриппа. Если мне будет позволено высказать свое мнение, вам необходим короткий отдых на море. Брайтон был бы идеальным вариантом, сэр.

– Вам кажется, что у меня сдвиг по фазе?

– Никоим образом, сэр. Я только считаю, что недолгое пребывание в Брайтоне восстановит ваши силы.

Мистер Вустер задумался.

– Что ж, не так уж вы и не правы, – сказал он наконец. – Я действительно словно бы немного не в своей тарелке. Упаковывайте чемодан и завтра утром отвезете меня.

– Очень хорошо, сэр.

– А когда вернемся, я со свежими силами вернусь к маленьким ножкам.

– Разумеется, сэр.

Таким образом, я получил отсрочку и вздохнул с облегчением. Но я сознавал, что кризис не миновал и требует весьма искусного урегулирования. Не часто видел я, чтобы мистер Вустер был настолько одержим какой-то идеей. Подобной решимости я не наблюдал с того раза, когда он, несмотря на мое откровенное неодобрение, вздумал надеть лиловые носки. Тогда мне удалось пресечь этот непорядок, и я имел все основания надеяться, что и теперь в конце концов смогу привести историю к счастливому финалу. Хозяева подобны лошадям. Им требуется твердая рука. У каких-то камердинеров хватает мастерства управлять ими, у каких-то – нет. Мне, слава Богу, не на что жаловаться.

Лично я находил наше пребывание в Брайтоне чрезвычайно приятным и склонен был продлить его, но так и не угомонившемуся мистеру Вустеру стало скучно уже к концу второго дня, а к середине третьего он велел мне упаковать вещи и подогнать машину к отелю. Прекрасным летним днем, около пяти, мы выехали в лондонском направлении и проделали мили две, когда я заметил впереди на дороге юную леди, махавшую с большим воодушевлением. Я нажал на тормоз и остановил машину.

– В чем дело, Дживс? – спросил мистер Вустер, очнувшись от грез.

– Чуть дальше на дороге, сэр, я вижу юную леди, пытающуюся знаками привлечь внимание, – объяснил я. – Сейчас она идет сюда.

Мистер Вустер пригляделся.

– Да, вижу. Полагаю, она хочет, чтобы ее подвезли, Дживс.

– Именно этот смысл я усмотрел в ее жестах, сэр.

– Прелестное создание, – сказал мистер Вустер. – Интересно, с какой стати она разгуливает по шоссе?

– Выглядит она так, сэр, как будто прогуливает уроки, сэр.

– Здрасьте-мордасти, – сказал мистер Вустер, когда девочка подошла. – Тебя подбросить?

– Это, а вы можете? – спросила девочка, просияв от удовольствия.

– Куда тебе нужно?

– Через милю будет поворот налево. Если вы меня там высадите, оттуда я уже дойду пешком. Это, большое спасибо. У меня гвоздь в туфле.

Она залезла на заднее сиденье. Рыжеволосая, курносая и с необыкновенно широкой улыбкой. В возрасте, мне кажется, лет двенадцати. Она опустила одно из откидных сидений и встала на него коленями, чтобы было легче общаться.

– Ну и влетит же мне, – сказала она. – Мисс Томлинсон будет в ярости.

– Почему? – спросил мистер Вустер.

– У нас сегодня короткий день, и я улизнула в Брайтон, чтобы сходить на пирс и немного поразвлечься на игральных автоматах. Я думала, что вернусь вовремя и никто не заметит моей отлучки, но в туфле вылез гвоздь, и теперь мне попадет. Что ж, – заключила она философски и этим вызвала, признаюсь, мое уважение, – ничего не поделаешь. Какая у вас машина? «Санбим»? А у нас дома «вулсли».

Мистер Вустер заметно разволновался. Как я уже говорил, в то время мистер Вустер пребывал в таком расположении духа, что его волновало все, касающееся молодых особ женского пола. Опасность, грозившая этой девочке, тронула его до глубины души.

– Это, дело плохо, – заключил он. – Неужели ничем нельзя помочь? Это, Дживс, может быть, можно что-нибудь придумать?

– Я не считаю себя вправе вносить предложения, сэр, – ответил я, – но, раз уж вы сами подняли этот вопрос, я скажу, что задача представляется мне разрешимой. Я думаю, благовидным предлогом могло бы послужить сообщение о том, что вы являетесь старым другом отца молодой леди. В этом случае вы могли бы сказать, что, проезжая мимо школьных ворот, увидели молодую леди и предложили ей прокатиться. Без сомнения, при таких обстоятельствах недовольство мисс Томлинсон заметно уменьшится либо исчезнет вовсе.

– Вы просто прелесть! – заключила молодая леди с восторгом и поцеловала меня. По этому поводу я должен только выразить сожаление, что губы у нее были липкими от только что съеденной конфеты.

– Дживс, вы бьете без промаха! – сказал мистер Вустер. – Отличный план, просто гениальный. Это, думаю, мне нужно заранее узнать твою фамилию и прочее, раз уж теперь я друг твоего отца.

– Огромное спасибо. Меня зовут Пегги Мейнуоринг, – сказала девочка. – Мой отец – профессор Мейнуоринг. Он написал кучу книжек. Это вам, наверное, надо знать.

– Профессор Мейнуоринг – автор известных философских трактатов, сэр, – рискнул я вставить замечание. – Они пользуются огромной популярностью, однако, надеюсь, молодая леди простит меня, некоторые утверждения профессора мне лично представляются узкопрактическими. Мы едем в школу, сэр?

– Да. Вперед, Дживс. Странная штука получается, Дживс. Знаете, я никогда раньше не был в школе для девочек.

– Вот как, сэр?

– Должно быть, это очень интересно, а, Дживс?

– Полагаю, именно так, сэр, – ответил я.


Проехав с полмили, я завернул в ворота указанного молодой особой здания внушительных размеров и остановил машину перед парадным крыльцом. Мистер Вустер с девочкой вошли в дом, и вскоре ко мне вышла горничная.

– Вам велено поставить машину сзади у конюшен, – сказала она.

– Так, значит, все в порядке? – сказал я. – Где мистер Вустер?

– Мисс Пегги повела его знакомиться с подружками. А кухарка приглашает вас на кухню выпить чашку чаю.

– Передайте ей, что я буду счастлив. До того как я поставлю машину у конюшен, могу я переговорить с мисс Томлинсон?

Через минуту служанка препроводила меня в гостиную. Красивая, но с характером – таково было мое первое впечатление от мисс Томлинсон. Чем-то она напомнила мне тетю мистера Вустера Агату. Тот же пронизывающий взгляд и то же выражение лица, которое не передашь словами, но в целом ясно, что никаких глупостей от вас не потерпят.

– Боюсь, я беру на себя слишком большую смелость, мадам, – начал я, – но надеюсь, вы позволите сказать несколько слов о моем господине. Думаю, не ошибусь, предположив, что мистер Вустер не слишком много рассказал вам о себе.

– Он ничего не рассказал о себе, кроме того, что он друг профессора Мейнуоринга.

– То есть он не сказал вам, что он тот самый Вустер?

– Тот самый?

– Бертрам Вустер, мадам.

Должен заметить, что мистер Вустер, чьи умственные способности не стоит даже принимать всерьез, обладает именем, открывающим безграничные возможности. Его имя, позволю себе пояснить мою мысль, звучит очень внушительно, особенно если вы только что узнали, что он близкий друг такого знаменитого человека, как профессор Мейнуоринг. Вы, конечно, не могли сразу сообразить, идет ли речь о писателе Бертраме Вустере или о Бертраме Вустере – основателе новой философской школы, но у вас возникало неприятное ощущение, что вас сочтут невеждой, если вы не сделаете вид, что прекрасно знаете, о ком идет речь. Мисс Томлинсон, как я и предполагал, кивнула со значением.

– Ах, Бертрам Вустер!

– Он необыкновенно застенчив, мадам, и никогда не предложил бы этого сам, но, зная его, я уверен, он почел бы за честь выступить перед молодыми леди. Он прекрасно говорит экспромтом.

– Замечательная мысль, – решительно произнесла мисс Томлинсон. – Я вам очень признательна за то, что вы мне ее подсказали. Я, конечно же, попрошу его поговорить с девочками.

– А если он сделает вид – конечно, из скромности, – что не хочет?

– Я буду настаивать.

– Большое спасибо, мадам. Очень вам обязан. Надеюсь, вы не будете упоминать о моем участии в этом проекте? Мистер Вустер может решить, что я превысил полномочия.

Я проехал к конюшням и остановил машину во дворе. Я посмотрел на нее пристально. Это была хорошая машина в превосходном состоянии, но мне почему-то показалось, что с ней может что-то случиться, какая-то крупная поломка, на устранение которой потребуется никак не меньше двух часов. У всякого бывают дурные предчувствия.

Примерно через полчаса, когда, прислонившись к машине, я спокойно наслаждался сигаретой, появился мистер Вустер.

– Курите, курите, Дживс, – сказал он, заметив, что я вынул сигарету изо рта. – Кстати, я как раз хотел стрельнуть у вас сигаретку. Найдется?

– Боюсь, только дешевый сорт, сэр.

– Нормально, – сказал он нетерпеливо. Мне показалось, что он выглядит слегка усталым, и взгляд у него стал какой-то безумный.

– Странная штука, Дживс, я где-то посеял свой портсигар. Нигде его нет.

– Очень жаль, сэр. В машине его тоже нет.

– Да? Должно быть, вывалился где-нибудь. – Он с наслаждением затянулся. – Забавные создания эти девочки, Дживс, – заметил он немного погодя.

– Совершенно верно, сэр.

– Хотя, конечно, я могу себе представить, что кому-нибудь они покажутся немного утомительными в этом…

– В большом количестве, сэр?

– Именно. В большом количестве они немного утомительны.

– Должен признаться, сэр, именно это наблюдение я вынес из общения с ними. В юности, на заре моей карьеры, сэр, я одно время служил рассыльным в школе для девочек.

– Не может быть! Я ничего об этом не знал. Скажите, Дживс, э… а в ваше время эти… э… небесные создания тоже часто хихикали?

– Практически безостановочно, сэр.

– От этого хоть кто почувствует себя ослом, да? Наверное, можно не спрашивать, не пялились ли они на вас время от времени, а?

– В той школе, сэр, у барышень была любимая игра, в которую они играли, когда приходил с визитом какой-нибудь мужчина. Они неотрывно смотрели на него и хихикали, и та, которая заставит его покраснеть, получала небольшой приз.

– Ну да, Дживс, не может быть!

– Да, сэр. Это развлечение доставляло им огромное удовольствие.

– Никогда не думал, что девочки такие дьяволята.

– Гораздо хуже мальчиков, сэр.

Мистер Вустер вытер лоб платком.

– Через несколько минут мы будем пить чай, Дживс. Надеюсь, что после чая я почувствую себя лучше.

– Будем надеяться, сэр.

Однако сам я в этом сомневался.

Чаепитие на кухне прошло в очень приятной обстановке. Тосты с маслом были вкусные, а служанки – молодые и симпатичные, хотя и неразговорчивые. Горничная, присоединившаяся к нам под конец, после того как управилась со своими обязанностями в школьной столовой, сообщила, что мистер Вустер держится молодцом, но выглядит взволнованным. Я вернулся на конный двор и только начал снова осматривать машину, когда появилась представительница рода Мейнуорингов.

– Вы не могли бы передать вот это мистеру Вустеру? – Она протянула портсигар Вустера. – Он, должно быть, обронил его. Ужасно смешно, – продолжила она, – он будет читать нам лекцию.

– В самом деле, мисс?

– Мы обожаем лекции. Мы сидим и смотрим на беднягу в упор, пока он не собьется. В прошлом семестре один тип стал икать. Как вы думаете, мистер Вустер будет икать?

– Нам остается надеяться на лучшее, мисс.

– Вот будет умора, да?

– Еще бы, мисс.

– Ну, мне пора возвращаться. Я хочу сесть в первом ряду.

И она убежала. Обаятельный ребенок. Удивительно жизнерадостный.

Как только она исчезла, послышались беспокойные шаги, и из-за угла появился мистер Вустер. Встревоженный. И очень сильно.

– Дживс!

– Сэр?

– Заводите машину!

– Сэр?

– Я уезжаю.

– Сэр?

Мистер Вустер переступил с ноги на ногу.

– Что вы заладили «сэр» да «сэр»? Говорю вам, я уезжаю. Сматываюсь. Нельзя терять ни минуты. Положение отчаянное. Черт возьми, Дживс, вы знаете, что произошло? Эта Томлинсон только что меня обрадовала, что я должен выступать перед девочками. Стоять там перед всем этим выводком и говорить. Представляю, на кого я буду похож! Заводите машину, Дживс, будь она неладна. Скорее, скорее!

– Боюсь, сэр, это невозможно. Машина неисправна.

Мистер Вустер уставился на меня. Совершенно остекленевшими глазами.

– Неисправна?!

– Да, сэр. Какая-то неполадка. Должно быть, незначительная, но, возможно, потребуется время для ее устранения.

Мистер Вустер принадлежит к категории беспечных молодых людей, которые научатся водить машину, но никогда не поинтересуются, как она устроена, и я счел себя вправе добавить несколько технических терминов.

– Думаю, неисправен дифференциал. Или выхлопная труба.

Я очень привязан к мистеру Вустеру, и, признаюсь, я чуть было не сжалился над ним, когда посмотрел на его лицо. Его взгляд, полный немого отчаяния, способен был растрогать кого угодно.

– Тогда я погиб. Если только, – слабый луч надежды пробежал по его искаженному страданием лицу, – как вы думаете, Дживс, мне удастся ускользнуть и добраться до шоссе пешком?

– Боюсь, вы опоздали, сэр. – Я украдкой указал на приближающуюся с тыла фигуру мисс Томлинсон, которая наступала со спокойной решимостью.

– Ах, вот вы где, мистер Вустер.

Он выдавил жалкую улыбку.

– Да… э… вот и я.

– Все ожидают вас в большой классной комнате.

– Но послушайте, – сказал мистер Вустер, – я… Я совершенно не знаю, о чем говорить.

– О чем угодно, мистер Вустер. Обо всем, что придет вам в голову. Что-нибудь веселое, – сказала мисс Томлинсон. – Веселое и забавное.

– Веселое и забавное?

– Можете рассказать им несколько смешных историй. Но в то же время не пренебрегайте и серьезными темами. Не забывайте, что мои девочки стоят на пороге взрослой жизни и хотят услышать что-нибудь полезное, ободряющее и напутственное, что могло бы запомниться надолго. Но вы, конечно же, сами все прекрасно знаете, мистер Вустер. Пойдемте. Девочки ждут нас.

Ранее я уже говорил об изобретательности и о том, какую роль она играет в жизни личного слуги джентльмена. Это качество особенно необходимо для участия в сценах, где ваше участие изначально не предполагалось. Так много интересного происходит за закрытыми дверями, что камердинеру, если он не собирается безнадежно отстать от жизни, необходимо пускать в ход всю свою сообразительность, чтобы обеспечить себе возможность стать если не зрителем, то по крайней мере слушателем некоторых интересующих его событий. Я резко отвергаю практику подслушивания у замочных скважин как вульгарное и недостойное занятие, но и не опускаясь до этого, мне, как правило, удается преодолеть подобное затруднение.

В данном случае это было просто. Большая классная комната располагалась на первом этаже, а широкие балконные двери по причине хорошей погоды все время оставались открытыми. Встав за колонной на крыльце, или, лучше сказать, веранде, примыкавшей к комнате, я получил возможность все видеть и слышать. Это было зрелище, которое я не хотел бы пропустить. Мистер Вустер, скажу прямо, бесспорно, превзошел самого себя.

Мистер Вустер – молодой джентльмен, обладающий практически всеми необходимыми качествами, кроме одного. Я не имею в виду ум, так как умный хозяин вообще нежелателен. Качеству, которое я упомянул, нелегко дать точное определение, но я бы, вероятно, назвал его умением справляться с непредвиденными ситуациями. Случись что-либо непредвиденное, и мистер Вустер сразу начинает жалко улыбаться и таращить глаза. Ему не хватает присутствия духа. Часто мне приходилось сожалеть о том, что не в моей власти наделить его частью той находчивости, которой отличался мой предыдущий хозяин, мистер Монтегю Тодд, известный финансист, в настоящее время отбывающий второй год тюремного заключения. Я знал людей, которые врывались к мистеру Тодду с явным намерением с ним разделаться и через полчаса уходили, добродушно посмеиваясь и попыхивая его сигарой. Для мистера Тодда выступить без подготовки перед залом, полным барышень, было не сложнее, чем сыграть в крестики-нолики; кончилось бы все тем, что он скорее всего убедил бы их вложить все карманные деньги в один из его многочисленных проектов; но для мистера Вустера такое выступление было худшим вариантом кары небесной. Он взглянул на молодых леди, которые дружно и не мигая смотрели на него, сморгнул и начал жалко подергивать свой рукав. Он был похож на застенчивого молодого человека, которого уговорили выйти на эстраду, чтобы принять участие в номере фокусника, и у него из головы вдруг стали извлекать кроликов и вареные яйца. Мисс Томлинсон произнесла короткое, но изящное вступительное слово.

– Девочки, – сказала мисс Томлинсон, – некоторые из вас уже познакомились с мистером Вустером – мистером Бертрамом Вустером, и всем вам, я надеюсь, знакомо его славное имя.

Тут, к сожалению, мистер Вустер издал ужасный булькающий смешок и, поймав на себе взгляд мисс Томлинсон, покраснел до корней волос. Мисс Томлинсон продолжила:

– Он любезно согласился перед отъездом сказать нам несколько слов, и я не сомневаюсь, что все вы будете слушать его с самым серьезным вниманием. Теперь начнем.

При последних словах она взмахнула правой рукой, и мистер Вустер, по-видимому, решивший, что это относится к нему, откашлялся и уже открыл было рот. Но, очевидно, ее фраза адресовалась юным леди и выполняла функцию сигнала, ибо все школьницы как одна встали и грянули нечто вроде песни, слова которой я запомнил, но мелодия как-то не удержалась в памяти. Слова были такие:

Мы приветствуем вас!
Мы приветствуем вас!
Дорогого нам гостя,
Мы приветствуем вас!
Мы приветствуем!
Мы приветствуем!
Мы приветствуем вас!
Мы приветствуем вас!
Вас!
Хористкам была предоставлена большая свобода в выборе тональности, и, я бы сказал, их пению не хватало слаженности. Каждая тянула свое и, допев до конца, поджидала отставших. Очень своеобразное представление, меня оно чрезвычайно развлекло. Однако на мистера Вустера оно подействовало, как удар по голове. Он попятился и поднял руку, защищаясь. Затем шум стих, и в воздухе повисло ожидание. Мисс Томлинсон бросила повелительный взгляд, он моргнул, раз или два сглотнул и нетвердой походкой двинулся вперед.

– Видите ли, – сказал он.

Затем ему, очевидно, показалось, что подобное обращение не отвечает требованиям этикета, и он добавил:

– Леди.

Взрыв серебристого смеха в первом ряду снова заставил его умолкнуть.

– Девочки, – произнесла мисс Томлинсон.

Она сказала это негромко и мягко, но слова ее немедленно возымели действие. В зале мгновенно воцарилась гробовая тишина. Несмотря на столь краткое знакомство с мисс Томлинсон, должен признать, что очень немного женщин вызывало у меня большее восхищение. У нее была хватка.

К тому моменту мисс Томлинсон, вероятно, уже разобралась в ораторских способностях мистера Вустера и поняла, что ждать от него вдохновенных речей бесполезно.

– Может быть, – сказала она, – по причине позднего времени и занятости мистер Вустер просто даст вам небольшой совет, который мог бы пригодиться во взрослой жизни, а потом мы споем школьный гимн и приступим к вечерним занятиям.

Она посмотрела на мистера Вустера. Он попытался ослабить на себе воротник.

– Совет? Во взрослой жизни? Ну, да я даже не знаю.

– Какую-нибудь простую рекомендацию, мистер Вустер, – твердо сказала мисс Томлинсон.

– Ну что ж… Так вот… Да… – Больно было видеть, как мистер Вустер пытается мобилизовать свой мозг. – Я расскажу вам одну штуку, которая мне в жизни принесла немало пользы, про нее мало кто знает. Мой старый дядя Генри научил меня этому, когда я в первый раз приехал в Лондон. «Запомни, мой мальчик, – сказал он, – если встать у «Романо» на Стрэнде, можно увидеть часы на Доме правосудия на Флит-стрит. Большинство людей скажет, что это невозможно, потому что решит, что Дома не будет видно из-за пары церквей, которые стоят там посреди дороги. Но ты-то теперь знаешь, что это не так, и возьми себе на заметку. Ты можешь выиграть кучу денег, заключая пари с теми, кто еще не в курсе». И, ей-богу, он оказался прав на все сто, эту штуку стоило запомнить. Я выиграл не один фунт.

Мисс Томлинсон сухо кашлянула, и он замолчал, не окончив фразы.

– Может быть, лучше, мистер Вустер, – сказала она ровным ледяным тоном, – вы расскажете моим девочкам какую-нибудь небольшую историю. То, что вы рассказываете, безусловно, необычайно интересно, но, может быть, короткая…

– А, да-да, – сказал мистер Вустер. – История? Значит, история? – Вид у бедняги был совершенно безумный. – Скажите, вы слыхали анекдот про биржевого маклера и хористку?

– А теперь мы споем школьный гимн, – сказала мисс Томлинсон, всплывая как айсберг.

Я решил не дожидаться исполнения школьного гимна. Мне казалось вполне вероятным, что в самое ближайшее время мистеру Вустеру может потребоваться машина, поэтому я вернулся на конный двор, чтобы быть наготове.

Ждать мне пришлось недолго. Через несколько минут он пришел, пошатываясь. Лицо мистера Вустера нельзя назвать непроницаемым. Напротив, оно прозрачно, как озерцо, в котором отражается все происходящее. Его лицо было для меня раскрытой книгой, и он произнес именно ту фразу, которую я ожидал услышать.

– Дживс, – хрипло сказал он, – вы уже починили эту чертову машину?

– Только что, сэр. Я трудился над ней не покладая рук.

– Тогда, ради всего святого, поехали.

– Но вы, насколько я понял, собирались выступать перед молодыми леди, сэр.

– А я уже выступил, – ответил мистер Вустер, заморгав с необыкновенной быстротой. – Да, уже выступил.

– Полагаю, успешно, сэр?

– Да. Да. Необычайно успешно. Прошло как по маслу. Но… э… я думаю, мне уже можно уезжать. Не стоит злоупотреблять гостеприимством, а?

– Совершенно верно, сэр.

Я сел на водительское место и уже собирался включить зажигание, как вдруг послышались голоса, при первых звуках которых мистер Вустер с невероятным проворством перепрыгнул в заднее отделение автомобиля и, пока я оборачивался, успел спрятаться на полу под ковриком. Последнее, что я увидел, был его умоляющий глаз.

– Друг мой, вы не видели мистера Вустера?

На конном дворе появилась мисс Томлинсон, сопровождаемая дамой, судя по акценту, француженкой.

– Нет, мадам.

Француженка воскликнула что-то на родном языке.

– Что-нибудь случилось, мадам? – осведомился я.

Мисс Томлинсон, как я понимаю, не из тех дам, кто в обычном состоянии станет посвящать в свои тревоги чужого слугу, даже самого доброжелательного и сочувствующего. Тот факт, что она поделилась со мной сейчас, показывает, как сильно она была потрясена.

– Да, случилось! Мадемуазель только что обнаружила в кустах девочек, они курили. Когда их спросили, они заявили, что эти отвратительные сигареты им дал мистер Вустер. – Она повернулась к француженке: – Он, должно быть, где-то в саду или в доме.

Я думаю, что этот человек сумасшедший. Пойдемте, мадемуазель.

Прошло, должно быть, не меньше минуты, прежде чем мистер Вустер, как черепаха, высунул голову из-под коврика.

– Дживс!

– Сэр?

– Поехали. Заводите мотор. Езжайте и не останавливайтесь.

Я поставил ногу на стартер.

– По территории школы придется ехать очень медленно, так будет безопаснее, сэр, – сказал я. – Мы можем задавить какую-нибудь молодую леди, сэр.

– А чем плохо? – с горечью спросил мистер Вустер.

– Или даже мисс Томлинсон, сэр.

– Не надо, – мечтательно протянул мистер Вустер. – Не дразните меня.


– Дживс, – сказал мистер Вустер, когда вечером, примерно через неделю, я принес ему сифон и виски, – это просто здорово.

– Сэр?

– Здорово. Понимаете, удобно и приятно. Я имею в виду, только взглянешь на часы и подумаешь, а вдруг сегодня вы запоздаете со старым добрым виски, и тут как раз вы входите с подносом, всегда в одно и то же время, и ни минутой позже; ставите его на стол и испаряетесь, а на следующий вечер снова приходите, ставите и испаряетесь, и на следующий – я хочу сказать, это дает ощущение надежности и спокойствия. Как-то успокаивает. Точно, успокаивает.

– Да, сэр. Один вопрос, сэр…

– Какой?

– Вы уже подыскали подходящий загородный дом, сэр.

– Дом? В каком смысле «дом»?

– Насколько я понял, сэр, вы намеревались оставить эту квартиру и снять дом подходящего размера, чтобы жить там вместе с вашей сестрой, миссис Сколфилд, и тремя ее дочками.

Мистера Вустера передернуло.

– Отменяется, Дживс, – сказал он.

– Слушаю, сэр, – сказал я.

Поразительное происшествие со стариной Биффи

Перевод. И. Бернштейн

– Дживс, – позвал я, восстав из ванны. – Сплотите ряды.

– Слушаю, сэр.

Я от всей души одарил его благосклонной улыбкой. В ту пору я на недельку-другую закатился в Париж, а там что-то такое разлито в воздухе, эдакая joie de vivre[2], которая переполняет сердце и настраивает на игривый лад.

– Выложите наш джентльменский костюм средней нарядности, подходящий для богемных пиршеств, – распорядился я. – Сегодня я обедаю с одним знакомым живописцем на том берегу Сены.

– Очень хорошо, сэр.

– Да, и если кто меня будет спрашивать, Дживс, скажите, что я объявлюсь ближе к тому часу, когда нисходит безмятежный сумрак.

– Слушаю, сэр. Пока вы принимали ванну, звонил мистер Биффен.

Удивительно, как за границей то и дело натыкаешься на знакомых, иной раз не видел однокашника тысячу лет и не чаял не гадал встретиться – и вдруг, нате пожалуйста! Где я меньше всего опасался наткнуться на старину Биффи, так это в Париже. Было время, мы с ним на пару предавались светской жизни, обедали, ужинали в одной компании чуть не каждую ночь напролет. Но где-то года полтора назад у него померла крестная и оставила ему в наследство имение в Хертфордшире, он туда перебрался, стал носить гетры, якшаться с коровами и вообще являть собой деревенского сквайра и землевладельца. С тех пор мы почти не виделись.

– Старина Биффи в Париже?! Он-то что здесь делает?

– Он со мной не поделился, сэр, – ответил Дживс холодноватым, как мне показалось, тоном, будто бы даже слегка неприязненно, а ведь прежде они были вполне на дружеской ноге.

– Где он остановился?

– Отель «Авенида», рю дю Колизэ, сэр. Он сообщил, что намерен выйти прогуляться и заглянет сюда на исходе дня.

– Ладно, если меня еще не будет, скажете ему, чтобы подождал. А теперь, Дживс, ме ган, мон шапо[3], и дорогу хозяину! Пока, пока!

День был бесподобный, времени у меня оставалось еще навалом, и я в конце концов у Сорбонны вылез из такси, решив остаток пути проделать пешком. Но не успел протопать и трех шагов, как вот тебе раз! Прямо передо мной на тротуаре – Биффи собственной персоной. Если бы мой последний шаг не повис в воздухе, я бы с разгона прямо в него уперся.

– Биффи! – воскликнул я. – Вот так так!

Он уставился на меня, мигнув выпученным глазом, – ну вылитая хертфордширская корова, получившая во время завтрака неожиданный тычок под ребро.

– Берти! – наконец взвыл он хриплым голосом. – Слава Богу! – Он вцепился в мой рукав. – Не оставляй меня! Я потерялся.

– Что значит – потерялся?

– Вышел пройтись, но мили через две понял, что не имею понятия, где нахожусь. Так с тех пор и хожу тут кругами, уж и не знаю, сколько часов.

– Почему же ты не спросил дорогу?

– Так я не знаю ни слова по-французски.

– Кликнул бы такси.

– Я обнаружил, что оставил все деньги в гостинице.

– Мог бы доехать до гостиницы, а потом сойти вниз и расплатиться.

– Верно. Но я еще вдруг обнаружил, что забыл, как она называется, будь она неладна.

Вот вам типичный Чарлз Эдвард Биффен во всей своей красе. Второго такого обормота и недотепы на свете не сыщешь. Видит Бог, – и тетя Агата не даст соврать – я и сам не ахти какой мудрец. Но в сравнении с Биффи я просто величайший мыслитель всех времен и народов.

– Я бы дал шиллинг, ей-богу, – говорит Биффи, – если бы мне кто сказал название этой чертовой гостиницы.

– Будешь должен мне. Отель «Авенида», рю дю Колизе.

– Берти! Это потрясающе! Как ты узнал, разрази меня гром?

– Ты сам сегодня утром продиктовал этот адрес Дживсу.

– Точно! Я и забыл.

– Ладно, пошли. Выпьем по стаканчику, а потом я посажу тебя в такси и отправлю в гостиницу «Авенида». В обед я занят, но еще полно времени.

Мы забрели в одно из одиннадцати кафе, расположенных впритык друг к дружке на той улице, и я заказал две порции восстановительного.

– А что ты делаешь в Париже? – спросил я у Биффи.

– Берти, старина, – ответил он скорбно. – Я приехал сюда искать забвения.

– По-моему, в этом ты добился успеха.

– Ты не понимаешь! Дело в том, старина, что мое сердце разбито. Сейчас я тебе все расскажу.

– Нет-нет! Не надо!

Но было уже поздно.

– В прошлом году, – начал он, – я подался в Канаду на лососиную ловлю.

Я заказал еще по порции. Если уж слушать рыбацкие байки, необходимо взбодриться.

– На лайнере по пути в Нью-Йорк я познакомился с одной девушкой. – Биффи звучно глотнул, точно бульдог, который торопится заглотать одну половину котлеты, чтобы скорее схватить вторую. – Берти, старина. Я не могу тебе ее описать. Нечего даже и пытаться.

И то хоть слава Богу.

– Она была замечательная. Мы с ней прогуливались по палубе после ужина. Она театральный работник. Или вроде того.

– Что значит – вроде того?

– Ну, знаешь, натурщица, манекенщица, – в таком духе. Накопила несколько фунтов и отправилась искать работу в Новом Свете. Она мне все о себе рассказала. У ее отца молочная лавка в Клапеме. А может, в Криклвуде. Одно из двух, либо молочная лавка, либо обувной магазин, это я точно запомнил.

– Да, спутать немудрено.

– Просто я хочу, чтобы ты понял, что у нее хорошие, здоровые буржуазные корни. Ничего легкомысленного. Такой женой всякий мужчина может гордиться.

– И чья же она жена?

– Ничья – пока. Я хотел, чтобы стала моей, но потерял ее.

– Рассорились?

– Да нет же. Говорю тебе: потерял. В прямом смысле. Последний раз я видел ее на нью-йоркской таможне. Мы с ней стояли возле чемоданов, и я только-только успел спросить, не согласится ли она выйти за меня замуж, а она ответила, что да, она согласна, и все складывалось просто замечательно, но тут появился какой-то неприятный тип в форменной фуражке и стал приставать ко мне из-за сигарет, которые он нашел на дне моего чемодана, а я о них совершенно забыл и не внес в декларацию. Было уже довольно поздно, наш пароход пристал в одиннадцатом часу, и я сказал Мэйбл, чтобы она ехала к себе в гостиницу, а я за ней завтра заеду и отвезу ее куда-нибудь позавтракать. Но больше я ее так никогда и не видел.

– Значит, в гостинице ее не было?

– Она, может, и была. Но…

– Ты хочешь сказать, что сам туда не явился?

– Берти, старина, – мученическим тоном произнес Биффи, – Бога ради, не подсказывай мне, что я хочу сказать, а чего не хочу сказать. Дай мне все рассказать самому, иначе я запутаюсь, и придется начинать сначала.

– Ну уж нет. Валяй излагай сам, – согласился я поспешно.

– Так вот. В двух словах, Берти, – я забыл название гостиницы. Добрых полчаса объяснялся с таможенниками насчет сигарет, а когда освободился, в голове – хоть шаром покати. Помнилось мне вроде бы, что я это название на чем-то записал, но, по-видимому, это мне только казалось: ни на одной бумажке у меня в карманах его не было. Нет, безнадежное дело. Я ее потерял.

– Но почему же ты не навел справки?

– Понимаешь, Берти, беда в том, что я забыл, как ее зовут.

– Ну и ну! – Это уже был предел безмозглости, даже для Биффи. – Не может быть, чтобы ты забыл, как ее зовут. Да ты мне сам только что говорил: Мюриел или что-то наподобие того.

– Мэйбл, – холодно поправил Биффи. – А забыл я ее фамилию. И пришлось мне махнуть рукой и двинуть дальше в Канаду.

– Одну минутку, – сказал я. – Но ты-то должен же был назвать ей свою фамилию. А раз так, пусть ты и не мог ее найти, зато она могла найти тебя.

– Вот именно. Поэтому я и впал в отчаяние. Она знает мою фамилию, и адрес, и все остальное, но я не получил от нее ни пол слова. Наверное, когда я не объявился в гостинице, она приняла это за тонкий намек, что, мол, я передумал и бью отбой.

– Пожалуй, – согласился я. Действительно, это было единственное подходящее объяснение. – Ну а раз так, остается только завить горе веревочкой и залить сердечные раны. Верно я говорю? Поехали поужинаем сегодня вместе, а потом закатимся в «Аббатство» или еще куда-нибудь.

Но Биффи покачал головой:

– Бесполезно. Я уже пробовал. Кроме того, я уезжаю четырехчасовым поездом. Завтра у меня ужин с одним человеком, который, кажется, вот-вот клюнет на мой хертфордширский дом.

– Вот как? Ты продаешь дом? Я думал, он тебе нравится.

– Нравился. Но теперь, как подумаю, что после всего опять останусь жить один в этом огромном пустом здании, – и меня просто оторопь берет. Так что когда сэр Родерик Глоссоп выразил интерес…

– Сэр Родерик Глоссоп! Неужели тот самый, что лечит психов?

– Да, знаменитый специалист по нервным болезням. А ты что, знаком с ним?

Солнце жарило вовсю, но у меня похолодела спина.

– Я был пару недель помолвлен с его дочерью, – вполголоса ответил я. Вспоминая, как я тогда еле отделался, я обычно впадаю в состояние, близкое к обмороку.

– А у него есть дочь? – равнодушно переспросил Биффи.

– Есть. Сейчас я тебе все расскажу…

– Но только не в данную минуту, старина, – оборвал меня Биффи, вставая со стула. – Я должен вернуться в гостиницу и позаботиться об укладке чемоданов.

Что было, на мой взгляд, настоящим свинством с его стороны: я-то его вон как внимательно слушал. Чем дольше живу на свете, тем тверже убеждаюсь, что старый добрый дух товарищества «ты – мне, я – тебе» совершенно, можно сказать, вывелся в нашем кругу. Словом, я посадил его в такси и отправился обедать.


Прошло не больше десяти дней, когда я за утренним кофе с тостами испытал довольно малоприятное потрясение. Прибыли английские газеты, и Дживс, выходя из комнаты, оставил возле моей кровати свеженький номер «Таймс».

Я праздно переворачивал газетные листы в поисках спортивного раздела, и вдруг в глаза мне бросилась маленькая заметка под крупным заголовком:

«ПРЕДСТОЯЩИЕ БРАКОСОЧЕТАНИЯ

мистер Ч. Э. Биффен и мисс Глоссоп


Объявлена помолвка между Чарлзом Эдвардом Биффеном, сыном покойного м-ра Э. Ч. Биффена и миссис Биффен, прожив, по адресу: 11, Пенслоу-сквер, Мейфэр, и Гонорией Джейн Луизой, единственной дочерью сэра Родерика и леди Глоссоп, прож. по адресу: 6 в, Харли-стрит, W».

– Черт! Вот это да! – вскричал я.

– Сэр? – обернулся с порога Дживс.

– Дживс, вы помните мисс Глоссоп?

– Весьма отчетливо, сэр.

– Она обручилась с мистером Биффеном!

– Вот как, сэр? – произнес Дживс и, не добавив больше ни слова, выскользнул за дверь.

Подобная невозмутимость с его стороны обеспокоила и насторожила меня как довольно красноречивое свидетельство вопиющего бессердечия, чего я за ним до сих пор совершенно не замечал. Ведь Гонория Глоссоп как-никак была ему близко знакома.

Я еще раз перечитал заметку. Она пробуждала во мне странные чувства. Не знаю, случалось ли вам читать в газете о помолвке вашего школьного друга с девушкой, на которой, еще бы один неосмотрительный шаг, и вы бы оказались бесповоротно женаты сами. Это дает вам ощущение, не знаю даже как сказать, наверно, нечто в таком роде чувствует человек, который вышел с другом детства прогуляться по джунглям, а навстречу – тигрица, или ягуар, или еще какая-нибудь зверюга, он успел в последнюю секунду вскарабкаться на дерево, глядит вниз, а его друг мелькнул и пропал в чаще, зажатый в плотоядных челюстях хищника. Эдакое как бы молитвенное глубокое облегчение, если вы меня понимаете, смешанное в то же время с некоторой все-таки жалостью. То есть я хочу сказать, при всей радости, что мне удалось избежать женитьбы на Гонории, я искренне сожалел, что такой приличный малый, как Биффи, схлопотал подлянку. Я выпил чаю и задумался.

Конечно, есть на свете, я полагаю, такие парни – крепкие, несгибаемые ребята с каменными подбородками и горящим взором, – которым обручиться с этой язвой Глоссоп – раз плюнуть и даже, может быть, приятно. Но я отлично знал, что Биффи не из их числа. Дело в том, что Гонория – это такая здоровая, энергичная девица, мускулатура у нее, как у борца в полусреднем весе, а смех – будто кавалерийский эскадрон скачет по мосту, сколоченному из пустых жестянок. Встречаться с такой лицом к лицу через стол за завтраком – это же страшно подумать! Да еще башковитая. Эдакое нежное создание, которое измочалит вас в шестнадцати сетах в теннис и в нескольких кругах в гольф, а потом спускается к обеду свеженькая как огурчик и ждет, что вы поведете с ней интеллектуальный разговор о Фрейде. Еще бы неделя помолвки с нею, и у ее папаши-психиатра завелся бы новый пациент. А Биффи – личность тихая, безобидная, вроде меня. Словом, говорю вам, я был потрясен и обескуражен.

И особенно, как я уже сказал, меня потрясло гнусное равнодушие Дживса. В эту самую минуту он как раз опять неслышно просочился в спальню, и я дал ему еще один шанс проявить нормальные человеческие чувства.

– Вы расслышали имена, которые я назвал, Дживс? – спросил я. – Мистер Биффен собирается жениться на Гонории Глоссоп, дочери старого господина с бровями и лысой головой.

– Да, сэр. Какой костюм приготовить вам на сегодня?

И это, заметьте, говорит человек, который в бытность мою помолвленным с означенной Глоссоп напрягал все фибры своего мозга, чтобы меня вызволить. Нет, убейте, ничего не понимаю.

– Синий в розовую полоску! – ответил я ему холодно. Пусть видит, как я горько в нем разочарован.


Спустя неделю или около того я возвратился в Лондон и не успел расположиться на прежней квартире, как вдруг является Биффи. Одного взгляда на него мне было достаточно, чтобы понять: отравленная рана загноилась. Вид у Биффи был не блестящий, нет, далеко не блестящий. На лице застыло знакомое мне выражение, я сам, бывало, бреясь, наблюдал аналогичное в зеркале во времена своей недолгой помолвки с этой чертовой куклой Глоссоп. Однако, не желая нарушать принятые нормы общежития, я со всей возможной для меня теплотой пожал ему лапу.

– Ну, старина, – сказал я ему. – Поздравляю!

– Спасибо, – отвечает он уныло. После чего наступило тяжкое молчание, затянувшееся на добрых три минуты.

– Берти, – наконец произнес Биффи.

– Да?

– Это правда, что?..

– Что?

– Да так, ничего.

И беседа наша опять вроде как иссякла. Прошло еще минуты полторы. Биффи снова вынырнул из небытия.

– Берти.

– Я все еще здесь, старина. Ты чего?

– Послушай, Берти, это правда, что ты когда-то был помолвлен с Гонорией?

– Правда.

Биффи откашлялся.

– И как же ты спасся… то есть я хочу сказать, какая трагедия помешала вашему браку?

– Это все Дживс. Он нашел выход из положения, все продумал и осуществил.

– Я, пожалуй, перед уходом загляну на кухню, переговорю с Дживсом, – задумчиво произнес Биффи.

Ну, чувствую, тут не до церемоний, надо говорить начистоту.

– Биффи, старичок, – обращаюсь я к нему, – признайся как мужчина мужчине: ты что, хочешь рвать когти?

– Берти, дружище, – отвечает он с мольбой в голосе, – как старый друг старому другу признаюсь: хочу.

– Зачем же ты, черт дери, в это дело ввязался?

– Не знаю. А ты зачем?

– Я… Само как-то получилось.

– Вот и со мной тоже как-то само получилось. Знаешь, когда у человека разбитое сердце… Живешь вроде как во сне, перестаешь соображать, теряешь бдительность. Ну и оглянуться не успел, а ты уже попался. Не могу тебе толком объяснить, как это вышло, но факт таков. И теперь я хочу от тебя услышать, что в таких случаях полагается делать?

– То есть каким образом дать задний ход?

– Ну да. Мне не хотелось бы ранить ничьи чувства, но я решительно больше не могу. Это невозможно. Дня полтора-два мне казалось, что ничего особенного, обойдется. Но теперь… Ты помнишь, как она смеется?

– О да.

– Этот ее смех, и потом, она еще ни на минуту не оставляет человека в покое, ей, видите ли, надо развивать твой интеллект, и так далее.

– Знаю, знаю.

– Ну так вот. Что ты порекомендуешь? Ты сказал, что Дживс нашел выход из положения. Как это понимать? Нельзя ли подробнее?

– Видишь ли, сэр Родерик, на самом деле психический врач, сколько ни величай его специалистом-психоневрологом, получил сведения, что в моем роду есть кое-какие психические отклонения. Так, ничего серьезного, просто один дядя у нас держал в спальне кроликов. И вот папаша Глоссоп приехал сюда пообедать со мной и заодно меня освидетельствовать, а Дживс так подстроил, что старик уехал в полном убеждении, что у меня не все дома.

– Понятно, – кивнул Биффи. – Беда только в том, что у нас в роду нет психических отклонений.

– Ни одного?

Просто не верилось, что можно вырасти таким законченным остолопом, как душка Биффи, и притом самопроизвольно, безо всякой посторонней помощи.

– Ни единого психа в родословной, – мрачно подтвердил Биффи. – Надо же, какая незадача. Завтра старикашка как раз приедет ко мне обедать и, конечно, захочет меня тоже проверить на сдвинутость. А я, как на грех, абсолютно в здравом уме.

Я задумался. От одной только мысли о новой встрече с сэром Родериком у меня по спине побежали холодные мурашки; однако, если представляется случай помочь ближнему, мы, Вустеры, забываем о себе.

– Вот что, Биффи, – говорю я ему. – Послушай, что я придумал. Я подъеду к тебе, когда вы сядете обедать. И очень может быть, когда сэр Родерик увидит, кто твой друг, он без всяких разговоров немедленно запретит помолвку.

– В этом что-то есть, – сразу воодушевился Биффи. – Благородно с твоей стороны, Берти.

– Пустяки, – ответил я. – А перед тем я еще посоветуюсь с Дживсом. Изложу ему суть дела и послушаю, что он скажет. Дживс меня никогда не подводил.

Биффи отчалил приободренный. А я отправился на кухню.

– Дживс, – говорю, – мне опять понадобилась ваша помощь. У меня только что состоялся огорчительный разговор с мистером Биффеном.

– Неужели, сэр?

– Дело вот какого рода, – начал я и описал ему положение вещей.

Странно, но я вижу, он слушает будто каменный. Обычно, когда я призываю Дживса обсудить какую-нибудь загвоздку, он бывает само сочувствие и сама изобретательность. И вдруг такое.

– Боюсь, сэр, – произнес он, как только я договорил, – что мне вряд ли подобает вмешиваться в сугубо личное дело, где затрагиваются…

– Да ладно вам, Дживс!

– Нет, сэр. Это была бы с моей стороны недопустимая вольность.

– Дживс, – говорю я и беру этого упрямого быка прямо за рога. – Что вы имеете против старины Биффи?

– Я, сэр?

– Да, вы.

– Уверяю вас, сэр!

– Что ж, ладно. Если вы не хотите подставить плечо и спасти ближнего, я вас, конечно, неволить не буду. Но позвольте вам сказать, что я сейчас пойду в гостиную, сяду и начну думать. Какой же у вас будет вид, когда я возвращусь и объявлю, что нашел спасение для Биффи? Самый дурацкий вид, уверяю вас.

– Да, сэр. Принести вам виски с содовой?

– Нет. Кофе. Черный и крепкий. И если кто-нибудь пожелает меня видеть, скажите, что я занят и просил не беспокоить.

Через час я позвонил в звонок.

– Дживс, – говорю я свысока.

– Да, сэр?

– Будьте добры, позвоните по телефону мистеру Биффену и передайте, что мистер Вустер кланяется и что выход найден!


На следующее утро я пешком отправился к Биффи, чрезвычайно, надо признаться, довольный собой. Как правило, осенившая тебя накануне блестящая мысль ухитряется утратить почти весь свой блеск, когда разглядываешь ее в лучах наступившего утра. Но эта моя умственная находка выглядела после завтрака не менее привлекательно, чем вчера перед ужином. С какого бока ни рассматривай, это был совершенный верняк.

За несколько дней до того моя тетя Эмили праздновала шестилетний юбилей своего сына Хэролда, и я, оказавшись перед необходимостью приобрести подарок, присмотрел в магазине на Стрэнде одну забавную игрушку, как раз подходящую, на мой взгляд, для развлечения малого дитяти и умиления друзей и домочадцев. Она представляла собой как бы бутоньерку, к которой снизу прикреплена такая резиновая штуковина наподобие клизмы, нажмешь – и полторы пинты холодной родниковой воды мощной струей ударяют в лицо тому, кто вздумал понюхать цветочки. Самое подходящее изобретение для развития детского интеллекта, решил я, сделал покупку и отправился по месту назначения.

Но там я застал Хэролда посреди целой кучи дорогих и великолепных игрушек, так что просто рука не поднялась прибавить к ним мое подношение, которое обошлось мне всего в одиннадцать с половиной пенсов. Я тут же, на диво быстро, нашелся, – бывает, что и мы, Вустеры, умеем, когда надо, соображать молниеносно, – оторвал от игрушечного аэропланчика карточку дяди Джеймса, вставил вместо нее свою, а брызгалку спрятал в карман и впоследствии унес домой. Так она все эти дни и лежала у меня всуе, но теперь наконец настал срок пустить ее в дело.

– Ну? – нетерпеливо спросил Биффи, когда я на полном скаку влетел в его гостиную.

Бедный петушок едва шевелил жабрами со страху. Мне это состояние было знакомо. И я, помнится, испытывал нечто подобное, поджидая к обеду сэра Родерика. Как, интересно, люди с больными нервами могут вести беседу с этим человеком? А ведь у него самая обширная практика во всем Лондоне, и не проходит дня, чтобы он не садился на голову хотя бы одному бедняге и не кричал санитарам, чтобы скорее тащили смирительную рубашку. И на мир он глядит как бы сквозь солому, торчащую в волосах его несчастных пациентов. Словом, я был совершенно уверен: стоит только Биффи надавить на клизму, а уж об остальном позаботится природа.

Поэтому я потрепал Биффи по плечу и сказал:

– Все в порядке, старик!

– Что предлагает Дживс?

– Дживс? Ничего.

– Но ты же сказал, все в порядке.

– В доме Вустера Дживс не единственный, кто способен думать, друг мой. Я занялся твоим делом сам и могу тебя заверить, что держу его под контролем.

– Ты? – переспросил Биффи не слишком-то лестным тоном. В нем слышался недостаток веры в мои таланты, а я всегда считаю: лучше показать, чем сто раз объяснять. Я сунул ему бутоньерку.

– Как ты относишься к цветам, Биффи? – спрашиваю.

– Что?

– Понюхай цветочки.

Биффи понуро сунулся хоботом в букетик, и тут я надавил на клизму в строгом соответствии с инструкцией на обороте ярлыка.

Люблю получать по полной стоимости за свои деньги. В одиннадцать с половиной пенсов эта штука мне обошлась, но сработала она так, что и двойную цену было бы не жалко отдать. В рекламе на коробке сообщалось, что эффект получается «неописуемо комичный». И могу вас заверить, что это еще мягко сказано. Бедолага Биффи отскочил на три фута и опрокинул инкрустированный столик.

– Ну вот, – скромно сказал я.

Биффи сначала утратил дар речи, но сравнительно быстро опомнился и смог высказаться довольно пылко.

– Успокойся, приятель, – сказал я, когда он смолк, чтобы перевести дух. – Это была не праздная забава, а наглядная демонстрация. Прими подарок и благословение от старого друга, снова наполни этот баллончик, сунь букетик сэру Родерику в физиономию, надави – и в остальном положись на него самого. Ручаюсь, не пройдет и трех секунд, как желание породниться с тобой покинет его раз и навсегда.

Биффи захлопал глазами.

– Ты что, хочешь, чтобы я обрызгал сэра Родерика?

– Именно. Обрызгай его хорошенько, от всей души.

– Но…

Он еще что-то взволнованно лепетал, когда раздался звонок у входной двери.

– Боже милосердный! – воскликнул Биффи, весь трясясь, как желе. – Это он. Займи его разговором, пока я сбегаю сменю рубашку.

Я едва успел набрать воды в клизму и положить бутоньерку рядом с прибором Биффи, как дверь отворилась, и вошел сэр Родерик. Я в этот миг, нагнувшись, поднимал опрокинутый столик, и он приветственно обратился ко мне со спины:

– Добрый день! Надеюсь, я не опо… Мистер Вустер!

Должен признаться, что мне было немного не по себе.

Есть что-то в этом человеке, что повергает в трепет самые мужественные сердца. Услышишь слова: «Сэр Родерик Глоссоп», – и поджилки у тебя начинают с полным основанием дрожать как осиновый лист.

Здоровенная голова, эдакий голый шар, все волосы, которым положено на ней расти, переползли вниз и скучились в бровях, а глаза из-под бровей убивают наповал, точно «лучи Смерти».

– Как поживаете? – произнес я, поборов некоторое желание выпрыгнуть задом наперед из окна. – Давненько не виделись, а?

– Тем не менее я вас отчетливо помню, мистер Вустер.

– И чудесно, – говорю. – Старина Биффи вот пригласил меня принять тут участие в кое-какой кормежке…

Он угрожающе шевельнул бровями.

– Вы являетесь другом Чарлза Биффена?

– Да, знаете ли. Друзья с детских лет.

Он со свистом набрал в грудь воздуха, и видно было, что акции Биффи сразу заметно упали. Потом он посмотрел вниз, а на полу разбросаны разные предметы, которые были на столике.

– Здесь что-то произошло?

– Ничего серьезного, – отвечаю. – Просто со стариной Биффи случился небольшой припадок, или родимчик, вследствие которого опрокинулся стол.

– Припадок?!

– Или родимчик.

– Он что же, страдает припадками?

Я уже открыл было рот, чтобы ответить, но тут в комнату влетел Биффи. Он забыл пригладить щеткой волосы, из-за чего имел вполне безумный вид, и я приметил, с какой подозрительностью покосился на него сэр Родерик. Похоже было, что почва вполне взрыхлена и удобрена и клубень теперь гарантированно примется и даст росток.

Человек Биффи внес кушанья, и мы уселись за стол.


Поначалу можно было подумать, что обеду суждено пройти в самой ледяной обстановке, от какой только случалось коченеть и стыть бывалым завсегдатаям званых обедов. Биффи, вообще хозяин на троечку, не внес от себя в пир разума и излияния духа ни малейшего вклада, разве только слегка икал время от времени, а когда я делал попытку поддержать застольную беседу, сэр Родерик всякий раз оборачивался ко мне с таким убийственным выражением на физиономии, что любая счастливая находка немедленно гибла в зародыше. Но, к счастью, на второе было подано куриное фрикасе такого отменного качества, что старик, умяв свою порцию, протянул миску за добавкой и чуть ли не залучился добродушием.

– Я явился сюда, Чарлз, – объявил он почти что, можно сказать, приветливо, – с неким, если можно так выразиться, заданием. Да, с заданием. Превосходное фрикасе.

– Рад, что вам нравится, – промямлил Биффи.

– Исключительное. Тает во рту. – Он загреб себе еще полтарелки. – Да, так я говорю, я прибыл с заданием. Вы, нынешняя молодежь, я знаю, живете в нашей несравненной столице, не удосужившись осмотреть ни одной из ее многочисленных достопримечательностей. Будь я азартным человеком, каковым не являюсь, я бы заключил пари на изрядную сумму, что вы, Чарлз, ни разу в жизни не посетили даже такое историческое место, как Вестминстерское аббатство. Или я не прав?

Биффи нечленораздельно икнул, что, мол, давно собирался, но…

– И Тауэр?

– Да, и Тауэр тоже.

– А между тем не далее как в двадцати минутах езды на такси от Гайд-парка находится в настоящее время величайшая и назидательнейшая коллекция предметов, как одушевленных, так и неодушевленных, когда-либо за всю английскую историю выставлявшаяся на обозрение посетителей. Я имею в виду Британскую имперскую выставку в Уэмбли.

– Мне вчера один анекдот рассказали про Уэмбли, – ввернул я, чтобы немного взбодрить разговор. – Остановите меня, если уже слышали. Один тип подходит к глухому у ворот выставки и спрашивает: «Это Уэмбли?» Глухой говорит: «Чего?» Тип опять: «Это Уэмбли?» А глухой: «Чего?» А тип опять: «Это Уэмбли?» – «Да нет, – это глухой говорит, – не лямблии, а цирроз». Ха-ха-ха, правда?

Но бодрый смех замер у меня на губах. Сэр Родерик слегка повел в мою сторону бровью, и я сразу понял, что мое место – в мусорной корзинке и нечего мне было оттуда высовываться. Не знаю больше никого, кто умел бы так дать ближнему почувствовать себя отбросом человечества, как это получается у сэра Родерика Глоссопа.

– Значит, вы до сих пор не посетили Уэмбли, Чарлз? – вернулся он к прежней теме. – Нет? Я это подозревал. Так вот, задание, мною полученное, состоит в том, чтобы свозить вас на выставку. Так хочет Гонория. Она полагает, что таким образом можно будет расширить ваш кругозор, в чем я с нею вполне согласен. Мы отправимся сразу после обеда.

– Ты ведь тоже с нами поедешь, Берти? – умоляющим голосом спросил Биффи.

Во взгляде его была такая мука, что я колебался не долее одной минуты. Кореш есть кореш. К тому же, если моя задумка с клизмой оправдает ожидания, эта увеселительная поездка вообще, с Божьей помощью, не состоится.

– Что ж, пожалуй, – не стал упираться я.

– Ну зачем же нам злоупотреблять добротой мистера Вустера? – весь напыжился сэр Родерик.

– Ерунда. Я и сам уже давно собирался заглянуть в эту лавочку. Сейчас слетаю домой переодеться и заеду сюда за вами на автомобиле.

Пауза. Биффи, похоже, страшно обрадовался, что не придется остаток дня провести с глазу на глаз с сэром Родериком, даже утратил дар речи. А сэр Родерик, поджав губы, хранил молчание в знак несогласия. Потом вдруг заметил бутоньерку у прибора Биффи и подчеркнуто переменил тему:

– О, цветы! Душистый горошек, если не ошибаюсь. Дивный представитель семейства бобовых, радующий и взор, и обоняние.

Я посмотрел через стол на Биффи. Глаза у него выпучились, в них появился непривычный блеск.

– Вы любите цветы, сэр Родерик? – хрипло спросил он.

– Чрезвычайно.

– Тогда понюхайте.

Сэр Родерик изогнул выю и потянул носом. Пальцы Биффи сомкнулись на клизме. Я зажмурился и вцепился обеими руками в край стола.

– Чудесный аромат, – слышу голос сэра Родерика. – Очень приятный.

Открываю глаза – Биффи отвалился на спинку стула, на лице трагическая маска, рядом на скатерти цветы. Я сразу понял, что произошло. В этот решающий миг, когда от простого нажатия пальцев зависела его судьба, бедняга Биффи, бесхребетная козявка, смалодушничал и дал задний ход. Весь мой план, взлелеянный и продуманный до мельчайших деталей, безнадежно лопнул.


Дома я застал Дживса за поливкой гераней под окном гостиной.

– Смотрите, как живописно они цветут, сэр, – сказал он, окидывая растения отеческим взором.

– Ни слова про цветы, Дживс, – откликнулся я. – Теперь я знаю, что чувствует генерал, который научно спланировал военную операцию, а подчиненные сорвали ее осуществление.

– Вот как, сэр?

– Да, – вздохнул я и все ему рассказал. Он выслушал меня очень внимательно.

– Довольно нерешительный и слабохарактерный молодой джентльмен этот мистер Биффен, – таков был комментарий Дживса по окончании моего рассказа. – Я вам сегодня до ночи больше не понадоблюсь, сэр?

– Нет. Мы едем на выставку в Уэмбли. Я только забежал переодеться и взять машину. Выложите мне спецодежду, которой не страшны будут объятия тысячерукой толпы, и позвоните в гараж.

– Очень хорошо, сэр. Серая шевиотовая куртка, я думаю, подойдет. Не будет ли с моей стороны бесцеремонностью, сэр, если я попрошу вас взять и меня в автомобиль? Я тоже намеревался сегодня побывать в Уэмбли.

– Да? Ладно, пожалуйста.

– Весьма благодарен, сэр.

Я переоделся, и мы поехали к Биффи. Они с сэром Родериком забрались на задние сиденья, а Дживс сел впереди рядом со мной. Вид Биффи так вопиюще не соответствовал развлекательной цели нашей поездки, что сердце мое сжалось от сострадания, и я попытался еще раз воззвать к человеколюбию Дживса.

– Должен признаться, Дживс, – говорю я ему, – что вы меня разочаровали.

– Мне весьма печально это слышать, сэр.

– Нет, правда-правда. Совершенно разочаровали. Кажется, могли бы сплотиться и помочь человеку. Видели, какое у мистера Биффена выражение лица?

– Да, сэр.

– Ну и как же?

– Прошу меня простить, сэр, но мистер Биффен, бесспорно, сам виноват, если принял на себя матримониальные обязательства, которые ему в тягость.

– Вы говорите совершенную чушь, Дживс. Вы знаете не хуже меня, что Гонория Глоссоп – это бич Божий. С таким же успехом можно винить человека за то, что его переехал грузовик.

– Да, сэр.

– Именно, что да! И к тому же бедный дуралей был в таком состоянии, что вообще не мог оказать сопротивления. Он мне сам рассказывал. Он потерял свою единственную любовь, а вы знаете, каково это, когда с тобой случается такое несчастье?

– Как же это с ним произошло, сэр?

– Он влюбился, когда плыл на пароходе в Нью-Йорк, и расстался со своей избранницей у входа в таможню, условившись о встрече назавтра в ее отеле. Но вы ведь знаете, что за фигура этот Биффи. Он даже собственное имя то и дело забывает. Название отеля он не записал, и оно просто вылетело у него из головы. С тех пор он ходил сам не свой, вроде как в трансе, а очнулся – и оказывается, он обручен с Гонорией Глоссоп!

– Я этого не знал, сэр.

– И никто, я думаю, не знает, кроме меня. Он со мной поделился тогда в Париже.

– Казалось бы, сэр, можно было предпринять поиски.

– Я так ему и сказал. Но он забыл, как ее зовут.

– Это поразительно, сэр.

– Мне тоже так показалось. Но факт таков. Он только помнил имя – Мэйбл, а фамилию нет. Не будешь же искать по всему Нью-Йорку девушку по имени Мэйбл, правда?

– Я согласен, что это было бы довольно затруднительно.

– Ну так вот, сами видите.

– Да, сэр.

Тут мы застряли в толкучке экипажей перед входом на выставку, и, поскольку, чтобы лавировать между ними, понадобилось все мое внимание, я вынужден был временно замолчать. В конце концов мы все-таки произвели парковку и вошли на территорию выставки. Дживс куда-то делся, и нашу экспедицию возглавил сэр Родерик. Он направился в Павильон индустрии, мы с Биффи поплелись следом. Лично я на выставки вообще-то не ходок. Народные массы в сплоченном состоянии действуют на меня угнетающе; пошаркав подошвами в толпе с четверть часа или около того, я начинаю чувствовать, что земля у меня под ногами накалилась и тлеет. К тому же в данном конкретном случае мне как-то недоставало интереса, если вы меня понимаете. То есть, конечно, есть миллионы людей, которые готовы визжать и плакать от восторга при виде рыбы-дикобраза или стеклянного короба с зерном из Западной Австралии, – но не Бертрам. Поверьте тому, кто не станет врать: не Бертрам. Когда мы наконец выдрались из селения туземцев Золотого Берега и потащились к Дворцу машинерии, стало уже более или менее ясно, что с минуты на минуту я тихо скроюсь и подамся в заманчивый «Плантаторский бар», находящийся в отделе «Вест-Индия». Сэр Родерик протащил нас мимо него на повышенной скорости, поскольку у него в душе ничего не пробудилось при виде бара; а вот я успел углядеть там бравого молодца за стойкой, который готовил некий напиток, подливая в высокие стаканы – и как будто бы даже со льдом – жидкости из разных бутылок и перемешивая состав специальной палочкой. Мне мучительно захотелось ближе пообщаться с этим малым. Я уже изготовился выпасть из рядов, отстать от родного отряда и затеряться в толпе, как вдруг что-то зацепило меня за рукав. Оглядываюсь – Биффи. И на лице у него написано, что его терпение истощилось.

Бывают в жизни мгновения, когда нет нужды в словах. Я посмотрел на Биффи, Биффи посмотрел на меня. Полнейшее взаимопонимание объединило наши сердца.

– ?

– !

Три минуты спустя мы уже находились среди вест-индских плантаторов. Я никогда не бывал в Вест-Индии, но могу засвидетельствовать, что по части удовлетворения потребностей человека они там на целый круг опередили европейскую цивилизацию. Тип за стойкой, добрейшей души человек, угадал наши потребности, едва мы появились на горизонте. Мы еще и облокотиться перед ним не успели, как он уже прыгал позади стойки, при каждом прыжке снимая с полки новую бутылку. Очевидно, для плантатора выпивка – не выпивка, если в ней содержится менее семи составных частей.

И я вовсе не говорю, что плантаторы тут не правы. Малый за стойкой сообщил нам, что напиток, им составленный, называется «Зеленый пшик»; если я женюсь и у меня родится сын, он будет зарегистрирован как Бертрам Пшик Вустер в память о чудесном спасении его отца.

Мы приняли по третьей, и Биффи удовлетворенно вздохнул.

– Где, по-твоему, сейчас сэр Родерик? – спросил он задумчиво.

– Биффи, старичок, – честно ответил я, – мне в высшей степени наплевать.

– Берти, душа моя, и мне тоже, – признался он.

Он еще раз вздохнул и прервал воцарившееся между нами молчание просьбой к бармену дать ему новую соломинку.

– Берти, – сказал Биффи, – я только что вспомнил одну очень странную вещь. Ты Дживса знаешь?

Я ответил, что да, знаю.

– Так вот, когда мы входили сюда, случилось удивительное происшествие. Ко мне подвалил старина Дживс и произнес нечто совершенно загадочное. Нипочем не угадаешь.

– Еще бы.

– Дживс сказал, – весь напрягшись, проговорил Биффи, – цитирую дословно… он сказал: «Мистер Биффен»… это он ко мне обращался, ты понимаешь?..

– Понимаю.

– «Мистер Биффен, – так он сказал, – очень советую вам посетить…»

– Ну? Что же? – спросил я, поскольку он на этом смолк.

– Берти, старина, – ответил Биффи, очень расстроенный, – понимаешь, я напрочь забыл, что именно.

– Потрясающе, – говорю я. – Одного я взять в толк не могу: как это ты умудряешься управляться со своим хертфордширским хозяйством, ей-богу? Не забываешь доить коров, сервировать обед свиньям.

– Ну, это-то пустяки. Там всюду имеются трудящиеся, наемная рабочая сила, они всем этим занимаются.

– А-а, – говорю. – Ну раз так, давай выпьем еще по «Зеленому пшику» и отправимся к аттракционам.


Прошу иметь в виду, что мои вышеприведенные отрицательные высказывания насчет выставок не относятся к их более, так сказать, земным отделам. То есть я не менее всякого другого способен наслаждаться деревянными откосами, с которых за шиллинг съезжаешь на циновке по наклонной плоскости. С удовольствием играю в прыг-скок. И готов против любого сразиться на деньги, почтовые марки или орехи в пружинный бильярд.

Но при всей моей сердечной склонности к подобного рода забавам до Биффи мне оказалось далеко, как от земли до неба. «Зеленый ли пшик» так на него подействовал, или просто он вздохнул полной грудью, отделавшись от сэра Родерика, не знаю точно, но он с таким азартом предался пролетарским развлечениям, что меня прямо страх взял. Я никак не мог оттащить его от качелей с переворотом, а на американских горках он, похоже, вообще решил поселиться. Наконец я его оттуда выцарапал. И вот Биффи бредет рядом со мной в толпе безумной, весь взволнованный, глаза горят, и мучит его выбор между предсказательницей судьбы и чертовым колесом, как вдруг я чувствую, он вцепился в мой локоть, и уста его испустили громкий звериный вопль:

– Берти!

– Ну, что еще?

Он указывает пальцем на вывеску над крышей павильона:

– Смотри! Дворец красоты!

Мне захотелось его немного осадить. В конце концов, сколько можно: мы уже не те юнцы, что в прежние времена.

– Нечего там делать, – говорю. – Мне приятель в клубе рассказывал. Там и нет ничего, одни девицы. Полным-полно девиц. Какой интерес на них глазеть?

– Большой интерес! – возразил Биффи. – Полно девиц – это замечательно, пусть их будут десятки, сотни, и чем меньше походят на Гонорию, тем замечательнее. Кроме того, я вспомнил, что Дживс рекомендовал мне посетить именно этот павильон. Все вдруг всплыло в памяти. «Мистер Биффен, – он мне сказал, – я очень советую вам побывать во Дворце красоты». Я, правда, не знаю, к чему это он и зачем, но скажи мне, Берти, разве правильно, разумно, полезно пренебрегать хоть единым словечком Дживса? Вход вон в ту дверь слева.

Не знаю, приходилось ли вам бывать во Дворце красоты. Это своего рода аквариум, где вместо рыб содержится прекрасный пол. Входишь – перед тобой вроде как прозрачная коробка, и сквозь толстое стекло оттуда на тебя таращится прелестное создание в довольно своеобразном туалете. А сверху надпись: «Прекрасная Елена». Двигаешься дальше – в следующем отделении другая дама ведет поединок джиу-джитсу со змеей; подзаголовок – «Клеопатра». Словом, вы поняли общую идею: знаменитые женщины в мировой истории. В таком духе. Не ахти как увлекательно, на мой взгляд. Я утверждаю, что красивая женщина теряет значительную часть своего очарования, если ее поместить за стеклом. Более того, у меня даже возникло неприятное чувство, будто заглянул по ошибке в окно чужой спальни, и я припустил со всех ног, чтобы поскорее выбраться на волю. Но Биффи неожиданно обезумел.

По крайней мере у меня сложилось такое впечатление. Он вдруг пронзительно заорал, сдавил мне локоть, будто крокодильими челюстями, и что-то непонятное залопотал.

– Ик! – воскликнул он (за точность не ручаюсь, но смысл приблизительно такой).

Меж тем собралась большая толпа интересующихся. Я сначала подумал, что, наверно, женщин сейчас будут кормить. Но Биффи ни на кого не обращал внимания. Он как полоумный махал рукой, указывая на одно из стеклянных помещений. Не помню сейчас, что в нем изображалось, но девица была в плоеном воротнике, так что, вероятно, королева Елизавета или Боадицея – словом, кто-то из той эпохи. Довольно симпатичная такая девушка. И она так же таращилась на Биффи, как он на нее.

– Мэйбл! – взревел Биффи, словно бомба разорвалась у меня в ухе.

Надо сказать, что мне в эту минуту было не особенно весело. Драма – она, конечно, вещь замечательная, но угодить в драму в общественном месте – этого я совершенно не выношу. А я даже не подозревал, до чего там место оказалось общественное. За каких-то пять секунд толпа удвоилась в размерах, и при том, что большинство разглядывало Биффи, достаточно нашлось и таких, кто глазел на меня, вероятно, видя во мне важного участника спектакля и ожидая от меня с минуты на минуту какого-нибудь лихого коленца на потеху публике. А Биффи знай себе скачет, как ягненок на майском лугу, и к тому же совершенно безмозглый ягненок.

– Берти! Это она! Она это! – Он дико озирался вокруг. – Где, черт возьми, ход за кулисы? Где директор? Немедленно подайте сюда директора!

Тут он набросился на стеклянную перегородку и стал колошматить по ней тростью.

– Старина, послушай-ка, – пытался я его урезонить. Но он вырвался.

Эти загородные жители вместо тросточки, являющейся непременной принадлежностью экипировки столичного щеголя, носят обычно внушительную дубину, а в Хертфордшире тогда, похоже, в моде были настоящие палицы. Биффи с первого же удара разнес стеклянную перегородку в мелкие дребезги. Еще трех ударов хватило на то, чтобы расчистить путь и войти внутрь, не порезавшись. И не успел столпившийся народ сообразить, какая удача ему выпала за один шиллинг входной платы, как Биффи очутился внутри и завязал с тамошней девицей оживленный разговор. Одновременно в толпе появились два огромных полисмена.

От полисмена нельзя требовать романтического взгляда на вещи. Ни слезинки не утерли на ходу два блюстителя порядка. В мгновение ока они прошествовали внутрь клетки, а затем обратно, уже в обществе Биффи. Я устремился следом, для того чтобы скрасить ему последние минуты, а он обратил ко мне пылающее лицо и возопил голосом, исполненным чувства:

– Чизик шестьсот восемь – семьдесят три! Запиши, Берти, а то я забуду. Чизик шестьсот восемь – семьдесят три! Номер ее телефона!

И он исчез, сопровождаемый не менее одиннадцатью тысячами зевак. Тут чей-то голос произнес:

– Мистер Вустер! Что… что… что все это значит?

Рядом со мной стоял сэр Родерик и сильнее обычного топорщил брови.

– Ничего особенного, – ответил я. – Просто старина Биффи окончательно спятил.

Сэр Родерик отшатнулся:

– Что-о?

– Понимаете, у него случился припадок. Или родимчик.

– Опять? – Он глубоко вздохнул. – И за этого человека я чуть было не позволил моей дочери выйти замуж! – пробормотал он себе под нос.

Я дружески похлопал его по плечу. Заставил себя, хотя, поверьте, это было нелегко.

– Я бы на вашем месте, – говорю я ему, – отменил это дело. Крест бы поставил. Бесповоротно вымарал бы из расписания. Таков мой вам совет.

Он злобно покосился на меня.

– В ваших советах я не нуждаюсь, мистер Вустер! Я уже сам, независимо от вас, принял такое решение. А вы, будучи другом этого человека, – факт, который сам по себе должен был бы послужить мне предостережением, – вы в отличие от меня еще увидитесь с ним. И сделайте одолжение, поставьте его при встрече в известность, что он может считать свою помолвку расторгнутой!

– Будет сделано! – отозвался я и поспешил вослед зевакам. У меня создалось впечатление, что настало время потолковать о небольшом залоге.


Примерно через час я протолкался на стоянку к своему автомобилю. На переднем сиденье я обнаружил Дживса, погруженного в созерцание миров. При моем появлении он учтиво встал.

– Вы собираетесь уезжать, сэр?

– Да.

– А как же сэр Родерик, сэр?

– Его не будет. Бесполезно скрывать от вас, Дживс, что мы с ним раздружились. И даже не разговариваем.

– В самом деле, сэр? А мистер Биффен? Вы не будете его ждать?

– Нет. Он в тюрьме.

– Вот как, сэр?

– Да. Я хотел внести залог и увезти его, но они передумали и оставили его ночевать в кутузке.

– За что же его задержали, сэр?

– Помните, я вам рассказывал про девушку, которую он полюбил? Он увидел ее за стеклом во Дворце красоты и рванул к ней кратчайшим путем, то есть пробил в стекле окошко. Ну а полицейские чины его зацапали и уволокли закованного в цепи. – Тут я искоса взглянул на Дживса. Трудно сбоку устремить на человека пронзительный взор, но мне это удалось. – Дживс, – сказал я, – тут что-то кроется, на первый взгляд неуловимое. Ведь это вы посоветовали мистеру Биффену сходить во Дворец красоты. Вы что, знали, что он найдет там свою любимую?

– Знал, сэр.

Это было поразительно и даже отчасти загадочно.

– Надо же! Вы, кажется, знаете все на свете.

– Я просто знаком с будущей миссис Биффен, сэр.

– Ах так. Значит, вам было известно, что произошло в Нью-Йорке?

– Да, сэр. И именно по этой причине я не был расположен содействовать мистеру Биффену, когда вы любезно предложили мне оказать ему посильную помощь. Я ошибочно усмотрел в его действиях игру с чувствами девушки, сэр. Но когда вы ознакомили меня с истинным положением вещей, мне стало ясно, как я был несправедлив к мистеру Биффену, и я постарался исправить ошибку.

– Н-да. Вы ему оказали огромную услугу. Ведь он совсем помешался от любви.

– Весьма рад это слышать, сэр.

– Да и она тоже вам очень многим обязана. Старина Биффи – обладатель годового дохода в пятнадцать тысяч фунтов, не говоря уж о всяких там коровах, утках и курицах, которых столько, что просто девать некуда. Крайне полезная птица в семейном обиходе, курица.

– Да, сэр.

– Скажите, Дживс, а, собственно, каким образом вы оказались знакомы с этой девушкой?

Дживс задумчиво смотрел вдаль на людские толпы.

– Она моя племянница, сэр. Если мне дозволительно сделать замечание, я бы не советовал, сэр, так резко поворачивать руль. Мы едва не столкнулись с автобусом.

Горой за Бинго

Перевод. В. Гусев

Промокнув последнюю страницу, я бессильно откинулся в кресле. С меня, наверное, все семьдесят семь потов сошло, но статья положительно удалась. Я стал ее перечитывать, прикидывая, не добавить ли в самый конец абзац-другой, когда в дверь постучали и на пороге возник Дживс.

– Вас миссис Траверс, сэр. К телефону.

– Да? – буркнул я. Неужели не видно, что человек занят?

– Именно так, сэр. Передает привет, а также интересуется, как обстоят дела со статьей, которую вы для нее пишете.

– Вот-вот, статья… Как по-вашему, Дживс, можем ли мы в женской газете упоминать полукальсоны?

– Едва ли, сэр.

– Раз так, ступайте и передайте, что статья готова.

– Слушаю, сэр.

– А потом возвращайтесь. Посмотрим статью – на предмет вашего одобрения.

Дело в том, что моя тетя Далия издает женскую газету «Будуар элегантной дамы». Недавно она вытянула из меня обещание написать о том, что следует носить в этом сезоне. Моему опусу предстояло появиться в разделе «Мужья и братья». Услужить тетям я не прочь – но только тем, которые этого заслуживают. Моя же, слава Богу, не зануда – несмотря на постоянное брюзжание относительно современных лондонских порядков. В блаженном неведении я согласился. Клянусь, если бы я только догадывался, на что иду, то отказал бы наотрез – даже своей собственной тете! Этот поистине адский труд высосал из меня все соки. Теперь-то ясно, почему у журналистов лысины и отчего они напоминают изможденных галок.

– Скажите, Дживс, – начал я, когда он вернулся, – вы случайно не читаете газету «Будуар элегантной дамы»?

– Нет, сэр. Это издание пока не привлекало мое внимание.

– Что ж, рекомендую купить, если не жалко шести пенсов. На следующей неделе там выходит моя статья – «Что носит хорошо одетый мужчина: советует Вустер!».

– Неужели, сэр?

– Именно так, Дживс. Безделица, хотя и пришлось попотеть. Там есть кусок о носках, который лично вам будет весьма интересен.

Он взял рукопись и, нахмурившись, стал ее просматривать. Наконец на его лице появилась легкая одобрительная улыбка.

– Что ж, раздел о носках совсем неплох, сэр, – изрек он наконец.

– Недурно изложено, а?

– Чрезвычайно хорошо, сэр.

Я внимательно следил, как Дживс читает статью. Наконец, как и следовало ожидать, любовный, как я бы его назвал, огонек внезапно угас в его глазах. Затаив дыхание, я стал ждать неизбежного.

– Дошли до шелковых сорочек для вечернего выхода? – с деланной небрежностью осведомился я.

– Да, сэр, – отвечал Дживс похолодевшим голосом – словно ему впились зубами в ногу – да не кто-нибудь, а самый лучший друг. – Если позволите, то я бы…

– Что-то смущает?

– Да, сэр. Видите ли, шелковые сорочки с мягким воротником вряд ли могут быть рекомендованы для ношения в сочетании с вечерним костюмом.

– Помяните мое слово, Дживс, – начал я, глядя на него в упор, – их, черт побери, будут носить. Кстати, ставлю вас в известность, что я заказал дюжину в «Пибоди и Симзе». По глазам вижу, что вы этого не одобряете, – но тут я буду непреклонен.

– Если позволите, сэр…

– Нет, не позволю, – отрезал я, поднимая руку. – И не спорьте. Да, ваш авторитет непререкаем – особенно в вопросах выбора носков, галстуков – даже гетр. Но когда дело касается вечерних сорочек, вы не выдерживаете никакой критики. Вам не дано видеть перспективу, понимаете? Вы – в плену предрассудков, Дживс. А этот ваш неуместный снобизм? Узость кругозора – вот что напрашивается на язык. Впрочем, вам будет интересно узнать, что как-то в одно казино, где мне случилось быть, неожиданно завалился принц Уэльский, и в чем же? В шелковой рубашке с мягким отложным воротничком!

– Что ж, его королевское высочество может позволить себе незначительную вольность, недопустимую для…

– Все, Дживс, – решительно прервал его я. – Наш спор бесполезен. Благодаря нашей непреклонности мы, Вустеры, славимся… э-э… непреклонностью. В общем, вы меня понимаете.

– Разумеется, сэр.

Было видно, что Дживс не на шутку уязвлен. Что ж, наш разговор был резок и неприятен – и это еще мягко сказано. Но иногда просто приходится расставить точки над «i». Слуга обязан знать свое место, не так ли? Вот в этом-то вся суть. Ознакомив Дживса со своим мнением, я решил переменить тему.

– Вот еще что, Дживс. Нет ли у вас горничной на примете?

– Горничной, сэр?

– Да, Дживс, именно горничной. Вы ведь знаете, что такое «горничная»?

– Вам нужна горничная, сэр?

– Горничная нужна мистеру Литтлу. На днях встретил его в клубе. Его дражайшая интересуется женской прислугой, которая относится с почтением к фарфору. Обещал, что не останется в долгу.

– Понимаю, сэр.

– Как видно, их горничная не очень-то церемонится с дорогим фарфором; послушать его, это ураган, цунами и торнадо в одном лице. В общем, если вы знаете горничную, которая…

– Знаю, и не одну. Одних достаточно близко, других – шапочно, сэр.

– Ну вот вам и карты в руки. А сейчас – котелок, трость и все прочее. Пора отвозить статью.

Редакция «Будуара элегантной дамы» находилась на одной из тех странных улиц, которых немало в районе Ковент-Гардена. Утопая в кучах гнилых капустных листьев и помидоров, я кое-как дочавкал до нужной двери… и кто бы, вы думаете, из нее выходит? Жена Литтла собственной персоной! Увидев меня, она прямо так и расплылась в улыбке – несмотря на то что в последнее время я, друг семьи с большим стажем, явно не злоупотреблял их гостеприимством.

– Вы-то что тут делаете, Берти? – изумилась миссис Литтл. – Вот уж никогда не думала, что смогу встретить вас восточнее Лестер-сквер.

– Принес статью, которую велела написать тетя. Тут наверху у них редакция. «Будуар элегантной дамы».

– Вот так совпадение! Я как раз тоже взялась для нее написать.

– Немедленно откажитесь, – честно предупредил я. – Вы даже не представляете, насколько тяжело… Впрочем, о чем это я? Ведь вам не привыкать к мукам творчества, а?

Да уж, сморозил я глупость. Кто же не знает, что жена Бинго – знаменитая писательница Рози М. Бэнкс? Из-под ее пера вышли блестящие образчики макулатуры, именуемой «женским романом». Пользуется бешеной популярностью среди поклонниц этого чтива. Уж для нее-то накропать какую-то несчастную статейку – раз плюнуть.

– Да нет, труда мне это не составит, – заверила она меня. – К тому же ваша тетя предложила великолепную тему.

– Рад слышать. Да, кстати, говорил со своим камердинером, Дживсом, насчет горничной. Он прекрасно знает всю лондонскую прислугу.

– Как мило. Вы свободны сегодня вечером?

– Абсолютно.

– Тогда прошу к нам на ужин. Будет ваша тетя, она даже взялась привести вашего дядю. Ужасно хочу с ним познакомиться.

– Спасибо, с удовольствием буду.

Насчет удовольствия я не кривил душой. Может, Литтлам и не везет с горничными, но уж поварами-то они могут гордиться. Не так давно жена Литтла откопала где-то потрясающего француза. Это просто какой-то фонтан кулинарного искусства. Зовут его Анатоль, и он готовит такое забористое рагу, что Бинго и оглянуться не успел, как растолстел килограммов на пять.

– Значит, в восемь, не забудьте.

– Обязательно буду.

Она упорхнула, а я стал подниматься в редакцию, где должен был «сдать рукопись в срок» (как принято говорить у нашего брата-журналиста). Тетю Далию я обнаружил буквально по самую макушку в бумагах.

Вообще-то я не очень расположен поддерживать родственные связи, но вот с тетушкой Далией мы друзья. Она вышла замуж за моего дядю Томаса – обыкновенного купца, между нами говоря, – в тот год, когда скачки в Кембриджшире выиграл Графин. Они спускались с трибуны и не успели дойти донизу, как я уже сказал себе: «Да, старикан ей явно не пара». У моей тети широкая, веселая натура, таких, как она, нередко видишь на охоте. Кстати, до замужества она увлекалась верховой ездой, но поскольку дядя Томас и слышать не хотел о деревенской жизни, то пришлось направить ее энергию в русло издания собственной газеты.

Завидев меня, она вынырнула из бумаг и даже игриво замахнулась какой-то книжечкой.

– А, это ты, Берти! Надо понимать, статья готова?

– Наконец-то поставил точку.

– Вот и умница. Представляю, какую ахинею ты написал.

– А вот и нет. Статья великолепна, и, хочу подчеркнуть, ее почти безоговорочно одобрил Дживс. Его немного покоробило место, где я пишу о шелковых сорочках с мягким воротничком. Как можно не понимать, что это – гвоздь сезона, последний вопль моды? Посещая премьеры и рауты в этом году, мы воочию убедимся в самом горячем отклике высшего общества на мягкий воротничок.

– Толку от этого вашего Дживса… – махнула рукой тетя Далия, кидая мою статью в корзину и насаживая какие-то листочки на крюк, напоминающий орудие мясника. – Можешь так ему и передать.

– Ну это вы зря, – возразил я. – Мы можем не соглашаться с его мнением о сорочках…

– При чем тут сорочки! Еще неделю назад попросила подыскать повара, а он и не чешется.

– Да вы словно сговорились! – засмеялся я. – Что он вам – агент по найму? Вон и Рози Литтл тоже – желает, чтобы он подыскал ей горничную. Наткнулся на нее внизу – говорит, тоже пишет для вас.

– О да. Надеюсь, она поможет подстегнуть тираж. Не переношу ее писанину, но читательницам нравится. Ее имя – залог успеха, а он нам совсем не помешает.

– Дела идут неважно?

– Дела идут прекрасно, вот только тираж растет медленно.

– Бывает и так? Впрочем, вам виднее.

– А убедить в этом Тома можно, только когда у него хорошее настроение, – пожаловалась тетя Далия, насаживая на крюк очередные листочки. – Но как раз сейчас у него приступ пессимизма. Виновата наша кухарка – ей бы сталь варить, а не суп. Еще несколько ужинов в ее исполнении, и Том просто откажется подписывать счета из типографии.

– Какой ужас!

– И не говори. Вчера подает какую-то вареную телятину, говорит, под соусом финансьер, и что же? После ужина он битый час жалуется: деньги, мол, коту под хвост летят.

Я ей сочувствовал. Ее даже было жалко. На Востоке дядя Томас заработал кучу денег и плохое пищеварение. Иметь с ним дело – врагу не пожелаешь. Сколько раз обедал с ним, но так и не привык к тому, что рыба делает его жизнерадостным, а вот задолго до подхода сыра он уже впадает в глубокое уныние.

Как звали того немца, которого меня заставляли читать в Оксфорде? Фортинбрамс? Фейхтвагнер? Ах да, кажется, Шопенгауэр. По слухам, тот еще брюзга. Так вот на фоне дяди Томаса – когда у последнего вскипает желудочный сок – этот самый Шопенгауэр просто отъявленный оптимист. Хуже всего то, жалуется тетя Далия, что в такие минуты ему мерещится, будто он стремительно летит в финансовую пропасть, и тут-то он начинает жутко экономить – на всем!

– Тяжелый случай, – вздохнул я. – Впрочем, сегодня у Литтлов он отужинает на славу.

– Это точно? – спросила тетя серьезно. – Я не могу пустить его в дом, где на кухне неизвестно что творится, – слишком много поставлено на карту.

– Ну, с кухней-то там полный порядок. Я, правда, не бывал у них целую вечность, но если за два месяца повар не потерял квалификацию, то дядю Томаса ожидает пиршество, которое он запомнит на всю жизнь.

– Вот это-то меня и пугает; представляю, что будет потом – когда он снова отведает стряпню нашей кухарки, – проворчала тетя Далия голосом Шопенгауэра.


Бинго и его жена свили себе гнездышко в районе Сент-Джонс-Вуда – небольшой веселенький дом с неким подобием сада. На следующий день вечером, явившись к ним, я обнаружил, что гости уже в сборе. Тетя Далия беседовала с Рози в углу гостиной, а у камина стояли Бинго и дядя Томас. Последний с хмурым и подозрительным видом посасывал через соломинку коктейль. При этом он так кривился, словно пришел в гости к Борджиа и сейчас твердил про себя: «Даже если в этом коктейле и нет яда, то уж за ужином-то точно отравят».

Впрочем, трудно было ожидать, что на лице такого субъекта, как дядя Томас, будет играть счастливая улыбка, поэтому я не обратил на него внимания. А вот что меня действительно удивило, так это мрачность весельчака Бинго. Что бы о нем ни говорили, но уж мрачным хозяином его никак не назовешь. В эпоху его холостяцкой жизни он, бывало, шутки ради забрасывал скучающих в ожидании супа гостей хлебным мякишем – сам видел! Но сейчас они с дядей Томасом казались близнецами; несчастное лицо Бинго придавало ему сходство с Борджиа, который, уже пригласив гостей к столу, спохватился, что забыл подсыпать цианистый калий в консоме.

До того как завязался общий разговор, имел место, казалось бы, незначительный случай. Смешивая мне коктейль, Бинго неожиданно приник к моему уху, и я услышал его зловещий, лихорадочный шепот:

– Берти, надо поговорить. Дело жизни и смерти. Завтра утром будь дома.

Вот и все, понимай как хочешь. Тут выстрелил стартовый пистолет, и голодная толпа бросилась к столу. Вынужден признать, я тотчас же выбросил этот мимолетный эпизод из головы ради, простите за высокопарность, высших интересов происходящего; ибо знаменитый Анатоль – видимо, по случаю прихода гостей – расстарался на славу.

Не в моих правилах говорить о серьезных вопросах поверхностно; я привык скупо взвешивать похвалу. Тем не менее готов повторять и повторять: да, Анатоль превзошел самого себя. Лучшего ужина моему желудку переваривать не приходилось, а уж на дядю Томаса искусство француза подействовало как вода на усыхающий цветок. Когда мы усаживались за стол, он пустил несколько ядовитых стрел в адрес правительства – да таких метких, что им там уж точно икнулось. Но после бульона с пирожком по-итальянски он уже находил для них некоторые оправдания: а что, мол, в наши времена ожидать прикажете? Над рулетом из фаршированного морского языка а-ля принцесс он стал еще более покладист: правительство, дескать, не может отвечать за все – например, за мерзкую погоду. Ну а отведав утку на вертеле по-охотничьи, он уже горой стоял за «наших ребят в министерствах».

Весь обед Бинго просидел с физиономией филина, тщетно скрывающего свою печаль. Чудно!

По дороге домой меня не покидали мысли о его странном поведении. Я надеялся, что у Бинго хватит ума дать мне выспаться – судя по его виду во время ужина, он твердо решил заявиться со своими бедами утром спозаранку.

Оказавшись дома, я обнаружил, что Дживс еще не ложился.

– Надеюсь, ужин удался, сэр?

– Вне всяких сомнений.

– Весьма рад, сэр. Сразу после вашего ухода звонил мистер Джордж Траверс. Он очень надеется, что вы поедете с ним в Хэрроугейт, сэр. Отбывает самым ранним поездом.

Мой дядя Джордж, несмотря на преклонный возраст, – большой весельчак. В свое время он тоже неплохо повеселился, и теперь над ним, словно меч – чей именно, сейчас не помню, – висит необходимость регулярно ездить в Хэрроугейт или Бакстон. А лечиться в одиночку он не любит.

– Это невозможно, – сказал я. Дядю Джорджа и в Лондоне-то выносить трудно, а быть сосланным с ним в скучный курортный городишко? Нет уж, увольте!

– Он весьма настаивал, сэр.

– Нет, Дживс, – твердо сказал я. – Я рад услужить родственнику, но поехать на воды с дядей Джорджем… Не может быть и речи!

– Пожалуй, вы правы, сэр, – отступил Дживс.

Слова эти – да еще из его уст – бальзамом пролились на мою душу. Дживс учился кротости, положительно учился!

Это показывало, что я был абсолютно прав, когда поставил его на место с теми шелковыми рубашками.


Утром следующего дня, когда появился Бинго, я уже отзавтракал и был готов его выслушать. Дживс молниеносно провел его в спальню, и Бинго уселся на мою кровать.

– Доброе утро, Берти, – поздоровался он мрачно.

– Привет, старина, – любезно отвечал я.

– Не уходите, Дживс, – попросил Бинго. – Подождите.

– Простите, сэр? – повернулся к нему Дживс.

– Останьтесь здесь, хорошо? Присоединяйтесь, вы мне нужны.

– Слушаю, сэр.

Бинго закурил и, нахмурившись, остановился взглядом на обоях.

– Беда, Берти, – начал он наконец. – Случилась беда. Если мы что-то не предпримем, и не предпримем немедленно, на моем общественном положении можно поставить крест. Я перестану себя уважать, а мое доброе имя будет растоптано – я никогда не смогу отмыться, дорога в любой приличный дом мне будет заказана.

– Тетя! – воскликнул я, пораженный догадкой.

– Совершенно верно, – отвечал Бинго, глухо засмеявшись. – Ты попал в самую точку. Все из-за твоей несчастной тети.

– Которой именно «несчастной тети»? Прошу уточнить. У меня далеко не одна тетя.

– Я про миссис Траверс, которая издает эту кошмарную газету.

– Ну это ты зря, старина, – запротестовал я. – Из моих теть эта самая стоящая. Вот хоть Дживса спроси.

– Должен признать, что это именно так, сэр.

– Заблуждаетесь, – возразил Бинго. – Ваша тетя – угроза обществу, разрушительница семей, да это просто чума какая-то! Вы хоть знаете, что она сделала? Предложила Рози написать статью для этой своей газетенки.

– Знаю, – признался я.

– А что за статья, знаешь?

– Нет, но слышал, что тетя Далия предложила ей великолепную тему.

– Да, и эта тема – я!

– Ты?

– Да, я. Я! И знаешь, как это все должно называться? «Как сохранить любовь моего пусика».

– Кого-кого?

– Пу-си-ка.

– А что такое «пусик»?

– Пусик – это я, – сказал Бинго с горечью. – Из статьи я узнал о себе такие подробности, которые не рискнул бы передать даже старому другу. Эта злосчастная писанина относится к разряду так называемых «статей для широкого круга» – как правило, интимнейшие откровения из самых недр семейной жизни. С каким вожделением их проглатывают так называемые «наши читательницы»! Там все про Рози и меня; например, что нужно делать, когда я заявился домой не в духе, и так далее. Представляешь, Берти, до сих пор краснею, стоит только вспомнить второй абзац.

– Да? И что же там такого интересненького?

– Передать это просто невозможно! Поверь, дальше уж некуда. Трудно описать, как я люблю Рози, но так же трудно поверить, что эта прелестная разумная девушка превращается в сентиментальную дуру, как только включает свой диктовальный аппарат. Берти, эта статья не должна увидеть свет.

– Да, но…

– Иначе мне придется уйти из клуба и отрастить бороду – в общем, стать отшельником; как после этого людям в глаза смотреть?

– Ну-ну, это ты хватил, – сказал я. – Как по-вашему, Дживс? Кажется, наш друг немного переоценивает последствия статьи.

– Ну, я бы…

– Это я еще недооцениваю, – заверил Бинго без тени улыбки. – Вы этого всего не слышали. А я слышал. Вчера перед ужином Рози засунула в фонограф валик со статьей. Послышалось какое-то карканье. Дикие, ужасные звуки! Что мне пришлось выслушать – кошмар! Если статья выйдет, меня же собственные приятели до петли доведут своими остротами да шуточками. Берти, – продолжал он хриплым шепотом, – я знаю, что у тебя воображение не многим богаче, чем у африканского кабана, но даже ты можешь себе представить, что скажут Джимми Боулз или Татши Роджерс, прочитав статью, в которой я именуюсь «богом и капризулей в одном лице».

– Так и написала? – не поверил я.

– Именно так. Я выбрал именно этот пассаж, потому что никакой другой просто передать невозможно, – в общем, сам понимаешь, чем дело пахнет.

Я машинально теребил покрывало. Мы с Бинго знали друг друга не один год, а Вустеры друзей в беде не оставляют.

– Дживс, – сказал я наконец, – вы все слышали?

– Да, сэр.

– Дело серьезное.

– Да, сэр.

– За друзей мы должны стоять горой.

– Да, сэр.

– Ничего в голову не приходит?

– Приходит, сэр.

– Нет, серьезно?

– Совершенно серьезно, сэр.

– Бинго, – воскликнул я, – твоя звезда не закатилась! Дживсу что-то пришло в голову.

– Дживс, если вы меня не бросите в тяжелый час, – проговорил Бинго дрожащим голосом, – то требуйте потом что хотите, – пол царства не пожалею.

– Затруднение со статьей, – начал Дживс, – неплохо согласуется с одним делом, которое мне доверили сегодня утром.

– Каким таким делом?

– Вскоре после того, как я подал вам чай, сэр, мне позвонила миссис Траверс. Весьма настойчиво она попросила меня приложить все усилия к тому, чтобы повар мистера Литтла покинул прежнее место службы и перешел к ним. Следует полагать, вчерашний ужин произвел на миссис Траверс неизгладимое впечатление – даже вернувшись домой, она до глубокой ночи не уставала восхищаться талантами француза.

– Что?! Она у нас еще и повара хочет увести? – закричал Бинго с отчаянием раненого зверя.

– Боюсь, что так, сэр.

– И это после того, как мы, черт побери, преломили хлеб! За одним столом!

– Видите ли, сэр, – со вздохом начал Дживс, – когда дело касается модного повара, от женщин полностью ускользает моральная…

– Постойте-ка, – прервал я Дживса, видя, что того вот-вот захлестнет волна красноречия. – А при чем тут, собственно, повар?

– Дело вот в чем, сэр. Как подсказывает опыт, ни одна женщина не простит другой, если та уведет у нее хорошего повара. Более чем убежден, что если бы мне удалось выполнить поручение миссис Траверс, то отношения, существующие между ней и миссис Литтл, моментально лишились бы той сердечности, которая отличала их до последнего времени. Миссис Литтл настолько расстроится, что, несомненно, откажется представить статью в газету миссис Траверс. Таким образом, мы не только осчастливим миссис Траверс, но и воспрепятствуем выходу статьи. Иными словами, погнавшись за двумя зайцами, мы, если можно так выразиться, уверенно ловим обоих.

– Можно, Дживс, вам все можно, – сердечно сказал я. – План просто гениален – вы превзошли самого себя!

– Стойте, стойте, – проблеял Бинго. – А как же Анатоль? Что же это, а? Повар от Бога… Да такие Анатоли один на миллион рождаются…

– Дорогой ты мой, да если б он был другим, грош цена была бы нашему плану.

– Так-то оно так, да вот только как же я без него-то?

– Да ты что? – не выдержал я. – Опомнись! Тут беда надвигается, а ты все о своем желудке.

– Что же, чему быть, того не миновать, – произнес наконец Бинго, тяжело вздохнув. – Видно, и правда требуются хирургические меры. Давайте валяйте, Дживс. Режьте по живому, плевать!

Пообещав прийти завтра утром, чтобы узнать результат, понурый Бинго исчез.

На следующее утро Бинго было не узнать. Заявился он спозаранку – словно специально, чтобы не дать мне выспаться, – но дорогу ему преградил Дживс.

Пока я спал, они задушевно беседовали на кухне. Наконец Бинго появился в моей спальне, и я сразу же понял по его виду: что-то не так.

– Все отменяется, – сообщил он, бухнувшись на кровать.

– Как отменяется?

– Вот так. Все остаются на своих местах. Дживс сказал, что разговаривал вчера с Анатолем, и тот уходить отказался.

– Неужели тетя Далия не додумалась посулить ему больше, чем он получает у вас?

– Она предлагала ему столько, сколько он захочет. Но он все равно отказался – оказывается, по уши влюбился в горничную.

– Но у вас же нет горничной.

– У нас есть горничная.

– Я ее не видел. Позавчера за столом прислуживал какой-то чудак – вылитый гробовщик из провинции.

– Местный бакалейщик. Приходит помогать от случая к случаю. А наша горничная уезжала в отпуск, но вчера вернулась. Явилась за десять минут до того, как позвонил Дживс. Как я понял, только увидев ее, Анатоль сразу же взлетел на седьмое небо – его переполняла любовь, радость, ну и все такое прочее. Расстаться с ней его бы не заставили и все сокровища королевской казны.

– Тоже мне проблема, – усмехнулся я. – Даже странно, что наш гениальный Дживс тут же не нашел выход. Тетя Далия должна переманить и горничную – значит, разлучаться им не придется.

– А то я об этом не подумал!

– Бьюсь об заклад, что нет.

– Да уж поверь, подумал.

– И что же ты на это не пошел?

– План неосуществим. Если твоя тетя берет нашу горничную, то тогда ей придется уволить свою собственную.

– Ну и?..

– А тогда уйдет шофер, который в нее влюблен.

– В кого – в тетю?

– Да нет, в горничную. А твой дядя держится за него обеими руками – дескать, это единственный шофер, который умеет трогаться, не дергая.

Тут уж я сдался. Понятия не имел, что людские жилища сотрясают такие страсти. И слуги, оказывается, страдают модными теперь «сексуальными комплексами». И вообще, создается впечатление, что наша прислуга разбивается на пары с усердием персонажей венской оперетты.

– Вот, значит, как, – пробормотал я. – Что ж, получается, мы в тупике и статья все-таки выйдет, а?

– А вот и не выйдет.

– Ага, Дживс все-таки что-то придумал!

– Да нет, не Дживс, а я. – Бинго наклонился и любовно погладил меня по колену. – Знаешь, Берти, я вот что тут подумал – а ведь мы с тобой в одной школе учились. Надеюсь, не забыл?

– Нет, но…

– Ведь твоя верность друзьям тогда в поговорку вошла.

– Это так, и все-таки…

– «Горой за друга» – вот твой девиз. Да разве я в этом хоть раз усомнился? – ударил себя в грудь Бинго. – Разве ты подведешь однокашника в нелегкий час? Э, нет, не таков наш Берти Вустер!

– А ну-ка постой. Рассказывай, что задумал.

Бинго успокаивающе похлопал меня по плечу.

– Дельце из тех, старина, что всегда были тебе по вкусу. Уж для тебя-то это будет раз плюнуть. Впрочем, нечто подобное тебе уже приходилось проворачивать – помнишь, как ты выкрал мемуары своего дядюшки в «Уютном»? Я тут совершенно случайно вспомнил эту историю, и в голову пришла блестящая идея. Твоя задача…

– Послушай, Бинго…

– Все уже устроено, Берти! Беспокоиться тебе не придется: дело верное! Главной нашей ошибкой было то, что мы положились на Дживса – человека хитроватого, но недалекого. А тут надо идти напрямик, отбросив всякие там хитроумные подходцы и глупые интриги. Итак, сегодня…

– Постой…

– Итак, сегодня днем мы идем с Рози в театр. Я заблаговременно открою окно в ее кабинете. Когда мы отдалимся на достаточное расстояние, ты оказываешься в кабинете, берешь этот чертов валик – и ходу! Все настолько просто, что…

– Просто-то просто, но…

– Знаю, знаю, что ты хочешь спросить, – поморщился Бинго, поднимая руку. – Тебя волнует, как найти валик, не так ли? А очень просто. Ошибиться тут невозможно. Эта чертова штуковина – в верхнем левом ящике стола. Ящик будет не заперт: в четыре должна прийти стенографистка, которая будет печатать статью.

– Послушай, Бинго, – нахмурился я. – Мне очень жаль, что все так получилось, но на кражу со взломом я решительно не пойду.

– Да я же прошу, черт побери, всего-навсего повторить то, что ты уже проделывал в «Уютном».

– Тоже мне сравнил! Там я просто-напросто взял сверток со столика в доме, в котором я, подчеркиваю, тогда гостил. Заметь, мне не пришлось никуда проникать. Прости, конечно, но лезть к тебе в дом я не стану. Ни под каким видом.

Бинго уставился на меня – удивленный и уязвленный.

– Неужели это говорит Берти Вустер? – тихо удивился он.

– Именно он!

– Берти, – начал Бинго проникновенно, – ты только что признал, что мы учились в одной школе.

– Это не имеет значения.

– В школе, Берти. Слышишь? В доброй старой школе.

– Не имеет никакого значения. Я никогда…

– Берти!

– …не стану…

– Берти!

– Нет!

– Берти!

– Черт с тобой! – сдался я.

– Узнаю голос Бертрама Вустера, – промолвил Бинго, хлопая меня по плечу.


Наблюдательный и вдумчивый человек не может не обратить внимание на весьма любопытный феномен нашего времени. Читая газеты, пестрящие сообщениями о кражах со взломом, истинный патриот просто обязан чувствовать оптимизм. Что я имею в виду? Можно быть совершенно спокойным за дух народа, многочисленные сыны которого самоотверженно, часто и без колебаний лезут в чужое жилище; поверьте, дело это требует поистине чугунных нервов. Наверное, целых полчаса я слонялся перед домом, который мне предстояло обокрасть, не решаясь приступить к делу. Наконец я проскользнул в калитку и метнулся в сторону от главного входа. И все-таки еще десять минут простоял, вжавшись в стену, с ужасом ожидая услышать трели полицейских свистков.

Наконец, собравшись с духом, я взялся за дело. Кабинет был на втором этаже, в него вело прекрасное, огромное, а главное, открытое окно. Кряхтя, я дотянулся до подоконника, уперся коленом, рванулся и, содрав кожу на лодыжке, ввалился внутрь. Вот мы и на месте.

Я замер и прислушался: вроде все в порядке. И вдруг мне показалось, что в целом мире я остался один.

Ощущение одиночества было жуткое – по коже побежали мурашки. Ну да что там говорить, сами понимаете. На каминной полке стояли часы, которые тикали медленно и как-то возмущенно, что было чертовски неприятно. Над часами висел портрет, с которого на меня с неприязнью и подозрением взирал какой-то старик. Чьим предком он являлся, Рози или Бинго, я не знал, но почему-то подумал, что это именно дедушка, а не кто-либо другой. Хотя, если разобраться, было бы глупо утверждать, что это дед, а, скажем, не прадед. Это был крупный, дородный старикан. Высокий стоячий воротник, видимо, здорово натирал ему шею – набычившись, он уперся в меня глазами, словно говоря: «Это ты, ты заставил меня надеть этот чертов ошейник!»

До стола было рукой подать, оставалось только преодолеть пушистый коричневый ковер. Набравшись той самой упрямой храбрости, которая прославила Вустеров, я двинулся вперед, пробираясь меж зарослей ворса и старательно избегая взгляда старика на портрете. Однако только я сделал два шага, как юго-восточная оконечность ковра неожиданно отделилась от материка, села на пол и засопела.

Чтобы с честью выйти из такой переделки, нужно быть сильным и немногословным – в общем, хладнокровным героем, готовым ко всему. Такой посмотрел бы, прищурившись, на оживший коврик и эдак спокойно процедил бы: «Э-э, да это же пекинес. Породистый, собака!» Затем он начал бы умело заигрывать с животным, чтобы вызвать к себе симпатию и заручиться поддержкой. Наверное, я и вправду типичный представитель нынешнего поколения невротиков (о коем немало написано в газетах) – в общем, не прошло и секунды, как стало ясно, что до хладнокровных героев мне далеко. Но самое страшное, что я, оказывается, не был и молчаливым; в ужасе завопив, я отскочил метра на полтора в северо-западном направлении… и тут же раздался страшный грохот – словно в комнате разорвалась бомба.

Не понимаю, с какой стати в писательском кабинете держать какой-то чертов столик, уставленный вазой, парой фотографий в рамках, блюдцем, лакированной шкатулкой и банкой с ароматической смесью из сухих лепестков? Но его там все-таки держали, и я буквально снес его! В тот момент мне показалось, что весь мир разлетелся вдребезги, – я не видел ничего, кроме калейдоскопа стеклянных и фарфоровых осколков. Пару лет назад, когда тетя Агата обнажила свой боевой топор, я сбежал в Америку и, помнится, ездил смотреть на Ниагарский водопад. Так вот, даже знаменитая достопримечательность производит меньше шума, чем я наделал сейчас.

И тут пекинес начал лаять.

Это был сравнительно маленький экземпляр, и, глядя на него, трудно было бы предположить, что он может произвести больше шума, чем скрип карандашного грифеля. Тем не менее он лаял – да еще как лаял! Убежав в угол, пекинес выпучил налившиеся кровью глаза, прижался к стене и, как-то по-обиженному откидывая голову назад, стал изрыгать ужасный лай.

Увы, пришлось выкидывать белый флаг. Мне было жаль Бинго, жаль, что обстоятельства вынуждают подвести его, однако настало время брать ноги в руки. «Спасайся кто может!» – крикнул я про себя и, выпрыгнув из окна, вмиг оказался в саду.

Здесь на дорожке, ведущей к калитке, меня, как нарочно, поджидали полицейский и девушка в платье горничной.

Ситуация, я вам скажу, щекотливая.

– А вот и мы! – расплылся я в улыбке. Ответом мне было молчание, которое следовало бы назвать задумчивым.

– Говорила же, что слышала, как там ходят, – пробурчала наконец горничная.

Полицейский вытаращил на меня глаза, словно рак.

– Это как это понимать прикажете? – спросил он наконец.

Я улыбнулся кроткой улыбкой святого и сказал:

– В двух словах объяснить трудновато.

– Да уж это точно! – согласился полицейский язвительно.

– Понимаете, я просто… просто смотрел, как там… дела обстоят. На правах, так сказать, старого друга.

– А как это вы туда попали?

– Через окно. Я же говорю, будучи старым другом семьи…

– Так это вы, значит, их старый знакомый будете?

– Очень, очень старый, – подхватил я. – Вы даже не представляете, насколько старый.

– Что-то я раньше этого «знакомого» здесь не видела, – отрезала горничная.

Я посмотрел на нее с ненавистью. Вот уж не понимаю, как она может кому-то понравиться, даже повару-французу. Не то чтобы она была страшна. Вовсе нет. В другое время, при более благоприятных обстоятельствах я бы даже нашел ее довольно-таки симпатичной. Но сейчас она казалась просто мегерой.

– Да, – признал я. – Вы действительно прежде меня не видели. Тем не менее я действительно друг семьи, проживающей в этом доме.

– А что же, если друг, в дверь, как положено, не позвонили?

– Не хотел причинять беспокойства.

– Какие ж тут беспокойства? Нам за это деньги платят, чтобы мы двери открывали, – возразила с достоинством горничная и тут же сделала абсолютно необоснованное заявление: – В жизни никогда его не видала.

Вот гадина!

– Послушайте, – озарило меня, – а ведь меня знает гробовщик.

– Это какой такой гробовщик?

– Ну тот, который прислуживал за столом, когда мы позавчера здесь ужинали.

– Ну-ка, быстро, прислуживал гробовщик за столом? – повернулся полицейский к горничной.

– Никакой гробовщик нигде не прислуживал, – ответила та.

– Да нет, он был просто похож на… а, черт, вспомнил! Это был бакалейщик!

– Прислуживал бакалейщик? – снова спросил надутый индюк в полицейском мундире. – Быстро!

– А хоть бы и прислуживал, – сказала горничная. Было видно, что она разочарована и обескуражена – словно тигрица, от которой ускользнула добыча. Вдруг она просветлела. – Да он мог и так узнать. Пошел по окрестностям да и разнюхал. Вот ведь гадина какая!

– Ваша фамилия как будет? – решительно спросил полицейский.

– Видите ли… с вашего разрешения, я бы не стал ее называть.

– Это ради Бога. Все равно в суде скажете.

Я застонал.

– Ну что, пошли, что ли?

– Да подождите же, я действительно друг хозяев. Стойте, я вспомнил! Слава Богу, вспомнил – в гостиной стоит моя фотография. То есть на которой – я.

– Ну если вы…

– Вот уж чего не видели, того не видели, – хмыкнув, сообщила горничная.

Боже, как я ее ненавидел!

– Потому и не видели, что халатно, наверное, убираетесь, – сурово предположил я. Что, съела?

– Еще чего! – фыркнула она высокомерно. – Не пристало горничной в гостиных убираться.

– Еще бы, – сказал я с горечью, – горничной пристало слоняться по саду, сидеть в засаде, любезничать с полицейскими. А в доме, наверное, работы непочатый край.

– Горничной пристало дверь гостям открывать. Которые через окна не лазят.

Я видел, что счет складывается явно не в мою пользу, и решил прибегнуть к тактике умиротворения.

– Уважаемая горничная, – начал я, – зачем нам с вами опускаться до вульгарных пререканий?

Я просто сказал, что в гостиной находится мое изображение в виде фотографии, которую, наверное, очищают от пыли – какая разница кто? Каковая фотография и докажет вам, что я действительно являюсь старинным другом хозяев этого дома. Не так ли, констебль?

– Если она там есть, – проворчал полицейский.

– Конечно, есть, уверяю вас, есть!

– Ладно, сейчас пройдем и посмотрим.

– Вот это по-нашему, по-мужски, – просиял я.

Гостиная у них должна быть на втором этаже. Фотография там на столике у камина. Должна была бы там стоять. Но не стояла. Камин был на месте, столик тоже никуда не делся, а вот моей фотографии что-то было не видать. Фотография Бинго стояла. Фотография лорда Битлшема, дяди Бинго, тоже имелась в наличии. Снимок жены Бинго, снятой в три четверти с улыбкой, тонко играющей на губах, стоял там, где и стоял. А вот изображения вашего покорного слуги не было и в помине.

– Йо-хо-хо! – пропел полицейский.

– Да стояла она еще позавчера – вот на этом самом месте.

– Йо-хо-хо! Йо-хо-хо! – опять пропел полицейский – словно солист в хоре пьяниц.

И тут мне в голову пришла спасительная идея – из тех, что рождаются раз в жизни.

– Кто вытирает здесь пыль? – спросил я горничную.

– Да уж не я, наверное.

– Я же не говорю, что вы. Я спросил, кто вытирает.

– Мэри, конечно. Уборщица.

– Точно! Я так и думал. Я знал это! Вы знаете, констебль, Мэри заслуженно пользуется славой самой халатной уборщицы Лондона – на нее отовсюду поступают жалобы! Вы понимаете, что произошло? Злополучная Мэри разбила на моей фотографии стекло и, не желая честно, по-мужски в этом признаться, спрятала фотографию куда подальше.

– Йо-хо-хо, – снова спел полицейский.

– Давайте спросим ее. Прямо сейчас и спросим.

– Иди спроси ее, – велел полицейский горничной и добавил: – Чтобы успокоился.

Горничная вышла из комнаты, наградив меня смертоносным взглядом. Мне даже показалось, что она пробормотала: «Йо-хо-хо». Наступило хрупкое затишье. Ретировавшись к двери, полицейский припечатал ее своей мощной спиной, я же стал мерить шагами комнату.

– Чего это вы все ходите? – подозрительно поинтересовался полицейский.

– Да вот смотрю – может, ее куда-то передвинули.

– Йо-хо-хо! – успокоился он.

Снова наступило временное затишье. Я очутился у окна, и, черт побери, между рамой и подоконником была щель сантиметров пятнадцать! А мир за окном был таким ярким, таким солнечным! Не скажу, что отличаюсь особой сообразительностью, но сейчас внутри меня что-то крикнуло: «Спасайся кто может!» Хладнокровно просунув пальцы под раму, я рванул ее вверх. Рама послушно взмыла, и спустя мгновение я уже лежал распластавшись под кустами лавра, чувствуя себя тем самым крестиком, которым помечают место совершения преступления.

В окне возникла большая красная физиономия. Вскочив, я резво припустился к калитке.

– Стой! – крикнул полицейский вслед.

– Йо-хо-хо! – пропел я в ответ, продолжая бежать, и неплохо бежать!

Мимо проезжало такси, и я поднял руку.

– Чтобы я еще раз связался с Бинго, – зарекся я, бессильно откидываясь на подушку сиденья.


Те же чувства я выразил, не очень-то выбирая слова, в разговоре с Дживсом. Я опять находился в своей уютной квартире и, придвинув ноги поближе к камину, искал успокоения в стакане с виски.

– Чтобы я еще раз, Дживс, – повторял я, – чтобы еще раз…

– Видите ли, сэр…

– Все! Слышите, Дживс? Никогда больше я не…

– Видите ли, сэр…

– Да что это вы все заладили: «видите ли, сэр» да «видите ли, сэр»? Говорите толком.

– Видите ли, сэр, мистер Литтл – в высшей степени настойчивый молодой джентльмен, в то время как в вашем характере я бы в первую очередь выделил такие качества, как уступчивость и обязательность…

– Короче, Бинго не успокоится и захочет втянуть меня в новую авантюру?

– Более чем вероятно, сэр.

В возбуждении я убрал ноги от камина и даже вскочил.

– Что вы советуете?

– Ну, я бы сказал, что вам не повредила бы небольшая смена обстановки, сэр.

– То есть надо уносить ноги?

– Вот именно, сэр. Позвольте напомнить, что мистер Джордж Траверс весьма хотел видеть вас в Хэрроугейте.

– Да-да, Дживс, припоминаю…

– Поехав туда, вы бы покинули то, что я бы назвал опасной зоной.

– А что, может быть, вы и правы, – сказал я задумчиво. – Да-да, пожалуй, вы действительно правы. А что, далеко отсюда до Хэрроугейта?

– Двести шесть миль, сэр.

– Вы положительно правы! Нет ли сегодня туда поезда?

– Есть. И вы с легкостью можете на него успеть.

– Прекрасно. Подберите там на ваше усмотрение какие-нибудь…

– Ваш чемодан уже собран, сэр.

– Йо-хо-хо, – только и сказал я.


Если вдуматься, то, как ни странно, Дживс всегда оказывается прав. На вокзале он старался подбодрить меня, уверяя, что в Хэрроугейте не так уж и скучно, и попал, черт побери, в самую точку. Отвергая в свое время приглашение дяди Джорджа, я упустил из виду одно важное обстоятельство. На курорте я оказался в толпе страдальцев, приехавших сюда подлечиться, в то время как мне самому – здоровому – лечиться не надо. Как приятно это сознавать!

Возьмем, к примеру, дядю Джорджа. Только взглянув на него, доктор тут же ввел строжайший запрет на какие бы то ни было спиртные напитки и вдобавок прописал бедняге каждое утро в восемь тридцать взбираться в гору – аж до самого источника, где тот должен был принять внутрь двенадцать унций теплой соленой воды – смеси слабительного и магнезии. По отзывам курортников с опытом, лечиться здешней водой все равно что пить коктейль из морской воды и протухших в прошлом году яиц – и это еще слабо сказано. Дядя Джордж, как мне помнится, в воспитании племянников явно предпочитал кнут прянику, и теперь, когда ему приходилось, вскочив ни свет ни заря, мчаться пить эту гадость, я нежился в постели и злорадствовал от всего сердца.

В четыре дня он снова несся к павильону, потом, ближе к вечеру, мы ужинали. Развалившись в кресле, я потягивал вино, смакуя его рассказ о вкусовых достоинствах местных целебных вод. Вот это я называю счастьем.

Мне в общем-то неплохо удавалось сочетать роль зрителя с родственным долгом: каждый Божий день, сопровождая дядю, я с радостью наблюдал, как он высасывает дневную дозу минеральной воды, – что уж тут скрывать, мы, Вустеры, как никто любим забавное зрелище. И вот как-то, в середине второй недели, когда я в очередной раз наслаждался этим представлением, меня окликнули. Это была тетя Далия.

– Вот так встреча! – обрадовался я. – Вы-то что здесь делаете?

– Приехала вчера с Томом.

– Подлечиться прибыл? – с надеждой спросил дядя Джордж, поднимая голову от своего адского пойла.

– Да.

– А вы сами-то как?

– То же самое.

– Ага! – обрадовался дядя Джордж. Первый раз за все это время я увидел его счастливым. Он высосал свою воду до последней капли и в соответствии с программой, где следующим пунктом значилась энергичная прогулка в преддверии массажа, ретировался.

– Вот уж не думал, что вы способны бросить свою газету, – улыбнулся я и вдруг, пораженный радостной догадкой, спросил: – А она, случаем, не прогорела?

– Прогорела? Да что ты! Я оставила присматривать за ней приятельницу. А газета моя встала на ноги. Том дал пару тысяч и пообещал еще. Удалось ухватить права на сенсационные мемуары «Длиною в жизнь. Чистосердечные воспоминания леди Бэблокхайт». Будем печатать с продолжением. Это настоящая бомба! Тираж поднимется вдвое, а добрые имена половины лондонских знаменитостей разлетятся вдребезги.

– Ого! – воскликнул я. – Так, значит, у вас все в ажуре – принимая в расчет «Чистосердечные воспоминания» и ту статью миссис Литтл?

В этот момент тетя Далия что-то пила. Запах этого пойла можно было сравнить с утечкой газа на кухне, и, признаться, мне подумалось, что именно поэтому ее лицо перекосилось. Но я ошибся.

– Не напоминай мне про эту особу, Берти, – простонала она. – Вот люди бывают!

– А я-то думал, что вы на дружеской ноге.

– Уже нет. Поверишь ли – наотрез отказалась отдать мне статью…

– Как?!

– …и только потому, что их величество обижаются на меня. Повар, видите ли, перешел к нам.

Я ничего не понимал.

– Анатоль от них ушел? А как же горничная… – спросил я тихо.

– Да что с тобой, Берти? Ты что это там бормочешь? При чем тут горничная?

– Ну как же, я так понял, что…

– Готова поспорить, что ты ничего в своей жизни никогда не понимал, – отрезала она, со стуком поставив пустой стакан. – Ну вот, слава Богу, и выпила. Только благодаря минеральной воде я выдерживаю удары судьбы. Теперь надо проследить, чтобы и Том свою дозу выпил. Бедняга, до чего же он ненавидит лечение на водах! Я-то, как могу, его подбадриваю, все это, дескать, нужно, чтобы обрести форму, необходимую для употребления блюд Анатоля. А это, поверь, стоит того, чтобы потренироваться. Да, Анатоль – мастер своего дела. Отчасти понимаю, почему эта Литтл так взбесилась, когда он от них ушел. Но в работе эмоциям не место. Она не имеет никакого права отказывать мне в статье из-за личных разногласий. Велика важность, повар ушел! И потом, куда она, спрашивается, ее денет? Идея тут моя, не подкопаешься – на это и свидетели найдутся. Пусть только попробует в другую газету пристроить – хлебнет у меня неприятностей! Кстати, чего это Том не идет пить свою сернистую воду?

– Позвольте, а как же…

– Да, Берти, – вспомнила тетя Далия, – беру назад свои слова, ну насчет этого твоего Дживса. Это парень что надо!

– Это Дживс-то – что надо?

– Ну да. Принимал участие в переговорах. Проявил себя с очень хорошей стороны. И, между прочим, внакладе не останется. Уж будьте покойны, я за этим прослежу. Слов нет, как я ему благодарна. Еще бы! Уже сейчас Том безропотно расстается с парой тысяч, а что будет, когда Анатоль разойдется как следует? Да я ни в чем отказа знать не буду – просто дух захватывает!

Я встал.

Тетя Далия умоляла меня остаться, чтобы посмотреть, как лечится дядя Том, – такое, дескать, пропускать преступно, – но ждать я уже не мог. Я взбежал наверх, оставил записку дяде Джорджу и следующим же поездом отбыл в Лондон.


– Я вас слушаю, Дживс, – начал я, вернувшись из ванны, где смывал грязь дальних странствий. – Рассказывайте все, как было. Начистоту – как говаривала леди Бэблокхайт.

– Вы сказали «леди Бэблокхайт», сэр?

– Да Бог с ней. Лучше расскажите, как разрубили этот узел. В последний раз я слышал, что Анатоль влюблен в эту горничную – тоже нашел в кого! – и отказался с ней разлучаться. И что же?

– Не скрою, первоначально я был обескуражен, сэр. Но затем пришла помощь – неожиданная, но ощутимая.

– Какая такая помощь?

– Совершенно случайно мне пришлось разговаривать с горничной миссис Траверс, сэр. Вспомнив, что миссис Литтл изъявила желание заменить прислугу, я осведомился, не хочет ли горничная перейти на новое место с повышением жалованья. Она ответила согласием, последовала встреча с миссис Литтл, и все было улажено.

– Так что же это за «ощутимая помощь»?

– Видите ли, сэр, нашей горничной, как выяснилось, не так давно пришлось служить с нашим Анатолем под одной крышей. Однажды Анатоль – в соответствии с широко распространенной среди этой нации практикой – зашел с ней слишком далеко. Дело даже дошло, насколько я понял, до официальной помолвки. И вдруг наш француз в один прекрасный день пропал, не оставив бедняжке даже адреса. Нетрудно увидеть, насколько это открытие облегчило исполнение моего поручения. Девушка уже не питала симпатий к Анатолю, однако тому жить под одной крышей с двумя горничными, с каждой из которых…

– Вот черт! Теперь понимаю! Клин выбиваем клином!

– Именно, сэр, тот же самый принцип. Стало известно, что в дом прибудет новая прислуга, и не прошло и получаса, как Анатоль исчез и вновь всплыл на службе у миссис Траверс. Юркий человек, сэр. Как и большинство этих французов.

– Дживс, – объявил я, – это гениально. Это даже больше чем гениально!

– Весьма польщен такой высокой оценкой, сэр.

– А что говорит Бинго?

– Мне кажется, он в высшей степени доволен, сэр.

– А насчет презренного металла, он…

– Вполне, сэр. Двадцать фунтов. Перед этим, в прошлую субботу, ему несказанно повезло на бегах…

– Тетя сказала, что…

– О да, сэр. Была весьма щедра – двадцать пять фунтов.

– Всесильный Боже! Да вы, Дживс, гребете деньги лопатой.

– Да, сэр, мои сбережения значительно увеличились. Вот и миссис Литтл была настолько добра, что подарила мне десять фунтов – за то, что я нашел ей такую хорошую горничную. Затем мистер Траверс…

– Дядя Томас?

– Именно он, сэр. Повел себя самым благородным образом: еще двадцать пять фунтов. Это не считая денег от миссис Траверс. Ну и наконец мистер Траверс – Джордж Траверс.

– Вот уж ни за что не поверю, что дядя Джордж раскошелился. Ему-то с какой стати платить?!

– Честно говоря, сэр, я и сам не совсем понимаю. Но факт остается фактом – прислал чек на десять фунтов. Видимо, у него сложилось впечатление, что я каким-то образом повлиял на ваше решение присоединиться к нему в Хэрроугейте.

Я просто рот открыл, услышав это.

– Ну что ж, раз пошло такое дело, – начал я, – видимо, и мне не стоит выделяться. Вот вам пятерка.

– Польщен, сэр, весьма польщен. Благодарю, это в высшей степени…

– Полноте, да разве это деньги – по сравнению с теми суммами, которые вы получили.

– Ну что вы, сэр…

– Впрочем, вообще не понимаю, зачем я вам ее даю.

– Боюсь, что вы правы, сэр.

– Ладно уж, берите.

– Сердечно благодарю, сэр.

Я встал.

– Время позднее, а все-таки, наверное, схожу куда-нибудь. Нужно проветриться после двух недель в Хэрроугейте.

– Прекрасно, сэр. Пойду распакую вашу одежду.

– Кстати, Дживс, – вспомнил я. – Прислали шелковые сорочки с отложным воротничком от «Пибоди и Симза»?

– Прислали, сэр. Я уже отослал их обратно.

– Обратно?!

– Да, сэр, обратно.

Я смотрел на него, лишившись дара речи. Но тут же пришел в себя.

– Обратно так обратно. Тогда подайте мне сорочку с накрахмаленной манишкой.

– Слушаю, сэр, – слегка поклонился Дживс.

Без замены штрафом

Перевод. В. Вебер

Обоснованность улик сомнений не вызывала. Правоохранительная система сработала без сбоев. И судья, поправив пенсне, грозившее в любой момент слететь с носа, прокашлялся, словно больной баран, прежде чем сообщить нам дурную весть. «Подсудимый Вустер, – трудно передать словами, какие муки совести и стыд испытал ваш покорный слуга, Бертрам, услышав такое вот обращение к себе, – приговаривается к штрафу в пять фунтов».

– Ну конечно! – вырвалось у меня. – О чем речь! Само собой!

Я ужасно обрадовался, что дело разрешилось такой приемлемой суммой. Оглядывал то, что называют морем лиц, пока не увидел в последних рядах Дживса.

Этот смелый малый пришел, чтобы посмотреть на своего молодого господина в час испытаний.

– Послушай, Дживс, – крикнул я, – у тебя найдется пятерка? Я немного поиздержался.

– Соблюдать тишину! – рявкнуло вмешивающееся не в свое дело ничтожество, судебный пристав.

– Нет, вы не поняли, – объяснил я. – Мне необходимо уточнить некоторые финансовые детали. Ты при деньгах, Дживс?

– Да, сэр.

– Славный парень!

– Вы друг подсудимого? – спросил судья.

– Я нахожусь в услужении у мистера Вустера, ваша честь, в качестве его личного камердинера.

– В таком случае заплатите штраф судебному клерку.

– Слушаюсь, ваша честь.

Судья холодно мне кивнул, как бы давая понять, что теперь можно сбить кандалы с моих запястий, и, еще раз поправив съехавшее пенсне, одарил беднягу Сиппи одним из самых раздраженных взглядов, какие только доставались арестантам в полицейском суде на Бошер-стрит.

– Дело подсудимого Льва Троцкого, который, – он вновь неодобрительно покосился на Сиппи, – по моему глубокому убеждению, назвался вымышленным, фиктивным именем, кажется мне куда более серьезным, чем предыдущее. Он обвиняется в неоправданном и жестоком избиении стража порядка. Свидетельские показания полицейского неопровержимо доказывают, что подсудимый ударил его в живот, причинив сильную боль во внутренностях, и, кроме того, другими способами препятствовал исполнению служебных обязанностей. Мне известно, что вечером после ежегодной регаты между университетами Оксфорда и Кембриджа властями традиционно гарантируются определенные поблажки всем, кто отмечает это событие, но применение насилия и грубое хулиганство, допущенное подсудимым Троцким, не могут остаться безнаказанными. Таким образом, я приговариваю его к тридцати дням заключения во Второй окружной тюрьме без права замены штрафом.

– Нет, послушайте… тут… как… будь оно проклято! – запротестовал бедный старина Сиппи.

– Молчать! – рявкнуло вмешивающееся не в свое дело ничтожество.

– Слушается следующее дело, – заявил судья.

Так началась эта история.


Нам просто не повезло. Некоторые подробности я, конечно, помню смутно, но, как я все это себе представляю, произошло примерно следующее.

Как правило, я воздерживаюсь от излишеств, но в один-единственный вечер в году позволяю себе расслабиться и вспомнить, так сказать, ушедшую молодость. Как вы уже догадались, вечер, о котором я говорю, наступает после ежегодной лодочной гонки между студентами Оксфорда и Кембриджа; другими словами, это Вечер регаты. Каждый год в это время вы можете увидеть меня навеселе, а на этот раз, честно признаюсь, я немного перебрал и встретил Сиппи напротив «Эмпайра»[4] уже тепленьким. Вот почему я так быстро заметил, что Сиппи, один из самых беззаботных кутил, выглядел как в воду опущенный. У меня сложилось впечатление, что он чем-то сильно огорчен.

– Берти, – начал он, когда мы зашагали к Пиккадилли. – Душа тоской полна, хватаясь за малейшую надежду. – Сиппи, между прочим, литератор (хотя во всем, что касается предметов первой необходимости, полностью зависит от тетки, проживающей в сельской местности) и поэтому частенько разговаривает высоким штилем. – Беда в том, что нет у меня надежды, за которую я мог бы ухватиться, ни последней, ни какой-то другой. Судьба против меня, Берти.

– Что стряслось, старина?

– Завтра я должен покинуть Лондон и уехать на три недели к совершенно жутким – я этим не ограничусь, – абсолютно невыносимым друзьям моей тети Веры. Она все это подстроила, и пусть проклятие племянника загубит все луковицы тюльпанов в ее саду.

– Кто же эти адские псы? – спросил я.

– Некие Принглы. В последний раз я гостил у них, когда мне было десять лет, но даже тогда мне показалось, что вторых таких зануд не сыскать во всей Англии.

– Тяжелый случай. Неудивительно, что ты совсем раскис.

– Мир стал серым, – вздохнул Сиппи. – Как мне выйти из этой ужасной депрессии?

Тут у меня и родилась одна из блестящих идей, какие обычно приходят в голову в Вечер регаты за полчаса до полуночи.

– Что тебе нужно, старик, так это полицейский шлем.

– Неужели нужен, Берти?

– Я в этом уверен. Будь я на твоем месте, я перешел бы на другую сторону улицы и взял вон тот шлем.

– Но в нем полицейский. Его же видно.

– Что с того? – удивленно спросил я. Просто не понимал ход его мыслей.

Сиппи на мгновение застыл в раздумьях.

– Мне кажется, ты абсолютно прав, – изрек он. – Странно, что я не додумался до этого раньше. Ты действительно советуешь мне добыть этот шлем?

– Безусловно.

– Тогда я его добуду, – просиял Сиппи.


Теперь вы разобрались в ситуации и понимаете, почему я, покинув зал суда свободным человеком, испытывал угрызения совести. На двадцать пятом году жизни, в то время как перед ним открывались все двери и все такое, Оливер Рендолф Сипперли угодил за решетку, и исключительно по моей вине. Ведь это я, образно говоря, вывалял этого кристально чистого человека в грязи, и теперь передо мной стоял один вопрос: как искупить свой грех?

Очевидно, что первым делом следовало повидаться с Сиппи, узнать, нет ли у него каких пожеланий. Двинувшись в этом направлении и наведя справки, я в конце концов оказался в полутемной комнате с белыми стенами и длинной скамьей, на которой, закрыв голову руками, сидел Сиппи.

– Ну как ты, старина? – приглушенно, как принято говорить у постели умирающего, спросил я.

– Я конченый человек, – заявил Сиппи, являя собой сваренное в мешочек яйцо.

– Перестань. Все не так плохо, как кажется с первого взгляда. По крайней мере у тебя хватило ума назваться чужим именем, так что никто не прочтет о твоем аресте в газетах.

– Плевать я хотел на газеты. Меня волнует, как мне провести с Принглами три недели, начиная с сегодняшнего дня, если я буду сидеть в тюрьме с кандалами на лодыжках?

– Ты сам говорил, что не хочешь к ним ехать.

– Дело не в том, чего я хочу, а чего – нет, болван! Я должен к ним ехать! Если я у них не появлюсь, тетя Вера начнет выяснять, где я. А если она узнает, что вместо штрафа меня на тридцать дней бросили в самую сырую темницу под крепостным рвом, ты представляешь себе, чем это для меня закончится?

Я понял, о чем он толкует.

– Знаешь, нам все равно не придумать, как выкрутиться, – честно ответил я. – Мы должны обратиться в более высокую инстанцию. Дживс – вот с кем нужно посоветоваться.

И, выяснив у Сиппи кое-какие подробности, я пожал ему руку и пошел домой.

– Дживс, – обратился я к нему, когда в голове у меня немного прояснилось после опохмеливающего напитка, который он предусмотрительно приготовил к моему приходу, – я должен кое-что тебе рассказать, кое-что исключительно важное, затрагивающее жизненные интересы человека, на которого ты всегда смотрел как… к которому ты всегда относился с… с кем ты… короче, раз уж сегодня я несколько не в себе… речь о мистере Сипперли.

– Да, сэр?

– Дживс, мистер Супперли вляп.

– Простите, сэр?

– Я хочу сказать, мистер Сипперли влип.

– Правда, сэр?

– И все благодаря мне. По доброте сердечной, желая развеселить беднягу и занять его каким-нибудь делом, я посоветовал ему украсть полицейский шлем.

– Неужели, сэр?

– Ты мог бы обойтись без реплик, Дживс? – спросил я. – Для человека с такой больной головой, как у меня, история и так слишком уж запутанная, и если ты будешь перебивать, я совсем потеряю нить. Прошу тебя, сделай одолжение и помолчи. Лучше изредка кивай, показывая, что тебе все понятно.

Я закрыл глаза и собрался с мыслями.

– Начнем с того, Дживс, что мистер Сипперли – не знаю, известно тебе об этом или нет – целиком и полностью зависит от своей тети Веры.

– Вы имеете в виду мисс Сипперли из Пэддока, Бекли-на-болоте, в Йоркшире, сэр?

– Да. Только не говори мне, что ты ее знаешь.

– Лично я – нет, сэр. Но в деревне поблизости живет мой кузен, который с ней знаком. Он говорил мне, что мисс Сипперли – властная, вспыльчивая пожилая леди со… но я прошу прощения, сэр. Мне следовало кивнуть.

– Совершенно верно, тебе следовало кивнуть. Именно так, Дживс, тебе следовало кивнуть. Но сейчас поезд уже ушел.

И я кивнул сам себе. Прошлой ночью не спал положенных мне восьми часов, и меня время от времени охватывало какое-то летаргическое состояние.

– Да, сэр? – Дживс, похоже, ожидал продолжения.

– Э-э-э… ах… да! – Я встряхнулся. – Так на чем мы остановились?

– Вы сказали, что мистер Сипперли целиком и полностью зависит от своей тети Веры, сэр.

– Таки сказал?

– Да, сэр.

– Ты абсолютно прав, именно так я и сказал. Так вот, Дживс, ему ни в коем случае нельзя ей перечить. Я понятно объясняю?

Дживс кивнул.

– А теперь слушай внимательно. Несколько дней назад она написала Сиппи письмо с просьбой приехать и спеть что-нибудь на деревенском концерте, который она устраивает. Такая просьба равносильна королевскому приказу, если ты понимаешь, о чем я, и Сиппи не мог просто взять и отказаться. Но он как-то раз уже выступал на организованном ею концерте и, после того как его освистали самым неподобающим образом, не желал повторения пройденного. Ты все понял, Дживс?

Дживс кивнул.

– Сиппи придумал, как ему тогда казалось, гениальный план. Он сообщил тетушке, что с радостью спел бы на ее концерте, но так уж вышло, что издатель подписал с ним договор на серию статей о Кембридже и поэтому он должен немедленно отправиться туда на три недели. Тебе ясно, Дживс?

Дживс наклонил свой кокосовый орех.

– После чего мисс Сипперли написала ему очередное письмо, похвалила за то, что работу он ставит выше удовольствий – под последним она, видимо, подразумевала пение песен на концертах в Бекли-на-болоте, где тебя освистывают местные хулиганы, – и указала, что остановиться ему, естественно, придется у ее друзей, Принглов, раз уж он едет в Кембридж, потому что живут они неподалеку от города. Затем она послала Принглам телеграмму, извещая их о прибытии своего племянника двадцать восьмого числа, и получила ответ, что те будут рады его принять. А теперь Сиппи в кутузке, и во что все это может вылиться? Дживс, эта проблема достойна твоего могучего ума. Я в тебя верю.

– Я сделаю все возможное, чтобы оправдать ваше доверие, сэр.

– Тогда – вперед! А пока опусти жалюзи, принеси мне пару подушек и пододвинь этот стульчик так, чтобы я мог положить на него ноги. После чего уйди, предайся размышлениям и сообщи мне результат – ну, допустим, часа через два, а еще лучше – через три. Если кто-нибудь придет и захочет меня повидать, передай им, что я умер.

– Умерли, сэр?

– Умер. Ты будешь недалек от истины.


Проснулся я к вечеру, и бодрым, хотя шея у меня поворачивалась со скрипом. Нажал на кнопку звонка.

– Я дважды заходил к вам, сэр, – отчитался Дживс, – но вы спали, и мне не хотелось вас беспокоить.

– Молодец. Всегда так поступай… Итак?

– Я тщательно обдумал проблему, о которой вы говорили, сэр, и вижу только одно решение.

– Одного вполне достаточно, Дживс. Что ты предлагаешь?

– Вам следует отправиться в Кембридж вместо мистера Сипперли, сэр.

Я уставился на безумца. Разумеется, чувствовал я себя значительно лучше, чем несколько часов назад, но все-таки недостаточно хорошо, чтобы выслушивать эту галиматью.

– Дживс, – голос мой звучал сурово, – очнись, пока не поздно. Ты соображаешь, что несешь?

– Боюсь, сэр, я не могу предложить другого плана, который разрешил бы дилемму мистера Сипперли!

– А ты хорошенько подумай! Пошевели мозгами! Даже я, несмотря на бессонную ночь и беспокойное утро, проведенное с судейскими, понимаю, что твой план – бред сивой кобылы. Твоя первая ошибка сразу бросается в глаза: ведь эти люди ждут не меня, а мистера Сипперли. Обо мне они и слыхом не слыхивали.

– Тем лучше, сэр. Мое предложение заключается в том, чтобы вы отправились в Кембридж к Принглам и представились им как мистер Сипперли.

– Дживс, – я чувствовал, как на глаза наворачиваются слезы, – ты сам знаешь, что городишь чушь. На тебя это совершенно не похоже – приходить к больному человеку и добавлять ему страданий.

– Я считаю предложенный мною план осуществимым, сэр. Пока вы спали, мне удалось переговорить с мистером Сипперли, и он проинформировал меня, что профессор и миссис Прингл видели его в последний раз, когда ему было десять лет.

– Верно. Мне он тоже об этом говорил. Но все равно они наверняка начнут расспрашивать меня о моей тете – вернее, о его тете. И что тогда?

– Мистер Сипперли любезно сообщил мне некоторые факты о мисс Сипперли, которые я записал. Если вы просмотрите их на досуге, а я расскажу вам о привычках этой дамы, известных мне от моего троюродного брата, думаю, вы без труда сможете ответить на любой обычный вопрос.

Все-таки Дживс – удивительный хитрец. Со дня нашего знакомства он вновь и вновь поражал меня, предлагая очередной идиотский план, проект или программу действий, а буквально через пять минут умудрялся убедить меня, что его замысел не только реальный, но и эффективный. Сейчас ему пришлось попотеть почти четверть часа, план он предложил уж больно невероятный, но тем не менее он своего добился. Я держался до тех пор, пока этот малый не привел самый весомый аргумент.

– Осмелюсь предположить, сэр, что вам лучше всего покинуть Лондон как можно скорее и скрыться на некоторое время в укромном месте, где вас нельзя будет разыскать.

– Да? Это еще зачем?

– За последний час, сэр, миссис Спенсер звонила трижды, каждый раз требуя срочно позвать вас к телефону.

– Тетя Агата! – вскричал я и побледнел, несмотря на загар.

– Да, сэр. Насколько я понял из ее слов, она прочла в вечерней газете заметку об утреннем судебном заседании.

Я вскочил с кресла как ужаленный. Если тетя Агата в воинственном настроении, мне следует улепетывать, не теряя ни секунды.

– Дживс, – скомандовал я, – хватит слов, пора действовать. Немедленно упакуй мои чемоданы.

– Они упакованы, сэр.

– Выясни, когда отправляется ближайший поезд на Кембридж.

– Через сорок минут, сэр.

– Вызови такси.

– Такси у двери, сэр.

– Прекрасно! – воскликнул я. – Веди меня к нему.


Особняк Принглов находился довольно далеко от Кембриджа, в миле или двух по Трампингтон-роуд. Когда я туда прибыл, все переодевались к обеду, поэтому я встретился с семейством только после того, как привел себя в порядок и спустился в столовую.

– Здравствуйте! Здравствуйте! – Я глубоко вдохнул и бросился в бездну.

Я пытался говорить четко и громко, но, по правде говоря, чувствовал себя прескверно. Застенчивому и неуверенному человеку всегда становится не по себе, когда он при этом изображает из себя кого-то другого. Ощущение, что я тону, возникло у меня, когда я переступал порог столовой, а при виде Принглов оно только усилилось.

Сиппи говорил, что вторых таких зануд нет во всей Англии, и я сразу понял, что он не ошибся. Профессор Прингл, тощий, лысый язвенник, глазами напоминал треску, а миссис Прингл выглядела так, будто где-то в 1900 году ей сообщили плохие новости и она до сих пор так и не пришла в себя. И едва я успел собраться с силами после знакомства с этой парой, как меня представили двум древним старушкам, с ног до головы закутанным в шали.

– Несомненно, вы помните мою маму? – печально спросил профессор, указывая на Экспонат А.

– Э-э-э, гм-м-м! – ответил я, выдавливая из себя толику лучезарной улыбки.

– И мою тетю, – выдохнул профессор, словно жизнь становилась все мрачнее и мрачнее.

– Да, да, да! – Вторая толика досталась Экспонату Б.

– Только сегодня утром они говорили мне, что вас помнят, – простонал профессор, видимо, потеряв всякую надежду.

Наступила тишина. Вся эта честная компания таращилась на меня, напоминая семейку из одного не самого веселого рассказа Эдгара Аллана По, и я почувствовал, что моя joie de vivre[5] увядает на корню.

– Я помню Оливера, – вздохнула Экспонат А. – Он был таким прелестным ребенком. Какая жалость! Какая жалость!

Очень тактично и, главное, рассчитано на то, чтобы гость чувствовал себя как дома.

– Я помню Оливера, – кивнула Экспонат Б, глядя на меня примерно также, как судья с Бошер-стрит смотрел на Сиппи, прежде чем вынести приговор. – Скверный мальчишка! Мучил мою кошку.

– У тети Джейн прекрасная память, учитывая, что скоро ей исполнится восемьдесят семь, – прошептала миссис Прингл со скорбной гордостью.

– Что ты сказала? – подозрительно осведомилась Экспонат Б.

– Я сказала, что у тебя прекрасная память.

– Ага! – Милая старушенция бросила на меня еще один злобный взгляд. Я понял, что с ее стороны дружеского участия Бертраму не дождаться. – Он гонялся за моей Тибби по всему саду, стрелял в нее из лука.

В этот момент из-под дивана вылез кот. Задрав хвост, подошел ко мне и принюхался. Я всегда нравился кошкам; и оставалось только сожалеть, что на меня повесили уголовное прошлое Сиппи. Я наклонился, намереваясь почесать кота за ухом – такой политики я неизменно придерживаюсь со всеми котами, – и тут Экспонат Б пронзительно завизжала:

– Остановите его! Остановите!

Она кинулась ко мне, на удивление даже резво для своих лет, схватила своего любимца на руки и посмотрела на меня с горьким негодованием, ожидая от меня какой-то пакости! Выглядело все ужасно неловко.

– Я люблю кошек, – смущенно пробормотал я.

Номер не прошел. Симпатии присутствующих принадлежали явно не мне. И разговор совсем увял, когда открылась дверь и в комнату вошла девушка.

– Моя дочь Элоиза, – мрачно представил ее профессор, как будто терпеть не мог в этом признаваться.

Я повернулся, чтобы поприветствовать еще одну представительницу изящного пола, и застыл с протянутой рукой и отвисшей челюстью. Не припоминаю, когда в последний раз я испытывал такое потрясение.

Наверное, каждому из вас доводилось встречать человека, который напомнил бы вам какую-нибудь ужасную личность из ваших знакомых. Я, к примеру, однажды играл в гольф в Шотландии и увидел входящую в отель женщину, как две капли воды похожую на мою тетю Агату. Вероятно, очень достойную даму, и я бы мог это выяснить, если б остался, но выяснять не стал. Тем же вечером ретировался в Лондон, не в силах вынести такого вот соседства. А однажды покинул ночной клуб в разгар веселья только потому, что главный официант напомнил мне моего дядю Перси.

И теперь в Элоизе Прингл я увидел Гонорию Глоссоп.

По-моему, я уже рассказывал вам об этой жуткой Глоссоп. Дочь сэра Родерика Глоссопа, врача-мозгоправа, и я был обручен с ней около трех недель, во многом против своей воли, пока старикан, к великой моей радости, не пришел к выводу, что я – ку-ку, и не расторгнул помолвку. С тех пор при одной мысли об этой девушке я просыпался в холодном поту от собственного крика. И вдруг передо мной предстала ее точная копия.

– Э-э-э… здравствуйте, – поздоровался я.

– Добрый вечер.

Ее голос добил меня окончательно. Гонория – ни больше ни меньше. Гонория Глоссоп разговаривала, как укротительница львов, что-то выговаривающая одному из своих питомцев. И эта девушка тоже. Я торопливо попятился и инстинктивно подпрыгнул, почувствовав под ногой что-то мягкое. Комнату огласили кошачьи протесты, к которым тут же присоединился крик негодования, и, обернувшись, я увидел тетю Джейн, стоявшую на четвереньках и пытавшуюся успокоить кота, который удрал под диван. Она бросила на меня взгляд, яснее всяких слов говоривший, что ее худшие опасения подтвердились.

В эту минуту нас позвали обедать – только после того, как я произвел должное впечатление.


– Дживс, – обратился я к нему, когда вечером мы остались одни, – я не из слабаков, но склонен думать, что мне это не по силам.

– Вы не получаете удовольствия от визита, сэр?

– Нет. Ты видел мисс Прингл?

– Да, сэр. Издалека.

– Тебе крупно повезло. Ты хорошо ее рассмотрел?

– Да, сэр.

– Она никого тебе не напомнила?

– Мне кажется, мисс Прингл удивительно похожа на свою кузину, мисс Гонорию Глоссоп, сэр.

– Кузину! Ты хочешь сказать, она кузина Гонории?

– Да, сэр. Старшая сестра миссис Прингл, урожденная мисс Блатеруик, вышла замуж за сэра Родерика Глоссопа.

– Вот те на! Теперь понятно, почему они так похожи.

– Да, сэр.

– Как две капли воды, Дживс! Она даже разговаривает в точности как мисс Глоссоп.

– Неужели, сэр? Я не слышал голоса мисс Прингл.

– Ты ничего не потерял. И вот что я тебе скажу, Дживс. Пусть ничто не заставит меня подвести старину Сиппи, я уже сейчас вижу, что этот визит станет для меня настоящим испытанием на прочность.

На худой конец профессора и его жену еще можно терпеть. Если постараться изо всех сил, можно даже смириться с существованием тети Джейн. Но встречаться каждый день с девицей Элоизой – более того, пить при этом только лимонад, единственный напиток, который подают к обеду, – он не может требовать от меня так много. Что мне делать, Дживс?

– По-моему, вам следует избегать общества мисс Прингл, сэр.

– Это первое, что пришло мне в голову, – ответил я.

Как вы понимаете, легко говорить о том, что общества женщины надо избегать; но когда вы живете с ней в одном доме, а она не желает избегать вашего общества, получается не очень. Странно устроена жизнь: люди, от которых ты изо всех сил стремишься держаться подальше, к тебе просто липнут. Не пробыв у Принглов и двадцати четырех часов, я уже понял, что эту назойливую особу мне придется видеть очень и очень часто.

Она относилась к тем девицам, на которых вечно натыкаешься то в коридоре, то на лестнице. Стоило мне войти в одну из комнат, как минутой позже туда же вплывала и она. А если я оправлялся в сад, она обязательно выпрыгивала мне навстречу из-за лаврового куста или неожиданно вырастала у луковой грядки. Где-то к десятому дню я начал чувствовать, что меня обложили со всех сторон.

– Дживс, – пожаловался я, – она окончательно меня доконала.

– Сэр?

– Эта женщина преследует меня. Я ни на минуту не могу остаться один. Предполагалось, что старина Сиппи должен изучить колледжи в Кембридже, и этим утром мы с ней объездили пятьдесят семь этих заведений. Днем я решил посидеть в саду, так она тут же нарисовалась рядом. Вечером заловила меня в маленькой столовой, примыкающей к кухне. Если так пойдет дальше, я не удивлюсь, если, принимая ванну, обнаружу ее в мыльнице.

– Это будет крайне неприятно, сэр.

– Именно. Послушай, Дживс, ты не можешь предложить какой-нибудь выход?

– В данный момент нет, сэр. Мисс Прингл определенно вами заинтересовалась. Сегодня утром она подробно расспрашивала меня о вашем образе жизни в Лондоне.

– Что?

– Да, сэр.

Я в ужасе на него уставился. Страшная мысль пришла мне в голову. Я задрожал как осиновый лист.

Во время ленча произошло одно любопытное событие. Мы только покончили с котлетами, и я откинулся на спинку стула, чтобы перевести дух, прежде чем приняться за вареный пудинг, когда, случайно подняв голову, я встретился глазами с Элоизой, смотревшей на меня в упор. Тогда я не придал этому значения, потому что вареный пудинг – такое блюдо, которое требует к себе исключительного внимания, если ты и вправду хочешь получить от него удовольствие; но сейчас, после слов Дживса, я понял, что означал тот зловещий взгляд.

Даже за ленчем выражение ее лица показалось мне до странности знакомым, а теперь у меня внезапно открылись глаза. Точно так же смотрела на меня Гонория Глоссоп в те несколько дней, что предшествовали нашему обручению, – взглядом голодной тигрицы, учуявшей добычу.

– Дживс, знаешь, что я думаю?

– Сэр?

Я с трудом проглотил слюну.

– Дживс, выслушай меня внимательно. Не подумай, будто я отношу себя к числу неотразимых мужчин, перед которыми женщине никогда не устоять, у меня нет и мысли, что всякая девушка после встречи со мной теряет душевный покой. Скорее наоборот, в моем присутствии девушки, как правило, поднимают брови и кривят губы. И меня никак нельзя отнести к тем, кто понапрасну бьет тревогу. Ты согласен, Дживс?

– Да, сэр.

– Тем не менее, Дживс, некоторые девушки – и это научно обоснованный факт – почему-то увлекаются именно такими мужчинами, как я.

– Совершенно справедливо, сэр.

– Я хочу сказать, мне прекрасно известно, что в моей голове нет и половины того, что должно быть у обычного парня. И когда со мной знакомится девица, у которой мозгов вдвое больше нормы, ее так и тянет ко мне, а в глазах тут же вспыхивает огонь любви. Я не знаю, почему так происходит, но тем не менее это случается не в первый раз.

– Быть может, подобным образом природа заботится о сохранении равновесия среди особей одного вида, сэр.

– Весьма возможно. Во всяком случае, такое происходит со мной снова и снова. Гонория Глоссоп, одна из самых блестящих выпускниц Гертона[6], заглотнула меня, как щенок бульдога – кусок стейка.

– Мне говорили, сэр, что мисс Прингл преуспела в учебе куда больше мисс Глоссоп.

– Все одно к одному! Дживс, она пожирает меня взглядом.

– Да, сэр?

– Я все время натыкаюсь на нее на лестнице и в коридоре.

– Правда, сэр?

– Она советует мне, какие надо читать книги, чтобы расширить мой кругозор.

– Наводит на размышления, сэр.

– А сегодня за завтраком, когда я ел сосиску, она посоветовала мне этого не делать, так как современная медицина доказала, что в четырехдюймовой сосиске микробов не меньше, чем в дохлой крысе. Материнский инстинкт, ты понимаешь; она озаботилась моим здоровьем.

– Думаю, сэр, мы должны это расценить как неопровержимые доказательства.

Я плюхнулся в кресло, в прескверном настроении.

– Что делать, Дживс?

– Мы должны подумать, сэр.

– Ты и думай. Мне нечем.

– Я всесторонне рассмотрю этот вопрос и приложу все усилия, сэр, чтобы вы остались мной довольны.

Лучше что-то, чем ничего, но мне все равно было как-то не по себе. Да, никуда не денешься: Бертрам чувствовал себя не в своей тарелке.


На следующее утро мы объездили еще шестьдесят три кембриджских колледжа, и после ленча я сказал, что хочу пойти к себе и прилечь. Выждав с полчаса, я сунул в карман книгу и курительные принадлежности, выбрался из окна и спустился в сад по очень удобной водосточной трубе. Направился к летней беседке, которая представлялась мне подходящим местом для человека, которому хочется часок побыть в одиночестве.

Сад радовал глаз. Солнце светило, крокусы цвели, и никакой Элоизы Прингл. Кот играл сам с собой на лужайке. Когда я позвал его – «кис-кис», – заурчал и побежал ко мне. Я едва успел взять его на руки и почесать за ухом, как откуда-то сверху раздался дикий визг. Подняв голову, я увидел тетю Джейн, наполовину высунувшуюся из окна. Жутко неприятно.

– Хорошо, хорошо, – пробормотал я.

Отпустил кота, который пулей умчался в кусты. После недолгих размышлений я отказался от мысли запустить в старушенцию кирпичом и взял курс на те же кусты, чтобы под их прикрытием неприметно добраться до беседки. И, можете мне поверить, не успел я закурить первую сигарету, как на мою книгу упала тень и компанию мне составила мисс Липучка собственной персоной.

– Вот вы где.

Усевшись рядом, она с неподобающей игривостью выхватила мою сигарету из мундштука и выкинула за дверь беседки.

– Вы постоянно курите, – продолжила она тоном любящей новобрачной, что меня очень напрягло. – Как бы я хотела, чтобы вы отказались от этой дурной привычки. Курить вредно. И напрасно вы вышли в сад без летней куртки. Вам просто необходим человек, который присматривал бы за вами.

– У меня есть Дживс.

Она чуть нахмурилась.

– Он мне не нравится.

– Да? Почему?

– Не знаю. Как бы мне хотелось, чтобы вы от него избавились.

У меня мороз пошел по коже. Знаете почему? Когда я обручился с Гонорией Глоссоп, она первым делом потребовала, чтобы я выгнал Дживса, потому что он ей не понравился. Мысль о том, что эта девушка похожа на Гонорию не только телом, но и чернотой души, окончательно выбила меня из колеи.

– А что вы читаете?

Она взяла книгу из моих рук и снова нахмурилась. Книгу эту я прихватил с собой, уезжая из Лондона, чтобы почитать в поезде, – веселенький такой детективчик, который назывался «Кровавый след». Она листала страницы, пренебрежительно кривя рот.

– Не понимаю, как вы можете читать такую чушь… – Она умолкла. – Боже правый!

– Что случилось?

– Вы знакомы с Берти Вустером?

Внезапно я увидел свои имя и фамилию, размашисто написанные на титульном листе, и мое сердце сделало тройное сальто.

– Э-э-э… гм-м-м… в каком-то смысле… некоторым образом… знаком.

– Но он же просто чудовище. Мне странно, что вы можете с ним дружить. Помимо прочего, этот человек, можно сказать, дебил. Одно время он был обручен с моей кузиной Гонорией, но помолвка расстроилась, потому что от безумия его отделял только шаг. Слышали бы вы, что говорит о нем мой дядя Родерик!

Я не стал проявлять любопытство.

– Вы часто с ним видитесь?

– Достаточно.

– Недавно я прочитала в газете, что его оштрафовали за непристойное поведение на улице.

– Да, я тоже читал.

Она одарила меня противным, материнским взглядом.

– Он не может оказать на вас хорошего влияния. Как бы мне хотелось, чтобы вы перестали с ним встречаться. Вы не будете, правда?

– Ну… – протянул я, и в этот момент Катберт, тот самый кот, которому, по-видимому, надоело сидеть в кустах одному, вошел в беседку с написанным на мордочке дружелюбием и запрыгнул мне на колени. Я встретил его с распростертыми объятиями: все-таки теперь нас стало трое; к тому же его появление позволило мне переменить тему разговора.

– Очень люблю кошек, – признался я.

Но сбить ее с намеченного курса не удалось.

– Вы перестанете встречаться с Берти Вустером? – спросила она, проигнорировав кошачий мотив.

– Это будет так трудно.

– Глупости! Вам понадобится лишь немного силы воли. Этот человек не может быть интересным собеседником. Дядя Родерик говорит, он безвольная никчемность.

Я мог бы кое-что сказать о сэре Родерике, но, к сожалению, приходилось держать рот на замке.

– Вы сильно изменились с тех пор, как мы в последний раз виделись, – с упреком заявила мне мисс Прингл. Она наклонилась и начала чесать кота за вторым ухом. – Помните, когда мы были детьми, вы говорили, что сделаете для меня все, о чем я вас попрошу?

– Неужто?

– А однажды вы заплакали, потому что я рассердилась и не позволила вам меня поцеловать.

Я не поверил ей тогда, не верю и сейчас. Сиппи во многих отношениях был болваном, но все имело свои пределы. Даже в десять лет не мог он дать такую слабину. Я не сомневался, что девица нагло лжет, но от этого мне не стало легче. Я отодвинулся от нее на пару дюймов, уставился в никуда, глядя прямо перед собой, чувствуя, как мой лоб покрывается испариной.

А затем, вдруг… ну, сами знаете, как это бывает. Наверное, каждый из нас испытывал в жизни неудержимое желание сотворить какую-нибудь невероятную глупость. Такая идея частенько возникает, когда сидишь в театре. Иной раз так хочется крикнуть: «Пожар!» – и посмотреть, что из этого выйдет. Или разговариваешь с человеком, и тут приходит мысль: «А чего бы не засветить ему в глаз?»

А говорю я все это потому, что в тот момент, когда плечо Элоизы вдавливалось в мое, а черные волосы почему-то щекотали мне нос, у меня внезапно возникло безумное желание ее поцеловать.

– Правда? – прохрипел я.

– Неужели вы забыли?

Ее глаза заглянули в мои, и я почувствовал, что скольжу в пропасть, и зажмурился. А затем из дверей беседки до меня донесся самый прекрасный голос, который я когда-либо слышал в своей жизни.

– Отдайте моего кота!

Я открыл глаза. Милая, добрая тетя Джейн, королева всех женщин, стояла передо мной и смотрела на меня, как на вивисекциониста[7], которого застукала за проведением очередного эксперимента. Как эта удивительная женщина умудрилась меня выследить, не знаю, но факт остается фактом: она стояла передо мной, благослови Бог ее древнюю, интеллигентную душу, совсем как спасатели в последнем эпизоде фильма о потерпевших кораблекрушение.

Я не стал ждать. Чары рухнули, и я покинул беседку в ту же секунду. Уже в дверях меня догнал ее старческий голос:

– Он стрелял в мою Тибби из лука.


В течение нескольких следующих дней ничто не нарушало моего спокойствия. Элоизу я почти не видел. Я обнаружил, что со стратегической точки зрения водосточная труба у моего окна поистине бесценна. И теперь редко выходил из дома другим путем. Мне уже казалось, что продержусь все три недели, к которым меня приговорили, если и дальше окажусь таким же везучим.

А тем временем, как говорится в фильмах…

Двумя вечерами позже, когда я спустился в гостиную, там уже собралась вся семья. Профессор, профессорша, два Экспоната и девица Элоиза сидели по разным углам, кот спал на ковре, канарейка – в клетке. Короче, по всему чувствовалось, что этот вечер пройдет, как и предыдущие.

– Так, так, так! – весело сказал я. – Привет-привет-привет!

Я всегда говорю что-то такое, когда вхожу в помещение, где уже кто-то есть. Мне кажется, это верный шаг к непринужденной беседе.

Девица Элоиза с упреком на меня посмотрела.

– Где вы пропадали весь день? – спросила она.

– После ленча я отдыхал у себя в комнате.

– В пять часов вечера вас там не было.

– Верно. Я чуток поработал над статьей о добрых старых колледжах, а потом пошел прогуляться. Физические нагрузки, знаете ли, очень полезны для здоровья.

– Mens sana in corpore sana[8], – прокомментировал профессор.

– Ничего удивительного, – вежливо согласился я.

В эту минуту, когда все шло лучше некуда и я чувствовал себя как кум королю, миссис Прингл внезапно изо всех сил ударила меня мешком с песком в основание черепа. Разумеется, никакого настоящего мешка в руках она не держала. Я выражаюсь фигурально.

– Родерик сильно задерживается. – В этом выразился ее удар.

Возможно, вам покажется странным, что это имя оглушило меня, как динамит рыбу. Поверьте мне на слово: для человека, который хоть раз имел дело с сэром Родериком Глоссопом, в мире существует только один Родерик, причем на одного больше, чем хотелось бы.

– Родерик? – булькнул я.

– Мой свояк, сэр Родерик Глоссоп, этим вечером приезжает в Кембридж, – пояснил профессор. – Завтра он читает лекцию в Сент-Льюке, а сегодня мы ждем его к обеду.

И пока я стоял, чувствуя себя как главный герой, захваченный врасплох в логове заговорщиков, дверь отворилась.

– Сэр Родерик Глоссоп, – объявила служанка или кто-то еще, и он вошел.

Одна из причин, по которой старого хрыча не любили сливки общества, состояла в том, что голова его очень уж напоминала купол собора Святого Павла, а кустистые брови просто просили, чтобы их подровняли секатором, приведя в божеский вид. Когда на тебя надвигается лысый череп с глазами, торчащими из-под кустов, неприятно, знаете ли, ощущать, что стратегическая железная дорога, необходимая для отступления, еще не построена.

Когда сэр Родерик вошел в комнату, я попятился за диван, вверив свою судьбу Господу. Не требовалось мне обращаться к гадалке, чтобы узнать, что меня ждут неприятности от человека в черном.

Сначала он меня не заметил. Пожав руки профессору и его жене, сэр Родерик поцеловал Элоизу и кивнул Экспонатам.

– Боюсь, я немного задержался, – сказал он. – Небольшое происшествие в дороге. Мой шофер повернул…

Тут он увидел меня, стремящегося держаться от него подальше, и удивленно вскрикнул, словно я причинил ему немалую боль.

– Это… – начал профессор, махнув рукой в моем направлении.

– Я уже знаком с мистером Вустером.

– Это, – продолжал профессор, – племянник мисс Сипперли, Оливер. Вы помните мисс Сипперли?

– Что вы имеете в виду? – рявкнул сэр Родерик. Видимо, частое общение с психами выработало у него такую резкую и властную манеру поведения. – Этого никчемного молодого человека зовут Берти Вустер. Что за чушь вы несете о каких-то Оливерах и Сипперли?

Профессор посмотрел на меня с вполне объяснимым любопытством. Остальные присутствующие последовали его примеру. Я выдавил из себя жалкую улыбку.

– Видите ли, дело в том… – начал я.

Профессор напряженно обдумывал ситуацию. Мне показалось, я слышу, как в его голове что-то трещит и щелкает.

– Этот человек сказал, что его зовут Оливер Сипперли, – произнес он.

– Подойдите сюда! – проревел сэр Родерик. – Если я все правильно понимаю, вы проникли в этот дом, прикинувшись племянником старого друга семьи?

Он все понимал правильно.

– Ну, в общем, да, – ответил я.

Сэр Родерик выстрелил в меня взглядом, который ударил в грудь, поблуждал в теле и вышел со спины.

– Безумец! Абсолютный безумец, как я и предположил с первого взгляда!

– Что он сказал? – спросила тетя Джейн.

– Родерик говорит, этот мол одой человек – безумец, – прокричал профессор.

– Ага! – кивнула тетя Джейн. – Так я и думала. Он спускается в сад и входит в дом по водосточной трубе.

– Что?!

– Я сама его видела… э… много раз.

Сэр Родерик грозно фыркнул.

– Его нужно изолировать. Преступно оставлять человека в таком состоянии на свободе. На следующей стадии болезни его может охватить мания убийства.

Я подумал, что, как это ни печально, мне придется сдать старину Сиппи, чтобы опровергнуть это ужасное обвинение. В конце концов, наш обман все равно открылся.

– Позвольте мне объяснить, – робко подал я голос. – Сиппи попросил меня погостить здесь вместо него.

– Что вы имеете в виду?

– Ему не удалось приехать, потому что его посадили в тюрьму после того, как в Вечер регаты он набросился на полицейского.

Должен признаться, мне с большим трудом удалось втолковать им, что произошло, а когда они все поняли, их отношение ко мне не изменилось к лучшему. Между нами появилась некоторая натянутость, поэтому, когда всех пригласили к обеду, я вежливо откланялся и поднялся к себе. Обед бы мне не повредил, но обстановка сложилась такая неприятная.

– Дживс, – я позвонил, едва войдя в комнату, и он тут же появился в дверях, – мы идем ко дну.

– Сэр?

– Основы ада дрожат, и наша карта бита.

Он внимательно меня выслушал.

– Роковую случайность, сэр, всегда необходимо учитывать как один из возможных вариантов. И теперь нам не остается ничего другого, как сделать очевидный шаг.

– О чем это ты?

– Надо повидаться с мисс Сипперли, сэр.

– Разрази меня гром! Зачем?

– Будет лучше, если она узнает факты из ваших уст, сэр, чем из письма, которое ей обязательно напишет профессор Прингл. Ведь вы по-прежнему хотите сделать все возможное, чтобы помочь мистеру Сипперли, сэр?

– Я не могу подвести Сиппи. Если ты считаешь…

– Мы можем попробовать, сэр. Почему-то мне представляется, что мисс Сипперли снисходительно отнесется к проступку мистера Сипперли.

– Почему?

– Предчувствие, сэр.

– Ну, раз так… А как нам туда добраться?

– Мисс Сипперли живет примерно в ста пятидесяти милях от Кембриджа, сэр. Оптимальный вариант – нанять автомобиль.

– В таком случае немедленно его найми, Дживс.

Мысль о том, что я буду в ста пятидесяти милях от Элоизы Прингл, не говоря уже о тете Джейн и сэре Родерике, мгновенно согрела душу.


Пэддок, Бекли-на-болоте, находился недалеко от деревни, и на следующее утро, плотно позавтракав в местной гостинице, я отправился туда пешком. Почти не волновался, и удивляться этому не приходилось: слишком уж много я пережил за последние две недели, вот испытания и закалили меня. Какой бы ни оказалась тетушка Сиппи, она по крайней мере не была сэром Родериком Глоссопом.

Вскоре я увидел перед собой средних размеров загородный особняк с прекрасно ухоженным садом и посыпанной гравием широкой подъездной дорожкой, по дуге проложенной сквозь кусты, которые выглядели так, словно их только что пропылесосили; короче, такой дом с первого взгляда наводил на мысль: «Здесь живет чья-то тетя». Я зашагал по подъездной дорожке и сразу за поворотом увидел женщину с лейкой в руках, поливавшую клумбу с цветами. Ни секунды не сомневаясь, что передо мной искомая тетушка, я остановился, откашлялся и произнес:

– Мисс Сипперли?

Она стояла ко мне спиной и, услышав мой голос, подпрыгнула и отскочила в сторону, словно босоногая балерина, которая внезапно наступает на консервную банку, танцуя «Видения Саломеи»[9]. Едва удержав равновесие, она ошарашенно на меня уставилась. Крупная, здоровая женщина с румянцем во всю щеку.

– Надеюсь, я не испугал вас? – спросил я.

– Кто вы?

– Меня зовут Бертрам Вустер. Я приятель вашего племянника Оливера.

Ее дыхание постепенно пришло в норму.

– Вот как? Услышав ваш голос, я приняла вас за другого.

– Нет, это я. Мне необходимо сообщить вам новости об Оливере.

– Что случилось?

Мной овладели сомнения. Теперь, когда мы подошли к сути дела, существу вопроса или как там это называется, я потерял былую уверенность в себе.

– Должен предупредить вас, что это довольно печальная история, знаете ли.

– Оливер заболел? С ним произошел несчастный случай?

Она говорила взволнованно, и меня это порадовало: всегда приятно видеть проявление человечности. Я решил закончить с преамбулой.

– Нет, он здоров, – ответил я. – Что же касается несчастного случая, это как посмотреть. Он в каталажке.

– Где?

– В тюрьме.

– В тюрьме!

– И в этом исключительно моя вина. Мы прогуливались вечером после регаты, и я посоветовал ему добыть полицейский шлем.

– Я вас не понимаю.

– Сиппи выглядел жутко подавленным, знаете ли, и я подумал, правильно или неправильно, что он развеселится, если перейдет на другую сторону улицы и позаимствует у полицейского шлем. Ему тоже показалось, что мысль неплоха, и он начал действовать, но полисмен поднял шум, а Оливер ему врезал.

– Врезал?

– Саданул… нанес удар… в живот.

– Мой племянник Оливер ударил полицейского в живот?

– Именно в живот. А на следующее утро судья упек его в тюрягу на тридцать дней без права замены штрафом.

Сообщив эту новость, я, по правде говоря, поглядел на нее с некоторой опаской, не зная, чем все обернется. Внезапно лицо ее, казалось, раскололось напополам. Какие-то мгновения я видел один только рот, затем она начала приплясывать на траве, заливаясь смехом и размахивая лейкой.

Я подумал, ей здорово повезло, что рядом нет сэра Родерика Глоссопа. Он тут же уселся бы ей на голову и велел принести смирительную рубашку.

– Вы не рассердились? – спросил я.

– Рассердилась? – Она залилась счастливым смехом. – Никогда в жизни не получала таких приятных известий!

Я обрадовался и успокоился. Надеялся, конечно, что она не закатит истерику, услышав об аресте Сиппи, но даже представить себе не мог, что эта новость приведет ее в полный восторг.

– Я им горжусь! – заявила она.

– Вот и славно.

– Если б каждый молодой англичанин бил полицейских в животы, наша страна стала бы только лучше!

По правде говоря, я не понял, почему она пришла к такому выводу, но, судя по всему, тучи над головой Сиппи рассеялись, а потому я после еще нескольких ничего не значащих фраз откланялся и ушел.


– Дживс, – сообщил я, вернувшись в гостиницу, – все прекрасно. Но, должен тебе признаться, я ничего не понимаю.

– Вас не затруднит рассказать мне, сэр, что произошло, когда вы встретились с мисс Сипперли?

– Я рассказал, что Сиппи засадили в тюрьму за нападение на полицейского, после чего она весело расхохоталась, замахала лейкой и объявила, что она им гордится.

– Думаю, я могу объяснить вроде бы эксцентричное поведение мисс Сипперли, сэр. Как мне говорили, в течение последних двух недель местный констебль причинил ей массу неприятностей. Несомненно, именно поэтому она стала предвзято относиться к полиции в целом.

– Неужели? А почему?

– Констебль переусердствовал в исполнении своих обязанностей, сэр. Не менее трех раз за последние десять дней он вручал мисс Сипперли повестки в суд: за превышение скорости на автомобиле, за выгуливание собаки без ошейника в общественном месте и за очень уж черный дым из трубы. Будучи в деревне, если так можно выразиться, диктаторшей, мисс Сипперли привыкла к безнаказанности, и неожиданное служебное рвение констебля заставило ее возненавидеть полицейских как класс, а вследствие этого взглянуть на действия мистера Сипперли одобрительно и с пониманием.

Я понял, что он имел в виду.

– Какое удивительное везение, Дживс!

– Да, сэр.

– А откуда ты все это знаешь?

– От констебля, сэр. Он мой кузен.

Я вытаращился на него. Прямо скажу, мне открылась истина.

– Великий Боже, Дживс! Ты не подкупал его?

– Нет, сэр. Правда, на прошлой неделе он праздновал свой день рождения, и я сделал ему скромный подарок. Я всегда очень любил Эгберта, сэр.

– Сколько?

– Всего-то пять фунтов, сэр.

Я сунул руку в карман.

– Возьми. И вот тебе еще пятерка на счастье.

– Премного вам благодарен, сэр.

– Дживс, – я покачал головой, – неисповедимы пути твои и дивны дела. Не станешь возражать, если я немного попою?

– Ни в коем разе, сэр, – ответил Дживс.

Дживс готовит омлет

Перевод. А. Круглов

В наше неспокойное время каждому мыслящему человеку, наверное, приходило в голову, что против теток пора принимать самые решительные меры. Я, например, давно уже считаю, что необходимо испробовать все ходы и выходы на предмет обуздания этой категории родственников. Если бы кто-нибудь пришел ко мне и сказал: «Вустер, не хотите ли вы вступить в новое общество, которое ставит своей целью пресечь деятельность теток или хотя бы держать их на коротком поводке, чтобы они не рыскали на свободе, сея повсюду хаос и разрушение?», я бы ответил: «Уилбрахам! – если бы его имя было Уилбрахам, – я с вами всем сердцем и душой, запишите меня членом-учредителем!» И при этом вспомнил бы злосчастное происшествие с моей тетушкой Далией и Фодергилловской Венерой, после которого я еще только-только прихожу в себя. Шепните мне на ухо слова: «Маршем Мэнор», и мое сердце затрепещет, как крылышки колибри.

В момент завязки этой истории, если «завязка» – правильное слово, я чувствовал, что я, насколько помню, был в наилучшей форме и в ус себе не дул. Приятно расслабившись после тридцати шести лунок гольфа и обеда в «Трутнях», я лежал на любимом вустеровском диване с кроссвордом из «Дейли Телеграф», когда раздался телефонный звонок. Было слышно, как Дживс взял трубку в прихожей. Вскоре он возник передо мной.

– Это миссис Траверс, сэр.

– Тетя Далия? Чего она хочет?

– Она не поставила меня в известность, сэр. Но, по-видимому, ей крайне желательно вступить в непосредственный контакт с вами.

– То есть она хочет поговорить со мной?

– Именно так, сэр.

Теперь даже как-то странновато, что предчувствие нависшей беды не охватило меня, когда я шел к телефону. Никаких таких мистических способностей – в этом моя беда. Не подозревая, в какую переделку вскоре попаду, я был только рад случаю перекинуться словечком-другим с сестрой своего покойного отца. Как всем известно, это моя любимая и достойная тетушка в отличие от тети Агаты – настоящего вурдалака в юбке. Так уж получилось – то одно, то другое, – что нам уже довольно долго не доводилось поболтать вволю.

– Хэй-хо, почтенная прародительница! – приветствовал я тетю.

– Здорово, юное проклятие рода! – ответила она в своей сердечной манере. – Ты вполне трезв?

– Как стеклышко.

– Тогда слушай внимательно. Я сейчас в Нижнем Маршеме, это такая деревушка в Хэмпшире. Гощу здесь в усадьбе Маршем Мэнор у Корнелии Фодергилл, романистки. Слыхал о такой?

– Только краем уха. В моем списке для чтения ее нет.

– Это потому, что ты мужчина. Она поставляет розовую водичку на потребу женскому полу.

– A-а, ясно, как жена Бинго Литтла, для вас – Рози М. Бэнкс.

– Ну да, в этом роде, но только еще душещипательней. Рози М. Бэнкс – та просто щиплет сердечные струны, а Корнелия Фодергилл хватает их двумя руками и завязывает в узел. Я пытаюсь договориться, чтобы печатать в «Будуаре» ее новый роман с продолжениями.

Я уловил суть дела. Теперь, правда, она его уже продала, но в то время, что я описываю, моя тетя еще была владельцем, то бишь владелицей, еженедельника для слабоумных дамочек под названием «Будуар элегантной дамы». Однажды я даже написал туда статью – или «дал материал», как говорим мы, старые писаки – под названием «Что носит хорошо одетый мужчина». Как и все еженедельники, он постоянно находился, что называется, «на краю пропасти», и понятно, что животворная инъекция в виде романа с продолжениями от специалистки по розовой водичке оказалась бы весьма кстати.

– Ну и как, успешно? – поинтересовался я.

– Пока не очень. Все какие-то проволочки.

– Про что?

– …волочки, тупица!

– Она что, отвечает вам «nolle prosequi», как выражается Дживс?

– Не совсем. Она не закрывает двери для мирного урегулирования. Я же говорю – у нее тактика… этих самых… про…

– …волочек?

– Вот-вот. Она не говорит «нет», но не говорит и «да». А Том опять, как назло, строит из себя скупого рыцаря.

Имелся в виду мой дядя Томас Портарлингтон Траверс, который оплачивал счета этого, как он выражался, «Пеньюара мадам». Он богат, словно креозот – так, кажется, принято говорить, – но, подобно большинству наших состоятельных сограждан, терпеть не может раскошеливаться. Послушали бы вы, как он выражается по поводу подоходного и прогрессивного налогов.

– Он не разрешает мне дать ей больше пяти сотен фунтов, а она хочет восемь.

– Это похоже на тупик…

– Так было до сегодняшнего утра.

– И что же случилось утром?

– Кажется, обозначился просвет. У меня впечатление, что она готова уступить. Еще один толчок – и вопрос будет решен. Ты как, все еще трезв?

– Да.

– Так продержись еще до понедельника. А сейчас приезжай сюда.

– Кто, я?

– Ты, собственной персоной.

– Но зачем?

– Поможешь мне ее уломать. Употребишь все свое обаяние…

– У меня его не так уж и много.

– Ну так обойдись тем, что имеешь. Попробуй старую добрую лесть. Сыграй на струнах ее души.

Я задумался. Не нравятся мне эти свидания неизвестно с кем. А кроме того, если жизнь меня чему-то и научила, так это тому, что благоразумный человек должен держаться подальше от писателей женского пола. Хотя, конечно, если там намечалась приятная компания…

– А кто там еще будет? В смысле, из молодежи, из блестящего общества?

– Ну, молодым это общество, пожалуй, не назовешь, но блестящим – даже очень. Муж Корнелии, Эверард Фодергилл – художник, и его отец, Эдвард Фодергилл – тоже что-то в этом роде. В общем, не соскучишься. Так что пусть Дживс соберет твои пожитки, и ждем тебя в пятницу. Посиди здесь до конца недели.

– Это что, взаперти с парой художников и слезоточивой писательницей? Невелика радость…

– А тебе и не положено радоваться, – успокоила меня престарелая родственница. – Просто сделай свое дело. Да и, кстати, когда приедешь, я попрошу тебя об одном пустячке.

– Что еще за пустячок?

– Расскажу, когда увидимся. Всего лишь простенькая маленькая услуга любимой тетушке. В твоем вкусе, – сказала она и с веселым «Пока-пока!» повесила трубку.

Я думаю, многих удивляет, что Бертрам Вустер, этот в общем-то железный человек, тает как воск в руках своей тетки Далии и мчится исполнять малейший ее каприз, словно дрессированный тюлень, отрабатывающий свой кусок рыбы. Им просто невдомек, что эта женщина владеет секретным оружием, которым она в любой момент может подчинить меня своей воле. А именно: если я вздумаю артачиться, ей достаточно пригрозить, что меня больше не пригласят к обеду, и тогда – прощайте, все жареные и пареные шедевры Анатоля, ее французского повара, истинного подарка Небес для желудочных соков! Так что, если она говорит «пойди», Вустер не занимается проволочками, он просто идет – как сказано в Евангелии. Вот почему в тихих сумерках пятницы 22-го текущего месяца я уже катил через Хэмпшир на своем спортивном автомобиле с Дживсом по левую руку и неясными предчувствиями в душе.

– Дживс, – сказал я, – мою душу отягощают неясные предчувствия.

– В самом деле, сэр?

– Да. Хотел бы я знать, что там затевается.

– Боюсь, я не вполне улавливаю вашу мысль, сэр.

– А между тем, следовало бы! Я ведь слово в слово передал вам свой разговор с тетей Далией, и каждое из этих слов должно было бы запасть вам под шляпу. Попробую освежить вашу память: мы поболтали о том о сем, а в заключение она сказала, что намерена еще попросить меня об одном пустячке, когда же я спросил, о каком, сбила меня со следа… так это называется?

– Да, сэр.

– Ну вот, сбила меня со следа, обронив этак небрежно:

«О, всего лишь простенькая маленькая услуга любимой тетушке!» Как бы вы истолковали эти слова?

– По-видимому, миссис Траверс хочет, чтобы вы что-то сделали для нее, сэр.

– Так-то оно так, но что именно – вот главный вопрос! Вы ведь помните, чем кончалось раньше дело, если меня просил о чем-то слабый пол? Особенно тетя Далия. Не забыли еще ту историю с сэром Уоткином Бассетом и серебряным сливочником в виде коровы?

– Нет, сэр.

– Если бы не ваше вмешательство, Бертрам Вустер отсидел бы тогда срок в местной кутузке. Кто может поручиться, что этот ее пустячок не ввергнет меня в такую же пучину опасности? Как бы мне хотелось от этого отвертеться, Дживс!

– Я вполне понимаю вас, сэр.

– Но никак нельзя. Я вроде тех ребят из «Легкой кавалерии». Помните, как там про них написано?

– Очень отчетливо, сэр. «Дело их – не рассуждать, а идти и умирать».

– Вот именно. «Пушки справа, пушки слева, грохот залпов и разрывов», а они должны мчаться в атаку, что бы там ни было. Уж я-то хорошо знаю, что они чувствовали, – заключил я, мрачно нажимая на акселератор. Чело было хмуро, боевой дух – ниже некуда.


Нельзя сказать, чтобы прибытие в Маршем Мэнор помогло разгладить первое и поднять последний. Обстановка, в которой я очутился, переступив порог гостиной, была уютней некуда. В камине полыхали дрова, стояли удобные кресла, чайный столик распространял веселый аромат тостов с маслом и пышек – все это, конечно, было очень приятно после долгой езды промозглым зимним вечером. Но одного взгляда на присутствующих было достаточно, чтобы понять: я угодил в то самое местечко, где все вокруг радует глаз и лишь человек ничтожен.

Когда я вошел, их там было трое, явно самый цвет Хэмпшира. Один – низкорослый тщедушный тип, обросший такой бородой, которая причиняет особенно много неудобства, – как я понял, это был хозяин дома. Рядом сидел другой, примерно такого же сложения, только более ранняя модель – явно его отец – и тоже при бороде по самые брови. А третья была дама – крупная, расплывшаяся и в роговых очках, – жертва профессиональной болезни писательниц. Очки делали ее удивительно похожей на мою тетю Агату, и я бы обманул публику, если бы стал утверждать, что сердце у меня нисколько не екнуло. Тетя Далия явно переоценила легкость задачи, предложив мне сыграть на струнах души этой женщины.

После краткой паузы для моих позывных в эфире она представила меня остальной компании, и я совсем уж было собрался любезно справиться у Эверарда Фодергилла, какие картины он написал за последнее время, как вдруг он вытянул шею и весь напрягся.

– Тсс! – прошипел он. – Вы слышите, мяукает кошка!

– Э-э, что? – растерялся я.

– Мяукает кошка. Я уверен, что слышу кошачье мяуканье. Прислушайтесь!

Мы стали прислушиваться, а в это время дверь отворилась и вошла тетя Далия. Эверард обратился с мучившим его вопросом к ней.

– Миссис Траверс, вы не заметили снаружи мяукающей кошки?

– Нет, – ответила моя престарелая родственница. – Никаких мяукающих кошек. А вы что, их заказывали?

– Не выношу мяукающих кошек, – простонал Эверард. – Они действуют мне на нервы.

На этом с мяукающими кошками было временно покончено. Подали чай, я занялся тостами с маслом, и так мы коротали долгий день, пока не наступило время переодеваться к ужину. Армия Фодергиллов снялась с места, и я было направился следом, но тетя Далия меня остановила.

– Секундочку, Берти, – сказала она. – Прежде чем ты пойдешь надевать свежий воротничок, я хочу тебе кое-что показать.

– А мне хотелось бы узнать, – парировал я, – что это за дело, которое вы хотите мне поручить.

– О деле поговорим потом. То, что я тебе покажу, имеет к нему отношение. Но сначала – вступительное слово нашему спонсору. Ты ничего не заметил в Эверарде Фодергилле, вот только что?

Я покопался в памяти.

– Я бы сказал, он какой-то немного дерганый. Пожалуй, слегка перегибает палку насчет мяукающих кошек.

– Вот именно. У него нервы никуда не годятся. Корнелия говорит, что раньше он очень любил кошек.

– Он, похоже, и теперь к ним неравнодушен.

– Его нервную систему подорвала эта чертова картина.

– Что за чертова картина?

– Сейчас покажу. Идем.

Она провела меня в столовую и включила свет.

– Смотри.

Передо мной висела большая написанная маслом картина. Сюжет – из тех, что, если не ошибаюсь, именуют классическими. Тучная женщина, одетая по минимуму, обсуждающая что-то с голубем.

– Венера? – предположил я. Скажешь так – не промахнешься.

– Да. Работа старого Фодергилла. Он как раз такой человек, который способен изобразить женский день в турецкой бане и назвать полотно «Венера». Это его свадебный подарок Эверарду.

– Вместо обычного ножа для рыбы? Вот это сэкономил! Ловко, очень ловко. И насколько я вас понял, последнему подарок не нравится?

– Еще бы! Это же мазня. Старик – всего лишь жалкий любитель. Но Эверард чтит отца и опасается ранить его чувства, так что не может просто распорядиться снять ее и сунуть в чулан. Ему никак от нее не избавиться – она у него всегда перед глазами, когда он садится за стол. И что в результате?

– Хлеб обращается в пепел у него во рту.

– Вот-вот. Она сводит его с ума. Ведь Эверард – настоящий художник. Он пишет отличные вещи. Кое-что у него даже выставлено в галерее Тейт. Посмотри-ка сюда, – показала она на другой холст. – Вот одна из его работ.

Я бросил беглый взгляд на другую картину. Эта тоже была классическая и, на мой непросвещенный взгляд, мало чем отличалась от первой, но полагая, что от меня ждут критического суждения, я высказался: «Мне нравится патина».

Тоже, как правило, верный ход. Однако тут я, похоже, дал маху, и моя родственница презрительно фыркнула.

– Молчал бы лучше, олух несчастный! Да ты даже не знаешь, что такое патина!

И угадала: конечно, я не знал.

– Сам ты патина! Ну ладно, короче, ты понял, почему Эверард дергается. Когда человек может писать, как он, и при этом вынужден изо дня в день за каждой кормежкой созерцать этакую «Венеру», это, естественно, задевает его за живое. Ну вот, допустим, ты великий музыкант. Понравилось бы тебе слушать дешевую вульгарную мелодию, одну и ту же, каждый день? Или если в «Трутнях» тебе пришлось бы ежедневно за обедом сидеть напротив кого-нибудь вроде того горбуна из «Собора Парижской Богоматери»? То-то же! Да тебе бы кусок в горло не полез!

Я хорошо понимал, что она имеет в виду. Мне не раз приходилось сидеть в «Трутнях» напротив Уффи Проссера, и это всегда несколько портило мой великолепный аппетит.

– Ну что, теперь ты осознал ситуацию, тупица несчастный?

– Осознать-то осознал. И сердце кровью обливается. Но я не вижу, что тут можно поделать.

– Спроси меня. Могу подсказать.

– Что же?

– Ты украдешь эту Венеру.

Я ошеломленно смотрел на тетю Далию, стоя безмолвно на Дариенском пике. Это не мое. Это из Дживса.

– Украду?

– Сегодня же ночью.

– Вы говорите «украдешь» в смысле «своруешь»?

– Именно. Это и есть тот пустячок, о котором я говорила, простенькая маленькая услуга любимой тетушке… О Господи! – воскликнула она раздраженно. – Ну что ты надулся как индюк! Это ведь по твоей части. Ты же постоянно воруешь каски у полицейских.

– И вовсе не постоянно, – был я вынужден внести поправку. – Только иногда, для развлечения, в ночь после Регаты, например. И вообще, красть картины – это вовсе не то что стянуть полицейскую каску. Это куда сложнее.

– Глупости. Просто как дважды два четыре. Вырезаешь холст из рамы хорошим острым ножом, и все дела.

– У меня нет хорошего острого ножа.

– Будет. Ты пойми, Берти, – продолжала она увлеченно, – все складывается просто великолепно. В последнее время в окрестностях орудует шайка похитителей картин. Из одного дома неподалеку они украли полотно Ромни, а из другого – Гейнсборо. Это и навело меня на мысль. Когда его «Венера» исчезнет, старик Фодергилл ничего не заподозрит и не обидится. «Эти грабители – знатоки, – скажет он себе, – берут самое лучшее». И Корнелия со мной согласна.

– Вы что, ей рассказали?

– А как же! Старый верный прием шантажистов. Я поставила условие: если она даст честное слово, что «Будуар» получит ее писанину за цену, которая мне по карману, то ты ликвидируешь «Венеру» Эдварда Фодергилла.

– Ах вот как? И что же она сказала?

– Она меня благодарила срывающимся от волнения голосом, сказала, что это единственный способ уберечь Эверарда от безумия, и я ее заверила, что к концу недели ты во всеоружии будешь здесь.

– Ну и ну! Вот спасибо, удружили родному племянничку.

– Так что вперед, мой мальчик, с Богом! Тебе надо только открыть окно, чтобы все подумали, будто это дело рук людей со стороны, забрать картину, отнести в свою комнату и сжечь. Я позабочусь, чтобы твой камин хорошенько растопили.

– Ну спасибо!

– А теперь ступай переодеваться. У тебя осталось не так уж много времени – Эверард нервничает, когда опаздывают к ужину.


Я поднимался в свою комнату с опущенной головой и с ощущением, что рок меня настиг. Дживс уже ждал, вдевая запонки в рукава рубашки, и я, не теряя времени, все ему выложил. В таких ситуациях я бросаюсь к Дживсу, как заблудшая овца к своему пастырю.

– Дживс, вы помните, я сказал в машине, что мою душу отягощают неясные предчувствия?

– Да, сэр.

– Ну так вот – я был совершенно прав. Сейчас я в двух словах расскажу вам, чем меня огорошила тетя Далия.

Я в двух словах все ему рассказал, и у него примерно на одну восьмую дюйма вздернулась левая бровь, что было признаком глубокого волнения.

– Крайне неприятно, сэр.

– В высшей степени. И самое ужасное то, что мне, похоже, придется подчиниться.

– Боюсь, что так, сэр. Принимая во внимание возможность того, что в случае вашего отказа сотрудничать миссис Траверс применит к вам санкции, касающиеся кухни Анатоля, вам, по-видимому, ничего не остается, как поступить в соответствии с ее желаниями. Вам нездоровится, сэр? – спросил он, заметив, как меня передернуло.

– Нет, я просто содрогаюсь. Это настоящий удар для меня, Дживс. Никогда бы не подумал, что подобная идея может прийти ей в голову. Я бы понял, если бы это был профессор Мориарти или, на худой конец, доктор Фу Манчу, но никак не почтенная супруга и мать семейства, всеми уважаемая в Маркет Снодсбери, что в Вустершире.

– Бойтесь женского рода, сэр, он опаснее, чем мужской. Могу я осведомиться, составили ли вы план действий?

– Она уже его обрисовала. Я открываю окно, как будто это был кто-то со стороны…

– Простите, что перебиваю, сэр, но здесь, я полагаю, миссис Траверс ошибается. Разбитое окно обеспечило бы большее правдоподобие.

– Да ведь звон поднимет на ноги весь дом!

– Нет, сэр, это можно сделать совершенно бесшумно. Надо намазать патокой лист оберточной бумаги, приложить бумагу к оконному стеклу и нанести сильный удар кулаком. Это признанный метод, которым сейчас широко пользуются в грабительских сферах.

– Но где взять оберточную бумагу? И патоку?

– Я могу достать их, сэр, и буду счастлив, если вы пожелаете, проделать эту операцию за вас.

– Правда? Очень благородно с вашей стороны, Дживс!

– Что вы, сэр! Моя цель – услужить вам. Прошу прощения, мне кажется, кто-то стучит.

Он подошел к двери, открыл ее, проговорил: «Конечно, мэм, я немедленно передам это мистеру Вустеру», и вернулся ко мне, держа в руке нечто вроде сабли-подростка.

– Ваш нож, сэр.

– Спасибо, Дживс, черт бы его побрал! – сказал я, глядя на этот предмет с содроганием, и мрачно принялся надевать вязаное белье.

Поразмыслив, мы наметили старт операции на час пополуночи, когда обитатели дома по идее должны спать сладким сном. Ровно в час Дживс проскользнул в комнату.

– Все в полной готовности, сэр.

– Патока?

– Есть, сэр.

– Оберточная?..

– Так точно, сэр.

– Тогда, если вы не против, пойдите и разбейте окно.

– Уже разбил, сэр.

– Вот как? В таком случае, вы были правы насчет бесшумности. Я не слышал ни звука. Ну что ж, теперь, пожалуй, вперед, в столовую! Ни к чему попусту медлить, или, как говорится, тянуть кота за хвост.

– Совершенно верно, сэр. Что надо делать, надо делать не откладывая, – подтвердил Дживс, и я, помнится, еще подумал, как складно он умеет выразить мысль.

Бесполезно было бы утверждать, будто, спускаясь по лестнице, я был беспечен, как всегда. Нет. Я не чуял под собою ног, и любой резкий звук, раздайся он поблизости, заставил бы меня вздрогнуть. И о тете Далии, которая втянула меня в эту жуткую ночную историю, я думал без должного родственного тепла. Я бы даже сказал, что с каждой ступенькой мне все больше хотелось дать престарелой родственнице хорошего пинка.

Хотя, конечно, в одном отношении она оказалась совершенно права. По ее словам, вынуть картину из рамы – просто, как дважды два четыре. И она не ошиблась. Равно как и нисколько не переоценила качество и остроту ножа, которым меня снабдила. Четыре быстрых надреза – и холст выскочил из рамы, как устрица из раковины, когда ее подденешь булавкой. Я скатал его в рулон и устремился назад в свою комнату.


Дживс в мое отсутствие раскочегарил в камине огонь, и теперь пламя полыхало вовсю. Я уже было собрался сунуть в камин несчастное творение Эдварда Фодергилл а и подтолкнуть кочергой, но мой верный слуга остановил меня.

– Было бы неосторожно сжигать такой большой предмет целиком, сэр. Слишком велик риск возникновения пожара.

– Д-да, пожалуй. Думаете, надо его изрезать на куски?

– Боюсь, без этого не обойтись, сэр. Могу я предложить, в целях облегчения монотонности работы, подать виски и сифон с содовой?

– А вы знаете, где их держат?

– Да, сэр.

– В таком случае – давайте все сюда!

– Слушаюсь, сэр.

– А я пока приступлю к работе.

Так я и сделал, и дело у меня неплохо спорилось, когда дверь тихо отворилась и в комнату неслышно вползла тетя Далия.

– Ну что, Берти, все прошло гладко? – раздался ее голос у меня над самым ухом, так что я слабо вскрикнул и подскочил чуть не до потолка.

– В таких случаях полагается сигналить, – заметил я не без раздражения, когда приземлился. – Меня чуть родимчик не хватил! Да, все прошло по плану. Но Дживс настаивает на том, чтобы сжигать вещественное доказательство по частям.

– Конечно! Ты же не хочешь устроить пожар.

– И он то же говорит.

– И как всегда прав. Я принесла свои ножницы. А кстати, где Дживс? Я думала, он рядом с тобой, самоотверженно трудится.

– Дживс самоотверженно трудится в другом месте. Он пошел за виски.

– Вот молодец! Других таких нет, просто нет. Боже мой, – вздохнула она немного спустя, когда мы сидели рядышком у огня и кромсали ножницами холст, – мне это напоминает милую старую школу, как мы после отбоя всем дортуаром пили какао у камина! Счастливые были дни! А, вот и вы, Дживс, проходите и ставьте все припасы поближе ко мне. Как видите, дело продвигается. А что это у вас под мышкой?

– Садовые ножницы, мэм. Я готов оказать любую помощь в пределах своих возможностей.

– Тогда начинайте оказывать. Шедевр Эдварда Фодергилл а ждет вас.


Работая втроем в поте лица, мы справились с нашей задачей довольно быстро. Я только успел допить первый стакан виски с содовой и приняться за второй, а уж от Венеры, не считая золы, не осталось ничего, кроме маленького краешка юго-восточного угла, который держал в руках Дживс. Он разглядывал его, как мне показалось, с довольно задумчивым видом.

– Прошу прощения, мэм. Правильно ли я понял, что мистера Фодергилла-старшего зовут Эдвард?

– Правильно. Можете называть его про себя Эдди, если хотите. А что?

– Дело в том, мэм, что картина, которую мы сейчас изрезали, подписана, насколько я могу судить: «Эверард Фодергилл». Я подумал, что должен сообщить вам об этом.

Сказать, что тетка с племянником приняли это известие спокойно, значило бы злостно исказить истину. Земля дрогнула под нашими ногами.

– Дайте-ка сюда, Дживс! Лично мне здесь видится «Эдвард Фодергилл», – заключил я, всмотревшись.

– С ума сойти! – прошипела тетя Далия, в сердцах вырывая кусок картины у меня из рук. – Тут стоит «Эверард»! Правда, Дживс?

– У меня сложилось такое же впечатление, мэм.

– Берти! – произнесла тетя Далия так называемым сдавленным голосом, глядя на меня так, как, должно быть, в молодые годы на лисьей охоте глядела на негодного гончего пса, погнавшегося за кроликом. – Берти, ты проклятие цивилизованного мира, если ты сжег не ту картину, то…

– Да нет же! – уверенно заявил я. – У вас обоих что-то с глазами. Впрочем, если вам так будет спокойнее, я быстренько сбегаю вниз и удостоверюсь. Развлекайтесь пока тут, будьте как дома.

Произнес я это, как я уже сказал, очень уверенно, и, слушая меня, вы бы наверняка подумали: «Бертрам в порядке, он невозмутим». Но я не был невозмутим. Я опасался самого худшего и уже с содроганием представлял себе, какую гневную речь насчет моих умственных способностей и моральных качеств произнесет тетя Далия при нашей очередной встрече. Ведь в прошлом даже за куда меньшие промахи она, бывало, честила меня на чем свет стоит, как сержант новобранца, который не знает команд «в ружье» и «на плечо».

Так что я совершенно не был готов к новому испытанию, ожидавшему меня в конце пути. Когда я входил в столовую, кто-то вдруг выскочил оттуда мне навстречу, налетел на меня с разбегу и едва не вышиб из меня дух. Сцепившись в объятиях, как два танцора, мы с ним вывалились в гостиную, и когда я включил свет, чтобы не натыкаться на мебель, то увидел, что обнимаю Фодергилла-старшего в шлепанцах и халате. В правой руке он держал нож, а на полу у его ног лежал некий рулон – он выронил его при столкновении со мной. Я наклонился, поднял рулон, как того требовала вежливость, он развернулся – и увидев, что это, я издал удивленное восклицание. Одновременно старший Фодергилл испустил страдальческий стон. Сквозь растительность на его лице просвечивала болезненная бледность.

– Мистер Вустер! – произнес, вернее сказать, пролепетал он блеющим голосом. – Слава Богу, вы не Эверард!

Меня это тоже вполне устраивало. Меньше всего мне хотелось бы быть щуплым человечком с артистической бородищей.

– Без сомнения, – продолжал он, все еще блея, – вы удивляетесь тому, что я вот так, тайком уношу мою Венеру. Но я готов все объяснить.

– Ну что ж, это замечательно.

– Вы ведь не художник…

– Скорее литератор. Я однажды написал статью в «Будуар элегантной дамы» на тему о том, что носит хорошо одетый мужчина.

– Тем не менее я думаю, вы сможете понять, что эта картина значит для меня. Это мое дитя. Я пестовал ее, я любил ее, она была частью моей жизни!

Тут он умолк, чтобы перевести дух. И я, изловчившись, вставил: «Очень рад за вас», – чтобы поддержать разговор.

– Но потом Эверард женился, и в каком-то помутнении рассудка я отдал картину ему в качестве свадебного подарка. Как горько я об этом сожалел! Однако дело было сделано. Пути назад уже не было. Я видел, как он дорожит этой картиной. Сидя за столом, он не может отвести от нее глаз. Попросить ее назад было выше моих сил, и в то же время я не мог жить без нее.

– Да, ситуация… – согласился я. – Что тут станешь делать?

– Казалось, выхода нет. И вот случились эти кражи картин по соседству. Вы слышали о них?

– Да. Тетя Далия рассказывала.

– Из соседних домов украли несколько ценных полотен, и мне пришло в голову, что если бы я сейчас… э-э… изъял мою Венеру, то Эверард решил бы, что это работа той же шайки, и ничего не заподозрил. Я долго боролся с искушением… Простите, что вы сказали?

– Я только сказал: «Молодец».

– Да? Ну, в общем, я всячески старался побороть искушение, но сегодня вечером поддался ему. Мистер Вустер, у вас такое лицо…

Я не понял, что он имеет против моего лица, и оскорбленно выпрямился. Но потом сообразил, в каком смысле он это сказал.

– Спасибо на добром слове.

– И я уверен, что вы сердечный человек и не предадите меня. Вы ведь не расскажете Эверарду?

– Нет, конечно, если вы не хотите. Так что, держать язык за зубами?

– Именно.

– Ну и лады.

– Спасибо, спасибо! Бесконечно вам благодарен! Ну что ж, уже поздновато, пожалуй, пора и на боковую. Спокойной ночи! – сказал он и прошмыгнул вверх по лестнице, как кролик в свою нору. Едва он исчез, как я обнаружил рядом с собой тетю Далию и Дживса.

– А, вы здесь… – сказал я.

– Да, мы здесь! – ответила моя родственница довольно резко. – Что тебя так задержало?

– Я бы обернулся раньше, но мне помешали леопарды.

– Кто?

– Бородатые леопарды. Шекспир. Правильно, Дживс?

– Совершенно верно, сэр. Шекспир говорит, что солдат бородат, как леопард.

– Да, а их речь проклятьями полна, – добавила тетя Далия. – И некоторые из них ты сейчас услышишь, если не объяснишь, о чем ты лопочешь!

– А я разве не сказал? Я остановился поболтать с Эдвардом Фодергиллом.

– Берти, ты пьян в стельку!

– Не пьян, моя единокровная старушка, а потрясен до глубины души. Я вам, тетушка Далия, расскажу поразительную историю!

И я рассказал им эту поразительную историю.


– Итак, – заключил я, – мы еще раз получили урок: никогда не отчаиваться, какими бы мрачными ни казались перспективы. Только что небо было темным и надвигались грозовые тучи, а что мы имеем сейчас? Солнышко сияет, и синяя птица счастья снова на посту. Мадам Фодергилл хотела, чтобы Венеры не стало – и Венеры не стало. Voila! – повел я рукой, почти как настоящий парижанин.

– А что она скажет, когда узнает, что бесценной картины Эверарда тоже не стало из-за твоей тупости?

– Гм, – я понял, что она имела в виду. – Да, действительно…

– Она же страшно разозлится. Теперь мне не видать ее романа как своих ушей!

– Боюсь, что вы правы. Это я упустил из виду. Беру назад свои слова про солнце и синюю птицу.

Тетя набрала воздуха в легкие – невооруженным глазом было видно, что сейчас начнется…

– Берти, ты!..

Тут Дживс вежливо кашлянул – у него это получается, как будто перхает овца на отдаленном склоне горы.

– Не позволите ли вы мне внести предложение, мэм?

– Да, Дживс? Напомнишь мне потом, – сказала моя родственница, обжигая меня взглядом, – и я договорю то, что собиралась. Вам слово, Дживс.

– Благодарю вас, мэм. У меня просто мелькнула мысль, что проблема, с которой мы столкнулись, имеет решение. Если бы мистера Вустера нашли здесь лежащим без чувств под разбитым окном и пустыми рамами от картин, миссис Фодергилл, я думаю, легко поверила бы, что он застал злоумышленников на месте преступления и, пытаясь защитить ее собственность, пал их жертвой. Полагаю, она была бы вам признательна.

Тетушка Далия воспрянула, как солнце из глубин мрака, в котором пребывала. Ее лицо, и без того красное – следствие занятий охотой в любую погоду в дни юности – еще больше залилось румянцем.

– Прямо в точку, Дживс! Я поняла! Она так проникнется благодарностью за его смелое поведение, что просто не сможет не пойти нам навстречу с этим романом!

– Так точно, мэм.

– Спасибо, Дживс!

– Не за что, мэм.

– Когда через много лет вы отдадите концы, ваш мозг непременно должен быть заспиртован и сохранен для нации. Потрясающий план, правда, Берти?

Я слушал их беседу, но ничего похожего на тетушкин восторг не испытывал. Я отметил порочность этого плана с самого начала – в той его части, где я должен лежать без чувств. Теперь я обратил их внимание на это обстоятельство.

– Ах это! – сказала тетушка Далия. – Мы все устроим. Я могла бы стукнуть тебя по голове, например… чем, Дживс?

– Молоток для гонга – очевидное решение, мэм.

– Правильно, молотком для гонга. И дело в шляпе!

– Ну что ж, всем спокойной ночи, – сказал я. – Я иду спать.

Она посмотрела на меня с видом тетки, которая не может поверить собственным ушам.

– Ты хочешь сказать, что выходишь из игры?

– Выхожу.

– Подумай как следует, Бертрам Вустер! Поразмысли, каков будет результат. Пройдут месяцы, месяцы и месяцы, а ты даже не понюхаешь кухни Анатоля. Он будет подавать свои Sylphides a la creme d’Ecrevisses и Timbales de Ris de Veau Toulousaines[10] и все что угодно, но тебя там не будет с большой ложкой. И это официальное предупреждение!

Я выпрямился во весь рост.

– Мне не страшны ваши угрозы, тетя Далия, они… как там дальше, Дживс?

– Вооружены вы доблестью так крепко, сэр, что все они, как легкий ветер, мимо проносятся…

– Вот именно! Я долго размышлял о проблеме с кухней Анатоля и пришел к выводу, что это палка о двух концах. Его дымящиеся приношения, конечно, восторг, но как насчет избыточного веса? В последний раз, когда я пользовался вашим гостеприимством в течение летних месяцев, я прибавил в талии целый дюйм. Мне лучше воздержаться от стряпни Анатоля. Я не хочу выглядеть как дядя Джордж!

Я имел в виду нынешнего лорда Яксли, видного завсегдатая лондонских клубов, который с каждым годом становится все более видным, особенно если смотреть сбоку.

– Так что, – продолжал я, – как это ни мучительно, я готов попрощаться навеки с вашими Timbales и, соответственно, отвечаю на ваше предложение стукнуть меня по голове молотком для гонга решительным nolle prosequi!

– Это твое последнее слово?

– Да, – сказал я, и это оказалось действительно так, потому что едва я развернулся, чтобы уйти, как что-то сильно ударило меня по затылку, и я повалился, как падает какой-нибудь патриарх лесов под топором дровосека.


Что за слово вертится у меня в голове? Начинается на «ха». Хаотический, вот оно! Некоторое время после этого впечатления были хаотическими. Первое, что я помню более-менее ясно, – это как я лежу в постели, а рядом со мной раздаются рокочущие звуки. Когда туман рассеялся, я понял – это разговаривает тетушка Далия. Голос у нее весьма звучный. Как я уже упомянул, в свое время она много охотилась, и хотя сам я не охотник, я знаю, что главное в этом деле – чтобы ваш голос был слышен через три пашни и одну рощу.

– Берти, – говорила она, – постарайся сосредоточиться и выслушать меня. У меня такие новости – ты просто запляшешь от восторга!

– Пройдет немало времени, – холодно ответил я, – прежде чем я займусь какими-то чертовыми плясками. Моя голова…

– Да, конечно. Немного пострадала, но носить можно. Однако не будем отвлекаться на посторонние предметы. Я скажу тебе финальный счет! Все наши грязные делишки приписываются банде, возможно, международной, которая в последнее время воровала картины в этих местах. Корнелия Фодергилл, как и предвидел Дживс, до слез восхищена твоим бесстрашным поведением и предоставляет мне права на свой роман на льготных условиях. Ты был прав насчет синей птицы – она поет!

– И моя голова тоже…

– Еще бы! И сердце, как ты говоришь, кровью обливается. Но такие уж настали времена – каждому приходится идти на жертвы. Нельзя приготовить омлет, не разбив яиц.

– Это вы сами придумали?

– Нет, Дживс. Он это тихо произнес, стоя над твоими останками.

– Ах вот как? Ну, надеюсь, что в будущем… Послушайте, Дживс! – сказал я, когда он вошел с чем-то вроде прохладительного напитка.

– Сэр?

– Насчет яиц и омлетов. Если вы найдете способ исключить с сегодняшнего дня первые и отменить последние, я буду очень вам обязан.

– Слушаюсь, сэр, – сказал славный малый. – Я буду иметь это в виду.

Дживс и скользкий тип

Перевод. И. Бернштейн

Уже сгущались ночные тени, когда я повернул ключ в замке, и мы вдвоем с чемоданом прибыли в расположение вустеровской штаб-квартиры. Дживс в гостиной развешивал по стенам ветки остролиста, так как близилось неумолимое Рождество, а он любил, чтобы все было честь по чести. Я радостно поздравил его с моим прибытием.

– Ну, Дживс, вот я и вернулся!

– Добрый вечер, сэр. Приятно ли погостили?

– Недурно, я бы сказал. Но рад снова очутиться дома. Как это тот тип говорил про дом?

– Если вы имеете в виду американского поэта Джона Говарда Пейна, сэр, то он проводит сравнение родного дома с дворцами и роскошествами в пользу первого, разумеется, и дальше пишет: «Дом, милый дом, быть дома лучше всего».

– Он был недалек от истины. Толковый малый этот Джон Говард Пейн.

– Читатели, насколько мне известно, им всегда оставались довольны, сэр.

Я возвратился из Чаффнел-Риджиса, где проводил уик-энд в клинике сэра Родерика Глоссопа, выдающегося лекаря психов, или психоневролога, как он сам предпочитает себя называть, – не в качестве пациента, спешу уточнить, а просто в гостях. Кузен моей тети Далии Перси был некоторое время назад поставлен туда на ремонт, и она попросила меня заехать посмотреть, как он. Он забрал себе в голову, уж не знаю почему, что его постоянно преследуют маленькие человечки с черными бородами, и, естественно, ему хотелось как можно скорее от них избавиться.

– Знаете, Дживс, – проговорил я немного позднее, уже потягивая виски с содовой, которым он меня снабдил, – все-таки странная штука жизнь, никогда не угадаешь, чего от нее ждать.

– Вы имеете в виду какое-то конкретное осложнение, сэр?

– Вот, например, как у нас с сэром Р. Глоссопом. Кто бы мог подумать, что настанет день, когда мы с ним будем жить душа в душу, точно два матроса, отпущенные на берег? А ведь когда-то, вы, может быть, не забыли, он внушал мне невыразимый ужас и, слыша его имя, я подскакивал до потолка, как вспугнутый кузнечик. Помните?

– Да, сэр. Я отлично помню, что вы относились к сэру Родерику с опаской.

– А он ко мне.

– Между вами определенно существовала некоторая натянутость. Ваши души не сливались в согласии.

– Зато теперь у нас такие добрые отношения, лучше не бывает. Преграды, нас разделявшие, рухнули. Я улыбаюсь ему, он – мне. Он зовет меня Берти, я его – Родди. Одним словом, акции голубя мира на подъеме и даже грозят достигнуть номинала. Мы ведь с ним, точно Седрах, Мисах и Авденаго, если я не путаю имена, вместе прошли сквозь пещь огненную, а это как-никак связывает.

Тут я подразумевал тот случай, когда мы оба, – по соображениям, в которые здесь не стоит вдаваться, скажу лишь, что они были вполне основательными, – зачернили себе лица, он – жженой пробкой, я – ваксой, и вдвоем провели страшную ночь в блужданиях по Чаффнел-Риджису, не имея, как это говорится, где преклонить главу. С кем вместе пережил такое, тот уже никогда не будет тебе чужим.

– Но я расскажу вам одну вещь про Родди Глоссопа, Дживс, – продолжал я после того, как щедро отхлебнул живительной влаги. – У него на сердце тяжесть. Физически-то он, на мой взгляд, в полном порядке, как огурчик, на зависть любому овощу, но он в унынии… подавлен… расстроен… Говоришь с ним, и видно, что его мысли витают где-то далеко, да и мысли эти не из приятных. Слова из него не вытянешь. Я чувствовал себя, как тот заклинатель из Библии, который попытался заклясть глухого аспида, и ни тпру ни ну. Там еще был один тип, некто Блэр Эглстоун, возможно, он и послужил причиной его угнетенного состояния, потому что этот Эглстоун… Слыхали про такого? Он книжки пишет.

– Да, сэр. Мистер Эглстоун – один из наших сердитых молодых романистов. Критики называют его произведения откровенными, бесстрашными и нелицеприятными.

– Ну да? Не знаю, какие уж там у него литературные достоинства, но субъект он, на мой взгляд, довольно вредный. Сердит-то он на что?

– На жизнь, сэр.

– Не одобряет?

– Похоже, что так, сэр, если судить по его литературной продукции.

– Ну а я не одобряю его, так что все квиты. Но, думаю, все-таки не его присутствие нагоняло на Глоссопа такую тоску. Корни ее гораздо глубже. Тут затронуты дела сердечные.

Должен пояснить, что во время пребывания в Чаффнел-Риджисе папаша Глоссоп, вдовец со взрослой дочерью, обручился с леди Чаффнел, она же тетя Мертл моего школьного приятеля Мармадьюка Чаффнела (Чаффи), и когда по приезде к ним более чем через год я застал его все еще не женатым, меня это довольно сильно удивило. Я-то думал, что он давно уже выправил себе брачную лицензию и задействовал епископа с присными. Здоровый, полнокровный психоневролог под влиянием божественной страсти должен был провернуть это дело за какой-нибудь месяц-другой.

– Как вы думаете, Дживс, они рассорились, что ли?

– Сэр?

– Сэр Родерик и леди Чаффнел.

– О нет, сэр. Уверяю вас, что ни малейшего охлаждения чувств не было ни с той, ни с другой стороны.

– Тогда где же заминка?

– Дело в том, сэр, что ее сиятельство отказывается участвовать в бракосочетании, пока не выйдет замуж дочь сэра Родерика, она ясно высказалась в том смысле, что ни за что на свете не согласится жить под одной крышей с мисс Глоссоп. Естественно, сэр Родерик от этого впал в мрак и уныние.

Для меня словно молния сверкнула – я сразу все понял. Как всегда, Дживс нащупал самую суть.

Составляя эти мемуары, я каждый раз сталкиваюсь с одним затруднением: какие меры следует принять, выводя на сцену действующие лица, если они уже фигурировали в предыдущих сериях? Вспомнят ли ее или его мои читатели, спрашиваю я себя, или же они уже совершенно его или ее позабыли? В последнем случае потребуются, конечно, кое-какие подстрочные примечания, чтобы ввести их в курс дела. Например, Гонория Глоссоп, которая появляется, если не ошибаюсь, в главе второй Саги о Вустере. Кое-кто ее, может быть, и вспомнит, но наверняка найдутся и такие, кто заявит, что в жизни о ней не слыхали, так что лучше, пожалуй, все-таки перестраховаться и, рискуя вызвать недовольство памятливых, кое-что уточнить.

Итак, вот мои записи про Гонорию Глоссоп, сделанные в тот период, когда я по причинам, от меня не зависящим, был с нею помолвлен.

«Гонория Глоссоп, – пишу я, – это одна из тех неутомимых атлетических девиц, которые имеют телосложение борца в среднем весе и смеются смехом, похожим на грохот «Шотландского экспресса», проносящегося под мостом. У меня она вызывала острое желание улизнуть в погреб и затаиться там до тех пор, пока не дадут отбой».

Так что легко понять отказ Мертл леди Чаффнел вступить в брачный союз с сэром Родериком, покуда вышеозначенная особа остается членом семьи. Ее твердая позиция в этом случае, я так считаю, делает честь ее здравому уму.

Но тут мне пришел в голову один вопрос, которым я часто задаюсь, когда Дживс сообщает мне чужие семейные тайны.

– А вы-то откуда все это знаете, Дживс? Он что, обращался к вам за советом? – спрашиваю. Я ведь знал, какая у него широкая практика консультанта по всем вопросам. «Посоветуйтесь с Дживсом» – самый распространенный лозунг в среде моих знакомых, возможно, что и сэр Родерик Глоссоп, попав в переплет, решил обратиться со своими трудностями к нему. Дживс, он как Шерлок Холмс, к нему приходят за помощью даже члены самого высшего общества. И очень может быть, что, уходя, дарят в знак признательности драгоценные табакерки, почем мне знать.

Но оказалось, что догадка моя неверна.

– Нет, сэр. Сэр Родерик не удостоил меня своим доверием.

– Как же вы узнали про его семейные дела? Это что, экстра-что-то-там-такое?

– Экстрасенсорное восприятие? Нет, сэр. Я вчера пролистал нашу клубную книгу на букву «Г».

Я понял. У них на Керзон-стрит есть клуб дворецких и камердинеров, называется «Ганимед». Дживс состоит его членом, и там ведется книга записей, куда каждый обязан заносить информацию о своем нанимателе. Помню, я был совершенно ошарашен, когда узнал от Дживса, что в ней одиннадцать страниц посвящены лично мне.

– Сведения, касающиеся сэра Родерика Глоссопа и его горестного положения, вписаны мистером Добсоном.

– Это еще кто?

– Дворецкий сэра Родерика, сэр.

– Ах да, конечно. – Я вспомнил почтенную персону, в чью ладонь я только сегодня вложил, уезжая, пару фунтов. – Неужели сэр Родерик с ним поделился?

– Нет, сэр. Но у мистера Добсона весьма острый слух, который позволил ему разобрать, о чем говорили между собой сэр Родерик и ее сиятельство.

– То есть он подслушивал у замочной скважины?

– Можно и так сказать, сэр.

Я призадумался. Значит, вот как обстоит дело. Мое сердце сжалось от сочувствия к бедняге, чьи косточки мы тут перемывали. Не надо было обладать цепким умом Бертрама Вустера, чтобы уразуметь, в какое безвыходное положение попал старина Родди. Я знал, как он любит и почитает эту тетку моего друга Чаффи. Даже в ту ночь в Чаффнел-Риджисе, когда его лицо было замазано жженой пробкой, я мог наблюдать, как оно светлело при упоминании ее имени. С другой стороны, на всем свете вряд ли отыщется такой непроходимый осел, который женился бы на его дочери Гонории и тем самым расчистил ему прямую дорогу к счастью. Мне стало его ужасно жалко.

Я так и сказал Дживсу.

– Дживс, – говорю, – у меня сердце кровью обливается от жалости к сэру Р. Глоссопу.

– Да, сэр.

– А ваше сердце тоже обливается кровью от жалости?

– Весьма обильно, сэр.

– Но ничего невозможно поделать. Мы бессильны.

– К сожалению, да, сэр.

– Жизнь бывает так печальна, Дживс.

– Чрезвычайно печальна, сэр.

– Неудивительно, что Блэр Эглстоун ее невзлюбил.

– Ваша правда, сэр.

– Пожалуй, принесите-ка мне еще стаканчик виски с содовой, чтобы я немного приободрился. А после этого я подамся к «Трутням» перекусить.

На лице у Дживса появилось сокрушенное выражение, то есть он еле заметно вздернул одну бровь.

– Очень сожалею, сэр, но я ненароком упустил сообщить вам, что миссис Траверс собирается сегодня приехать сюда и поужинать с вами.

– Разве она не в Бринкли?

– Нет, сэр, она временно выехала из Бринкли-Корта и расположилась в своем лондонском доме с целью произвести покупки к Рождеству.

– И хочет, чтобы я накормил ее ужином?

– Именно таково было краткое содержание ее речи, которую она произнесла сегодня утром по телефону, сэр.

На душе у меня заметно распогодилось. Миссис Траверс – это моя положительная, добрая тетя Далия, посудачить с нею – всегда честь и удовольствие. Конечно, мы будем видеться, когда я приеду в Бринкли на Рождество, но такой предварительный прогон тоже будет очень приятен. Если кто-то способен отвлечь мои мысли от бед Родди Глоссопа, то только она. Так что я от души обрадовался предстоящему свиданию. Я и не подозревал, какую бомбу она прячет в рукаве, намереваясь взорвать ее под сиденьем моего стула еще до наступления ночи.


Всякий раз, как тетя Далия приезжает в Лондон и я угощаю ее ужином у себя в квартире, на меня прежде всего обрушивается лавина новостей из Бринкли-Корта и окрестностей, и, пока не покончено с этим, она не дает племяннику вставить ни словечка ни на какую другую тему. Так что имя сэра Родерика Глоссопа в первый раз всплыло в разговоре только после того, как Дживс подал кофе. Закурив сигарету и отхлебнув первый глоток, тетя Далия спросила у меня, как поживает сэр Родерик, и я сказал в ответ ей то же самое, что раньше говорил Дживсу:

– Физически вполне здоров. Но мрачен. В унынии. Тоскует. Огорчается.

– Просто из-за твоего присутствия или были другие причины?

– Он со мной не делился, – осмотрительно отозвался я. Я стараюсь не называть источник информации, полученной через Дживса из их клубной книги. У них в «Ганимеде» очень строгие правила насчет нераспространения ее содержания. Не знаю, что за это бывает, если тебя поймают за руку и разоблачат, наверно, построят в каре лакеев и дворецких, выволокут провинившегося на середину, срежут пуговицы, а потом по всей форме исключат из рядов. И очень правильно, что принимаются такие меры предосторожности, а то вдруг бы те одиннадцать страниц, которые про меня, стали достоянием широкой общественности? Страшно подумать. Уже одно то, что они вообще где-то существуют, внушает самые серьезные опасения. – Он не открыл мне, что его гнетет. Просто сидит человек, и видно, что подавленный и мрачный.

Престарелая родственница расхохоталась зычным смехом, от которого в те годы, когда она ездила на лисью охоту, многие всадники, я думаю, вздрагивали и вываливались из седла. Она так громогласно реагирует, если ее рассмешить, можно подумать, на улицах Лондона опять кто-то что-то взорвал, как об этом пишут в газетах.

– Ничего удивительного. Перси живет у него уже несколько недель. А тут еще ты явился. Мало, что ли, чтобы затмить солнечный свет человеку? А кстати, как Перси?

– Дядя Перси в порядке, снова стал самим собой. Радоваться, по-моему, особенно нечему, но он явно доволен.

– Черные человечки его больше не преследуют?

– Если еще показываются, то только бритые. По его словам, он уже давно не видел ни одной черной бороды.

– Ну и отлично. Перси придет в норму, если выбросит из головы мысль, что можно питаться алкоголем. Ну а Глоссопа мы скоро приведем в хорошее настроение, когда он приедет на Рождество в Бринкли.

– А он должен приехать?

– Конечно. Будем радоваться и веселиться. Устроим настоящее традиционное Рождество на старинный лад. По всем правилам.

– С омелой и остролистом?

– Увешаем все стены. И организуем детский праздник с Санта-Клаусом.

– Викарий в главной роли?

– Нет, викарий лежит в гриппу.

– Тогда его помощник?

– Помощник подвернул ногу.

– Кто же тогда будет Санта-Клаусом?

– Отыщем кого-нибудь. А кто еще был у Глоссопа?

– Только некто Эглстоун.

– Блэр Эглстоун? Писатель?

– Да, Дживс сказал мне, что он пишет книги.

– И статьи. Он подготавливает для меня серию «Современная девушка».

Тетя Далия уже несколько лет с помощью финансовых вливаний со стороны Тома Траверса, своего благоверного, издавала еженедельный женский журнал «Будуар элегантной дамы», и я даже дал туда статейку под заголовком «Что носит хорошо одетый мужчина». Теперь-то этот еженедельник уже кому-то перепродан, но тогда он еще кое-как влачил существование, каждую неделю принося убыток, что служило постоянным источником душевных мук для дяди Тома, вынужденного оплачивать счета. У него денег куры не клюют, но он смертельно не любит раскошеливаться.

– Мне от души жаль этого юношу, – сказала тетя Далия.

– Блэра Эглстоуна? За что?

– Он влюбился в Гонорию Глоссоп.

– Что?! – вскричал я. Она меня поразила. Я ведь считал, что такого просто не может быть.

– И из робости не может признаться. Обычное дело с этими бесстрашными, откровенными романистами. На бумаге им сам черт не брат, но при виде живой девушки, не соскочившей с кончика их пера, у них от страха холодеют ноги, как нос у таксы. Когда читаешь его книги, то думаешь, что этот Блэр Эглстоун – гроза женского пола, его надо на цепи держать для защиты невинной женственности. Но так ли это? Отнюдь. Он просто трусливый заяц. Не знаю, случалось ли ему когда-нибудь в действительности очутиться в благоухающем будуаре наедине с томной девой, обладательницей чувственных губ и страстных темных очей, но если и случалось, держу пари, он садился на самый отдаленный стул и спрашивал ее, какие интересные книги она прочитала за последнее время. Что это ты уставился на меня, как безмозглая рыба?

– Пришло в голову кое-что.

– Что?

– Да так, – уклончиво ответил я ей. Пока я слушал ее характеристику Блэра Эглстоуна, у меня мелькнула одна из тех блестящих идей, которые нередко, точно молнии, вспыхивают в моей голове; но их нельзя выбалтывать до того, как обдумаешь хорошенько и рассмотришь во всех ракурсах. – Откуда вы все это знаете? – спросил я.

– Он сам мне признался в порыве откровенности, когда мы обсуждали с ним план серии статей на тему «Современная девушка». У меня вообще отзывчивый характер, люди делятся со мной. Вспомни, ты ведь тоже мне всегда рассказывал про свои бесконечные романы.

– Это совсем другое дело.

– Чем другое?

– Пошевелите мозговой извилиной, старая родственница. Мне вы – тетя. Перед любимой теткой всякий племянник рад обнажить душу.

– А-а, ну да. Пожалуй, что и так. Ты ведь меня любишь всем сердцем, верно?

– А как же. И всегда любил.

– Эти твои слова меня очень радуют…

– Вы их заслуживаете с лихвой.

– …потому что у меня есть к тебе одна просьба.

– Считайте, что она уже выполнена.

– Я хочу, чтобы ты был Санта-Клаусом у меня на детском празднике.

Следовало ли мне предвидеть, к чему она ведет? Может быть. Но я ничего не предчувствовал и, сидя в кресле, весь с головы до ног задрожал как осина, если вы когда-нибудь видели осину – я-то сам, насколько помню, не видел, но знаю, что они как раз тем и знамениты, что дрожат как сумасшедшие. Я громко взвыл, а тетя выразила пожелание, чтобы я пел где-нибудь в другом месте, если уж мне пришла охота петь, а то у нее барабанные перепонки очень чувствительные.

– Не говорите таких вещей даже в шутку, – попросил я ее.

– Я вовсе не шучу.

Я уставился на нее, не веря собственным глазам.

– Вы всерьез ждете от меня, что я налеплю белую бороду, подложу подушку на живот и стану расхаживать и приговаривать: «Хо-хо-хо-хо!» среди трудновоспитуемых детей ваших деревенских соседей?

– Они вовсе не трудновоспитуемые.

– Прошу прощения, но я видел их в деле. Если помните, я присутствовал на последнем школьном торжестве.

– По школьным мероприятиям нельзя судить. Разве можно ожидать от них рождественского настроения в разгар лета? Увидишь, на рождественском вечере они будут кроткие, как новорожденные ягнята.

Я коротко, отрывисто засмеялся.

– Я-то не увижу, – уточнил я.

– То есть ты хочешь сказать, что отказываешься?

– Вот именно.

Она выразительно фыркнула и высказалась в том смысле, что я – подлый червь.

– Но червь в своем уме и твердой памяти, – заверил я ее. – Червь, который соображает, когда надо сидеть и не высовываться.

– Так ты в самом деле не согласен?

– Даже за весь урожай риса в Китае.

– Даже чтобы доставить удовольствие любимой тете?

– Даже чтобы доставить удовольствие целой армии теть.

– Тогда вот что я тебе скажу, юный Берти, чудовище ты неблагодарное…


Когда двадцать минут спустя я закрывал за ней входную дверь, у меня было такое чувство, какое испытывает человек, расстающийся в джунглях со свирепой тигрицей или с одним из таинственных убийц с топориками, которые рыщут повсюду, чтобы зарубить шестерых. В обычном состоянии моя единокровная старушенция – вполне симпатичное существо, таких нечасто встретишь за обеденным столом. Но если ей перечить, она имеет обыкновение приходить в бешенство, а в тот вечер, как мы с вами видели, я поневоле вынужден был пойти против ее желаний, и это ей не понравилось. Так что на лбу у меня еще не просохли капли пота, когда я возвратился в столовую, где Дживс хлопотал, ликвидируя следы разрушения.

– Дживс, – сказал я, промокая лоб батистовым платком, – вы удалились со сцены под конец ужина, но, может быть, все же слышали, о чем тут шла речь?

– О да, сэр.

– У вас, как у Добсона, острый слух?

– В высшей степени острый, сэр. А у миссис Траверс мощный голос. Мне показалось, что она разгневана.

– Она кипятилась, как чайник на огне. И все почему? Потому что я решительно отказался изображать Санта-Клауса на рождественской оргии, которую она устраивает для отпрысков местной черни.

– Я это понял по ее отдельным метким высказываниям.

– Я полагаю, что эти бранные слова она почерпнула на охоте во времена своей охотничьей молодости.

– Без сомнения, сэр.

– Члены обществ «Куорн» и «Пайчли» не выбирают выражений.

– Как правило, нет, сэр, насколько мне известно.

– Но все равно ее усилия не… Как это говорится, Дживс?

– Не увенчались успехом, сэр?

– Или не завершились триумфом?

– Можно и так, сэр.

– Я остался неумолим. Не поддался никаким уговорам. Я вообще иду навстречу, когда меня просят, Дживс. Попроси меня кто-нибудь сыграть Гамлета, и я приложу все старания. Однако вырядиться в белую бороду и накладное брюхо – это уж слишком. На это я пойти не могу. Она, как вы слышали, рычала и скрежетала зубами, но имела возможность убедиться, что все доводы бесполезны. Как гласит старая мудрая пословица, можно подвести коня к воде, но нельзя заставить его сыграть Санта-Клауса.

– Очень верно, сэр.

– Вы считаете, я был прав, что проявил твердость?

– Совершенно правы, сэр.

– Благодарю вас, Дживс.

Должен сказать, я считал, что это благородно с его стороны – вот так поддержать молодого господина. Я вам не говорил, но всего двое суток назад я был вынужден воспрепятствовать его желаниям с такой же неумолимостью, какую теперь выказал родной тетке. Он хотел, чтобы после Рождества мы поехали во Флориду, и для этого внушал мне, как рады мне будут мои многочисленные американские друзья, которые как раз проводят зимний сезон на побережье, но я видел его уловки насквозь. За этими сладкими речами крылось одно: он любит ездить на рыбалку во Флориду и лелеет мечту как-нибудь однажды поймать на крючок рыбу тарпонга.

Я сочувствовал такой честолюбивой мечте и пошел бы ему навстречу – если бы мог. Но мне необходимо было находиться в Лондоне к началу первенства по игре в летучие стрелы у нас в клубе «Трутни», которое должно было состояться где-то в феврале, а я имел шансы выйти в нем победителем. Так что пришлось мне ему сказать, что Флорида исключается, а он только ответил: «Очень хорошо, сэр», – и вопрос был исчерпан. Я рассказываю это к тому, что он не затаил на меня ни злобы, ни обиды и вообще ничего такого, а ведь мог бы затаить, не являйся он человеком высокого полета, каковым он является.

– И однако же, Дживс, – вернулся я к теме огорченной тетки, – хотя мои решимость и твердость помогли мне выйти победителем из поединка воль, у меня все-таки сжимается сердце.

– Почему, сэр?

– От сострадания. Оно всегда точит душу, когда раздавишь кого-нибудь железной пятой. Начинаешь задумываться, нельзя ли что-нибудь сделать, чтобы подлечить раны и вернуть луч солнца в жизнь пострадавшего? Мне неприятно думать о том, как тетя Далия сегодня ночью, закусив угол подушки, будет едва сдерживать рыдания из-за того, что я не нашел возможности осуществить ее мечты и надежды. Думаю, надо протянуть ей что-нибудь вроде оливковой ветви или руки примирения.

– Это было бы весьма благородно с вашей стороны, сэр.

– В таком случае я не пожалею нескольких фунтов на цветы, поднесу ей. Вас не затруднит завтра утром выйти и купить, скажем, две дюжины роз на длинных стеблях?

– Нисколько, сэр. Само собой разумеется.

– Она их получит, и лицо ее посветлеет, как вы считаете?

– Несомненно, сэр. Я позабочусь об этой покупке сразу же после завтрака.

– Благодарю вас, Дживс.

Он ушел, а я остался сидеть с довольно хитрой улыбкой на губах, так как в разговоре я был с ним не до конца искренен, и меня смешила мысль, что он думает, будто я только того и добиваюсь, чтобы успокоить собственную совесть.

Только не думайте, все, что я говорил про желание сделать приятное престарелой родственнице, зашпаклевать трещину в наших отношениях и тому подобное, было истинной правдой. Но содержалось тут и еще кое-что. Было необходимо, чтобы она перестала на меня сердиться, так как я нуждался в ее сотрудничестве для осуществления одного замысла, или плана, зревшего в голове Вустера с той самой минуты после ужина, когда она спросила, почему я смотрю на нее, точно безмозглая рыба. Я задумал некую интригу, как привести дела сэра Р.Глоссопа к счастливому концу, и теперь, поразмыслив на досуге, находил, что все должно получиться без сучка и задоринки.

Я был еще в ванне, когда Дживс приволок цветы, и, обсушив свою фигуру, натянув облачение, позавтракав и выкурив сигарету для бодрости, я вышел с ними из дому.

Горячего приема я от своей единокровной старушенции не ждал, и слава Богу, потому что горячего приема она мне не оказала. Она встретила меня надменно и окинула таким взглядом, каким в свои охотничьи годы, наверно, оглядывала какого-нибудь всадника из кавалькады, вырвавшегося вперед собак.

– А, это ты, – промолвила она.

Тут, естественно, не могло быть двух мнений, и я подтвердил ее слова, вежливо пожелав ей доброго утра и жизнерадостно улыбнувшись, – может быть, не так уж и жизнерадостно, потому что вид у нее был устрашающий. Она была как раскаленная сковородка.

– Надеюсь, ты понимаешь, – сказала она, – что после твоего вчерашнего подлого поведения я с тобой не разговариваю.

– Вот как? – промямлил я.

– Именно так. Я поливаю тебя немым презрением. Что это ты держишь в руке?

– Длинные розы. Для вас.

Она хмыкнула.

– Подумаешь, длинные розы! Длинных роз мало, чтобы я изменила свое мнение о тебе как о жалком трусе и размазне и позоре благородного семейства. Твои предки сражались в Крестовых походах, их имя часто упоминалось в военных донесениях, а ты жмешься, как посоленная устрица, при мысли о том, чтобы выступить в роли Санта-Клауса перед милыми детками, которые и мухи не обидят. Этого довольно, чтобы родная тетя отвернула лицо к стене и махнула на все рукой. Но может быть, – добавила она, на минуту смягчившись, – ты явился сюда сообщить, что передумал?

– Боюсь, что нет, пожилая родственница.

– Тогда убирайся и по пути домой постарайся, если сумеешь, попасть под колеса автобуса. И хорошо бы мне присутствовать при этом и услышать, как ты лопнешь.

Было ясно, что нечего медлить, пора переходить к делу.

– Тетя Далия, – произнес я, – в ваших руках счастье и радость целой человеческой жизни.

– Если твоей, то и слышать ничего не желаю.

– Нет, не моей. Родди Глоссопа. Примите участие в плане, или заговоре, который у меня в голове, и Родди запрыгает от счастья по своей клинике, точно барашек весенним днем.

Тетя Далия вздохнула и посмотрела на меня с подозрением.

– Который час? – спросила она.

Я взглянул на часы.

– Без четверти одиннадцать. А что?

– Просто я подумала, что напиваться в такой час слишком рано, даже для тебя.

– Да я и не думал напиваться.

– Не знаю. Разговариваешь ты как пьяный. У тебя есть при себе кусок мела?

Я ответил возмущенно:

– Нет, конечно. По-вашему, я всегда должен носить мел в кармане? Зачем он вам?

– Я хотела провести черту на полу и посмотреть, сможешь ли ты по ней пройти. Потому что я все больше убеждаюсь, что ты с утра залился по самые глаза. Скажи: «Шел Сол по шоссе».

Я сказал.

– Скажи: «На складе Скотта стоят сосуды со сладким соусом».

Я и это испытание выдержал.

– Ну, не знаю, – пожимает она плечами, – похоже, ты не более пьян, чем обычно. Но что ты тут такое плел насчет счастья и радости старины Глоссопа?

– На этот вопрос я могу вам дать исчерпывающий ответ. Начну с того, что вчера я услышал от Дживса одну историю, которая потрясла меня до глубины души. Нет, – поспешил я ее успокоить, – не про юношу из Калькутты. Она касается сердечных дел Родди. Вообще-то это длинная история, но я изложу ее в самом кратком, сжатом виде. И перед тем, как начну рассказывать, хочу предупредить, что в правдивости ее вы можете не сомневаться, любое сообщение Дживса – это верняк, будто получено прямо от кота, проживающего в конюшне. И более того, в данном случае еще имеется подтверждение от мистера Добсона, глоссопского лакея. Вам знакома Мертл, леди Чаффнел?

– Да, я ее знаю.

– Они с Родди помолвлены.

– Слыхала.

– Они нежно любят друг друга.

– Ну и что?

– Сейчас объясню. Она решительно и бесповоротно отказывается пройти с ним об руку по центральному проходу в церкви, до тех пор пока его дочь Гонория не выйдет замуж.

Я ожидал, что при этом известии тетя Далия разинет рот от изумления. Так и произошло. Впервые ее вид показывал, что она не считает мои слова бредом тяжелобольного. Она всегда хорошо относилась к Р. Глоссопу и теперь была сражена известием, что он прочно и по самые уши сидит в луже. Не то чтобы она побелела с лица, нет, конечно, после того как она столько лет при любой погоде скакала по полям и лугам за собачьей сворой, это просто невозможно, но она шумно фыркнула и вообще очевидно было, что она очень расстроилась.

– Бог ты мой! Это правда?

– Дживсу известно все досконально.

– Он что, знает вообще все?

– Да, наверно. На самом-то деле мамашу Чаффнел можно понять. Если бы, например, вы были новобрачной, согласились бы вы, чтобы в вашем гнездышке вместе с вами постоянно обитала Гонория?

– Нет, не согласилась бы.

– Вот то-то и оно. Так что, само собой, друзья и доброжелатели Родди должны предпринять шаги для того, чтобы выдать ее замуж. И тут мы подходим к главному. У меня есть план.

– Держу пари, что никуда не годный.

– Наоборот, блестящий. Меня осенило вчера вечером, когда вы рассказывали, что Блэр Эглстоун влюблен в Гонорию. На это обстоятельство я и возлагаю надежды.

– Иначе говоря, ты намерен выдать ее за Эглстоуна и таким образом от нее избавиться?

– Совершенно верно.

– Ничего не выйдет. Я же объяснила тебе, что он слишком робок, чтобы сделать предложение. У него не хватит духу даже рот открыть.

– Его надо на это подтолкнуть.

– И кто же его подтолкнет?

– Я. С вашей помощью.

Она в очередной раз задержала на мне пристальный взгляд, по-видимому, спрашивая себя, не насосался ли ее любимый племянник с утра пораньше соком виноградной лозы. Опасаясь новых скороговорок и проверок, я поспешил с разъяснениями.

– Мысль у меня такая. Я принимаюсь бешено ухаживать за Гонорией. Кормлю ее обедами и ужинами. Вожу в театры и ночные клубы. Преследую повсюду, как фамильное привидение, и липну к ней, точно пористый пластырь…

На этом месте мне послышалось, будто тетка пробормотала: «Бедная девушка!» – но я пренебрег помехой и продолжал:

– А вы между тем… Вы ведь будете иногда видеться с Эглстоуном?

– Я вижусь с ним ежедневно. Он приносит мне последние известия о своих взглядах на современных девушек.

– Значит, дело в шляпе. Он ведь уже открыл вам, вы говорили, душу и сообщил, что испытывает к Гонории более чем теплые и далеко не просто дружественные чувства, поэтому вам будет легче легкого навести разговор на эту тему. Вы по-матерински предостерегаете его, что он будет последним глупцом, если продолжит свою линию непризнания и допустит, чтобы тайна, как червь в бутоне, румянец на щеках его точила – это одно из Дживсовых выражений, по-моему, звучит неплохо, – и подчеркиваете, что ему следует набраться храбрости и немедленно заграбастать девушку, пока не перекрыт доступ, вам известно, что ваш племянник Бертрам обстреливает ее из тяжелых орудий и они могут в любой момент ударить по рукам. Пустите в ход побольше красноречия, и, по-моему, он не сможет не поддаться влиянию. Мы и оглянуться не успеем, как он бросится к ногам своей избранницы, чтобы излить накипевшие чувства.

– А если она не захочет с ним обручиться?

– Вздор. Она даже со мной один раз обручилась.

Тетя Далия задумалась и, как говорится, погрузилась в молчание.

– Н-не знаю, – произнесла она наконец. – Возможно, тут что-то есть.

– Есть-есть. Самое оно.

– Да, пожалуй, ты прав. Дживс – это великий ум.

– А Дживс-то тут при чем?

– Разве это не он придумал?

Я гордо выпрямился, что не так-то просто сделать, сидя в кресле. Мне решительно не нравится такое положение вещей: стоит мне высказать какую-нибудь ценную мысль, и все как один решают, что она принадлежит Дживсу.

– Этот сюжетный ход измыслил лично я.

– Ну что ж, он не так-то плох. Я много раз говорила, что у тебя в мозгу бывают просветления.

– И вы согласны принять участие и сыграть свою роль?

– С удовольствием.

– Отлично. Можно я от вас позвоню? Хочу пригласить Гонорию Глоссоп пообедать.


Про Бертрама Вустера, как известно, многие говорят, что если уж он взялся за гуж, его не так-то легко заставить вложить меч в ножны. Я сказал тете Далии, что принимаюсь бешено ухаживать за Гонорией, и я именно принялся за ней бешено ухаживать. Я таскал ее по обедам и ужинам, я дважды водил ее в ночной клуб. Стало мне в изрядную сумму, но во имя доброго дела можно и потратиться. Даже морщась при взгляде на цифры внизу счета, я утешал себя сознанием, что мои деньги идут на благое дело. Не жалел я и часов, проведенных в обществе девицы, от которой при нормальных обстоятельствах готов был бы бежать сломя голову в тесных ботинках. На кон было поставлено счастье папаши Глоссопа, а когда ставкой является счастье друга, ваш покорный слуга не считается с расходами.

И труды мои не остались бесплодны. Тетя Далия звонила мне и докладывала о том, как температура Блэра Эглстоуна с каждым днем повышается и скоро желанная цель будет достигнута, она считала это только вопросом времени. И вот настал день, когда я смог явиться к ней и сообщить радостную новость, что названная цель действительно у нас в руках.

Я застал ее поглощенной чтением Эрла Стенли Гарднера, которого она при моем появлении приветливо отложила.

– Ну-с, чучело, – проговорила она, – что тебя сюда принесло? Почему ты не закатился опять куда-нибудь с Гонорией Глоссоп, строя из себя южноамериканского кабальеро? Манкируешь?

Я ответил ей мирной улыбкой.

– Престарелая родственница, – объявил я, – я прибыл к вам с известием, что мы достигли конца пути. – И без дальнейшего предисловия стал излагать ей суть дела: – Вы выходили сегодня из дома?

– Да, ходила на прогулку. А что?

– И убедились, что погода просто прекрасная, верно? Ну, прямо весна.

– Ты что, пришел поговорить о погоде?

– Сейчас вы поймете, что она имеет отношение к интересующему нас вопросу. Поскольку день сегодня так хорош, с ума сойти…

– Кое-кто и сошел.

– Как вы сказали?

– Я молчу. Продолжай.

– Так вот. Поскольку сегодня прекрасная погода, я решил выйти прогуляться в парке. И можете себе представить? Первое, что я там увидел, была Гонория. Сидит на скамейке у Серпантина. Я хотел было улизнуть, но – поздно. Она меня заметила, так что пришлось подрулить, сесть рядом и завязать разговор. Вдруг смотрю, подходит Блэр Эглстоун.

Увлеченная моим рассказом тетя Далия охнула.

– Он тебя увидел?

– Совершенно отчетливо.

– Значит, настал решающий миг! Если бы у тебя хватило ума, ты бы ее тут схватил и поцеловал.

Я снова с достоинством улыбнулся.

– Я так и сделал.

– Правда?

– Истинная правда. Заключил ее в объятия и нанес ей жаркий поцелуй.

– Что сказал на это Эглстоун?

– Не знаю, не слышал. Я сразу же рванул оттуда.

– Но он был свидетелем? Ты в этом уверен?

– А как же. Он находился всего в нескольких ярдах, и видимость была хорошая.

Мне нечасто приходится получать похвальные отзывы из уст сестры моего покойного отца, она всегда заботится о моем благе и потому подвергает меня жесточайшей критике. Но на этот раз она восхвалила меня до небес. Одно удовольствие было слушать.

– Ну, я думаю, дело сделано, – сказала она в заключение, отдав щедрую дань восторга моему уму и находчивости. – Я видела вчера Эглстоуна, и когда я рассказала ему, как вы с Гонорией развлекаетесь и всюду бываете вдвоем, он стал похож на белобрысого Отелло. Кулаки сжаты, глаза мечут искры, и если он не скрежетал зубами, значит, я вообще не различаю звуков зубовного скрежета. Этот поцелуй послужит ему последним толчком. Вполне возможно, что он тогда же сделал ей предложение, как только избавился от твоего присутствия.

– Я именно на это и рассчитывал.

– Вот дьявольщина, – выругалась моя родоначальница, потому что в эту минуту зазвонил телефон и прервал нас, когда мы намеревались продолжить обсуждение не прерываясь. Она сняла трубку, последовал продолжительный односторонний разговор. Односторонний в том смысле, что тетя Далия от себя прибавляла только «Ах!» и «Что?» Наконец тот или та, кто был на другом конце провода, высказал – или высказала – все, и тетя, положив трубку, обратила ко мне крайне озабоченное лицо.

– Это звонила Гонория, – сказала она.

– Вот как?

– Да. И ее рассказ представляет определенный интерес.

– Как там у них все сошло? В соответствии с планом?

– Не совсем.

– Что значит, не совсем?

– Начать с того, что, оказывается, Блэр Эглстоун, распаленный, по-видимому, моими вчерашними речами, о которых я тебе рассказывала, вчера же вечером сделал ей предложение.

– Да?

– И она приняла его.

– Прекрасно.

– Не так-то прекрасно.

– А что?

– А то, что он, увидев, как ты ее целуешь, обозлился и расторг помолвку.

– О Господи!

– Это еще не все. Худшее сейчас услышишь. Теперь она говорит, что выйдет замуж за тебя. Что она сознает твои многочисленные недостатки, но верит, что ей удастся их исправить и сформировать тебя как личность, и хотя ты не герой ее мечты, такая неотступная, долготерпеливая любовь должна быть вознаграждена. Судя по всему, ты там в парке перестарался. Эту опасность, по-видимому, следовало предвидеть.

Задолго до того, как она договорила, я уже снова дрожал как осина. Потрясенный, я смотрел на престарелую родственницу, выпучив глаза.

– Это… ужасно!

– Я же тебе сказала, что дела обстоят неважно.

– А вы не разыгрываете меня?

– Да нет, все – чистая правда.

– Тогда что же мне делать?

Она сердито пожала плечами.

– Меня не спрашивай, – сказала она. – Посоветуйся с Дживсом. Может быть, он что-нибудь придумает.


Хорошо ей, конечно, было говорить: «Посоветуйся с Дживсом», – но сделать это оказалось не так легко, как она думала. По моим представлениям, посвятить Дживса во все, как говорится, безжалостные подробности – означало трепать имя женщины, а за такие вещи человека исключают из клубов и перестают с ним здороваться. С другой стороны, угодить в подобную ловушку и не обратиться к нему за помощью было бы полным безумием. Так что я долго размышлял и наконец сообразил, как действовать. Я крикнул его, и он возник передо мной со своим неизменным «Сэр?»

– Э-э, Дживс, – говорю я ему, – надеюсь, вы не лежали на диване с «Этикой» Спинозы или еще с чем-нибудь таким и я не оторвал вас от серьезных занятий? Не можете ли вы уделить мне минуту вашего бесценного времени?

– Конечно, сэр.

– У одного моего друга, которого я не буду называть, возникла серьезная проблема, и мне нужен ваш совет. Но сначала замечу, что это одна из тех деликатных проблем, когда не только имя друга должно остаться в тайне, но безымянным будет и весь остальной персонал. Другими словами, не будем называть имен. Вы меня понимаете?

– Вполне понимаю, сэр. Вы предпочитаете обозначить действующих лиц буквами А и В?

– Или словами Север и Юг.

– А и В привычнее, сэр.

– Как угодно. Итак, А – мужчина, В – женщина. Пока все понятно?

– Вы изъясняетесь с совершенной ясностью, сэр.

– В результате некоторого… Как это говорится, Дживс, когда обстоятельства как бы сливаются…

– Может быть, стечение обстоятельств вы имеете в виду, сэр?

– Вот именно. В результате некоторого стечения обстоятельств В забрала в голову, что будто бы А в нее влюблен. Но на самом деле это не так. Пока ясно?

– Да, сэр.

Я приумолк на этом месте, чтобы привести в порядок мысли. Когда они упорядочились, я стал рассказывать дальше.

– До недавнего времени В была помолвлена с…

– Может быть, назовем его С, сэр?

– С так С, я не против. Так вот, я говорю, В была помолвлена с С, благодаря чему А мог жить, не зная горя и забот. Однако потом в их лютне образовалась трещина, уговор аннулировали, а В теперь поговаривает о том, чтобы заключить брачный союз с А. Я хочу, чтобы вы употребили свой ум на то, чтобы подыскать способ, как бы А вывернуться из этой истории. Только не говорите, пожалуйста, что ничего нет легче, дело в том, что А имеет репутацию Рыцаря, и это серьезное препятствие. Допустим, В приходит к нему и говорит: «А, я буду вашей». Он не может просто сказать ей в ответ: «Да? Вы так думаете? Заблуждаетесь». У него есть свой кодекс чести, согласно этому кодексу он обязан поддакивать ей и покорно идти ей навстречу. А он, Дживс, по совести говоря, готов скорее умереть под забором. Так что вот какие дела. Все факты я вам изложил. Забрезжило что-нибудь?

– Да, сэр.

Я был потрясен. Опыт подсказывал мне, что Дживсу известны все ответы, но чтобы так сразу…

– Говорите же, Дживс. Я умираю от нетерпения.

– Очевидно, сэр, что В будет вынуждена отказаться от своих матримониальных планов касательно А, если А даст ей понять, что его сердце отдано другой.

– Но оно не отдано.

– Достаточно того, чтобы создалось общее впечатление, сэр.

Я начал понимать, к чему он клонит.

– Вы хотите сказать, что если я предъявлю, то есть он предъявит какую-нибудь особу женского пола, которая согласится подтвердить, что обручена со мной, то есть с ним, понятное дело, и опасность будет устранена?

– Вот именно, сэр.

Я задумался.

– Пожалуй, это мысль, – согласился я по размышлении. – Но имеется одна непреодолимая загвоздка: где взять исполнительницу на вторую роль? Нельзя же бегать по Лондону и просить знакомых девиц, чтобы они притворились твоими невестами. То есть на худой конец, конечно, можно, но это будет тяжелая нагрузка на нервы.

– Что верно, то верно, сэр.

– А никакого альтернативного плана у вас не найдется?

– Боюсь, что нет, сэр.


Признаюсь, я был обескуражен. Но у нас в клубе «Трутни», да и вообще повсюду общеизвестно, что Бертрама Вустера можно обескуражить, но, как правило, это скоро проходит. В тот же вечер в клубе я наткнулся на Китекэта Перебрайта, и при виде его меня вдруг осенило, как можно обойти возникшее затруднение.

Китекэт – актер, теперь он пользуется большим спросом, у него так называемое молодежное амплуа. Но на заре своей карьеры он, как и все начинающие, был вынужден обивать пороги театральных агентств в поисках ангажемента, или куска, как это у них называется. После обеда, сидя за столом, он развлекал меня смешными рассказами на внутритеатральные темы. И меня вдруг, точно удар под ложечку, поразила мысль, что девушку, которая может сыграть мою невесту, надо искать в театральном агентстве. Кто-нибудь из этих деляг наверняка предоставит в мое распоряжение временно безработную артистку, которая за умеренную цену будет рада принять участие в безобидном обмане.

Китекэт объяснил, как найти театральных агентов. Оказалось, они обитают главным образом на Чэринг-Кросс-роуд, и на следующее же утро наблюдатель мог бы увидеть, как я вхожу в контору Джаса Уотербери, расположенную на последнем этаже одного из зданий на этой магистрали.

Я остановил выбор на этом агенте не потому, что слышал о нем какие-то особенно восторженные отзывы, просто по всем другим адресам было полно народу, все стояли бампер к бамперу, и не имело смысла пристраиваться и ждать, пока дойдет очередь. А у Уотербери, когда я вошел, в приемной не было ни души, будто он раз и навсегда расплевался с человеческим стадом.

Не исключено было, конечно, что он временно спустился вниз и пошел через дорогу пропустить рюмочку, но также не исключено было и то, что он сейчас затаился у себя в кабинете с надписью «Не входить» на двери. Я постучался. Что этим я пробужу кого-то к жизни, у меня особых надежд не было. Однако же я ошибся. Из-за двери высунулась голова.

Мне случалось в жизни видеть головы, больше ласкающие взор. Высунувшуюся голову можно было, пожалуй, отнести к разряду масляных. Макушка лоснилась от лосьона или помады, и физиономия тоже имела такой вид, будто ее владелец утром после бритья натер щеки сливочным маслом. Но я держусь широких взглядов и не возражаю против того, чтобы у человека была масляная голова, если ему так больше нравится. Возможно, у Кеннета Молино, Малькольма Мак-Каллена, Эдмунда Огилви и Хораса Фернивала, других театральных агентов, к которым я пытался обратиться, при личном знакомстве тоже оказались бы масляные головы. Может быть даже, это вообще черта всех театральных агентов. Надо будет при встрече выяснить у Китекэта Перебрайта.

– Здорово, малый, – произнес скользкий тип, но не очень внятно, так как жевал при этом нечто вроде бутерброда с ветчиной. – Чем могу быть полезен?

– Вы Джас Уотербери?

– Я самый. Ищете работу?

– Мне нужна девушка.

– Всем нам нужны девушки. Какое у вас предприятие? Бродячая труппа?

– Нет, скорее любительская постановка.

– Ах, вот оно что. Гоните подробности.

Я заранее решил, что выкладывать театральному агенту свои личные обстоятельства будет неудобно. Так оно и оказалось, но я взял себя в руки и все ему выложил. В ходе рассказа я стал замечать, что, по-видимому, недооценил Джаса Уотербери. Обманутый его внешним видом, я отнес его к той публике, которая медленно соображает и плохо врубается в тонкости. А он все быстро усваивал и хорошо соображал. Он слушал, умудренно кивая, а по окончании сказал, что я обратился как раз туда, куда надо было. У него есть племянница по имени Трикси, и она как раз то, что мне надо. Задачка полностью в ее духе. Если я поручу это дело ей, заключил он, успех, несомненно, будет самый сногсшибательный.

Звучало заманчиво, но я с сомнением поджал губы. А вдруг любящий дядя из естественного пристрастия чересчур перехвалил вышеназванную Трикси?

– Вы уверены, – говорю, – что эта ваша племянница справится с такой непростой работой? Тут требуется основательная актерская подготовка. Будет ли она в этой роли убедительна?

– Она покроет ваше лицо жаркими поцелуями, если вы это имеете в виду.

– Меня больше беспокоит диалог. Что, если она переврет текст? Может, все-таки лучше пригласить опытную актрису?

– А Трикси и есть опытная актриса. Она уже сколько лет играет Царицу Фей в пантомимах. Главных ролей ей в Лондоне не дают просто из зависти в высших инстанциях. Но справьтесь в Лидсе и Уигане, как ее там ценят. Поинтересуйтесь в Халле, в Хаддерсфилде.

Я ответил, что обязательно поинтересуюсь, если только попаду туда когда-нибудь. Тут он совсем разбушевался:

– «Фигуристая милашка» – «Лидс Ивниниг кроникл»! «Талантливая цыпочка» – «Халл Дейли ньюс»! «Красота и достоинство» – «Уиганский вестник»! Можете не волноваться, приятель, Трикси даром денег не берет. И кстати сказать, сколько она за эту роль получит?

– Я думал о пятерке.

– Может, десять?

– Согласен.

– Или лучше пятнадцать. И роль будет сыграна со всем послушанием и вдохновением.

Я не стал торговаться, не до того. Утром, когда я завтракал, позвонила тетя Далия и сообщила, что Гонория собирается посетить меня в четыре часа, так что к этому сроку надо было успеть подготовить ей надлежащую встречу. Я выложил пятнадцать фунтов и поинтересовался, как скоро он найдет племянницу, ибо сейчас, как говорит Дживс, время решает все. Он сказал, что она поступит в мое распоряжение задолго до назначенного часа, и я сказал: «Ладно».

– Позвоните мне, когда у вас все будет готово, – велел я ему. – Я буду обедать в клубе «Трутни».

Это странным образом возбудило его интерес.

– Клуб «Трутни»? Вы что же, состоите в нем? У меня там есть добрые знакомые, в клубе «Трутни». Мистера Уиджена знаете?

– Фредди Уиджена? Да, конечно.

– А мистера Проссера?

– И Богача Проссера знаю.

– Увидите их, передайте от меня горячий привет. Хорошие парни, и тот, и другой. Ну а теперь можете валить отсюда и сидеть преспокойно набивать брюхо, отложив все заботы. Я отыщу Трикси раньше, чем вы доедите рыбу с картошкой.

Когда я после обеда пил кофе в курилке, меня позвали к телефону. Это был, как я и думал, Джас Уотербери.

– Это вы, милый человек?

Я ответил положительно, и он объявил, что все под контролем. Трикси обнаружена и прибудет заблаговременно до поднятия занавеса, готовая сыграть любую роль, что ей сулит судьба. Пусть я назову адрес, по которому им явиться.

Я назвал, и он сказал, что они приедут как штык без четверти четыре. Так что все было улажено, и я возвратился в курилку, испытывая по отношению к Джасу Уотербери самые добрые чувства. Он, конечно, из тех, кого не рискнешь пригласить с собой в многодневный пеший поход, и лучше бы ему все-таки сократить употребление масла как на шевелюру, так и на всю свою персону, но несомненно одно: если обстоятельства потребуют от вас сплести интригу, лучшего помощника для этого просто не найдешь.

Пока меня не было в курительной комнате, пришел Китекэт и сел в кресло рядом с моим, и я, как только его увидел, сразу же принялся расспрашивать его про Джаса Уотербери.

– Помнишь, ты мне объяснял насчет театральных агентов? Не случалось тебе иметь дело по этой линии с неким Уотербери?

Китекэт задумался.

– Фамилия как будто бы знакомая. А как он выглядит?

– Неописуемо.

– Это мне мало что говорит. Театральные агенты все выглядят неописуемо. Но вот фамилию такую я, похоже, где-то слышал. Уотербери, Уотербери? Постой! Такой скользкий тип?

– Да, скользкий. Маслянистый.

– А зовут его не Джас?

– Джас.

– Тогда я знаю, кого ты имеешь в виду. Сам я его никогда не встречал, – он, наверно, еще не оперировал в те времена, когда я обивал пороги агентов, – но Фредди Уиджен и Богач Проссер мне о нем рассказывали.

– Да, он говорил, что они его друзья.

– Ну, он бы не стал этого утверждать, если бы услышал, как они о нем отзываются. Особенно Проссер. Джас Уотербери вытряс из него однажды две тысячи фунтов.

Это меня поразило.

– Из Богача Проссера вытряс две тысячи? – переспросил я, недоумевая. Может быть, я ослышался? Богач Проссер – наш клубный миллионер, но всем хорошо известно, что у него невозможно вытянуть даже пятерку без хлороформа и наложения щипцов. Кто только не пытался, и все напрасно.

– Да, Фредди Уиджен мне говорил. По словам Фредди, если Джас Уотербери вторгся в чью-то жизнь, этот человек может попрощаться по меньшей мере с половиной своего имущества. Он у тебя уже взял что-нибудь?

– Пятнадцать фунтов.

– Скажи спасибо, что не пятнадцать сотен.


Если вы сейчас подумали, что слова Китекэта посеяли у меня в душе беспокойство и дурные предчувствия, то вы не ошиблись. Наступил назначенный срок – три часа сорок пять минут – и я застал Вустера расхаживающим по комнате с насупленными бровями. Одно дело, если бы засаленный театральный агент выставил на пару фунтов всего-навсего старину Фредди Уиджена, его может обобрать даже ребенок. Но чтобы деньги, да еще в таком колоссальном количестве, были изъяты у Богача Проссера, у которого в кошельке гнездится многодетная моль, это было выше моего понимания. Невероятно… Китекэт сказал, что толком ничего понять нельзя, потому что стоит Богачу Проссеру услышать имя Джаса Уотербери, как он синеет с лица и начинает невразумительно брызгать слюной, но факт таков, что банковский счет Джаса возрос на эту сумму, а банковский счет Проссера, наоборот, на столько же уменьшился. Словом, я ощущал себя тем персонажем из романа тайн, который вдруг понимает, что против него сражается сам Спрут преступного мира, а как ускользнуть от его щупалец, понятия не имеет.

Однако вскоре Здравый Смысл ко мне возвратился, и я осознал, что напрасно так уж разволновался. Ничего подобного со мной случиться не может. Ну, допустим, Джас Уотербери попытается втянуть меня в какую-нибудь сомнительную сделку, чтобы потом исчезнуть, оставив меня, как говорится, с младенцем на руках, все равно у него ничего не выйдет, не на такого напал. Короче говоря, к тому моменту, когда у двери зазвонил звонок, Бертрам снова был самим собой.

Дверь открыл я, потому что у Дживса была выходная половина дня. Он раз в неделю складывает орудия своего труда и отправляется в клуб «Ганимед» играть в бридж. Джас со своей племянницей переступили порог, а я остался стоять, разинув рот. Можно даже сказать, что на мгновенье я обалдел.

Последний раз я был на представлении пантомимы в довольно раннем детском возрасте и совершенно забыл, насколько упитанны бывают Царицы Фей. Вид Трикси Уотербери поразил меня, как удар тупым предметом по голове. С одного взгляда было понятно, почему критик из Лидса назвал ее «фигуристой милашкой». Ростом с меня, она стояла передо мной в белых носочках, выпирая во все стороны из короткого платьица, хлопала сияющими глазами и улыбалась ослепительной улыбкой. Прошло несколько мгновений, прежде чем я сумел выговорить «здравствуйте».

– Привет, привет, – сказал Джас Уотербери и с одобрительным видом осмотрелся. – Неплохая квартирка. Ручаюсь, дорого обходится содержать такую в порядке. Это мистер Вустер, Трикси. Будешь звать его Берти.

Царица Фей сказала, что, может быть, лучше «мой пупсик»? И Джас Уотербери горячо одобрил ее предложение.

– У публики пройдет на «ура», – кивнул он. – Что я говорил, а? Девочка в самый раз подходит на эту роль. Придаст исполнению легкий шик, вот увидите. Когда вы ожидаете свою даму?

– С минуты на минуту.

– Тогда надо подготовить мизансцену. При поднятии занавеса вы сидите вон в том кресле, на коленях у вас Трикси.

– Что-о?

По-видимому, он услышал в моем голосе ужас, потому что немного нахмурил свой сальный лоб.

– Мы же заботимся о качестве постановки, – строго указал он. – Для того чтобы сцена вышла убедительной, самое важное – это картинка.

Я нашел, что в его словах что-то есть. Сейчас не время для полумер. Я опустился в кресло. Не скажу, что я был вне себя от счастья, однако я сидел, и любимая фея города Уигана так шмякнулась мне на колени, что старое доброе кресло задрожало, как осина. И едва она успела прильнуть к моей груди, как раздался звонок в дверь.

– Занавес поднимается! – провозгласил Джас Уотербери. – А ну-ка выдай страстное объятие, Трикси, да на всю катушку.

Трикси вцепилась в меня на всю катушку, и мне показалось, что я альпинист в горах Швейцарии, задавленный лавиной с сильным запахом пачулей. Джас распахнул врата, и входит не кто иной, как Блэр Эглстоун, гость, которого я меньше всего ожидал.

Он остолбенел и вытаращил глаза. Я тоже вытаращил глаза. И даже Джас Уотербери глядел на нас вытаращенными глазами. Его можно было понять. Человек ожидал появления дамы, и вдруг из глубины сцены слева входит некто вообще в труппе не состоящий. Неудивительно, что он расстроился. Всякий импресарио на его месте отнесся бы к подобному вторжению неодобрительно.

Первым заговорил я. В конце концов, я хозяин, а обязанность хозяина – поддерживать беседу.

– A-а, Эглстоун! – произнес я. – Заходите. Вы ведь не знакомы с мистером Уотербери, не правда ли? Мистер Эглстоун, мистер Джас Уотербери. А это его племянница мисс Трикси Уотербери, моя невеста.

– Ваша кто?

– Невеста. Суженая. Нареченная.

– Боже милосердный!

Джас Уотербери, видимо, решил, что поскольку спектакль прерван, ему больше тут делать нечего.

– Ну, Трикс, – сказал он, – твой Берти захочет, наверное, поболтать с этим джентльменом, своим приятелем, так что чмокни его на прощание, и мы пошли. Очень приятно было познакомиться, мистер Как-бишь-вас. – И он с масляной улыбкой на губах повел Царицу Фей вон из комнаты.

А Блэр Эглстоун, похоже, совсем растерялся. Он смотрел им вслед и словно спрашивал себя, вправду ли он видел то, что видел? Потом обернулся и посмотрел на меня, как человек, требующий объяснения.

– Что это значит, Вустер?

– Что значит – что, Эглстоун? Выражайтесь яснее.

– Что это была за особа, черт подери?

– Вы что, не слышали? Моя невеста.

– То есть вы в самом деле с ней помолвлены?

– Совершенно верно.

– А кто она?

– Она играет Царицу Фей в пантомимах. Не в Лондоне, по причине зависти в высших сферах, но о ней высокого мнения в Лидсе, Уигане, Халле и Хаддерсфилде. В газете «Халл Дейли ньюс» о ней написали, что она «талантливая цыпочка».

Эглстоун помолчал, очевидно, обдумывая последнее сообщение, а затем, совершенно не стесняясь, как это теперь модно у молодых романистов, прямо и откровенно заявил:

– Она похожа на гиппопотама.

Я мысленно прикинул.

– Да, сходство есть. Наверно, от фей требуется некоторая мясистость, если они дорожат любовью народа в таких городах, как Лидс и Хаддерсфилд. Северный зритель хочет за свои деньги получить побольше.

– И от нее исходит какой-то жуткий запах, не припомню сейчас, что это.

– Пачули. Да, я тоже заметил.

Он опять задумался.

– Не могу себе представить вас помолвленным с нею.

– А я могу.

– Так это официально?

– Вполне.

– Это будет замечательной новостью для Гонории.

Я не понял.

– Для Гонории?

– Да. Она вздохнет с огромным облегчением. Она, бедняжка, очень о вас беспокоилась. Я из-за этого и пришел к вам, чтобы сообщить вам, что она не может быть вашей. Она выходит замуж за меня.

Я оторопело заморгал. Первая моя мысль была, что он, несмотря на ранний час, находится под воздействием алкоголя.

– Но я получил известие из надежного источника, что это дело расстроилось.

– Расстроилось было, а потом снова сладилось. Мы помирились.

– Надо же. Вот это да.

– И она не решалась пойти и сообщить вам сама. Сказала, что не в силах видеть немую муку в вашем взоре. Когда я скажу ей, что вы обручились, она от радости пустится плясать по всему Вест-Энду, и не только потому, что не погубила вашу жизнь, но еще и ясно представив себе, какого несчастья ей удалось избежать. Подумать только, ведь она могла выйти за вас! В голове не укладывается. Ну, я пошел сообщить ей хорошую новость, – заключил он, и мы простились.

А через минуту снова зазвонил звонок. Открываю дверь, а у порога снова стоит он.

– Как, вы говорили, ее зовут?

– Зовут? Кого?

– Вашу невесту.

– Трикси Уотербери.

– Боже милосердный! – воскликнул он, повернулся и ушел. А я снова погрузился в сладкие грезы, которые он прервал своим приходом.


Было такое время, когда, если бы ко мне кто-то пришел и сказал: «Мистер Вустер, меня подрядила одна солидная издательская фирма написать вашу биографию, и мне нужны какие-нибудь интимные подробности, которых, кроме как у вас, нигде не раздобыть. Оглядываясь назад, какой момент вы считаете верхом вашей жизненной карьеры?» – я бы ответил не задумываясь. Это было, сообщил бы я ему, когда мне шел четырнадцатый год и я состоял учеником в закрытой частной школе «Малверн-Хаус», что в Брамли-Он-Си, возглавляемой князем тьмы и злодейства Обри Апджоном М.А.[11]. Он велел мне на следующее утро явиться к нему в кабинет, а это всегда означало полдюжины горячих тростью, которая кусала, как змея, и жалила, как аспид. И каково же было мое счастье, когда наутро я весь с ног до головы покрылся красными пятнами, у меня оказалась корь, и неприятное объяснение с начальством само собой отложилось на неопределенное время.

Это и был мой высший миг. Примерно такое же блаженство переживал я теперь, только еще более упоительное, эдакое тихое ликование, осеняющее человека, который оставил с носом силы зла. Я словно освободился от огромного груза. Вообще-то в каком-то смысле так оно и было, Царица Фей наверняка потянула бы на добрых сто шестьдесят фунтов по магазинным весам, но я имею в виду не это, а ужасную тяжесть, которая угнетала мне душу. Наконец-то усмиренные грозовые тучи у меня над головой разошлись, и с небес засияло улыбчивое солнышко.

Единственное, чего мне не хватало для полного счастья, – это Дживса, чтобы разделить с ним миг моего торжества. Я даже подумал, не позвонить ли ему в клуб «Ганимед», но не хотелось отрывать его, когда он, может быть, как раз добирает взятки без козырей.

Тут я вспомнил про тетю Далию. Уж кому-кому, а ей-то непременно следовало сообщить добрую весть, поскольку она так хорошо относится к Родди Глоссопу и проявила глубокую озабоченность в связи с его безвыходным положением. И потом, она наверняка порадуется тому, что любимый племянник избежал опасности страшнее смерти, а именно женитьбы на Гонории. Правда, обида на мой твердый отказ быть Санта-Клаусом у нее на детском празднике, наверно, еще не зажила, но при последней нашей встрече я заметил, что тетя уже не такая воспаленная, и, значит, можно предполагать, что, загляни я к ней сегодня, она встретит меня с распростертыми объятиями. Ну, может быть, не совсем распростертыми, но более или менее. Поэтому я оставил Дживсу записку с сообщением, где я, и со всех ног помчался к тете Далии на такси.

Как я предвидел, так и получилось. Не хочу сказать, что она просияла при виде меня, но и не швырнула в меня Перри Мейсоном в сопровождении новых обидных слов, а когда я рассказал, что было, пришла в восторг и сделалась просто сама любезность. Мы сидели и весело обменивались мнениями о том, каким прекрасным рождественским подарком для старины Глоссопа будет такой оборот дел, и рассуждали, каково это, должно быть, – оказаться супругом его дочери Гонории, да и супругой Блэра Эглстоуна, если уж на то пошло, тоже, когда внезапно зазвонил телефон. Аппарат стоял на столике рядом, и тетя Далия подняла трубку.

– Алло? – пробасила она. – Кто? – или вернее: – КТО? (по телефону она разговаривает таким же мощным голосом, каким некогда гикала на отъезжем поле). – И протянула трубку мне. – Кто-то из твоих приятелей тебя спрашивает. Говорит, что его фамилия Уотербери.

Джас Уотербери, когда я ответил, показался мне взволнованным. Он испуганно спросил:

– Вы где это находитесь, милый человек? В зоопарке?

– Вас не понял, Джас Уотербери.

– Я слышал сейчас львиный рык.

– А-а, это моя тетя.

– Слава Богу, что ваша, а не моя. У меня барабанные перепонки чуть не лопнули.

– Да, у нее голос звучный.

– Что верно, то верно. Ну, так вот, миляга, сожалею, что потревожил ее в час кормежки, но вам, наверное, интересно будет, мы тут с Трикс все обговорили и решили, что скромная брачная церемония в Отделе регистрации – как раз самое оно. Большой съезд гостей и лишние затраты ни к чему. Да, и еще она говорит, что выбирает для свадебного путешествия Брайтон. Брайтон – ее любимый город.

Я толком не разобрал, о чем это он, но, читая между строк, предположил, что, по-видимому, Царица Фей выходит замуж. Я поинтересовался у него, так ли это, а он маслянисто хихикнул.

– Все шуточки шутишь, Берти? Такой шутник. Кто же должен знать, что она выходит замуж, если не ты?

– Понятия не имею. И за кого?

– Да за тебя, конечно. Разве ты не представил ее приятелю как свою невесту?

Я сразу же поспешил его поправить:

– Но это был просто розыгрыш. Вы ведь ей сказали?

– Что сказал?

– Что мне только нужно было, чтобы она притворилась моей невестой.

– Какая странная идея. Зачем бы я стал это говорить?

– За пятнадцать фунтов.

– Не знаю никаких пятнадцати фунтов. Как я это помню, вы явились ко мне и сказали, что видели Трикси в Уигане в общедоступном спектакле «Золушка», когда она исполняла там роль Царицы Фей, и влюбились с первого взгляда, как и многие другие молодые парни, кто ее видел. Каким-то образом вы разузнали, что она моя племянница, и попросили привезти ее к вам домой. Мы прибыли по вашему адресу, и я с порога увидел свет любви в вашем взгляде, и в ее взгляде тоже. Не прошло и пяти минут, как вы усадили ее к себе на колени и сидели эдак уютненько, миловались, как два голубчика. Настоящая любовь с первого взгляда, и признаюсь, я был искренне тронут. Люблю смотреть, как сходятся пары весенней порой. Правда, сейчас не весенняя пора, но принцип тот же.

В этом месте тетя Далия, которая сидела и безмолвно негодовала, все-таки встряла в разговор, обругала меня и спросила, в чем дело. Я властно от нее отмахнулся. Мне необходимо было сосредоточить все внимание, чтобы разобраться с возникшим недоразумением.

– Вы сами не знаете, что говорите, Джас Уотербери.

– Кто, я?

– Да, вы. Вы все перепутали.

– Вы так думаете?

– Да, думаю. И попрошу вас передать мисс Уотербери, что свадебные колокола не зазвонят.

– Вот и я то же говорю. Трикси предпочитает Отдел регистрации.

– И Отдел регистрации не зазвонит.

Он сказал, что я его удивляю.

– Вы что, не хотите жениться на Трикси?

– Не подойду к ней даже на расстояние вытянутого столба.

«Вот это да!» – прозвучало на том конце провода.

– Поразительное совпадение, – пояснил он. – Именно этим же выражением воспользовался мистер Проссер, когда отказывался жениться на другой моей племяннице, хотя раньше сам же объявил помолвку в присутствии свидетелей, точно так же, как и вы. Доказывает, как тесен мир. Я спросил, известно ли ему о судебных исках за нарушение брачных обещаний, и тогда он заметно задрожал и раз или два сглотнул. А потом заглянул мне в глаза и спросил: «Сколько?» Поначалу я его не понял, но потом меня вдруг осенило. «Так вы желаете расторгнуть помолвку? – говорю я. – И как джентльмен считаете себя обязанным позаботиться, чтобы бедная девушка получила какое-то сердечное утешение? – говорю я. – Что ж, сумма должна быть основательной, поскольку приходится учесть девушкино горе и отчаяние», – говорю я. Мы с ним обговорили это дело и в конце концов согласились на двух тысячах фунтов. Туже сумму я порекомендовал бы и в вашем случае. Думаю, мне удастся склонить Трикси принять ее. Конечно, жизнь для нее все равно останется горькой пустыней после того, как она лишится вас, но две тысячи фунтов – это все же кое-что.

– БЕРТИ! – произнесла тетя Далия.

– О, – говорит Джас Уотербери. – Я снова слышу рык этого льва. Ладно, даю вам время все обдумать. Буду у вас завтра с утра, чтобы услышать ваше решение, и если вы предпочтете не выписывать чек, я попрошу приятеля, может, он сумеет вас уговорить. Он мастер спорта по борьбе без правил и зовут его Боров Джап. Когда-то я был у него менеджером. Теперь он больше не выступает, так как сломал одному типу в поединке позвоночник и с тех пор почему-то испытывает к этому виду спорта отвращение. Но до сих пор сохраняет прекрасную форму. Видели бы вы, как он пальцами щелкает бразильские орехи. Меня он очень уважает, и нет ничего, чего бы он для меня не сделал. Например, если кто-нибудь подставит меня в бизнесе, Боров сразу же ринется и оторвет ему руки-ноги, словно невинный ребенок, который гадает по ромашке: «Любит – не любит». Доброй ночи, приятных сновидений, – заключил Джас Уотербери и повесил трубку.


После такого крайне неприятного разговора я бы, конечно, будь моя воля, забился куда-нибудь в угол и сидел, зажав голову в ладонях и обдумывая создавшееся положение. Но тетя Далия слишком уж громогласно выражала желание услышать, что все это значит, пришлось начать с нее. Я упавшим голосом изложил факты, и она проявила столько сочувствия и понимания, что я был удивлен и растроган. С женским полом часто так бывает. Если вы в чем-то расходитесь с ними во взглядах, например, по поводу того, чтобы наклеить белую бороду и подвязать на живот подушку, они подвергают вас самому жестокому обращению, но стоит им увидеть, что человек действительно в беде, и сердце их оттаивает, злость забыта, и они, не жалея усилий, спешат оказать всякую мыслимую поддержку. Точно так получилось и с престарелой родственницей. Высказавшись по поводу того, что я осел из ослов и меня нельзя выпускать из дому без няньки, она продолжала уже в более ласковом ключе:

– Как бы то ни было, ты сын моего брата, маленьким я нередко тетешкала тебя на колене, хотя другого такого недоразвитого младенца я в жизни не видела, но ведь нельзя тебя винить за то, что ты был похож на помесь вареного яйца с куклой чревовещателя, и я не допущу, чтобы ты бесследно сгинул в калоше, в которую угодил. Я должна сплотиться вокруг тебя и протянуть руку помощи.

– Спасибо, единокровная старушенция. Ужасно благородно с вашей стороны это ваше стремление помочь. Но что вы можете сделать?

– Сама по себе, возможно, ничего, но я могу посовещаться с Дживсом, и совместно мы наверняка что-нибудь придумаем. Звони ему и зови скорее сюда.

– Его еще нет дома. Он играет в бридж у себя в клубе.

– Все-таки позвони. А вдруг.

Я позвонил и, к своему изумлению, услышал размеренный голос:

– Резиденция мистера Вустера.

– Господи, Дживс, я и не предполагал застать вас дома так рано.

– Я уехал раньше срока, сэр. Сегодняшняя игра не доставила мне обычного удовольствия.

– Плохая карта шла?

– Нет, сэр, карты мне доставались вполне удовлетворительные, но партнер дважды сорвал мою игру, и у меня пропало желание продолжать.

– Сочувствую. Значит, вы сейчас ничем не заняты?

– Нет, сэр.

– Тогда, может, примчитесь во весь опор к моей тете Далии? Тут в вас большая нужда.

– Очень хорошо, сэр.

– Едет? – спросила тетя.

– На крыльях ветра. Только наденет свой котелок.

– Тогда уйди куда-нибудь.

– Вы не хотите, чтобы я участвовал в конференции?

– Нет.

– Но три головы лучше, чем две, – попробовал я настоять.

– Только не тогда, когда одна из них – насквозь костяная, – отрезала престарелая родственница, вернувшись к прежней манере выражаться.

В ту ночь я спал неспокойно, мне снилось, будто я убегаю, а меня настигают Царицы Фей, целая свора, да их еще сзади подгоняет Джас Уотербери на коне и орет: «У-лю-лю!» и «Ату его!». Так что, когда я вышел к завтраку, был уже двенадцатый час.

– Насколько я понимаю, Дживс, – говорю я, мрачно ковыряя в тарелке яичницу, – тетя Далия вам все рассказала?

– Да, сэр. Рассказ миссис Траверс был весьма информативен.

Я вздохнул с облегчением, потому что от этой секретности и всяких условных обозначений А и В у меня уже голова кругом шла.

– Положение угрожающее, вы не находите?

– Безусловно, угроза, нависшая над вами, довольно серьезна, сэр.

– Не представляю себе, как я буду выступать ответчиком в деле о нарушении брачного обещания, а публика в зале будет издевательски хохотать, и присяжные еще назначат мне оплату издержек. Да я после этого просто не рискну показаться в «Трутнях».

– Да, скандальная слава – крайне неприятная вещь, сэр.

– С другой стороны, платить Джасу Уотербери две тысячи фунтов мне совершенно не хочется.

– Сочувствую вам в вашей дилемме, сэр.

– Но вы, может быть, придумали какой-нибудь потрясающий способ, как перехитрить Джаса, чтобы он до могилы ежедневно посыпал свою масляную голову пеплом? Как вы собираетесь с ним говорить, когда он явится сюда?

– Я собираюсь воззвать к его здравому смыслу, сэр.

Сердце у меня похолодело. Наверно, я слишком привык, что Дживс мановением волшебной палочки развеивает по воздуху самые опасные кризисы, и ожидал от него, что он, если что, всегда вынет из шляпы чудесное решение, и никаких хлопот. Однако в то утро, хотя вообще я до завтрака не слишком хорошо соображаю, мне было ясно, что намерение Дживса нипочем, выражаясь словами Джаса Уотербери, не пройдет у публики на ура. Станет он слушать рассуждения о здравом смысле, как бы не так. Чтобы в чем-то убедить этого короля мошенников, нужен кастет и чулок с мокрым песком, а не здравый смысл. В тоне, которым я спросил Дживса, неужели он не мог придумать ничего получше, прозвучал скрытый упрек.

– Вы невысокого мнения о таком плане действий, сэр?

– Знаете, я бы не хотел ранить ваши чувства…

– Ну что вы, сэр.

– …но я бы не назвал это вершиной вашей творческой мысли.

– Мне очень жаль, сэр, но тем не менее…

В этот миг заголосил дверной звонок. Я с яичницей на губах вскочил из-за стола и оглянулся на Дживса. Не поручусь, что глаза у меня при этом вылезли вон из орбит, но вполне может быть, что и так, у меня было такое чувство, будто в квартире взорвалась добрая унция тринитротолуола.

– Пришел!

– По всей видимости, да, сэр.

– Я просто не в состоянии с ним общаться в такую рань.

– Ваши чувства вполне понятны, сэр. Было бы целесообразно вам куда-нибудь скрыться, пока я буду вести переговоры. Наиболее удобным укрытием представляется пространство позади пианино.

– Вы правы, как всегда, Дживс.

Утверждать, будто за пианино оказалось так уж удобно, я бы не стал, не желая вводить читателя в заблуждение, но все-таки там я был спрятан от посторонних глаз, а это главное. И условия, позволяющие оставаться в курсе происходящих событий, тоже оказались недурны. Я услышал звук открывающейся двери, и голос Джаса Уотербери произнес:

– Привет, миляга.

– Доброе утро, сэр.

– Вустер у себя?

– Нет, сэр, он только что вышел.

– Странно. Он знал, что я должен прийти.

– Вы – мистер Уотербери?

– Я самый. Куда он подался?

– Насколько я знаю, у мистера Вустера было намерение посетить своего ростовщика, сэр.

– Что?

– Он упомянул об этом, уходя. Сказал, что надеется получить фунта два-три за часы.

– Вы смеетесь? Зачем бы он стал закладывать часы?

– Он весьма стеснен в средствах.

Последовала, как выражаются иногда, зловещая тишина. Вероятно, Джасу Уотербери потребовалось время, чтобы переварить это известие. Жаль, я не мог участвовать в разговоре, а то бы я непременно сказал: «Дживс, так держать!», – и извинился бы, что вздумал в нем усомниться. Можно было догадаться, что, говоря о намерении воззвать к здравому смыслу Джаса Уотербери, он припрятал в рукаве козырь, который все меняет.

Прошло какое-то время, прежде чем Джас Уотербери снова заговорил, и при этом в голосе у него слышалась некоторая дрожь, словно бы он начал подозревать, что в жизни есть не только розы и солнечные лучи, как ему казалось до сих пор. Я его понимал. Нет страданий горше, чем испытывает человек, который возомнил, будто отыскал горшок с золотом у подножия радуги, и вдруг узнает из авторитетных источников, что ничего подобного. До сих пор Бертрам Вустер был для него беззаботный жуир, который разбрасывает направо и налево суммы по пятнадцать фунтов, чего невозможно делать, не имея солидного счета в банке, и известие, что Бертрам Вустер бегает закладывать часы, было для него как острый нож в сердце, – если, конечно, оно у него есть. Он ошарашенно проговорил:

– А как же эта квартира?

– Сэр?

– Квартиры на Парк-лейн обходятся недешево.

– О да, сэр. Безусловно.

– Да еще со швейцаром.

– Как, сэр?

– А вы разве не швейцар?

– Нет, сэр. Я состоял одно время личным слугой при джентльмене, но в настоящее время не занимаю этой должности. Я представляю мистеров Олсоппа и Уилсона, виноторговцев, предоставивших в кредит товар на общую сумму в триста четыре фунта пятнадцать шиллингов и восемь пенсов, – долг, расчеты по которому существенно превосходят финансовые возможности мистера Вустера. Я здесь нахожусь при описанном имуществе.

«Бог ты мой!» – пробормотал Джас, и, на мой взгляд, ему даже делает честь, что он не воспользовался более сильным выражением.

– То есть вы – судебный исполнитель?

– Вот именно, сэр. Должен с сокрушением признать, что карьера моя пошла под уклон и нынешняя должность – это единственное, что я смог найти. Здесь не то, к чему я привык, но и на этом месте есть свои положительные стороны. Мистер Вустер – весьма приятный молодой джентльмен и к моему пребыванию в его доме относится вполне дружелюбно. Мы с ним ведем долгие увлекательные беседы, в ходе которых он и разъяснил мне свое финансовое положение. Он, оказывается, всецело зависит от содержания, назначенного его теткой, некоей миссис Траверс, дамы с нестабильным темпераментом, которая уже не раз угрожала, что если он не возьмется за ум и не прекратит мотовство, она лишит его содержания и отправит в Канаду, существовать на скромные почтовые переводы с родины. Она, разумеется, считает меня слугой мистера Вустера. Что произойдет, если она узнает, в качестве кого я здесь нахожусь на самом деле, мне страшно подумать, ясно одно, если вы позволите мне выразить мнение, легкая жизнь мистера Вустера на этом кончится навсегда и начнется тяжелая.

Снова наступила зловещая тишина, Джас Уотербери, наверно, употребил ее на то, чтобы промокнуть лоб, на котором выступили обильные капли трудового пота. В заключение он еще раз произнес: «Бог ты мой!»

Намеревался ли он к этому еще что-нибудь прибавить, неизвестно, потому что ничего прибавить ему все равно не удалось; послышался шум, похожий на мощный порыв ветра, кто-то громко фыркнул, и я понял, что среди нас находится тетя Далия. Должно быть, впуская Джаса Уотербери, Дживс по рассеянности не запер входные двери.

– Дживс! – прогудела моя тетя. – Вы можете смотреть мне в глаза?

– Разумеется, мэм, если вам угодно.

– А я этому удивляюсь. Вы, по-видимому, обладаете наглостью армейского мула. Я только что узнала, что вы – судебный исполнитель в шкуре личного слуги джентльмена. Вы будете это отрицать?

– Нет, мэм. Я здесь от фирмы «Олсопп и Уилсон, вина, ликеры и крепкие напитки», ей причитается получить за поставленный товар на сумму в триста четыре фунта пятнадцать шилингов и восемнадцать пенсов.

Пианино, за которым я скрючился, покачнулось и загудело, как динамо-машина, должно быть, пожилая родственница фыркнула на него.

– Милосердный Боже! Что юный Берти делает с вашим товаром, винные ванны принимает? Триста четыре фунта пятнадцать шилингов и восемнадцать пенсов! И другим, должно быть, задолжал не меньше. Весь в долгу как в шелку, да еще вдобавок, я слышала, собирается жениться на толстухе из цирка.

– На исполнительнице роли Царицы Фей в пантомимах, мэм.

– Еще того хуже. Блэр Эглстоун говорит, что она вылитый гиппопотам.

Мне было не видно, конечно, но я наглядно представил себе, как Джас Уотербери, услыша такое описание обожаемой племянницы, гордо выпрямился во весь рост и произнес холодно и надменно:

– Это вы так-то говорите про мою Трикси, а он с ней сочетается законным браком или же пойдет под суд за нарушение брачного обещания.

Опять же не могу ручаться, не видев своими глазами, но, по-моему, тетя Далия тут тоже выпрямилась во весь рост.

– Отлично. Но чтобы вчинить этот иск, ей придется отправиться в Канаду, – грозно прорычала она, – потому что Берти Вустер туда отплывает следующим же пароходным рейсом, и там у него не будет средств, чтобы транжирить на суды. Того, что я ему назначу, только-только хватит на прокорм. Мясной обед раз в три дня, это в лучшем случае. Вы посоветуйте этой вашей Трикси, чтобы забыла думать про Берти и обкрутила вместо него Царя Демонов.

Опыт подсказывает мне, что за исключением вопросов жизни и смерти, вроде того чтобы выступить Санта-Клаусом у нее на детском празднике, противостоять тете Далии физически невозможно, и Джас Уотербери, видимо, тоже это понял, так как еще через мгновение я услышал стук захлопнувшейся двери. Он исчез, даже не пискнув.

– Уф-ф, ну вот, – сказала тетя Далия. – Эмоциональные сцены страшно выматывают, Дживс. Вы не дадите мне глоток чего-нибудь подкрепляющего?

– Разумеется, мэм.

– Ну, как я вам показалась? Ничего?

– Вы были великолепны, мэм.

– Кажется, я была в голосе.

– Звучность превосходная, мэм.

– Приятно сознавать, что наши усилия увенчались успехом. Берти сможет вздохнуть с облегчением. Когда вы его ожидаете домой?

– Мистер Вустер дома, мэм. Не решаясь встретиться с мистером Уотербери лицом к лицу, он предусмотрительно спрятался. Вы найдете его, заглянув за пианино.

Но я к этому времени уже сам вылез и первым делом выразил им обоим мою глубокую благодарность. Дживс принял ее с любезностью. А тетя Далия в очередной раз фыркнула. После чего сказала:

– Конечно, из спасиба шубы не сошьешь. Я бы предпочла меньше слов и больше дела. Если ты действительно испытываешь чувство благодарности, сыграй Санта-Клауса у меня на рождественском празднике.

Она была по-своему права. Что против этого скажешь? Я сжал кулаки. Выпятил подбородок. И принял знаменательное решение:

– Хорошо, единокровная старушка.

– Ты согласен?

– Согласен.

– Вот молодец! Чего там бояться? В крайнем случае ребятишки перемажут твои ватные усы шоколадным кремом, только и всего.

– Шоколадным кремом? – переспросил я, и голос мой задрожал.

– Или клубничным вареньем. Таков обычай. И кстати, не обращай внимания на слухи, которые могли до тебя дойти, что будто бы в прошлом году они подпалили бороду нашему священнику. Это была чистейшая случайность.

Я уже было снова начал изображать трепещущую осину, но тут в разговор вмешался Дживс:

– Прошу прощения, мэм.

– Да, Дживс?

– Если мне позволительно внести предложение, я бы сказал, что артист более опытный справился бы с этой ролью успешнее, чем мистер Вустер.

– Вы что, вызываетесь добровольцем?

– Нет, мэм. Артист, которого я имел в виду, – это сэр Родерик Глоссоп. У сэра Родерика более внушительная наружность и голос гуще, чем у мистера Вустера. Если он своим басом произнесет: «Хо-хо-хо-хо!» – это произведет сильнейший драматический эффект, и я не сомневаюсь, что вам он в просьбе не откажет.

– Тем более, – включился и я, – что он имеет обыкновение зачернять себе лицо жженой пробкой.

– Совершенно верно, сэр. Он будет рад нарумянить щеки и нос – для разнообразия.

Тетя Далия задумалась.

– Пожалуй, вы правы, Дживс, – проговорила она наконец. – Жаль, конечно, детишек, они лишатся самой веселой потехи, но пусть знают, что жизнь состоит не из одних удовольствий. Спасибо, я, наверно, не буду это пить, еще слишком рано.

Тетя нас покинула, и я, глубоко растроганный, взглянул в глаза Дживсу. Он избавил меня от опасности, от одной мысли о которой у меня мурашки бежали по спине, я ведь ни на минуту не поверил тетиному утверждению, что будто бы борода у священника загорелась по чистой случайности. Юное поколение, наверное, многие ночи напролет замышляло этот террористический акт.

– Дживс, – сказал я, – вы что-то такое говорили давеча насчет поездки на Флориду после Рождества.

– Это было всего лишь предположение, сэр.

– Вы хотите поймать на удочку тарпонга, не так ли?

– Не скрою, это мое горячее желание, сэр.

Я вздохнул. И не столько потому, что мне жалко было рыбу, быть может, добрую мать и жену, которую хотят подцепить на крючок и вырвать из круга близких и любимых. Меня лично без ножа резало сознание, что я пропущу в клубе «Трутни» турнир по метанию летучих стрел, где мне светило стать победителем. Но – ничего не поделаешь. Я подавил сожаления.

– Тогда отправляйтесь за билетами.

– Очень хорошо, сэр.

А я прибавил торжественным тоном:

– И да поможет небо той рыбе, Дживс, которая вздумает потягаться хитростью с вами. Ее усилия останутся тщетны.

Примечания

1

Развязка (фр.).

(обратно)

2

Радость жизни (фр.).

(обратно)

3

Mes gants, non chapeau (фр.) – мои перчатки, моя шляпа.

(обратно)

4

«Эмпайр» – большой лондонский кинотеатр на Лестер-сквер.

(обратно)

5

Joie de vivre – жизнерадостность (фр.).

(обратно)

6

Гертон-колледж – известный женский колледж Кембриджского университета. Основан в 1869 г.

(обратно)

7

Вивисекция – живосечение, выполнение операций на живом животном для изучения функций организма, действия лекарств, веществ, разработки методов хирургического лечения и т. п.

(обратно)

8

Mens sana in corpore sana – в здоровом теле здоровый дух (лат.).

(обратно)

9

«Видения Саломеи» – танцевальный номер по мотивам пьесы Оскара Уайльда «Саломея», подготовленный и впервые представленный публике Мод Аллан (1873–1956, настоящее имя Мод Дюрран) в 1906 г.

(обратно)

10

Сильфиды а-ля крем и телячьи крокеты с рисом по-тулузски (фр.).

(обратно)

11

Magister Artium (лат.) – магистр гуманитарных наук.

(обратно)

Оглавление

  • На выручку юному Гасси
  • Триумфальный дебют Корки
  • Лодырь Рокки и его тетушка
  • Командует парадом Дживс
  • Спасаем Фредди
  • Дживс и незваный гость
  • Дживс и «порядочная жила»
  • Берти меняет точку зрения
  • Поразительное происшествие со стариной Биффи
  • Горой за Бинго
  • Без замены штрафом
  • Дживс готовит омлет
  • Дживс и скользкий тип
  • *** Примечания ***