Данница (fb2)


Настройки текста:



Данница

Глава 1

— Дорогой мой, на чем держится Мир?

— Мой дорогой, Мир держится на магии.

Из разговора двух умных магов

Ивка


Я не люблю свой город, будто в злую насмешку названный Милоградом. А за что его любить, скажите на милость? Полгода хмурое небо и дожди, слякоть непролазная, когда на улицу без сапог не выйти. Полгода беспощадно палящее солнце, выжигающее все вокруг, так что пересыхают водоемы и приходится экономить воду. И целый год: ветер, ветер, ветер. Скрипящий песком на зубах, завывающий в печной трубе, одинаково гнущий к земле чахлые деревца и человеческие фигуры.

Ряды кособоких домов, похожих как братья-близнецы, и из всех развлечений: одна убогая ярмарка с выгоревшими добела шатрами купцов и труппа бродячих актеров с лысым от старости медведем со ржавым кольцом в носу.

И люди под стать: блеклые, хмурые, смирившиеся. Как будто самое хорошее в жизни у них выдуло ветрами и прибило бесконечным дождем.

А хуже всего гложет то, что привязана я к своему Милограду навечно и беспросветно. И нет у меня никакой возможности увидеть столицу и королевский дворец с золотой башней, или море без конца и края, или луга, усеянные алыми маками, из каждой чашечки которых выглядывает чуть пьяная от нектара цветочная фея.

Никакой возможности, если не…


Руки ломит от ледяной воды. Кидаю отжатую простыню на край корыта, дышу на покрасневшие, потрескавшиеся пальцы. Стиральная доска падает на пол, кот Дармоед поднимается с лавки и бесшумно исчезает за дверью — от греха подальше.

У нас зима, дожди, воды хоть отбавляй. Поэтому я стираю часто и помногу. Ма Уллика подрядила меня прачкой сразу в три дома: ювелира, цирюльника и мага-чеканника. И вот что я вам скажу: эти состоятельные горожане слишком часто меняют постельное белье! А жена цирюльника — еще и нижние юбки из толстого холста, на которых платье сидит колоколом, но которые так трудно стирать и гладить. А все потому, что пока цирюльник бреет господина Бургомистра, его жена с Начальником Стражи… Сами понимаете, какие нравы у нас в Милограде!

Так вот, стирать у нас в доме кроме меня некому. Ма Улликe не по силам, у нее больная спина. Ма Оница — кружевница, ей руки беречь надо. А десятилетняя Верика еще совсем малявка. И потом, Ма Оница уже начала учить ее своему ремеслу. Пока без особого толку. Верике больше нравится сидеть на крыльце глухого дядьки Тара, утирая ладонью вечно сопливый нос, и рассказывать соседским недорослям сказки собственного сочинения: про летающие башни, благородных рыцарей и говорящих драконов. И, кстати, рассказывает она здорово. Вечером, после работы, даже взрослые останавливаются послушать. Иногда Верика даже умудряется заработать медяк-другой на своих историях.

Меня Ма тоже пыталась учить рукодельничать, но быстро бросила эту затею. Мои большущие красные руки, ни дать ни взять клешни вареного семихвостого рака, пришиты не тем местом и не способны на тонкую работу.

Но, вообще, я девка справная. И готовить умею, и хлеба печь, и огород поднимать, что при нашей погоде совсем не просто. Свекле и картошке проще сгнить в мокрой земле, чем вырасти до съедобного состояния.

Поэтому Ма и не торопятся отдать меня замуж. Хотя в дом сватью засылали уже несколько раз. И совсем даже не о последних парнях шла речь. Один, Жолт, мне даже нравится. Мы с ним на посиделках очень здорово вместе поем самые задушевные песни. А еще он смеется заразительно и, в отличие от меня, грамоту знает. От работы не отлынивает, ясное дело. Если бы я задумки другой в себе не держала…

Что теперь со мной Ма сделают — лучше не думать. Хотя, если по уму, мое решение будет только на пользу семье. С тех пор как у Па испортилось зрение, у него много меньше стало заказов на чеканки. И Ма с трудом сводят концы с концами.

А я здесь больше не могу. Мне каждую ночь снится, как скрипит сахарно-белый снег под сапогами, шагают королевские гвардейцы, и качаются на воде огромные парусные корабли. А утром потом такая тоска накатывает. Так и с ума сойти недолго.


— Из города, значит, выбраться хочешь? — бородатый, непривычно смуглый, черноглазый Дaнник машет корчмарю рукой.

Жители Милограда все как один с кожей светлою, глазами серыми или голубыми. И мужчины лица бреют.

Молча киваю, разглаживая оборки на переднике. Дaнник — пожилой, ровесник Па, наверное. Лет тридцать пять ему, а может, больше.

Губы у меня пересохли, щеки горят, руки плохо слушаются.

Молоденькая девчонка, судя по всему, дочка хозяина, ставит на стол две кружки пива, зыркает любопытным глазом на меня и моего собеседника. Вот убила бы!

Я никогда раньше не была в корчме, не пила спиртного и не разговаривала с незнакомыми мужчинами.

Храбро глотаю пенную, резко пахнущую темную жидкость, лицо непроизвольно морщится. Ну и гадость. Черноглазый Дaнник улыбается. Морщинки-трещинки разбегаются вокруг глаз. Но вроде по-доброму улыбается, без брезгливости или превосходства. А иначе я бы ему это пиво в морду… Нет, не посмела бы.

Дaнник берет горячими пальцами меня за подбородок, поднимает опущенную голову, смотрит в глаза.

— Как-то не по-людски все это у вас, — то ли спрашивает, то ли утверждает он.

— Ну пожалуйста! Что вам стоит! — по-моему, я сейчас разревусь. Вдруг ясно понимаю, что еще раз мне уже не собраться с духом. Не утащить втихомолку из сундука нарядное платье, не красться задворками, замирая от каждого шороха, к самой дальней от дома корчме, не выяснять у хозяина, где сидят заезжие купцы без красной ленты на воротнике камзола и, главное, не спрашивать как можно тише, отчаянно при этом труся: «Можно сесть рядом с тобой, Дaнник?»

И все вокруг прекрасно понимают, что это значит.

— Просишь, значит… Не по-людски все это в вашем городе. Не по-людски…

А что у нас по-людски? — вскидываю на дядьку глаза, из которых сейчас брызнут слезы.

Дaнник откидывается на спинку стула, складывает на груди руки и долго, задумчиво меня разглядывает. Чего на меня глазеть, не жену ведь выбирает! Все у меня на месте. Как у любой девки.

— Ну, раз решила… — Дaнник поднимается, кидает на стол две монетки и ступает на противно скрипящую лестницу на второй этаж.

И все в корчме слышат этот скрип. И все, наверное, глядят в мою сторону.


Широкая кровать покрыта ярко-красным атласным одеялом. Не могу отвести от него глаз. Стою посреди комнаты, сложив руки под передником, и не знаю, что делать дальше.

Я умею затопить печь, сварить суп, даже дров нарубить…

Ничего-то я не умею, оказывается.

Дaнник подходит совсем близко. Теперь я отчетливо слышу его хрипловатое дыхание. От мужчины пахнет чем-то незнакомым, нездешним. Первым снегом, морской травой, желудевым медом. Оказывается, он намного выше меня, каланчи пожарной. У нас в Милограде мужики все больше невысокие. И женщины им под стать. Это я неизвестно в кого такая уродилась. Упираюсь взглядом ему в грудь, в расстегнутый ворот рубахи. На шее бьется голубая жилка.

Непослушными пальцами стягиваю нарядный чепец с лентами, распускаю по плечам, по спине светлые косы.

Дaнник осторожно гладит мои волосы, затылок, шею.

— Как тебя хоть зовут?

— Ива, Ивка.

А меня Андор. Вот и познакомились. Красивая ты, Ивка. Объявилась бы в нашем краю, сразу бы море женихов сыскалось. Самых лучших. Ты бы из них долго выбирала.

— Нельзя мне в ваш край. И вообще никуда нельзя.

Андор заводит руки за мою спину. Летит на пол белый, туго накрахмаленный фартук без единого пятнышка. Деревянные, гладкие как леденцы, пуговицы быстро выскальзывают из петель. Платье спадает с плеч. Темные губы дотрагиваются до моего лба, щеки, прижимаются к моим губам.

— Я постараюсь… нежно.

Вздыхаю судорожно, со всхлипом.

Не по-людски все в вашем городе. Не по-людски…


За обед садимся вчетвером. Ма Оница, Ма Уллика, Верика и я. Па сегодня понес чеканки заказчику. По дороге домой в этом случае он, обычно, заглядывает в корчму. И домой приходит поздно, и не всегда своими ногами.

Рядом с тарелкой Зорики лежит старая тряпичная кукла в юбке из тончайшего кружева на вес золота. Ма Уллика принесла из мастерской испорченный кусок. Хотя и ворчала при этом.

— Вон, дылда какая вымахала, а все в игрушки играет.

Ма Оница, строго поджав губы, разливает картофельную похлебку. Руки у нее немного дрожат. Раньше в горшке раз в неделю плавали куски мяса. Теперь же — только по праздникам. Ма Уллика отрезает каждому по скобке серого ноздреватого хлеба. Хлеб еще теплый, Ма недавно достала его из печи.

Фаянсовая миска с голубой каймой налита до краев. Картошка и лук, свекла и морковка. То, что хорошо сохраняется в буртовых ямах всю зиму.

Очень хочется яблока. Хоть самого мелкого, самого червивого, самого сморщенного. Прямо чувствую в воздухе легкий фруктовый запах. Рот наполняется слюной.

— Ешьте, — разрешает Ма Оница.

Рядом со мной Верика жадно впивается зубами в горбушку.

Зачерпываю похлебку, с трудом делаю несколько глотков. Большой кусок лука встает поперек горла.

Выскакиваю на крыльцо, прямо под дождь. Отбежать уже не успеваю, меня выворачивает бурой жижей. Потом желчью. Потом желудок выкручивает просто так, впустую. Потом все заканчивается. Облегченно вздыхаю, подставляю под частые холодные капли вспотевший лоб.

В двери стоит Ма Уллика, вперив в меня удивленный взгляд. Чего уж тут непонятного!

Полновесная пощечина обжигает щеку, отбрасывает назад голову. Пальцы у Ма тонкие, а рука тяжелая. Под нее лучше не попадаться.

Ма резко поворачивается, уходит обратно в дом и сильно хлопает дверью.

Все ясно, меня домой не звали.

Тру горящую щеку. А чего я, собственно говоря, ожидала? Путешествие только начинается, первый шаг сделан, отступать поздно.

Забираюсь под навес на заднем дворе. Опускаю руку в бочку с дождевой водой, прикладываю к начинающему опухать лицу. Надо немного подождать. Дать Ма выпустить пар, а то достанется еще покруче.

Сижу на дворе, пока окончательно не промокаю и не замерзаю.

Ежась от ветра, осторожно приоткрываю дверь и заглядываю в дом.

Ма Уллика, растрепанная и взволнованная, с красными пятнами на щеках, расхаживает из угла в угол. А вот Ма Оница спокойна, как ложка в котелке. Она старая, много повидала на своем веку, чтобы вывести ее из невозмутимого состояния, нужно гораздо больше, чем брюхатая дочка.

На скрип двери обе Ма поворачивают головы в мою сторону.

— Посмотрите на нее! Явилась, негодяйка! Испоганила себе жизнь и радуется. Ты хоть понимаешь, лихорадка болотная, что сделала? Понимаешь, да? Учили ведь. Говорили ведь. Предупреждали ведь.

— Ведь-ведь, медведь, — прерывает причитания Ма Оница, — какой у тебя срок?

— С неделю уже знаю.

— Собираешься уходить?

— Угу.

— Страшно?

— Угу. Только я все равно уйду. Так решила!

Ма Уллика делает драконий скачок через всю комнату и прижимает меня к груди.

— Не пущу! Не пущу-у-у! Она там одна пропадет! Разбойники там, лиходеи, дикие звери, дикие люди. Или просто выкинет раньше времени. Не дойдет. Не пущу-у-у!

Ма Оница терпеливо ждет, пока иссякнет поток слов и слез Ма Уллики.

— Дело серьезное. Но ни она первая, ни она последняя. Придет Па, обсудим все. Подготовиться надо. Чтобы и самой не пропасть, и на жизнь заработать. Байстрюка-то одна поднимать будешь, — обращается Ма уже ко мне.

— Иди, доешь ужин! — вступает Ма Уллика. — А то все уже остыло.

Сажусь за стол, рядом с моей тарелкой лежит сильно обгрызенная горбушка. Так Велика выражает мне свое сочувствие.

— Ма, — спрашиваю Ма Уллику, — у нас с лета ни одного яблока не осталось? Хочется, мочи нет.

Ма всплескивает руками, бежит в кладовку и возвращается с пусть и маленьким, но восхитительно-красным плодом.

Запускаю зубы в хрусткую мякоть. Ма Уллика почему-то сморкается в передник.


Сижу на скользком кожаном диване, зажатая с обеих сторон. Справа — Ма Оница, слева — напряженно застывший Па. Они здорово продавили потертое сидение. Чувствую себя упавшей в мягкую неглубокую яму, из которой мне самостоятельно не выбраться.

Вокруг сапог натекла грязная лужа. Служанка будет очень недовольна нашим визитом.

Окна закрыты, плотно задернуты толстые шторы. От множества зажженных свечей идет тяжелый запах благовоний. Комната большая, но в ней все равно душно и жарко. Платье облепило мокрую спину. Хочется за дверь, на воздух, пусть даже и под дождик.

Напротив нас, за полированным рабочим столом с рахитично-кривыми, но резными ножками, сидит маг-чеканник, господин Зарев.

Маг носат и важен, как королевский чайник. Из-под красно-коричневой бархатной мантии выглядывает кружевная сорочка. Сколько я с ней промаялась, разглаживая каждую складочку.

Пухлые ухоженные руки перебирают серебряные чеканки. Хрупкие на вид, причудливо изрезанные по краям, с выжженными едкой кислотой древними письменами сгинувшего народа, которые понятны только избранным.

Отец отливает чеканки. Господин маг рисует для отца письмена, которые надо выжечь, а затем накладывает на чеканки заклинания. На каждую свое. А господа купцы скупают их по дешевке, пользуясь тем, что из города его жителям путь заказан. Но самые ценные чеканки несут в кожаных или холщовых мешках на поясе Данницы. Между ними и чеканками в пути устанавливается таинственная связь, отчего чеканки становятся много сильнее.

Я умею считать десятками, но сейчас этого не требуется. Ма и Па договариваются на девять штук. Торговаться бессмысленно, ни один маг в городе все равно не даст больше. Изготовлять более семидесяти чеканок в год запрещено. Гильдия ревностно следит за этим. В случае чего можно и мантии лишиться. А тут риск такой…

— Двадцать талленов с каждой чеканки, плюс еще пятьдесят сверху за королевскую. Соглашайся, Лебих, тебе и за пять лет столько не заработать.

Па ерзает на диване, в тяжелой задумчивости скребет подбородок, ерошит волосы.

— Повстречался мне сегодня господин маг Кони. Спрашивал, правда ли это, что про Ивку говорят… У него новая партия чеканок готова почти… Добавить бы еще, господин маг. Хотя бы по пять талленов на чеканку. И сверху двадцать за королевскую.

Господин Зарев досадливо морщится, наклоняется над столом, нависая над столешницей как ученый кабан.

— Ты пойми, Лебих, я ведь рискую. Если твоя дочь не вернется, я потеряю деньги за десять чеканок.

— Я тоже рискую, господин маг. Своей дочерью и рискую.

Господин Зарев натужно крякает и опускается на обитое шелком кресло.

— Так уж и быть. Только из-за моего хорошего к тебе отношения. Накину два талленa на чеканку. И десять на королевскую. За день до отбытия пусть твоя дочь приходит за инструкциями. Буду все ей объяснять. Надеюсь, она не полная дура.

Я не знаю, что такое инструкции, но сам ты дурак, кабан надутый!

Открываю рот, чтобы ответить Зареву на замечание о моих умственных способностях. Ма Оница больно щиплет меня за ляжку.

Господин маг достает из ящика кривоногого стола сверток Договора из плотной серой бумаги.

Аккуратно обмакнув перо в чернильницу, вписывает обговоренную цену. Протягивает Договор в нашу сторону.

Па с трудом вырывается из диванных объятий, подходит к столу. Близоруко щурясь, подносит свиток к глазам и начинает молча читать, шевеля губами.

Господин маг нетерпеливо барабанит пальцами по столешнице, крутит ногой в до блеска начищенном ботинке с пряжкой. Па упорно продолжает водить пальцем по строкам.

Наконец Па заканчивает чтение и возвращает Договор Зареву.

Маг расправляет свиток на столе, прикладывает ладонь к правой части договора, а Па — к левой.

— Рашив. Рашад. Рамон, — таинственным утробным голосом взвывает Зарев.

Ярко вспыхивают свечи вокруг. Пахнет серой. От неожиданности подпрыгиваю на диване. Господин маг поднимает свиток так, чтобы мы все его увидели. На сером фоне проступают четкие красные отпечатки двух ладоней.

Свет вспыхивает еще один раз. В руках у Зарева оказывается второй свиток. Это копия. Один Договор остается господину магу, второй заберет с собой Па.

С этим листом бумаги ничего не произойдет даже за год: он не помнется, не отсыреет и не выцветет. И уж, конечно, не сгорит в огне и не утопнет в луже. Договор — гарантия того, что я получу в конце пути свои деньги. Если, конечно, вернусь.


— Дорожное платье, две нижние юбки, три пары чулок, накидка от дождя, — Ма Оница собирает меня в дорогу.

Ма Уллика хлопочет у печи, творит пироги.

— Сапоги только что из починки. Набойки новые, голенища залатанные. Кусок мыла, нож, спички. Я тебе соберу еду на два дня. Хлеб, сыр, яйца. Ни с кем не вздумай делиться.

Ма Оница ловким жестом достает из складок юбки маленький холстяной кошель, высыпает из него медяки на столешницу. Отсчитываем вместе. Один десяток. Второй. Третий.

— Это тебе. Расходуй экономно. И вот что я скажу — сильно не трусь. Не ты первая, не ты последняя такой дорогой идешь. На Данницу с ребенком во чреве никто руку поднять не должен. И чеканки эти работать будут только в твоих руках. Они как дети малые. Быстро к людям привыкают. И к другим уже неохотно идут. Разве что к магам.

Это я знаю. Пятое Заклятье Первого Данника. Да умрет в мучениях тот, кто обидит будущую мать.

— За чеканки меньше золотого не бери. За королевскую — сколько дадут. Здесь уж как повезет. Спорить-то все равно бесполезно. Деньги носи на груди, воришек не приманивай. Клюв, как ворона, не разевай. Люди есть разные. Есть и такие, которым золото все перед глазами застит. Чеканки приторочим в мешке на поясе, под фартуком. Наставления мага помнишь?

— С золотой нитью — королевская, остальные — на излечение. Применять только в безнадежных случаях, иначе не подействуют. Чем дольше чеканки у меня, тем сильнее связь, тем больше надежда на выздоровление.

— Хватит, хватит. Вижу, что запомнила. Не забудь каждый день повторять. Теперь вот, смотри, что я у письменника купила.

Ма Оница разворачивает передо мной сложенный вчетверо лист грубо выделанной, не очень чистой бумаги с масляным пятном посередине. На бумаге нарисована пером фигура, похожая на решетку на окнах городской тюрьмы.

— Вот тебе уголек. Заверни в тряпицу. А бумагу храни пуще всего. Каждый день зачеркивай на ней одно оконце. Рассчитывай так, чтобы с последним пустым быть дома. А лучше раньше. Поняла?

— Поняла, не маленькая.

— А то больно большая. Давай, складывай вещи в котомку. Если будешь проходить мимо города Тополя, и несколько медяков останется в кошельке: купи десяток швейных блох. Там они дешевые, а в содержании неприхотливые. Посадишь в коробок, будешь хлебные крошки каждый день в него ссыпать. Так до дома и донесешь. Глядишь, с блохами-то потом в Портнихи выйдешь.

— Ма, откуда ты так много знаешь? В молодости тоже хотела в Данницы пойти?

— Может, и хотела. Да голова слишком крепко на плечах сидела. Ну да хватит об этом.

Я не очень понимаю, что Ма имеет в виду, но на всякий случай согласно киваю.


Хлопает дверь, это вернулся Па. Стряхивает промокшую накидку, одобрительно глядит на нас с Ма, греет руки у печки.

— Что скажешь? — поднимает на него взгляд Ма.

— Договорился. Через день очередной караван уходит. Купцы в городе известные, проверенные. Не первый раз приезжают, ведут себя прилично. Охрана солидная. Все как у людей. Возьмут Ивку с собой, беспокойство им небольшое. Накрывайте на стол, проголодался.

После обеда Верика, улучив момент, когда никого вокруг нет, присаживается рядом, сюпает носом.

— Ивка, я тебя просить хочу!

— Да?

— Если сможешь, привези мне куклу? С фарфоровым лицом, в синих чулках и желтых башмачках.

— У кого видела?

— У дочки лекаря, Савки.

— Если смогу, Верика, то привезу. Я же не знаю, как это путешествие обернется.

— Спасибо, Ивка. Я за это с твоим ребеночком нянчиться буду.

— Брысь отсюда, малявка!


Ночью никак не могу уснуть. Привычно стучит по крыше дождь, брешет малахольная соседская собака. Ворочаюсь с боку на бок. Верика недовольно бурчит что-то, не просыпаясь: мы с ней делим одну кровать на двоих. Сестра то откатывается в сторону, то крепко прижимается жарким боком.

Чеканки в мешке, плащ в котомке, еда в узелке, медяки на груди.

Любой житель нашего Милограда, если он не пришлый, не может долго находиться дальше чем в десяти даннах от городской стены. Сначала он не сможет идти, потом стоять, потом дышать. А потом у него остановится сердце. Просто остановится и все. Но это не относится к тем женщинам, у которых в утробе ребенок от пришлого человека. Она вольна идти, куда хочет. Как я сейчас. Но только к родам женщина должна вернуться домой. Иначе ребенок жить останется, а она — нет. Вот такой расклад.

Завтра я стану Данницей — считающей данны. Я начинаю свой Путь.


Утром вся семья провожает меня в дорогу. Ма Уллика плачет, Ма Оница дает мне последние наставления, Па держит меня за руку, как маленькую, а Верика смотрит на меня умоляющими глазами и надеется, что я не забуду про куклу с фарфоровым лицом.

Мне все время кажется, что кто-то невидимый упорно смотрит мне в спину. Я даже оборачиваюсь несколько раз, но никого не вижу. Мне показалось, или за углом мелькнула пола белого плаща?

Боюсь ли я? Очень!


Маг-У-Терры


«Что такое магия? Вопрос простой до глупости и в то же время непостижимо сложный. Каждый раз теряюсь, когда его слышу. Заглянем за ответом в Университетский учебник «Основы магических знаний». Там написано: Магия есть особые способности, присущие лишь отдельной группе индивидуумов, приводимые в действие посредством особых слов или словосочетаний (заклинаний), произнесенных вслух в определенной последовательности, c целью реального воздействия на состояние материи.

Но никто из ученых умов не скажет вам, откуда взялась магия (ведь если верить древним манускриптам, много веков назад в нашем мире магии не было вовсе). Так же, как никто не знает, когда она исчезнет. Ведь то, что имеет начало, должно иметь и конец.

Доподлинно известно лишь то, что волшебников, особенно сильных, рождается в наших краях все меньше и меньше. Уже есть области, где их больше нет. Может быть, магическая энергия неотвратимо утекает из нашего мира? Но куда? И почему? Ответа нет.

В то же самое время в королевстве осталось несколько мест, где магия пребывает в расцвете. Например, в Милограде, несчастные жители которого не имеют возможности покинуть свой город. Именно оттуда привозят Данники знаменитые чеканки.

Рассмотрим теперь виды магии. Бывает магия боевая, бывает магия стихий, магия трансформации. Но мы имеем полное отсутствие магии излечения. По какому-то необъяснимому капризу природы волшебники не умеют сражаться с болезнями. Даже с обычной простудой. Существуют только чеканки. Но это уже совсем другая история.

Взглянем теперь на магические способности. Каждому волшебнику, даже самому могущественному, отмерено определенное количество магической силы. Поэтому мы используем ее весьма расчетливо, без излишеств. Ни один маг, находящийся в здравом уме, не станет зажигать свечи посредством заклинаний, если в его распоряжении есть огниво или спички.

А знаете ли вы тот интересный факт, что у женщины-волшебницы, несущей во чреве ребенка, магические способности исчезают совершенно и появляются опять лишь после того, когда она отнимет младенца от груди? Ничего удивительного, если не знаете. Магитесс в наших краях не так много. А те, которые есть, не привлекают к себе молодых людей. Как-то магические способности у женщин не ходят рука об руку с красотой. И внутренним обаянием тоже. Так что знакомых мне замужних волшебниц можно по пальцам перечесть.

Магические способности могут как передаваться по наследству, так и появляться у детей, рожденных простыми родителями, которые к волшебству не имеют никакого отношения.

Но последних много меньше, да и талант у них, как правило, не так развит. Все же кровь — великое дело. Что бы там ни говорили новые теории о том, что все зависит лишь от образования и воспитания. Вот уж во что не верю. Увольте. Хоть и называли меня уже за это ретроградом и скудодумом. Нет, в любой семье может родиться ребенок со звездой во лбу. Но все-таки когда на протяжении веков сильные маги раз за разом берут в жены спокойных, здоровых женщин из родов чародеев — это очень сказывается на потомстве.

Пишу эти строки и чувствую, как нерастраченная за долгие годы магия бушует во мне, ходит высокими волнами, захлестывает с головой. Можно ли захлебнуться магией? В моем случае, может быть и можно.

Нелегко носить всю эту силу в себе, но ведь бывают еще более печальные обстоятельства, правда?»


Записки о магии и ее удивительных свойствах, сделанные Магом-У-Терры во время путешествия.


Ох, не лежит у меня душа к дальним поездкам, ох, как не лежит!

Говорят, люди молодые, полные сил, не отягощенные хворями, должны иметь тягу к путешествиям. Встречаться с новыми, интересными людьми, посещать любопытные глазу творения природы и рук человеческих.

Скорее всего, это правда, но ко мне она не относится.

В свои тридцать лет я отправляюсь в далекие места только в случае крайней нужды. И проливаю при этом невидимые миру слезы. Как, например, сейчас, когда верный Хмут, прислуживавший еще моему Па, собирает кофры и сундуки, домоправительница Клара чистит дорожное платье, а повар печет сдобные булочки мне в дорогу.

А потом начнутся немилые сердцу лишения. Трястись, клацая зубами, в карете, спать в корчмах на набитых соломой тюфяках, потреблять сомнительного качества еду, рискуя отравиться или подцепить желудочную болезнь, при которой глаза и кожа окрашиваются в желтый цвет.

Но я ничего не могу поделать! Маги-У-Терры всегда славились железными принципами. И если столетний дядя в очередной раз призывает меня к смертному одру, находящемуся, как назло, на другом конце королевства, мое нерушимое слово, данное дорогому Па, обязывает двинуться в путь.

Прощайте, легкие завтраки из кофе и тонких, как рисовая бумага, хрустящих вафель с ореховым вареньем.

Прощай, моя уютная конторка красного дерева, за которой я поверяю философские мысли обшитой драконьей кожей толстой тетради или пишу очередное послание университетскому другу Фагосею.

Прощайте, ровные дорожки ухоженного сада, по которым так приятно гулять перед обедом под сенью вишен и яблонь, скрывающих меня от полуденного зноя.

Теперь долго не устроиться мне в библиотеке у камина со старинным фолиантом с потемневшими страницами, вытянув к огню ноги в шелковых чулках. Как хорошо пьется там горячее красное вино!

Как я буду скучать по милым сердцу мелочам в долгой поездке.


В окрестных поместьях уже судачат о неожиданном отъезде молодого мага и делают ставки на дату его возвращения.

Контеза Пепелоцци, обладательница самых белых в округе фарфоровых зубов, опечалена до слез. Ей почему-то кажется, что я глубоко неравнодушен к одной из трех ее дочерей. Только она еще окончательно не решила, к какой именно. А теперь я уезжаю, не сделав предложение.

Я заслужил у местного населения славу чудаковатого, но, несомненно, чудесного соседа. И, к тому же прекрасного собеседника.

Репутация моя базируется исключительно на умении внимательно слушать (или пропускать мимо ушей) словесные излияния соплеменников, периодически вставляя в разговор фразы типа «что вы говорите», «не может быть» и «как я вас понимаю».

Появляясь изредка на балах, до которых, честно говоря, не большой охотник, я целую дамам ручки, могу составить партию в доклинг, аккуратно ем и даже танцую, хоть и весьма неуклюже. То есть делаю то, что от меня и требуется.

Я одинаково приветливо улыбаюсь молодым девам и томным вдовушкам, но от прогулок при луне упорно уклоняюсь, мотивируя свой отказ несовместимостью слабого здоровья и вечерней росы.

Нет среди этих женщин той, что могла бы полностью завладеть моим сердцем. Окружающие меня дамы либо фальшиво-восторженны, либо невозможно глупы, либо откровенно охотятся за моим состоянием.

Но соседи упорно надеются, что кто-нибудь из дев растопит, наконец, мое сердце.

Между тем, как это ни печально, Магу-У-Торры было бы позволено вести себя абсолютным мерзавцем. Класть ноги на стол, отпускать неприличные шутки, порочить репутацию молодых женщин. О потомке и единственном наследнике старинного и богатого рода приходится говорить или хорошо, или никак.

Когда я прохожу по анфиладе залов и коридоров замка, на меня строго смотрят с портретов знаменитые Па разной степени древности. Порой мне чудится в их взглядах укоризна: я не оправдал надежд. Из-за своей ущербности не сумел достичь славы предков, которые приносили победы в битвах королям, укрощали стихии и надували паруса кораблей, ушедших открывать новые земли.

Красавицы же прабабки, закрывшись веерами, улыбаются с портретов загадочно и нежно. Будто говорят: «Не грусти, мальчик. Будет и в твоей жизни счастье».

В детстве и отрочестве я чувствовал себя несчастным и обиженным судьбой из-за своей немочи, проявившейся не при рождении, а в возрасте трех лет. Ма, у которой я был единственный ребенок, использовала для моего излечения все возможные средства. Какие только лекари и травники не посетили наш родовой замок. Ма и чеканку для меня достала, хотя это и было совершенно бесполезно. Ничего не помогло.

Я жалел себя, ненавидел свою ущербность и стеснялся ее. Сколько зеркал разбил я в ярости в попытке себя превозмочь. Руки у меня покрыты тонкими шрамами, ноющими в плохую погоду.

Я не хотел показываться на людях, не имел друзей, жил затворником.

Все изменилось, когда я поступил в Университет на факультет изучения темных тварей. Как я благодарен Па за то, что он на этом настоял. Там, в Университете, среди наполненной мудростью веков стен, я наконец пришел в согласие с самим собой. Профессора и студенты относились ко мне как к равному, уважали мои знания и усердие, мои способности к наукам.

Я воспрял духом, завел друзей, перестал дичиться девушек. С некоторыми из студентов я до сих пор поддерживаю тесные отношения и по крайней мере два раза в месяц обмениваюсь письмами.

Короче, я научился любить маленькие радости жизни: луч света в предгрозовом небе, долгожданное письмо дорогого друга, интересный фолиант, неожиданно найденный в библиотеке, босоногих девчонок, резвящихся на лугу. И теперь этого у меня никто не отнимет.

Ужин накануне отъезда накрыт, как всегда, в кабинете. Столовая, способная легко вместить до ста человек гостей, слишком велика для меня одного. Чувствую там себя не в своей тарелке. Хотя Хмут и ворчит, что это против этикета, и никто из предков себе такого не позволял.

Белая накрахмаленная скатерть, тяжелые серебряные приборы, на хрустальных бокалах играют отблески каминного огня. Седло барашка суховато, повар передержал его в духовом шкафу, но рыба выше всяких похвал, а про клубничное мороженое и говорить не стоит — это шедевр.

Безотчетно орудуя ножом и вилкой, вспоминаю происшествие, случившееся со мной неделю назад и уже успевшее потерять новизну.

В полдень того дня я прогуливался по дорожкам сада, вертя в пальцах удивительной красоты розу. Рубиново-алый снаружи, алебастрово-белый внутри — цветок был прекрасен. Я так углубился в его созерцание, что не сразу услышал птичий клекот над головой.

Низко над землей, обиженно крича, делала круги большая ласточка.

Увидев, что я наконец обратил на нее внимание, птица снизилась, села мне на рукав камзола и пребольно клюнула. К ноге ласточки был привязан плотный футляр.

Я осторожно снял с лапки посторонний предмет. Отвинтил крышку. На ладонь выкатился свернутый в трубку кусок желтоватого пергамента.

Увидев, что я действую как и должен ласточка вырвала у меня из рук красавицу-розу и унеслась.

Я развернул пергамент. Посредине, на древнем языке, известном лишь потомственным магам, было начертано: «Выполни свое предназначение».

Я вздрогнул. Пергамент упал на землю. Я подобрал его и долго глядел на строки, будто въевшиеся в неровную поверхность листа. Затем аккуратно разгладил, сложил вчетверо и убрал в карман.

В детстве мне недаром вбили в голову следующее правило: «Случайных совпадений не бывает».

Именно поэтому я придал посланию самое серьезное значение, хотя его предначертание осталось для меня покрытым мраком.

Я был уверен тогда, уверен и сейчас: в нужное время все раскроется, все станет на свои места и приобретет смысл.

Пергамент уложен в дорожный сундучок, на самое дно, с другими чрезвычайно нужными вещами. И я должен помнить о нем на протяжении всего путешествия.


Перед сном прохожу по своему жилищу. В темноте замок выглядит особенно таинственно. Ночами, скрипя доспехами и пугая слуг, сквозит по коридорам призрак основателя рода, живший триста лет назад и построивший этот замок. Когда я встречаю его в переходах из зала в зал, призрак всегда снимает шлем и машет им в воздухе в качестве приветствия. Ровно в двенадцать, вместе с последним боем часов на башне, сам собой поднимается мост через ров. Материализуется прямо из воздуха разгильдяй домовой и, вопреки всем военным уставам, прикладывает руку к непокрытой голове. А в камине вспыхивает и вновь возрождается из пепла красная птица Феникс.


Отправляюсь в путь рано утром, сразу после рассвета, под сладкое пение птиц и причитания верного Хмута. Мой слуга волнуется, что я начинаю день без завтрака.

Хмут снует из комнаты в комнату, заканчивает последние приготовления к отъезду. Выносит из спальни бритвенный прибор, пилки для ногтей, розовую воду. Из кабинета: флаконы с чернилами, перья, бумагу. Из столовой — малый обеденный набор.

Будь карета большего размера, Хмут перетащил бы в нее половину замка.

С чашкой кофе в руке я прохожусь на прощание по кабинету, дотрагиваюсь ладонью до полированной конторки, витой спинки кресла, плотно задвинутых штор.

Не в силах сдержать переполняющих меня чувств, вытягиваю вперед руку и восклицаю: «Аро!». В плошке ладони мгновенно вспыхивает шар холодного пламени.

Обожаю это заклинание, одно из немногих, доступных мне. Оно так легко слетает с языка. Если бы все заклинания были так просты!

Стряхиваю пламя с руки, поправляю перед зеркалом воротничок кружевной рубашки и спешу к карете.

Кофры и сундуки приторочены сзади, на мягких сидениях раскидан ворох шелковых подушек, кучер замер на козлах.

В дорогу, молодой маг, в дорогу!

При выезде из замка меня ждет сюрприз. Карета контезы Пепелоцци стоит у откидного моста. Из окон машут мне руками ее дочери. Белозубая контеза целует меня в щеку, а дочери, Эва, Стелла и Беллина, вручают собственноручно выполненные подарки.

Вышитый гладью носовой платок, расписную коробочку с нюхательными солями, два изрядно подгоревших бисквита.

Поблагодарив дам за участие, я, наконец, отправляюсь в дорогу.


Устраиваюсь поудобнее. Прикрываю ноги пледом. Хмут садится напротив, ставит у ног корзинку с провизией. Из-под белой салфетки виднеются свежие булки, куски розовой ветчины, жареные куриные ноги и горлышки бутылок.

— Кажется, ничего не забыли, господин маг!

— Д-д-дорога п-п-покажет.

Волнение от предстоящего путешествия не лучшим образом влияет на мое заикание.

Вечная моя немочь, от которой невозможно умереть, но которая так усложняет жизнь.

Ведь магия, в которой я рожден и вырос, требует произносить вслух каждое заклинание. Произносить правильно, соблюдая последовательность звуков и интонацию. А к этому я как раз и не способен.

Маг без магии. Обидно, но это так.


Мих


Терпеть ненавижу ночевать в лесу! Не привык даже за год мытарств. Семь тысяч восемьдесят первый от сотворения этого хренового мира, между прочим!

За ночь костерок мой погас. Под утро стало по-настоящему холодно. Предусмотрительно нарубленный лапник помогал мало. Я вертелся как карась на сковородке, упорно держась за сон. То накрывался курткой с головой, то натягивал ее на ноги — ничего не помогало. А тут еще роса выпала.

В конце концов пришлось встать, развести огонь, спуститься с котелком к ручью. И вот теперь я грею бока у костра и жду, когда закипит вода (не пейте некипяченую воду, ребята, это я вам как лекарь говорю), чтобы засыпать в нее сбор из пяти утренних трав — свой фирменный рецепт.

Кое-какой запас веток приготовил с вечера. У меня замечательный двусторонний боевой топорик. Месяц назад выиграл в кости у подвыпившего стражника (бывают ли стражники трезвые, если они не в карауле?). На рукоятке, повыше рун, нацарапал ножом свое имя: Мих Ил. Чтобы ни у кого не возникло вопросов насчет моей личной собственности.

Руны, везде эти руны. Шагу без них не ступить. Местный народ на них конкретно помешан. Но у меня на этот счет есть свое собственное мнение, которым я ни с кем не делюсь. Потому что не хочу неприятностей на свою лохматую голову с хвостом светлых волос на затылке. Знаете, что случилось с предпоследним владельцем топорика? Зарубили его у городской стены в случайной потасовке. Никакие руны не помогли.

По стенкам мятого котелка поднимаются вверх пузырьки воздуха. Может, зря я в путешествие собрался? Сидел бы себе тихо в благодатной провинции Бурунак, где зимой так же тепло, как летом. Ходил бы из города в город, из поселка в поселок. Если у тебя нет лекарской лицензии, и ты не состоишь в гильдии врачей и цирюльников, постоянной практики ни за что не открыть. А в гильдию берут, только если ты получил диплом Университета медицины и философии.

Благодарю покорно, я уже свое отучился в другом месте по самое нехочу.

Но я не жалуюсь, моего заработка бродячего лекаря на жизнь хватает, хотя люди здесь крепкие и болеют мало. А чего бы им и не быть крепкими, если они всю жизнь на свежем воздухе, под дождем, снегом или палящим солнцем. Да еще и босиком большую часть времени.

Народ здесь незлобивый, к лекарям относится уважительно, хотя, конечно, родственники отдавшего концы больного могут и прирезать сгоряча. Тем более что травник я простой, не выпеваю заклинаний утробным голосом, руны, опять же, на песке не рисую. Несолидный из меня лекаришко. Но тут уж какой есть.

Так вот, мог бы сидеть и сидеть в Бурунаке. Но какое-то время назад взяла меня тоска. Крепко так. Основательно. За горло. Судите сами: возможности вернуться нет, цели в жизни нет, дорогие мне люди неизвестно где. Вот и решил пройти королевство из конца в конец. От теплого Сурмского моря до горного плато, где расположен город Милоград. Хоть какая, хоть маленькая цель на ближайшие год-два. Дорога — самое действенное лекарство от хандры. Это известно даже младенцам!

Путешествие мое началось крайне неудачно. Хозяин каравана, с которым я отправился в путь, через пару дней недомолвок и несуразного блеяния потребовал излечить его от мужской немочи. А когда я, скромно опустив глаза долу, сказал, что это невозможно, ссадил меня с повозки в чистом поле. Вот и иду пешком. Хорошо, хоть направление знаю.

Пока завариваются травы, открываю заплечный мешок, расстилаю на траве чистую тряпицу и выкладываю на нее мешочки с травами, сушеными ягодами и перетертыми в пыль минералами. Отдельно кладу маленький острый нож — вскрывать нарывы, березовую полую трубку с раструбом на конце — слушать легкие, толстую крепкую веревку — перетягивать конечности в случае кровотечения, свернутые полотняные лоскуты — бинты и огромные, страшного вида клещи — выдирать зубы. А также баночки с медом, цинковой мазью и собачьим жиром.

А мог бы еще с чистой совестью иметь при себе лягушачьи лапки, волосы с головы девственницы и ослиные какашки.

Складываю свои бесценные запасы обратно в мешок. Обжигаясь, пью травяной отвар, вспоминая, как пил раньше чай с четырьмя ложками сахара на чашку. Съедаю хлеб и сыр, что купил по дороге. Закидываю землей костер и отправляюсь в дорогу. Проезжий тракт, с которого я свернул вчера в лес, послушно стелется под ноги. Утреннее солнце светит, но не обжигает. Щебечут глупые птицы. Не бурчит в животе от голода. В общем, пока жить можно.

Останавливаюсь один раз: оборвать ягоды с дикой черноплодки. Они хорошо помогают от давления.

Когда солнце поднимается в зенит, выхожу к большому поселку. Завязываю на шее особую косынку: синее с белым. Знак лекаря.

Поселок, по всему видно, не из бедных. Солидные бревенчатые срубы, покрытые свежей дранкой крыши. Забор вокруг — досочка к досочке. Нигде не покосился, не упал. Кулачье, одним словом.

За околицей возятся в земле несколько замурзанных ребятишек. Увидев меня, они сначала долго и с любопытством глазеют на мою косынку и заплечный мешок, а потом срываются с места и бегут по улице с криком: «Лекарь идет! Лекарь идет!»

Днем все взрослое работоспособное население в поле. На меня выходит взглянуть не так много народа. Несколько старух с черными от загара морщинистыми лицами. Сильно беременные молодухи в белых чепцах. Матери с грудными младенцами и старик сторож с дубинкой в руках.

Действую по давно опробованному плану. Прихожу на центральную площадь у колодца, расстилаю циновку, раскладываю на ней мешочки, склянки. Долго верчу в руках страшные клещи. Потом сажусь рядом и начинаю ждать.

Через некоторое время кто-нибудь из облеченных доверием сельчан подойдет поближе, и мы начнем неспешный разговор о видах на урожай, налогах и свежих предсказаниях великих магов.

Я говорю с сильным чужеземным акцентом, смешно коверкая слова, благодаря чему меня окружает ореол таинственности, присущий каждому иноземцу (не замечали, что заморскому врачевателю всегда доверяют больше, чем доморощенному?).

В этот раз персоной, облеченной доверием, оказывается старик сторож.

Он перехватывает поудобнее дубинку и осторожно приближается. Улыбаюсь ему как можно приветливее. Старик доволен. В качестве знака дружбы и уважения протягивает мне кувшин с холодной водой, усаживается рядом и начинает беседу.

— Как зовут тебя, Данник?

— Михом, добрый человек. А тебя?

— Вот уже лет семьдесят кличут Бором. Издалека ли идешь, Мих?

— Из самого Бурунака.

— Эко, как тебя занесло. Врачуешь понемногу?

— Врачую, добрый человек.

— И хороший ты лекарь?

— Пока никто не жаловался.

— Дорого берешь, Мих?

— Что от щедрот дадите. И кров с ужином. Тем и рад буду. Авось, не обидите. Живете богато, я вижу.

— Не сглазить бы. А вообще, не жалуемся.

— Проблемы у кого со здоровьишком?

— Подожди-ка.

Старик, оглаживая бороду, отходит в сторону, где его окружает женская часть поселка. Они что-то долго обсуждают, размахивая руками и поправляя чепцы. Потом старик возвращается ко мне.

— Есть у нас хворая девка, Мих. Только не знаем, сможешь ли помочь. У нас лекарством старуха-травница Эвина занималась, да померла недавно, не к вечеру будь помянуто.

— Так приводите девку, посмотрю.

Из большого дома с синими наличниками и игривого вида петухом-флюгером на крыше выводят испуганную девчонку лет пятнадцати-шестнадцати с усыпанным веснушками носом и круглыми от страха глазами.

Мне объясняют, что девчонку зовут Ганка, что мается она вторую неделю, а болячка все не проходит.

Причина страданий — огромный панариций, гнойный нарыв около ногтя на большом пальце левой руки.

Что же, дренаж дело нехитрое.

Требую принести кувшин яблочного уксуса и стакан самогону. Не торопясь развожу огонь, под любопытными взглядами селян прокаливаю в пламени нож. Ганка сереет лицом и начинает тихо подвывать.

— Не бойся, милая, — уговариваю ее. — Сколько я таких как ты вылечил — не перечесть. Раз, и все кончится.

Приносят уксус и самогон.

Самогон я спаиваю Ганке, чтобы расслабилась и осмелела. Девчонка морщится, но отказаться не смеет. Щедро поливаю палец уксусом, крепко хватаю Ганку за руку и под дружный вздох окружающей меня толпы решительно делаю маленький надрез рядом с ногтем. Желтый гной брызгает во все стороны, Ганка вопит как молодой поросенок и пытается брыкаться.

Не обращая внимания на сопротивление, тщательно выдавливаю гной, лью на рану уксус, мажу надрез цинковой мазью и заматываю тряпицей.

— Три дня левой рукой ничего не делай. Даже в носу не ковыряй! — говорю очень строгим голосом. — Тряпица должна остаться такой же чистой, как сейчас.

Девчонка преданно смотрит на меня и утвердительно трясет головой.


Решительные действия располагают ко мне селян раз и навсегда.

Когда с поля возвращается запыленная, мокрая толпа рабочего люда, меня представляют старосте как непревзойденного знаменитого дохтура. Мастера на все руки.

Рядом стоит Ганка, гордая и сияющая, как начищенный котел.

Меня кормят сытным обедом из каши с маслом и молочного киселя. Хлеб на блюде нарезан толстыми щедрыми ломтями.

Вечером, при свете факелов, смазав руки подсолнечным маслом, растираю ревматические спины, вправляю вывихнутую руку и делаю одной из молодух травяной отвар для ее грудного сынишки — от желудочных колик.

В эту ночь сплю на настоящей, упоительно мягкой кровати, обливаясь потом под пуховой периной. Временное неудобство усугубляется тем, что под боком у меня сопит горячая, как печка, хромая вдова кузнеца.

Утром я получаю более чем щедрое вознаграждение в пять талленов и укладываю в заплечный мешок хлеб, сыр, яблоки и кусок сала. Отклоняю предложение остаться еще на несколько дней, а то и вовсе навсегда, проверяю рану на руке у девочки Ганки и пускаюсь в путь.

Уже у околицы меня догоняет дед Бор и вручает бутылку самогона, заткнутую скрученной бумажкой.

— А то остался бы еще на неделю. Вон, у старосты дочка вот-вот разродится.

Вот уж точно чего не хочу, так это принимать роды. Бью деда по плечу и ступаю на тропу.

Еще две ночевки в лесу, а послезавтра я выйду к городу Мерецу на перекрестке торговых дорог и присоединюсь к каравану, идущему на юг, к морю. Надеюсь, хозяин его окажется адекватным человеком. И здоровым тоже.

После обеда меня нагоняет мелкий грибной дождик. В жаркую погоду это даже приятно. Особенно, если у вас крепкие ботинки, которые не просят каши.

Вечером, расположившись на ночлег и сделав несколько больших глотков самогона, делаю то, чего делать категорически не стоит — предаюсь воспоминаниям.

Достаю с самого дна заплечного мешка три совершенно чуждых этому миру вещи: компас, стетоскоп и давно и безнадежно мертвый ай-фон. Последней модели. За который я отвалил огромные деньги. Смешно. В неверном свете огня он смотрится совершенно сюрреалистически.

Спросите, каким ветром занесло молодого врача-терапевта из Петербурга в такое странное место? Хотел бы я тоже это знать.

Отправился в одно прекрасное утро побродить по лесу, что люблю и часто практикую, сложив в спортивный рюкзак бутерброды, смену носков и стетоскоп с пачкой антибиотиков. Собирался после прогулки заехать к матери. Она уже неделю кашляла нехорошим утробным кашлем, и я опасался пневмонии. А вместо электрички вышел вон куда.

Оставив в невозможном далеке маму, девушку Светку с веселыми карими глазами и по-мальчишески вечно содранными коленками и лучшего друга Димона, с которым еще в школе учился.

Мих. Какой я к черту Мих.

— Ми-и-и-иша. Ми-и-и-ишка. Косолапый, — так называла меня Светка, шутливо бодая лбом в плечо. А я сдвигал тонкие лямки сарафана и целовал теплую, чуть тронутую загаром кожу.

А теперь я бродячий лекарь. Хорошо хоть, что не комедиант. И не плешивый медведь на ярмарке. И вместо рентгена у меня теперь деревянная полая трубка, вместо лекарств — травяные сборы, а вместо жизни — черт знает что.

К утру воспоминания, как и костер, покрываются спасительный слоем серого пепла.

Выхожу к широкой, относительно ровной колее. Не сразу замечаю вопиющее несоответствие сценарию путешествия. Дубль первый короткометражного фильма «Выхожу один я на дорогу» необратимо испорчен.

Поперек сухого глинистого пространства глубоко выдавлены буквы. Буквы медленно складываются в моей голове в слова.

«Выполни свое предназначение».

До меня не сразу доходит, что фраза написана по-русски.

Испуганно ухает вниз сердце.

Глава 2

— Дорогой мой, на чем держится Мир?

— Мой дорогой, Мир держится на Трех Драконах.

Из разговора двух умных магов

Ивка


Ивка осторожно высунула нос из густо пахнущего псиной овчинного тулупа. Сквозь щели в обшивке фургона светило солнце. Данников рядом уже не было. Только лежали на полу аккуратно свернутые овечьи шкуры. Снаружи доносились хриплые голоса. Ивка вчера уморилась от впечатлений и уснула, как только перестала дрожать и согрелась. Купцы оказались хорошими людьми, не дали замерзнуть. От полотняного платья, пусть даже и с плотной нижней юбкой, и плаща толку в горах оказалось мало. Ивка и не предполагала, что на земле может быть так холодно. Мокро, сыро, зябко — да. Но так, чтобы зуб на зуб не попадал, пальцы посинели, а нос онемел — такого безобразия в Милограде не случалось никогда.

Ивка глубоко вздохнула и выбралась из-под тяжелой овчины. Первым делом, как и обещала Ма Онице, достала пачкающий руки уголек, зачеркнула еще одну пустую клетку. Посчитала, шевеля обветренными губами. Три. Она в пути уже три дня. А сколько еще впереди! Даже страшно становится, как подумаешь.

Запахнула поплотнее плащ, спрыгнула из фургона на землю и сразу провалилась в глубокий снег. Снег набился в сапоги, ногам стало холодно.

Справа была горная стена, слева — полого спускающийся вниз каменистый склон. В самом низу, в долине, виднелись красные кирпичные крыши маленького поселка, да протекала, извиваясь как ужик, узенькая, селедочного цвета, речушка. Под ногами проплывали мимо рваные клочья тумана. Когда ей сказали вчера, что это облака, Ивка сначала не поверила. Впрочем, вчера ей не разрешили выйти из фургона. Караван торопился пройти через перевал. Ивка смотрела вокруг через щелку в двери.

Вокруг лежало взбитое, как перина, ослепительно белое, искрящееся полотно снега. Ничего подобного Ивка раньше не видела. Девушка наклонилась и приложила руку к сугробу. Рука сразу немного провалилась, на пальцы налипла белая вата. Снег был мягкий, легкий и немного обжигал. Ивка набрала его в ладонь и держала, пока не окоченели пальцы. Снег слипся в ком, с пальцев закапала вода. Ивка приложила ладонь к щеке — согреть.

Рядом кто-то громко, протяжно вздохнул. Ивка повернула голову и встретилась с застывшим взглядом желтых змеиных глаз с узкими, поперечными зрачками. Моргнули морщинистые, как черепашья шея, коричневые веки.

Обладатель глаз, тягловый дракон, лениво переступал толстыми лапами. Опускал глубоко в снег зубастую узкую пасть. Тянул длинную шею, искал мох, пожухлую траву, а то и какую мелкую зверюшку. Тягловые драконы были всеядны и весьма прожорливы.

Бурая чешуя густо покрывала горбатое туловище. Масляно блестела на солнце. Вдоль спины рос черный костяной гребень. От плотного туловища шел густой, едкий дух. На холод дракону было совершенно наплевать. Ивка вдруг вспомнила одну из Верикиных сказок, где дракон превращался в прекрасного принца. На крыльце глухого дядьки Тара в это верилось много больше.

Девушка опасливо подошла поближе и протянула припасенную с вечера морковку. Дракон поднял покрытую инеем морду, с интересом принюхался и слизнул морковку острым языком. Раздалось громкое хрумканье. Ивка вытерла об юбку обслюнявленную ладонь. Три пасущиеся рядом дракона окружили девушку, недовольно захрюкали — им тоже хотелось угощения. Один даже выпустил из ноздрей густое облако дыма. Запахло паленым.

Ивка отступила назад, не удержалась и села в снег.

— Но, не балуй! — один из Данников, хозяин обоза по имени Валей, помог Ивке подняться и сильно стукнул провинившегося дракона ладонью в покатый лоб.

— Впервые снег видишь? — спросил Валей, зачерпывая белую пыль котелком.

— Впервые, — ответила Ивка, отряхивая юбку.

— Нравится?

— Очень.

— Так ведь холодный он.

— Зато красивый. У нас такого нет.

— Красивый так красивый. Просидишь всю жизнь на цепи — все тебе красивым покажется. Идем, милая, хлебнем горяченького перед дорогой, — Данник шлепнул красной широкой лапищей по котелку со снегом. — Сегодня хорошо бы нам с горы спуститься. Пока снег не повалил.

Валей развернулся и пошел к костру. Ивка засеменила за ним, аккуратно, след в след. Больше не хотелось набрать полные сапоги снега.

Спина у Валея была широкая, черные кудри с непокрытой головы спускались ниже лопаток и были перехвачены на лбу кожаным шнуром. В голову Ивке упорно лезла мысль о том, сколько же прошло через руки Валея девчонок, решившихся стать Данницами. Думать об этом было неприятно. Ивка проводила пальцами по лбу, стирала дурные мысли, как неудачно налипшую паутину. Все-таки Валей с ней хорошо обращался. А ведь не обязан был. Ее в путь без денег взяли. За спасибо. А спасибо — оно дорого не стоит.

Данники, числом семь человек, молодые и старые, расположились вокруг огня. Кто на камнях, кто на снегу, подстелив кожаные безрукавки мехом наружу.

У соседнего костра сидели бурати-наемники. Охрана. Четверо невысоких, очень широкоплечих мужчин со странными глазами: одним черным, другим светло-карим. Глаза смотрели немигающе, как у драконов. Головы у наемников были выбриты, оставалась только туго заплетенная, будто из пакли, косица на макушке.

Рядом с каждым бурати лежал лук, на поясе висел длинный изогнутый нож в кожаных ножнах, в снег было воткнуто копье. О силе и отваге бурати ходили легенды. Говорили, любой из них способен голыми руками свернуть драконью шею, сбить на лету горного орла иллика и вырвать с корнем из земли железное дерево.

Наемники молча жевали тонкие куски вяленого мяса, передавали друг другу котелок с мутной жидкостью. От котелка шел острый, незнакомый запах.

Один из бурати, самый молодой, года на два старше Ивки, оглянулся на нее и сразу отвел взгляд.

Вчера он все время шагал рядом с ее фургоном, улыбался на удивление белыми зубами, угощал нездешними сушеными ягодами, старательно и неправильно выговаривая ее имя: Ив-га.

А потом то ли увидел, как Ивку выворачивает в сторонке, то ли кто-то из доброхотов рассказал ему историю девушки, но только больше юноша ей не улыбался. Только поглядывал не то удивленно, не то осуждающе. Ивке было немного обидно: что же она, порченная какая. Хотя, если разобраться… Разбираться не хотелось.

Ивка подошла к костру Данников. Ей протянули кружку кипятку, сунули в руку кусок успевшего зачерстветь хлеба с тонкой полоской сала.

Воду Ивка выпила с удовольствием, а хлеб и сало завернула в тряпицу и убрала в карман юбки. Скоро ее так и так будет тошнить. Незачем переводить еду. После полудня сразу все и съест. А потом поспит, если захочет.

Ма Оница объяснила, что недомогание может длиться три, а то и четыре месяца. Что это нормально и не надо пугаться. Ивка не видела в этом ничего нормального, но что тут сделаешь? Пришлось смириться и терпеть.

Данники закидали снегом костер, отряхнули меховые безрукавки, взялись запрягать драконов.

Ивка с интересом следила, как купцы накидывают на спины животных потники с прорезями для гребня, греют в ладонях удила перед тем, как вставить их в зубастые пасти, затягивают подпруги под впалыми пятнистыми животами.

Бурати вскинули на плечи тяжелые копья, растянулись цепочкой вдоль каравана. Маленького каравана из трех высоких фургонов, двенадцати уставших драконов, бывалых Данников, невозмутимых наемников и одной глупой девчонки.

Ивка испросила разрешения ехать в первой фуре, рядом с возницей. Завернувшись в тулуп, глазела, как натужно выгибаются костлявые драконьи спины, скрипят обвитые цепями высокие колеса, медленно подминая под себя податливый снег, постукивают на ветру неплотно закрытые двери фургонов.

Данники везли из Милограда тонкое полотно и замысловато сплетенные кружева, те, над которыми трудилась Ма Уллика и еще около сотни мастериц города. Все с заговоренной золотой нитью, в коей главная ценность и заключалась.

Из полотна шили постельное белье, от которого якобы были хозяевам и удача, и здоровье, и крепкое потомство. Шили также рубашки, нижние юбки, распашонки для младенцев. А еще прощальные одежды для отплывающих в другой мир.

Кружева шли на свадебные и бальные платья, украшение панталон, камзолов, шалей.

Щедро обшитые нежным кружевом нагрудные платки давали в дорогу любимым: чтобы те помнили о женах и суженых в далеком путешествии.


Фургоны по самую крышу были забиты плотно сложенным полотном и коробами с кружевами. Купцы рассчитывали хорошо заработать.

Возница-Данник оказался весьма разговорчивым молодым человеком. Задавал вопросы. Давал советы. В общем, совал свой острый, обгоревший на горном солнце нос, куда его просили и не просили.

— Куда дальше путь наметила, красавица?

— На море хочу. Говорят, хорошо там. Наймусь прачкой или кухаркой. Поживу так месяца два. До весны.

— Тогда по пути нам. Вот сейчас до Мереца доберемся, сменим драконов да и двинемся на самый юг — полуостров Вечного Лета. Дорога туда совсем легкая, снега нет, дождей мало. Разбойники, правда, шалят. Ну да мы охрану удвоим. Не дадим тебя в обиду, не бойся.

— А как ты думаешь, есть там спрос на чеканки?

— Да не хватайся ты за пояс. Не обижу. Что ж я, душегуб какой, Заклятье Первого Данника не знаю. Думаю, пристроишь ты свои чеканки. На море, вроде, есть место, куда состоятельные люди привозят на лечение больных черной лихорадкой. А что такое черная лихорадка — сама знаешь. Ты меня лучше слушай. Тебе обязательно надо на весенний праздник — карнавал. Его раз в год в Хо-Хо-Кусе проводят. Маскарад, балы, танцы под ночным небом, океан самых красивых цветов, со всей округи собранных, лучшее вино льется рекой. Такой красоты и на море не увидишь.

Хо-Хо-Кус, — повторила про себя Ивка, чтобы не забыть.

Дальше Данник принялся долго и нудно рассказывать о себе. Про то, как несколько лет назад умер отец, и семье пришлось очень трудно. Но потом дядя, известный купец, пристроил его в дело и одолжил денег на покупку первой партии полотна. И пошло-поехало. Дальше Ивка узнала о сестрах разговорчивого попутчика. Одна из них восхитительно играла на клавесине, а другая искусно писала акварелью. Данник уже собрал приданое старшей из них, осенью можно было и замуж выдать за приличного человека, а затем уже и о младшей сестре подумать. Младшая прихрамывала на правую ножку, чуть-чуть, совсем незаметно, но все равно изъян, значит, и денег надо больше…

Сам Данник семейный хомут надевать не торопился. Ненавязчиво предложил Ивке по приезде в Мерец сходить в цирк, покататься на лодке, покружиться на карусели. Когда Ивка промолчала, не обиделся, а продолжал и дальше чесать языком.

Под бесконечный рассказ Данника, монотонный скрип колес, покачивание фургона, Ивка стала задремывать.

Представлялось, как входит она, приподняв юбки, в теплое море, как носятся в воде яркие рыбешки, щекоча голые ноги. И не страшно совсем. Вот ничуточки. Говорили, есть на берегу специально отгороженные купальни, где женщины и девочки, скрытые от мужских глаз, могли раздеться до нижних рубашек и вдоволь наплескаться в соленых волнах. Ивка бы попробовала.

Потом Ивка кружилась в голубом, как июльское небо, платье посреди усыпанной цветами главной площади города Хо-Хо-Куса. А над головой, как ласточки, проносились драконы. Хотя всем известно, что драконы летать не умеют.

Потом совсем разомлевшая Ивка размечталась о том, как вернется в Милоград. В отяжелевшем кожаном мешке на поясе будут звенеть золотые монеты. Па выстроит новый дом со множеством комнат, где у каждого будет своя кровать, и мясо на обед. Велика выучится играть на клавесине, Па откроет мастерскую, возьмет молодых, востроглазых подмастерьев. Ма Оница найдет девчонку стирать белье, Ивка станет командовать швейными блохами. И может быть, кто-нибудь из мужчин постарше возьмет ее в жены.

А в самом большом шкафу будет висеть пахнущее цветами голубое платье, напоминая о прекрасном путешествии.

Но сначала Ивке придется родить мальчика. От Данников, неизвестно почему, рождались одни мальчики.

Ребенок! Ну что с ним делать, с ребенком-то? Никакой любви к будущему сыну Ивка не испытывала. Принимала беременность как навязанную необходимость. Может, ее отношение к байстрюку изменится, когда она возьмет младенца в руки и приложит к груди?

Младенец этот, красный и сморщенный, будет вечно кричать и пачкать пеленки. Потом бегать, лазить куда не надо и рвать штаны. А потом Ивке, может быть, придется ухватить поудобнее хворостину и отходить по спине непослушного дерзкого подростка.

Потом сын вырастет и уедет. Почти все рожденные от Данников мальчики уезжали из города.

Большинство из них оседали в более милых глазу местах: там хорошо принимали работящих, сильных, симпатичных парней с пшеничными волосами и черными глазами.

Кое-кто из мальчиков становился Данником. Радовал семью нечастыми визитами и дорогими подарками. Юноши эти, по приезде в Милоград, прикалывали к обшлагам курток красную ленту. Чтобы не привлекать девушек, решившихся отправиться в Путь. Кровь их считалась разбавленной, не давала гарантии путешественницам не умереть в десяти даннах от дома. Ходили слухи, что тяжелые от полукровок девки, могли пройти даже и половину Пути, а потом все равно падали на землю и переставали дышать.


Низкий животный рев, перешедший в режущий уши визг, вырвал Ивку из дремы. Раздались пронзительные, злые крики. С противным, хрюкающим клекотом встали на дыбы драконы, чуть не перевернув фургон. Рядом, страшно рядом со щекой, просвистела стрела. Кто-то сзади метнул копье.

Ничего не соображающая со сна девушка скатилась в снег, упираясь локтями и коленками, забралась под дно фургона, затаилась, прикрыв голову руками.

Крики и визг стихли так же неожиданно, как и начались. Ивка, растерзанная и растрепанная, выбралась на дорогу.

На снегу лежали трое.

Огромное лохматое чудовище с могучими лапами — дикая кошка рысс, живущая в горах и не боящаяся нападать даже на агрессивных рогатых каменных козлов. Из неподвижного тела торчали две стрелы, копье глубоко вошло в покрытую короткой серой шерстью грудь.

Рядом корчился в агонии дракон. Зеленая, зеленее весенней травы, кровь толчками била из перекушенной шеи. Дракон, закатив желтые глаза, судорожно дергался, бил по земле хвостом.

Чуть поодаль лежал юноша-бурати. Выл сквозь прикушенные губы в алых каплях, зажимая руками рваную рану на животе. Под руками пульсировало, рвалось наружу месиво внутренностей.

— Чеканку! Давай чеканку! — это кричал и тряс Ивку за плечи Валей, хозяин каравана.

Ивка замерла под его руками. Чеканки. Чеканки только за деньги. Золотой за штуку. Достать просто так? Бесплатно? Никто так не делает. Так нельзя. Неправильно.

Валей понял: «Дам! Дам я тебе этот золотой. Давай чеканку, к потеряшам тебя!»

Ивка очнулась, заскребла пальцами по поясу юбки. Пальцы не слушались. Узел на мешке не развязывался.

Юноша-бурати затрясся вдруг, выгнулся и затих. Загорелые исцарапанные руки упали безвольно вдоль туловища. Вывалилось на снег скользкое, белесое человеческое нутро.

— Дура! — плюнул Валей. — Такого парня!

Ивке показалось, что ее сейчас ударят. Сжалась, прикрыв лицо рукой.

Валей страшно дернул щекой и отвернулся.


Юношу наемника похоронили в одной из глубоких расщелин, завернув в щедро отрезанный кусок волшебного полотна и залив вход быстро засыхающей и твердеющей на воздухе смолой.

Глотнули из фляг за уплывающую душу. Ивка в сторонке вытирала распухший от слез нос. И все терла снегом измазанный драконьей кровью передник и никак не могла оттереть.

Вечером, оглядываясь, к ней подошел знакомый говорливый возница. Сказал шепотом, будто оправдываясь.

— Купил я чеканку в Милограде. Договаривались, что не будем. А я купил и никому не сказал. Мать у меня грудной болезнью мается. Рука не поднялась отдать. От лукавого все эти чеканки. Самую муть в душе поднимают.

Потоптался на месте, сунул Ивке серебряный таллен и отошел в сторону.

Больше с Ивкой никто из Данников не разговаривал. И в ее сторону не смотрел. Бурати-наемники глядели сквозь девушку своими странными разноцветными глазами. На душе было погано. Путешествие начиналось нехорошо.

По приезде в Мерец Валей сказал Ивке: «С нами дальше не поедешь. Ищи другой караван. Вроде уходит сейчас один в столицу. Попросись к ним. Может, возьмут. Тебе все равно туда надо».

И ушел.


Маг-У-Терры


«В Университете, собравшись вечером в чьей-нибудь комнатушке потеплее, мы часто обсуждали сложные вопросы мироздания. Когда ты молод, беспечен, а вино и эль льются рекой, как же тогда легко жонглировать судьбами мира, вселенной и человечества.

Большинство моих сокурсников, включая задушевного друга Фагосея, придерживались классического учения. Мир держат в лапах три Дракона, он накрыт твердой полусферой, по которой движутся по статическим орбитам негасимые факелы Солнце и Луна. И создал его Великий Часовщик.

Разуму было тесно в рамках этой теории. Меня, в связи со своей немочью привыкшего больше читать и думать, чем говорить, воображение и фантазии просто разрывали на части. Я был и есть большой поклонник новой теории о том, что Земля есть шар, висящий на невидимых канатах в воздушном эфире, что окружает его не полусфера, а сфера, и что звезды есть прорехи в ней, сквозь которые проникает к нам вселенский Свет, и он же питает Солнце и Луну, не давая им погаснуть.

Лишь в одном я был согласен с классиками: у такого сложного и многостороннего механизма, коим является наш мир, обязательно должен был быть Механик, подогнавший когда-то все шестеренки и винтики, вставивший ключ в замок и повернувший его по часовой стрелке. Или против.

Помню, как спорили мы ночами до хрипоты, а несколько раз, исчерпав разумные доводы и окончательно потеряв нить рассуждений, пускали в ход кулаки. Именно кулаки, несмотря на то, что многие владели магией. Стыдно в этом признаваться: но что было, то было. В подтверждение своей правоты хотелось подбить друг другу глаз. И никак иначе.

— Если Земля круглая, — брызгал мне слюной в лицо Фагосей, почему никто, выйдя из одной точки и пустившись на запад, никогда не вернулся в эту же точку с востока?

— И как бы он это сделал? — ехидно отвечал я. — Всем прекрасно известно, что наш мир отгорожен с одной стороны бесконечным морем, с другой стороны — непроходимой горной грядой, с третьей — ледяной пустошью, а с четвертой — горячими песками. Обойти вокруг Земли элементарно невозможно физически.

— И зачем же все эти ограждения? — кипятились мои оппоненты.

— Все просто, — орал я. — С нашим миром граничат другие миры. И Часовщик не хочет, чтобы мы и они соприкасались. Потому что если разные Вселенные проникнут друг в друга и смешаются — тут же наступит слияние и конец всего. А теория Драконов — это самая большая глупость, когда-нибудь произнесенная в этих стенах. Животных таких размеров не существует, они будут раздавлены собственным весом!

У Фагосея и его союзников нехорошо, как у впавших в транс эльских боевых свиней, загорались глаза.

— Ну-ну, — разнимали нас друзья. — Хватит спорить. Давайте лучше выпьем и отправимся к девицам.

На сем наши споры всегда кончались. Выпить и к девицам хотели все и немедленно.

Но при первом удобном случае споры наши возобновлялись с новой силой.

Закончив учебу и вернувшись домой, желая утолить жажду познания, я погрузился в чтение старинных фолиантов из фамильной библиотеки. Теории, находки, приключения великих ученых захлестнули меня с головой.

Мир оказался еще более многогранным и загадочным, чем я предполагал. Теперь я — студент — казался сам себе круглым невеждой. Убогим незнайкой. Выскочкой. Пустозвоном.

В своем подневольном путешествии я собираюсь совместить приятное с необходимым и посетить три самых загадочных места в нашем мире: Каменную Крепость в пустыне, Кладбище Гигантов и Драконью ферму. Может быть, и даже скорее всего, с научной точки зрения это будет весьма полезно. А может, и не полезно. Но интересно и познавательно уж точно будет».

Записки о Мироздании, сделанные Магом-У-Терры во время путешествия.


Путешествие продолжалось уже несколько часов. Маг-У-Терры успел, зажав в пальцах новейшее изобретение технической мысли — грифельный карандаш, пройтись по тщательно разработанному плану поездки, перекусил свежей булкой и остывшим кофе, вздремнул на мягких подушках.

Делать больше было нечего. За окном проплывал однообразный пейзаж смешанного леса, скрипели рессоры, всхрапывала тройка драконов.

Всплывала в голове и пропадала неизвестно откуда пришедшая строчка. Не хотела уходить. То ли слышал ее где-то, то ли сама родилась.

Мой дядя самых честных правил…

Мой дядя самых честных правил…

От нечего делать молодой маг стал придумывать рифму к прицепившимся словам. Он иногда баловался стихами. Но так, ничего серьезного. Барышням в альбом, в основном.

Мой дядя самых честных правил,

Вдруг завещание исправил.

Все хорошо. Только ведь дядя его и не составлял. Вот такой оригинал. Хотел, чтобы все родственникииз-за наследства передрались. Хулиган. Или самодур. Как посмотреть.

Мой дядя самых честных правил,

Своей жене рога наставил.

Так ведь не был дядюшка женат. В свое время всех невест распугал склочным характером. Так один и живет. Скукой мается. Големов создает — соседей пугать. Предсказывает разные страсти — затем же. Редкое животное, крокодил, у него в спальне под кроватью прячется. Это уже совсем неизвестно зачем.

Мой дядя самых честных правил,

Он уважать себя заставил.

Вот это уже лучше, можно и записать.

Но ничего записывать юный маг не стал. И через некоторое время строчка забылась, стерлась из памяти так же легко, как и появилась.


Поздно вечером, уже в темноте, карета остановилась перед родовым замком регины Меллори. Узнав, что Маг-У-Терры отправляется в путешествие, регина отправила ему одно за другим с полдюжины посланий и, наконец, добилась, чтобы молодой маг остановился у нее по дороге.

Меллори слыла в округе особой взбалмошной и эксцентричной. Некрасивая, резкая, острая на язык, она не часто появлялась в обществе (не то, чтобы общество от этого сильно расстраивалось, так, кривило губы), но, как ни странно, не пропускала ни одного бала.

Приезжала последняя, разодетая в пух и прах, сверкая драгоценностями, танцевала всего один танец и уезжала, не дожидаясь ужина.

Вот и сейчас, пренебрегая правилами этикета, регина сама спустилась к карете мага с факелом в руках. Тот поцеловал решительно протянутую крепкую руку с катышками мозолей на ладони

Дрова она сама колет? Или с мечом упражняется? — мелькнула мысль.

— У вас породистые драконы, сударь, — заметила Меллори, провожая Мага-У-Терры к парадной двери.


За изысканным обедом из летающего змея ох, пустынных ежей и густого красного вина молодой маг неожиданно разговорился.

То ли роскошная трапеза, то ли дружеская манера регины так подействовала, только маг расслабился, и речь его текла без труда.

Меллори оказалась на редкость интересной собеседницей. Через полчаса молодой маг признался себе, что совершенно не понимает, почему раньше считал регину безнадежно некрасивой.

Ну да, худа, без плавности движений, но зато какая прекрасная белая кожа. Крючковатый нос и маленькие, близко посаженные глаза, но ведь искрятся смехом, что твой горный хрусталь. Широкий узкогубый рот, но такая пленительная улыбка.

В этом сезоне модно было иметь веер. Девушки говорили глупости, прикрывшись изделием из тонкого полотна или перьев, и кокетливо стреляли неестественно распахнутыми глазами. Раз — наповал. Два — наповал. Три — мимо…

Регина не говорила глупостей и смотрела прямо, не отводя глаз. Веер ей был ни к чему. И магу это было очень по душе.

Разошедшийся Маг-У-Терры посвятил регину в недавно записанные мысли об устройстве мира.

Меллори слушала внимательно, задавала исключительно правильные вопросы.

— Из какого материала сплетены канаты, на которых подвешена Земля?

— Что там, за небесной сферой?

— Как найти замок, в который Великий Часовщик вставил заводной ключ?

— Меллори, вы самая необычная девушка из всех, с кем мне приходилось встречаться, — восторгался молодой маг, отпивая вино уже из третьего бокала.

Регина беззаботно смеялась.

— Мой опекун тоже так говорит. Только морщится при этом, будто наелся незрелого крыжовника. А потом добавляет, что я полная оторва, и он снимает с себя обязательства, данные моим родителям.

— Если ваш опекун совсем откажется, то буду рад взять эти обязанности на себя, — пошутил (или не очень пошутил) маг.

— А это правда, — вдруг осторожно спросила Меллори, — что вы дали обет не пользоваться магией? Чтобы самому честно встречать невзгоды мира лицом к лицу? Это очень благородно с вашей стороны.

Мага-У-Терры обдало жаром. Запылали, как угли в жаровне, уши. Выступили на лбу капли пота. Вздрогнула держащая бокал рука, несколько алых капель упали на тонкие кружева рубашки.

Признавайся, дурак! — шепнул беззвучно сам себе. Таким девушкам не лгут. Обманешь — потеряешь навсегда.

Не обману — тоже…

— Не хотите отвечать, не надо, — регина положила прохладную ладонь на горячую руку молодого мага. — У меня… У меня есть маленький Дар. Ну, совсем крошечный. По наследству от прабабки. Не возьмете ли на себя труд давать мне уроки магии? Когда вернетесь, конечно.

Последний шанс. Кровь отчаянно стучала в висках. Последняя соломинка. И та выпала из ослабевших пальцев.

— Извините, регина. Из меня очень плохой учитель.

Меллори закусила губы.

— Извините и меня, Маг-У-Терры. Я, кажется, перешла грань приличия. Не обижайтесь, но я вас оставлю, голова неожиданно разболелась.

Шелест юбок по паркету. И все. Ушла. Испарилась. И некого в этом винить, кроме себя. Если бы у молодого мага была с собой рапира, он бы сейчас с огромным удовольствием проткнул себя насквозь!


Утром Меллори не вышла проводить гостя. Прислала мажордома. Молодой маг проклял себя на всех известных ему языках. И слово «остолоп» было там самым мягким из произнесенных.

Кофе показался горьким, варенье — кислым, драконы — плохо отдохнувшими, а верный Хмут — свинья свиньей.

Ни на что не надеясь, он оставил Меллори записку, в которой благодарил за кров и интересную беседу. И приглашал регину с ответным визитом.

Небо было пасмурным. Парило. Несмотря на ровную дорогу, изрядно трясло. День обещал быть мрачным. И мерзким. Но действительность превзошла все ожидания.

Карета неожиданно сильно накренилась. Захрипели, рванулись драконы. Закричал кучер.

Маг выглянул в окно. Путь загораживал бородатый детина, типичный разбойник и душегуб по виду, с топором в руках.

Кучер скатился с козел, кинулся в лес. Кто-то решительно распахнул легкую дверь, ухватил мага за край камзола, вытащил на свет.

Прямо перед лицом мелькнул открытый щербатый рот. Мага поставили на колени, сорвали с пояса кошель, с руки — дорогой перстень. Блеснула в воздухе ржавая сабля.

Маг-У-Терры знал заклинание глубокого сна назубок. Все двадцать слов в нужной последовательности. Но с дрожащих губ слетело только проклятое «Т-т-тром».

Просвистела стрела. Человек со щербатым ртом упал затылком вниз. Остальные бродяги кинулись врассыпную. К карете спешили три вооруженных до зубов всадника. За ними поднимала дракона на дыбы регина в домашнем капоте.

Меллори соскочила с седла. Подбежала к молодому магу. Обняла.

— Вы… Вы… Какой же вы упрямый осел. Черт с ним, с обетом, когда речь идет о собственной жизни. Хорошо, что я почувствовала, что я успела…

Маг-У-Терры осторожно погладил регину по растрепавшимся волосам. Слова с трудом вырывались из пересохшего горла. Ну и черт с ним.

— М-м-меллори. Я п-п-почту за честь учить вас магии. Как только вернусь из путешествия. Т-т-только хочу сказать. Сам-то я ни черта и не умею.


Мих


Мих подошел к стенам Мереца уже после полудня, отшагав часов пять по пыльной ухабистой дороге. Несмотря на то, что жарко не было, рубаха промокла от пота на спине и под мышками, на губы то и дело скатывались соленые капли, ноги в грязных разношенных сапогах немилосердно гудели.

Стены Мереца были высокие, каменные, надежные. Не для защиты от врагов, конечно. Скорее, чтобы в город никто не проник незамеченным и, что еще хуже, бесплатно.

В этом мире, слава богу, сейчас не воевали. Король, Реджинальд Амидей Соколай и кто-то там еще, крепко держал государство за горло волосатой лапой. Хотя про «волосатую» Мих точно не знал: пить с Реджинальдом на брудершафт ему пока не приходилось. Да и в столице Мих не бывал. Но в скором времени собирался.

Впрочем, может, кулак был и не слишком железный. Ведь объединил разрозненные до этого герцогства дед нынешнего монарха уже лет сорок тому назад. Нынешний только пожинал плоды. Но познания по истории этого мира у Миха были скудные. Простой народ, с которым он в основном общался, предпочитал жить настоящим, храня в памяти лишь заклятия, легенды и приметы.

На подходе к воротам возникла давка. Впереди поднимало копытами пыль стадо мелких, длинношерстных овец, которое пастухи с собаками гнали на продажу. Сзади поджимал караван из трех фургонов. Тягловые драконы чуяли скорый отдых и кормежку, пускали вонючий дым, бодро всхрюкивали, тянули повозки. Покусывали овец за круглые бока. Пару раз пребольно тяпнули Миха. В конце концов с измазанным сажей лицом, в штанах, покрытых клоками шерсти, Мих пробился к пропускной будке.

Стражники спросили медную монету. На одиноких путниках в поношенной одежде и с тощим заплечным мешком здесь не наживались. Наживались на купцах или, на худой конец, на тех, кто имел средство передвижения и тягловую силу.

Один из стражников, отъевшийся, пузатый, с красной рожей и, факт, что с гипертонией в начальной стадии, выпирающий из кожаной кирасы, как тесто из квашни, увидев сине-белую лекарскую косынку на шее Миха, не упустил возможности продемонстрировать свою значимость.

— Работать только на площади Хромого Дракона, шума не создавать, не выступать, лечить тихо, смиренно.

— Как же можно выступать! — отозвался Мих. — Я человек мирный. Порядки знаю.

И на всякий случай сунул стражнику еще одну монету, персональную. Тот привычным жестом сгреб медяк в карман.

— Взяточничество это не порок, а состояние души, — философски вздохнул Мих и огляделся: надо было искать какой-нибудь пристойный караван-сарай.

Это оказалось делом несложным. Мих пропустил едущие за ним фургоны и зашагал следом. Караван вывел его на Приезжую Улицу.


Комната в гостинице оказалась маленькой, с колченогой кроватью, коричневыми следами раздавленных клопов на стене и крошечным слепым окошком. Но это не имело значения. Главное — принесли шайку с горячей водой, и Мих смог наконец-то вымыться и переодеться в чистое. Грязную одежду унесла гостиничная девка с обещанием постирать.

— Мыльного корня не экономь! — крикнул ей Мих вдогонку.

С перспективами на дальнейшее передвижение тоже все отлично сладилось. Караван, приведший Миха на Приезжую Улицу, через два дня отправлялся в пустыню. Взять его хозяин согласился сразу: лекарская косынка часто играла в пользу Миха.

Выполнив программу-минимум, доктор пошел обедать, на первом этаже караван-сарая подавали еду.

Мих удобно устроился за столиком у стены, заказал жаркое из кролика и пиво. Огляделся.

Посетителей было мало. Красноносый старик, цедивший, судя по всему, не первую кружку, развалился на табуретке у двери. Напротив худая, недокормленная девчонка лопала картошку с брюквой.

— Высокая какая, — машинально отметил Мих, подцепляя ложкой кусок мяса побольше. Вилок в этом мире пока не существовало. Не додумались местные модники до широких веерных воротников, мешающих донести руку до рта.

Девчонка напротив закончила есть, отодвинула горшок, вытерла ладонью свежий красивый рот, встала, но качнулась вдруг, хватаясь за спинку стула.

Мих едва успел подскочить, подхватить под локоть. Иначе бы точно грохнулась.

Мих вывел побледневшую в прозелень дылду во двор, приказал: «Ложись на траву, ноги, вон, на чурбан положи, чтобы выше головы были. Через пять минут будешь как новенькая».

Подумал еще и спросил: «Тяжелая, что ли? Так чего одна шляешься?»

Девчонка промолчала, отвернувшись.

— Данница, — догадался наконец Мих. — Интересно. Никогда чеканок не видел. Загадочные штуки. Артефакты, блин.

Девчонка на всякий случай отодвинулась. Вцепилась в пояс юбки.

— Истеричка малахольная, — констатировал Мих. — Кому же это надо беременную грабить на свою голову? Полежи еще немного. Да резко не вставай, опять голова закружится. А я пошел обратно. Кролик остынет.

Хотел посоветовать девчонке тоже подналечь на мясо, но подумал, что монет на мясо у нее может и не быть, а делиться с каждым встречным-поперечным в его планы не входило.


Ночью на колючем, набитом соломой матрасе снились Миху странные сны.

Будто стоял он посреди густого, пронизанного солнцем и запахом хвои леса, где звал его, эхом отражаясь от стволов, до боли знакомый голос.

— Ми-и-и-иша! Ми-и-и-ишка! Не бросай меня. Не бросай. Найди. Найди, а то пожалеешь.

Мих пытался определить, откуда идет звук. Но Светкин голос звучал и справа, и слева, и сверху, и снизу. А потом уже и не Светкин. Чей-то совсем другой. Незнакомый. Мих метался, кричал, сходил с ума от беспомощности, бил кулаком по теплым стволам. Переворачивалось, опрокидывалось на землю небо. Разбивалось с хрустальным стоном. Хрустело осколками на зубах.

Мих просыпался, жадно пил воду, снова проваливался в сон.

Некто в синем плаще, с черным провалом тьмы под низко надвинутым капюшоном, тянул за руку, настойчиво шептал в лицо: «Ты ей поможешь. Обещай, что ты ей поможешь. Обещай…»

И снова переворачивалось небо, разбивалось. Летели осколки, раня лицо. Взметалось к небу яростное пламя.


Утром Мих встал с тяжелой головой, совершенно разбитый и злой. Еле удержался, чтобы не пнуть гостиничную девку, не вовремя перебежавшую ему дорогу, не наговорить гадостей хозяину гостиницы. Есть не стал. Выпил кипятку и сразу отправился на площадь Хромого Дракона. В дорогу нужны были деньги.

Площадь оказалась маленькая, карманная, как и все они в этих псевдо-средневековых городах. Правда, мостовая была каменная (улица Репина, кольнуло сердце). И даже крошечный фонтанчик с мутной водой тут имелся. А так: несколько лотков с товарами. Пряности, привезенные из деревень продукты, ткани, скобяные изделия. Бродячий гимнаст, тоненький лопоухий мальчишка в выгоревших лохмотьях, крутил сальто. Ему кидали редкие монетки. Старик-нищий тянул протяжно, но тихо, извечное «подайте, люди добрые». Обосновались на циновках двое лекарей. Оба с пациентами. Мих разложил подстилку подальше от коллег.

Скоро к нему приковылял первый больной, владелец одного из ларьков, с затуманенными болью, в красных прожилках глазами. Бедняга маялся мигренью.

«Это она, опять она, непобедимая, ужасная болезнь гемикрания, при которой болит полголовы» — напевал Мих, разминая в нужных местах сведенные судорогой мышцы на плечах больного. Нажимал, считал до сорока, отпускал и снова нажимал. Так он снимал частые Светкины мигрени. В семидесяти процентах случаев это помогало. Торговцу помогло тоже. Мих получил свои два медяка. Отправил пациента с напутствием отлежаться, точно зная, что он этого не сделает. Торговля в этом мире была важнее здоровья.

Только теперь Мих ощутил чей-то тяжелый взгляд на затылке. Оглянулся по сторонам. Никого не увидел. Но взгляд был цепкий, не отпускал. Стало неприятно.

Потом стало не до взглядов: начался сумасшедший дом. Заполошная, подвывающая в голос молодуха в грязном платье и еще более грязном переднике притащила замурзанного, голопопого малыша, засунувшего в нос сухую фасолину. С Миха семь потов сошло, пока он пытался достать посторонний предмет из крошечной ноздри брыкающегося ребенка. Тем более что ребенок норовил, как нарочно, заехать пяткой или в лицо, или по рукам. Бросил бы десять раз, если бы не понимал, что если не он — никто другой и не возьмется.

Когда вымазанная слизью и кровью фасолинa упала наконец Миху в ладонь, выяснилось, что платить молодухе нечем. Мих плюнул и не стал связываться, звать стражу. Один из лекарей показал ему соответствующую комбинацию из пальцев, означающую, что он, Мих, круглый лох.

Мих сделал вид, что не заметил.

— Все равно ведь угробит ребенка, не так, так этак, — тоскливо подумал он, глядя, как молодуха тащит прочь свое чадо. — Какая здесь детская смертность и думать не хочется.

Он передохнул немного, купив у лоточника пирог с картошкой. Чужой взгляд никуда не делся. Сверлил затылок. Мешал спокойно есть.

Третьим пациентом стал дядька с разорванным боком. Мих навскидку предположил, что мужика потрепала большая псина, но озвучивать догадку не стал. Слишком догадливых в этом мире не жаловали.

Рана была неглубокая, но длинная, рваная. Рубаха сильно пропиталась кровью.

Циновку испачкает, — недовольно подумал Мих.

— Зашивать надо, — сообщил он. — Иначе кособоким останешься. Или, если кости плохо лягут, кровью истечешь. Но шрам все равно будет большой и некрасивый.

Дядька только рукой махнул. Мих достал из мешка моток толстой белой нитки, иглу. Велел мужику лечь поровнее и не трепыхаться. Как мог обработал рану и начал шить. Пациент шипел, кусал губы, ругался от души непотребными словами каждый раз, когда острие прокалывало кожу. Но старался не дергаться, понимал, что так будет еще больнее.

Наконец Мих закончил, осмотрел свою работу. Стежки лежали ровно. В пору было собой гордиться.

— Через неделю приходи снова. Меня не будет, но любой лекарь нитки выдернет.

— Сам выдерну, — дернул мужик подбородком. Достал кошель, отсчитал медяки.

Такой выдернет, — согласился про себя Мих.

Когда «рваный бок» ушел, Мих оттащил циновку к фонтану, смыл кровь, пока не засохла. Потом уселся на камни, стал разминать уставшие руки.

— Доброго дня, лекарь, — раздалось рядом.

Мих поднял глаза. Перед ним стоял невысокий плотный человек. Из состоятельных. Прилично одетый, дочиста отмытый, пахнущий духами. Остатки светлых волос были тщательно зачесаны за уши.

— Что привело ко мне важного господина? — Мих не поленился встать и низко поклониться.

Человек поморщился, ответил негромко: «Я поверенный господина главного судьи города. Наблюдаю за тобой все утро. Мне нужен хороший лекарь. Я выбрал тебя».

— Какая помощь нужна господину?

— Узнаешь в доме судьи. За работу получишь серебряный таллен. И будешь держать язык за зубами, когда закончишь. Когда ты уезжаешь из города?

— Послезавтра, мой господин.

— Завтра было бы лучше. Но ладно. Куда направляешься?

— Я ухожу с караваном. И я умею хранить тайны своих больных.

— Меня зовут Илей. Идем, — сказал как отрубил человек-поверенный. Повернулся и пошел не оглядываясь. Был уверен, что Мих двинется за ним. За серебряный таллен-то!


Как Мих и ожидал, дом господина главного судьи оказался весьма представительным, под стать, наверное, своему хозяину: высоким, массивным, но и не без некоторого изящества. Двухэтажный кирпичный, с большим свежевыбеленным крыльцом. По фасаду упрямый плющ тянулся к новой черепичной крыше. Перед домом была разбита небольшая лужайка, на которую, уж можете быть уверенными, помои не выплескивались. Во всяком случае, запах роз перебивал запах нечистот, легким флером накрывающим город и днем и ночью.

Мих бы точно от такого жилья не отказался. Что в той, что в этой жизни. Только окошки бы сделал побольше.

Илей провел Миха в темный коридор. На деревянной скамейке маялась беременная девчонка-Данница, которой он помог накануне. Девчонка подняла на Миха затравленный взгляд, но виду, что узнала, не подала.

Илей в коридоре не остановился, прошел дальше, в комнату, пропустив Миха вперед.

— Итак, — сказал он. — Ты делаешь свое дело. Получаешь таллен и держишь язык за зубами.

— Так, — подтвердил Мих.

Илей помолчал, тщательно заправил редкие волосы за уши и заговорил медленно, тщательно подбирая слова.

— У господина судьи тяжело больна жена. Тебе нужно ее осмотреть и сказать, есть ли надежда на выздоровление. И кое-что еще. Если потребуется. Понятно?

Чего уж тут непонятного, — подумал про себя Мих. — В коридоре сидит Данница с чеканками. Но господин судья скуповат и не хочет зря тратить деньги. Ведь тем, кто может выздороветь сам, чеканки не помогают. Даже страданий не облегчают. А позвали меня, неизвестного приблудного лекаря, так как в процессе лечения жены господин жмот перессорился со всеми врачами города.

Вслух же Мих произнес: «Я все понял, где больная?»

— Идем.

Больная, еще недавно молодая, цветущая женщина, лежала в маленькой спальне с плотно задвинутыми шторами.

Увидев ее, Мих понял, почему срочно послали за Данницей. Больная выглядела плохо. За годы работы у Миха выработалось профессиональное чутье, когда при быстром взгляде на пациента можешь приблизительно определить тяжесть его положения.

Всего несколько секунд потребовалось Миху, чтобы увидеть неестественную худобу, сероватый оттенок кожи, гримасу боли на все еще красивом лице с правильными чертами.

В комнате стоял густой, спертый запах немощного тела, мочи, благовоний и оплавившегося стеарина со свеч.

Услышав шаги, женщина приоткрыла глаза, равнодушно оглядела вошедших.

Из темноты выступил долговязый, сутулый человек. Бросил на Миха цепкий, неприязненный взгляд. Поморщился.

— Я привел лекаря, господин судья. Я объяснил, зачем он здесь, — осторожно заговорил Илей. — Мне показалось, что он знает свое дело.

Хозяин дома поморщился еще раз.

— Оставь нас одних, — приказал Илею. Потом обратился к Миху: — Что тебе нужно, чтобы дать ответ?

— Господин, разрешите осмотреть больную.

Судья скривился, хотел что-то сказать, но сдержался и шагнул в сторону.

Мих подошел к женщине, посчитал пульс, оттянул бледные веки, провел пальцами по увеличенным лимфоузлам на шее.

Больная осталась безучастной к чужим прикосновениям, лишь дрогнули худые руки, лежащие поверх простыни.

Пальцы Миха спустились ниже, на тонкого батиста рубашку.

Отчетливо прощупывалась опухоль размером с грецкий орех на левой груди. Печень была увеличена. Женщина сморщилась от боли, когда Мих дотронулся до края реберной дуги. Метастазы. И, судя по хриплому, влажному дыханию, — в легких тоже. Сделать здесь ничего не смог бы ни один врач.

Мих закончил осмотр, прикрыл больную одеялом. Хозяин дома направился к двери, поманил за собой Миха.

— Ну?

— Сожалею, господин судья, — склонил Мих голову. — Мой прогноз самый неутешительный.

— Думаешь, чеканка поможет?

— Я никогда не работал с чеканками, господин.

— Илей, — поколебавшись, позвал хозяин. — Кликни Данницу.

Они вернулись в комнату больной.


У девчонки-Данницы от напряжения и испуга дрожали руки с зажатой в них серебряной чеканкой. На поверхности артефакта отчетливо проступали темные руны.

Девчонка прижала чеканку к исхудавшему предплечью больной, вдавила в бледную кожу. Загадочный предмет начал наливаться красным, будто плавился. Руны еще ярче обозначились черными обгоревшими строками. Данница отняла пальцы, затрясла ими в воздухе, как будто обожглась. Чеканка начала погружаться внутрь сквозь кожу и мышцы. От нее шел теперь легкий розовый дым.

Больная, выгнувшись, закричала страшно, распахнув безумные, ничего не видящие глаза. И вдруг затихла и обмякла на кровати. Края чеканки все больше и больше врастали в плоть, утончались, сливались с ней и в конце концов просто растворились, оставив на коже ярко-розовое пятно, как от ожога.

— Что теперь? — спросил судья, явно потрясенный увиденным.

— Надо ждать, — прошептала Данница. — Господин маг Зарев говорил, что с первой чеканкой изменения начнутся не раньше, чем через час.

— Илей, — позвал хозяин, — с Данницей пока не расплачивайся. Подожди, начнется ли улучшение. И глаз с нее не своди. Чтобы не удрала в случае чего… А ты, лекарь, подожди в коридоре. Через час я тебя позову.

Мих потоптался на месте, еще раз проверил пульс больной, прислушался к дыханию. Женщина была жива. Находилась то ли в обмороке, то ли глубоко спала. Лекарь вышел из спальни.

Девчонка-Данница все еще сидела на деревянной скамейке, поджав ноги и спрятав ладони под передник.

— Как она там?

— Сама сказала: час ждать надо.

— Это моя первая чеканка.

— Я понял.

Девчонка немного поерзала на жестком сидении, проговорила нехотя.

— Спасибо за вчерашнее.

— Чего там. Воды пей больше. И ешь часто, но понемногу. Зовут тебя как?

— Ивка, а тебя?

— Мих.

— Если хочешь, дождись меня, — предложил Мих. — Я тебя провожу.

Девчонка промолчала.

Мих подождал еще немного, поднялся и пошел проверить больную.

Изменения он увидел сразу.

Разгладилась, порозовела кожа. Исчезла с лица гримаса боли. Дыхание стало глубоким и чистым. Женщина спокойно спала, вольготно раскинувшись на постели. Может быть, в первый раз за многие недели.

Господин судья, сгорбившись, сидел в кресле, положив руку на ладонь жены.

— Ну?

— Ей явно лучше. Если дальнейшее выздоровление пойдет такими же темпами, то завтра или послезавтра ваша жена встанет.

Судья судорожно вздохнул, зажал рот ладонями, упал, всхлипывая, лицом в смятые простыни.

Может, я был неправ насчет него, — подумал Мих. Тихо отошел, направился к двери.

На выходе обернулся: «Ваша супруга скоро захочет есть, господин. Давайте ей что-нибудь легкое: бульон, протертые овощи, разбавленные соки. И откройте окно, так будет лучше. Как хороший лекарь вам говорю».

Девчонки-Данницы в коридоре не было.

Не очень-то и хотелось, — пожал плечами Мих. — Хотя мог бы ее теперь обедом угостить. Наверняка не станет на себя деньги тратить. Психология бедного человека, черт бы их всех тут побрал.

Глава 3

— Дорогой мой, на чем держится Мир?

— Мой дорогой, Мир держится на любви.

Из разговора двух умных магов

Ивка


Ивка проснулась на рассвете. Ее разбудил солнечный свет, беспардонно пробивающийся сквозь толстые шторы. Луч скользнул по лицу — и сна как не бывало, хотя торопиться было абсолютно некуда.

Девушка проверила, на месте ли кошель с чеканками, спрятанный под подушку, покрутилась на мягкой перине, погладила пальцами тонкую простыню, натянула на нос пуховое одеяло. Поворочалась с боку на бок и решила вставать. Прошлепала босиком к окну, крепко ухватившись за узкий подоконник, выглянула на улицу. Комнату ей дали на четвертом этаже. Ивка никогда не смотрела вниз с такой высоты. А ведь в гостинице были еще пятый и шестой. Там бы она ни за какие деньги к окну не подошла. А может, и поселиться бы отказалась.

Сквозь давно не мытое стекло были видны несколько ближайших улиц и башни королевского дворца. Центральные улицы в столице были широкие и чистые, мощеные камнем, а крыши дворца плавились золотом, сверкая на солнце.

Гостиница находилась в центре. Несмотря на ранний час, на улицы уже высыпали люди. Внизу проехала лакированная карета с нарядными лакеями на запятках — катил по делам какой-то важный вельможа. Впереди шел, раздувая щеки, мальчик-трубач с прижатой к губам деревянной дудкой. Мелодия получалась резкая, противная. Сопровождал карету отряд стражников верхом на драконах с посеребренной чешуей. Просеменила толстуха, неся в большой корзине на спине горбатого карлика с бритой головой. Пробежал человек в мундире и странной треугольной шляпе с кисточкой. Продавец в лавке напротив выложил на витрине разноцветные хлеба. Белые — из муки, зеленые — из морских водорослей, а красные и совсем непонятно из чего. Рядом лежали пирожные, блюда с кренделями и конфетами в ярких обертках. Прошли два монаха, высокие, худые, голые по пояс, с вытатуированными рунами на спине и груди, прикованные друг к другу за руки тяжелой цепью.

А вот это кто такие? Здоровые, почти с человеческий рост, то ли звери, то ли люди в рыжей шерсти, торопящиеся за повозкой, полной кадушек с солеными грибами. А, ну да, это же лисобои. Живущий в лесах дикий народец. Говорят, когда-то давно один из великих магов, развлекаясь, дал лисам своей провинции способность думать и передние лапы, схожие с руками. И с тех пор они живут в подземных поселках, в норах под корнями деревьев и иногда выходят к городам — обменять лесные дары на нужные в хозяйстве вещи. Бывает, когда на страну нападает черный мор или приходит сильная засуха, лисобоев обвиняют в том, что это именно они наслали порчу. И тогда лесному народцу приходится плохо.

Ивка еще раз подивилась на ажурные, будто вот-вот улетят, башни дворца, выглянула в коридор, попросила прислужницу принести горячей воды.

Гостиница была из дорогих. Сама Ивка никогда бы не могла себе позволить в такой остановиться. Но за все платила королевская казна.

Вчера девушка показала стражникам у городских ворот чеканки и сразу получила круглый медный жетон на кожаном шнурке и приказ после полуденного выстрела пушки никуда не уходить и ждать посланника из канцелярии верховного мага.

Ивка предъявила жетон в гостинице, на которую ей указали, и была встречена с чрезвычайным почтением.

Видно, казна платила за таких как она немалые деньги. Еще бы, ведь среди чеканок Ивки была одна особенная, редкая, королевская. Та, которая могла не только лечить, но и в десятки раз увеличивала силу магических заклинаний. Поэтому и стоила она не один золотой, а десять. Такую чеканку было под страхом смерти запрещено использовать кому-либо, кроме магов царского двора.

Королевские чеканки были редкостью. Даже самые сильные маги Милограда могли создавать не больше одной в год. А магов в Милограде было не так уж и много. В столице Данница Ивка была долгожданным гостем.

Специально для нее гостиничный повар приготовил ужин из жемчужной икры подземной рыбы Йох, языков молодых дракониц и тающих во рту лепестков огненного цветка. А на десерт из королевской кондитерской были доставлены особые пирожные, которые пекли для знатных особ на сносях.

В чистом большом номере, который отвели Ивке, на полу лежал шерстяной Регнаушский ковер, лишь слегка побитый молью, на кровати были постелены простыни с заговоренной золотой нитью, а на стене висело зеркало в человеческий рост.

Служанка принесла ведро горячей воды, медный таз и кусок коры мыльного дерева. Поставила в углу, где пол не был покрыт ковром. Спросила, не нужно ли еще чего-нибудь, и ушла.

Ивка скинула рубашку, распустила волосы, подошла к зеркалу. Вгляделась в свое отражение. Из серебряной глубины на нее смотрела знакомая-незнакомая девушка с маленькой грудью и крепкими, чуть полноватыми ногами. Дома зеркалом служил небольшой полированный кусок металла. Все в нем плыло, двоилось, щеки становились по-хомячьи толстыми, а лоб вытягивался вверх. Лицо напоминало мятую грушу. Это латунное безобразие годилось только волосы перед сном расчесать.

Ивка долго, то приближаясь, то отступая, рассматривала свое отражение, поворачивалась так и этак. И осталась в основном довольна увиденным. Все было на месте, все ладно подогнано. Кожа светлая, талия тонкая, попка круглая. Плечи, правда, широковаты, ну да это от тяжелой работы по хозяйству. Будь она худенькая и тонкая, не справилась бы.

Зубы не кривые, большие глаза серые, нос плосковатый, но аккуратный. Шрам старый на лбу почти незаметен. Волосы хороши: светлые, падают волной. Летом с такими совсем беда — жарко очень. Перед отъездом Ма Оница изрядно их укоротила, чтобы возни в дороге было меньше. Раньше волосы спускались ниже пояса, теперь едва закрывали лопатки. Подстрижены они были неровно, овечьими ножницами, одолженными у соседа. Но в косе было незаметно.

Из Милограда Ивка ушла недели четыре назад, ребенка носила уже месяца три, но живот был по-прежнему плоским. Невозможно было поверить, что внутри у нее зреет, крошечная пока еще, новая жизнь. Тошнота почти прошла. Иногда чуть мутило по утрам, но стоило что-нибудь съесть, и неприятное сосущее недомогание уходило прочь.

Ивка налила в таз воды, тщательно вымыла волосы, прошлась исходившим пеной куском мыльной коры по груди и рукам. Жалко, до спины было не достать. Дома в таких случаях ей помогала Ма Оница или Верика. Ивка брызгала на Верику водой, сестра визжала, махала руками, отряхивалась, как кошка.

При мысли о близких кольнуло сердце. Как они там справляются без нее? Кто теперь стирает белье и одежду? Наверное, Ма Уллика, а ведь у нее больная спина. Да и то только для своих. Приработок семья потеряла. Значит, стало совсем голодно. И картошку с базара теперь некому принести. Ивке-то нипочем было тащить набитый клубнями мешок. И посуду так тщательно, как она никто в доме не мыл. Верика ждет куклу с фарфоровым лицом. В столице наверняка есть лавки, торгующие игрушками. Вот только хватит ли денег.


Когда посланник из канцелярии верховного мага пришел в гостиницу, Ивка была полностью готова. Сидела внизу, беспокойно покачивая ногой в чиненом-перечиненном сапоге. Чистые волосы аккуратно заплетены в косу и перевиты новой красной лентой, щеки отмыты до блеска, передник накрахмален до хруста и отглажен тяжелым чугунным утюгом. Ма Оница всегда говорила: «Главное — это чистота». И Ивка это хорошо помнила.

Посланник оказался на редкость несолидным: щуплым, малорослым в мышиного цвета простом мундире. Лицо в морщинах. Прямо привядший гороховый стручок. Но держался строго и важно, хоть и доставал Ивке только до подбородка.

Низко склонившись, недоверчиво осмотрел медальон, сунул нос в кошель с чеканками, неодобрительно окинул взглядом Данницу, крепко взял ее под локоть и вывел вон.

Днем народа на улице столицы — непроходимая толпа. Просто не протолкнуться. Ивка столько и не видела никогда. От лиц, разноцветной поклажи и ярких одежд рябило в глазах. Без провожатого она бы точно заблудилась. А так шла чуть позади посланника, как козочка на веревке, и вертела в разные стороны головой, только что бубенчиком не звенела.

В просвете между домами выросла высоченная башня из красного камня с двурогой, как шапка скомороха, крышей. Ивка замерла в восхищении. И такое, оказывается, в силах построить люди. Провожатый остановился, сердито скривил рот.

— Это Башня Смери, с которой скидывают вниз государственных преступников? И выше которой нет в королевстве? — догадалась девушка.

Недовольный задержкой посланник кивнул головой, отругал Ивку: «После аудиенции рассматривай город сколько угодно. А сейчас нас в канцелярии ждут».

Глядя на площадку наверху башни, Ивка про себя решила, что если бы такое случилось с ней, то она бы умерла, еще только глянув вниз с такой невозможной высоты.

Ивка еще раз не удержалась, остановилась перед дворцовыми воротами. Больно уж красиво было вокруг.

За ажурными, будто кружевными, чугунными воротами цвели на клумбах невозможно алые цветы, била изо рта каменной рыбы в мраморном бассейне высокая струя воды, а над белыми башнями с золочеными крышами стояло сразу четыре радуги.

Говорили, что выходящий утром на службу дежурный маг первым делом читает заковыристое «радужное» заклинание столько раз, на сколько сил хватает. И по количеству радуг можно определить, насколько могуч этот чародей.

Около ворот и резной парадной двери застыли гвардейцы-гиганты. Каждый раза в полтора выше обычного человека. Лица страшные, только с одной бровью. Каждый в фиолетовом мундире с золотым шитьем и лихо заломленном на правую сторону бархатном берете с оранжевым пером. Большие медные пуговицы на груди и рукавах мундиров горели на солнце. Рядом с каждым гвардейцем стояло по огромному черному псу в попоне с кистями.

Над дворцом вдруг зазвучала музыка, радуги в небе переплелись и закружились, головки алых цветов несколько раз сами по себе закрылись и раскрылись. Мундиры гвардейцев поменяли цвет с фиолетового на синий, а потом на красный. Огромные собаки встали на задние лапы. С одной из башен поднялась стая белых голубей, струя в фонтане метнулась еще выше.

Ивка просто дыхание затаила. Она бы вечно так стояла и смотрела, но проводник уже тянул ее дальше в обход дворца.

Посланник провел Данницу к дальним воротам. Там не было толпы, но гвардейцы так же крепко сжимали пики, а псы скалили желтые клыки. Проводник предъявил охране амулет в виде звезды с изогнутыми лучами. Те расступились, приоткрыли тяжелые створки.

Проводник долго вел Ивку по запутанным переходам с резными потолками и обшитыми светлым шелком стенами. Мимо девушки спешили солидные мужчины в коротких штанах, белых чулках, туфлях с изогнутыми носами и шпагой на боку.

Потом Ивка долго сидела в приемной. Наконец пришел чиновник в строгом синем мундире, спросил у девушки имя, возраст и название улицы, на которой она жила. Все записал в большую учетную книгу невидимыми чернилами. Ивка хотела спросить, зачем записывать то, чего никто не увидит, но постеснялась. Может, тут у всех имеются магические очки? Чиновник ткнул пальцем на страницу, спросил, умеет ли Ивка писать, приказал поставить крестик и со стуком захлопнул обложку.

Потом Ивку проводили в кабинет мага.

За широким столом сидел немолодой, ничем не примечательный человек в белой накидке. Он поднял на девушку светлые, глубоко посаженные глаза — будто рыбку-плотвичку на крючке подержал и отпустил. Ивка моргнула, глаза резануло, как будто туда песок попал.

— Садись, Данница.

Ивка осторожно опустилась на край высокого, неудобного кресла с деревянным сидением.

— Ивкой тебя зовут?

— Да, господин.

Маг свое имя не назвал, да и кто Ивка такая, чтобы королевский волшебник ей представлялся. Маг откинулся на спинку стула, сложил руки замком на коленях, еще немного посверлил девушку взглядом, отчего она совсем сникла, и спросил: «А скажи мне, Ивка, кому ты уже так успела насолить?»

Девушка непонимающе посмотрела на мага.

— Да, вот я тоже удивился. Получил недавно послание с просьбой, а может и не просьбой вовсе, а с приказом, сообщить кое-кому, когда я назначу встречу с Данницей из Милограда. С тобой, то бишь, так как никаких других Данниц у меня уже месяц как не было. Ни просьбу, ни уж тем более приказ, я выполнять не стал. Молоко еще кое у кого на губах не обсохло, а уже туда же, королевским магом командовать. Но вот любопытно мне, что тебя так тщательно кто-то ищет. Так не знаешь, говоришь?

Ивка пожала плечами: «Может, кому чеканка срочно понадобилась».

— Не думаю. Чеканку при известных связях найти несложно, — заскучал маг. — Ну да ладно, Данница, раз ничего интересного ты мне по этому вопросу сказать не можешь — показывай свой товар.

Ивка торопливо высыпала из кошеля на стол оставшиеся восемь чеканок. Одна из них заметно отличалась от своих сестер. И больше была намного, и письмена на ней шли совсем уж замысловатые.

Маг положил чеканку на ладонь, сжал пальцы в кулак. Над столом поплыл розовый дым. Запахло хвоей, осенним дождем, горелой прошлогодней листвой.

Маг разжал руку. Чеканка раскалилась докрасна, руны обуглились и почернели.

— Кто чеканку делал? Уж не Зарев ли?

— Да, — Ивка уже ничему не удивлялась. На то маг и главный, чтобы все знать. — Господин Зарев накладывал чары, а письмена мой Па выжигал.

— Хорошая работа. Приятно с мастерами дело иметь. Давно жду такую. Прямо сейчас и в дело пущу. Известно ли тебе, Ивка, что между Данницами и чеканками за время пути образуется невидимая связь? И поэтому, если Данница рядом с чеканкой будет, когда та работает или, еще лучше, в руки ее возьмет, то волшебной силы в чеканке прибавится. Так что готовься, в помощницы тебя беру.

Маг провел Ивку в соседнюю комнату без окон с выложенными кирпичом, кое-где закоптившимися (будто огонь их лизал) стенами и множеством свечей на полу и на стоящей посреди скамье.

Снял накидку, набросил на скамью. Поставил сверху медную водомерку, налил туда сначала воды, потом молока из кувшина. Резанул по запястью каменным ножом, стряхнул в водомерку несколько капель крови.

Ивка заглянула в мутную воду, но ничего там не увидела.

— Протяни руку.

Маг проколол девушке указательный палец острием ножа. Провел им по чеканке. Накрыл Ивкину руку ладонью. Стал громко, четко выговаривая слова, читать наизусть: «Разгул, раздал, разгон…» Заклинание длилось бесконечно. Продолжая говорить, маг взял у Ивки чеканку и осторожно опустил в водомерку. Серебряный амулет начал таять, пошел пар, вода неожиданно стала кровью. Поплыл во все стороны одуряющий кислый запах.

Кровь снова стала водой, на этот раз прозрачно-родниковой. На дне возникло зеркало. Маг склонился над водомеркой. С серебряного дна на него смотрел совершенно другой человек. С черными гладкими волосами, капризно вывернутыми губами, гладко выбритыми щеками. Маг покачнулся, схватился за края водомерки, произнес хрипло, с трудом: «Великий, склоняюсь перед тобой. Разрыв ширится, Великий. Начались Проникновения. Сила уходит. Что мне нужно делать?»

Морщинистые губы, будто нехотя, разомкнулись: «Не делай ничего. Дай тем, кто должен выполнить свое предназначение. Амулет Первого Данника… Передай амулет…».

Вода пошла рябью. Изображение исказилось, потемнело. Края водомерки покрылись инеем, будто скинутая с места невидимой силой, она упала, расколовшись надвое. Свечи стали стремительно гаснуть одна за другой.

Маг без сил опустился на скамью и зажал голову руками. Пальцы его дрожали.

Он поднял на Ивку налитые кровью растерянные глаза: «Дай другим выполнить свое предназначение». Значит, я, главный королевский маг, остановивший в стране черный мор, перенесший на две данны по воздуху Мертвую башню, уже ни на что не способен? Значит, кто-то другой ему нужнее? И что мне делать с амулетом, который никто не трогал уже лет сто? Ладно, идем, я ведь с тобой еще расплатиться должен.

В кабинете маг открыл дверцы резного шкафа, блеснуло в воздухе яркой молнией потревоженное защитное заклинание. Отсчитал десять золотых. Взял в руки шкатулку черного дерева, открыл. На бархатном подстиле лежала простая серебряная цепочка с красной рубиновой каплей подвески.

Маг приподнял украшение, стал рассматривать его, словно видел в первый раз: «Ну кому, скажите на милость, надо отдать такую опасную вещь».

Неожиданно цепочка выскользнула из рук, упала на пол, слабо звякнул кулон. Ивка быстро нагнулась, собираясь подхватить творение Первого Данника.

— Не смей! — маг попытался оттолкнуть Ивку и не успел. Пальцы уже сомкнулись на тонкой серебряной змейке.

Ивка поднялась и протянула магу цепочку. Но тот даже на нее и не взглянул. Он смотрел на Ивку, и во взгляде его удивление сменилось недоумением, а потом даже испугом.

— Кто ты такая, Данница?

— Да никто, — пожала плечами девушка. — Ивка я из Милограда. Ребенком тяжелая. На четвертом месяце.

— Ивка, значит. Из Милограда. Ты знаешь, что никто, кроме посвященных магов, не смеет дотронуться до этого амулета? Он просто умрет на месте. И тело его обратится в прах. А тебе он доверился. Я думаю теперь, да что там думаю, я уверен, что Великий имел в виду тебя. Не знаю, почему. Не вижу. И пытаться докапываться до сути не буду. Иди сюда.

Ивка, с опаской глядя на украшение, подошла к магу. Тот надел цепочку Ивке на шею. Застегнул замочек. Алый солнечный зайчик, отраженный рубином, побежал по стене.

— Теперь слушай внимательно. Пока он на твоей шее, до него могут дотрагиваться чужие руки. Этот амулет — оберег. Если ты почувствуешь, что звенья цепочки нагрелись, а рубин жжет кожу, это будет значить, что тебе грозит опасность. Ночью или днем, в грозу или снегопад — немедленно собирайся и уходи. Понятно?

Ивка кивнула головой: «Понятно».

Да и что тут было непонятного-то.


Выйдя из канцелярии главного королевского мага, Ивка купила липкой сахарной ваты, потом долго глазела на дворец; дождалась смены караула, когда мимо нее, чеканя шаг, промаршировали гвардейцы, на этот раз в желтых мундирах; а потом углубилась в лабиринт узких, мощеных камнем улочек, таких чистых, будто мыли их корой мыльного дерева и поливали водой. И почти сразу обнаружила лавку игрушек. Поколебавшись немного, дернула за ручку двери. Звякнул колокольчик. Улыбчивый хозяин в расшитом яркими нитками сюртуке поспешил навстречу: «Чего изволит юная барышня?»

В лавке было на что посмотреть. Стояли в ряд игрушечные ружья, сабли и барабаны. Напротив расположились деревянные драконы для юных любителей верховой езды. Сидели на полках плюшевые зайцы, кошки и лисобои. На видном месте выставлены коробки с игрушечной посудой и мебелью. А уж кукол тут было! Просто глаза разбегались. Большие и маленькие. Разодетые в парчу и шелк и в простых ситцевых платьицах. С фарфоровыми лицами и с глиняными. Младенцы и расфранченные дамы. Ивке тут же захотелось выменять на только что полученную цепочку прелестную голубоглазую куклу в белом, расшитом розовым жемчугом, платье и золотых туфельках. И только странные свойства цепочки да страх перед расплатой главного мага удержали ее от этого поступка. В конце концов Ивка выбрала небольшую куклу в пышной тюлевой юбке и попросила подобрать к ней желтые башмачки. Получилось, конечно, недешево. Но покупка того стоила. Никто никогда в жизни не баловал Верику. А Ивке вдруг захотелось.


Ночью в гостинице Ивка проснулась оттого, что рубин сильно жег кожу на груди. Недолго думая, девушка оделась, прихватила мешок, тихо спустилась на первый этаж и выбралась в открытое окно. Нагрелась цепочка — надо удирать. Чего уж тут непонятного.



Маг-У-Терры


«Чем влюбленный отличается от невлюбленного? Что думаю по этому поводу я? Влюбленный отвечает невпопад на вопросы, постоянно улыбается, радостно встречает каждый новый день и готов поделиться переполняющим его счастьем с каждым встречным и поперечным.

Лихорадочное это состояние может не заметить либо тот, кто слишком погружен в свои мысли, либо полный эгоист, не видящий никого и ничего, кроме себя.

Обычно влюбленности подвержены люди молодые, не обремененные постоянными заботами, витающие в некотором роде в облаках, но иногда, как, например, со мной, это случается и в более зрелом возрасте.

Влюбленность может случиться даже и c практичными, серьезными, циничными и трезво смотрящими на жизнь людьми. Тогда неожиданная перемена в человеке особенно бросается в глаза. Некоторые господа презрительно скривят губы, глядя на перемену в соседе. Пусть. Нам до таких господ дела нет. Пусть себе прозябают в серости и скуке, не способные жаворонком взмыть в синее небо. Их можно только пожалеть.

Но продолжим наши рассуждения. Любовь — самое непонятное и самое бескорыстное из всех чувств. Она приходит ниоткуда и исчезает в никуда, как по мановению волшебной палочки, которой, кстати, и на свете-то не существует. Вот только что вы восхищались предметом вашего поклонения, и тут он прямо на глазах превращается в глупую тараканицу. И ничего не поделать.

Ведь если любовь исчезла — ее невозможно вернуть никакими силами. То есть можно, конечно, прибегнуть к ворожбе или заклинаниям. Только поверьте потомственному магу — не будет от этого никакого толку. И счастья тоже не будет.

Вот и сейчас, кто может объяснить, почему душа моя поет от восторга при одной мысли о Меллори, за скорейшую встречу с которой я безоглядно готов отдать несколько лет жизни и половину своих земель в придачу.

Когда я вернусь — вызову на дуэль каждого, кто осмелится сказать, что регина странна или некрасива. Я не бог весть какой боец, можно сказать — никакой. Но вызову все равно. И со шпагой в руках докажу, что я достоин моей прекрасной дамы.

И я обязательно испрошу у Меллори разрешения пригласить самого знаменитого в королевстве живописца написать ее портрет. Повешу его на самое видное место в парадной зале.

С каким умилением думаю я сейчас о дядюшке, ради которого, собственно, и собрался в путь. Просто мечтаю прижать к груди его непутевую голову с волосатыми ушами. Ведь если бы не он, не было бы моей встречи с региной.

По возвращении мы с Меллори будем вместе гулять по уютным дорожкам моего чудесного сада, держась за руки и предаваясь умной беседе. Потом склоняться над древними фолиантами в кабинете моего замка.

А потом… Потом… О нет, о том, что будет дальше, я и помыслить боюсь. Я ужасно суеверен. Злой рок только и ждет, что ты дашь слабину, чтобы вцепиться в горло зубастой пастью.

Не знаю я, как шествуют богини…

Девичий стан, шелками схваченный…

Взяла, отобрала сердце и просто пошла играть…

Сколько строчек приходит в голову. Как жаль, что я не поэт. Сколько прекрасных стихов посвятил бы Меллори.

Для кого-то мир держится на магии, для кого-то — на поворотах ключа Великого Часовщика, для кого-то — на трех глупых драконах. Какие пустяки. Для меня сегодняшнего он держится на любви.

Только на том, что влюбленные краснеют при одном лишь взгляде избранника, на том, как матери подбрасывают в руках младенцев в коротких рубашонках, на том, как гордо ведут к алтарю отцы своих дочерей, а у государей увлажняются глаза при взгляде на карту своих владений.

Кажется, у меня самого сейчас увлажнятся глаза. Все. Хватит бумагомарательства, хватит переживаний и мечтаний. Лучше взять в руки грифельный карандаш и написать регине, как мне хочется ее скорее увидеть. Как я уже успел соскучиться по ней в поездке».

Записки о любви и ее удивительных свойствах, сделанные Магом-У-Терры во время путешествия.


В эту ночь в гостинице Мага-У-Терры покусали клопы. Утром вся спина оказалась в довольно болезненных, зудящих красных пятнах. Хмут от его имени пообещал хозяина испепелить и развеять. Но тот не очень и испугался. Старый плут, наверное, каждый день слышал немало угроз от постояльцев в свой адрес.

В результате уехали рано и без завтрака. Казалось, настроение должно было быть вконец испорчено, а маг сидел в карете, насвистывал веселый мотив и улыбался. Ничто в мире не было важным, кроме регины. А клопы, да шут с ними, с клопами. Дорога и комфорт — две вещи несовместные.

Начало путешествия Маг-У-Терры спланировал очень тщательно. На его пути лежала столица, но заезжать туда маг не собирался. Было бы хорошо, конечно, снова посетить знаменитый на все государство Оперный театр, обойти Башню Смерти, прикоснуться к неприкаянным мертвым душам, выслушать их чаяния и секреты. А то и просто заглянуть в район художников и лицедеев. Потолкаться в пестрой толпе, поглазеть на жонглеров и шпагоглотателей, выбрать для Меллори искусно выделанный серебряный браслет с камнем желудин, изменяющим цвет в зависимости от настроения хозяина. Но по своему положению Маг-У-Терры должен был тогда нанести визит столичным чародеям, а ловить на себе пренебрежительные, а то и вовсе жалостливые взгляды (эко, брат, тебя угораздило. Хорошо, что нас пронесло. Так что, хоть ты и потомственный маг, а нам не ровня), было выше его сил.

А посему направлялся Маг-У-Терры, почесывая покусанную спину, прямо в родной Университет. Подышать вольным воздухом ученого братства, поговорить со знакомыми профессорами, обнять старого друга Фагосея. Вспомнить, в конце концов, такую недавнюю, но уже безнадежно ушедшую молодость с ее пылкой беспечностью и уверенностью в том, что весь мир лежит у твоих ног. Поэтому и был Маг-У-Терры так рад, когда показались на холме надежные, построенные на века кирпичные стены университетских зданий.

Хмут пристраивал в корзины купленные накануне, в предвкушении задушевной беседы, бутылки красного вина, свиные окорока и свежие хлеба. Два стражника, приставленные к магу Меллори, со скуки считали проходящих мимо симпатичных девиц, а кучер торопил уставших драконов со свешенными на бок языками, с которых падала на землю пенная слюна. Сам же маг заканчивал свои ученые записи. Короче, все были при деле.

Фагосея маг застал выходящим из учебной аудитории. Старый друг только что закончил читать лекцию о светлых созданиях: крошечных феях, собирающих дурманящую разум росу на маковых полях; медведях Локи, которые, надышавшись серных испарений, предсказывали человеческим голосом будущее в храме на вершине вулкана Ибир; птицах Коматур, исчезающих в воздухе и тут же появляющихся дальше на многие данны.

Фагосей несказанно обрадовался приезду старого друга. Они обнялись, оглядели друг друга с нескрываемым удовольствием.

— Представляешь, — сообщил магу Фагосей, — эти бандиты (взмах рукой в сторону аудитории) нагнали во время лекции море тараканов. Я чуть до потолка не подпрыгнул. Знаешь ведь, как я их боюсь. Но скрепился, собрал последние силы и отправил их в покои профессора Абросима.

— Это того, что читал нам древнюю магию и бил указкой по голове?

— Именно того, — хихикнул Фагосей. — Профессор всегда хвастается, какой он великий маг. Пусть теперь докажет свои способности на деле. Ну да пусть его. Хорошо, что ты приехал именно сейчас. Я только что вернулся из научной экспедиции на юге, где проводил раскопки древних курганов. Ты и представить себе не можешь, что я там отыскал. Идем скорее.

Фагосей провел Мага-У-Терры в одну из мастерских в подвале. Под низким потолком ярко светили Пламенные Светляки. На полу на белом полотне были разложены кости. Кто-то старательно выложил их в определенной последовательности.

— Остатки старого захоронения, — пояснил профессор светлых созданий. — Что ты об этом думаешь?

Маг-У-Терры вгляделся внимательнее.

Похожий на человеческий череп с высокой лобной костью, четыре лапы, каждая с четырьмя же когтями, позвоночник вверху человеческий, а ниже переходит в остатки драконьего крупа.

— Глазам не верю. Неужели это кенавр?

— Ты прав, мой друг! Ты прав! Похоже, я доказал, что кенавры действительно существовали в нашем мире. А, может быть, где-нибудь в труднодоходимых местах существуют до сих пор. Легенды гласят, что они никогда не были ни общительными, ни дружелюбными. Посмотри на размах несущих костей крыльев. Вполне возможно, что они умели летать.

— Это же замечательное открытие, Фагосей! И в таком молодом возрасте, — Маг-У-Терры осторожно дотронулся до сухих, отполированных временем костей. — Тебя ждет великое будущее. Вполне вероятно, что скоро ты станешь магистром кафедры, а потом, почему бы и нет, деканом Университета.

— Не будем заглядывать так далеко, — Фагосей зарделся от удовольствия. — Я, честное слово, никуда не тороплюсь. Ты, конечно, устал с дороги. Пойдем, промочим горло и заморим червячка.

Червячка «замаривали» привезенными Магом-У-Терры припасами. Хмут принес из кареты корзину красного вина, тонко нарезал ветчину и толсто — хлеб. Разложил на блюде хрусткие зимние яблоки. Расставил дорожные тарелки. Фагосей внес свою долю: пироги с ежатиной. Старые друзья сдвинули бокалы.

На огонек и вкусный запах завернули двое знакомцев: молодой преподаватель истории магии Блез-Ли-Тар и профессор математики Лансер.

Лансер в свое время учил Мага-У-Терры азам геометрии и, надо сказать, небезуспешно. Студент-заика умел логически мыслить и всегда пытался найти неординарные решения для сложных проблем. Учитель и ученик сохранили самые лучшие воспоминания друг о друге.

Блез-Ли-Тар окончил Университет на два года раньше Мага-У-Терры. Студенческая жизнь сталкивала их и в аудиториях, и в кабаках, и в шумных компаниях.

Блез-Ли-Тар был знатного рода. Его отец вот уже лет десять бессменно состоял на должности главы королевских магов, но молодой человек никак этим не чванился и не козырял к месту и ни к месту, и всегда был весел, дружелюбен и речист.

Если Блез-Ли-Тар начинал ораторствовать, то остановить его было категорически невозможно. Говорят, что он продолжал вещать после того, как последний слушатель покинул комнату, и что он вогнал своими речами в сон не одну из знакомых девиц.

Тем не менее преподавателем он оказался хорошим и страстно любил свой предмет. Вот и сейчас, после того как отправились под стол несколько пустых бутылок, Блез-Ли-Тар развернул перед друзьями длинный свиток недорогой желтой бумаги с расчетами, выполненными по его просьбе профессором Лансером. Свиток тут же залили вином и заляпали жирными пятнами, но Блез-Ли-Тар смог с карандашом в руках доказать, что еще сто лет назад магов в королевстве было на двадцать процентов больше, и были они много сильнее нынешних. Причем самые значительные изменения произошли в последнее десятилетие.

Интересно, — с горечью подумал Маг-У-Терры, — как я прохожу в этих расчетах? Со знаком плюс или со знаком минус? Ведь никто, в сущности, не знает мою силу. Включая меня. Не было возможности испытать на практике.

— Не слишком ли опрометчиво доверять математике такие тонкие материи, — осторожно спросил он.

От возмущения Блез-Ли-Тар подавился куском ветчины: «Только математике и можно доверять тонкие материи. В будущем лишь она будет определять стратегию научных исследований в любой области. Посему я бы назвал раздел математики, занимающийся этим вопросом, стратегистикой или стратистикой. Вот, например, знаете ли вы, где обитают самые сильные маги в нашем государстве? Да, это всем известно, в Милограде. Но только недавно с помощью вычислений профессора Лансера стало понятно, что так было не всегда. Триста лет назад в Милограде жили всего лишь несколько чародеев, отнюдь не блиставших способностями. И вдруг, после Великого Потепления, ситуация резко изменилась. Сильные маги стали появляться в городе, как грибы после дождя. Это единственное место в королевстве, где волшебной силы пока меньше не стало.

— И с чем же это связано? — заинтересовался Фагосей, выковыривая из зубов ежиную колючку.

— О, у меня есть теория. Думаю, что в Милограде в это время появился накопитель магии, загадочная, практически неизученная материя. Что, с одной стороны, усилило приток в город чародейской силы, а с другой — лишило его жителей возможности путешествовать. Как только закончится учебный год, я отправляюсь в Милоград с экспедицией, чтобы попробовать отыскать накопитель. Для этой цели я создал прибор магнитон, который должен улавливать энергетическое поле накопителя. Надеюсь, я его найду.

— А потом? — грустно глядя на Блез-Ли-Тара, поинтересовался порядком захмелевший Маг-У-Терры.

— Потом не знаю, — честно признался профессор истории магии.

— Может, вовсе и не надо его искать. Может, этим ты нарушишь эквилибриум в мире.

— А может, наоборот, — не сдавался Блез-Ли-Тар. — Отец сильно встревожен в последнее время. Он утверждает, что равновесие уже и так сильно нарушено. И что грядет Прорыв, про который я ничего не знаю, но о котором много знает отец. Может быть, найдя накопитель, я восстановлю равновесие.

— Или окончательно нас погубишь, — всхлипнул Маг-У-Терры. — Друзья, давайте лучше оставим грустные темы. Давайте поговорим о Любви. Ведь на ней, как я недавно понял, держится мир.

Три профессора возмущенно фыркнули. У них явно имелось на сей счет совсем другое мнение.

Блез-Ли-Тар набрал в грудь побольше воздуха: «О чем ты говоришь, друг мой. Любовь — это последнее, что может мир удержать. Никчемная, неосязаемая материя, присущая неуравновешенным, нервическим людям. В основном женщинам. А как может мир держаться на женщинах? Ты перепил красного, мой друг».

— Бери свои слова о женщинах обратно, иначе мне придется вызвать тебя на дуэль, — предупредил Маг-У-Терры.

— Ну вот, как хороший человек, так норовит тебя убить, — расстроился преподаватель истории. — Если я и возьмусь с тобой тягаться, то только в количестве выпитого, мой друг.

— Хорошо, хорошо, — поддержал Блез-Ли-Тара Лансер. — Женщины — тоже люди. Не все и не всегда, но не будем о грустном.

— Так на чем, по-твоему, держится мир?

— На трех драконах, конечно.

— На влюбленных драконах, — поправил его Маг-У-Терры.


Мих


Мих не любил драконов. Отказывался признавать само их существование. Драконы оказались последней каплей. Последней точкой в предложении «Я попался, ребята, и мне никогда отсюда не выбраться».

Пусть этот мир был безнадежно отсталый, странный, непривычный. Словом, тот еще. Пусть здесь владели магией отдельные личности. В его, Миха, мире отдельные личности владели еще и не тем.

Но увидеть на месте привычных лошадок тощих чешуйчатых тварей — это был полный привет. Окончательный.

Мих предпочел бы, чтобы драконы эти потомками птерозавров устрашающими тенями носились над землей, плевались огнем, разевали кровожадные пасти. Уносили к себе в логово принцесс, в конце концов. Или просто девушек помясистее.

И находились бы отчаянные ребята, способные этих монстров обуздать и приручить. Лихачей хватало и здесь, и в далекой России.

Но тягловые клячи с хилыми перепончатыми крыльями — то ли рудиментами, то ли атавизмами, вызывали у Миха только глухую тоску. Или тоскливую злость. В зависимости от настроения.


Вот такие невеселые мысли приходили в голову Миха, пока он трясся верхом на драконе, ухватившись одной рукой за седло, а другой за куртку сидящего впереди Данника. Было неудобно, да и страшновато, если честно. Мих и на лошади-то сидел всего раза три в жизни, а уж тут.

Но охота пуще неволи. Мих ехал смотреть на Каменную Крепость в пустыне, о которой слышал много чего интересного и даже загадочного.

Драконьи хвосты уныло свисали вниз, как мокрое белье с веревки. Судя по всему, поездка по пустыне им не нравилась. Мих от нее тоже был не в восторге. Но что поделать, раз уж решился ехать, приходилось мириться с неудобствами.

На каждом из семи драконов ехало по два человека. И еще по обе стороны каждого тощего чешуйчатого брюха висели бурдюки с водой и туго набитые мешки с товарами. Купцы везли в поселок Регнауш около Каменной Крепости разные нужные в хозяйстве вещи, от штопальных ниток до котелков и сковородок. В обмен они собирались получить сахарные сушеные финики, драгоценный камень желудин и шерстяные ковры ручной работы.

Было очень жарко. Хотя хозяин каравана, Лабус, и говорил, что зимой условия для передвижения совсем неплохие. Каково же здесь будет летом?

Миху перед поездкой выдали толстый кусок полотна: прикрыть голову, лицо и шею. Но только песок все равно летел за ворот, попадал в рот, в глаза, в нос. Вечером на стоянке лекарь долго вытряхивал его из волос.

А ночью в пустыне было холодно. Мих, подавляя отвращение, прижимался к теплому, урчащему драконьему брюху, неприятно-змеиному на вид, голому, желтоватому, в темных разводах.

Данники отнеслись к хмурому лекарю спокойно. С разговорами не приставали, болеть пока никто не собирался. За проезд он заплатил.

И кормили хорошо. Улыбчивая, хрупкая на вид женщина, единственная в караване, варила по вечерам кашу на сале, гороховую похлебку или острый суп из сушеной баранины с красным и черным перцем. Мих всегда просил добавки.

Поднимались Данники затемно, когда было еще прохладно. Мих с трудом открывал покрасневшие, припухшие глаза, заматывал голову пропотевшей тряпкой, влезал, кряхтя, на своего дракона, потерявшего где-то в драке кусок хвоста и одно убогое крыло. Впрочем, животное было смирное, ленивое, шло тихо и на многочисленные попытки переднего всадника заставить его двигаться побыстрее лишь жалобно всхрюкивало. Миху это было на руку. Гнать в «Фиате» по автобану — это пожалуйста, а драконий галоп в его планы не входил.

В пустыне Мих никогда раньше не бывал. Лишь видел в кино и по телевизору в той, прошлой жизни. Бесконечные барханы, будто покрытые желтой гофрированной бумагой, выцветшее от жары небо, прыскающие во все стороны разноцветные ящерицы, при первой же опасности старающиеся зарыться как можно глубже в песок. Иногда какая-нибудь невезучая рептилия проскальзывала перед драконьей мордой. И, хрусть и ам, исчезала в узкой зубастой пасти.

А еще миражи. Неожиданно появляющиеся и так же неожиданно исчезающие на горизонте. Тающие, как шарики мороженого, неясные картинки загадочных миров: блистающие серебром и золотом горы с деревьями в ледяных ветках, стаи белых птиц на фоне красных облаков, идущие в битву воины с копьями и щитами, высокие стены каменных фортов.

Один раз Миху показалось, что промелькнула вдалеке несущаяся прямо на него электричка. Но видение это мгновенно исчезло, заставив долго биться сердце, и больше не появлялось.

За поездку Мих поправился на жирных харчах. А еще лекарь до синяков отбил задницу, у него разболелись и загноились глаза, кожа на руках сильно высохла, а кое-где потрескалась до крови.


Поселок Регнауш показался на горизонте через неделю. Сначала Мих принял его за мираж. Но низкие, обмазанные глиной домишки, финиковые пальмы, похожие на воткнутого головой в землю страуса с голой шеей и зеленым хвостом, спешащие по делам люди не рассеялись в белесом мареве, а наоборот, все приближались и приближались, пока караван не уперся в плетеные из колючих веток ворота.

Регнауш был построен рядом с бившим из земли источником. Короче, был он оазисом. Воды здесь было вдоволь, но люди все равно выглядели так, как будто их долго и тщательно вялили на солнце.

Мих отыскал таверну, залпом выпил целый чайник травяного отвара, подремал на жесткой скамейке. Пока купцы разгружали и сортировали товары, нашел мальчишку-проводника до Каменной Крепости.

Хозяйка таверны, похожая на жаренную на углях подметку от сапога, прониклась к Миху симпатией. Сама отвела в маленькую, чистую гостиничную комнату, принесла кувшин теплой, нагретой на солнце, воды, примочки для загноившихся глаз, угостила отменными финиками. Они действительно были отменные. Сочные, сладкие, тающие во рту. Таких лекарю еще есть не приходилось.

С мальчишкой сговорились идти на рассвете, чтобы не было жарко. Пацаненок, черноглазый и курчавый, тощий до невозможности, ни дать ни взять маленький Саша Пушкин, сунул полученную от Миха монетку за щеку, вскочил на изображающую дракона палку и поскакал вперед.

— Ты много где побывал? — спросил мальчишка через некоторое время.

— Да бывал кое-где.

— А кенавров видел где-нибудь?

— Каких таких кенавров?

— Неужели не знаешь? Это такие магические создания. Сверху люди. Ну, до пупка. А ниже — драконы. Живут вроде в лесах на севере. Когда их встречаешь, они загадывают тебе три загадки, а тому, кто все три отгадает, дают золотой. Я подумал, вдруг ты кенавров встречал. Ты бы мне все загадки рассказал, чтобы я в случае чего мог на них ответить.

— Видишь как, не встречал я кенавров. Но даже если бы и видел — не помогло бы это. Думаю, у них на каждого человека припасены свои загадки. Те, на которые им важнее всего найти ответ.

— Ну, не думаю, — пожал плечами мальчишка. — Это же тогда сколько загадок надо в голове держать. Ну да все равно ты их не встречал, если не врешь, конечно.


Крепость Мих увидел издалека. Построена она была не из камня, а из цельных, похожих на бетон, блоков в человеческий рост. Высокая, с узкими окнами-бойницами, железными воротами и рухнувшим мостом, крепость стояла около рва, когда-то заполненного водой, а теперь высохшего и почти до краев засыпанного вездесущим песком.

Один из углов крепости был покрыт копотью и сильно обвалился — когда-то давно здесь случился пожар. В остальных трех стояли высокие круглые башни.

Крепость показалась знакомой, будто виденной когда-то на старых черно-белых фотографиях, своей в доску, но додумать эту мысль Мих не успел. Так как увидел перед собой танк. Громоздкий, уродливый танк Первой мировой. Будто попавший сюда из музея Яд ле-Ширьон в долине Аялон в Израиле. Выкрашенный в маскировочный желто-коричневый цвет, с кайзеровским черным крестом на корпусе.

— Бред. Не может такого быть. — Мих ущипнул себя за руку. Боль была вполне настоящая. Лекарь торопливо подошел к неожиданной находке, положил ладонь на теплую броню. От танка пахло ржавым железом. Гусеницы наполовину зарылись в песок. Одна была порвана в нескольких местах. Башенная малокалиберная пушка покосилась на бок. Люк наверху был открыт.

Невдалеке стояли три таких же чудовища. Один из танков был цел. У двух других бока были разодраны снарядами.

У Миха закружилась голова. Как военная техника попала в этот мир? И крепость тоже? Теперь он был в этом уверен. Блоки, которые он принял за бетонные, несомненно, бетонными и были. И стоять этот форт должен был где-нибудь в Германии, а не здесь, рядом с поселком Регнауш. В мире, где только-только появились первые чугунные пушки, и в бой ходили с пиками и саблями.

— Здорово, правда! — мальчишка-проводник, довольный произведенным эффектом, крутился рядом, подпрыгивая, шмыгал носом. — Хочешь залезть внутрь? Жмуриков там нету. Давно уже достали.

Мих очнулся, с сомнением посмотрел на узкий люк и стал протискиваться в кабину. В танке было тесно и душно. Пол и сиденья густо засыпал песок.

Лекарь опустился на водительское место, взялся за рычаг управления. Эта машина была сделана почти за сто лет до его рождения и все равно была ближе и роднее любой местной повозки или кареты.

— Танк, — пожаловался Мих машине, глядя в прорезь в броне на бесконечную пустыню, — знаешь, как мне здесь опостылело. Я домой хочу.

И вытер глаза ладонью.

Танк промолчал. Наверное, ему тоже было неуютно в этом мире. Наверное, он хотел обратно, на поле боя, с которого невидимая непонятная сила смахнула и его, и его собратьев вместе с испуганными людьми, рвом и крепостью. Но у машин стальные нервы. Да и прослезиться они не могут себе позволить — боятся покрыться ржавчиной.

Мих сидел на неудобном низком сидении, сгорбившись, зажав ладони между коленями. Если целое поле боя провалилось каким-то образом в средневеково-магическое государство Ашраб, может быть, и он, Мих, сможет попасть обратно в Питер. Надо только найти воронку, туннель или портал. И тогда…

— Полжизни, — пообещал Мих, — полжизни отдаю, если еще раз смогу пройти по Невскому.

Миху показалось, что он уже вдыхает влажный, пропитанный выхлопными газами воздух. Полжизни за то, чтобы снова прижать к себе Светку, обнять маму, хлопнуть по плечу Димона, половить покемонов на смартфоне. Только пока нельзя расслабляться, нельзя об этом даже думать. Иначе пропадешь, иначе тебя растопчут, раздавят, сотрут в порошок…


Мих вдруг почувствовал, что в танке стало невыносимо жарко: наступившее утро раскалило стальную броню.

— Эй, как ты там? — прокричал мальчишка снаружи. — Тут еще много чего можно увидеть.

Мих выбрался через люк, спрыгнул на песок.

— Как это все сюда попало, ты знаешь? — спросил требовательно.

— Этого всего ничего раньше не было. А потом вдруг возникло прямо из воздуха. Дед мой еще пацаном был, таким как я. Земля тогда тряслась. И небо было красным даже ночью. Грохот стоял больше недели. Потом тихо стало. Но наши из поселка туда долго идти боялись. А потом пошли потихоньку, с оглядкой. Мой дед тоже, даром что маленький. Много интересных штуковин насобирали. Говорят, эти фургоны способны сами двигаться. Когда все это только случилось, кое-кто из смельчаков, кто внутрь залез, смогли их заставить на месте крутиться и вперед ползти. Только шумели они страшно и пердели черным дымом почище драконов. К нам даже ученые из столицы приезжали, чудо такое изучать. Пытались один такой фургон забрать с собой, но не смогли — тяжелый он больно. А теперь эти повозки больше не движутся. Волшебная сила из них ушла. И теперь уже навсегда. Смотри, что еще покажу. Вон там.

Там, куда показывал мальчишка, лежал, зарывшись носом в песок, самолет-биплан с полотняными крыльями. Материал почти не пострадал, только в некоторых местах виднелись дыры от пуль. Сломанные лопасти пропеллера лежали рядом.

— Видишь какой! На стрекозу похож. Как ты думаешь, он тоже летал?

Пацаненок шустро забрался в кабину, уселся в кресло, пристегнул ремни. Ухватился за штурвал, лихо крутанул. Помахал Миху рукой.

— Летчик, — покачал головой лекарь. — Летун-пустынник. Летал, конечно. А как же иначе. А потом его из пушки сбили. Или из винтовки в мотор попали.

— Винтовки? — переспросил мальчишка.

— Не бери в голову, — отмахнулся Мих. Подумал и добавил: — Только и не думай даже мастерить крылья и сигать с ними с башни. Разобьешься. Я предупреждал.

Мальчишка выбрался из кабины, спустился, сообщил:

— Теперь идем в башню. Будем сверху на землю смотреть. Небось, ты так высоко никогда в жизни не поднимался.

Мих только хмыкнул.

В самой крепости было темно и душно. По узкой крутой лестнице мальчишка провел Миха на самый верх: плоскую серую крышу, огороженную стеной в пол человеческого роста.

Перед тем как сделать последний шаг, Мих остановился. Прямо перед ним лежал скелет в полуистлевшей синей форме и рассохшихся башмаках. Гладко отполированный череп, равнодушно глядящие провалы глазниц, длинные желтые зубы в неприятном оскале. Мих осторожно, стараясь не задеть, обошел скелет. Из-под ног метнулась крупная коричневая ящерица.

Мальчишка подул через плечо.

— Тут надо поосторожнее. Духи тех, кто здесь погиб, возвращаются иногда. Особенно по ночам. Тогда в поселке слышны крики и грохот. Странная была у них война, пусть с ними и остается. Так старики говорят.

Но Мих его уже не слушал. Он озадаченно разглядывал надпись на противоположной стене.

«Выполни свое предназначение!» — знакомая фраза была аккуратно выведена мелом и заканчивалась жирным восклицательным знаком.

— Совершу, — сообщил Мих фразе. — Как только разберусь, что ты от меня хочешь и почему за мной ходишь. И русский откуда знаешь, Штирлиц доморощенный.

Мальчишка сморщился, послюнил пальцы, попытался стереть белые буквы.

— Ходят тут всякие, хулиганят. Увижу, кто — пожалуюсь Па. Он с ним разберется.

Мих наступил на что-то твердое. Нагнулся и поднял винтовочный патрон.

— Ух ты! — мальчишка протянул тощую лапку. — Это же дуля. Целая. Чур я нашел! Целая — это редкость. Если ее в очаг кинуть, знаешь, как бабахнет! Только Ма потом голову оторвут. Давай, ты еще поищи, везучий какой!

— Патрон, винтовочный, — поправил Мих.

Мальчишка не обратил на его замечание никакого внимания.

Мих и вправду оказался везучим. Через какое-то время в ладони пацана было зажато уже пять дулей, а сам он преданно кружил вокруг лекаря, как щенок, повизгивая от счастья.

Мих и сам разохотился, прошелся по всей крыше, прощупал каждый уголок и достал из углубления в плите, присыпанном мусором, полевой бинокль с одной треснувшей линзой. Осторожно протер находку уголком рубашки, поднес к глазам. Все как надо: далекий танк сразу оказался на расстоянии протянутой руки. Мих подозвал пацана, дал ему посмотреть в окуляры.

— Это я тоже нашел! — заверещал мальчишка. — Это тоже мое! Моя стеклоглазка. Ведь я тебя сюда привел!

Мих даже спорить не стал, молча отвесил пацаненку полновесного щелбана.

Но мальчишка и так сообразил, что зарвался. Что против высокого мужика с крепкими руками шансов у него никаких. Но и не очень-то расстроился, с удвоенной энергией заскакал вокруг, предвкушая, как удивятся все в поселке. Даже угостил Миха взятыми в дорогу финиками.

Мих отошел к углу стены — по нужде. Прежде чем развязать тесемки на штанах, внимательно вгляделся в кучу нанесенного желтого песка вперемежку с пустынными колючками. И забыл, зачем он сюда шел. Из кучи торчала кобура: потрескавшаяся, запыленная, коричневой кожи. От пистолета или револьвера. А вдруг не пустая? Мих воровато оглянулся, наклонился, вытащил находку, открыл. Так и есть. Револьвер системы «Смит энд Вессон». Название было аккуратно выгравировано на металлической части рукоятки. Мих откинул барабан, высыпал содержимое на ладонь. Стреляных гильз не было. Пять латунных патронов с черными свинцовыми головками желтели в руке. Подарок. Подарок из прошлого. Теперь осторожно, чтобы не увидел мальчишка, убрать револьвер обратно в кобуру и повесить на пояс. Уж эту находку Мих никому не покажет.


Возвращались усталые, по самой жаре. Мих повесил находку на шею на хорошо сохранившийся кожаный ремень.

Мальчишка перекладывал патроны-дули из ладони в ладонь и пытался считать. Получалось плохо, так как из всех цифр он не путался только в единице.

— Одна, и еще одна, и еще одна… — тяжело пыхтел он над сложной задачей.

— Пять, — подсказывал Мих. — Пять.

Мальчишка соглашался и начинал считать заново.

По возвращении в поселок Мих повалился в тени на скамейку — отдыхать. А мальчишка, наоборот, развил бурную деятельность. Всех обегал, всем сообщил о загадочной находке, всех предупредил, что без него ну никак не обошлось. Взрослые и дети подходили к Миху, уважительно брали в руки стеклоглазку, смотрели вдаль, удивлялись. Жалели, что не оказались такими внимательными, что давно не ходили в Крепость, посчитав, что все ценное оттуда уже унесли.

— Я тебе за нее три серебряных таллена дам. Ну хорошо, пять. Ты посмотри, стекляшка-то битая, — подошел к Миху с предложением Лабус.

— Извини, — отказался Мих. — Эта вещица мне дорога как память.


Вечером в таверне Мих поужинал в одиночестве. Дочка хозяйки, ни дать ни взять носатая вобла, принесла ему постной похлебки, кусок хлеба и кружку местной самогонки.

— Из саксаула они ее гонят, что ли, — подумал Мих, недоверчиво пробуя вонючую, мутную жидкость.

Пришла хозяйка, села рядом, завела разговор.

— Ты вправду лекарь, Мих?

— Да, вправду. Кто-то хворый тут у вас?

— Нет, просто так спросила. Лекаря нет у нас в Регнауше. Хорошо бы ты остался. Не бедствовал бы. Остепенился. Женился. Хоть на дочке моей, Мольке. Первая красавица в поселке. За кого попало не отдам.

При мысли о красавицах Регнауша Мих развеселился, попросил еще самогонки, хлопнул Мольку по жесткому заду, глянул на женщин в бинокль.

— Не могу я остаться, — доверительно сообщил он хозяйке. — Мне домой надо.

— Ну и где дом-то твой?

— Если бы я знал…

Глава 4

— Дорогой мой, на чем держится Мир?

— Мой дорогой, Мир держится на Заклятиях Первого Данника.

Из разговора двух умных магов

Ивка


На рассвете Ивка присела отдохнуть под кустами бузинника у мелкой, весело журчащей вокруг мокрых валунов речушки. Всю ночь она без остановки прошагала на юг, стараясь оставить столицу как можно дальше позади себя. Темнота ей не мешала — от Ма Оницы досталось Ивке в наследство ценное свойство хорошо видеть в темноте. Оберег давно перестал жечь, но Ивка упорно шла вперед, пока, наконец, совершенно не выбилась из сил. Она была уверена, что и поиски ее таинственным незнакомцем, о котором рассказал главный маг, и горячий амулет — это все из-за золотых монет, которые теперь, после продажи трех чеканок, лежали кругляш к кругляшу у нее в кошельке. Ну что, скажите на милость, в мире дороже и нужнее денег? Но Ивку голыми руками не возьмешь!

«Рот не разевай, людям не верь, рассчитывай только на себя и вообще не будь дурой, а то съедят и не подавятся», — девушка хорошо запомнила наставления, данные ей перед дорогой Ма Улликой.

Ивка и собиралась рассчитывать только на себя и вернуться домой посмотревшей мир, живой и с деньгами.

Девушка напилась ледяной воды, развязала котомку, достала сладкую медовую булку. Булка и несколько яблок остались после вчерашнего завтрака в гостинице, запасливая Данница унесла их с собой. Она бы и масло захватила, и сметану, но не во что было сложить.

Смешные они там все-таки, в столице. Кормили ее, неизвестно зачем, икрой подземной рыбы. Ивка бы с гораздо большим удовольствием съела вареного мяса с огурцом и хлебом. Мясо и в хорошие годы не часто появлялось у них в семье на столе, а уж в последние и вовсе исчезло. Ивка представила себе мозговую косточку в миске густой гороховой похлебки и мечтательно вздохнула.

Девушка сидела, зарывшись ступнями в прохладный песок, и ждала. Ближе к полудню, когда солнце стояло почти в зените, послышался скрип колес. Хромой дракон с тусклой, а то и вовсе опавшей в некоторых местах чешуей, уныло тянул повозку с рассохшимися рессорами. В повозке сидели две лисобоицы: узкие морды, полуоткрытые пасти с острыми зубами, черные бусинки глаз, красные косынки на лбу, узлом завязанные на затылке.

Та, что правила драконом, натянула поводья густо покрытой шерстью рукой с обломанными когтями, спросила лающим низким голосом: «Куда путь держишь, девушка? Подвезти?»

Ивка поднялась, одернула юбку: «Ищу караван, который пойдет в Маковую Долину».

Лисобоица в задумчивости поправила косынку: «Мы с матерью возвращаемся в поселок. Но завтра кто-нибудь из наших обязательно будет проезжать мимо Южного Перекрестья, где сходятся большие дороги. Там ты должна найти то, что ищешь. Переночуешь в поселке? Я с тебя медную монетку возьму за это. Надеюсь, они у тебя есть».

— Есть немного. Спасибо. Переночую.

Лисобоица протянула широкую ладонь, помогла Ивке забраться в повозку. Дракон, недовольно всхрюкнув, напустил лужу и похромал дальше.

Поселок лисобоев был совсем незаметен с дороги. Здесь не любили посторонних глаз. Норы были тщательно прикрыты еловым лапником, костровища присыпаны пожухлой листвой, драконы отведены глубже в лес. Если присмотреться, то можно было заметить темные тряпки, развешенные на натянутых между стволами веревках.

Из ближайшей норы горохом высыпали рыжие лисята, облепили привезшую Ивку лисобоицу. Та прилегла на траву, открывая покрытые редкой светлой шерстью живот и грудь. Пятеро лисят жадно зачмокали, заурчали. Только подрагивали от нетерпения тонкие хвосты.

— Ишь, приваживает человечков, — рыкнул кто-то невидимый. — А все потому, что удавится за копейку. А у самой полный мешок серебра в лесу припрятан.

— Не лайся, Барен, — лениво отвечала лисобоица, поглаживая щенячьи спины. — Нечего чужое добро считать.

Ивку накормили запеченной на углях зайчатиной, напоили клюквенным отваром.

— Мы все больше сырое едим, — объяснила старшая лисобоица, — но и жареным не брезгуем. Особенно старики вроде меня. Зубы-то уже не те. А вот хлеба, извини, у нас нет. Не употребляем.

Вечером лисобои долго сидели у костра, дымили трубками с вонючим крепким табаком, грызли кости пойманной днем косули, лакали из плоских чарок крепкое вино. Один из них так напился, что подпалил хвост. Но потушили вовремя, сильно обжечься он не успел.

Лисята, тонко тявкая, носились за спиной. Старый слепой лисобой с седой мордой и стертыми зубами взял Ивку за руку потемневшими пальцами. Острый коготь оцарапал ладонь.

— Что-то с тобой не так, — прошамкал-просвистел. — Что-то сильно с тобой не так.

— Ребенок? — испугалась Ивка. — С ребенком все в порядке? Мне нельзя скинуть. Умру я.

— Нет, — прохрипел старик. — Про ребенка я бы понял. Тут что-то другое. А что — сказать не могу. Не маг я, сама видишь.

Девушка на всякий случай прикоснулась рукой к амулету. Нет, не горячий. Ну и напугал старик.

Спать Ивку уложили в норе на колючем соломенном тюфяке. Остро пахло псиной, лесными травами, молоком. Лисята приткнулись около матери, самого маленького, ледащего, безжалостно отпихнули в сторону. Он перебрался к Ивке, прижался к ее животу, закусил мелкими зубами большой палец. Ивка, перебирая нежную шерсть, вспоминала, что когда была маленькой, часто под утро забиралась под теплый бок одной из Ма.

Рано утром поселок пришел в движение. Кто собирался на охоту, кто на сбор ягод, кто грузил на телеги короба со сладкой зимней клюквой и водянистой костяникой — везти на продажу. В одну из таких телег усадили Ивку. Дорога обещала быть недолгой. На Южном Перекрестье ждать пришлось совсем недолго. Почти сразу Ивке нашлись попутчики.


Все путешествие к Маковой Долине Ивку не покидало веселое, бесшабашное настроение с привкусом давно ушедшего детства. Ей даже вспомнилось, как в коротком платье, которое вечно цеплялось подолом за все острое и рвалось, и к тому же резало под мышками, вместе с соседской ребятней она носилась целыми днями по оврагу в конце улицы, строила шалаши из сухих веток, играла в дочки-матери и в войну с пиратами. И как по очереди обкусывали они принесенное кем-нибудь яблоко, чтобы всем досталось поровну. Тек по подбородку кисло-сладкий сок. Кажется, только вчера была маленькой. А уже сколько лет прошло.

Шел караван по узким горным дорогам, везли Данников низкорослые толстозадые драконы с лохматыми лапами. Клочки зеленой шерсти оставались на острых камнях. Драконы двигались плавно, не торопясь, но иногда горбили спины. Тогда Ивка подпрыгивала в седле, и это было почему-то ужасно смешно.

Ясное небо, прохладный ветер, сахарно хрустящий под ногами редкий снег навевали ощущение праздника. Как будто вот-вот за поворотом должна была открыться шумная ярмарка с клоунами, жонглерами и пестрыми шатрами.

Настроение не портило даже то, что хозяин каравана, поджарый, смуглый Рог с серьгой-змейкой в ухе, укоризненно провожал взглядом каждый съеденный Ивкой кусок. А уж аппетита это не портило и подавно. В конце концов, она заплатила за проезд. А даже собственного дракона не дали. Ивка ехала за спиной одного из Данников, уткнувшись в пропотевшую рубашку. И девушка, не стесняясь, опускала ложку в общий котел с гречишной кашей. И плевать ей было на бережливого Рога с вечно кислой миной на лице. У которого постоянно двигались пальцы правой руки — будто Рог все время мысленно пересчитывал монеты.

Вечером перед последним переходом Данник, деливший седло с Ивкой, остановил дракона, помог ей спешиться, подвел к краю дороги.

— Сейчас самое время любоваться. Нигде больше такой красоты не увидишь.

Солнце медленно катилось к горизонту, краснея и растекаясь по небу, как яичня на сковородке. Маковая Долина лежала внизу зеленым атласным ковром. И вдруг, в одно мгновение, ковер стал алым. Будто невидимый великан, поразив врага, стряхнул с меча на землю несметное число кровавых капель. Капли дрожали на ветру, перламутрово блестели под неярким вечерним солнцем. Казалось, что Долина живая, что она дышит. Ивка чуть не шагнула от восторга с обрыва. Впрочем, шагнула — полетела бы, наверное. Так легко и невесомо было заполнившее ее чувство.

— Фей отсюда не видно. Познакомишься с ними завтра, когда мы спустимся вниз. Если они позволят, конечно.

Феи долины были хранительницами маковых цветов. Алые бутоны раскрывались на закате. В это время феи пробуждались от дневного сна среди душистых нежных лепестков. До рассвета светлые создания пряли новый день, говорили со звездами и собирали горькую росу с цветков. Говорили, что их холодная серебряная кровь закипает от солнечного света, и поэтому под утро феи вновь скрывались в бутонах, похожих на кровавые капли. Горькая роса была на вес золота. Собирали ее не так много, а спросом она пользовалась большим. А феи, даром что маленькие и нежные, торговались как сапожники.

Ивка увидела первую фею вечером следующего дня. Не успел караван спуститься в Долину по узкой горной тропе, не перестала еще ныть затекшая спина и болеть окончательно отбитое в пути седалище, все в фиолетовых синяках, а она уже спешила к Маковому полю.

Плотно сжатые, лепесток к лепестку, вытянутые бутоны размером с баклажан прятались под мясистыми листьями. Ивка попробовала дотронуться до одного из них, но рука наткнулась на невидимую преграду. Феи, ложась спать, окружали Долину затворными заклинаниями. Наверное, не зря. Около поля сидело-лежало немало оборванных мужчин и женщин с мучительным взглядом голодных глаз. Это надеялись на бесплатную подачку несчастные, не могущие больше жить без горькой росы или, как ее еще называли, горькушки.

Горькушка помогала избавиться от тяжких раздумий и отгоняла глухую тоску лучше самого крепкого вина. И к тому же не путала мысли и не кончалась похмельем. К сожалению, для некоторых невезучих питие росы завершалось непреодолимой тягой к напитку. Раз попробовав, несчастные уже не могли без него обходиться. Они либо спивались, пытаясь заглушить одну страсть другой, либо, если у них были деньги, вновь и вновь покупали проклятый эликсир и быстро теряли здоровье и человеческий облик, либо отправлялись в Маковую Долину в надежде на подачки от фей. Светлые создания платили горькушкой за работу: прополку, поливку, уничтожение лохматых гусениц и сизокрылых жуков, грызущих сочные маковые листья. Говорили, что эти твари ни за что не хотели покидать насиженные места и больно кусались, держась до последнего. Видно, листья тоже были пропитаны проклятой горечью.

Цветок вздрогнул и раскрылся прямо перед Ивкиными глазами. Она отчетливо увидела влажное, отсвечивающее алым нутро бутона: матовую поверхность изнанки лепестков, желто-черный, похожий на головку змеи, пестик, ощетинившиеся золотыми пиками тычинки. Посреди всего этого великолепия сидела крошечная, размером с ладонь, девушка в красном платье и расчесывала гребешком длинные черные волосы.

— Чего уставилась? — голос феи звенел серебряным колокольчиком, но тон был совсем не дружелюбным. — Росы просить пришла? Так отработать сначала надо. Вон жуков сколько за день набежало.

И фея вытянула вперед тонкую розовую ручку. Пальцы девушки были скреплены прозрачными перепонками, отчего ручка напоминала лягушачью лапку.

— Я не за росой, — торопливо стала оправдываться Ивка. — Я только посмотреть. Если можно.

Фея сморщила носик, свела на переносице едва заметные брови, бросила за Ивкину спину: «Эй, Шанин! Ты вчера под утро обещал жуков обобрать с листьев. Плохая твоя работа. Ничего не дам за нее».

Сзади тут же раздался полный безнадежности вой. Так могла выть лисобоица-мать, вернувшаяся домой и не нашедшая в норе лисят. Ивка испуганно обернулась. Молодой, худющий парень в грязной рубашке, с давно, может быть вечность, немытыми волосами, сосульками свисающими вдоль запавших щек, раскачивался из стороны в сторону, обхватив лицо руками. Потом повалился на спину и стал кататься по земле.

— Прекрати! — прикрикнула фея. — Нечего тут балаган устраивать. Слушай лучше.

Парень тут же замолчал и замер на месте.

— Завтра с утра начнешь сначала. Если сделаешь как надо, получишь горькушку.

— Не могу ждать до завтра! — жалобно застонал парень. — Дай хоть немного. Умру ведь. Не доживу до утра.

Сосульки волос мелко тряслись вдоль изможденного лица, грозя оборваться.

— Умрешь, если будешь так часто горькушку пить. Говорила ведь. Объясняла. Не дам и все, — и фея отвернулась от убогого. — А ты, значит, посмотреть, — сказала Ивке. — Ну и смотри. Где еще фей увидишь.

Крошечная девушка потянулась, чуть наклонилась вперед. Раскрылись блестящие, похожие на стрекозиные, крылья в темных прожилках.

Поднялась в воздух, подлетела к Ивкиному лицу. Провела перепончатой ладошкой по щеке, дотронулась до растрепавшихся волос.

— Данница? Не часто к нам Данницы заходят. А что это у тебя на шее? Ох… Сюда! Все сюда! — Ивка никак не ожидала, что крошечная девушка может так громко кричать. — Смотрите, что есть у этой Данницы!

Вокруг Ивки вдруг стало тесно от прозрачных перламутровых крыльев. Похоже было, что вокруг нее собрались феи со всей Долины.

У многих из них были зажаты в ручках похожие на мыльные пузыри сосуды магического тонкого стекла для сбора росы. Некоторые, по двое, отчаянно пыхтя, несли золотые монеты — эти феи только что закончили торговлю с Данниками. У Ивки голова закружилась от трепыхания крыльев, разноцветных платьев, легкого, пропахшего горькушкой, дыхания.

— Данница. Оберег. Оберег. Данница, — звенело вокруг.

Одна из фей села Ивке на плечо, колокольчик зазвенел у самого уха: «Откуда у тебя такая редкая вещь?»

— Главный Маг королевской канцелярии отдал. Сказал, что пригодится.

— И ты не обратилась в прах. Мы просто не можем в это поверить. Для нас великая честь принимать у себя такую Данницу. Проси, что хочешь. А это — от нас подарок. Фея протянула Ивке заполненный до краев стеклянный флакон.

— Горькая роса, — прозвенел голосок. — У нас, к сожалению, нет ничего более ценного. — Нас ругают, что мы жадные, что берем за горькушку большие деньги. Но ведь нам надо чем-то платить за шелковые платья, медовый нектар и золотые гребешки. Но не буду больше о нашей жизни. Пойдем на поляну, ты нам расскажешь о себе. А самые молодые из нас станцуют для тебя танец фей. Редко кто из людей может похвастаться, что его видел. Я танцевала для самого Первого Данника! Как давно это было! А потом мы познакомим тебя с самыми яркими звездами. И может быть, кто-нибудь из них согласится исполнить твое желание.


Над Маковой Долиной медленно проступали звезды, как будто поднимались со дна черного корыта. Ивку заботливо усадили на перину из маковых лепестков, налили в золоченый кубок медового отвара.

— Полнолуние, полночь, полуночные танцы, все для тебя, Данница, — прошептала устроившаяся на Ивкином плече старая фея. — Смотри не отрываясь, и тогда познаешь сущность небесных сфер.

Шесть крошечных девушек в шелковых белых одеждах, покрытых золотой пыльцой, поднялись над полем, освещенным луной и Пламенными Светляками. Сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее закружились над красными цветами. Ивка пыталась смотреть не отрываясь, но феи кружились все быстрее, все неистовее, мелькали прозрачные крылья, легкая материя, тонкие белые руки. Тела фей сплетались и расплетались, образуя причудливые фигуры. И вдруг мир вокруг перевернулся и зазвенел серебряными колокольчиками. И небо упало на землю, алые цветы растворились в синем воздухе, звезды вспыхнули ярче ночного костра.

— Загадывай желание, — жарко зашептала в ухо старая фея.

— Я хочу… Я… — застывшие губы с трудом произносили самые простые слова.

— Быстрее! Время уходит! — старая фея теребила воротник платья.

Самая яркая звезда скатилась с высоты, опалила холодным пламенем.

Ивка собралась с последними силами: «Пусть мой ребенок будет счастлив».

Слова родились неожиданно, вылетели из сведенного горла помимо воли. Ивка хотела попросить счастливого возвращения домой. И вот, на тебе… Значит, так тому и быть.


Когда Ивка совсем пришла в себя, над Долиной вставал рассвет. Феи исчезли, только лежал у ног пустой кубок, кружились над головой легкие лепестки, а фартук был обсыпан золотой пыльцой.


Рог, заработавший в поездке меньше, чем рассчитывал, стал раздражительным и хмурым. Намекал Ивке, что надо бы доплатить за проезд и даже иногда начинал на нее кричать — срывал злость. Остальные Данники пожимали плечами, но помалкивали — мало ли в чем девчонка хозяину отказала. Связываться с Рогом никто не хотел. Все очень хорошо знали его взрывной характер и тяжелю руку. И ехала теперь Ивка на драконе хозяина. Из гордости не хваталась за его куртку, хотя по-прежнему боялась находиться в седле. Тем более что дракон Рога был самым высоким и самым нетерпеливым.

Рог ехал теперь в конце каравана. Бурчал занудно себе под нос об убытках и проклятых феях, колотил бедного дракона по спине, недобро зыркал на Ивку налитыми кровью глазами.

Дракон резко остановился. Девушка чуть не выпала из седла. Рог уже стоял на земле, щурился нехорошо, крутил в руках толстую рукоятку плети.

— Слезай! И давай сюда горькушку. Не нужна она такой сопливке, как ты.

Ивка огляделась. Остальные драконы ушли далеко вперед. Она осталась с Рогом один на один.

— Ну! — хозяин каравана стегнул плетью по траве. Полетели в стороны срезанные головки желтых полевых цветов.

Ивка молча потянула за ремешок на шее. Отдала подарок. Жалко было до слез. Но Рог не шутил, настроен был решительно. Уж в этом-то Ивка разбиралась. И серебряный амулет жег шею. Предупреждал.

— Теперь давай чеканки.

— Как же, — побледнела Ивка, — чеканки нельзя… Заклятие Первого Данника…

— Плевал я на Заклятие. И на сказки для дураков плевал. Давай.

Чеканки. Новый дом. Клавесин. Другая, сытая жизнь.

Злость, отважная, безрассудная, накрыла Ивку с головой. На секунду она перестала соображать, что делает.

— А-а-а-а! — девушка с хриплым криком метнулась к Рогу, потянулась ногтями к бородатой физиономии, попыталась вырвать плеть.

Впрочем, шансов у Ивки не было никаких. Рог ударил ее кулаком в лицо, повалил на траву, сорвал с пояса заветный мешок.

Ивка вырывалась, рычала от боли и бессилия.

— Уходи отсюда. И быстро. А то стегану по лицу — уродиной на всю жизнь останешься. Рука не дрогнет. Не сомневайся. И молчи обо всем. А то найду — убью. И скажи спасибо, что на брюхатых у меня охотки нет.

Замахнулся плетью. Ударил по руке. Ивка рванулась в лес, зацепилась за корягу. Упала, приложившись виском к толстой ветке.


Ивка очнулась оттого, что на лицо капала вода. Светловолосый молодой незнакомец, склонившись над ней, лил на лоб и щеки холодную влагу из фляги. Потом протер мокрой тряпицей рану на виске. Ивка зашипела от боли. Тряпица стала розовой.

Незнакомец прижал флягу к Ивкиным губам. Девушка жадно напилась.

— П-п-помнишь, как тебя зовут? — спросил незнакомец.

— Помню. Ивка.

— Х-х-хорошо, что помнишь. А м— м-еня — Маг-У-Терры.

— Магутерра, — неуверенно повторила девушка.

— Маг-У… А, все равно. Магутерра, так Магутерра. Л-л-учше расскажи, что с тобой случилось. Присядь вот и соберись с мыслями.

Ивка осторожно приподнялась, села на пожухлую придорожную траву, прислонилась к теплому древесному стволу. Голова почти не кружилась. Щипало разбитые губы. Рукав на платье был разорван. Под ним, на коже немилосердно горел красный рубец.

На дороге рядом с Ивкой стояла крепкая дорожная карета. Из дорогих. С резными окнами, с красиво украшенными дверьми. Магутерра явно был из знатных путников. Около кареты стоял пожилой курносый дядька. Сочувственно на нее пялился. Сзади и спереди кареты застыли в седлах здоровенные вооруженные мужики. Один с копьем, другой с топором и луком за плечами.

— Ну так что же? — повторил Магутерра.

Ивка путанно, торопливо, захлебываясь словами, начала рассказывать. Про поездку в Маковую Долину, про горькушку, Рога, чеканки и плетку. Под конец она уже ревела в голос, размазывая по лицу кровавые сопли.

Магутерра внимательно все выслушал, достал из-за обшлага камзола носовой платок, протянул девушке.

Несколько минут в задумчивости тер подбородок. Прислушивался к пению птиц, даже вроде как и принюхивался к чему-то.

Затем подозвал к себе всадников.

— Г-г-ун и Ног, скачите вперед по дороге. Да побыстрее. Думаю, далеко не придется. На месте нас и дождетесь. Понятно?

Гун и Ног молча кивнули, вопросов лишних не задавали. Пустили драконов бегом. Исчезли за поворотом.

— Почему не придется? — всхлипнула Ивка, вытирая нос кружевным, явно с золотой нитью, платком.

— Потому что только полный идиот не принимает Заклятий Первого Данника всерьез. Идем, милая, в карету. Я прикажу ехать осторожно. Тебе сейчас тряска ни к чему.


Маг-У-Терры


«О Первом Даннике я узнал от своего учителя, появившегося в нашем замке, когда мне исполнилось пять лет.

Па не пожалел денег на образование единственного сына. Танцы, игра на клавесине, верховая езда и фехтование (в двух последних я не сильно преуспел) — в детстве у меня было не много свободного времени. Для обучения грамоте, письму, а также основам истории и мироздания Па выписал из столицы знаменитого философа — господина Сурика. У потомка старинного рода все должно было быть самое лучшее.

Так вот, господин Сурик, пытающийся казаться строгим, — милый, добрый старик с седыми ломкими волосами, похожий на засушенный цветок в гербарии, привел меня в библиотеку и раскрыл перед носом огромного размера книгу с пожелтевшими страницами.

Книга была полна чудесных цветных иллюстраций. Учитель ткнул пальцем в одну из них. На картинке был изображен дородный господин весьма разбойничьего вида в черной косынке поверх кудрявых волос, с густой бородой и крючковатым носом. В одной руке незнакомец держал саблю, а другой сжимал горло чрезвычайно неприятной на вид твари с ощеренной пастью и змеиным хвостом.

— Кто это? Разбойник? — заинтересованно спросил я, надеясь услышать захватывающую историю

Учитель поморщился: «Удивляюсь твоему невежеству, юный Маг-У-Терры. Это — Первый Данник. Только не говори, что ты о нем никогда не слышал».

Я и не сказал, промолчал скромно. Потом добавил, пытаясь задобрить старика: «Расскажите мне о нем, учитель. Вы такой умный, все на свете знаете».

— Много веков назад, — господин Сурик, когда чем-нибудь увлекался, начинал завывать. — Мно-о-ого веков назад в мире родился замечательный человек. Сначала юноша ничем не отличался от своих сверстников. Работал плотником, помогал родителям, ухаживал за девушками. Но однажды было ему видение. Некто явился ему среди бела дня и приказал собираться в дорогу. После этого юноша потерял покой. Обычная, упорядоченная жизнь стала ему не мила. Работа не приносила удовлетворения, девицы стали не интересны, а развлечения казались пресными. И вот в один прекрасный день он выбрал себе самого выносливого дракона, наточил саблю, сложил в котомку самое необходимое и пустился в дорогу. Так начался его Путь. Расстояние тогда уже мерили в даннах, и юноша стал называть себя Данником. Он исходил страну из конца в конец. Говорят, что ему удалось даже пройти через Непроходимую горную гряду, Ледяную пустыню и Горячие пески и увидеть то, что ни до, ни после не видали человеческие глаза. Он беседовал с королями и нищими, магами и убогими дурачками, женщинами и мужчинами, пахарями и книгочеями. И набирался мудрости от этих бесед.

Странное дело, хоть и отправился Данник в Путь, не имея никаких магических способностей, в дороге они стали у него появляться. И чем больше он путешествовал, тем более сильным магом становился. В конце концов Первый Данник стал самым искусным магом своего времени. А прожить ему довелось больше ста лет, сносить сто пар сапогов и исходить сто раз по сто данн.

Мир тогда был более жесток, чем сейчас. Сиятельные князья вели постоянные войны друг с другом, не хватало еды, свирепствовали смертельные болезни, человеческая жизнь не стоила и ломаного гроша. Брат убивал брата, сын обирал отца, обрекая того на голодную смерть, а дочерей продавали или обменивали на зерно и скот. Вот тогда Данник, в надежде облегчить тяготы людей, придумал семь Правил Пути и закрепил каждое заклинанием, превратив Правила в Заклятия. И теперь, мой дорогой, тебе предстоит выучить их наизусть. И следовать им, особенно если ты решишь отправиться в Путешествие.

Я помню Заклятия так, как будто учил их вчера, и привожу здесь для тех, кому не довелось иметь учителем господина Сурика.

Вот они: Заклинаю вас, тех, кто пустился в Путь, и тех, кто никогда не уходил из своего города или поселка. Заклинаю жаром солнца, холодом ночи и сиянием звезд. Заклинаю жестокой вьюгой и морским штормом, ураганом и наводнением, засухой и горными лавинами. Заклинаю всей магией мира, океаном слез и душами погибших безвинно. Следуйте семи простым Правилам. И пусть наполнится ваше сердце жалостью к людям.

— Будет успешна и легка дорога того, кто пройдет ее без обмана.

— Удача и богатство не покинут тех, кто поможет бездомному и убогому.

— Будет всегда остер меч того, кто не поднимет его на невиновного.

— Отдай десятую долю заработанного на больницу и школу, и тогда свирепый мор не тронет твое жилье.

— Да умрет в мучениях тот, кто обидит будущую мать. Особенно Данницу в дороге.

— Не распускай глупых слухов и не сей паники, иначе отрастут у тебя ослиные уши.

— В жару и снег, пургу и дождь, распутицу и мороз — иди вперед. Ибо только так обретешь ты счастье».

Записки о Первом Даннике, сделанные Магом-У-Терры во время путешествия.


Маг-У-Терры сдержал слово. Карета ехала теперь очень медленно, лишь слегка покачиваясь на рессорах. Девушка сидела напротив мага, с замершей напряженно спиной, с плотно сдвинутыми коленями, закусив разбитые губы. Комкала, рвала длинными пальцами кружевной платок.

Маг, наоборот, был спокоен и беспечен. Во всяком случае, таким он хотел казаться своей спутнице. Не хотел усугублять ее тревожного состояния. Насвистывал знакомый с детства мотив веселой песни путешественников, улыбался, откинувшись на подушки, покачивал носком до блеска начищенного башмака. Верный же Хмут весь извертелся на мягких подушках. Ему страсть как интересно было узнать, что будет дальше.

Красивая, — думал Маг-У-Терры, глядя на девушку. Он никогда раньше не сталкивался с Данницами, но эта явно пришлась ему по душе. Не такая, конечно, как Меллори, не из такого тонкого теста, но сделала бы честь любому молодому человеку. Даже и знатному жителю королевства. Тому неглупому, кто хочет верную жену и здоровых наследников. Каких бы детей ему нарожала, просто любо-дорого. Вот и сейчас у нее под сердцем сильный и крепкий малыш.

Волшебное сияние новой жизни не увидел бы только слепой. Что-то в сплетении линий судьбы нерожденного мальчика показалось магу странным, но чтобы в этом разобраться, надо было использовать заклинание, неподвластное непослушным губам. Не стоило и пробовать.

Карета остановилась. В окно заглянул один из посланных вперед всадников, Гун: «Вам стоит посмотреть на это, мастер».

Ну вот и все. Поиск закончен.

На сердце стало спокойно. Ему, конечно, в детстве вбили в голову учителя: «Семь Заклятий принес в мир Первый Данник. Шесть из них со временем потеряли силу, но Пятое, особенное, продолжает действовать».

Но Маг-У-Терры еще никогда не видел этого Заклятия в деле. А значит, несколько сомневался.

Маг открыл дверь, вслед за ним спрыгнула на дорогу Ивка, Хмут выбрался, на всякий случай сжимая в руке разделочный нож для мяса. Маг-У-Терры прижал к носу платок.

В воздухе стоял сладковатый запах горелой плоти. Девушка судорожно вздохнула. Ее чуть не вывернуло наизнанку. Посреди колеи лежали обугленные трупы дракона и всадника. Тела сгорели до костей, но серый пепел еще сохранял их форму.

Ивка вцепилась в рукав камзола мага, тот успокаивающе похлопал ее по руке: «Я же говорил тебе, что долго ехать не придется. Огонь, пожирающий все вокруг, вырвался из недр земли. Как оно и бывает в таких случаях. Все закончилось очень быстро. Но твой обидчик успел осознать, за что наказан».

Магия мщения — это серьезно. Выпущенная в мир столетия назад, она буквально пропитала воздух вокруг путешественников, как вода мягкую губку, щипала глаза, щемила душу, колола сердце.

Гун подошел к сожженным тела, дотронулся до них сапогом.

Серый пепел легко рассыпался по песку и траве. Стражник нагнулся, поднял туго набитый кошель и закопченную склянку с горькушкой.

— Это твое, Ивка?

Девушка молча кивнула.

— С-с-сейчас Хмут тщательно все вытрет. Незачем тебе руки пачкать.

— А можно, чеканки прямо сейчас? — попросила Ивка враз севшим голосом.

Гун взглянул на мага, тот утвердительно кивнул.

Ивка буквально вырвала грязный, чудом сохранившийся в огне кошель из рук стражника, прижала к груди. Потом развязала обгоревшую веревку, присела на траву, высыпала чеканки на колени.

Творения Милоградских магов по-прежнему ярко блестели на солнце, четко проступали на серебряном поле черные руны. Горячее пламя ничего не смогло поделать с магическим металлом. Или не захотело.

Ивка оправилась от происшедшего на удивление быстро. С удовольствием согласилась на предложение Мага-У-Терры разделить с ним трапезу. Тот, лениво потягивая вино, с удовольствием наблюдал, как заботливый Хмут толсто мажет паштет на хлеб, ловко режет ветчину, наливает в кубок сидр, а девушка уничтожает все это с удивительной быстротой.

— Если хочешь, — предложил ей маг, — езжай дальше со мной. Так будет безопаснее. В-в-видишь, какие крепкие молодцы по приказу одной регины провожают меня до Мереца. А в городе я найму других.

— А куда лежит ваша дорога, господин Магутерра?

— Вообще-то я еду навестить больного дядюшку. Н-н-но конкретно сейчас я еду в Маковую Долину. О ней рассказывают удивительные вещи. Хочу убедиться своими глазами.

— О, а я только что оттуда. Это и вправду удивительное место. Значит, нам не по пути. Знаете, высадите меня у какого-нибудь большого города, а дальше я уж как-нибудь сама.

Еще какое-то время девушка, горестно качая головой, рассматривала разорванный рукав, испорченное платье волновало ее намного больше, чем багровый рубец от удара плеткой. Прикидывала так и этак, как его починить получше.

Потом Ивку сморил сон.

Маг в задумчивости смотрел на разметавшуюся на обитой шелком скамье девушку. Толстая, пшеничного цвета коса, нежное загорелое лицо с россыпью веснушек, затянутая строгим платьем круглая грудь спокойно поднимается и опускается во сне. Упало вниз широкое запястье, отчетливо проступает белый шрам вокруг большого пальца. Тайна молодости. Еще более быстротечной, чем любовь. Вызов смерти.

Полевые цветы осмеливаются расти там, где очень скоро все покроет черный песок. Не спрашивая ничьего разрешения и ничего не боясь.

Маг повернулся к окну. Мелькали вдоль дороги березы и ели. Что же все-таки связывает его с девушкой Ивкой? Что встреча их не случайна, Маг-У-Терры уже не сомневался.

Просто перед глазами сложилась ранее разорванная на части картинка. Едва намеченный эскиз акварели.

Он отчетливо помнил, что собирался выбрать совсем другой путь. Короче и безопаснее. Но на этой другой дороге легло поперек колеи, не давая никакой надежды его объехать, могучее дерево, не срубленное, не сожженное, не сломленное старостью, с вывернутыми из земли мощными корнями.

Тогда-то маг и почувствовал, как кто-то невидимый крепко берет его за плечи. И направляет другой дорогой. И торопит в пути, не давая долго задерживаться на перегонах. Поднимая на рассвете, смежая глаза только к полуночи, подгоняет драконов. Магия стелилась в воздухе. Очень сильная магия. Но магия не могла отогнать круживших возле Ивки волков. Тут нужен был живой человек. И на его роль был выбран он. Проезжающий мимо маг со свитой и охраной успели вовремя. И с девушкой Ивкой ничего не случилось.

Не зря прилетала к нему ласточка перед началом пути, не зря кричала, призывно взмахивая крыльями.

А уж если на то пошло, и дядя совсем не случайно проявил свой скверный характер и заставил племянника пуститься в долгое путешествие.

И что-то говорило магу, что это не последняя встреча с красивой Данницей. Не последняя.


Ивка проснулась часа через два. По-детски потерла кулаками большие серые глаза. Опустила на пол ноги в штопанных-перештопанных чулках. Проверила, на месте ли чеканки и улыбнулась признательно магу и Хмуту.

Маг-У-Терры и Хмут неизвестно чему обрадовались, тут же устроили остановку. Кучеp развел костер, неизвестно откуда материализовался кем-то из стражников подстреленный заяц, старательно насаженный слугой на вертел. Хмут же заварил чай, достал зачерствевшие слегка бисквиты, груши и персики. Расстелил на траве плед. Расставил тарелки и чашки.

Ивка с аппетитом обгрызла хорошо прожаренный кусок мяса, потянулась за другим — наесться все никак не получалось. Даже стыдно было за свое обжорство. Но остановиться было невозможно.

Ивка облизала пальцы, вытерла рот тыльной стороной ладони, маг протянул ей салфетку.

Хорошие манеры закладываются в детстве, — неизвестно почему подумал Маг-У-Терры и неожиданно для себя попросил: — П-п-продашь мне чеканку, Данница? У тебя их еще много в мешке.

Ивка с сомнением посмотрела на мага: «Так вы вроде в полном здравии, господин Магутерра. А чеканки быстро теряют свою силу. Через несколько месяцев это будет просто кусок серебра. Может быть, вам лучше не тратить деньги понапрасну?».

— Эт-т-то ничего. На всякий случай. Мне очень важно вернуться домой живым и здоровым, понимаешь? Чтобы не расстраивать одну милую регину. А дорога — она длинная. Мало ли ч-ч-что может случиться.

— Вот, — развязала Ивка заветный кошель. — Выбирайте. Только лучше будьте здоровы.

— Я п-п-постараюсь, — серьезно ответил Маг-У-Терры.

К концу дня они добрались до города Перевела. Маг-У-Терры представил Ивку охране как свою родственницу, тем самым избавив ее от оплаты за проезд в город, и лично проводил девушку до гостиницы.

Потом прошелся с ней по Обозной Площади, выбирая хозяина каравана поприличнее. Удостоверился, что Ивка рассказала историю чудесного спасения чеканок. Добавил к этому несколько ярких подробностей. Про то, как бил из земли волшебный всепожирающий огонь, корчился в муках наказанный злодей и слышался в округе страшный хохот Первого Данника.

Хотел было предложить девушке дождаться его из поездки, чтобы потом путешествовать вместе. Но кто-то невидимый стал сзади, дунул в затылок: «Не надо».


Мих


Путешествовать Мих предпочел бы пешком. Но уж больно велики были расстояния. Пришлось смириться.

Вот и трясся он теперь в душном фургоне, среди рулонов полотна и ящиков с кружевами, не желая пересесть к вознице на свежий воздух и лицезреть буро-зеленые костлявые задницы.

Хозяин каравана заглядывал периодически в фургон, проверял наличие путника и отправлялся по своим делам.

Кормили всухомятку, но неплохо. И чай наливали исправно по утрам и к ужину.

Дорога была широкая, ровная. Наемники бурати охраняли караван от разбойничьих шаек. Восемь широкоплечих мужиков и одна девка, ничем от них не отличавшаяся. Мощная, коротконогая, с равнодушным взглядом странных разноцветных глаз.

В своем мире Мих был против приема девушек на чисто мужские специальности: в пожарные, полицию, боевые войска. В борьбе с огнем, в рукопашной, в погоне им просто не хватало мышечной массы.

Но женщины-бурати эту установку подрубали на корню. Ух, какие были у бурати женщины! Что там — коня на скаку. Вот дракону шею свернуть — плевое дело. Взглядом башку продырявить — пожалуйста, почище любого трепана для лоботомии. Обидишь такую — и на всю оставшуюся жизнь инвалид. И физически, и морально.

Под мерный скрип колес Мих, разлегшись на циновке и положив руки за голову, вспоминал первые дни в чужом мире. Как он, испуганный и злой, продирался сквозь неизвестный науке кустарник там, где совсем недавно пролегала лесная дорожка вдоль малинника.

Собственно, ему еще несказанно повезло.

Ошарашенного, перетрусившего, бредущего неизвестно куда Миха подобрали лесники контеза Ваца Синеги. И как интересный экземпляр, изъясняющийся на непонятном языке и одетый как огородное пугало, доставили в замок. Вместе с рюкзаком. В котором ничего не тронули. Набреди Мих сначала на разбойников, жадных путников или просто дикого зверя — и все повернулось бы совсем по-другому. И тут же и закончилось. Не в его пользу.

Посмотреть на интересную находку собрались все члены семьи. Жизнерадостный, невероятно толстый контез Вац, пребывающий в состоянии вечного перекуса, его отец Жан, старый и худой, похожий на большого седого паука, беременная жена Сона и двое сыновей.

Мих, помнится, вел себя как последний осел: пытался что-то объяснить, кипятился, брызгал слюной, доказывал, тянулся пожать мужчинам руки, тряс мобильником. Семья контеза глазела на все это как на бесплатное представление комедианта и пожимала плечами.

Кончилось все тем, что старый контез Жан вдруг захрипел, закатил глаза, перестал дышать и, схватившись за грудь, осел на каменный пол.

Мих среагировал автоматически — вбили в голову на практических занятиях в институте. Плюс пару раз уже попадал в такие ситуации. Склонился, положил руку на шею, не почувствовал пульса и сильно ударил старика кулаком в грудь.

Два стражника запоздало наставили пики ему в застежку рубашки. Но дело было сделано. Старик судорожно вздохнул, потом, немного погодя, вздохнул еще раз, закряхтел и открыл глаза. Взгляд был мутный, несфокусированный. Но процесс пошел. Контезу-старшему на этот раз повезло реанимироваться.

Правда, одно ребро все же треснуло (а может, и сломалось; без рентгена поди проверь), пришлось накладывать давящую повязку. Но это были уже мелочи.

А к Миху после этого случая все благородное семейство прониклось глубоким уважением и убеждением, что он великий лекарь. Мих спокойно мог назваться шпионом далекого государства. Его все равно не выдали бы и уж тем более не выгнали.

Вац приставил к Миху учителя языка. Через два месяца лекарь худо-бедно заговорил. Он вообще был способный к языкам. А когда Мих выразил желание выучиться мастерству у живущей на далеком хуторе известной травницы, контез отправил ей в подарок двух поросят, чтобы была посговорчивее и повнимательнее.

Мих прожил у контеза без малого восемь месяцев. Его принимали если и не за члена семьи (все же родословная подкачала), то за верного друга. По вечерам за пышными, обильными обедами, когда мужчины вели нескончаемые разговоры о соседях, королевской семье, погоде и пахоте — Мих постигал тонкости мира, куда его угораздило попасть.

Мих присутствовал при родах госпожи Соны, которые, слава богу, прошли благополучно и его вмешательства не понадобилось. Мих был уверен, что опытная повитуха знает в деле родовспомоществования гораздо больше, чем он.

Заодно провел несколько кратких уроков гигиены у младшего поколения контезов. Не то чтобы верил, что его советам последуют, но хотелось хоть чем-то отплатить за гостеприимство.

Впрочем, отплатить скоро получилось сполна. Простудился и заболел младший сын контеза — пятилетний Родко. Простуда перешла в бронхит, а бронхит в воспаление легких.

Мальчик метался в жару, Мих просиживал рядом ночи напролет, меняя на пылающем лбу ребенка смоченные в уксусе салфетки. А потом, когда не удалось победить болезнь, достал из заветных, неприкосновенных запасов пачку антибиотиков. Из тех, что несколько месяцев назад вез матери. Тех, что берег на крайний случай. Для себя.

И мальчик через несколько дней пошел на поправку.

После этого случая Мих мог всю жизнь прожить у контеза без забот и бед, как мышь под веником. Но для себя он решил: если он в этот мир попал, то, значит, где-то существует ход обратно. Во всяком случае, в это верилось. А если сидеть на одном месте — никогда его не найдешь.

Так вот Мих и стал бродячим лекарем. Исходил большую часть провинции, а теперь отправился в путешествие. Он все еще надеялся вернуться домой.


Караван двигался очень медленно. Купцы делали частые остановки. Можно сказать, в каждом городе чуть побольше поселка. Вели долгие, до нескольких дней, переговоры с торговцами-оптовиками о покупке и продаже, иногда заканчивающиеся шумными попойками до утра с пьяными объятиями и слюнявыми поцелуями.

До полудня Данники маялись от похмелья. Потом приезжали фуры. Начиналась разгрузка коробок с кружевами и рулонов полотна, погрузка мешков, ящиков и бочек со всякой всячиной. Затем шли расчеты, подведение итогов и неспешное возвращение обратно на дорогу. И все начиналось сначала.

Мих скучал и кис от безделья. К тому же в набитых фургонах все труднее было устроиться с комфортом. Ящики норовили заехать в бок острым углом, мешки — прихлопнуть, а бочки — придавить. Приходилось выбираться на свет божий, устраиваться рядом с возницами, лицезреть широкие драконьи хвосты. Только и радости было, что пробежаться трусцой вокруг для разминки.

В конце концов Миха такое путешествие окончательно достало. У въезда в большой город в дне переезда до моря он распрощался с Данниками, рассчитывая добраться туда уже пешком.

Мих покинул караван до рассвета, после утомительного ночного перегона. Ворота были еще закрыты. Многочисленные путники: пешие, конные-драконные, караванные расположились недалеко в поле. Жгли костры, варили кашу, кипятили воду. Или просто дремали, завернувшись в плащи и куртки.

Мих пристроился на краю, рядом с лесом. Прислонился к лысому, без коры, белесому стволу дерева-голяка и попытался задремать, намотав лямки заплечного мешка на руку. Раззяв здесь не жаловали и не жалели. А где, скажите, с раззявами по-другому?

Хотелось есть. Хотелось выспаться в мягкой постели. Посмотреть новости по телику. Много чего хотелось…

В прохладном, предрассветном воздухе вдруг раздался женский крик. Крик повторился еще раз. И еще.

— Лекаря, — заволновалась толпа. — Есть ли лекарь? Неужели лекаря нету?

Мих тяжело вздохнул. Когда так кричат женщины, то это, вполне вероятно, к родам. А принимать роды он не любил. Вернее, не умел. Короткая институтская практика в гинекологическом отделении в Питере ничему его не научила. Разве что отбила всякое желание в скором времени заводить детей. Работая на скорой, Мих, бывало, что и доставлял рожениц в больницу, но те, будто чувствуя его беспомощность, терпели до приемного покоя. Ни одна не подвела. А в этом мире к рожонкам приглашали повивальных бабок.

Один раз, так случилось, Мих принял у измученной трехдневными схватками до нечеловеческого состояния немолодой женщины мертвого, с обвитой вокруг горла пуповиной, мальчика. За что был почти придушен мужем несчастной. Уже хрипел, когда соседи его отбили. Повторения не хотелось.

Но, добрый доктор Айболит, он под деревом сидит. Мих достал из мешка лекарскую косынку и, размахивая ею как флагом, стал пробираться сквозь густое человеческое варево: переступал через вытянутые ноги, огибал выставленные задницы, отлипал от пышных грудей. Люди расступались. Кто быстро, кто нехотя.

Цель Мих опознал издалека. По толпе любопытных, окруживших лежащую на земле стонущую женщину. Кто просто жадно глазел, кто давал советы, кому лень было посторониться. Развлечение себе нашли, козлы.

Мих растолкал любопытных. Подошел к рожонке, сказал строго: «Я — лекарь. Кто с тобой здесь? Муж? Пусть разгонит толпу. Не на что тут пялиться. Не бродячий цирк. Ма? Горячей воды, тетя. Вон у того костра попросите, там уже закипела. Как тебя зовут? Лин? И как тебя, Лин, угораздило отправиться в путь на сносях? Возвращались домой в город? Не успели? Расслабься, Лин. Роды первые? Схватки частые? Сейчас посмотрим, что у нас здесь. Я хороший лекарь. И знаю, что делаю».

Врал Мих. Врал Петербургский Айболит без зазрения совести. Мало чем мог он тут помочь. Но одно знал точно: лекарю должны верить. Безоговорочно и беспредельно. Иначе грош тебе цена.

Мих погладил горячий, раздутый живот. Попросил полить на руки воды, произвел внутренний осмотр. Похоже было, что шейка матки полностью раскрылась. Рука оказалась в крови. Это нормально или что-то пошло не так?

— Вот что, Лин. Осталось совсем чуть-чуть. Теперь все зависит от тебя. От того, как правильно ты будешь тужиться. Делай это только по моей команде. Вот пошла хорошая схватка. Давай, милая.

— Молодец, Лин. Сожми мою руку. Или руку Ма. Так будет легче.

— Еще раз. Я знаю, что ты устала. Но надо. Надо.

— Последний раз.

— Самый последний.

— Самый-самый последний.

Все!


Младенец оказался девочкой. Здоровой и вполне себе жизнеспособной. Мих шлепнул ее по попке. Девочка запищала котенком, сморщив красное личико.

Мих передал ребенка на руки всхлипывающей Ма. Велел обмыть и запеленать. Повернулся к Лин. И вот тут зашлось сердце.

На серой простыне под рожонкой стремительно расплывалось красное пятно.

Послеродовое кровотечение. Черт. Ему не по силам такое кровотечение остановить. В Питере, приехав по такому вызову, Мих бы уже вез Лин в больницу, прилаживая по дороге капельницу с физиологическим раствором. А в больнице готовили бы операционную.

Что он, мать вашу, мог сделать здесь, имея под рукой клещи для дерганья зубов и банку с собачьим жиром. Можно заварить траву зинь, способствующую свертываемости крови. Но здесь она поможет, как мертвому припарки.

Всходило красное, распухшее, как после попойки, солнце, совершенно равнодушное к людским бедам. Простыня совсем намокла. Кровь стекала на пожухлую траву.

У девушки Лин, прожившей на свете не больше восемнадцати лет, посерело лицо, запали глаза, выступили на лбу капли пота.

Она пыталась что-то сказать, но лишь невнятно шептала побелевшими губами.

— Что же это такое? — испуганно спрашивала Ма, прижимая к себе новорожденную. — Все будет хорошо?

Мих отрицательно покачал головой: «Лин умирает. Истекает кровью. Я ничего не могу сделать. Посидите с ней. Вы и этот мальчик, муж. Проводите. Я подержу ребенка».

Ма закусила ладонь. Завыла тихо, сквозь зубы. Мих едва успел подхватить сверток с девочкой. Муж Лин, совсем еще молодой, растерянный, толком не понимающий, что происходит, опустился рядом с ней на землю, стал гладить по волосам.

Мих пощупал слабый, частый пульс. Сколько еще молодое, сильное тело будет бороться за жизнь? В человеческом организме пять литров крови. Немного времени требуется, чтобы всю ее потерять.

Смерть явилась на поляну собирать законную жатву. Дышала холодом в затылок. Торопила, звала. Собиралась совершить таинство ухода.

— Здравствуй, лекарь Мих, — раздался рядом знакомый голос.

Мих поднял голову. Сквозь толпу к нему протискивалась девушка Ивка. Данница.

— Рожонка умирает, — устало сказал он, вытирая окровавленные руки о ветошь. И добавил зло: — У них нет денег заплатить за чеканки. И у меня нет.

Ма и муж Лин, поглощенные своей бедой, даже не обернулись. Чеканки были из другой, богатой и сытой жизни. С замками, выездами, перчатками на руках и поросенком на вертеле. А в их мире жили и умирали без них.

Данница, хмуря белесые брови, взглянула на красную траву, вдохнула тяжелый запах крови. Постояла мгновение, покачиваясь на носках, и решительным жестом достала из-под фартука обгоревший кошель. Тонкие пальцы споро развязали черный шнурок.

Чеканка блеснула на солнце. Ивка оттолкнула ничего не понимающих близких Лин и прижала серебряный металл к неподвижной руке девушки.

— Чеканка, — раздалось вокруг. — Чеканка. Данница. Данница. Чеканка.

У Лин не осталось сил кричать, когда чеканка стала растворяться в умирающей плоти. Утренний ветер быстро разогнал розовый дым.

Кровотечение прекратилось через пять минут. Лицо у рожонки порозовело, заблестели глаза. Она попросила воды. Долго не могла оторваться от котелка, пила взахлеб, капли сбегали по подбородку, капали на грудь.

Ма кинулась было целовать Ивке руки. Стала предлагать все деньги, что у них были. Ивка хмуро отмахнулась. У Миха создалось впечатление, что Данница сама не рада опрометчивому поступку.

Лекарь скомкал окровавленную простыню, постелил свежую.

Закряхтел младенец, требуя кормежки. Лин расстегнула помятую рубашку.

Ивка села на землю, вытряхнула из башмака мелкий камушек.

— Спасибо тебе, — сказал Мих, — не ожидал.

Девушка только губы поджала.

— Данница спасла рожонку. Не оставила сиротой ребенка, — раздался рядом низкий хрипловатый голос. — Шапку по кругу!

К Миху и Ивке подошел молодой смуглый человек в полосатой рубахе, стянул с головы соломенную шляпу, кинул в нее два серебряных таллена, поднял над головой.

— Шапку по кругу!

Звенели, падая, медные монеты. Четвертаки, полушки, полуталлены и таллены. Их бросали в шляпу крестьяне из ближних деревень и Данники из дальних краев. Женщины в потертых платьях с простых повозок и расфранченные молодые люди из окон карет. Улыбающиеся дети и морщинистые печальные старики.

— Шапку по кругу.

Соломенная шляпа вернулась наполненная до краев медью и серебром. Человек в полосатой рубахе передал ее Ивке, представился: «Славен. Я Данник, бываю в этом городе часто. Меня тут каждая собака знает. Штучный ты товар, девочка. Деньги отнеси меняле на базарной площади. Скажи ему: что не хватит до золотого, пусть запишет за мной».

Добавил смеясь: «Выходи за меня замуж, Данница. Страсть, как ты мне по душе пришлась. Я такую по всему свету искал».

Ивка покраснела. Сказала сердито: «Меня жених ждет. И потом, я только в Милограде жить могу».

— Ради такой готов в Милоград перебраться. Да ну его, жениха этого. Не стоит он тебя. Когда домой собираешься?

— Через полгода.

— Жди в гости. Как зовут тебя?

— Ивка.

— Вот и хорошо, Ивка. Приглашаю на ужин. Я остановился в корчме Таверана, будет время и желание — приходи. Буду рад.


Мих и Ивка сидели на поваленном дереве в городском парке. Мих угощал девушку остатками сахарных фиников, рассказывал о поездке в Регнауш, но Данница слушала вполуха, хмурилась, ела без аппетита.

— Что-то не так? — спросил Мих.

Ивка вдруг разрыдалась: «А вдруг и у меня как у этой девушки? Вдруг я умру, пока рожать буду? Мало, что больно и страшно, так еще и опасно!

— Ну, такое редко случается. А ты оставь одну чеканку для себя. На всякий случай. Потом вернешь магу как непроданную.

— Ничего ты не знаешь, — зло выкрикнула Ивка. — Мы же в этом Милограде как прокаженные. Не такие, как все. На нас чеканки не действуют. Единственных во всем королевстве.

Мих виновато пожал плечами. Сказать тут было нечего.

Ивка вытерла ладонью слезы. Тщательно отряхнула передник: «Проводишь меня до корчмы Таверана?»

— Знаешь, Ивка, — осторожно начал Мих, — не надо так буквально верить тому, что говорят тебе молодые мужчины».

— А я и не верю. Отвлечься хочу. Хорошо время провести, — грустно усмехнулась Ивка. — Так проводишь?

Мих легко поднялся, галантным кавалером протянул руку, сказал непонятно: «Для вас, мадемуазель, я готов на все».


Глава 5

— Дорогой мой, на чем держится Мир?

— Мой дорогой, Мир держится на душах ушедших.

Из разговора двух умных магов

Ивка


Ивка стянула липнущую к телу мокрую рубашку, короткие, до щиколоток, полотняные штаны. Тело сразу же покрылось гусиной кожей. Девушка завернулась в тонкое, ветхое полотенце, стала отжимать волосы. Деревянный настил вокруг сразу потемнел от влаги. Рядом сидели и лежали на скамьях, греясь на солнце, женщины поселка Раттенпуль, бесстыдно выставив плоские белые зады и раскинув ноги, жевали вонючий табак, сплевывали на горячие камни коричневую слюну сквозь порченые зубы, сплетничали. Голые тощие карапузы носились вокруг, загорелые и шустрые, как мелкие рыбешки. Матери покрикивали на них, чтобы не приближались к воде. Дети не слушались, подбегали к краю деревянного настила, опускали в воду облепленные песком ноги. Женщины шлепали непослушных. Над скамейками стоял густой рев.

Купальня была бесплатная, народ здесь собирался простой. Ивка пристроилась с краю на лавке, вытянула ноги.

На берегу была еще одна купальня, где брали за вход деньги. Там стояли деревянные лежаки, кресла, слуги разносили запотевшие стаканы с холодным соком, фрукты и печенье. Но Ивке было жаль денег на такое удовольствие. Хотя у нее в кошельке и лежали теперь три серебряные монетки — то, что осталось сверху золотого, собранного за спасение рожонки.

Сегодня она собиралась окунуться в море еще раз, а потом отправиться смотреть на закат. За свое месячное пребывание в Раттенпуле Ивка не пропустила еще ни одного. Сердце щемило радостью и тоской, когда раскаленный круг, похожий на маковый цветок, высветив на воде алую дорожку, медленно скрывался за горизонтом. Сразу становилось темно, и Ивка спешила домой, в крошечную, но чистую комнату с печкой, кроватью и колченогим столом, на котором всегда стояли свежие цветы. Ходить ночью по пустынным улицам она боялась. Ивка доставала сыр, хлеб, нагретые солнцем помидоры, бутылку сидра. С удовольствием утоляла голод. Замечательно было бы, конечно, разделить поздний ужин с кем-нибудь из знакомых, но и так было хорошо.

Девушка, как и рассчитывала, нашла место кухарки у бригады каменщиков. Подрядчик строил высоченную ратушу из четырех этажей. Уже был закончен подвал, лужайка в центре города была полностью скрыта под деревянными балками, штабелями досок и сваленными в кучи кирпичами.

Вставала Ивка затемно, разводила огонь в очаге, приносила из колодца воды. Варила нехитрую еду из привезенных подрядчиком продуктов. Пшеничную и гречишную каши на сале, острые супы с летними овощами: свеклой, морковкой, горохом; картофельное жаркое с нарубленными коровьими хвостами. Но никто большего и не требовал. Мужики хвалили. Освобождалась Ивка рано и, перемыв котлы, сразу шла на море. Покупала сладкие персики и груши. Странный местный виноград с ягодами двух цветов: желтого и фиолетового. Купалась или бродила по заросшему диким кустарником скалистому берегу.

Жарко, сухо, солнце светит прямо в глаза, согревает каждую косточку. Из-за стен купальни пахнет жареной рыбой — это готовят ужин носатые сердитые братья в забрызганных жиром фартуках в харчевне на берегу. После купания Ивка зайдет туда и купит сразу двойную порцию. Есть хотелось всегда. Даже ночью она вскакивала с постели и жадно поглощала припасенные как раз на такой случай хлеб и яблоки.

Ивка вытерла нос загоревшей рукой, с наслаждением вдохнула идущий от нее запах водорослей, дотронулась языком до горько-соленой кожи.

Женщины вокруг Ивки расхаживали голышом, не стеснялись. Одна из них присела на острую гальку, сунула грудь в голубых прожилках орущему лысому младенцу с покрытым коростой затылком. Женщина походила на старую сморщенную грушу. На смуглой спине отчетливо проступали ребра. Дряблый отвисший живот складками лежал на коленях. Рядом с женщиной стояла молодка на сносях. Казалось, ее распирает изнутри огромное яблоко. Фасолина пупка торчала вперед на натянутой, как на барабане, коже. Казалось, дотронься, и кожа треснет, брызнут во все стороны внутренние соки, и младенец упадет к тоненьким ломким ногам. Неужели Ивка скоро станет такой же? Ведь у нее самой, еще невидимый под платьем, но хорошо ощутимый руками, живот стал понемногу наливаться, выдаваясь вперед. Данница почему-то стыдилась этого, старалась всячески живот прикрыть, защитить от посторонних глаз.

— Эй, — крикнула ей брюхатая девица, уперев руки в необъятные бока. — Уступи место. Тяжелая я.

— Я тоже тяжелая! — огрызнулась Ивка.

— Я тяжелее. Уступи, бесстыжая какая.

Женщины вокруг зацокали языками в предвкушении приближающейся ссоры. Им очень хотелось посмотреть, как две девицы будут царапать друг другу лицо и драть волосы.

— Жолина! — тоненько крикнул кто-то. — Врежь этой чужачке. Пусть знает!

Ивка плюнула и встала. Не то, чтобы испугалась, а неохота было связываться.

Отвернулась к стене и начала натягивать еще влажные рубашку и штаны. Пошла к воде. В рубашках и штанах купалось все местное население. И мужчины и женщины. Называлось это неудобное безобразие «купальный костюм».

Раттенпульцы хорошо плавали, заплывали далеко в море. Ивка пыталась научиться, но получалось плохо. Она отчаянно колотила руками и ногами по воде, уходила под воду, выныривала испуганная, отплевывалась, терла глаза. Глаза тут же начинало щипать. Но все равно было хорошо.

Несколько раз Ивка каталась на парусной лодке. Такое удовольствие стоило всего два медяка. Прохладный ветер обдувал разгоряченное лицо. Вдоль опущенной в зеленую воду ладони поднималась белая пена. Один раз прямо перед носом выскочила из воды в воздух красная рыба с выпученными глазами. Удивленно глянула на Ивку и скрылась в волнах. Говорили, что иногда вечером из глубины поднимаются мертвенно-бледные русалки с хвостами в гниющей чешуе и заманивают за собой неудачливых рыбаков. Говорили, повелитель моря, Кептун, когда бывает в ярости, размахивает своим каменным трезубцем, и тогда поднимается страшный шторм. Говорили, живет на дне мудрая змея Медун, исполняющая желания тех, кто сумел до нее донырнуть. А донырнуть до нее можно только с огромным камнем в руках. Но мало ли о чем говорили в поселке Раттенпуль.


Над очагом булькала в котле гречишная каша. Ивка, поудобнее устроившись на круглом камне, толкла в ступке горошины перца. Размышляла о том, сколько картошки надо будет начистить для супа, сколько налущить гороха, и купит ли хозяин ставший дешевым местный виноград. Медленно выползали из-под навеса заспанные строители, зевали, кряхтели, плескали в лицо холодную воду из ведра.

Кто-то из работников неожиданно схватил Ивку за шею мокрыми руками. Данница сердито стеганула его полотенцем. Вот нашли забаву: пугать ее, когда совсем не ждет. А то еще и за седальницу щиплют. А ведь у каждого дома жена или две. И куча детей. Хорошо хоть, приставать не пристают. Да и то только потому, что Ивка первым же вечером поведала им во всех ужасных подробностях историю Рога.


Ивка спустилась по узкой, крутой тропе, присела на нагретый за день камень лицом к морю, устало прикрыла глаза. Но и сквозь веки чувствовала красное тепло вечернего солнца.

Напротив возвышался над водой заросший морской травой бугристый валун, похожий на подгоревшую, заплесневелую горбушку. Ивке хотелось когда-нибудь доплыть до него. Но по всему выходило, что желание так желанием и останется. Как раз в этом месте глубоко становилось сразу у берега. Один раз Ивка попробовала достать до дна, ушла под воду, испугалась и скорее выбралась на берег. На воде Ивка держалась так же хорошо, как чугунный утюг Ма Уллики.

— Эй, ты ушнула там? — раздалось со стороны моря.

Ивка открыла глаза, удивленно огляделась. У недостижимого валуна, на одном из подводных его выступов, пристроилась пухлявая девица. Мокрая светлая коса ее была перекинута на грудь. Полотняная рубашка «купального костюма» сползла с бледного плеча, открывая выступающие ключицы. Верхние зубы девицы выдавались вперед, отчего та напоминала малахольного кролика, решившегося искупаться.

— Я тебя чашто на берегу вижу. Любишь море? — голос незнакомки звучал так, будто маялась она круглый год сильным насморком.

— Очень! Всю жизнь бы так сидела, — улыбнулась Ивка.

Насморочная девица улыбнулась в ответ. Среди остреньких зубов не хватало одного резца. Незнакомка, устраиваясь поудобнее, повернулась к Ивке боком. На правой скуле отчетливо проступал лиловый кровоподтек.

— Што шмотришь, — нахмурилась девица. — Это Па так шердилша. Он у меня знаешь какой вшпыльчивый.

— За что сердился? — поинтересовалась Ивка.

— Замуж выдать хочет, — охотно начала рассказывать девица. — А я не хочу. От шватов прячусь. Я другого люблю. Тебя вот еще жамуж не выдают?

— Думали, но я раньше Данницей стала. Теперь меня в жены вряд ли возьмут. С ребенком-то. Разве что вдовец старый.

— Ну и не жалей. Чего там хорошего, взамуже. Я бы вот веш век швободной прожила. Я здесь чашто бываю. Тут к берегу парнишка один приходит. Кра-а-асивый. Глаза синие, кудри смоляные, плечи широкие. Заглядетьша можно. А уж когда петь начинает — тут у меня шердце заходитша. Я ему подпевать из воды начинаю, он вше оглядываетша, оглядываетша, меня глазами ищет. А я вше прячусь, все прячусь. Так мы вмеште друг дружке подпеваем до шамого рашвета. Сладко так. Только смотри, глаз на него не клади. А то утоплю.

— А что ты парнишке не покажешься?

— Да ты што, — замахала руками девица. — Па узнает: меня убьет, его убъет. Нет, лучше мне швой век одной вековать.

Девушка шмыгнула носом, высморкалась в пальцы, подплыла ближе к берегу.

— Ой, што это у тебя за шклянка на груди вишит?

— Так, настой лекарственный.

— И вовше не наштой. Я знаю, знаю, это горькая роша из Маковой Долины. Отдай ее мне, хоть забудушь до утра от тяжелых мышлей.

— Ну, горькушка денег стоит, — сразу перешла Ивка на деловой тон.

— Подумаешь, денег, — небрежно бросила новая знакомица. — Тебе школько?

Достала откуда-то из воды сплетенный из зеленых нитей кошель, вытряхнула на ладонь содержимое. Серебряные монеты рыбьей чешуей блеснули в руке: «Трех хватит?»

Ивка на столько не рассчитывала, но пробурчала недовольно: «Мне за горькушку эту пять обещали».

— Врешь ты все, — заявила девица. — А хоть бы и пять.

Отсчитала таллены, подплыла к берегу, протянула Ивке. Рука оказалась неожиданно теплой, будто прогретой у зимней раскаленной печки.

Ивка стянула с шеи склянку с росой.

Девица выдернула пробку, жадно вылила содержимое склянки в рот, поморщилась. Замерла, прислушиваясь к своим ощущениям. Глаза ее медленно подернулись масляной пленкой, рот растянулся в счастливой улыбке.

— Хорошо-то как! — девица крутанулась в воде, мелькнула полоска незагорелой кожи под рубашкой, взвился и с силой ударил по воде огромный рыбий хвост. Полетели в стороны холодные брызги.

— Для тебя уже готово мешто в небешной лодке, — хихикнула девица и добавила, подумав: — Скоро отплывать. Собирайся, милая.

Показала Ивке длинный зеленый язык, вскрикнула и ушла на глубину. Пропала странным мороком. Была — не была. Кто знает. Но монетки в руке остались, не пропали.

— Вот ведь почудится, — удивленно покачала головой Ивка. Встала и, подобрав подол, на всякий случай побыстрее убралась с места странной встречи.

В спину ей летели, дробились в воздухе разудалые, не очень разборчивые слова песни.

Черну воду не пила-а-а,

Чай тебе я не мила-а-а.

Я при… тебе… в ночи…

Интересно, — думала Ивка, отодвигая на ходу от лица ветки с колючими листьями. — Придет ли сегодня парень-красавец на берег петь вместе. И если придет — чем это все закончится.


Ивка разложила на столе чеканки. Тщательно пересчитала несколько раз. Она точно знала, что их осталось пять, но девушке доставляло удовольствие дотрагиваться до блестящей, покрытой рунами поверхности, гладить прохладный металл, протирать мягким куском материи причудливо изрезанные края.

Чеканки прилипали к пальцам. Ивка поднимала над столом руку. Чеканки не падали, держались крепко, будто приклеенные. Над ними плыл розовый дым. Едва ощутимо пахло хвоей. Во рту стоял горький привкус полыни.

С чеканками было жалко расставаться.

Несколько раз Ивка выходила на площадь перед ратушей, там, справа от входа, негласно было выделено место, где собирались Данницы и те, кому был нужен их спасительный товар.

Вблизи от города находился санаториум хворых черной лихорадкой, от которой больше умирали, чем вылечивались.

Там под присмотром врачевателей больные принимали ванны из подогретой морской воды, лежали в чанах с жирными грязями, глотали вытяжки из морских водорослей и настойки местных горных трав.

Больные бывали в городе. Иногда их можно было отличить от здоровых людей лишь по частому сухому кашлю, но иногда попадались на глаза те, на ком черная лихорадка ставила глубокую печать. Изможденные, с блестящими глазами, с обтянутыми сухой, желтоватой кожей худыми лицами. Эти постоянно носили с собой склянки для темной, с красными прожилками мокроты, исторгаемой их больными легкими. Таких старались обходить стороной.

Ивка часами просиживала на скамейке у ратуши, но к ней никто не подходил. То ли не было у больных таких денег, то ли теплилась еще надежда на выздоровление.

В конце концов Ивка вовсе перестала выбираться на площадь. Чеканки можно было продать и в другом месте. Не клин же сошелся на этом приморском тихом городе.

— Э! — забарабанили вдруг в дверь.

Ивка осторожно выглянула в окно. Один из каменщиков бригады, которых она кормила, упорно стучал кулаком по тонким доскам.

— Пу-усти, — пьяно бубнил он, — пу-усти, зараза.

— Уходи, — сердито закричала из-за двери Ивка. — Уходи. Я заклятие призову.

— Не уйду, — упрямился мужик. — Ты сладкая. Тебе без меня ску-учно. Пусти, справим удовольствие.

Ивка вздохнула, дотронулась на всякий случай до оберега, забралась с ногами на кровать и стала ждать, когда пьяный каменщик уберется.

Будь здесь Ма Оница, она бы знала, что дураку ответить, а то и ушат помоев вылила бы на его голову. Ма Оница была остра на язык и скора на расправу.

Вдруг невыносимо захотелось оказаться дома, в окружении знакомых запахов и звуков. Расцеловать Ма, обнять Па, прижать к груди лохматую голову Верики. Что говорить, Ивка порядком соскучилась. Но путешествия прерывать не собиралась и не торопила дни, оставшиеся до возвращения. Сколько еще оставалось в мире удивительного, не увиденного ею.


— Вот образцы материи, которая у меня есть. Не сомневайтесь, госпожа, качество самое отменное, стирается хорошо и не мнется. Сноса ему не будет, здоровья вам на долгие годы, — портниха обращалась к Ивке почтительно, заглядывала в глаза, улыбалась широко.

Ивка к такому вниманию не привыкла и чувствовала себя не в своей тарелке.

Но это не помешало ей самым тщательным образом пощупать, помять и даже понюхать то, что предлагала ей мастерица: красный атлас, синий батист, желтый крепдешин. В конце концов девушка остановилась на отрезе светло-серого, жемчужного оттенка, плотного сатина. Теперь оставалось самое трудное — выбрать фасон. Портниха принесла книгу с рисунками. Ивка задумчиво стала листать страницы.

Через две недели платье было готово. Светлое, маркое, с вызывающе низким лифом, пышными рукавами, которые невозможно засучить, многочисленными складками на юбке, которые невозможно отгладить. Это было ужасно непрактично. Но это было прекрасно.

Ивка решилась потратить на обновку серебряный таллен. Непростительная расточительность, но жалеть о содеянном почему-то не получалось.

Также были сделаны на заказ черные полусапожки из тонкой, мягкой кожи и новый чепец.

Ивка, нарядившись, долго кружилась по своей маленькой комнатке, а потом аккуратно сложила обновки и убрала в котомку. Представить себя разгуливающей в Раттенпуле в таком наряде она не могла совершенно. Да и скажите на милость, не варить же в таком картошку. К тому же Ивка могла побиться об заклад, что каждый пришедший на ужин каменщик попытается заглянуть ей за корсаж.

Пройтись бы приодевшейся, с настоящей, сделанной куафером прической перед Славеном. Вот он бы оценил. И нужные слова нашел.

«Королева моя. Краше и желаннее тебя никого нет. В глазах твоих звезды, в улыбке сладость, в волосах серебряные колокольцы».

Вот как бы он говорил. Может быть, даже скорее всего, эти слова ничего не значили. Но хотелось их слушать еще и еще. Купаться в них, тонуть, умирать и возрождаться заново.

А потом бы платье легло на спинку стула, погасли бы свечи, взметнулась облаком белая простыня…

Прекрати, — приказала себе Ивка. — Ты из Милограда. В Милограде все не так. Все по-другому. А мечты на тарелку не положишь. И хреном не приправишь. И тяжелая ты, на пятом месяце. Уже скоро к дому поворачивать.

Еще через неделю Ивка взяла расчет, запаслась краюхой хлеба и бутылью с водой, сложила вещи и снова собралась считать данны. И она точно знала, куда теперь лежит ее путь. Оставалось только в последний раз взглянуть на море.


Маг-У-Терры


«Родители часто приходят ко мне во сне. Па ждет в библиотеке, Ма, немножечко бесцеремонно, направляется сразу в спальню.

— Ма! — говорю я ей, гладя тонкие запястья в голубых венках, — ты же видишь, я уже взрослый мужчина. Мало ли чем я могу быть занят.

— Пустяки, — тихо смеется Ма, гладя меня по голове. — Ничем ты не занят. И мы с тобой вдоволь поговорим. Я соскучилась.

И мы говорим, говорим ночь напролет. В основном обо мне. Ма интересна каждая подробность. О книгах, которые я прочел, о людях, с которыми я встретился, о девушках, которым я улыбнулся.

С легкой укоризной в голосе Ма спрашивает, не собрался ли я, наконец, жениться. И расстраивается, когда я сообщаю, что еще не готов. Раньше я отговаривался тем, что все девицы в округе неинтересны и некрасивы. Но теперь я расскажу ей о регине. И глаза Ма увлажнятся от радости. И мы выпьем за это горячего пряного вина из дорогих бокалов, которые я разбил в детстве, лет двадцать назад. И за которые меня никто не ругал.

А потом Ма отступает, тает в ночи, уступая место Па.

В библиотеке ярко горят дрова в камине, Па с удовольствием листает страницы старинных книг, вертит в руках незажженную трубку. От него забыто пахнет табаком и свежестью туго накрахмаленных рубашек.

— Я горжусь тобой, сын, — говорит он.

— Но Па, я не оправдал твоих ожиданий, не стал великим магом, продолжателем традиций нашего рода.

— Неправда, — отвечает Па. — Ты умен, ты смел, ты красив, в конце концов. И ты еще себя покажешь. Какие твои годы. Еще не женат, не обременен семьей. Давай лучше поговорим о политике нынешнего короля, о новейших теориях мироздания или о достоинствах верховых драконов. Как мужчина с мужчиной. Я скучаю по тебе, сын.

И мы говорим, говорим.

А под утро, когда сон становится чуток, и луч солнца скользит по сомкнутым векам, родители садятся в небесную лодку, где уже терпеливо сидят, сложив руки на коленях, другие путешественники в красных шляпах и чепцах, запасенных специально для этого путешествия. Чем дальше от носа корабля, тем меньше у путников осталось по ту сторону добрых дел. Ведь с задних сидений так легко быть утащенным в пучину небесного океана потеряшами и скитаться там вечно вместе с ними до скончания веков.

Песьеголовый кормчий Разунах взмахивает веслом и направляет ладью в сторону горизонта. Туда, куда нет доступа живым, но откуда приходят умершие, независимо от того, зовем мы их или нет.

За спиной каждого ныне живущего стоит непобедимая армия невидимых защитников. Нет в руках ее воинов острых мечей, не развеваются над ее рядами разноцветные штандарты, не выбивают грозную дробь тугие барабаны, но страшнее и беспощаднее этой армии нет на земле. И за землей тоже нет.

Она не даст вам пасть духом, затосковать, потерять веру. Она будет защищать вас до последней капли крови. Вашей крови. Ведь своей у них давно уже нет.

Боюсь ли я смерти? Конечно, как все обычные люди. Но еще больше я боюсь исчезнуть, не оставив за собой того, к кому я мог бы по ночам направлять легкую небесную лодку. Песьеголовый кормчий Разунах берет за проезд звонкой монетой человеческой памяти. Пока есть в этом мире хоть кто-то, кто помнит и чтит своих предков, им есть куда возвращаться из-за далекого горизонта.

Я тоже когда-нибудь буду заходить в библиотеку моего замка, где будут ждать меня за книгой и бокалом вина мои сыновья. И сыновья сыновей. И их сыновья. Кто посмеет возразить, что не на этом держится мир?»


Записки об ушедших, сделанные Магом-У-Терры во время путешествия.


— Господин маг, извольте позавтракать! — Хмут стучал в дверь гостиничного номера уже не в первый раз.

— Отстань! Позже! — раздраженно отвечал ему Маг-У-Терры.

Путешественник-поневоле лежал в неубранной постели, закинув ноги в сапогах на спинку кровати, и предавался грустным мыслям. О том, что дальше откладывать визит к обожаемому дяде уже неприлично. И надо взять себя в руки и, наконец, совершить неизбежное. Брать себя в руки категорически не хотелось. Хотелось спрятаться под одеяло и, как в детстве, натянуть на голову подушку.

— Господин! Остынут ваши любимые блинчики с малиновым вареньем! И чай остынет тоже!

Маг-У-Терры запустил в дверь первым, что попалось под руку — жестяным тазиком для умывания.

Умный Хмут все понял и замолчал уже надолго.

Любимый, единственный дядя, с языком, длинным и острым, как гвардейская пика, с нетерпением хищника ждал племянника на смертном одре.

Какими словами встретит он Мага-У-Терры на этот раз?

— Говорил я твоему Па, что не стоит брать в жены девушку из рода Марголис. Они красивы, но ни одной еще не удалось разродиться кем-нибудь путным.

— Не стоило твоему Па посылать сына в Университет. Ничему хорошему научиться там все равно невозможно. Пустая трата денег.

— Пора тебе, лентяю, перестать валять дурака, перебороть недуг и начать плести заклинания. Уверен, будь я на твоем месте — все было бы по-другому.

Это была только малая часть того, что пришлось выслушать Магу-У-Терры во время нечастых визитов в родовой дядин замок.

— Господин! Вы заработаете катар желудка!

— Хорошо, — сдался маг и скинул ноги на пол. — Неси сюда эти треклятые б-б-блинчики.

Дверь распахнулась. В проеме с видом победителя стоял Хмут с подносом в руках. На подносе возвышались дышащая паром чашка чая, тарелка с внушительной порцией золотистых блинчиков и миска с вареньем. Маг нахмурился. За спиной Хмута маячила неизвестная личность и призывно махала длинными ручищами.

Хмут, почувствовав присутствие чужака, загородил собой проход.

— Господин Маг, — затараторила личность, оказавшаяся бородатым загорелым мужиком без возраста в чистой, подвязанной веревкой рубахе. — Не желаете ли в поездку на Кладбище Гигантов? Нигде такого больше не увидите. Дорога туда плохая, так мы в паланкине доставим. В лучшем виде. Аккуратно, как перышко, донесем. День туда. День обратно. Не сомневайтесь, дешевле и лучше чем у нас нигде не найдете.

Кладбище Гигантов. Как Маг-У-Терры мог о нем забыть. Конечно! Обязательно! Всенепременно!

— Заходи, — велел он мужику. — Как тебя зовут, и кто может за тебя поручиться?


Маг-У-Терры проводил нежным взглядом сутулую спину будущего носильщика. На душе пели соловьи и цвели ландыши. Поездка к дяде откладывалась. День туда. День обратно. Еще день на подготовку. Два дня. Нет, три. Город, где он остановился, большой. Тут должна быть библиотека. Надо полистать книги со старинными историями. Вспомнить то, чему его учили. Подготовиться. Хмут пока запасется провиантом. Сапоги почистит, в конце концов. Нет, меньше чем три дня на подготовку никак не получится.


Восемь носильщиков, ледащих на вид, но крепких, осторожно опустили паланкин у входа в пещеру. Маг-У-Терры сразу выбрался наружу — размять затекшие ноги. За ним тут же вылез Хмут с кувшином разбавленного розового вина в руках.

Рядом остановился богато разукрашенный портшез с плотно завешенными окнами. Один из носильщиков споро отворил дверь, помог спуститься на землю двум дамам: молодой и пожилой. То ли дочери и матери, то ли воспитаннице и дуэнье. Обе дамы были одеты в новенькие, с иголочки, дорожные костюмы. Пышные, туго накрахмаленные, обшитые рюшами. То есть те, которые сильнее всего остального могут заставить пуститься в дорогу. После того, конечно, когда вы насмотритесь на себя в зеркало. На вид костюмы были гораздо более неудобные, чем обычные платья без кринолина.

Обе женщины выглядели уставшими и бледными, прижимали к носу надушенные носовые платки, но увидев Мага-У-Терры, заметно оживились. Надо сказать, что при виде мага оживлялись многие представительницы прекрасного пола. Молодой, богатый на вид, судя по всему, не связанный супружескими узами, он был желанной добычей.

Почти у каждой, самой тихой и скромной на вид, девицы живет в душе безжалостная, коварная воительница, охотница за «самым-лучшим-в-мире-мужем». И не страшны ей любые преграды.

— Сударь! — пожилая женщина начала беседу первой. Молодая при этом громко хихикнула в ладонь, поправила прическу и покраснела. — Меня зовут контеза Бербелла, а это моя дочь Зарина. Не хотите ли вы присоединиться к нам при осмотре Кладбища?

Маг-У-Терры не хотел, но отказаться было бы весьма невежливо. Он вздохнул про себя, представился и протянул вперед руку приглашающим жестом.


Носильщики, они же проводники, шли впереди. Освещали узкий проход в пещеру чадящими факелами. Земля тут была скалистая, неровная, под сапогами бугрились острые камни, летела вокруг щебенка. Дамы то и дело подворачивали лодыжки, испуганно вскрикивали. Наверное, им уже очень хотелось повернуть обратно, но они мужественно терпели неудобства ради нового знакомого.

Раздался звук рвущейся материи. Молодая контеза громко завизжала.

— Моя дорогая! — недовольно прошипела контеза старшая. — Пожалуйста, будь посдержаннее. Что подумает о тебе наш попутчик.

— Извините, господин маг, — Зарина чуть не плакала. — Ма, я, кажется, порвала платье на…

— Замолчи, Зарина! Господину магу совсем не интересно слушать такие подробности. Наберись терпения.

Маг-У-Терры грустно подумал о том, что будет, если в пещере окажутся летучие мыши.

Вскоре они добрались до места. Пещера открылась неожиданно и во всем своем великолепии. Высокий, в перламутровых сталактитах свод с неровным отверстием наверху, пропускающим солнечный свет; подземное, гладкое как зеркало, озеро посредине и, главное, за чем они сюда пришли: стены в рисунках, сделанные красной охрой.

Маг-У-Терры подвел дам к первому рисунку. На нем гигант с обнаженным торсом уносил с дороги огромный валун. Сведены были на переносице широкие брови, глаза смотрели холодно и бесстрастно. На обочине дороги сидели многочисленные зрители, хорошо, если гиганту по колено. Зрители махали руками, кидали вверх шляпы и платки, кто-то особо рьяный запустил в небо тяжелый башмак.

На втором рисунке великан переносил через реку шестерых людей в плетеной корзине. Бурлящая вода поднималась гиганту почти до пояса. На берегу толпились ожидающие своей очереди на переправу.

На последнем рисунке двое гигантов — мужчина и женщина — танцевали. Взметались в воздух короткие юбки, мелькали в прыжке сильные ноги, взлетали вверх руки. Великаны улыбались. Люди вокруг азартно хлопали в ладони. Но стояли на всякий случай подальше.

— Посмотрите внимательно на рисунки, — рассказывал Маг-У-Терры. — Судя по технике исполнения, сделаны они были многие столетия, а то и тысячелетия назад. Похоже, что гиганты обитали лишь в районе вокруг пещеры и исчезли очень давно. Во всяком случае, в старинных книгах о них не упоминается ни слова. Думаю, что название свое Кладбище Гигантов получило в насмешку, никому не удалось разыскать ни жилищ, ни предметов быта, ни захоронений великанов. Все, что было найдено в пещере и вокруг нее, принадлежало людям обыкновенного роста. Я знаю об этом, так как лет пять назад побывала здесь с раскопками научная экспедиция из Университета. Известные на всю страну Профессора обследовали каждый камень в округе. Загадка гигантов до сих пор тревожит умы ученых.

— Какой вы умный, — благоговейно поднесла руки к щекам Зарина.

— Я провел в стенах Университета четыре года. За это время всякий бы чему-то научился.

— А я умею читать! — с гордостью воскликнула молодая контеза. Улыбнулась, повела глазами, не дождалась желаемого результата, улыбнулась еще раз, уже настойчивее, и взяла Мага-У-Терры под руку.

Какая, однако, настырная особа, — подумал маг, осторожно высвобождаясь из крепкой девичьей хватки, и предложил: — Давайте пройдем вокруг озера. Здесь очень красивые сталактиты.

— Чего? — спросила Зарина. И получила тычок в бок от матери.

Регина. О, где моя регина! — подумал маг.

Он чинно повел дам мимо черной, похожей на застывшую смолу, воды. В воде плавилось небо.

Маг-У-Терры осторожно переступал по острым камням, указывая дорогу семенившим за ним спутницам.

Так они прогуливались часа полтора. Нашли еще три хорошо сохранившихся рисунка. Спугнули пещерного лиса. Наткнулись на поляну крепко пахнущих спиртным подземных «пьяных» ягод. Их местные жители любили добавлять в настойки: малиновую, рябиновую, клюквенную.

В конце пути остановились отдохнуть.

Хмут расстелил мягкий толстый плед. Разлил в походные бокалы тонкого металла разбавленное вино.

Маг-У-Терры присел у самой воды на высокий плоский камень. Вокруг камня выстроились, будто часовые, продолговатые камни-столбики, похожие на маленьких человечков. Где-то по колено. Или чуть выше.

Маг провел рукой вдоль гладкой, отполированной временем, спины одного из них. Человечков-лилипутов. Человечков-недоросликов.

Громко забилось сердце. Как же это раньше не пришло никому в голову.

Маг вскочил на ноги. Не в силах сдержаться, издал победный крик: «Я знаю! Я знаю, как было на самом деле!»

Дамы удивленно взглянули на неожиданно потерявшего самообладание спутника. Такого вежливого. Такого сдержанного.

— Не было никаких гигантов! Были обыкновенные люди. И были люди маленькие. По колено обычному человеку. А потом эти карлики куда-то исчезли. Может быть, умерли от неизвестной болезни. Может быть, ушли в неизвестные края. Поэтому от великанов ничего не осталось. Их просто не было. Не было, и все!

— А как же, — заволновалась старая контеза, — почему от лилипутов тоже ничего не осталось?

— Почему не осталось? — удивился Маг-У-Терры. — Наверняка здесь в округе находили маленькие домики и утварь. Из тех, с чем играют дети. За детские игрушки их и принимали. Идемте. Идемте из пещеры. Я читал, что здесь рядом находится старое поселение. Может быть, нам удастся что-нибудь разыскать.

Маг-У-Терры заспешил к выходу, дамы, заинтригованные, подобрав тяжелые подолы платьев, заковыляли за ним.

Около пещеры экспедицией Университета была раскопана колония живших здесь в древности людей. Ничего ценного здесь ученые умы не нашли и отбыли восвояси, оставив за собой груды развороченной земли и узкие, глубоко прокопанные траншеи там, где раньше размещались улицы. Вдоль них то и дело попадались развалины глинобитных кривеньких домишек с голыми проемами окон. Маг спустился в одну из траншей. Прошел ее пару раз из конца в конец. Заглянул в один дом, в другой, добрался до края поселка. Присел на корточки, провел вокруг руками, зачерпнул горсть пыли.

— Вот! — Маг-У-Террры запустил руки в песок, поднял вверх две маленькие, будто игрушечные, тарелки, половник размером с ладонь и лезвие позеленевшего от времени медного ножа длиною в палец.

Контезы разинули рты, заохали, закудахтали.

Но маг этим не ограничился, рванулся дальше, к захоронению на околице. Там ученые раскопали несколько могил, но, из уважения к усопшим, заново похоронили то, что от них осталось. Однако те подарки, что были сложены у могил, они не тронули. Рядом лежали собранные в дорогу умершему медные горшки, запечатанные глиняные сосуды, наконечники копий. Маг-У-Терры взял в руки один из сосудов, потряс осторожно. Внутри что-то глухо загремело. Маг попытался ножом снять окаменевшую смолу, не смог, передал сосуд Хмуту. Тот, повозившись минут пятнадцать, расковырял широкое отверстие в горлышке.

Маг медленно наклонил сосуд над землей. На сухую красную глину выпал скелет, принадлежащий маленькому человечку, карлику, ростом до колена обычному человеку.

Дамы победно закричали, Хмут воздел вверх руку с ножом, а Маг-У-Терры гордо задрал нос.

— А что теперь делать? — спросила старая практичная контеза.

— Господин маг поедет в Университет и расскажет о своем открытии, — предположила контеза молодая.

— Я, пожалуй, пошлю письмо одному профессору, моему старому другу. Пусть поступает с открытием так, как считает нужным.

— А если он решит присвоить себе вашу находку? — удивилась Зарина.

— Вряд ли. И потом, знаете, Зарина, я этого совершенно не боюсь. Совсем не важно, кто открыл что-то новое в этом мире. Главное, что открыл. Пойдемте, дорогие дамы. Наше путешествие подошло к концу. Позвольте проводить вас до портшеза.

Галантно раскланявшись с дамами, маг поспешил к своему паланкину. Контезы, отодвинув занавески с окон, печально глядели ему вслед. Рыбка сорвалась. И какая рыбка!

Практичный Хмут завернул маленький скелет в мягкую фланель, уложил на дно корзины для пикников. Вдруг ученые мужи в Университете потребуют доказательств — враз доставим.

Мужики привычно взялись за ручки, подняли паланкин на плечи, тронулись неторопливо.

После утомительного ночного путешествия по возвращении в гостиницу Маг-У-Терры повалился на откинутое одеяло, блаженно потянулся, закинул ноги в сапогах на спинку кровати.

— Я молодец, — сказал вслух. — Я умный. И умею находить правильные решения! И не зря учился в Университете. Я еще вам всем покажу!

Улыбнулся, крикнул громко: «Хмут! Тащи сюда блинчики с вареньем!»

Перспектива встречи с дядей больше Мага-У-Терры не пугала.


Мих

Я в темной пещере. Она освещена только тлеющими углями костра посредине. Пещера глубоко под землей. В спертом воздухе тяжело дышится. На душе очень неспокойно. Напряженной спиной чувствую — вот сейчас кто-то прыгнет на меня из-за угла.

— Врангель! — раздается из темноты.

Оборачиваюсь как ошпаренный. В этом мире не должны знать такого слова. Позади меня на земле сидит огромный черный котище. Весь как смоль, только белое пятно вокруг одного из глаз. Ни дать ни взять монокль. Не хватает только витого шнурка. Кот смотрит на меня очень недобро.

— Извините. Не понял, — спрашиваю настороженно.

— Кота зовут Врангель. Барон Врангель, — отвечает темнота. — Мне нравится это имя. И человек, когда-то его носивший — тоже.

— Но ведь здесь, в этом мире, его не было!

— Я бывал во многих мирах, человек. И могу называть своего кота как мне заблагорассудится.

Сердце бешено стучит в ушах: «Если ты бывал во многих мирах — помоги мне вернуться!»

Кот лениво шевелит кончиком хвоста. Темнота отвечает: «Ты еще не выполнил своего предназначения, человек».

— Да в чем оно! В чем это ваше чертово предназначение?

— Оно не мое, оно твое, человек. Ты еще не догадался?

— Нет. И не играй со мной в прятки!

— Какие вы недогадливые, выходцы из того мира. Но ты скоро узнаешь. Узнае-е-е-шь. Узнае-е-е-шь…

Гремит гром. Откуда в пещере гром?

Бандитская морда! — визжит кот и с шипением прыгает на меня. Вцепляется когтями в лицо.


Просыпаюсь с криком. С грохотом катится ведро за стеной. Кто-то нерадивый уронил его за дверью моей комнаты. За окном еще темно.

Какой странный сон. Странные сны, странный мир, странный кот и странный голос из темноты…


С Михом случилась неприятность — порвались единственные штаны. Качественно так порвались: заштопать не заштопаешь и даже заплатку не поставишь. И хотя и были эти штаны полнейшим издевательством над личностью цивилизованного человека — широкие, бесформенные, отвисшие на заду, с завязками на поясе, нещадно сползающие при ходьбе — без них было еще хуже.

Мих вздохнул, вспоминая камуфляжные бриджи из диагонали, в которых он в последний раз вышел из дома в Питере. Прочные, удобные, со множеством карманов и карманчиков, они полностью пришли в негодность только после года постоянной носки. Да что там туристические брюки, простые джинсы, так запросто лежащие на полке в шкафу, а часто скомканные и брошенные на пол, он тоже вспоминал с тоской.

Покупать штаны «с чужого плеча» не хотелось, поэтому, добравшись до моря, Мих первым делом заглянул на базар. Здесь он рассчитывал приобрести что-нибудь более или менее приемлемое.

Мих с удовольствием прошелся между броско разукрашенными палатками, заглянул и в ту часть базара, где товары были разложены на грубо сколоченных столах, а то и просто на земле. Густо пахло пряностями, медом, приторной, чуть гниловатой сладостью перезрелых плодов.

Миха призывали взглянуть, хватали за руки, кричали прямо в ухо.

— Вот у меня! Все самое лучшее! Самое дешевое! Ни у кого другого не найдешь такого вкусного винограда, таких острых мечей, такой свежей зелени, таких покладистых девочек.

В лавке у купца, похожего на хомяка, у которого из-за отвислых щек вытрясли все запасы, Мих придирчиво перебрал и перемерил пар десять холщовых, прошитых неровными стежками торопливых мастериц, порток. Выбрал те, что не спадали, где штанины были примерно одной длины и где нитки не расползались от первого прикосновения. А потом отправился во фруктовые ряды — заедать покупку чем-нибудь сочным и сладким.

Мих походил между рядов, купил пару персиков, грушу, гроздь странного винограда с желто-фиолетовыми двухцветными ягодами. Стал прицениваться к крупным сизым сливам, которыми торговала бедовая курносая девчонка, еще, наверное, не достигшая восемнадцатилетия, но с двумя ребятишками, крепко державшимися за подол, и третьим в процессе производства, как вдруг увидел знакомое лицо.

Навстречу ему неспеша шла контеза Сона, за ней семенила служанка с полной корзиной продуктов. Из корзины торчало горлышко баклажки с медом, свежие, присыпанные нежной белой мукой, сдобные булочки

— Госпожа! — метнулся ей наперерез Мих. — Госпожа Сона! Я — Мих. Вы меня помните?

— О-о-о! — контеза отступила назад, взлетели вверх аккуратные брови, — Мих, как я могла тебя забыть. Мы многим тебе обязаны. Какое счастье, что ты случился на моем пути.

Госпожа Сона протянула для поцелуя руку в кружевной белой перчатке. Мих прикоснулся губами к пахнущей цветочными духами прохладной шелковой ладони. Тонкие пальцы слегка дрожали.

— Мих! — уже торопила его контеза. — Мы едем на нашу виллу. Нэна, ты купишь виноград и лимоны и последуешь за нами.

Контеза подхватила яркие, апельсинового оттенка юбки: «Идем, Мих! Идем! Вон моя карета».

Глаза госпожи Соны блестели лихорадочным, нездоровым блеском. За ней тянулся горьковатый, смешанный с пылью шлейф беды. В карете шлейф не рассеялся, хлестал по щекам, щемил сердце, не давал вздохнуть.

На губах у контезы застыла вымуштрованная годами воспитания лукавая улыбка, но в глазах стояли слезы.

— Госпожа Сона, — твердо сказал Мих, не решившись, однако, взять контезу за руку, — что случилось?

Лукавая улыбка смялась, сморщились нарумяненные губы, госпожа Сона уронила лицо в кружево перчаток и разрыдалась.

Темные дорожки бежали вниз по бледным щекам, пачкая жирной сажей тонкий шелк. Благородных дам учили с детства не проявлять чувств на людях, но — прорвало плотину. Слишком много мутной, горькой воды скопилось на душе.

Контеза, захлебываясь рыданиями, начала рассказывать.

Когда Мих только отправился в путешествие, все было так хорошо, так спокойно. Старый контез больше не хворал, старшему сыну подобрали замечательную невесту, красивую милую девушку из рода Ашерин. Младенец Мирикаль вырос в здорового толстенького малыша и стал как две капли воды похож на своего отца. А Родко, который благодаря волшебным пилюлям Миха полностью поправился, стал такой красивый. Льняные кудри, синие глаза, добрая улыбка.

Беда подкралась незаметно, прошуршала змеиной кожей по пожухлой траве.

Сначала у Родко появился редкий сухой кашель. Так, ничего особенного. И легкая потливость по ночам. У кого не бывает. Контезе даже не сразу сообщили, не посчитали достаточно важным. Когда же, наконец, доложили, она и не озаботилась поначалу. Родко оставался румяным и подвижным мальчиком. Лишь когда кашель стал сильнее, пригласила известного в округе доктора. Тот долго выстукивал Родко спину и грудь, слушал плоскими волосатыми ушами, как бъется сердце, нюхал желтые мокроты.

И, как гром среди ясного неба: «Очень сожалею, контеза. У вашего сына черная лихорадка».

И такой уютный, тщательно взлелеянный мир разлетелся вдребезги, как дорогая античная ваза, оставляя после себя груду ненужных, не имеющих никакой цены осколков.

Доктор прописал Родко отвары из трав и посоветовал перебраться к морю. Теплый климат должен был способствовать если не излечению, то хотя бы замедлению течения болезни. Контез Вац немедля снял виллу в тихой долине у воды. Перебрались туда из родового замка через месяц. Снова в доме появились доктора, лекари, простые травники.

Сначала Родко вроде бы пошел на поправку. Посвежели бледные щеки, кашель уже мучил его по утрам гораздо меньше, появился аппетит.

А потом, очень быстро, все изменилось к худшему.

Два раза покупали чеканки, но они не помогли. Видно, была еще надежда на счастливое выздоровление. Но теперь болезнь взялась за Родко всерьез. Мих сам все увидит. И, может быть, сможет помочь.


Карета въехала в резные ворота. Двор был тщательно выметен, по стенам вился мягкий плющ, на клумбах росли яркие цветы. Обитатели виллы изо всех сил сопротивлялись смерти.

Навстречу Миху уже спешил еще более раздобревший контез Вац, вытирающий об обшлага камзола жирные пальцы, еще более высохший, но не менее подвижный, старый контез Жан, повзрослевший наследник титула, бонна с малышом на руках. Сзади пугливо жалась невеста наследника — полная высокая девушка в дорогом платье с глубоким вырезом. Особо не церемонясь, девушек здесь выдавали замуж лет в четырнадцать, в лучших традициях средневековья. У наследника уже начала пробиваться жиденькая пока бородка — значит, скоро не миновать свадьбы.

Миха проводили в комнату Родко. Бросив быстрый взгляд на бедного ребенка, который полусидел в кровати обложенный подушками, прозрачного до синевы, с черными кругами под запавшими глазами, услышав тяжелые хрипы при каждом вымученном вздохе, Мих понял, что дела плохи. Очень плохи.

Мих ободряюще улыбнулся ребенку: «Ничего, Родко, еще вместе на рыбалку пойдем!»

— Сначала наловим рыбы, а потом ты проводишь меня к небесной лодке? — серьезно спросил мальчик.

Очень хотелось отвести глаза, но этого-то Мих и не мог себе позволить. Добрый доктор Айболит должен был внушать надежду.

— Что ты, дурачок. Я пришел тебя лечить. Я — самый умный в мире лекарь. У меня много волшебных снадобий. Давай, я тебя выслушаю и язык посмотрю. Скажи — а-ааа.

Осмотр ничего утешительного не принес. Судя по всему, туберкулез захватил большую часть обоих легких. Родко оставалось жить совсем немного.

Об этом он и сказал контезу Вацу за стаканом молодого яблочного сидра. Честно. Без обмана. Добавил еще: «Нужна чеканка».

— Сам знаю, что нужна, — мрачно вгрызся контез в гусиную ногу. — Но, как на зло, все Данники куда-то исчезли. Мои люди прочесывают город уже третью неделю — никаких следов. Ублюдочный город. Ублюдочное море. И люди здесь ублюдочные. По мордам видно… Сону жалко. Ночами не спит. Почернела вся. Ты точно ничего не можешь сделать, Мих?

Мих вздохнул. Объяснять контезу про двухмесячный курс антибиотиков было бесполезно.

Неделю Мих не отходил от постели Родко. Поил соком алоэ, смешанным с медом, ставил на грудь ледяные компрессы и просто развлекал, рассказывая сказки. Те, что помнил с детства. Про ковер-самолет, Змея Горыныча, Василису Премудрую, старика Хоттабыча.

На седьмой день Родко проснулся неожиданно бодрым и повеселевшим.

В несчастных глазах госпожи Соны появилась надежда. Но Мих хорошо понимал, что происходит. Перед агонией организм больного пускал в бой последние резервы. Такое улучшение наступало обычно на день. А ночью или рано утром человек умирал.

Госпожа Сона и Контез цвели улыбками, и у Миха не хватило духа сказать им правду. Да и не стоило, честно говоря.

Мих чувствовал себя уставшим и опустошенным. Выпотрошенным, как лежащая на кухонном столе индюшка. Уставшим от бессилия, от стоящего в воздухе густого запаха крови, от строгого, все понимающего взгляда Родко. Он малодушно оставил на некоторое время лихорадочно-возбужденного мальчика в окружении родителей и отправился к морю. Ничто так не успокаивает, как бесконечно бьющаяся о скалы волна в оборках белой пены.

Мих поднялся по узкой горной тропе на один из утесов. Солнце вот-вот должно было скрыться за горизонтом. Небо цвело нежно-алым цветом девичьего румянца. На краю утеса сидела спиной к нему молодая женщина, бездумно бросала в воду мелкие голыши. Крепкая шея, пшеничного цвета коса до плеча, длинные руки с широкими запястьями показались чем-то знакомыми.

Ивка? — cильнее забилось сердце.

— Ивка, — еще не веря в удачу, позвал Мих.

Девушка обернулась. Радостная улыбка осветила круглое лицо. Она немного располнела с предыдущей их встречи. Округлился живот под фартуком, округлились щеки.

— Рада тебя видеть, Мих!

— Я тоже страшно рад. Но сейчас не до этого. У тебя еще есть чеканки?

— Как раз сейчас думаю о том, куда пристроить оставшиеся.

— Больше не думай. Идем со мной. У тебя уже есть покупатель.


Они успели вовремя.

Родко, растеряв последние силы, задыхаясь, лежал в подушках. Рубашка была в красных пятнах. Увидев лекаря, он приподнялся, хотел что-то сказать, но тут из горла хлынула кровь.

Закричала госпожа Сона, отшатнулся назад контез.

— Скорее, — Мих подтолкнул Ивку к кровати.

Девушка торопливо достала чеканку, приложила к прозрачной детской руке. Чеканка начала погружаться в плоть. Лекарю показалось на мгновение, что Ивкина рука тоже растворяется, плавится вместе с причудливо вырезанными серебряными краями.

Кажется, Ивка сама это почувствовала. Отняла ладонь.

Кровотечение прекратилось. Родко без сил откинулся на подушки. Он мгновенно уснул. Худая грудь едва заметно приподнимала одеяло. Со щек исчезли красные пятна. Выровнялось дыхание.

Контез потребовал, чтобы Мих немедленно осмотрел мальчика. Мих осторожно, чтобы не разбудить, приложил к груди деревянную трубку. Хрипов почти не было слышно.

Госпожа Сона беззвучно плакала, вытирая глаза ладонью, как простая крестьянка. За всей этой суматохой лекарь не заметил, что Ивка исчезла. А когда заметил — отправился ее искать.


Мих обнаружил исчезнувшую девушку во дворе виллы. Ивка стояла, прижав к груди заплечный мешок, и вид у нее был затравленный, как у загнанного зайца.

— Мих! Помоги, — кинулась Ивка к нему. — Ворота заперты, а мне надо уйти. Немедленно. Очень, очень надо.

Мих удивился: «У контеза тебе ничего не грозит. Ты только что спасла его сына. Вокруг виллы высокий забор, ставни на окнах, стража. Ты гораздо больше рискуешь, если отправишься неизвестно куда на ночь глядя. Ты еще не получила плату, Ивка. Неужели добровольно откажешься от золотого и еще нескольких серебряных монет милостью контеза Ваца, сытного ужина и мягкой постели?»

— Мих! Ты не понимаешь! — в голосе Ивки звучал неприкрытый ужас, рука теребила цепочку на шее. — Прикажи открыть ворота. Пожалуйста! Стражники тебя послушаются.

— Ну, если не понимаю, тогда сейчас, — Мих сделал шаг в сторону ворот. И замер изрядно удивленный. Нет, из кустов не выпрыгнул живой бенгальский тигр, но выскользнула ужом темная человеческая фигура. На таких Мих насмотрелся в голливудских фильмах про ниндзя (не тертл, не тертл, не думайте). При свете факелов Мих ясно увидел, как человек распрямляется, поднимает руки, и что в руках он держит что-то до смешного напоминающее пистолет.

На лбу у Ивки загорелась неоновая красная точка. Лазерный прицел. Откуда?

Девчонка, естественно, ничего не понимала. Не подумала увернуться, спрятаться, хотя бы присесть.

Мих бывал в тире всего несколько раз в жизни. Он всего один раз выстрелил из найденного в крепости «Смит энд Вессона». Просто чтобы убедиться, что пистолет исправен. Но вычистил. И зарядил. И держал в кобуре под рубашкой. На всякий случай. Не то, чтобы он считал, что случай когда-нибудь представится, даже, скорее, наоборот. Но, береженого бог бережет.

Плохо соображая, что делает, Мих дрожащими руками рванул кобуру, выхватил старое оружие и, почти не целясь, выстрелил в темную фигуру. Новичкам везет. Ниндзя покачнулся и осел на землю. Мих нажал на курок еще раз и, наконец, покрылся холодным потом. Стрелять в живых людей ему не приходилось ни разу. Впрочем, в гусей и перепелок — тоже.

Прозвенев, прорезала теплый вечерний воздух быстрая стрела. Всполошенные грохотом пистолетного выстрела высыпали из дома хозяева и слуги.

Кто-то невидимый громко вскрикнул и медленно, ломая ветки, выпал из-за кустов бузины. На крыльце стоял старый контез Жан, деловито перезаряжающий арбалет. От ворот бежала на шум стража. Пока никто не видел, Мих, воровато оглянувшись, убрал «Смит энд Вессон» в кобуру.

Ивка запоздало распласталась на земле, прикрыв голову заплечным мешком. Мих помог ей подняться. У девушки постукивали зубы, дрожали руки.

Мих обнял ее за плечи: «Все, все кончилось».

Ивка наконец заголосила, уткнувшись лекарю в шею.

Кому же ты так по-крупному перешла дорогу, девочка, что до тебя пытаются добраться посланные совсем из другого мира вооруженные головорезы? Кому нужна мертвой безвестная беременная милоградка, такая простая и такая, оказывается, таинственная?

Мих и контез повели Ивку в дом, поддерживая под локти.


Ночью Мих лежал на до невозможности мягкой и жаркой перине, потел и, закинув руки за голову, думал о том, что его не гложет совесть оттого, что он убил человека. И что если эти два исполнителя как-то попали в их мир, значит, где-то рядом есть переход. И если бы он так не испугался, то оставил бы ниндзя в живых и очень подробно про этот переход порасспросил. Только ведь потом пришлось бы его добить, здесь никому не стоило знать все преимущества огнестрельного оружия. Мих был совсем не уверен, что так же хладнокровно мог человека расстрелять.

А еще Мих думал о том, как замечательно пахнет Ивка. Ночной свежестью. Свежескошенной травой. И молоком. И какие у нее удивительные печально-упрямые глаза. Раньше он этого не видел. Погружен был в свои печали. Да и вообще считал, что в этом мире по определению ничего заинтересовать его не может. А ведь она уйдет на рассвете. Исчезнет так же незаметно, как всегда. И ищи ее, свищи ее. А хочется снова ее найти? Очень.

Собственно, и отпускать-то не хотелось. Но Мих знал: не удержать. Все равно уйдет.

Хорошо бы сейчас незаметно проскользнуть в Ивкину комнату, опуститься на пол у кровати, обнять за плечи, прижать голову к груди, поцеловать в запекшиеся губы. Наговорить ничего не значащих, глупых, но таких важных вдруг слов. И, может быть, она его не оттолкнет. Потому что устала от одиночества, или из благодарности, что он ее спас, или почему-нибудь еще. Только не потому, что она его ждала.

А так не хотелось. То есть хотелось, конечно, но не настолько.

Глава 6

— Дорогой мой, на чем держится Мир?

— Мой дорогой, Мир держится на порядке в нем.

Из разговора двух умных магов

Ивка


— Эй, тетка! Подбери пузо, потеряешь.

Рядом с Ивкой остановился хромой мальчишка-торговец с лотком на груди.

— Сам куренок щипаный, — оборвала его Ивка. — Что обзываешься?

— Я не обзываюсь, — мальчишка перенес вес на здоровую ногу, сморщил усыпанный веснушками облупленный нос-пуговку. — Купи пироги. Вку-у-усные.

Ивка взглянула на лоток. Пироги там лежали тесно, бок в бок. От них шел сытный, теплый дух.

— С чем пироги-то?

— Эти, ушастые — с картохой. А круглые — с горохом.

Ивка купила оба. Не удержалась. Кусанула золотистый край. Пироги и вправду были отменные.

— На карнавал пришла? — спросил мальчишка, засовывая монетку за щеку.

Ивка кивнула головой: «Откуда знаешь?»

— Ты не поверишь, сколько народу сюда из-за этого притащилось. Место для ночевки уже нашла?

— Нет еще.

— В гостиный двор не суйся, обдерут как липку. Иди к людям в дом, просись на ночлег. Да хоть к бабке Почуйке. Видишь дом с синими ставнями? Бабка за место много не возьмет. Я знаю.

Из-за угла выбежал трусцой огромный черный пес с длинным хвостом-палкой. Приблизился к Ивке, обнюхал подозрительно.

Та затаила дыхание. Черные, свирепые с виду псы попадались здесь почему-то на каждом шагу.

Город Хо-Хо-Кус стоял на острове посреди глубокого озера. Добраться сюда можно было только на лодке. Или вплавь, если ты уже совсем ненормальный. В отличие от зелено-голубой легкой морской воды, вода озера была тяжелая, маслянистая и серая, как солдатское одеяло. И очень холодная. Желания искупаться в ней не возникало совсем.

Стражники на пристани брали мзду за въезд. На этом их миссия заканчивалась. Дальше поддержание порядка брали на себя черные хвостатые псы, невозмутимо патрулирующие чистые улицы и высматривающие, где затевается безобразие. Мелкие недоразумения улаживали на месте. Безобразников безо всякого почтения конвоировали в участок — разбираться. Пытающихся убежать догоняли, слегка трепали и волокли дальше.

Ивка отломила кусок пирога, помялась, протянула поближе к широкой темной морде. Пес недовольно чихнул и чуть приподнял в оскале верхнюю губу, обнажая влажные клыки. Ивка попятилась.

— Подлизаться хочешь? Ничего не выйдет. Они ученые. И веди себя хорошо, а то загрызет ненароком.

Мальчишка весело засмеялся своей глупой шутке.

— Господин пес, отведите эту тетку к дому бабки Почуйки. А то заблудится ненароком.

Пес задумался на мгновение, а потом подтолкнул Ивку крупом в бок, направляя в сторону синих ставен. Попробуй, не подчинись!

— Иду-иду, — подхватилась Ивка. — Только если дорого окажется, я не останусь, господин пес, так и знайте.


Угол у бабки Почуйки пришлось делить с двумя девицами из близлежащего городка. Девицы были сестрами, шумными и скандальными. Они то ссорились, то мирились, то целовались липкими от сахарных петухов губами и, со своими чуть навыкате белесыми глазами, гладкими волосами и вечно приоткрытыми ртами, были похожи на двух болтливых карасей.

Узнав, что Ивка из Милограда и тяжелая ребенком, и незамужняя, девчонки прониклись к ней жалостью и напились дешевого кислого вина за ее здоровье.

Потом их рвало у маленькой вонючей уборной на дворе. Сестры вернулись в дом красные, влажные и, наконец, притихшие.

Девчонки с завистью глазели на новое Ивкино платье, щупали, цокали языками. Им самим такое было не по карману. Сестры ограничились вымазанными белилами масками с круглыми прорезями для глаз и рта и пестрыми кушаками с кистями.

Ивка, с трудом влезающая теперь в жемчужно-серый наряд, купила полумаску в виде бабочки, расписанную причудливыми узорами. Девушка решила, что полумаска придает ей таинственности. И, может быть даже, кто-нибудь примет ее за знатную барышню: контезу или регину. Ведь не может быть такого, чтобы карнавал обошелся без присутствия высоких особ.

Город весь был украшен цветочными гирляндами и разноцветными фонариками. На тротуарах стояли вазоны с розами, тюльпанами и гладиолусами. На главной площади построили помост для комедиантов, улицы подмели, вдоль домов встали палатки с товарами. Огромные черные собаки обзавелись белыми гофрированными воротниками. Таверны, в ожидании наплыва посетителей, выставили на улицы столы, чтобы каждый желающий мог поесть знаменитого Хохокусcкого жаркого, не упуская ни минуты развлечений.

Девчонки-соседки сообщили Ивке, что ожидается шествие служащих мэрии и учеников школы, танцы и фейерверк.

Шествие началось рано утром. Стоя на краю улицы, Ивка, засунув за щеку леденец, глазела, как мимо нее топали служащие городской мэрии в синих мантиях и в синих же бархатных шапочках. Впереди, в открытой, богато украшенной резными накладками карете, ехали сам мэр и главный судья города и благосклонно кивали по сторонам, махая руками. В карету был запряжен золотой дракон. Чешуя его сверкала и плавилась на солнце. Ивка сначала задохнулась от восхищения и только потом сообразила, что дракон просто выкрашен золотой краской. Шкура его от этого, как видно, сильно свербела, так как дракон периодически останавливался и яростно скреб шею передней лапой.

За служащими вышагивали ученики единственного в городе ликея в холщовых рубашках. Каждый держал в руках свернутый пергамент или книгу. На каждую ушастую головы был надет картуз с гусиным пером.

Далее ехали три повозки. В первой две девушки-комедиантки, разодетые в пух и прах и густо нарумяненные, приседали в реверансах и посылали толпе воздушные поцелуи.

На второй два бородатых разбойника размахивали топорами и делали страшные глаза.

На третьей была прикреплена виселица. В петле качалось вполне натурально выполненное подобие человека, сшитое из мешковины и набитое торчащей в прорехи соломой. Глаза, нос и рот были нарисованы краской. Изо рта свисал длинный язык из красной тряпки.

За телегами отплясывали неизвестный Ивке танец несколько молодых пареньков. Они лихо приседали, высоко подпрыгивали, плели ногами в начищенных сапогах замысловатые кренделя.

Завершали шествие шесть черных собак. Верхом на каждой из них, в искусно сделанных маленьких седлах, сидели мальчики и девочки пяти-шести лет. Дети улыбались, собаки смотрели вперед влажными, грустными глазами и, кажется, тоже улыбались. В усы.


После парада веселье переместилось на главную площадь города Хо-Хо-Куса. Ивка поглазела на товары в палатках и ларьках. Примерила серьги с розовым камнем, серебряное колечко, приценилась к гребню для волос, косынке на шею. Посмотрела выступление комедиантов. Девушка и юноша на помосте, обнявшись, очень душевно пели про любовь. Потом появился отец девушки и заколол юношу кинжалом. А девушка выпила яд и упала бездыханная рядом с любимым. Ивка прослезилась и кинула монетку в подставленную шапку.

Захотелось есть. Ивка купила горячий медовый сытень. Знакомый хромой мальчишка сновал между зеваками с лотком. Увидев Ивку, широко улыбнулся, крикнул: «Красиво смотришься, пузатая».

Теперь на лотке у мальчишки лежали свежие калачи. Ивка взяла два: с маком и в сахарных крошках. У калача в сахарных крошках был подгоревший бок. От этого он казался особенно вкусным.

Девушка и на скрипучей карусели прокатилась. На деревянной лошадке с облупившейся краской. А потом вернулась в дом бабки Почуйки — переодеться к карнавалу.

Сестры-соседки уже были там. Затягивали потуже корсеты, красили сажей ресницы, румянили клюквенным соком губы. Видно, собирались в конце снять маски.

— Я страсть как танцевать люблю! — оживленно говорила одна. — Любого до смерти затанцую. Вот бы выловить в толпе знатного господина, да и сплясать с ним.

— А ты смотри, кто богаче всех одет. Не прогадаешь, — посоветовала Ивка.

— Ну да, богаче всех купцы одеваются. А сами-то несколько лет назад в драных портках бегали.

— А я и с купцом пойду, — заявляла другая сестра. — Он мне потом морожена купит. А может, и подарит чего на память.

— Ага. А потом в кабак потащит. Расплачиваться.

— А тут надо вовремя удрать. А еще лучше потом заставить на себе жениться.

И вообще, в жизни надо уметь рисковать.

— Больно ты умеешь.

— Я учусь.

Ивка надела праздничное платье, натянула новые полусапожки, а чепец надевать не стала. Вместо этого распустила по плечам пшеничные волосы. Если бы Ма Оница такую вольность увидела, враз бы по щекам отхлестала. Но Ма Оницы рядом не было.

Осторожно, боясь помять или испачкать, приложила к лицу маску-бабочку, завязала на затылке тесемки.

Девчонки-сестры обиженно примолкли. Их наряды ни в какое сравнение не шли с Ивкиным.

Ишь вырядилась, тяжелая. У самой пузо, а туда же, — читалось на сестриных вытянутых лицах.

Ивка только победно хмыкнула и выскользнула за дверь.


Было такое впечатление, что весь город высыпал на улицы. Некоторые были в костюмах, большинство просто нарядно одетые, в масках и полумасках. Мимо Ивки пролетела разрумянившаяся девушка в пышной юбке знатной особы, но в старых, разношенных башмаках. На весь костюм у нее явно не хватило денег. Хмурый дядька провел на цепочке мужика в медвежьей шкуре с кольцом в носу. Пробежало несколько мальчишек в полосатых колпаках, с поросячьими носами.

В воздухе стоял терпкий, чуть хмельной дух праздника. Ивка вдохнула его полной грудью.

— Сегодня можно все, — подмигивали с неба звезды.

— Сегодня ни за что не надо платить, — шептали гирлянды цветов на фонарях.

— Сегодня сбудутся все желания, — подталкивали в спину нетерпеливо раскачивающиеся ветви деревьев.

Толпа вынесла Ивку на главную площадь перед ратушей. Палатки и лотки с нее исчезли, а на подмостках, где утром выступали комедианты, отстукивал быстрый ритм барабан, тревожно звенел бубен, рвала душу скрипка, соловьем разливались флейты. Рядом с подмостками уже самозабвенно отплясывали самые нетерпеливые.

— Станцуем? — перед Ивкой остановился паренек в широких синих шароварах, перевязанных красным кушаком.

Ивка улыбнулась и протянула руку. Лоб у паренька был влажным от волнения, но ладонь была сухая, теплая. От него чуть-чуть пахло пивом.

Толпа уже вовсю кружилась вокруг, подчиняясь мелодии с подмостков.

Поворот. Шаг вперед. Поворот.

Парнишка крепко прижал Ивку к себе. Положил одну руку на пояс, другую выгнул коромыслом, повел по кругу, пристукивая каблуками.

— Ты местная?

— Местная, — соврала Ивка. — Из Хо-Хо-Куса. Ей почему-то вдруг очень захотелось стать одним из жителей такого прекрасного города. Пусть только для одного незнакомого юнца.

— Хорошо тебе, — стараясь перекричать музыку и гомон толпы, крикнул ей в ухо паренек. — А я сюда целых два дня шел. Ну, чтобы поглазеть. И не жалею ничуть.

Поворот. Взмах рукой. Поворот.

Под мышками у парнишки расплылись темные пятна. Резко пахло мужским потом. Не противно, нет. Карие глаза. Белые зубы. Брови вразлет. Только познакомились, а кажется, вечность танцуют бок о бок. Как его зовут? Вроде представился. Забыла. Не важно.

Поворот. Шаг назад. Поворот.

Ночь обволакивала темнотой. Случайный партнер на час нежно касался губами разгоряченной щеки. Ивка теснее прижалась к нему. Мелодия разливалась вокруг, волновала. Дарила забвение и негу. Хотелось, чтобы музыка никогда не кончалась.

Поворот. Шаг в сторону. Поклон.

Танец закончился. Взмокшие от усердия музыканты опустили инструменты. Стало вдруг очень тихо.

Вседозволенность раннего вечера растворилась в наступающих сумерках.

Сальные волосы. Толстый нос в черных точках. Рука, настойчиво шарящая пониже спины. Хриплый шепот.

— Пойдем. Пойдем со мной.

С какой стати. Ивка не с нашеста свалилась.

— Сейчас. Сейчас вернусь. Жди.

Ивка отступила в толпу. Снова заиграла музыка. Загадочно заблестели глаза у женщин. Мужчины расправили плечи.

Девушка налетела на вихрастого мальчишку в синем плаще. К плащу неумелыми стежками были пришиты кривобокие тряпочные звезды.

— Ага! И ты тут, пузатая.

— Старый знакомый.

— Станцуем?

Не дожидаясь ответа, мальчишка схватил Ивку за руку и заплясал не в такт и не в лад.

Ивка бесцеремонно руку вырвала.

— Где твои калачи, малявка?

— Проснулась. Все давно распродано. Самое время веселиться. Не хочешь танцевать, пошли смотреть, как фейерверки устраивать будут. В город специально для этого мага из столицы пригласили. Большого умельца, говорят. Полезли на крышу. Оттуда лучше видно.

Мальчишка привел Ивку к ратуше, отворил неприметную калитку сбоку, поскакал по узкой, крутой лестнице, поднялся на чердак, подтащил Ивку к окну.

— Отсюда вид как на ладони.

Ивка осторожно выглянула наружу. Все-таки четвертый этаж. Непривычно. Тем более что окно большое и без ставен. Можно просто шагнуть вперед и… Ивка отступила назад.

В наступившей вдруг темноте еле виднелись остроконечные черепичные крыши. Светлым пятном проступала освещенная масляными фонарями площадь. Музыки слышно не было. Люди отдыхали, пили пиво, ели жареные колбаски, ждали новых развлечений.

— Сейчас начнется. Смотри, рот не разевай. Нигде больше такого не увидишь, — мальчишка трещал, как испуганная сорока.

Но рот Ивка все равно разинула, было от чего. Где-то вблизи как будто бы гром прогремел. Черное небо над головой полыхнуло оранжевым светом, и на нем расцвели аляповатые огненные цветы.

Внизу на площади захлопали в ладоши, заулюлюкали, засвистели. Цветы опали вниз разноцветными искрами.

И тогда в снова потемневшее небо вырвался дракон — весь из мигающих золотых звезд. Сделал плавный круг над площадью, взмахнул крыльями, открыл огромную пасть, рыгнул пламенем и растаял в воздухе.

За драконом выплыла красная рыба-кит, задрала хвост, пустила из спины голубой фонтан. Взмыл в небо королевский дворец с воротами и башнями. А потом небо снова усеялось горящими цветами. Раскрывались и закрывались бутоны. Тянулись вверх желтые тычинки, трепетали лепестки, и не было этому конца.

— Пойдем посмотрим, как маг колдует, — уже подталкивал Ивку в спину нетерпеливый мальчишка.

— Ну тебя, — повела плечом Ивка. — Я досмотреть хочу.

— Ну и оставайся, пузатая. А я пошел, — и мальчишка с грохотом ссыпался с лестницы.

Цветы плели в небе причудливый венок. Закружились совсем близко от земли огненные колеса, отбрасывая языки пламени. Очень хотелось ступить на подоконник, шагнуть и полететь.

Вдруг тишину внизу разорвал истошный вопль: «Горим!».

Да, горим, — не сразу сообразила Ивка. — Небо в огне.

Но в огне было не только небо. На одной из улиц яркими свечками вспыхнуло сразу несколько домов. Ударил колокол. Забегали внизу люди. Ивка поспешила к лестнице.

Метались, кричали, толкались жители города и его гости. Пронеслась мимо телега. Девушку несло в темноте, как щепку в водовороте. Несколько раз она споткнулась и чуть не упала. Пахло гарью, ел глаза дым.

Ивку вынесло к почерневшим, полуразрушенным домам. Где-то сгорела только крыша, где-то еще и стены, а где-то одиноко торчала печная труба.

Человек в плаще со звездами, с крашенными серебряным цветом ногтями брезгливо вытирал ветошью испачканные золой руки.

— Последнее заклинание плохо сложилось. И потом, я никогда не умел усмирять огонь.

Его пытались увести прочь: «Господин маг, никто вас не обвиняет, идемте».

В нос ударил сладковатый, тошнотворный запах горелой плоти.

Рядом с обугленной балкой лежала обожженная жертва. Красные волдыри до неузнаваемости обезобразили опухшее лицо. Кое-где кожа обгорела до черноты. Волос не осталось. Скрюченные пальцы скребли сухую землю.

Зашлось сердце: раненый был завернут в прогоревший до дыр синий плащ с самодельными кривыми звездами.

Рядом скреб землю когтями пес с опаленной, выгоревшей до мяса шкурой и странно вытянутыми неподвижными задними лапами.

— Пацана, видать, вытащил, а сам под падающую балку угодил, — сказал кто-то рядом.

— Хорошо бы, пацан умер, не приходя в сознание. Боли бы не почувствовал. А собаку пришибить надо, чтобы не мучилась.

У Ивки брызнули из глаз слезы.

— Сейчас, вот уже сейчас, — торопливо зашептала побелевшими губами.

Мешок на поясе, кожаные завязки, чеканка.

Серебряный металл лег на обгоревшую руку. Взвился к небу красный дым. Ивка едва успела отдернуть ладонь от раскаленного края.

Мальчишка приоткрыл красные веки с обгоревшими ресницами: «Ты откуда здесь, пузатая? Догнала все-таки?»

— Спи, — положила ему Ивка ладонь на разглаживающуюся на глазах щеку. — Проснешься, и все будет хорошо. Ты даже и не вспомнишь ни о чем.

За спиной тяжело, со всхлипом, вздохнули. Ивка повернула голову. Умирающая собака смотрела на нее уже подернутыми тусклой пленкой глазами. Без ненависти и без надежды.

«Я знаю, чеканки только для людей, — читалось в собачьем взгляде. — Я ни на что не рассчитываю и ничего не требую. Просто мне больно и я боюсь».

Ивка присела, взяла слабо заскулившего пса за лапу.

— За собаку никто не заплатит. Что ты делаешь, умом тронулась? Держите сумасшедшую девку.

Никого не слушая, отталкивая мешающие руки, Ивка достала еще одну чеканку. Это было неправильно, этого нельзя было делать, но это было — по совести.


Утро застало Ивку в ратуше стоящей перед господином мэром и господином столичным магом. Плащ господина мага был начисто отстиран и накрахмален. Сам маг с интересом разглядывал Ивку как какое-нибудь редкое животное.

— Милая Данница, — начал мэр и поморщился так, как будто проглотил муху, — у нас случились неполадки во время празднества. — Но, благодаря тебе, удалось обойтись без жертв. Это, безусловно, очень важно. Карнавал — гордость Хо-Хо-Куса, мы готовимся к нему целый год и всегда стараемся, чтобы он прошел без сучка, без задоринки. Но ведь бывают непредвиденные обстоятельства. Городская казна выделяет тебе золотой за спасение Ольдига Тешеля, вот, получи и поставь крестик. А за собаку, уж извини, мы ничего дать не можем. Спасение пса было полной глупостью. И город не будет за нее расплачиваться. Хватит с меня того, что в ратушу уже поступили на тебя жалобы за безответственное поведение. Но все же Хо-Хо-Кус у тебя в долгу не останется. Ты можешь провести в городе неделю, и ночлег в лучшей гостинице, и стол будут у тебя бесплатные.

— Спасибо, господин мэр, — Ивка склонила голову в новом чепце. — В этом нет необходимости. Я навещу Ольдига и отправлюсь в дорогу.

Она спустилась по широкой лестнице, покрытой мягким ковром, вышла на улицу.

Ивку вдруг окликнули. Девушку догнал давешний маг.

Потоптался на месте, сказал важно: «Знаешь, Данница. Я бы мог тебе компенсировать. Ну, за пса…»

— Учиться надо было лучше, — Ивка не собиралась дерзить, слова сами слетели с губ.

Рассерженный маг схватил ее за руку: «Не смей грубить!».

Рядом зарычала собака. Маг быстро отдернул ладонь, как обжегся. Возле Ивки остановился огромный черный пес. Недобро взглянул на мага, приподнял верхнюю губу. Того как ветром сдуло.

— Это ты, вчерашний? Которого я вылечила? — спросила Ивка, осторожно погладив лохматую спину собаки. Пес лизнул ей пальцы. Уселся рядом, всем своим видом показывая, что никуда он без Ивки не уйдет.

Так они и зашагали по улице: девушка в сером платье и страшная черная зверюга с желтыми острыми клыками.

За углом Ивка остановилась — что-то неладное творилось у нее внутри. Живот вдруг стянуло железным обручем. Данница испуганно положила на него ладонь. Под рукой заколыхалось, выгнулось, шевельнулось.

Ребенок, — вдруг поняла Ивка. — Он там подрос и уже дает о себе знать. Ма Оница говорила. А я забыла, что так должно быть.

— Ну что, пузатая? — спросила Ивка себя. — Идем дальше в дорогу. Теперь уже вдвоем. Или втроем. Как посмотреть. Только как я такую громадину прокормлю?

— Пес, — спросила она, — ты охотиться умеешь?

Собака только снисходительно улыбнулась в ответ.

— Я буду звать тебя Хвост? Ты согласен?

Пес гавкнул утвердительно. Он был вполне согласен.


Маг-У-Терры


«Все детство мое прошло по часам. Па был страшным педантом, не терпящим никаких опозданий, небрежности в работе и бесцельно потраченного времени.

Завтракали в доме ровно в семь, обедали в час, ужинали в шесть. Все мои занятия были строго расписаны по дням недели и соблюдались неукоснительно. В назначенное время я брал в руки перо, шпагу или кисть. Становился в боевую стойку или делал танцевальное па. Подносил к губам флейту или выпевал баллады.

На ночь одежда моя была аккуратно сложена на стуле в строгом порядке, игрушки расставлены по местам, ночной горшок задвинут под кровать точно на расстояние вытянутой руки.

Перед сном ко мне заходили родители. Ма целовала в лоб, а Па присаживался на край кровати и рассказывал истории или сказки, останавливаясь на самом интересном месте, когда приходило ему время заняться чем-то другим.

Слуги наши уважали и боялись Па. Он никого никогда не ударил и не обидел, был строг, но справедлив. У нас в замке никогда не применялись физические наказания, но, осерчав, Па произносил заклинание, и у провинившегося вырастали кроличьи уши или ослиный хвост. И бедный слуга на неделю, а то и на месяц становился всеобщим посмешищем.

Горничной, не вытершей пыль в гостиной, долго пришлось ходить с носом-брюквой, а от конюха, не запрягшего вовремя дракона в карету, смердело пару недель, как от выгребной ямы.

— Запоминай, — говорил Па, попыхивая трубкой, — весь наш мир подчинен определенному распорядку. И каждый должен его неукоснительно соблюдать. Крестьяне — обрабатывать землю, строители — класть кирпичи, кузнецы — ковать железо, ученые мужи — писать научные трактаты, маги — колдовать на благо государства, короли — создавать условия для процветания страны. Во время войн, бунтов, природных катаклизмов, когда наступает хаос, и люди перестают заниматься предназначенным им делом, когда души их полны отчаяния или злобой, сразу нарушается мир. Не плодоносит земля, не совершаются великие открытия, маги теряют большую часть своих способностей, а дети рождаются хилыми и больными. Или не рождаются вовсе.

Хоть в силу своего характера я далеко не так педантичен, как мой Па, тем не менее наставления его запомнил, верю в них и стараюсь соблюдать.

На этой почве мы не раз затевали словесные баталии с другом моим Фагосеем. Тот считал, что встряски весьма полезны человеческому обществу. Что только так жизнь переходит на новый виток развития, рождаются великие бойцы и полководцы, среди крестьян появляются маги, среди кузнецов — великие ученые, а среди простых горожанок — служащие мэрии.

Но я всегда гнул свою линию: если перемены сопровождаются пролитием крови, насилием и смертями — к черту такие перемены. Пусть развитие мира течет медленнее. Мы никуда не торопимся, честное слово.

Мир трудно заставить жить по часам. Но и расшатывать уже созданные устои — в высшей степени опасное занятие.

— Дуралей, — говорил тогда Фагосей. — А что если опасность придет извне? А мы, с твоей размеренной, сытой жизнью, будем к ней не готовы.

Ну что ж, тогда помоги нам маги, провидение и королевская мудрая власть. Только я надеюсь, что Великий Часовщик такого не допустит.


Записки о порядке, сделанные Магом-У-Терры во время путешествия.


Как ни торопился Маг-У-Терры скорее покончить с визитом к дяде и пуститься в обратный путь, все же по дороге решил он остановиться в одном весьма замечательном месте. Место это было: Драконья ферма — и находилось оно в Монастыре Королевской милости, как раз оказавшимся на его пути. Очень хотелось сделать Меллори знатный подарок, а что может быть лучшим подарком, чем ездовой дракон?

Тем более что ферма была известная. Среди прочих выращивали монахи и драконов для дворца Его Величества. Самых быстрых, самых выносливых, самых красивых. Ходила легенда, что монахи почти что сотворили дракона летающего, с мощными широкими крыльями, но никому этого дракона пока видеть не приходилось. Ни в небе, ни на земле.

Карета Мага-У-Терры подъехала к толстым каменным стенам, остановилась в воротах. Двое совсем юных монашков — левая половина лица выкрашена белым, правая красным, прикованные друг к другу рука к руке, — взяли плату. Совсем не маленькую. Взглянуть на породистых драконов, особенно королевских, было недешево. К тому же отсекала такая плата зевак с дырявыми карманами, а отбирала, наоборот, солидных покупателей, уезжающих с фермы с двумя, а то и с тремя вновь приобретенными змеями.

Мага-У-Терры встретили со всеми полагающимися гербу на карете почестями, проводили в светлый зал для посетителей, налили густого красного вина, поставили рядом серебряную тарелку с крендельками. Подошел один из старших монахов, уже ни с кем не делящий цепь, без рубахи, со сложной татуировкой вдоль спины. На смуглой коже изображен был дракон, расправляющий крылья. Когда монах двигался, то казалось, что змей летит.

Монаха звали Савием. Он подробно расспросил мага о том, что привело его в монастырь, выслушал и о простом интересе, и о подарке. Кивнул бритой головой, повел Мага-У-Терры осматривать стойла.

Впереди, в пропахших навозом вольерах, переступали лапами мощные тягловые драконы. Массивные, короткошеие, широкогрудые. Между когтями у них росла густая бурая шерсть, похожая на пучки жухлой травы. Да, лап-то было не четыре — шесть. Ну монахи, ну, просто слов нет.

Дальше шли вольеры с драконами ездовыми. Высокими, легкими, неутомимыми. С лебедиными шеями, длинными лапами. Бегачи косили горячим, болотного цвета, глазом. Блестела смазанная маслом шкура. Не шкура — роскошь. Гладкая, сочно-зеленая, чешуйка к чешуйке. На груди чешуя толще — надежная защита от копья или стрелы. Монах предупредил, что драконы не объезжены. Но за дополнительную плату их и обучат, и доставят в нужное место.

В вольерах у стены находились совсем уже удивительные зверюги.

— Не для продажи, — предупредил Савий.

В углу развалился на соломе необычной, синей, окраски дракон с (Маг-У-Терры зажмурился и снова открыл глаза, но видение не пропало) тремя головами. Две крайние, переплетясь шеями, нежно терлись друг о друга костистыми мордами, а третья, не обращая ни на кого внимания, упорно хрумкала отрубями в деревянном корыте.

Далее, в обшитом железными пластинами стойле, выкусывал воображаемых блох из хвоста жирный низкорослый змей с высоким гребнем на спине. Увидев мага, дракон сердито хрюкнул и пустил в его сторону сноп пламени. Маг отскочил, огонь опалил толстые железные прутья решетки. На прутьях осела гарь. Запахло дымом.

— Это у нас Огнемет, — объяснил Савий.

— Я поражен, — честно признался Маг-У-Терры провожатому.

— Вы еще не всех видели, — заметил Савий. — Идемте дальше.

Дальше в вольере стояли две драконицы. Очень маленькие, хотя и видно, что взрослые. Одна с ярко-розовой, а другая с фиолетовой чешуей. Вместо гребня на шее волной лежала густая грива в тон чешуе. Драконицы подняли на мага огромные глаза, оттененные двумя рядами длинных ресниц, и нежно вздохнули.

— Это для принцесс, — уважительно произнес Савий. — Мы каждый год выращиваем им дракониц разного цвета.

На этом осмотр закончился. Савий привел Мага-У-Терры во внутренний, мощеный камнем двор. В тени деревьев там прятались обтянутые шелком диваны. Перед каждым стоял резной невысокий столик. Тут же явился служка, принес кувшин с вином и кубки.

Посреди двора другой монах поворачивал на вертеле над жаровней небольшую мясистую тушу. С прожаренной аппетитной кожи капал в огонь жир. Торчали в стороны толстые лапы. Приглядевшись, Маг-У-Терры увидел чешуйчатый хвост.

Молочного дракона жарят, — понял он. Драконье мясо было деликатесом. Молодые змеи были дороги и всегда нужны в хозяйстве, а старые имели жесткое мясо с неприятным, резким привкусом.

— Не желаете ли подкрепиться? — предложил Савий. — Вы нигде не найдете такого нежного мяса.

Маг вспомнил розовую и фиолетовую дракониц с добрым взглядом, поморщился, как от зубной боли, и заказал лишь рис с фруктами.

Савий присел рядом, завел неторопливую беседу. Какие драконы магу понравились больше всего, какие более всего восхитили, каких он хотел бы купить.

Сначала у Мага-У-Терры была задумка купить в подарок Меллори ездового дракона, но теперь в голову пришла другая идея. Несколько авантюрная, надо сказать. Еще пару месяцев назад он бы на такую не решился.

— С-c-cколько монастырь берет за летающих драконов, Савий? — осторожно начал он.

Савий поднял брови: «О чем вы? Летающих драконов нет и никогда не было».

— Все вы прекрасно понимаете. Сколько будет стоить детеныш летуна? — не отступал Маг-У-Терры.

— Нисколько. Их просто не существует в природе.

— Не забывайся, Савий. Маги хорошо чувствуют ложь. Я ведь могу разметать весь ваш монастырь так же легко, как шалаш из сухих веток.

— Это вы не забывайтесь, господин маг. В нашем монастыре растят королевских драконов, — на безмятежном лице Савия сжались в тонкую бесцветную полосу сухие губы.

— Для к-к-короля, династия которого обязана своим восхождением на престол роду Магов-У-Терры.

Кажется, последнее слово все же осталось за молодым магом. Хоть и блефовал он по-страшному. Может, первый раз в жизни. Ни кирпича не смог бы он сдвинуть в древней кладке.

— Хорошо, — после некоторых колебаний согласился Савий, — я поговорю с Творителем.

Монах ушел и через непродолжительное время вернулся с высоким, сутулым человеком с широкими, похожими на лопаты, ладонями, покрытыми старыми шрамами и свежими царапинами и порезами. На голове Творителя криво сидела, скорее всего, надетая второпях, потертая бархатная шапочка — признак принадлежности к монастырским магам.

— Вы тот господин, что хочет летающего дракона? — спросил монастырский Творитель голосом густым и сиплым, как гречишный засахарившийся мед, сладкий на вкус, но дерущий горло.

— Да, это я, — Маг-У-Терры надменно вскинул подбородок.

— Я могу продать вам одного, но вы сильно рискуете, получая змея в личное владение.

— П-п-почему же?

— Потому что я еще и сам не разобрался толком, кого создал. В моем распоряжении пока только молодняк, и он не отличается покладистым характером. Драконы эти упрямы, кусачи, плохо слушаются приказов и вообще — агрессивны. Мы понятия не имеем, что из них вырастет. Может быть, такой экземпляр через год захочет откусить вам голову. И, бьюсь об заклад, у него это получится. Вы все еще хотите летуна?

— Н-н-но летать они умеют?

— Не по приказу. И даже не по своему желанию. Но иногда, вдруг, ни с того ни с сего, чаще всего во сне, они поднимаются над землей. Довольно высоко. И никакая сила не может их тогда удержать.

— Я хочу взглянуть на летунов.

— Ну что же, тогда идемте.

Летуны оказались действительно совсем маленькими. Сидели трое в большой клетке, чем-то похожей на птичье гнездо, разевали беззубые пасти. Абсолютно круглые, покрытые белым младенческим пухом и неоформившейся еще неожиданно белой, мягкой чешуей.

Увидев чужака, они растопырили голые перепончатые крылья, похожие на крылья летучих мышей, и зашипели.

Маг-Творитель открыл клетку, достал из гнезда одного из малышей, поставил на ноги. Летун немедленно доковылял до Мага-У-Терры и довольно больно ухватил его за лодыжку. Задумался на миг, напустил лужу и вдруг, резко подпрыгнув, замолотил крыльями, задержавшись на мгновение над землей, где-то на уровне человеческого лица, и неуклюже шлепнулся вниз, забрызгав наблюдателей едкой и пахучей змеиной мочой.

Творитель, как показалось магу, злорадно усмехнувшись, подхватил драконыша и передал его в руки Мага-У-Терры. Малыш оказался удивительно горячий, упирался лапами в грудь, царапался, пищал, пытаясь вырваться.

— Возьмете этого? — спросил Творитель. — Самый пока способный. Или вам нужно время подумать?

Белый драконыш был водворен обратно в клетку. Маг-У-Терры в задумчивости тер подбородок. Он честно не знал, стоит ли дарить Меллори возможно опасную для жизни игрушку.

— Хррр-ю, — послышалось из клетки.

Из кучи соломы в углу выбрался не замеченный магом раньше драконыш. Чуть постарше сидевших в гнезде, с длинной тощей шеей в клочках пуха и сизым, как у голубя, туловищем. Летун сильно припадал на правую лапу и оттого двигался весьма неуклюже, вперевалку, как глотнувшая самогонки утка. Кроме того на одном глазу у драконыша было неприятное на вид, сизое же бельмо.

Маг вопросительно взглянул на Творителя.

— Бросовый материал, — пояснил тот. — Отходы. Летает хуже всех. И бельмастый к тому же. Обзора сверху не будет никакого. Пойдет на мясо.

— Это как? — глупо переспросил Маг-У-Терры.

— Это на обед. Вот только откормим получше. Летунов, как вы понимаете, мы держим впроголодь. Чтобы были легче. И вам советуем.

Хромой драконыш, предназначенный на обед, шагнул широко, не удержался и с хрюканьем завалился на бок. Творитель махнул рукой. Драконыш осуждающе посмотрел на мага здоровым глазом, синим, как летнее небо. Дернулась тонкая шея в детском пуху, бессильно заколотили по воздуху лапы в плотной чешуе. Чешуя оказалась сахарно-белая. Будто кто-то, должно быть для смеха, натянул на незадачливого драконыша белые штаны-кюлоты.

— Знаете что, — сказал вдруг Маг-У-Терры. — Я его беру.

И добавил, вдруг неизвестно чего застыдившись: «Моя жена любит свежее драконье мясо».

Творитель вежливо приподнял в улыбке уголки румяных губ: «Как прикажете».


К карете Мага-У-Терры прикрепили на запятках клетку с драконышем. Тот в начале пути очень нервничал: хрюкал, гадил, плевался, хлопал крыльями. Но потом пообвыкся, даже с интересом поглядывал вокруг, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону. И еще он оказался очень прожорлив. Хмут только недовольно ворчал, пропихивая сквозь частые прутья клетки очередной кусок булки или мяса, которые драконыш заглатывал, не разжевывая.

Он и придумал драконышу имя — Живоглот.


Мих


Мих выбрался из фургона, с удовольствием потянулся: после дня в дороге сильно затекла спина. За ним из фургона вырвался тяжелый дух, исходящий от новых кожаных камзолов и седельных сумок. Мих торопливо опустил полог, вдохнул полной грудью прохладный вечерний воздух. Караван Данников остановился на опушке соснового леса. Терпко пахло хвоей, намокшей прелой листвой, дымом от костра. На мгновение показалось, что он дома, пошел с друзьями по грибы, остановился на привал… Мих потряс головой, отгоняя ненужные мысли.

Потом он вместе с Данниками хлебал густой суп на сале, подставляя под жирные капли кусок хлеба, слушал тягучие дорожные песни, уснул на земле, завернувшись в толстое, видавшее виды одеяло с обгоревшим краем.

Под утро Мих проснулся от холода. Укрылся поплотнее, хотел было задремать снова, но почувствовал на себе чужой взгляд. Огляделся. На низкой ветке, прямо напротив, сидела ласточка и упрямо сверлила его бусинами глаз. Какое-то время птица и Мих играли в гляделки.

— Чего тебе? — спросил озадаченный лекарь.

— Дурак! — отчетливо чирикнула ласточка, расправила острые крылья и улетела.


С караваном Мих расстался еще затемно. Данники ехали в столицу, лекаря тянуло в другую сторону, на север. Он сам не знал, почему. Постоял немного на развилке, решая, куда бы повернуть. Направо деревянный указатель вывел бы его к Лихограду, налево — к Полнограду. Мих выбрал Лихоград — звучало интереснее. Он намеревался отдохнуть там пару дней, отмыться, заработать несколько монет, а заодно починить сапоги. Один из них настойчиво просил каши.

Еще на подходе к Лихограду Мих углядел первую странность: несмотря на довольно высокий забор вокруг города, ворота не были заперты, стояли полуприкрытые, никем не охраняемые. Второй странностью оказалось то, что, несмотря на светлеющее небо, на улицах не было ни одного человека. Не поднимался дым из печей, не спешили женщины в хлев или курятник, даже собаки не брехали и не выскакивали из будок, хотя не должны были они, отрабатывая свой хлеб, пропустить случайного прохожего, тем более безобидного, без палки в руке. Мих подумал было, что население Лихограда в одночасье вымерло от неизвестной болезни, но тогда бы и запашок стоял соответствующий, а пахло в городе совершенно обычно: пылью, помоями и навозом.

Мих озадаченно почесал в затылке и свернул на улицу пошире, рассчитывая, что она приведет его к центру города.

Сзади кто-то шумно вздохнул. Мих резко оглянулся. За ним тяжело топала бесхозная драконица. Чистая, ухоженная. Судя по огромному, раздувшемуся пузу, собирающаяся совсем скоро разродиться. Крупные черные ноздри старательно тянули воздух — драконица принюхивалась к Миху.

— Э-э-э. Ты травоядная. Ну, почти, — сообщил драконице Мих и на всякий случай отступил назад.

— У-э-э, — просипела драконица. По длинной чешуйчатой шее прошла судорога, раскрылась зубастая пасть. Похоже было, что драконицу тошнило.

— Не балуй, — предостерег Мих животину. — Тебе уже рожать пора, а ты все токсикозом маешься.

Драконица рыгнула, осуждающе глянула на Миха, захлопнула пасть и скрылась в узком переулке.

Лекарь проводил ее взглядом. Ему показалось вдруг, что между домами мелькнула коняга. Красивой масти: серая в яблоках. Хотя лошадей в этом мире сроду не водилось.

Мих зажмурился, прогоняя морок, развернулся. Перед ним стояла коза, брезгливо оттопырив нижнюю губу, смотрела на него мутными желтыми глазами. Под животом у нее болталось бледно-розовое вымя, похожее на надутую воздухом латексную перчатку.

— Уходи, — сказал ей Мих. — Я коз доить не умею.

Коза вздохнула, топнула лохматой ногой и, отойдя от Миха, неторопливо потрусила дальше. Только теперь лекарь заметил, что за ней волочится по земле синий ночной чепец.

— Кто следующий? — озадаченно спросил Мих.

— Ку-ку-ак. Ку-ку-ак, — скрипнули рядом.

Навстречу Миху спешила птица Дрон на ногах-ходулях. Маленькая головка в редкой щетине, как у давно небритого мужика, туловище дирижаблем, три пера в хвосте: два красных по бокам, одно коричневое в середине.

Птица Дрон была весьма немаленькая, ростом с Миха. Еще раз квакнув, она присела в реверансе и снесла молочное яйцо. От большого, с человеческую голову, яйца в прохладном утреннем воздухе поднимался легкий пар. Дрон распахнула клюв и показала Миху раздвоенный змеиный язык.

— Уйди с дороги, — посоветовал птице Мих. — Все равно молоко твое — гадость страшная, с чем его не ешь. Даже с водкой.

Птица Дрон поскребла землю когтем, подпрыгнула, квакнула еще раз и, с места взяв в галоп, унеслась вперед.

Мих пожал плечами и отправился искать, где бы ему остановиться.

В конце концов он добрался до центральной площади, удивительно безлюдной в этот час. Не найдя ничего похожего на гостиницу или трактир, Мих уселся на ступени одного из домов почище, похожего на жилье старосты или городского главы, и стал ждать первых прохожих. Расправил синюю косынку, расстелил циновку.

Было прохладно. Зубы потихоньку выстукивали морзянку. S-O-S. S-O-S. Три точки, три тире, три точки. Очень хотелось выпить чего-нибудь горячего. В крайнем случае — горячительного.

— Черт! Появится ли здесь, наконец, хоть кто-нибудь?

Вдруг тишину разорвал громкий крик. Похоже было, что орали голодные младенцы городка. Как-то все разом.

Из узких переулков набежали растрепанные и расхристанные молодухи в нижних рубашках и кинулись по домам.

Младенческий хор затих. Площадь мгновенно заполнилась полураздетыми людьми в ночных чепцах и колпаках. Красными, потными, спешащими. На Миха никто не обратил внимания. Он попытался было остановить кого-то из пробегающих мимо, ухватив за рукав рубахи. Прохожие вырывались, шипели недовольно, торопились дальше.

Очень быстро площадь опустела. Из печных труб повалил дым, запахло едой, отворились плотно прикрытые ставни. Женщины с корзинами отправились на рынок за съестными припасами.

— Эй! — сзади со скрипом отворилась дверь. — Кто ты такой и что здесь делаешь?

Мих встал, поправил лекарскую повязку, оглянулся. Перед ним на крыльце стоял пузатый коротышка на тонких паучьих ножках, с жабьим лицом и выпученными светлыми глазами.

«Проблемы со щитовидкой», — дежурно отметил про себя Мих и склонил голову в вежливом поклоне.

— Я лекарь. Зовут меня Мих. Хотел бы остановиться в городе на несколько дней. Мне комнату в трактире или в гостинице.

Жабий человек не торопясь, с достоинством, отряхнул с жилетки невидимую пыль и вполне видимый птичий пух: «Гостиницы у нас нет. Но любая семья с охотой пустит тебя на постой. За плату, конечно».

— Э, Мотри! — кликнул он кого-то в толпе.

— Что, Чумри? — к ним подошла круглолицая горожанка с выпирающей поверх шнуровки пышной грудью. Руки ее оттягивала тяжелая корзина, где из-под чистой тряпицы выглядывали клубни картофеля, аппетитная краюха хлеба и копченые колбаски.

— Возьмешь постояльца? Вроде как теперь твоя очередь.

— А чего бы и не взять. С радостью возьму. Платить есть чем? Если нечем — найдем, чем отработаешь.

Мих кивнул: «Есть чем».

— Лечить на площади будешь? — спросил Чумри. — Приду. Болею я чем-то. Может, ты поможешь.

В доме Мотри Миху выделили не угол, а отдельную горницу, светлую и чистую. Подали на завтрак кашу с курицей. Предлагали и молоко птицы Дрон, голубоватое, кислое, с комками подозрительной слизи, напоминающее на вкус сопли. Мих, как всегда, отказался. Наевшись впрок, так, что еда в горле стояла, отправился на площадь — зарабатывать деньги.

Мих расстелил циновку, расставил рядом на земле склянки, мешочки с травами. Отдельно, на самое видное место, положил клещи, которыми рвал зубы (они обычно производили на пациентов сильное впечатление), сел, скрестив ноги, и стал ждать.

Больные приходили сегодня все больше с порезами и ушибами; была даже девчонка собакой укушенная. И здорово. Пришлось зашивать. Девчонка орала и вырывалась.

— Не хочу! Больно! Само пройдет!

К счастью, ее крепко держали отец и брат, не давали шевелиться.

Когда все закончилось, девчонка прокричала зло через слезы: «Я еще до вас доберусь!»

— Воинственная какая, — без обиды подумал Мих.

К вечеру поток пациентов иссяк. Последним пришел утренний знакомый Чумри. Мих усадил его на циновку, расспросил о симптомах, пощупал раздувшийся, мягкий, как рисовый пудинг, зоб. Потливость, сердцебиение, раздражительность. Тиреотоксикоз. А проще Базедова болезнь. У Миха на этот случай имелся запас белой лапчатки, растения столь же редкого, сколь и эффективного.

— Пить лучше бы перестать, — посоветовал в конце Мих, убирая в кошель честно заработанные медяки. — Вино и пиво еще ничего, а вот самогонки — ни-ни. Лечение много лучше пойдет.

— Хочешь сказать, что я, почетный казначей города, — беспутный пьяница? — вдруг разбушевался Чумри. Рука его метнулась к груди лекаря. Да и не рука уже: волчья лапа с твердыми, как сталь, когтями. Мих с трудом эту лапу перехватил, но рубаху когти все же порвали, на груди глубокие царапины оставили.

— Сумасшедший, — прокричал Мих, крепко сжимая лапу. Впрочем, лапа на глазах снова превратилась в руку. Убрались когти, исчезла жесткая серая шерсть, вернулись на место желтые ломкие ногти.

Мих провел по закровившим царапинам на груди, поморщился, приказал как можно более грозно: «Рассказывай».

— Да что рассказывать, — засуетился Чумри. — Почудилось тебе все. Устал, вот и почудилось. А я хворый, не знаю что творю.

Мих сжал на всякий случай свои угрожающего вида клещи: «А то зуб выдеру. Или еще чего похуже!»

— Дурак ты, — скривился Чумри. Кто-то Миха так уже недавно называл. Только вот забылось, кто. — Мы тут оборотни. Весь город. Много лет как. Уже и не упомнить, сколько. Только глубокие старики знают, как раньше было. У нас кто в дракона обращается, кто в петуха, а кто и вообще в неизвестную животину. Большинство в волков, конечно. Жители соседних городов знают про это и не суются без крайней надобности. Ты чего побледнел-то так. Не бросаемся мы на людей. И друг друга не едим. Так, если кто в лапу другому вцепится, припомнив дневную обиду. У нас ограда вокруг города, чтобы никто не ушел ночью, не заблудился. Голова во время превращения плохо соображает. Само перерождение после захода солнца начинается, а на рассвете мы обратно в людей, значит. И бежим по делам.

— А этой ночью ворота не закрыли, — вспомнил Мих.

— У нас старик Трухач за ворота отвечает. Забывает иногда. Возраст уже не тот. Нового сторожа выбирать пора. За всем и не уследишь.

— И что мне теперь делать? — растерянно спросил Мих. Он был напуган. А кто бы не был на его месте. Город оборотней. И все зубастые. Ну, может, кроме петухов. Солнце уже заходит. Уйти сейчас из города — попасть в зубы диких животных. Настоящих, не обороченных. Но и оставаться в Лихограде категорически не хотелось. Само название города звучало теперь зловеще, предвещало большие неприятности.

— А что? Ничего делать не надо. Иди себе в дом, где остановился. Запри дверь покрепче на всякий случай и ложись спать. Если кто и соберется тебя побеспокоить — так та девчонка, которой ты руку зашивал. Мы в зверином обличии тихие. В полнолуние, бывает, воем. Но сегодня луны не будет. Скользим себе по улицам, наслаждаясь звериной свободой. Да чего я. Тебе не понять.

— А с чего это ты днем превращение начал? — не поверил Мих.

— Ну так разозлился я очень. Бывает иногда, когда расстроишься сильно, или наоборот, обрадуешься. Тут лапа сама по себе появится. Или хвост.

Мих вздохнул тяжело. Не очень-то он поверил Чумри, что его не тронут. Вот вляпался. Причем на пустом месте. Дурак — он дурак и есть. Но делать было нечего: собрал инструменты, склянки, свернул циновку и отправился к дому, куда его пустили на ночлег, подозрительно поглядывая на проходящих мимо горожан.

Вон старик мимо плетется, и морда (извините, лицо) у него как у лошади Пржевальского. Которая лягается, между прочим.

Проплыла мимо беременная молодуха с огромным животом и ногами-тумбами.

Двойня, наверное, — подумал Мих, глядя на раздутый пивным бочонком живот. В тени дома молодуха нагнулась, склоняя к земле длинную шею, — ее тошнило.

— Лекарь! Смотрите, лекарь! — остановилась рядом тетка с отвисшей нижней губой и в синем, чем-то знакомом чепце. — У тебя от запора что-нибудь есть?

Клизма, — хотел сказать Мих, но промолчал.

Тетка пообещала вернуться на завтра и получить какое-нибудь снадобье.

— Как же, найдешь ты меня здесь завтра, — буркнул себе под нос лекарь.


Вечером Мих с тревогой поглядывал на хозяев. Вон Мотри, здоровущая баба, и зубы у нее какие белые — наверняка в матерого волка перекидывается. А у мужика ее морда козья, забодает ночью, как пить дать. Мих с трудом попытался впихнуть в себя ложку супа. В мутном бульоне плавали куски картошки, моркови и мясные хрящики. Лекарь представил себе, чьи это могли быть останки, и ложка упала обратно в миску. Вся семья посмотрела на Миха с упреком и, как ему показалось, с вожделением.

— Вы кушайте, кушайте! — с надеждой попросил Мих хозяев. — Суп очень вкусный.

Много вкуснее, чем я, — добавил он про себя.

Позже, у себя в комнате, Мих первым делом пододвинул к двери тяжелый комод, на комод поставил стул и придавил все это поставленной на попа скамейкой, предварительно скинув с нее заботливо постеленное одеяло. Одеяло он накинул на плечи — для тепла. Вторым делом Мих плотно затворил ставни, накинул железные крючки на чуть проржавевшие петли, встал в дальнем углу и стал ждать.

Сначала все было тихо, а потом ночной воздух наполнился звуками. За окном подвывало, хрюкало, рычало, вздыхало тяжело и таинственно. Потом раздался протяжный, наполненный смертельным ужасом крик. Было такое впечатление, что невидимого в темноте беднягу режут заживо.

Кушают! Как пить дать, кого-то кушают, — Мих облился холодным потом и расстегнул кобуру. Так было спокойнее.

Прошло часа два. Звуки стали затихать. Мих расслабился, присел на пол. Напряжение немного спало, но теперь слипались глаза.

Бух!

Кто-то большой яростно бился в дверь с той стороны. Мих вскочил, подобрался. Подумал обреченно: «Началось».

Бух!

Застонали доски.

Бух!

Заскрипели петли.

— Уааау, — кровожадно завывали за дверью.

Бух! Бух! Бух! Бу…

Дверь подалась. Слетела с петель. В дверном проеме сцепились, пытаясь первыми ворваться в комнату, несколько громадных волков и, кажется, один медведь. Щерились красные пасти, щелкали клыки, летела шерсть.

Мих поднял «Смит энд Вессон» и не целясь выстрелил. Один из волков завалился на бок, заскулил громко. Запахло кровью, как на скотобойне. Остальные отступили, испугавшись звука выстрела.

Не дожидаясь, чем кончится дело, Мих, сдирая ногти, рванул ставни, вывалился из окна на улицу, поднялся на трясущихся ногах и побежал. Не разбирая дороги, падая, поднимаясь, налетая на заборы, перепрыгивая через узкие ограды, шипя и ругаясь самыми последними словами.

Опомнился он уже довольно далеко от проклятого городишки. Как раз у развилки с деревянными указателями. Вытер рубахой лоб, проверил содержимое заплечного мешка, поднял с дороги кусок красной глины, написал коротко на плохо обструганной деревяшке: «А пошли вы все на…».

Потом, хромая, долго ходил вокруг, выбирая дерево. Забрался на одну из высоких веток и стал ждать утра.

Глава 7

— Дорогой мой, на чем держится Мир?

— Мой дорогой, на чем только Мир не держится.

Из разговора двух умных магов

Ивка


Ивка сидела на шаткой табуретке возле тщательно выскобленного, хромого на все ноги стола из толстых досок и помогала хозяйке перебирать гречишную крупу. Рассыпала перед собой горсть круглых светлых зерен с черным пятном на боку, отодвигала в сторону порченные гнилью, а хорошие сгребала ладонью в медную миску.

На крыше выбивали барабанную дробь дождевые капли. Лило, не переставая, уже целую неделю. Небольшой караван Данников (да что там небольшой, так, повозки-развалюхи), с которым ехала Ивка, окончательно увяз на раскисшей дороге на третий день пути.

Горбатые старые драконы с заплесневевшей от постоянной влаги чешуей тянули изо всех сил, но караван застрял напрочь. В конце концов драконы выбились из сил и плюхнулись в лужу, что твоя свинья, и поднять их уже нельзя было никакими силами. Просидев день под телегой укрывшись рогожей и промокнув до нитки, Ивка решила дальше пробираться сама. Доковыляла до ближайшей деревушки и попросилась на постой.

Рыбацкая, судя по развешанным на заборах чиненным-перечиненным сетям, деревушка была небогатая, и в первом же доме Ивку с Хвостом пустили переночевать за три медяка, несмотря на то, что собака непереносимо воняла мокрой псиной, а Ивка нанесла кучу грязи на разбухших от воды сапогах.

Дом был ветхим, кособоким, пропахшим рыбой, крыша в нескольких местах протекала. На полу стояли лужи.

Печка в углу, несколько лавок, большой стол, полки с посудой на стенах, добротная хозяйская кровать за застиранной до прозрачности занавеской (видно, из приданого) — вот и все нехитрое убранство.

С едой в доме было плохо. Изможденная молодая хозяйка с темными кругами под глазами и красными потрескавшимися руками, чуть старше Ивки, наверное, но уже с двумя детьми и тяжелая третьим, поставила на стол деревянную тарелку с мелкой сушеной рыбешкой. Потом сбегала к соседям и принесла кувшин молока птицы Дрон, голубоватого, мутного, не очень аппетитного на вид. Сварила пару картофелин. После такого ужина Ивка осталась голодная. Но, похоже, не она одна в этом доме. Во всяком случае, рыбьи головы и плавники, которые Ивка есть не стала, тут же незаметно с тарелки улетучились.

Хвост, ни на что не рассчитывая, исчез за дверью и вернулся через час, довольно облизываясь. Отряхнулся, обрызгав всех холодной водой, полез было к Ивке лизаться. Та оттолкнула широкую пасть, из которой несло неизвестно чем. Сам небось крыс надушил и сожрал или выдру поймал-слопал, а туда же.

Хвост не обиделся, разлегся рядом с лавкой, раскинув лапы. Хозяйские дети, потихоньку осмелев, добрались до пса. Дернули за усы, взлохматили шерсть, младший навалился сверху, ухватился тоненькими пальцами за клыки. Хвост остался к такому наглому обращению совершенно равнодушен. Валялся, прикрыв глаза и прижав к голове острые уши.

Хозяйка покончила с гречишной крупой, села у окна ставить заплатки на поношенную одежонку.

Ивка попыталась устроиться на табуретке поудобнее, но получилось плохо — мешал живот. За последнее время она сильно раздалась (пришлось распустить все швы на платье), ходила теперь вразвалочку, по-птичьи, и наклоняться стало проблемой. Ребенок внутри икал, толкался, пинал пятками и головкой, словно на волю просился. Ивка гладила ходуном ходящий живот, напевала тихонько колыбельные, шепотом просила малыша успокоиться. По вечерам ноги начали отекать, становились толстыми, как березовые полешки, некрасивыми. Лицо стало круглым как яблоко. Хорошо, хоть уродливые коричневые пятна, появляющиеся у многих тяжелых женщин на лице, обошли ее стороной.

Ивка подошла к окну, глянула на серое небо и серую реку. Дом стоял на берегу, прямо от забора шел спуск к воде. Мутная река внизу вздулась от дождя, как белье в тазу, пузырилась, крутила водовороты, вздыхала тяжело, бурлила.

Ивка вздохнула. Дождь. Каждый день дождь. Льет, не переставая, как в Милограде. Это знак — пора возвращаться. Все хорошее когда-нибудь кончается. Ушла в дождь — в дождь вернулась. Как Ма Оница говорила: хватит пузо чесать, пора дело делать.

А пузо и вправду чесалось. Ивка просыпалась ночью, скребла по нему ногтями. Похоже, ребенку это нравилось, во всяком случае, он переставал брыкаться и замирал.

Ивка бережно достала из внутреннего кармана сложенную вчетверо, завернутую в несколько слоев тряпицы бумагу, выданную ей Ма Улликой. Бумага немного пожелтела, потерлась по краям, появилось на ней несколько пятен, но поставленные угольком крестики и пустые соты-ячейки были хорошо видны. Ивка назубок помнила наставления, усердно ставила пометки каждый день. Крестиков теперь было много больше. И часть из них уже перешла за жирную границу, проведенную Ма. Что означало — время поворачивать домой. А у Ивки еще две чеканки не проданы. И швейные блохи не куплены. Самое главное теперь — заработать побольше денег. Чтобы хватило и на новый дом, и на хорошую еду, и на сына еще нерожденного, и на клавесин… Ну, насчет клавесина она, положим, загнула. Но новые платья всем домашним — это уж точно надо. А еще Верике материалу на свадебный наряд. Жалко, не получится цепочку, данную магом, продать. Если никто к ней прикоснуться, кроме Ивки, не может. Цепочку надо будет зарыть во дворе, от греха подальше. Дома она ей не понадобится, дома стены защищают, дома ничего плохого случиться не может. А в Пути — все время что-нибудь не так. Как ее напугали эти в черном, что выскочили из кустов на вилле у контеза. Но ведь наверняка приняли ее за кого-то другого. Ну кому Ивка нужна, посудите сами? А может, и нужна. Поди разбери теперь.

Хлопнула дверь. Вернулся хозяин дома. В такой сильный дождь он на рыбную ловлю, которой все поселковые и жили, не ходил и маялся от безделья. Хотя мог бы найти, чем заняться. Делов-то всегда немерено. Но уж такой, видно, непутевый, чего с него взять.

Чувствовалось, что хозяин уже успел где-то приложиться к баклажке. Глаза блестели, движения были нечеткие, да и пахло от него… Плохо пахло.

Хозяин глянул на Ивку удивленно: уже забыл, что сам же и пустил ее на ночлег. И завалился на скамью — спать.

Когда стемнело, в гости, на свет масляной лампы, собралось несколько женщин, родственниц хозяйки, в чепцах и передниках грубого полотна. Все были или с вязанием, или с шитьем, почти все пришли с детьми. Но дети вели себя тихо. Сбились в углу, шепотом пугая друг друга рассказами о водяных и леших, изредка охая в ладошки.

Женщины неодобрительно поглядывали на развалившегося посреди горницы Хвоста, но молчали, все уже знали, сколько Ивка заплатила за постой.

Разговор скоро перешел на любимую в каждом доме тему: давать советы.

А поскольку и хозяйка, и Ивка были уже изрядно пузаты, советы были исключительно о родах. Каждая женщина торопилась рассказать о себе, перебивала товарок и захлебывалась словами.

Так как хозяйка, у которой уже было двое детей, давно наслышалась местных историй, все внимание было перенесено на Ивку.

— Со мной как было, — тараторила широкая и плоская, как грошик, коротышка, — просыпаюсь ночью, иду по нужде на двор, а из меня ну прямо как водопад. Льет и льет. Льет и льет. Это значит, водяной пузырь лопнул, схватки близко. Ты с собой тряпок набери, дыру затыкать.

— Когда все начнется, ты ходи побольше, — поучала Ивку немолодая тетка с редкими, скрученными в рогалик пегими волосами, сквозь которые просвечивала бледная кожа на голове. — Будешь валяться, только дольше промучаешься. Не ленись, ходи через боль. Всех своих дочерей заставляла, и быстро, дурынды, разродились.

— Кричи, не стесняйся, — советовала совсем юная девочка с усыпанным веснушками ярко-розовым лицом. — От крика оно легче. И за руку кого-нибудь держи, помогает. Я вот мамку держала, так у нее потом синяки долго пройти не могли.

— Если ребенок сразу не кричит, то надо ему рот прочистить, а потом взять за ножки и потрясти хорошенько. А то еще хорошо окунать его то в холодную, то в горячую воду, — снова вступала немолодая тетка.

Ивка кивала головой, старалась не задремать прямо на стуле. Уж наверняка ее Ма все не хуже знают. Помогут, когда время придет. А после несытного ужина из плошки молока и куска хлеба клонило в сон. Монотонный стук капель по крыше убаюкивал не хуже колыбельной.

Наконец женщины с их советами разошлись, и Ивка устроилась на скамье на тонком, набитом соломой тюфяке. Подложила под голову котомку, укрылась мягкой от многочисленных стирок дерюгой и провалилась в сон.


Чеканка серебряной каплей упала на грудь. Прожгла кожу. Стала погружаться вглубь тела, поднялся к потолку розовый дым.

Нет, нельзя! Ивке чеканка все равно не поможет. Она из Милограда. Они проклятые. И деньги зря пропадут. Новый дом, сытная еда, клавесин…

Ивка рывком оторвала голову от подушки. Голова была тяжелая, соображала плохо.

Раскалившийся амулет жег невыносимо: шею, ключицы, впадину между грудей. Хвост стоял рядом, рычал нетерпеливо, тянул Ивку за подол платья. Девушка, покачиваясь со сна, подхватила мешок, накинула тесемки на шею, проверила, застегнуты ли все потайные кармашки на юбке. Тихонько рванулась к двери.

На темной улице ничего не было видно. Неясно, куда и от чего бежать. Ивка заметалась было, но Хвост упорно тащил ее за собой.

Вдруг неизвестно откуда взявшаяся ледяная волна сбила с ног, сильно ударила обо что-то острое. Перевернула. Понесла. Ничего не понимающая Ивка, до ужаса испуганная, пыталась вынырнуть, глотнуть воздуха, закричать. Но вода крутила, засасывала беззубым ртом, накрывала с головой. Непонятно было, где верх, где низ. Где спасение, а где погибель.

Намокшая одежда тянула ко дну. Сапоги стали многопудовыми, висели на ногах как тяжелые гири. И никак было их не скинуть.

Ивка изо всех сил била по воде руками, но это помогало мало. Она ведь так и не научилась плавать. Почему она была такая дура? Ну почему?

От нехватки воздуха рвет грудь. Нельзя! Нельзя дышать. Терпи-терпи-терпи… А-а-а! Вода заполняет рот, раздирает легкие. Больно! Как же больно. Зачем?

Кто-то схватил ее за воротник платья, потянул наверх. Ивкины руки ухватились за скользкую собачью шею. Хвост! Пес доволок ее до плывущей в пенистой воде калитки от ворот. С трудом удерживаясь окоченевшими руками за мокрые доски, Ивка задыхалась, кашляла, выплевывая мутную воду.

Разлившаяся река несла их очень долго. Ивка потеряла счет времени. Наконец ноги достали до дна. Ивка шагнула, толкая перед собой калитку. И, с трудом переступая по вязкому дну, побрела в ту сторону, куда бежал Хвост. Воды стало по грудь, потом по пояс, потом по колено.

Смертельный ужас отступил. Было невыносимо холодно. Ивку затрясло, застучали зубы. Стало очень себя жалко. Из глаз, наконец, брызнули слезы. И она все брела и брела по колено в воде, тяжело переставляя занемевшие ноги.

Ивка поскользнулась, упала на четвереньки, сил встать уже не было. Но Хвост не давал лежать, толкал лапами, кусал за руки, тянул за одежду так, что трещала ткань. Ивка попыталась подняться. Ничего не получилось. Пес куда-то исчез, оставив ее в холодной темноте. Зачем она отправилась в Путь? Теперь она никогда не вернется домой. Не обнимет Ма, Па, Верику. Не сядет греть руки у жаркого очага. Ничего вокруг больше не осталось, только холод. Вечный и непобедимый, как смерть. Ивка свернулась калачиком, насколько живот позволил, обняла себя руками за плечи.

Стало вдруг тепло, даже жарко. Как в детстве, на руках у Ма Оницы. Все несбывшееся, все печали отошли прочь. Осталась только огромная, на весь мир, зыбкая колыбель, нежно принявшая Ивку в необъятные перины.


Лай… Откуда здесь лай? Не нужен. Мешает. Не дает уснуть.

Чавкают по грязи сапоги. Откуда здесь сапоги? Здесь только Ивка. И темнота.

Приближается свет, слепит глаза.

— Да не прыгай на меня, чудовище зубастое. Иду я, иду. Ох ты, девчонка! Донка не вовремя разлилась, и смыла, наверное. Вот ты куда меня звал. Жива ли? Подмоги, Агрей.

— Эй, милая, ты жива?

— Жива, — задеревеневшие губы разжимались с трудом. Голос звучал еле слышно.

Ивку стали поднимать, поддерживая за руки. Но ноги не держали, подгибались.

— Постой-ка! Заклинание попробую сложить. Волокуши сделать надо. Девка-то брюхатая, тяжелая, не дотащим.

— Салум! Салах! Самон! Гнезда в гнезда, реки в реки, раки в руки. Раз-два, трын-трава, восемь-десять, всех повесить. Лево справа, справа отрава. Ух, чух, злакодук. Лавандук! Барамах! Корыжжжак! Все!

Рядом с Ивкой что-то ударилось о землю. Кто-то невидимый захлопал в ладоши.

Ивку завернули в одеяло, положили на плоскую доску и потащили. Волокуши прыгали на ухабах. Хвост вертелся рядом, дышал теплом Ивке в лицо, лизал пальцы.

Заскрипели двери. Ивку подхватили под руки, завели в светлую, большую комнату, оказавшуюся кухней. От дровяной плиты несло жаром, на окне висели светлые в оборках занавески, стол был засыпан белой мукой — раскатывали тесто.

Вокруг Ивки суетилось трое. Толстый, высокий, абсолютно лысый господин, который творил над ней заклинания на берегу. Высокий же, но очень тощий слуга его, рыжий, как лисий хвост. И пожилая женщина в белой косынке.

Ивку по-прежнему било мелкой дрожью. Рыжий мужик Агрей принес большое корыто. Обратился к толстому: «Господин маг, воды бы нагреть».

— Так клади дрова в печку, лентяй этакий. Я из ничего тепло не сотворю. А вот заставить их гореть повеселее — всегда пожалуйста. Меня зовут маг Остин, милая, сейчас тебя греть будем. Мелка, помоги девке мокрую одежду стянуть.

Железный большой бак поставили на плиту, налили воды. Когда из бака пошел пар, маг Остин с помощью короткого заклинания перенес его по воздуху, наклонил аккуратно, перелил содержимое в лохань.

— Слишком горячую нельзя, — командовал маг. — И слишком прохладную тоже. Жесткую мочалку несите. И масла лавандового тоже.

Когда все было готово, маг и Авгей вышли, чтобы не смущать Ивку. Мелка помогла Ивке стянуть мокрые сапоги, снять вымазанное грязью, изрядно порванное платье. У самой Ивки пальцы разбухли и плохо слушались. Их будто сотней иголок кололо. Котомку, кошель с деньгами и чеканки девушка прикрыла нижней рубашкой, от греха подальше.

Мелка протянула руку — можно было забираться в лохань.

Ивка долго лежала в теплой воде. Мелка несколько раз подливала в лохань кипятку из чайника, терла девушке руки и ноги жесткой мочалкой, вымыла волосы. Хвост, неимоверно грязный, валялся рядом на расстеленной старой дерюге, грыз огромную суповую кость. Ивка клятвенно пообещала себе, когда вернется домой, кормить его мясом каждый день. И пусть только кто-нибудь попробует слово сказать за ее спиной.

Потом Мелка вытерла Ивку простыней, дала большой чистый капот, налила чая с вареньем.

Ивка проверила содержимое котомки и карманов и сильно огорчилась. Новые сапоги были абсолютно испорчены, а платье хоть и не порвалось, но все было в бурых пятнах. На бумаге, выданной Ма Улликой, расплылись чернила. На ней больше невозможно было ничего разглядеть. А вот Верикина кукла пострадала меньше всего. Похоже, ее можно будет спасти. Но, самое главное, монеты и чеканки были в целости.

Вернулся маг Остин проверить, все ли в порядке. Пообещал сытный ужин и мягкую постель.

Спросил: «Ты ведь, как я понимаю, Данница? Не осталось ли у тебя еще чеканки? Не пугайся, я заплачу. Сестра моя болеет сильно. Очень ей помочь хочу. Как только отдохнешь…»

Ивка кивнула головой, придерживая на груди широкий капот, встала с лавки: «Ведите, господин маг».

Остин провел Ивку длинным коридором, очень осторожно (а вдруг сестра спит) приоткрыл дверь. Ивка шагнула внутрь, осмотрелась. Узкая комната с низким потолком была сильно натоплена, ставни плотно прикрыты. Густо пахло настоями трав, медом и немного затхлостью. У широкой кровати мерцал неярким голубоватым светом волшебный шар, и стояла жаровня с углями — для дополнительного обогрева. У постели сидела и клевала носом толстая сиделка, сразу встрепенувшаяся при их появлении.

На кровати, утонув в пуховых подушках, лежала худая старуха в красном чепце. Видно, уже собралась в плавание в небесной лодке. У старухи были чуть выпученные глаза в красноватых кожистых веках без ресниц, отчего глаза казались голыми. Старуха не спала, стонала тихонько, перебирала четки. С приходом Остина стоны стали много громче.

— Как ты, Меланя! — в голосе мага звучало неподдельное участие.

— Все внутри жжет, сил нет терпеть, — просипела старуха. — Помереть бы скорее, чтобы не мучиться. Отойду одна, никто и не заметит. Совсем ты обо мне забыл. Никому я, несчастная, не нужна.

— Ну что ты? Как могла такое подумать! — Остин бережно взял больную за руку в коричневых пятнах, провел ладонью по впалой щеке. — Смотри, Меланя, я тебе Данницу привел. Она чеканку приложит, ты сразу и выздоровеешь. Вместе на ярмарку поедем, когда солнце выглянет.

Старуха Меланя проворно села в подушках, простонала подозрительно: «Чеканка, это же очень больно. Нужно ли, Остин? А так, умру — и умру. Тебе легче станет».

— Не говори так, — Остин чуть не плакал. — Больно будет одну минутку, а потом все пройдет. Ты еще танцевать у меня будешь!

Ивка достала из еще мокрого кошеля одну из оставшихся чеканок. Осторожно отерла рукавом капота, нагнулась к кровати и прижала серебристый металл к кисти левой руки Мелани. Чеканка почти мгновенно впиталась в высохшую кожу, оставив темный след. В воздухе растаял розовый дым.

Меланя отдернула руку, закричала испуганно, затрясла ладонью: «Умираю! Умираю!»

Но не умерла. Откинулась на подушки и снова громко застонала.

Остин и Ивка стояли над кроватью, ждали. Никаких изменений к лучшему не происходило. Остин побелевшими пальцами вцепился в резную спинку. Прошло немного времени. Потом еще немного.

— Такого со мной еще не было, — виновато призналась Ивка. — Может быть, ваша сестра, Остин, не безнадежно больна. Может быть, есть возможность, что она скоро выздоровеет. В этом случае чеканки не по…

— Как ты можешь такое говорить, дуралейка! Да я на краю смерти… Да мне так плохо… — завопила вдруг Меланя. Откинула одеяло, резво соскочила на пол и вцепилась ногтями Ивке в лицо.

Та, ошарашенная, замерла на мгновение, потом принялась отдирать старушечьи руки от своих щек. Меланя хватку не ослабила, наоборот, старалась еще и в живот коленкой пихнуть. Но тут в дело вмешался Остин, взмахнул рукой, прошептал заклинание, и Меланя, осев на пол, погрузилась в сон.

Остин с помощью сиделки переложил Меланю на кровать. Вышел из спальни, увел за собой Ивку.

Выглядел он совершенно несчастным.

Кухарка заохала, принесла холодной воды, вытерла чистой тряпицей Ивке исцарапанное лицо, налила ей клюквенной воды.

— Нехорошо как получилось, — морщился как от боли маг Остин. — Зачем Мeланя ломала эту комедию. Я и так ее люблю.

— Вы теперь мне не заплатите? — этот вопрос занимал Ивку больше саднящих щек и ушибленной коленки.

— Заплачу, конечно. Это же не твоя вина. Люблю я сестру. Все про нее знаю, а люблю. Сейчас вот, старый дурак, пойду перед ней извиняться. Только хотел бы знать, в чем я виноват.

Ивка сразу успокоилась. Только жалко было пропавшую за здорово живешь чеканку. Свою. Родную. Так никому и не помогшую.

На рассвете, когда зевающая Мелка топила плиту, подметала пол и варила молочную кашу, Ивка аккуратно сложила в котомку свои пожитки. Ей сразу бросилось в глаза, что испорченные сапоги и платье были теперь новенькими, как с иголочки. Будто и не волокло их по камням в разлившейся реке. А на выданной Ма Оницей бумаге снова четко проступали соты: зачеркнутые и нет. Так маг Остин выражал свою благодарность.

Ивка съела кашу, подозвала Хвоста и двинулась дальше в Путь.


Маг-У-Терры


«Вот и подходит к концу мое путешествие. Завтра, где-то к вечеру, моя многострадальная карета, растерявшая большую часть позолоты, остановится около высоких ворот дядиного замка. Кажется, если хорошенько присмотреться, уже видны башенки красного кирпича с нарочито безобразными химерами в проемах стрельчатых окон. Дядя, не жалея бедных путников, наводит на них страх задолго до прибытия.

Мне немного жалко земледельцев и ремесленников, живущих рядом с замком и запуганных изливающимися на их голову постоянными проклятьями. Впрочем, говорят, что дядя честно расплачивается за пшеницу и пряжу, хотя его управляющий и торгуется с селянами за каждый медяк как последний сапожник.

Сейчас я думаю о том, что совсем не напрасно отправился в путь и что получу от него взамен больше пользы, чем вреда. Встреча с душой моей Меллори, поездка в Университет, Данница Ивка, с которой связывает нас загадочная невидимая нить, неожиданное мое открытие на Кладбище Гигантов — все это неоспоримые тому доказательства.

И даже свидание с дядей, представляющимся мне всегда премногоядовитой змеей Горглой, не пугает меня больше. Наоборот, я готов прижать к груди близкого мне по крови человека, благодаря которому стало возможным знакомство с региной.

Ах, как соскучился я по ее живым темным глазам, порывистым движениям тонких рук, открытой улыбке.

Скольких драконов загоню я, пылая желанием как можно быстрее вернуться домой. Меня не задержат ни проливные дожди, ни наводнения, ни ураганы.

Но, клянусь местом в небесной лодке, как странен и разнообразен Мир. Как тесно переплетены в нем события и люди, города и дороги, земля и небо.

То, что казалось причиной, становится вдруг следствием, и наоборот. Как будто там, на оборотной стороне жизни, стянуты мы многочисленными узелками и стежками, которые не видны нам, но соединяют часто самым необыкновенным образом. Хотелось бы мне взглянуть с той, изнаночной стороны, на это полотно. А впрочем, кто сказал, что именно та сторона и является изнанкой? Может быть, она и есть прячущееся от нас лицо?

И какое предназначение сулит мне загадочный невидимый отправитель странных посланий?

«Выполни свое предназначение». Если бы я знал, в чем оно заключается, то давно бы уже занялся его исполнением. Но, как видно, отправитель не торопится возложить на меня эту ношу. Не пришло еще время. Не нашлось место. Не взяты крепко за нити человечки-марионетки, воображающие себя хозяевами жизни.

Но что-то расписался я не в меру. Подходит к концу последняя тетрадь. Надо перестать быть многословным. А то может не хватить места для записи каких-нибудь важных событий.


Записки ни о чем и обо всем, сделанные Магом-У-Терры во время путешествия.


Давно и упорно умирающий дядя принял Мага-У-Терры в столовой. Только что подали обед. На столе, покрытом кружевной скатертью со знаменитой золотой нитью, дымился в тарелках тонкого фарфора протертый морковный суп на сливках, золотились в хлебнице кусочки бисквита, весело трещали в камине сухие поленья, ярко горели свечи в серебряных подсвечниках. Бесшумные слуги выверенными движениями расставляли окутанные аппетитными запахами блюда: жаркое из кролика, вареные овощи в ароматных соусах, жаренных на вертелах лесных птиц.

Мажордом в лиловом камзоле объявил о прибытии гостя, отодвинул от столешницы массивный резной стул, склонился в поклоне.

Маг-У-Терры клюнул дядю в сухую, гладко выбритую щеку и сел на указанное ему место. Приподнял витую серебряную ложку, заколебался на мгновение, подбирая приличествующие случаю слова.

— Ты ешь, — покровительственно изрек дядя, отламывая кусочки от сухого пресного бисквита. — Я не такая бесчувственная скотина, как некоторые. Родную кровь всегда привечаю.

— И я вас тоже очень люблю, дядя! — Маг-У-Терры зачерпнул ложкой горячего супа и с удовольствием проглотил. Тоскливое настроение, в котором он обычно тонул с головой при виде дяди, почему-то не появлялось. На душе было спокойно. И даже весело почему-то было. Хотелось, как в детстве, озорничать, смеяться, скакать на палочке верхом. И вообще ни о чем не думать, и ожидать от жизни только хорошего.

— Не похоже что-то, — пожевал дядя морщинистыми губами. — Любящие племянники являются по первому зову, а не собираются несколько месяцев.

— Дядюшка! Родной! — отвечал маг. — Я выехал по первому зову, даже побриться не успел, но вы просто не представляете, сколько опасностей подстерегает бедных путешественников в дороге. Меня чуть не убили разбойники, чуть не ограбили пираты, чуть не засыпал в горах оползень, почти спалил лесной пожар.

Подумал и добавил: «А еще я месяц провалялся в лихорадке».

— Говорил я твоему Па, не бери в жены девушку из рода Марголис. От них рождаются слабые дети…

— Говорили, дядя. Но у Па в это время приключилось воспаление ушей. Так что вашим полезным советом он воспользоваться не смог. И, надо сказать, об этом никогда не жалел.

Дядя положил ложку и уставился на племянника так, будто увидел впервые. По острому подбородку зазмеилась тонкая струйка супа. Этакий самозванец сидел за столом, куда, за неимением друзей, допускаются лишь близкие родственники.

Маг-У-Терры понял вдруг, как, в сущности, беззащитно выглядят морщинистые, набрякшие, в красных прожилках веки. А выцветшие, мутные глаза затопила растерянность. И ей там, бедной, неуютно и непривычно.

Сколько же дяде лет? И сколько из них он живет один? Или старик из тех несчастных, жаждущих, как степная земля редкого дождя, внимания и любви, кто одинок всегда, даже в шумной толпе, даже в кругу родных.

— Что с тобой случилось? — строго спросил старый маг.

— Со мной случилась дальняя нелегкая дорога. Она часто меняет людей, дядя. Давайте лучше покончим с обедом и пойдем на прогулку. У вас прекрасный сад, гораздо лучше моего. Если позволите, я буду поддерживать вас под руку.

— Сам обойдусь, — буркнул дядя. — Еще не хватало, чтобы всякие сопляки… А вообще-то я самодвижущуюся коляску изобрел. Три дня заклинание писал, запарился даже. Я все-таки хороший маг, не то что некоторые. Тебе, так и быть, покажу бумагу. Ты оценишь.


Маг-У-Терры заклинание дяди оценил. Две страницы тончайших, изящных словесных кружев. Их семья не зря славилась среди волшебников королевства. Не зря их призывали на помощь государственные советники в особо сложных случаях. С каким бы удовольствием он сам прочитал заклинания. Где надо — повышая голос, где надо — переходя на шепот. Где надо — растягивая слова, где надо — скороговоркой. Да что там. Ему не по зубам даже простенькое волшебное предложение. Ему никогда не сотворить даже самочистящиеся башмаки.

Самодвижущаяся повозка неторопливо катила по дорожкам сада. Дядя сидел впереди, сжимая в руках похожее на баранку рулевое колесо и, неверное, воображал себя морским волком, капитаном бригантины, попавшей в сильную бурю. Во всяком случае, сгорбленная спина его распрямилась, глаза приобрели стальной блеск, а губы сжались в тонкую бледную нить.

Маг-У-Терры расположился на соседнем сидении. Ему, по-видимому, следовало представить себя испуганным юнгой. Но не получалось.


Повозка резко затормозила под старым каштаном: дорогу пересекал огромный аспид с беспощадными глазами убийцы и жалом на остром хвосте. Из кроны каштана высунулась волосатая лапища с семью пальцами. Пальцы потянулись в сторону молодого мага. Тот на всякий случай отодвинулся. Белый, похожий на лилию, цветок с нежными листьями склонился к повозке и вдруг впился неизвестно откуда прорезавшимися зубами в лакированную дверцу.

— Рассказывай, — приказал дядя, остановив повозку у маленького, идеально круглого пруда с лупоглазыми рыбинами. — Хочу слушать о твоих приключениях.

И молодой маг взялся рассказывать. О разбойниках и вороватых хозяевах постоялых дворов, о Даннице Ивке и их случайной-неслучайной встрече, об Университете, о Кладбище Гигантов. Об утренней росе и алом закате, о пении птиц и хрюкание драконов. Длинная речь давалась Магу-У-Терры с трудом, но он упорно продолжал свой рассказ, не обращая внимания на едкие, как щелок, замечания: «Ты на это не способен. Тут и дурак бы сообразил. Я бы сделал гораздо лучше».

Сегодня дядино злословие племянника не раздражало.

Дядя слушал с интересом, кивал головой, в особо напряженных местах стучал сухим кулачком по лакированному борту повозки.

Когда история была закончена, старый маг посидел некоторое время, пожевал губами, сказал, наконец: «Пожалуй, мне тоже следует кого-нибудь навестить. Надо выяснить, кто из моих дальних родственников еще не откинул когти, и отправиться к нему в гости. Заодно испытаю на прочность свою повозку. Присоединишься?»

— Я бы с удовольствием, — тщательно подбирая слова, ответил Маг-У-Терры. — Но неотложные дела призывают меня вернуться домой.

— Это какие? — полюбопытствовал дядя.

— Я бы предпочел не распространяться…

— Сердечные, значит, — заключил дядя. — Надеюсь, она из хорошего рода, иначе нарожает тебе черт знает кого, как Ма твоему Па.

Маг-У-Терры тихо вздохнул: дядя был дядя. И исправляться не собирался.

Лохматая, странно горячая лапа высунулась, наконец, подальше из ветвей каштана, добралась до Мага-У-Терры, нежно погладила по шее. Из густой листвы донеслось громкое посапывание, гуканье с всхлипами и придыханиями. Маг напрягся — показалось, что его сейчас будут есть.

Лупоглазые карпы в озере сплотили ряды, высунули из воды плоские головы и пропели государственный гимн приятным, чуть квакающим тенором. Дядя, прикрыв веки, тихо подпевал.

Запыхавшийся слуга принес поднос с запотевшей бутылкой белого вина и корзинкой сухого соленого печенья.

Дядя и племянник чокнулись бокалами, пригубили. Вино было приятное. Прохладное, бодрящее, с горчинкой.

— Да! — дядя дотронулся рукой до лба. — Совсем забыл. Тебя ждет послание. Кто-то, пожелавший остаться неизвестным, положил у ворот. Лапусик, крокодил мой, нашел и принес. Умница такая. Да не хлопай ты глазами. Третьего дня доставили. В конверте с сургучной печатью и с надписью «Лично в руки». Я его, конечно, тут же и вскрыл. И не смотри на меня так. Должен же я быть в курсе дел единственного племянника. Ничего не случилось с твоим письмом. Вот оно.

Дядя запустил руку за манжет, достал слегка помятый конверт, протянул племяннику.

Маг-У-Терры торопливо принял его у дяди. Никакого послания, собственно, не было. А был переплетенный кожей небольшой блокнот и позолоченный грифельный карандаш. На коже было вытеснено одно слово «Поторопись».

— Вы что-нибудь понимаете, дядя?

— Нет, — честно ответил тот. — Но, может, оно и к лучшему. От этих вещей тянет очень древней магией, мальчик. Я не вчера родился и составляю заклинания столько, сколько себя помню, но ничего подобного еще не встречал. Признавайся, во что ты вляпался? А впрочем, знаю. Не тот у тебя характер, чтобы влезать во всякие авантюры. Оно и к лучшему. Поторопишься завтра. С утра пораньше. А сегодня еще поразвлекай старика своими историями.

Маг-У-Терры согласился, что выезжать лучше рано утром, на рассвете. Непонятно было, правда, куда ехать, но что-то ему подсказывало — ездовые драконы повернут в нужную сторону. А в сторонах ненужных начнется гроза или пожар, или сильный туман. Или, как однажды уже случилось, ляжет поперек дороги вырванное с корнем совершенно здоровое дерево.

Ночью Магу-У-Терры снились нехорошие сны: застрявшая среди непроходимых снегов карета, заледеневшие мертвые драконы и он сам, безуспешно пытающийся сложить заклинание непослушными замерзшими губами.

«Будь мужчиной», — шептала темнота голосом Меллори. — Все зависит от тебя. Не останавливайся. Не спеши. Всегда иди вперед.


Мих


В этот раз Мих не дождался каравана, шел по степи один вдоль наезженной телегами колеи. В лесу, в тени деревьев, идти, конечно, было бы много приятнее. А так — то дул ветер, то мелкой злой крупой сыпал дождь, то вдруг выглядывало солнце и начинало нещадно печь затылок. И пить хотелось все время, а воды не было. Впрочем, Мих не жаловался. Стелилась под ногами пыльная ковыль-трава, прыскали из-под ног слепыши — лохматые мелкие грызуны, смахивающие на маленьких медвежат, изредка проезжали мимо всадники на крупных лоснящихся драконах, неодобрительно, а то и просто плотоядно косящихся на Миха.

На его пути часто встречались богатые хутора, окруженные полями пшеницы и гречи, бахчами незрелых еще арбузов, где за нехитрую врачебную помощь получал он тарелку каши, кусок ноздреватого ржаного хлеба и ночлег.

Раз он дал мальцу отвар от гельминтов, а проще говоря, глистов, а заодно и выдрал раскачавшийся молочный зуб старым дедовским способом: с помощью привязанной к ручке двери нитки. Другой раз оставил подростку мазь от зудящей сыпи ветряной оспы. В третий — попытался придумать, как помочь немощному старику избавиться от скопившейся в легких жидкости. Пока Мих думал, старик взял и помер. Что не помешало хозяевам хутора накормить лекаря жирной гречишной похлебкой.

Степь, необъятная и плоская как стол, то ли радениями магов, то ли генетиков, вдруг взявший и поросший травой, простиралась недели на две пути. Мих шел к лесу. Он попал в этот чужой мир среди деревьев. Может быть, ему удастся среди деревьев найти дорогу к миру своему. А если нет — за лесом стояли горы. А за горами город Милоград. Туда должна была вернуться через месяц-другой высокая сероглазая девочка-женщина Ивка.

Как странно устроен человек. Мих все еще хорошо помнил Светку. Карие глаза, сбитые коленки, запах травы, мяты, сладкого пота. Она продолжала приходить во сне, обнимать за спину. Мих подхватывал ее, кружил, накрывал ладонью маленькую грудь. После таких снов он долго не мог прийти в себя. Шагал потерянный и несчастный, ругал судьбу-злодейку и создателя теории множественных вселенных Уильяма Джеймса. И саднило душу, опускались руки, не хотелось подниматься утром, не хотелось плестись вперед. Ничего не хотелось.

А потом жизнь снова брала свое. Или это он брал ее за горло? И тогда наливались силой мускулы от постоянной ходьбы, ломило зубы от сладкой родниковой воды, Миху начинали нравиться окружающие его люди. Особенно некоторые. В общем, он застрял на перепутье. Можно ли считать себя жителем сразу двух миров? Наверное, можно, только если ты свободен в праве выбора. А выбора-то пока и не было. Было только какое-то туманное предназначение, которое уже порядком действовало на нервы. И немного надоевшая степь без конца и края, послушно стелющаяся под ноги.

В этот раз на ночлег Миха пустила семья, в которой, как ни странно, никто не нуждался в лекарской помощи. Хозяин хутора и его два здоровенных сына расспрашивали о том, что происходит в стране. Две старшие Ма, крепкие и моложавые, накрывали на стол. Четыре невестки, кровь с молоком, возились с толстощекими новорожденными, и еще несчитанная пузатая мелочь шмыгала под ногами. А уж какие у них у всех были зубы! Сахарно-белые, ровные, просто голливудские. Если бы в Питере у всех были такие, дантисты пошли бы по миру с сумой. Или переучились на гинекологов.

Мих расплатился за постой многочисленными историями. Про крепость в пустыне, про море и корабли, про чудодейственные чеканки. Слушатели ему попались благодарные. Где надо — охали, где надо — смеялись. И ужин оказался на редкость вкусным. Вроде простой кулеш, но приготовленный так, что язык проглотить можно было. Мих хорошо выспался на набитом свежим душистым сеном матрасе. И спал он крепко, без снов.

А утром, уже отойдя на значительное расстояние от хутора, обнаружил, что пропал бинокль. Возвращаться и разбираться не было смысла. Против трех мужиков Мих шансов не имел.

А были такие душевные люди! — с чувством сказал он, плюнул и… развернулся. Идиотов на свете много, — прокомментировал Мих свой поступок, идя обратно на хутор.


На хуторе жизнь шла своим чередом. Одна старшая Ма варила на улице сливовое варенье, другая развешивала на веревке свежепостиранные рубахи. Младшие Ма тоже не сидели без дела, возились на огороде. Где-то в доме недовольно плакал младенец. Девочки постарше лущили горох. Малышня затеяла драку. Небольшую, без членовредительства.

— Членовредительсто, вполне вероятно, начнется позже, — сообщил сам себе Мих.

— Чего вернулся, мил человек? — старшая Ма бросила белье в таз, вытерла красные мокрые руки о передник.

— Вкусно как у вас варенье пахнет, — издалека начал Мих. — И погода сегодня как раз подходящая, ни дождя тебе, ни жары.

— И? — приподняла правую бровь та Ма, что варила варенье. В руке у нее была крепко зажата липкая деревянная ложка с длинным, неровно обструганным черенком. Около черенка вились мухи.

— Вещи я одной не досчитался после ночевки, — перешел Мих к делу. — Не находили ли? Трубку такую сдвоенную со стекляшками.

— Ты нас в воровстве обвиняешь, что ли? — перешла в наступление Ма с мокрым бельем. — Ничего такого не видели. Вот сделай человеку доброе дело, а он тебе свинью…

— Может, дети схватили? — предположил Мих. — В игрушки взяли.

— У нас дети воспитанные, — подтянулись к месту разговора младшие Ма. Руки у них были в земле. — Ты их за просто так не трожь.

— Малые, идите сюда! — кликнула Ма с ложкой. — У дядьки этого ничего из мешка не таскали. Савко? Лонка? Труня? Узнаю что, хворостиной отхожу.

Подбежавшие дети мотали головами. Происходившее их очень развлекало.

— Вот что, — Миху очень не хотелось переходить к угрозам, но другого выхода он не видел. — Не верю я вам. Не скажете — порчу на ваш дом напущу.

— Ты ж не маг? — забеспокоилась одна из старших Ма.

— Маг не маг, а волшебники тоже болеют. И расплачиваются за лечение как умеют, — напустил Мих загадочности в голосе.

Он достал из мешка темную банку, приоткрыл крышку. Из банки тоненькой струйкой потянулся к небу черный дым.

— Если через пять минут не вернете, дети в постель мочиться будут, пока не вырастут. Средство проверенное. Решайте сами.

Ма с нарастающим беспокойством смотрели, как расплывается в воздухе темное облако. Резко запахло уксусом.

— Дети! Домой немедленно! — закричала опомнившаяся первой Ма с мокрым бельем. — И дверь затворите. Мелка, Олка, что стоите как истуканы. Гоните детей!

— Не поможет! — кровожадно заявил Мих. — Дым — он везде просочиться сумеет.

Дети, видя неуверенность и испуг родительниц, дружно заревели.

— Да подавись! — вдруг выкрикнула одна из молодых женщин. Метнулась к сеновалу и через минуту вернулась с завернутым в тряпицу биноклем. — Говорила ему, окаянному, чужое до добра не доведет!

Мих неторопливо развернул тряпицу, проверил, все ли на месте, и только тогда плотно закрыл склянку крышкой.

В склянке уже пару лет проживал горный полуразумный гриб пачуль, купленный Михом на ярмарке за немалые деньги. Но и использовал его Мих на полную катушку. То превратить лечение в магический балаган, то собак отогнать, то комаров. А то и в таких случаях, как сегодня.

— Ааааа! — зашлась вдруг криком одна из Ма. Мих оглянулся. На лужайке перед домом плыла по воздуху коза. Раздутое, полное молока вымя мерно раскачивалось над землей. Коза задумчиво жевала жвачку. Полет ее не удивил. Но зато удивил всех присутствующих. Коза доплыла до открытой двери в дом и напрочь застряла в проеме.

Мих огляделся, ища источник таких волшебных превращений. Он был материалист и законно считал, что козы просто так по воздуху не летают.

Ага! Вот, кажется, нашел!

Один из многочисленных ребятишек, пацан лет пяти, стоял, белый как мел, с закатившимися глазами, и вот-вот должен был без памяти упасть на вытоптанную траву. Мих не успел его подхватить. Пацан маленьким кульком рухнул на землю. Коза, обдирая бока, приземлилась наконец на порог и громко возмущенно заблеяла.

Мих взял пацана на руки, передал взволнованной Ма. Мальчишка уже открыл глаза, удивленно оглядывался кругом.

— Маг у вас, — громко объявил Мих. — Я и раньше такое видел. Сколько вашему мальчонке, лет пять?

— Да, около того, — озадаченно подтвердила одна из старших Ма. — Кто же такое упомнит.

— Самый возраст, чтобы возможности свои начать показывать. Контролировать он их пока не может. Вот сейчас испугался, занервничал, такая реакция и получилась.

— И что теперь?

— А теперь сами решайте. То ли в город его везите, там обучат, поступит на государственную службу, будет у вас знатный родственник. А хотите, не говорите никому, маг в хозяйстве не помешает.

— Вот те на! — всплеснула старшая Ма руками над подгоревшим вареньем. — Не было забот, жили себе не тужили. Ты бы ребенка посмотрел, все-таки лекарь, может, ему помощь нужна.

Об украденном бинокле уже никто не вспоминал.

До самого прихода мужчин с поля в доме стоял оглушительный переполох. Ма бегали и тараторили без умолку, дети галдели, младенцы орали, а налетавшаяся коза истошно блеяла во дворе. Миха не отпустили — упросили остаться и связно доложить главе семейства о происшедшем.

Что Мих и сделал, стараясь не глядеть в сторону хозяйского сына, украдшего бинокль.

Глава семейства удивился и растерялся, может быть, первый раз в жизни. Стал расспрашивать Миха о маленьких магах и их судьбе. Мих рассказал то, что знал. Хотя знал он немного. В основном то, что слышал от контеза Ваца.

Да, есть отделения при ликеях. Да, мальчиков и девочек берут туда на полное содержание. Да, мальчиков много больше. То ли такова магическая природа, то ли девочек из семей отдавать не хотят. Способных мальчиков потом берут в Университет. А оттуда прямая дорога на королевскую службу. Или в крайнем случае в магистрат крупного округа. Да, сами знаете, магов не так много, сильных совсем мало, и рождается с каждым годом все меньше и меньше.

— Как думаешь, если козу поднял — сильный маг?

— Чего не знаю, того не знаю. Это умных людей спрашивать надо.

В конце концов хозяин решил: что ни делается — все к лучшему. За что все и выпили самогонки.

У уходящего утром Миха сильно болела голова. А мешок раздулся от уложенных в него большого куска сала, круга козьего сыра, краюхи хлеба и десятка недозрелых яблок.

Днем голова болеть перестала. И захотелось есть. Пришлось остановиться прямо посреди чистого поля. Ни деревца, ни кустика вокруг не нашлось. Вода на маленьком костерке вскипела довольно быстро. Мих заварил своих фирменных травок, с наслаждением съел свежего сыра с хлебом. Откинулся на спину, распахнул руки.

Болезненный укус обжег правое предплечье. Мих дернулся, вскочил. Только и увидел, что исчезающий в пожухлой траве блестящий раздвоенный змеиный хвост. Раздвоенный хвост означал только одно: Миха ужалила Горгла. Один из самых ядовитых гадов пустыни. И что противоядия у него нет. И вообще нет. А значит, жить ему оставалось часа два-три, и умрет он, хорошо помучившись. С почерневшими, раздутыми руками и ногами, задыхаясь и хрипя кровавой пеной. Мих стукнул кулаком по сухой земле. Какая глупость! Нелепая, несправедливая случайность!

Хотелось плакать. И очень не хотелось умирать.

Мих рассмотрел укус. Обычный змеиный: два узких следа на уже слегка отекшей руке. Но это мог быть простой ужик. Даже с гадючьим укусом он справился бы: отсосал яд и все. А тут — без вариантов.

Проклятый мир! Проклятая судьба! Дернул его черт остановиться на отдых!

Нещадно палило солнце. Во рту пересохло. Перед глазами стояло красное марево. Нет, не стояло, белкой в колесе крутилось перед глазами. И, боже, как от этого было тошно. Воды! Полцарства за глоток воды! Где они, эти полцарства. Метр семьдесят восемь потрескавшейся земли. И та чужая.

От слабости не поднять головы. Сначала пекло правую руку, потом она онемела. Мих с трудом, как посторонний предмет, поднял руку, рассмотрел. Лучше бы не смотрел: черная, опухшая. Б-э-э-э.

Рвотные массы забили рот. Тонкая игла добралась до сердца. Уколола ледяным жалом.

Бросило в холод.

Мих со Светкой на катке. Лихо скользят по исчирканному коньками льду спортивные «норвежки». Голубое, до рези в глазах, небо. Озябшие руки. А под толстой, замерзшей коркой озера — вода. Много воды. Море. Океан. Мих опускается, ложится на живот. Прижимается к обжигающему льду губами. Лед пахнет блевотиной.

Мих с трудом откашлялся. Ног он уже не чувствовал тоже. Раскалывалась голова. Чугунный колокол ухал в висках. Скорее бы все кончилось.

Жара и холод. Холод и жара. Качели.

Качели. На некрашеной доске сидит Ивка и болтает босыми ногами. Мих раскачивает толстую веревку. Взлетает и опадает синяя юбка. Мелькают перед глазами коленки, пыльные розовые пятки. Звенит настырный, как комариный писк, тонкий смех. Ивка спрыгивает с доски. Прижимается к Миху. Оба падают на сухую траву. Ивкино тело давит, как могильная плита.

Все труднее и труднее дышать. Распухает шея, сжимая трахею. Рвотный вкус во рту сменяется вязким, медным вкусом крови. Мих давится раскаленной лавой.

Не могу дышать. Не могу. Не мо…

Издалека, из другой вселенной, раздается над Михом незнакомый голос: «Как ты думаешь, Хмут, этот путник еще живой?»


Мих проснулся оттого, что хотел есть. Или даже нет: он хотел жрать. Немедленно. Безотлагательно. Прямо сейчас.

Видимо, такой реакции от него и ожидали. Во всяком случае, как только он открыл глаза, немолодой, с носом, слегка напоминающим поросячий пятачок, человек протянул Миху стакан разбавленного сладкого вина и блюдце соленого воздушного печенья.

Выхлебав освежающего напитка и набив рот печеньем, Мих наконец огляделся.

Он лежал на мягком сидении кареты, весь обложенный шелковыми подушками, и, похоже, уже не собирался умирать.

Напротив Миха сидел, уперев острый подбородок в сжатые кулаки, молодой господин его, Миха, лет. В тщательно отглаженной кружевной рубашке выбеленного полотна. С тонкими чертами чуть вытянутого (Эль Греко. Да, Эль Греко, вспомнил Мих) лица и вьющимися светлыми волосами, разделенными на прямой пробор и перетянутыми кожаным ремешком.

Господин смотрел на Миха чуть озабоченно, чуть одобрительно, чуть печально. Как и должен смотреть благородный спаситель на одаренного его благодеянием страдальца.

— К-к-как ты себя чувствуешь? Мы с Хмутом очень волновались. Думали, что уже поздно спасать. Но, с-c-cлава провидению, мы успели вовремя, — незнакомец заикался, но речь его явно принадлежала человеку образованному. Такие редко случались на пути бродячего лекаря.

— Чеканка? — спросил Мих.

— А то ж, — вступил пожилой человек. — Ты уже кончался совсем. Раздутый был, черный, что твой баклажан.

Мих поднес к лицу правую руку. Ничего себе рука. Волосатая немного. А так все в порядке. Мускулистая, загорелая. Здоровый образ жизни как-никак. След змеиного укуса с нее исчез, а причудливое углубление на коже — след чеканки — еще нет.

— Надеюсь, вы понимаете, господин, — начал Мих, — что денег рассчитаться за чеканку у меня нет. Но я готов отслужить, как могу.

Знатный незнакомец только рукой махнул: «У м-меня только одно ж-желание и од-д-дна проблема. Но, б-боюсь, ты мне с ними не поможешь. Как звать тебя, путник?»

— Михаил Николаевич Гордеев, — ни с того ни с сего ляпнул лекарь.

— М-м-михаил Н-н-николаевич, — не без труда повторил господин. — Мудрено-то как.

— Можно Мих.

— А меня — Магутерра, — и молодой человек почему-то улыбнулся. — Куда путь держишь, путник Мих?

— Исполнить свое предназначение, — опять неизвестно зачем выпендрился лекарь.

У господина Магутерры полезли на лоб большие черные глаза в длинных ресницах: «Вот это совпадение, Мих. Я ведь еду точно за тем же. Нет, таких совпадений просто не бывает. И ты знаешь, как это предназначение исполнить?»

— Да в том-то и дело, что нет.

— Тебе приходили послания, я прав?

— Да. Послания приходили. На русском… То есть я хотел сказать, на одном из древних языков. Сны какие-то странные снились. В общем, полнейшая ерунда. Очень, правда, на нервы действующая. А с вами тоже происходило что-то подобное?

— Еще как. А куда ты идешь, Мих? Тебя куда-нибудь тянет? Что-нибудь направляет твой путь?

— Да вроде нет. А иду я сначала к лесу. Потом в горы. А потом в город Милоград…

— …Потому что там живет Данница Ивка.

— А вы откуда ее знаете, Магутерра?

— Эта девушка все время встречается на моем пути. Как будто кто-то нарочно сталкивает нас друг с другом. И с тобой, по-видимому, тоже. Впрочем, боюсь, у нас теперь только одна дорога, проложенная неведомой нам силой. Мих, если у нас общая цель, не отправиться ли нам дальше вместе?

— Если господин не против…

— Господин не против. Не выпить ли нам за это вина, путник?

Глава 8

— Дорогой мой, на чем держится Мир?

— Мой дорогой, непонятно, как он вообще еще держится.

Из разговора двух умных магов

Ивка


Ивка лежала на мягкой перине и ленилась. Плотная ткань вздувалась вокруг, как взбитое картофельное пюре, кое-где из нее вылезли и торчали утиные перья. Сил не было ни лицо сполоснуть, ни спуститься вниз, узнать, не подъехал ли идущий в нужную сторону караван. Помани Ивку кто с первого этажа свежим калачом — и то не пошла бы. Ноющей спине было так приятно, а ногам так тепло. Ни о чем толком не думалось в легкой, как прозрачная кисея, дреме.

Вчера, на подъезде к перегону, у телеги, на которой Ивка ехала, сломалась ось, и девушке пришлось уже в темноте пешком добираться до гостиницы. Еле добрела. Уже несколько дней подряд падал тяжелый, мокрый снег, смешивался, тая, с дорожной грязью. Ноги вязли в холодной жиже: Ивка несколько раз чуть сапоги не потеряла. Хорошо, хоть ноги не замочила. Она, конечно, девка крепкая — все простуды в жизни по пальцам одной руки перечесть можно, но все равно, брести по полю в мокрых чулках было мало приятного.

Хотела под это дело заплатить вознице только половину уговоренного, но его малолетняя чумазая дочка в дырявых башмаках, увидев, как взрослые ругаются-торгуются, вцепилась Ивке в юбку, подняла такой вой и визг, что проще было медяк кинуть, только чтобы тихо стало.

Но подумала Ивка напоследок, что если ее сын, когда подрастет, так за Ма стоять будет, то, может, хорошо у нее все в жизни сложится. Как у людей. А потом, когда вырастет, сын на руках ее носить сможет, как Егужонок бабку Егужиху, когда у той нога сильно подвернулась.

Живот за последние несколько недель вырос неимоверно. Давил вниз, на утробу. И там, внизу, было больно при ходьбе. Да еще малыш брыкался сильно, особенно ночью. Не давал спать. Уставала Ивка теперь тоже быстро. Все норовила присесть, да прилечь. Как старушка какая.

Ивка очень себя хвалила, что повернула к дому задолго-заранее. Когда еще много незачеркнутых сот оставалось на многострадальном листе бумаги, подправленном магом Остином на прощание, но все равно имевшем такой вид, будто жевала его голодная драконица. Листок этот служил Ивке верой и правдой. Хозяева караванов теперь неохотно брали Данницу с собой. Обходили со всех сторон по три раза, выпытывали, когда должны начаться роды. Тогда и появлялась на свет заветная бумажка. Ивка со знанием дела показывала незачеркнутую решетку, вместе с караванщиком считала соты, и по всему выходило, что времени еще достаточно. А оставшиеся после этого сомнения вполне решались лишней монетой.

Можно было не торопиться, не нервничать, проситься только во вселяющие доверие караваны, а в особо холодные дни отсиживаться на постоялых дворах. У печки с чашкой крепкого чая и миской молока.

Приближалась зима. Каша из снега и грязи к утру замерзала. На закаменевшей, неровной земле подворачивались ноги.

В дверь осторожно постучали. Подождали и постучали еще, чуть сильнее.

Не открою! — упрямо подумала Ивка. — Я сплю. Неужели не понятно.

Хвост настороженно поднял уши, вопросительно посмотрел на хозяйку: «Пойти сожрать надоедливого визитера или облаять просто?»

— Эй, не здесь ли остановилась Данница по имени Ивка? — осторожно спросили за дверью.

Голос был знакомый. Ивка не сразу вспомнила, кому он принадлежит. А когда вспомнила… Откуда только силы взялись. Вмиг соскочила с мягкой перины, метнулась к двери, отомкнула запор.

— Славен, ты! Откуда? — взвизгнула, повисла на шее, вдохнула знакомый запах сухой ковыль-травы.

А Славен уже целовал горячими губами Ивкино лицо, глаза, шею, большие ладони, розовые лепестки ногтей, прохладный чистый лоб.

— Так я же говорил, приду за тобой в Милоград. Ну, если совсем честно, то еду туда по делам, везу товар скобяной. А внизу говорят — в комнате наверху Данница остановилась. Я сразу почему-то о тебе подумал. Дай-ка посмотрю. Какая ты, мать, круглая стала. На драконе в три дня не объедешь. Зато и грудь ладонью не накроешь. Совсем рожать скоро?

Взял за округлившуюся белую руку: «Миловать-то тебя еще можно?»

— Ой, не знаю, — такая мысль Ивке в голову еще не приходила. — Как бы чего с ребенком…

— Ну и не надо.

Ей показалось, или Славен вздохнул облегченно?

— Вот родишь богатыря — снова моя будешь. Идем вниз. Здесь в трактире знатную утку подают, в меду жаренную.


Ивка сидела на широкой скамье, грызла ужасно вкусную утиную ногу, рассказывала Славену о своих путешествиях и все время смеялась. Просто остановиться не могла. Отчего-то на душе сразу так светло стало. Будто встала утром и перемыла все окна в доме. А потом туда заглянуло солнце и заиграло на стекле. Подумалось, что теперь до Милограда уж точно без приключений доберется. Со Славеном не может быть иначе. Вон какой он сам высокий и ладный, и заботливый. И фургона два у него, новые, крепкие. И дракона четыре. Молодые, горячие. И Хвост вон рядом лежит. Вроде глаза закрыты, а Ивке все равно ясно, что он успевает за всем происходящим следить, охраняет. И если что — ногу откусит, сомневаться не будет.

Ивка так наелась, что прямо сидеть не могла. Откинулась на спинку скамейки, вытянула под столом ноги. Ребенок в животе тяжело забил пятками: ему не нравилось соседство набитого уткой желудка.

Захотелось растянуться на кровати. И чтобы Славен был рядом, гладил по спине, по груди, дышал в ухо…


Распахнулась входная дверь. Внутрь вбежал расхристанный дядька с седыми усами и красной, как свекла, потной лысиной; руки у него были в крови.

Завыл-затянул: «Лекаря скорее, лекаря! Молодые господа отходют. Все отдам. Только лекаря скорее».

— Славен потянул дядьку за подол рубахи, заставил присесть.

— Что у тебя там случилось?

— Господа умирают. Помощь, помощь нужна.

— Деньги у господ есть?

— Сыновья местного контеза Рижны. Тот ничего не пожалеет за своих детей.

— Ну тогда, считай, ему повезло. Вот перед тобой Данница. Очень опытная. В конце своего пути. Идем, Ивка, у тебя ведь еще чеканка осталась?

Ивка только головой кивнула.

— Как зовут тебя, добрый человек? — спросил Славен.

— Пудан.

— Ну так веди нас, Пудан, к умирающим.

Пудан глянул на Ивку умоляющими глазами, охая и размахивая руками, заторопился к выходу.

Ивка с сожалением положила недогрызенную утиную ногу на тарелку. Хотя, с другой стороны, хорошо как все складывается. Последняя чеканка в дело идет. Это все Славен, молодец какой. С ним не пропадешь.

А с чеканками она и вправду почти сроднилась. Когда подносила ладонь к этой, последней, так будто рой крошечных раскаленных иголок впивался в подушечки пальцев. А потом было такое ощущение, словно все тело окунули в кипяток. И выжали, как мокрую тряпку. Только вместо изнеможения заполняла его ни с чем не сравнимая легкость и благодать.

На поляне, недалеко от гостиницы, на снятых с драконов потниках, постеленных на еловый лапник, лежали двое юношей. Да какое там, юношей, совсем еще мальчишек с едва начавшими пробиваться усами на красивых, смуглых лицах. Один был без сознания, белая рубашка залита на груди кровью, розовая пена пузырилась на губах. Другой стонал громко, смотрел вокруг глазами, полными слез. Руки его были прижаты к животу. Рядом валялись две окровавленные шпаги.

— Дуэль, видишь ли, устроили, — стонал Пудан. — Обоим одна и та же девушка, соседка наша, Мулика, понравилась. Ни тому, ни другому ничего не обещала. Но улыбалась обоим. Молодые, глупые, драться надумали. Никому не сказали ничего, но я увидел, как они из ворот выезжали. И как кольнуло что-то внутри — поспешил за ними. Да драконы у господ больно скорые. Не успел, старый дурень. Не успел. Вылечишь, Данница, контез золотом тебя завалит. Или пусть меня потеряши унесут. Как тебя зовут? Ивка? Ивка, давай же, прикладывай чеканки.

У Ивки глаза сделались что твои два блюдца, стояла, растерянная, теребила опустевший мешок: «У меня только одна чеканка».

— Как одна? Что значит одна? — Пудан чуть не сел на промерзшую землю. — Нельзя, чтобы одна. Господ ведь двое…

— Это значит, — вступил в разговор Славен. Он единственный здесь сохранял холодную голову. — Это значит, что тебе придется выбирать, Пудан.

— Как же так? — Пудан чуть не плакал, — как я могу выбирать, кому жить, а кому нет. Левис — младший, ему, бедняге, только шестнадцать исполнилось. Морен — старший, ему семнадцать. Я к ним с самого детства приставлен. Им обоим не место в небесной лодке.

— Пока ты тут плачешь, — напирал Славен, — они умрут оба. Не можешь выбрать — давай монету кинем. Дракон — Левис, решка — Морен.

— Нет, не могу! — завыл Пудан, уронил голову в ладони. — Нет! Нет! Данница, сделай же что-нибудь.

— Обоих погубишь, дурак старый. Выбирай! Или я сам выберу!

— Замолчите, — закричала Ивка.

Сразу стало тихо.

— Я попробую.

И Пудан, и Славен непонимающе смотрели на нее. Она и сама еще не понимала до конца. Просто рождалась, крепла внутри сумасшедшая, на первый взгляд, мысль.


Ивка достала из мешка последнюю чеканку, сжала на мгновение в кулаке, приложила изрезанную рунами серебрянную поверхность к губам. Приказала: «Положите мальчиков рядом».

Славен хотел что-то возразить, да рукой махнул. Стал выполнять, что велели.

Ивка опустилась на колени рядом с юнцами, свела вместе их ладони на жухлой траве. Положила чеканку так, чтобы та одинаково касалась и руки Левиса, и руки Морена. Прижала сверху свою длиннопалую ладонь.

— Выручай, чеканка. Сколько месяцев были вместе. Считай, сроднились. Древние заклятия не обманывают. Теперь я — это ты, а ты — это я. Выручай.

Сначала долго ничего не происходило, только слышалось хриплое поверхностное дыхание раненых, да Ивка кривила в отчаянии губы. Как вдруг словно струна лопнула. Сначала сквозь Ивкины пальцы просочился звук. Будто заныла тростниковая дудка. Потом из-под ладони потек розовый дым. Ивка поморщилась, чеканка раскалилась, жгла кожу. Почернели, опалились древние руны. Рука будто вросла в пальцы мальчишек, образуя странную большую ладонь о пятнадцати пальцах. Впитывалось в тело таинственное серебро, уходила, растворялась вместе с ним Ивкина ладонь.

Больно было невыносимо, вздулись на нежной розовой коже наполненные влагой пузыри ожогов. Ивка наконец отдернула покрасневшую руку, затрясла ею в воздухе. Чеканка исчезла, въелась в плоть, оставив два равных следа. Левис вздохнул глубоко, приоткрыл глаза. С лица Морена ушла синяя бледность.

Ивка покачнулась, оперлась о землю. Ей было нехорошо. Славен нагнулся, обнял за плечи, поддержал.

— Все в порядке, милая?

— Все в порядке, — улыбнулась ему Ивка.

Пудан суетился вокруг Левиса и Морена. Обтирал лица чистой тряпицей, укладывал поудобнее, заботливо подтыкал шерстяные плащи под спины.

— Пойду, телегу пригоню, — выпрямился Славен. — Господа еще какое-то время в седла-то не сядут. И поедем к контезу. Плату за лечение получать. Не забыл об этом, Пудан?

— К потеряшам тебя. Помню.


Контез Рижна, узнав что случилось, собственноручно бил сыновей по не знавшим бритвы щекам, поминал всех небесных потеряшей и давно почившую тещу. Левис и Морен, еще заспанные, не до конца пришедшие в себя, но уже твердо стоявшие на ногах, прятали взгляды и просили прощения. В конце концов братья, по указу контеза, обнялись в знак дружбы и любви и были отпущены в свои покои.

— Вы бы, господин контез, девок им ладных нашли, что ли. На ваших просторах немало найдется девиц или, там, вдовушек молодых, кто рад будет с такими ладными молодцами погулять, — посоветовал Славен.

— Не учи, — буркнул контез. — Задним умом все умные. Значит так. Чеканка была одна, а спасенных душ — две. Значит, и заплачу два золотых. Чтобы потом не говорил никто, что Рижна жмот и детей своих не любит.


Позже, предварительно крепко заперев дверь, пересчитывая монеты в гостиничном номере, Ивка думала о том, как высыплет блестящие кругляши перед Па и обеими Ма. Представляла, как Ма Оница всплеснет руками и заплачет от радости, как Ма Уллика одобрительно хмыкнет, вытирая руки о фартук: «Я и не сомневалась никогда. Ивка очень разумная девочка».

А потом они вместе сядут за чисто отскобленный стол и разложат золотые таллы, серебрянные таллены и медные таллики на три разные кучки и будут рассчитывать, что отнести магу, что сразу потратить на хозяйство, что отложить на потом. А Верика примостится рядом и будет заплетать косы новой кукле.

Ивка аккуратно сложила монеты в мешок, затянула крепко потертую веревку, спрятала под матрас, расплела косы и стала ждать, когда придет Славен. Раз он обещал, так и сделает. В этом Ивка была уверена.


Фургон изрядно трясло. Ивка сидела рядом со Славеном на козлах, глядела бездумно на скрипящий под обмотанными цепями колесами снег. Славен объяснил, что это ломаются с хрустом снежинки под тяжестью фургона. Казалось, что Славен знает все. Будто какой знатный господин, отучился много лет в Университете, а не гонял загруженные доверху фургоны по дорогам королевства.

Хвост бежал впереди, то и дело проваливаясь в сугробы. Впрочем, его это, кажется, не смущало.

Ивка достала из-за пазухи деревянную маленькую шкатулочку. Там, в тепле, скребли лапками блестящие, как серебряные монетки, швейные блохи. Ивка купила их у менялы прямо в гостинице перед отъездом. Теперь все заказы домашних были выполнены. До дома два дня пути. В Милограде уже зима начинается. Дожди зачастили. И холодно. Не так, конечно, как здесь в горах. Но все уже ходят в куртках и плащах. В сапогах и тяжелых ботинках. В картузах и шерстяных чепцах. И опять можно стирать хоть весь день, не жалея воды. Только это уже не Ивкина забота. Она, считай, почти что благородная дама.

— Славен, когда мы сделаем остановку? — спросила уставшая Ивка.

Славен не услышал, он, хмурясь, разглядывал предсказатель погоды: крупный продолговатый кристалл, висевший на шее на кожаном ремешке. Только недавно прозрачный, кристалл потемнел, стал цветом темнее грозовой тучи.

Славен крикнул громко, привлекая внимание возницы едущего впереди фургона. Остановились драконы. Данники сошлись на дороге, что-то шумно обсуждая. Слов отсюда слышно не было.

Хвост, воспользовавшись передышкой, вспрыгнул на козлы, привалился жарким боком к Ивке. Та, с нарастающей тревогой наблюдающая за Данниками, машинально погладила пса между ушей. Хвост тут же повалился на спину, подставляя желтое лысое брюхо — чтобы почесали.

Славен вернулся, забрался на козлы, столкнул вниз недовольного Хвоста. Ивка вопросительно на него посмотрела.

— Снежная буря идет, — объяснил Славен. — Надо быстрее выбираться с перевала. Иначе его занесет, застрянем надолго. А запасов еды у нас мало. Да и замерзнуть можем. И дорога станет скользкой. Опасно будет ехать потом. Да ты не волнуйся. Мы должны успеть.

Славен отправил Ивку в фургон. Чтобы не мешала. Она не спорила. Там можно было прилечь, а то уж больно ломило спину. Здесь все решат и без нее. Самым лучшим образом решат.

И тут Ивка почувствовала, как обожгло шею. Амулет Первого Данника предупреждал об опасности. Сначала она дернулась, а потом задумалась: все равно бежать было некуда. Разве что впереди повозок по единственной дороге. С одной стороны горы, с другой — пропасть. Выбирайте, девушка, что вам больше нравится. А раз выбирать не из чего — надо просто ждать.

Тем более что пока она думала, — пришла боль. Пришла незаметно, подкралась на цыпочках, обняла за спину, сухой лапкой прошлась по животу, затаилась глубоко, в самой середине. Занятая тревогой из-за амулета, Ивка не сразу обратила на нее внимание. А когда обратила — боль как-то вдруг отступила. Пропала, будто ее и не было. Пришла — ушла. Чего не бывает.

Ивка вздохнула посвободнее, посмотрела из-за развевающегося полога, как Славен, закусив губы и блестя глазами, нахлестывает драконов. Какой же он все-таки красивый. Прямо сердце заходится. Как от тоски.

Неожиданно, словно нагнанные всемогущим магом, закрыли небо темные тучи, похожие на грозовые. Медленно, неохотно, будто кто-то стал сыпать на землю крупную соль, пошел снег, покрывая дорогу. Порыв холодного ветра забрался в фургон, Ивка поплотнее запахнула плащ.

И тут боль пришла во второй раз. Теперь уверенно, по-хозяйски. Накатила, покрыв лоб каплями пота. Живот напрягся, внутрь словно напихали горячих углей. И Ивка почувствовала, как теплая жидкость стекает вниз по внутренней стороне бедер. И только тут до нее дошло — начались роды. Неожиданно, до срока, когда далеко не вся решетка на бумаге покрылась тщательно вычерченными крестиками. Это было неправильно. Это было — конец всему. Это было — как камнепад на узкой дороге. Как поскользнуться над пропастью. Как в горящий дом шагнуть.

— Славен! — откидывая полог, закричала Ивка. — Славен, что делать?

— Не мешай, — досадливо ответил Славен с козел. — Дорога сложная здесь. Крутая и вьется сильно.

— Славен! Я рожаю!

— К потеряшам! — Славен натянул поводья, остановил драконов, скатился на землю. Махнул ехавшим в переднем фургоне: «Езжайте, мол».

Подбежал к чуть не упавшей с высоты Ивке, поддержал под локоть. Ивка согнулась в поясе, придерживая поясницу: ее тошнило.

— Давай я тебя уложу, и мы поедем дальше. Нельзя нам здесь задерживаться, — Славен потянул Ивку обратно к фургону.

Вместо ответа Ивка села прямо на снег. Изо рта сам собой вырвался крик. А потом ее опять вырвало. Славен маялся рядом. Похоже было, что он сейчас схватит Ивку в охапку и затолкает за полог. Хвост, все время вьющийся рядом, оскалил зубы, зарычал тихонько.

— Надо ехать, — опять заговорил Славен. — Я понимаю. Тебе больно. Но надо ехать…

Ивка, морщась, набрала в ладони снега, обтерла лицо. На минуту стало легче.

— Я сейчас, — бормотала она, сгибаясь к земле. — Я сейчас. Вот отпустит. Отпустит чуть-чуть.

Славен подал Ивке руку — помочь подняться. Неожиданно прямо над самой землей пронеслась огромная тень, захлопали крылья. Горный орел Иллик нацелился на одного из путешественников. А может, просто на собаку. Все трое чудом успели откатиться в сторону, под прикрытие каменного уступа.

Драконы испугались, встали на дыбы и понесли.

— Куда! — кричал Славен. Но было уже поздно.

На крутом вираже дороги фургон завалился в сторону и с грохотом полетел в пропасть, увлекая за собой обоих драконов. Славен и Ивка просто застыли на месте — так быстро и неожиданно все произошло. Иллик испугался поднятого падением шума, улетел прочь. Славен подошел осторожно к краю пропасти. Там, далеко внизу, лежал разбитый фургон колесами кверху и драконы с неестественно выгнутыми шеями.

— Что же теперь делать? — Ивка так растерялась, что даже испугаться не успела. Даже боль на мгновение куда-то ушла.

— К потеряшам… Да уж, попались, — Славен топтался рядом. — Ты должна была терпеть. Все равно я ничем помочь не мог. Женщины в поездке — всегда к неприятностям. Идти можешь?

Ивка только головой покачала. Она и стоять-то толком не могла. Опустилась на колени. Легла на промерзшую дорогу на бок, подтянув ноги к груди. Так было легче.

Славен прошелся туда-сюда, хмуря брови. Попытался Ивку приподнять. Сказал, осторожно подбирая слова: «Вдвоем мы точно тут пропадем. Ты подожди здесь, а я за подмогой сбегаю. Первый фургон не мог еще далеко отъехать».

— Ты точно так думаешь? — у Ивки на ресницах стыли слезы. Оставаться одной было очень страшно.

— Не сомневайся! — Славен воспрял духом, засуетился, попытался устроить Ивку поудобнее под нависающим над дорогой каменным козырьком. Под ним по крайней мере можно было спрятаться от снега. Чмокнул торопливо в холодную щеку. — Жди.

Сначала попятился задом, потом повернулся и побежал прочь. Сердце гулко скатилось вниз. Ивка прижала ладони к потрескавшимся губам: «Он вернется. Он обещал».

Только глаза отводил, когда прощался. Только уж больно легко ее оставил. Только, даже если Славен догонит второй фургон, — как тот развернется на узкой дороге?

Боль с новой силой скрутила низ живота. Ивка не выдержала и закричала хрипло, сжав в руках сдернутый с головы платок. Хвост, испуганно прижав уши, протяжно завыл в ответ.


Маг-У-Терры и Мих


«Листы в тетради закончились. Я пишу остатками грифеля на обложке, обшитой с лицевой стороны потертой, но все еще источающей тонкий запах, кожей, стараясь как можно теснее ставить буквы, как можно дольше растягивать удовольствие. Что за странная любовь к бумагомаранию? Может, и не к добру вложил перо в мои неумелые пальцы учитель мой, господин Сурик. Но выбора у меня все равно не было. Род Магов-У-Терры всегда был славен учеными и книгочеями. Из десяти самых знаменитых философских трактатов два были написаны моими предками. Даже Ма могла без проблем поставить подпись под важным документом, если возникала такая необходимость. А ведь образованных женщин в нашем королевстве не так и много. Говорят, даже наша королева едва-едва научена читать и писать. Что уж там говорить о принцессах и герцогинях.

Может, занимая пальцы грифелем, а голову — словами, я пытаюсь отвлечь себя от тревожного беспокойства, которое вот уже несколько дней разлито в воздухе и делает его вязким, как овсяный кисель, и горьким, как полынная настойка. Я дышу этой тревогой, она пропитала мои легкие и печень и не дает мне спать по ночам. А когда наконец, изрядно измучившись, удается задремать, мне снятся пугающие знамения: пожирающее все вокруг пламя, ядовитые дожди, потоп и мор. И мертвые, утонувшие в крови, покрытые язвами, изрезанные мечами люди.

А сегодня мне привиделся черный, как смоль, говорящий кот с белым пятном вокруг глаза. Кот представился непонятным именем «Барон» и обозвал меня дураком. А потом вцепился когтями в руку. Я проснулся в холодном поту и обнаружил, что вдоль правого предплечья вьется кровоточащая царапина. А в ушах звенело горным эхом: «Выполни свое предназначение, мой друг. Выполни свое предназначение».

Мне кажется, что ни я, ни Мих больше не принадлежим себе. Что все наши поступки уже предопределены, и двигает нами невидимая сила, направляя в нужную сторону и не давая свернуть с пути. Драконы не слушаются возницу и тянут карету, куда считают нужным, дорога простирается впереди ровным, как будто заботливо выметенным полотном, и ни одна туча не омрачает ясного неба. Например, два дня назад меня поразила страшная лихорадка. Сильный жар всю ночь напролет трепал тело, застилал глаза красным маревом, выворачивал суставы и путал мысли. Лекарь говорит, что уже опасался за мою жизнь. Но к утру, как по магическому заклинанию, все неожиданно прошло и я, бодрый и подвижный, как семилетний мальчишка, снова был готов к путешествию.

Мне кажется, что мир наш, твердо стоящий на трех драконах ли, подвешенный в небесных сферах или просто плывущий в пустоте, покачнулся, потерял равновесие и готов либо взмыть в недосягаемые дали, либо рухнуть в страшную пропасть. Все зависит от его величества случая. Я и Мих должны подыграть ему, но как это сделать, я не знаю.

Мих не чувствует этого. Он странный, Мих. Похож на всех остальных людей и в то же самое время будто не погружен в нашу жизнь, а пребывает где-то рядом, не соприкасаясь с ней особо. Будто поплавок на воде. Я спрашивал лекаря, где он родился и из каких краев пришел. Он только рукой махнул: «Лучше тебе этого не знать, маг. Многие знания — многие печали».

Но этим Мих только разжигает мое любопытство. Он умен и образован, как настоящий господин, и в то же самое время ведет себя как простолюдин.

Благодаря магическим способностям я могу проникать в небесный огонь, горящий в каждом, и видеть человеческую сущность. Но с Михом это не проходит. Он закрыт для меня. Я бы должен его бояться, но не получается. Взглянув на лекаря, я поверил ему раз и навсегда. Как раз и навсегда полюбил регину.

Везет мне в эту поездку на необычных спутников. Интересно, через сколько дней догоним мы Данницу Ивку? Что догоним — сомнений у меня нет. Говорят, погода на перевале может резко испортиться. Но что-то подсказывает мне, что этого не случится. Может быть, я слишком самонадеян? Или совсем не разбираюсь в жизни? Посмотрим, посмотрим…

Жизнь наша устроена так, что каждый в ней должен пройти свой путь. Для кого-то он оказывается очень коротким: едва высунув нос за дверь, путник с писком испуганной мыши несется обратно в норку. Кто-то всю жизнь собирается ступить за порог, да так и умирает не собравшись. Но большинство из нас все же проходит предназначенные судьбой данны, получая в подарок нужные и ненужные дары. Мы возвращаемся домой, покрытые как видимыми, так и незаметными снаружи шрамами. Погрубевшие, обветренные, разуверившиеся в людях, научившиеся хитрить и ненавидеть. Но вместе с тем, как ни странно, как никогда любящие жизнь, умеющие прощать и находить в себе силы на следующий шаг.

С теми, кто пустился в дорогу — сердце мое».

Записки o дорожных тревогах, сделанные Магом-У-Терры во время путешествия.


Солнечный луч уверенно, как заправский воришка, пробрался сквозь щербатые ставни. Позолотил пыль на полу и в воздухе. Мазнул по лицам спящих путешественников, призывая проснуться, наконец, и порадоваться ясному дню. Маг-У-Терры, не постеснявшись, занял вечером единственную в номере кровать, Мих скромно устроился на полу, на старом покрывале. Но солнце не признает сословных различий и одинаково безжалостно разбудило обоих путников.

— Господин маг, — в дверь уже осторожно стучал Хмут. — Э-э-э, лекарь, — после некоторых колебаний Хмут все же не стал величать Миха господином. — Вы просили разбудить на рассвете. Карета готова, можно трогаться в путь.

— Не вопи, встаю, — оборвал Хмута маг и нехотя опустил ступни на холодный пол. Ночами уже случались заморозки, и вылезать из-под теплой перины по утрам было ой как неприятно.

Но дорога звала. Звала, манила, подлая. Надо было начинать новый день.

Хмут, раскрасневшийся от ветра, и возница сновали от конюшни до кухни, заканчивая последние приготовления.

Клетку с драконом Живоглотом установили позади кареты. Тот, не обращая внимания на происходящее, пыхтя, рвал на куски баранью тушу, щедро выданную ему Хмутом. Цепи и лопаты привязаны были рядом. Корзину с провизией на три дня заботливая кухарка плотно набила окороками, караваями хлеба и бутылями с кислым местным вином.

Хозяин уговаривал подождать несколько дней, когда подойдут охранники-бурати. Но маг чувствовал — ждать нельзя. Казалось, задержись он еще на сутки, и внутренний беспокойный огонь выжжет все внутри, оставив только бесполезную внешнюю оболочку. Похоже, то же самое чувствовал и лекарь. Маг-У-Терры и Мих посоветовались и решились положиться на судьбу.

Сытые драконы, похрюкивая, переступали толстыми лапами. Шерстяные одеяла были аккуратно сложены на изрядно вытертых в дороге сиденьях.

Выехали со двора, когда тонкий лед на лужах уже растаял.

— Последний переезд, — подумал Маг-У-Терры. — А потом домой, к Меллори. Сколько же интересных историй придется ей, бедной, от меня услышать!

Поначалу дорога не была ни крутой, ни извилистой. Шла по холмам, по слегка привядшей к осени траве.

Мих достал из мешка стеклоглазку, продемонстрировал магу. Маг-У-Терры вежливо подержал тяжелый бинокль в руках, осмотрел в него окрестности, но особого восторга не выразил. А вот Хмут был покорен раз и навсегда. Не хотел выпускать стеклоглазку из рук. Смотрел в нее с обеих сторон, не отрывая глаз, нежно протирал стекла мягкой тряпицей, расспрашивал Миха о назначении каждого колесика, о принципе работы линз, о том, как их шлифовать.

Скоро в этом мире появится свой Галилей, — решил про себя Мих и подал Хмуту идею о том, что в стеклоглазку можно смотреть на звезды.

В заднюю, обшитую синим бархатом, стенку кареты настырно стучали: «точка — тире-тире-тире-точка». Это Живоглот то ли развлекался, то ли в очередной раз требовал есть.

— Имущество испортишь, неблагодарная тварь, — бурчал Хмут.


Днем небо заволокли низкие сизые, будто чернилами разведенные, тучи. Подул холодный ветер. Влажно потянуло снегом. Остановились отдохнуть на развилке. Драконам только и оставалось, что решить: в какую сторону шагать дальше. Хмут с некоторым трудом развел костер из привезенных с собой сухих полешек, вскипятил воду. Маг-У-Терры и Мих из кареты выходить не стали. Пили чай прямо на шелковых скамьях, закутав ноги одеялами. Сыпалась на пол сладкая крошка.

Первым шум услышал Мих. Приоткрыл дверь. Да так и замер с открытым ртом. Эти двое стояли, ни от кого не скрываясь. Высоченные, широкоплечие. Под два метра каждый. В защитного цвета комбинезонах. С красными ручищами и красными мордами. Тот, что справа, увидел лекаря, быстро повернулся. Калашников уставился Миху в грудь.

Плохо прожеванный кусок ветчины выпал на заткнутую за воротник белую салфетку.

Впрочем, Мих не очень и удивился. Чего-то подобного он ожидал еще со времени встречи с черными ниндзя с автоматами. Чего-то свинского, беконного, хрустящего. С запахом на всю округу. Впрочем, эти двое ничем, кроме смертельной опасности, не пахли. Две приготовившиеся к прыжку дикие кошки.

— Выметайтесь из кареты, ребята! — тот, что слева, говорил на местном наречии. Правда, с еще более сильным акцентом, чем Мих. — Встали тут в рядок. Ручки опустили. Глазки подняли. Ведем себя тихо, как воспитанницы монастыря Кармелиток, если не хотим получить прикладом в морду.

Пришлось выбраться из кареты, встать у высокого колеса с налипшей грязью, где уже переминались с ноги на ногу Хмут и возница.

— П-п-позвольте… — начал было Маг-У-Терры. — З-з-здесь какое-то недоразумение.

И получил кулаком в зубы. Не сильно, но существенно. Вытер кровь с разбитых губ, удивленно посмотрел на окровавленные пальцы, скривился и замолчал. Читай на Книгоед.нет

Один из бандитов, не опуская автомата, наклонился, подобрал с циновки кусок ветчины, отправил в рот: «Итак, слушайте, козлики. Дано: есть девчонка. Зовут Ивка. Беленькая такая. Сероглазая. Беременная. Данница, как вы таких девчонок называете. Похоже, вы знаете, где она находится. Вы нас к ней ведете, мы вас отпускаем. Всего-то и требуется, что показать, куда двигаться: направо или налево. Все просто, как серебряный таллен. Да не бойтесь: ни ей, ни вам ничего не будет. Можете пару минут подумать. Разрешается. Мы люди добрые. И мудрые. Как король. Но предупреждаю: обязательно надо согласиться. Иначе разгневаюсь. А в гневе я страшен, так-то вот, козлики».

Маг-У-Терры и Мих переглянулись. Стоять под дулами автоматов было страшно. До дрожащих коленей. До вспотевших ладоней. Но и вести к Ивке этих двух дикарей тоже было никак нельзя. Ни на одну секунду ни Мих, ни маг не поверили, что встреча с бандитами Даннице ничем не угрожает.

— В-в-в-идите ли, — снова вступил в разговор Маг-У-Терры. — М-м-мне кажется, вы заблуждаетесь, м-м-молодые люди. М-м-мы с моим другом ничего не знаем о намерениях девушки, которую вы ищете.

— Толик, мне кажется, товарищ не понимает, — осклабился детина слева.

Дернулся, как в припадке падучей, автомат. Отразилось от холмов, заложило уши эхо.

Хмут сильно качнулся назад, потоптался немного на месте. Потрогал грудь. Спросил жалобно: «Что это со мной?» И упал навзничь, раскинув руки. Тонкий слой снега под его спиной примялся, стал красным.

— Хмут! Ты что, Хмут! — Маг-У-Терры упал на колени рядом со слугой. Стал тормошить, дергать за обшлаг куртки, хлопать по щекам. Хмут упорно смотрел вверх немигающими стеклянно-равнодушными глазами.

Маг задохнулся от ярости.

— З-з-загра-д-да, з-з-затрад-да, — стали сами собой проситься на язык слова смертельного заклинания. Способные испепелить, разнести в пыль… Произнесенные правильно. В эту секунду Маг-У-Терры готов был убить себя за свою никчемность.

Мих наклонился, дотронулся пальцами до обмякшего запястья. Пульса не было. Он и не сомневался. Стрелял профи. Хотел убить и убил. Хотел попугать бы — попугал бы. Скорей убегай, скорей убегай, сорвался с цепи бугай Напугай. Есть ли жизнь после смерти, нет ли жизни после смери — это науке неизвестно. Тьфу, какая чепуха лезет в голову. Сейчас ведь чпокнут эти бандюганы из своих пукалок и все. Напрасно старушка ждет сына домой. Прощай, мама, прощай, Светка. Но зато Ивка будет жить. И рожать детишек. Но уже не от него. А хорошо бы сейчас уложить этих молодцов мордой в снег, «Смит энд Вессон» к виску, сапог под ребра.

— Где тут вход, подлюги? Где выход?

Ивку в охапку и вперед.

А этих в расход. Честное слово, рука не дрогнет. Может, в этом и есть его предназначение. Кувырок вперед, подножка, подсечка… Размечтался.

У Мага-У-Терры текли по обветренным щекам слезы. Он, не замечая, смахивал их ладонью. И пытался поить Хмута водой из фляги. Вода обреченно стекала по подбородку на шею, а с шеи на голубоватый рыхлый снег.

— Т-т-ты это брось, т-т-ты это, давай вставай. Дел же много. Я без тебя не справлюсь. Я без тебя ничего не успею вовремя.

— Хватит сопли разводить, — снисходительно объяснил один из головорезов. — Поняли теперь, что мы тут не шутим. Следующим будет один из вас. Как ты думаешь, Колян, с кого начнем? Думаю, что с этого угрюмого лекаря. А с магом мы договоримся. Он только с виду такой храбрый. А в душе — гнилая интеллигенция. Так что соглашайся лучше, народный кровопийца. А то дружка твоего пристрелим. А ты нам все равно дорогу покажешь. Мы, знаешь ли, и не таких разговорить могем.

Маг-У-Терры все никак не мог собраться с мыслями, все никак не мог понять, чего требует от него детина, убивший Хмута из плюющейся огнем палки. Только внутри было пусто и нестерпимо холодно, как в ледяной пещере.

Со стороны кареты раздались непонятные звуки, будто стучали железом по железу.

— Колян, иди посмотри, что ли.

— Да чего там. Это их дракончик-симпомпончик внимания требует. Проголодался, наверное.

Что-то оглушительно хрустнуло. Будто лопнула планка в чугунной ограде, или треснула берцовая кость в ноге у великана, или взорвалась шина у самосвала.

Мих дернулся, оглянулся.

Полный ужаса крик затопил заснеженную дорогу. Метнулась вниз широкая тень. Над холмом висел Живоглот. Тот бандит, что раньше стоял слева, уже не стоял, болтался в воздухе, как кукла-марионетка, беспомощно подергивая ногами. Драконьи когти насквозь прошили ему череп, торчали из глазниц. Живоглот недовольно мотнул головой, сбросил тело на землю, вытянул шею, затрубил простуженным слоном.

— Пиу-пиу-пиу, — запрыгал в трясущихся руках Коляна автомат, но пули не причинили Живоглоту никакого вреда, лишь выбили несколько чешуек. Но дракону это не понравилось. Он рванулся за отступившим и бросившимся бежать человеком, ухватил его когтями за спину, взлетел и со всего размаху бросил о землю. Потом еще раз. И еще. Человек в защитном комбинезоне бесформенной грудой рухнул на тропу и больше не шевелился.

Живоглот сложил крылья, сел, закрутив вокруг туловища хвост и подсунул шею под руку Магу-У-Терры — гладиться.

— Полный абзац у вас тут, ребята, в Датском королевстве, — развел руками Мих.


На холме за их спинами остались две заваленные камнями могилы. Одна, аккуратная — Хмута. Другая — просто набросали камни вкривь и вкось — его убийц. Мих, не без сожаления, оставил у Хмута в руках бинокль. Все-таки последняя дань безвинно убитому. Эх, не появится скоро в королевстве великого Галилея…

— Как ты думаешь, — волновался Магутерра. — Небесная лодка сможет сюда причалить?

— Сможет, — успокаивал его лекарь.

— А эти…

— Не бери в голову. Этим прямая дорога в потеряши.

Мих, чертыхаясь, забрал себе один из автоматов: мало ли что или кого теперь можно было встретить на пути. Жизнь складывалась все чудесатее и чудесатее.


Карета теперь ползла медленно, часто останавливаясь. Снег шел все сильнее и сильнее, видимость была отвратительная, дорога все круче забиралась вверх, вилась серпантином. Живоглот победно восседал на крыше, покачиваясь, как китайский болванчик. Магутерра сидел на скамье нахохлившись, как больной попугай какаду, перебирая четки длинными, тонкими пальцами. Мих его не тревожил, не пытался отвлечь. Зачем? Надо дать человеку продышаться. Прийти в себя.

Переднее, совсем замерзшее окошко, за которым сидел возница, неожиданно распахнулось.

— Дальше нельзя ехать, — просипел возница. — Замело слишком. А снег все валит и валит. Ждать надобно.

— Как же это? — очнулся Маг-У-Терры. — А как же Ивка? Нет! Надо ехать.

— Так что с цепями, что без цепей, а колесам хода нет. Буря, она и есть буря.

Мих и маг выбрались из кареты, сразу провалившись в снег почти по колено. Возница был похож на деда Мороза под конец Новогодней ночи или на огромного снеговика, в которого закатали Кота в сапогах. Только черные глаза сердито таращились из-под густых бровей. Живоглот слетел с крыши кареты, важно крикнул, уселся на хвост, пару раз хлопнул мага крылом по плечу. Лекарю показалось, что было в этом движении что-то высокомерное.

— Что будем делать, Магутерра? — спросил сам себя Мих. — Пересядем на Драконов?

— Вы умеете ездить верхом? Без седла? — с сомнением спросил Маг-У-Терры.

— Без седла — нет. С седлом, впрочем, тоже.

— Тогда отменяется.

— Пойдем пешком.

— Смертоубийство.

— Есть другие предложения? Тогда и думать нечего. Нагрузим драконов мешками, пустим их вперед, прокладывать дорогу. Доставайте из кареты все, что нам может понадобиться в пути. Еду на три-четыре дня. Котелок. Спички. Палатку. Одеяла. Ивку мы найдем — у нас просто выхода другого нет. Возницу не возьмем. Пусть назад идет. Через несколько часов на равнину спустится.

Возница, весьма довольный таким раскладом, стал распрягать драконов. Те удивленно фыркали, косили желтыми, змеиными глазами. Мих занялся упаковкой скарба. Пальцы мерзли, не слушались. Он грел их во рту. Маг пытался помогать, но больше путался под ногами.

Закончив собирать мешки и привязав их ремнями на спины драконов, Мих облегченно вздохнул и натянул меховые рукавицы.

Лекарь взмахнул хлыстом, взвились в воздухе мясистые кожаные хвосты, змеи нехотя заковыляли вперед.

Белая тропа, серая поземка, сизое, как подгнившая груша, небо над головой.

Живоглот летел метрах в трех над землей, наклонив на один бок башку: ни дать ни взять одноглазый адмирал Нельсон. Мих и маг, стараясь не поскользнуться, ступали на выметенную хвостами узкую тропу.

Колючий снег сек лица. Носы и щеки скоро перестали чувствовать холод. Мих яростно тер их ладонями. И мага заставлял. Ветер норовил забраться под теплую куртку, размотать шарф, сдуть шапку. Сапоги стали многопудовыми. Маг впереди поскользнулся, поехал на спине к обрыву. Чудом ухватился за гребень на хвосте заднего дракона, удержался. Лежал, глядя в низкое небо, хрипел, глотал ртом воздух, не в силах подняться. Мих протянул ему руку.

— Не могу, — еле слышно выдавил из себя маг. — Иди без меня. Не могу. Ты дойдешь. Ты Ивке поможешь.

Мих молча пнул его носком сапога в бок. Сил не было говорить. Подлетел Живоглот. Ухватил мага за воротник куртки. Поставил на ноги. Придал ускорение костлявой лапой. Магутерра, сгорбившись, медленно потащился дальше.

Белая тропа, серая поземка, сизое, как подгнившая груша, небо.

Магутерра остановился и снова попытался упасть на холодный камень дороги. Мих широко шагнул вперед, подхватил его под локоть.

— Даже и не думай. У нас предназначение, мать твою. У обоих. Значит, и дойти мы должны оба.

Мих протянул магу фляжку: «На, глотни».

Маг жадно приник к горлышку. Хрипло закашлялся, полетели вокруг капли воды. Драконы, обрадовавшиеся остановке, тут же опустили морды в снег.

— На, пожуй ветчины.

— На вкус как бумага.

— Ничего, ничего. Надо. Тебе кот в монокле снился? Значит, надо идти дальше.

— Мих, а вдруг мы Ивку пропустим? Вдруг она упала? Вдруг ее снегом замело?

— Не верю. Она же с караваном. И потом, драконы должны ее учуять. Идем.

Ноги гудели. Каждый шаг давался с трудом. Рубашка была насквозь мокрой. Шарф около рта покрылся ледяной коркой. Пот стекал со лба. Капал с носа на подбородок.

Белая тропа, серая поземка, сизое, как подгнившая груша, небо.

Живоглот вдруг раскаркался, как ворона. Растопырил крылья, спланировал вниз к чему-то, типа козырька в скале, на уровне человеческого роста. Сделал круг, другой. Пустил вниз струю ярко-желтой мочи, прожег дымящуюся яму в снегу на тропе. И тут же они услышали громкий, требовательный собачий лай.

— Мих, — спросил маг, — у Ивки собака была?

— У попа была, — машинально ответил Мих, — а у Ивки — не знаю.

Глава 9

— Дорогой мой, на чем держится Мир?

— Мой дорогой, не будь идиотом. Ты до сих пор еще не понял?

Из разговорa двух умных магов

Ивка, Маг-У-Терры и Мих


По а и в с ежн ю бур. На ли Ив у. С ма ед ий дом.

Записки, сделанные второпях Магом-У-Терры очень неразборчивым почерком.


Быстрая тень метнулась путникам под ноги. Огромный черный пес поднялся на задние лапы, уперся передними Миху в грудь, грозно рыкнул в лицо, будто хотел сказать: «Ур-р-роды! Где вас носило?»

— Извини, задержались в дороге. Погодные условия. То-се, — похлопал пса по боку Мих. — Где Ивка?

Пес отпрыгнул, вцепился зубами в край лекарской куртки, потащил за собой.

Данница лежала под каменным природным навесом. Снег под ней подтаял. Ивка плавала спиной в каше из льдинок и крови. Ее трясло мелкой дрожью, зубы стучали, нос посинел.

— Ив, — бросился к ней Мих, — мы пришли. Теперь все будет в порядке.

Ивка повернула на звук голову. Улыбнулась дрожащими губами. Лицо ее сморщилось, из уголков глаз к вискам потекли слезы. Мих стал вытирать их ладонью.

— Что произошло, Ив?

— Ребенок… Раньше срока… Бросили… Страшно…

— Ну и бросили. Сволочи, конечно. Но все, что ни делается — к лучшему. Они тебе все равно ничем помочь не могли, а мы можем. Магутерра, тащи сюда одеяла и шубу лисью, ставь кипятиться воду, а ты, псина, ложись Ивке под голову, хоть какая польза от тебя будет. Давай, девочка, я тебя посмотрю. Да не стесняйся ты, я же лекарь. Я даже лучше, чем повивальная бабка. Я руки помою.

Магутерра, сопя от усердия, натаскал из мешка полешек, сломал несколько отсыревших спичек и наконец развел костер. Набрал в котелок снега, вскипятил воды.

Маг поколдовал над своими склянками, отобрал нужные корешки, заварил, напоил горячим напитком закутанную в одеяло Ивку.

— Думаю, два-три часа еще и все закончится. Ты девочка молодая, крепкая. И не кусай губы, кричи, сколько хочется. Я привычный, а Магутерра в случае чего уши заткнет.

Но Ивка все равно кусала губы, только когда становилось совсем невмоготу, начинала хрипло, басом, подвывать, хватать Миха за руку. Тогда лекарь помогал ей встать, заворачивал в шубу, заставлял пройти несколько шагов туда-сюда, тер поясницу, забывшись, целовал покрасневшее ухо с дешевой серебряной сережкой.

Маг неустанно грел воду, Хвост послушно исполнял роль подушки, Живоглот кружил сверху — следил за порядком, как полицейский на перекрестке. Миху казалось, что дракон был бы совсем не против заглотить Хвоста, но не хотел портить отношения с людьми.

В конце концов Ивке стало совсем плохо. Она громко кричала, не обращая уже внимания ни на Миха, ни на мага, ни на пса, ни на надменного дракона. И когда солнце, казалось, раздулось, раскраснелось от Ивкиных криков и упало без чувств за горизонт, на свет, наконец, появился пищащий котенком мальчик, которого Мих заботливо обтер сухой простыней, завернул в одеяло и передал Ивке в руки. Ивка ото всех отвернулась и неумело стала пробовать кормить новорожденного.

Усталый Мих вытер снегом руки, принял у Магутерры кружку чая.

— Имя Ма выбирать будут? По традиции? — спросил Мих. — Дня через три до Милограда доберемся. Вот твои рады будут, Ивка!

И получил от мага болезненный тычок ногой в башмаке.

Ивка подняла на Миха уставшие серые глаза. Голос звучал бесцветно, осыпался на ветру пеплом, как сгоревшая бумага: «Мне не прожить три дня. Разве что до рассвета. До полудня, если повезет. Ты разве не знаешь?»

Мих не знал. Не озаботился. Не поинтересовался. И теперь давился горячим чаем, не понимая, что происходит.

— Ив, не может так быть. Не должно. А если даже так, мы что-нибудь придумаем. Или маг наколдует. Ты отдыхай пока, не бери в голову…

Ивка не особо и вслушивалась, думала о своем.

— Ребенка отнесете моим. В квартал Чеканников. Вам каждый покажет. Улица Резчиков. Пятый дом от угла. Шестипалого Расина. А деньги и мешок отдашь Ма Онице. Она у нас хозяйством ведает. У тебя будет, чем ребенка три дня кормить?

— Есть пыльца матицы. Думаю, хватит. Буду разводить теплой водой. Но…

— Вот и хорошо.

Глаза у Ивки закрылись сами собой. Она не хотела засыпать. Противилась, сколько могла. И так совсем немного осталось. Хотелось просто полежать без боли, в тепле. Подумать о доме. О том, что зря не захватила с собой красный чепец, и теперь придется садиться в небесную лодку простоволосой. Хотелось смотреть и смотреть на сморщенное, точно зимнее яблоко, красное личико ребенка, зажмуренные глаза, обиженные губы бантиком.

Усталость взяла свое. Новорожденный лежал на груди. Сопел. Звезды рассыпались по небу, как заклинания из котомки неуклюжего мага.

Верика кукле обрадуется, — последнее, что подумала Ивка, перед тем как погрузиться в сон.

Мих отвел мага в сторону.

— Это правда, что Ивка говорит?

— Правда.

— И проверяли?

— Много раз, к несчастью.

— Сделай что-нибудь. Ты же маг.

— Ни один маг не сможет здесь ничего сделать, а уж такой, как я…

— Да уж, такое дерьмо, как ты… — Мих поморщился. — Извини, сорвался. Но как же тогда наше предназначение? Коту под хвост?

— Может, наше предназначение в том, чтобы спасти ребенка, — осторожно начал маг.

— Это, может, у тебя предназначение — детей спасать, — рыкнул Мих не хуже дракона, — а мне надо Ивку.

— Ну не запихаешь же ты ребенка обратно, — маг был сама кротость.

— Если надо, то и за… Тьфу на тебя. Будишь во мне нездоровые инстинкты. Лучше отойди подальше. Дай подумать.

Мих присел рядом со спящей Ивкой. Положил ладонь на обветренную холодную щеку. Ребенок у нее на груди закряхтел, заворочался. Ивка покрепче обхватила его рукой.

Дай подумать… Чапай думать будет. Да уж. Завтра, на рассвете. Или завтра в полдень. Нет. Невозможно. Чтобы так. Здоровая, молодая женщина. На ровном месте. Чертова магия. Как прикажете с ней бороться, если она не подчиняется никаким законам естествознания. Он здесь чужой. Он из другого измерения. Значит, может посмотреть на проблему с другой стороны. Только в этом его, Миха, сила. Что мы имеем в условии задачи? Мы имеем сероглазую измученную девочку Ивку с грустной улыбкой. Тьфу. Мы имеем город Милоград, жители которого не могут от него далеко отходить. Почему? Неважно. Не могут. И все. Почему-то умирают. Кроме девушек, беременных от Данников, чужестранцев. Он, Мих, тоже чужестранец. Значит, что ему надо срочно пойти и сделать Ивке ребенка? Но это физически невозможно. Не говоря уже о том, что не по-человечески. А почему, кстати, не умирают девочки, беременные от чужестранцев?

— Магутерра, — тихо спросил Мих. — А что происходит с детьми Данниц? Они тоже привязаны к Милограду?

— Они уже нет, — охотно объяснил маг.

Ага. Значит, они получают что-то от отцов. Предположим, какой-то ген. Которого нет у Данниц. Но девять месяцев девочки вдали от дома протянуть могут. Потому что у них с ребенком связь, одно на двоих кровообращение. От предчувствия близкой разгадки бешено заколотилось сердце. Кровообращение. У Миха первая группа крови, универсальная, и резус отрицательный. То, что нужно, то, что доктор прописал. Два стакана.

— Магутерра! — позвал Мих, подвигаясь ближе к огню. — Иди сюда. Дело есть.

— Я об-б-биделся, — кротко сообщил маг, демонстративно поворачиваясь к лекарю спиной. Живоглот, тонко разбирающийся в человеческой интонации, показал Миху длинный змеиный язык.

— Потом обижаться будешь, — рассердился лекарь. — Я серьезно. Я придумал, как Ивке можно помочь.

— Ну? — маг сразу забыл про свои обиды и сел рядом с Михом. И Живоглот сел рядом. И Хвост.

Мих начал с вопросов: «Это правда, что вы, маги, по описанию можете создавать довольно сложные предметы?»

— Д-д-да, сильные маги могут. Мой дядя совсем недавно сотворил самодвижущуюся повозку. Но для этого понадобилось сконструировать очень сложное заклинание чуть ли не в тысячу слов.

— Но ты же сильный маг. Потомственный. В черт знает каком поколении. Ты так можешь?

— Я и лучше м-м-могу. Н-н-но читать. Я же этого н-н-никогда в жизни не прочитаю.

— Прочитаешь. Надо будет — и прочитаешь, Магутерра. Тебе просто еще никогда так позарез не надо было. Листок, на котором Ивка дни вычеркивала, у тебя?

Маг достал из кармана никому более не нужный обрывок бумаги, на котором Ивка так старательно отмечала оставшиеся до родов дни: «Больше месяца было еще. Как же ее так угораздило?»

— Не отвлекайся, — окликнул его Мих, разгладил листок, взял в пальцы остаток уголька, стал набрасывать рисунок, одновременно объясняя детали.

— Вот смотри: две иглы. Острые, кожу проткнуть можно. Полые внутри. Не медные. Стальные. Не знаешь, что такое сталь? Ну такие, чтобы кровь не портилась. Теперь так, соединяться иглы должны гибкой трубкой. Тоже такой, чтобы с кровью не реагировала, длиной где-то в полторы руки. Лучше прозрачной. Все понятно? Тогда давай, кудесник, пиши заклинание.

Мих сидел сгорбившись на плоском камне у костра, положив подбородок на собранные в замок пальцы, и смотрел на мага. Тот забыл обо всем на свете, черкал грифелем в исписанной тетрадке, мучительно шептал что-то, дергал себя за нос, ерошил волосы, тер шею. Вставал, делал несколько шагов, садился, снова брался за грифель. Писал, зачеркивал, снова писал. Изредка поднимал на Миха покрасневшие глаза: «Я сделаю так, чтобы внутренняя поверхность гибкой трубки все отталкивала от стенок. Как ты думаешь, это правильно?»

Наконец заклинание было готово.

— Четыреста шестьдесят три слова, — будто извиняясь, произнес маг, — меньше никак не получалось.

Добавил нерешительно: «Давай я начисто перепишу».

— Читай уж так, — вздохнул Мих.

Маг встал, откашлялся, еще раз откашлялся, вытянул вперед руку с тетрадкой: «Листа-Миста-Красные-М-м-мон…»

Красивый, на бархатной подкладке, голос увял, растворился в темноте.

— Ничего, — мягко сказал Мих. — Давай еще раз. Сейчас получится. Я уверен. Я чувствую.

— Да? А я вот не чувствую, — скривился маг. Выпил воды из кружки. Начал снова.

— Листа-Миста-К-р-р-р… К ч-ч-черту.

Полетела на камни медная кружка, упали в снег кожаные перчатки.

— Что я за ч-ч-человек такой никчемный. Р-р-раз в жизни представляется случай что-то нужное самому сделать — и то не могу!

Проснулся мальчик, запищал жалобно и пронзительно. Ивка вскинулась, расстегнула платье. Ребенок ухватился беззубым ртом за грудь, крошечные пальцы заскользили по белой, в голубых прожилках коже.

Внизу, в долине, приподнял потревоженный ветром полог ночи нежно розовый, как румянец на щеках новобрачной, рассвет. Приветствуя новый, последний в Ивкиной жизни день, хрипло затрубили драконы. Живоглот нетерпеливо куснул желтыми неровными зубами напряженную шею Мага-У-Терры.

Маг встал. Ему хотелось плакать. Просить прощения. И бежать на край света. Но Ивка смотрела на него, удивленно склонив голову на бок — бежать было некуда.

— Давай, маг! — сказал лекарь.

— Давай, маг! — отразилось горстью снега от скалы короткое эхо.

— Давай, маг! — старые Па на потемневших портретах нахмурили седые брови.

— Давай, маг! — ободряюще махнул с борта небесной лодки верный Хмут.

— Давай, маг! — подняла ездового дракона на дыбы регина Меллори.

— Я — маг! — громко крикнул светлеющему небу маленький человек. И набрал полную грудь воздуха. Он чувствовал. Нет, знал. Знал, что сейчас прочтет заклинание. Все четыреста шестьдесят три слова. И завершит этим свое предназначение. И начнет другое. Потому что жизнь не кончается одним деянием. И вообще в тридцать лет жизнь только начинается. А посему: «Листа-Миста-Красные Мониста-Долгая Дорога-Тога-Рога-Дрога…»

По руке мага пробежало, ослепляя путников, голубое холодное пламя. Залаял Хвост. Вскрикнула Ивка.

Маг разжал ладонь. В ней лежали две блестящие полые иглы, соединенные прозрачной трубкой.


Мих внимательно осмотрел создание колдовского заклинания и остался доволен. Хлопнул по плечу Магутерру, сказал только: «Я твой должник».

Ивка закончила кормить малыша. Мих разорвал на пеленки еще одну простыню, помог перепеленать мальчика, сел у костра рядом с Данницей и стал объяснять про переливание крови, и почему оно должно помочь. Ивка слушала внимательно, недоверчиво кивала головой, но сверкающие чудесные иглы произвели на нее впечатление.

— Будет совсем не больно. Ну, почти, — пообещал Мих.

С помощью мага перетянул жгутом руку, ввел иглу в вену себе, стравил воздух, ввел иглу Ивке, лег на высокий валун, чтобы легче текла кровь. Теперь надо было ждать.

По небу торопливо тянулись, как горожане в час пик в метро, серые облака, Мих лежал на спине, вытянув вдоль тела руку с иглой, и слушал Ивкины истории. Про Ма Уллику и про Ма Оницу, про Верику и новую куклу. Про то, как скоро они дойдут, наконец, до дома. И важнее мага и лекаря не будет гостей ни в их горнице, ни на улице Резчиков, ни в квартале Чеканников. Ма Уллика сошьет Миху лучшую в королевстве рубаху из полотна с золотой нитью, а господину Магутерре сплетет кружевной воротник на камзол. То есть, конечно, у господина мага их и так много, но ведь еще один не помешает… В общем, Ивка вела себя так, как человек, нежданно-негаданно выздоровевший после смертельной болезни и еще не до конца этому поверивший. И Мих сам не до конца в это поверил, и боялся радоваться, но и не радоваться уже не мог.


Я сл жил з кл нан е. перв е в жи ни! И ка с ас на! До их п р не в ри ся.

Записки, сделанные второпях Магом-У-Терры очень неразборчивым почерком в состоянии полной прострации.


— Мих, ты умеешь варить кашу? — маг задумчиво разглядывал содержание мешочка с гречишной крупой.

— Извините, что вмешиваюсь, но я умею, — раздалось за спиной.

Путники разом обернулись. На дороге стоял неизвестно откуда взявшийся немолодой, плотного сложения человек в теплом плаще. С острым носом, глазами-бусинами и черными гладкими волосами. Ни дать ни взять зимний грач.

Подошел он так тихо и незаметно, словно из ниоткуда появился. О крепкую ногу человека терся черный кот с белым круглым пятном вокруг правого глаза.

— Барон, ты не займешься завтраком? — обратился незнакомец к коту.

— Кот фыркнул, выгнул спину, вырвал мешок с крупой из рук растерявшегося мага: «Чего застыл, криворукий? Не узнал, что ли? Среди людей попадаются на редкость глупые экземпляры. Не пялься. Ставь воду кипятиться».

— Разрешите присесть? — обратился незнакомец к Миху, ухватившему покрепче приклад автомата. — Ах да, забыл представиться. Часовщик. — И добавил, повернувшись к магу: — Тот самый, тот самый…

— Вы? Так прямо к нам? Запросто? — маг выронил котелок со снегом прямо коту на лапу.

— Эй ты, повежливее, — зашипел кот.

— Да вот. Оторвался от дел. Решил проведать. Убедиться, что все хорошо, — незнакомец присел на корточки, протянул к огню крепкие ладони.

— Это вы нам писали про предназначение? — прямо спросил недоверчивый Мих.

— Я. Я, конечно. Не был уверен, что Ивка одна все сможет. Молодая, неопытная. Девочка совсем. Да еще в положении. Но, надо сказать, вы справились с честью. Горжусь знакомством с вами, молодые люди.

— А сюда из дома тоже вы меня притащили, — кипятился Мих. — Если да, то я не посмотрю, что вы старше, и что я вас в первый раз вижу… Будь вы хоть каким часовщиком, мистер.

— Ну что вы, сюда вы попали сами. А я уж решил такое совпадение использовать. Я все расскажу. Пока Барон будет варить кашу. Садитесь поудобнее.

Вот она, эта история.

Мир Магии и Мир без Магии располагаются рядом и даже иногда соприкасаются друг с другом, как соприкасаются друг с другом сферы мыльных пузырей. Но иногда, очень редко, при определенных обстоятельствах, сферы эти слипаются, и между ними образуются воронки или, как их называют жители Мира без Магии, Порталы. Через такой Портал попал в магическое королевство Мих. Через такой Портал вломились в Магический Мир люди с оружием.

Главная беда в том, что по этим воронкам магия устремляется в мир людей. И кое-кто там очень надеется прибрать ее к рукам. А сплав науки и колдовства может дать очень неприятные результаты. Очень неприятные. Уже не говоря о том, что Мир Магии останется без волшебников. А со своими волшебниками за прошедшие тысячелетия он очень сжился.

Великий Часовщик раскинул карты или, если вам так будет угодно, пошевелил мозгами. И увидел впереди выход. Свет в конце туннеля. Девочку Ивку. У которой родится три сына. Три великих мага. Которые закроют прорыв. Не навсегда. Но надолго. Очень надолго.

Заодно пришлось Ивку в путешествие отправить. Набраться жизненного опыта. Людей посмотреть. Себя показать. Трех сыновей воспитать — это вам не фунт изюма съесть. А великие маги, они ведь в детстве самые великие шалопаи и есть. Ивку потому так и торопились убрать подальше от дома, что убить жителя Милограда у себя дома практически невозможное занятие. Загадочное место Милоград. И магия защиты там одна из самых сильных на Земле.

— То, что у простой девушки из Милограда родится три великих мага — противоречит вашей теории наследственности? — обратился Часовщик к Магу-У-Терры.

— Ну, это чисто теоретические измышления, — отмахнулся маг.

— Как причудливо тасуется колода, — непонятно ответил Часовщик и поднялся, одергивая камзол. — Впрочем, это не я сказал. Каша готова, господа путешественники. И лучше Барона никто не умеет ее варить. Уж поверьте мне, много повидавшему на своем веку. Тут все дело в специях. А каких — Барон держит в секрете.

И вправду, над котелком поднимался густой мясной дух. Откуда коту удалось разжиться говядиной, так и осталось неизвестным. Деревянные ложки потянулись к котелку. Со словами «люблю собак» кот шмякнул налитую в края миску перед Хвостом, с удивительной ловкостью уворачиваясь от огромной тяжелой лапы.

— Уважаемый Часовщик, — спросил Маг-У-Терры, утолив первый голод, — не знаете ли вы, какая дорога ждет нас дальше? Ивка еще слаба, не знаю, сколько нам еще идти до города. А запасы наши ограничены.

— Караван Данников уже добрался до Милограда, и вам навстречу вышла подмога с телегами и свежими драконами. Если бы не снег, они уже завтра были бы здесь.

— Но снег…

— Послушайте, маг. Вы, мне кажется, еще не до конца все поняли. Возьмите и составьте заклинание. Совсем простое, кстати. И растопите снег до самого Милограда. Это в разговоре вы заикаетесь, но в заклинаниях у вас проблем больше быть не должно. И кстати, пошлите, наконец, весточку регине. Она уже заждалась, право слово.

С этими словами Часовщик распахнул полу камзола, достал из внутреннего кармана ласточку и протянул ее Магу-У-Терры.

— Лилль не составит труда доставить ваше послание. Только шепните ей адрес.

— Барон, — обратился теперь Часовщик к коту, — дракону бы добавки. По-моему, он не наелся.

При этих словах Живоглот очень заинтересованно глянул на ладного, упитанного кота и даже принюхался к разговорчивому животному.

— Ну вы, хозяин, как скажете, так скажете, — осуждающе покачал головой Барон и ловко напялил опустевший котелок на драконью морду. — Иди отсюда, мышь летучая. Поищи себе добавки в другом месте.

— Можно мне задать вопрос? — Мих поднял на Часовщика потемневшие глаза. Видно было, что он долго собирался, катал так и этак во рту царапающие язык слова.

— Да знаю я, — развел Часовщик руками, — знаю, что ты хотел спросить. И не знаю, что тебе ответить. Нет, где есть воронка в твой мир, мне известно. Ты можешь вернуться хоть завтра. Но ведь твоя проблема не в этом. Ты сам не знаешь, хочешь ты уйти или остаться. А в этом решении я тебе помочь не могу. Знаю только одно: ходить между мирами туда-сюда ты не сможешь. Если ты, лекарь, уйдешь сейчас, то уйдешь навсегда. А если не уйдешь, то я не знаю, захочет ли Ивка выйти за тебя.

Ну тут уж, как говорится: кто не рискует, тот не пьет шампанского.

— Так нет у вас тут шампанского-то, — вздохнул Мих.

— Ну да ничего. У нас и пиво хорошее, — улыбнулся Часовщик.

Часовщик засунул толстые пальцы в карман камзола, порылся там и извлек на свет тоненькое золотое колечко с холодно блестящим голубым камнем. Протянул Миху: «Держи. Решишь Ивке кольцо на палец надевать — надевай это. Вроде как и от меня подарок будет».

— Что-то засиделся я у вас. А работа между тем не ждет, — Часовщик потянулся, застегнул на все пуговицы камзол, замотал вокруг шеи изрядно потертый шарф, повернулся к Миху. — Если надумаешь уходить — позови. Я пришлю Врангеля, он проводит. Ты готов, Барон?

И Часовщик с наглым котом пропали в утреннем воздухе. Не истаяли, не растворились, как ночные призраки, а просто пропали и все.

— С-с-сейчас, — заторопился Маг-У-Терры. — С-с-сейчас снег растоплю, дороги расчищу. Я ведь и вправду, наверное, самый сильный маг в королевстве. Да и заклинание совсем простое. Я его наизусть помню. У меня память очень хорошая.

Маг выпрямился во весь рост, задрал подбородок, выставил ногу, вытянул вперед ладонь, но не удержал равновесия и шлепнулся, усевшись в аккурат на высокородную седальницу.

Ивка хихикнула, зажав рот ладонью. Громко заржал Мих. Расплылся в клыкастой улыбке Хвост.

— Ну вас, — покраснел маг. — С-с-со всяким может случиться. И-и-имею право на ошибку. Все равно я ученый. И много знаю. Вот ответьте мне на вопрос, умники, на чем держится мир?

— На трех драконах, выпалила Ивка заученное с детства.

— На трех китах, — выпендрился Мих.

— А может, — задумчиво потер подбородок маг, — ему ни на чем не надо держаться. Он ведь не калека какой-нибудь.

— А людям? — подумав, спросила Ивка.

— Люди — это совсем другое, — ответил маг. — Люди — существа гораздо более сложные.

Хотел что-то добавить и не стал.

Живоглот подошел к краю обрыва, расправил крылья, оторвался от земли, сделал круг над путниками.

Мих, Ивка и маг стояли и смотрели, как белый дракон поднимается все выше и выше в небо. Одно на Мир Магии и Мир Без Магии. Потому что ни один Мир не может прожить без неба и без солнца, и без белого дракона.



Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9