Плохие девочки не плачут. Книга 3 (fb2)

Возрастное ограничение: 18+


Настройки текста:



Плохие девочки не плачут. Книга 3

Глава 1.1

Попадаешь в тупик, в замкнутый круг, где равнодушные каменные стены обступают тебя, лишая пощады и спасения. Пепел надежды тает на нервно подрагивающих ресницах. Остаешься наедине с безумием, в тщетных попытках удержаться за призрачные грани реальности, искаженной ужасом.

Лезвие страха заточено остро, скользит по телу легко, но осторожно, делает кожу гусиной, однако не ранит, лишь подстегивает чувства. Губительная и манящая темнота пылает в гипнотическом взгляде, подавляет волю, пленяет твой облик в обсидиановом зеркале.

Не спрятаться и не скрыться, ни шагу назад по зыбкой поверхности.

Хищник, неотступно преследующий излюбленную добычу, и жертва, сдавшаяся на милость жестокого палача.

— Не хочу кричать, — произнесено сдавленным голосом, тем не менее, отчетливо.

Думаю о том, что мы обоюдно зависимы, больны друг другом обоюдно. Одинаково поражены единым недугом, взаимно терзаемы, разделяем общую дозу сладчайшего яда.

Мои пальцы касаются ладоней фон Вейганда, отводят их в стороны, сбрасывают цепкие путы. Он наблюдает молча, позволяет проявить инициативу, ведь ему любопытно узнать, насколько далеко я осмелюсь ступить, как сумею подогреть интерес или распалить похоть.

— Хочу иначе, — уже более уверенно, нотки робости едва различимы.

Постоянно готов к броску, успеет пресечь неугодные действия, ни на мгновение не сомневается в тотальном контроле.

Зря.

Опускаюсь на колени, склоняю голову, скрещиваю руки за спиной так, будто запястья снова скованны наручниками. Выражение рабской покорности, признание непререкаемого авторитета. Наложница исполнит ваши прихоти, повелитель.

С его губ срывается грязное ругательство, и мое сердце поймано в стальные тиски, застывает безударно, кровоточит холодом.

— Сучка, — фон Вейганд склоняется надо мной, грубо тянет за волосы, наматывая чуть вьющиеся локоны на кулак, заставляет лицом к лицу встретиться с желанным воплощением ночных кошмаров. — Маленькая лживая сучка.

— Я сделаю все, что прикажешь, — предательская дрожь сводит скулы.

— Между истинным смирением и притворным есть существенная разница, — усмехается он, дергает светлые пряди, принуждает запрокинуть голову. — Не пытайся играть, это кончится плохо… и очень болезненно.

— Тебя злит то, чем ты не в состоянии управлять. Можно установить правила и заставить их соблюдать, но это не меняет ситуацию в целом, да? Можно сдержать эмоции, но не испытывать эмоции нельзя, — сбивчивым шепотом выдаю дерзкую речь.

— Новая тактика, — подводит итог фон Вейганд.

— Нет, — отрицаю очевидное.

— Лжешь, — коротко и хлестко, словно пощечина.

Влажные поцелуи раскаленными угольками вспыхивают на трепещущей плоти. От подбородка к напрягшейся шее, ниже, по высоковольтным линиям пульса к тяжело вздымающейся груди. Укус через тонкую ткань, зубы безжалостно смыкаются вокруг соска, вынуждают завопить, еще немного и брызнет кровь… но фон Вейганд знает, когда нужно остановиться.

— Du wirst schreien (Ты закричишь), — следует уверенное обещание. — Очень громко и долго.

Молчу, опасаюсь произнести хоть слово.

— Сейчас мы спустимся вниз. Я хочу видеть, как ты улыбаешься и делаешь вид, что ничего не произошло. Сильвия не станет распускать язык, Андрей уладит вопросы с остальными свидетелями. Вставай, — он отстраняется.

Подчиняюсь, не в силах поверить в свою неожиданную удачу.

— Существует альтернативный вариант — сообщить гостям о мигрени, внезапно сразившей прекрасную баронессу, и оттрахать тебя прямо здесь, ничего не откладывая, причем так, что ты будешь месяц отходить, — фон Вейганд берется за объемный комод, отодвигает настолько сильно и резко, что я вздрагиваю.

Эти руки могут сломать, уничтожить, низвергнуть до последнего адского круга. Желают терзать, жаждут немедленной расправы, требуют мучений.

— Но мы никуда не торопимся, — он жестом велит подойти ближе.

С трудом возвращаюсь к относительно спокойному состоянию, не обращаю внимания на озноб, пытаюсь растопить льдистую корку внутри.

— Alles hat seine Zeit. (Всему свое время)

Фон Вейганд проводит большим пальцем по моим пересохшим губам.

— Открой рот.

Исполняю приказ, позволяю проникнуть глубже, облизываю старательно, закрываю глаза, чтобы не видеть, как сгущается мрак в темных глазах.

— Пора получать подарки, пора исполнять обещания, — хрипло шепчет он, представляя вещи, о которых мне лучше знать. — Совсем скоро.

Остается уповать на исход с минимальными потерями, если таковой предусмотрен в состязании без правил. Верить в благоволение блудливой судьбы, хвататься за последнюю соломинку, наполняться легкомысленным оптимизмом. Однако руки, крепко стиснувшие мой зад, намекают — kein Mitleid, no mercy, жалости не жди.

Глава 1.2

Временное помилование истекает с последним посторонним человеком присутствующим здесь.

Фон Вейганд наблюдает за мной, не выпускает из поля зрения. Любая ошибка, малейшая оплошность будет подмечена, за каждый промах расплачусь сполна. Хватило бы силы выстоять и стойкости не сломаться.

Разношерстный серпентарий больше не вызывает отвращения, совсем необязательно, чтобы гости, вообще, покидали особняк. Извращенцы, маньяки, преступники кажутся милейшими персонажами. Совершенно не хочется расставаться с ними, наоборот, — неплохо бы раззнакомиться, пригласить остаться на ночь, набрать им теплую ванну с пушистой пенкой и лепестками роз, сделать расслабляющий тайский массаж.

— Улыбайтесь естественно, а не как актриса в дешевом спектакле, — советует Андрей.

— Пошел ты, — выпиваю бокал шампанского залпом.

— Прекратите, вы только ухудшаете положение, — цедит сутенер, не нарушая отработанное выражение приветливости на мерзкой физиономии.

— Хуже не бывает, — пожимаю плечами.

— Если все еще желаете поговорить с родителями, настоятельно рекомендую следовать моим советам.

Трудно совладать с искушением и не разукрасить его наглую рожу, но все же справляюсь. Надеваю успешно выстреливший образ, не разрешаю себе расплакаться, собираюсь по кусочкам. Мечтаю, чтобы эта маска стала настоящей, защитила от невзгод, заслонила непроницаемым щитом.

— I am happy to see you again, baroness (Счастлив, видеть вас вновь, баронесса), — из толпы возникает ангел, незнакомец, скомпрометировавший меня на балконе.

Сдержанно киваю, замечаю, как напрягается Андрей, и приятность темнеет под покровом грозовых туч.

— I am sorry to tell you that I have to leave in the midst of pleasure. I must take my beloved lady Blackwell home. (К сожалению, вынужден уехать в разгар веселья. Я обязан доставить мою любимую госпожу Блэквелл домой), — извиняется юноша.

Успеваю нарисовать в уме его молодую и привлекательную спутницу, непременно богатую наследницу и аристократку. Но рядом появляется смертоносная вдова. Дама в ожерелье из голубых бриллиантов, статная и надменная светская львица, по возрасту годящаяся херувиму в матери.

— Guy, this is beyond endurance (Гай, ты невыносим), — укоризненно сетует она. — You put me to the blush again (Опять заставляешь краснеть).

Имя у него оригинальное. А профессия в чем заключается? Только бы не содержанка, не альфонс, не жигало…

— I can’t help it (Ничего не могу с этим поделать), — он смеется, не сводя с меня пристального взгляда, который ощущается кожей.

— You should promise me a visit if you happen to be in London, baroness (Баронесса, обещайте, что зайдете в гости, если окажетесь в Лондоне), — продолжает дама. — I’ll be glad to communicate with you (Буду рада пообщаться с вами).

— One nice guy* will be glad to communicate, too (Один хороший парень тоже будет рад общению), — весело прибавляет красавец и берет меня за руку.

* guy (англ.) — парень; мужское имя Гай

— Guy! (Гай!) — возмущенно восклицает госпожа Блэквелл.

— Courtesy is the badge of a gentleman (Вежливость — признак хорошо воспитанного человека)

Тем не менее, мужские губы прижимаются гораздо жарче и задерживаются чуть дольше, чем подразумевают правила приличия. Но самое главное — в мои пальцы ловко вложена записка. Стараюсь ничем не выдать переполняющих меня эмоций.

Придурок… смерти моей хочешь?! Какого черта пристаешь? Ты, вообще, кто такой и откуда на мою бедную голову приземлился?

— It is pleasant to see you in high spirits, mister Morton (Приятно видеть вас в приподнятом расположении духа, господин Мортон), — подает голос сутенер.

И мой мир делает кувырок назад.

Бывший работодатель, садюга без тормозов, тезка знаменитого Балтазара?

Признаюсь, ожидала кого-то постарше, не моего ровесника. Или он принимает ванны из крови молоденьких девственниц? Лорд Гай Балтазар Мортон — звучит странно и пугающе.

— You are in good looks, Andy (Хорошо выглядишь, Энди), — милый ответ из уст невменяемого психопата и очередной раздевающий взгляд в мой адрес.

— I’ll be very glad to pay you a visit in London (Буду очень рада посетить вас в Лондоне), — стараюсь смотреть только на смертоносную вдову.

— You won’t forget to invite me, auntie, will you? (Вы же не забудете меня пригласить, тетушка?) — интересуется мой новый ненормальный знакомый и прибавляет на прощание: — See you soon (Скоро увидимся).

Облегченно вздыхаю, не обнаружив фон Вейганда поблизости. Значит, он не видел этой сцены. Обязательно узнает от шпионов, но хотя бы лично не заметил ничего предосудительного.

Выдерживаю паузу и начинаю канючить о непреодолимом желании сходить в туалет. Во-первых, не мешало бы справить малую нужду, а в таком обтягивающем платье этого лишний раз не сделаешь. Во-вторых и в основных, я собираюсь внимательно рассмотреть записку, столь нагло мне вверенную.

— Пойдем вместе, — безапелляционно заявляет Андрей.

Ноу проблем, Энди. Хоть в одну кабинку.

— Ваши шуточки в подобный момент неуместны, — сурово заявляет сутенер по дороге в тайную комнату. — Вы должны соблюдать осторожность.

— Вам надо больше отдыхать и расслабляться, — заверяю с видом сладкой идиотки. — Берите пример с меня — воплощение просвещенного оптимизма.

«Кретинизма», — вкрадчиво поправляет внутренний голос, которого по старой доброй традиции никто не слушает.

— Кстати, почему не рассказывали, что ваш лорд идеальный красавчик с ангельской внешностью? Все только о плохом — страшный человек, ужасный…

Андрей смотрит с легким недоумением и, повременив для приличия, скупо разъясняет:

— Это не тот лорд Мортон, на которого я работал. Это его сын.

— Даже так? Ухтышка. И кто он по вашей классификации грешников? — отчаянная попытка выведать информацию, сдобренная отвлекающими маневрами: — Для педофила слишком молодой, хотя кто их разберет. Есть у него сестры и братья, с которыми можно переспать? Или он самый заурядный гей? Гай, гей… созвучно выходит.

— Он избалованный ребенок, беспринципный бабник, не проработавший ни дня за всю жизнь, ничего собой не представляет и… — сутенер нахмурился, решив, что с меня хватит откровений. — Вы, кажется, собирались в туалет.

— Ага, — довольно киваю и скрываюсь за дверцей, включаю воду с криком: — Нечего подслушивать!

Разворачиваю записку и чувствую себя героиней «Жутко сопливых страстей». Впрочем, к черту скромность, я намного круче.

Говорят, исключительно туристы стран СНГ пользуют купюры достоинством в пятьсот евро. Фигня, товарищи. Их частенько юзают вместо визиток сыновья английских лордов.

I hope you’ll forgive me. I never meant to hurt you. This Guy is waiting for your call.

(Надеюсь, вы простите меня. Я никогда не хотел вас обидеть. Этот Гай ждет вашего звонка)

Номер телефона выведен ниже. Написано каллиграфическим почерком, которому я уже завидую.

Носить вещественное доказательство в руках — плохая идея, в моем платье отсутствуют карманы, на мне белья не предусмотрено, даже в лифчик не запихнешь. Прячу бумажку за зеркалом, вряд ли слуги там ежедневно убирают, потом успею переместить в более надежное место.

Понимаю, что не стану звонить первой, у меня даже мобильного нет, тут бы к семье доступ получить, а не по левым мужикам слюни пускать.

Впрочем, нервишки щекочет нехило. Практически наставляю рога фон Вейганду накануне медленной и мучительной карательной акции. Слабое, однако утешение. Ничтожный шанс отыграться, обвести этого самодовольного козла вокруг пальца.

— Baroness, you impress me (Баронесса, вы меня впечатляете), — насмешливо произносит Сильвия, когда я снова оказываюсь в бальном зале под прицелом всеобщего внимания.

— Really? (Неужели?) — оборачиваюсь в поисках привычной поддержки, но сутенера и след простыл.

Ладно, разберемся без сопливых.

— Yes. My husband is a man of property. (Да. Мой муженек — собственник). Only a madman dare excite his jealousy. (Только безумец отважится пробудить его ревность). It’s clear with young Morton (С юным Мортоном все понятно). Warm blood and irresistible desire to get a new doll for the collection (Горячая кровь и непреодолимое желание получить новую куклу для коллекции). But with you… (Но с вами…) what game have you started? (какую игру вы затеяли?)

Некоторые чересчур много думают. Глупости вполне реально совершать спонтанно, не составляя коварных планов. Тупо из спортивного интереса.

— I don’t play (Я не играю).

— Good luck, baroness (Желаю вам удачи, баронесса), — слегка прищурившись, произносит она и с чувственным придыханием добавляет: — Knowing my husband I am sure this night will be hot (Зная своего супруга, уверена, эта ночь будет горячей).

— I can invite you to join (Могу пригласить вас присоединиться), — стараюсь выдержать ядовито-сиропный тон.

— Next time (В следующий раз), — задумчиво обещает Сильвия. — If I stay longer I’ll miss my flight (Если задержусь, опоздаю на рейс).

— Why are you leaving us? (Почему покидаете нас?) — картинно удивляюсь, хлопаю ресницами.

— Don’t miss me (Не скучайте), — бросает она напоследок и удаляется.

Получается, супруга фон Вейганда не намерена задерживаться в родовом поместье дольше положенного, прибыла на официальную часть банкета, показалась публике и пропала в неизвестном направлении. Подобные отношения не напрягают, создают видимость благополучия и дают возможность развлекаться на стороне. Опять же — двойной стандарт. Муж волен вывести любовницу в свет, жена должна тщательно скрываться или ей просто запрещено приводить зверушек домой.

Особняк лишается гостей, я теряю остатки самообладания.

Разумеется, ни Сильвия, ни кто-либо другой не в состоянии защитить мою бедовую задницу от новой порции приключений. Все яснее прорисовывается смысл хреновейшего из понятий — неизбежность. Гребаный фатум.

Поводок натягивается, шипы строгого ошейника вонзаются в горло, гнут к полу лицом вниз. Твое место у ног хозяина, деточка. Запомни раз и навсегда.

Глава 1.3

Ходят слухи, что перед смертью не надышишься, зато наесться вполне реально. Причем не какой-нибудь диетической фигней вроде овощного бульона, обезжиренного творога или салата из рукколы с укропом и… рукколой (вкус тухлых яиц идет бонусным приложением). А здоровой пищей типа курицы-гриль, сырокопченой колбаски, пирожных с генетически модифицированными организмами.

Не боишься, что платье треснет по швам?

Scheißegal. (Пофиг) Все равно фон Вейганд порвет в клочья. И не только мой замечательный наряд.

Кухня напоминает пчелиный улей. Стайки слуг трудятся в поте лица, выполняют обязанности с похвальным рвением, отлаженно и методично. Если бы я бывала в святая святых лучших ресторанов мира, то могла бы сказать, что здесь все лучше/хуже или же наоборот, не идет ни в какое сравнение. Но мною было посещено не так много кухонь, чтобы стать матерым специалистом. Квартирные клетки метр на метр сразу вычитаем, заводская столовая — просто «буэ». В общем, тут просторно, несметное количество техники, кастрюлек, тарелочек, столовых приборов и, само собой, полно еды.

— Насилуйте, пытайте, гвоздями к полу прибивайте, но не на голодный желудок, — сообщаю окружающей аудитории.

Никто ничего не понял, однако переглянулись, улыбнулись синхронно и продолжили свои скучные дела.

— Весело, — выдаю чистосердечное признание, ласкаю взглядом симпатичный и абсолютно нетронутый, девственный тортик.

Наверное, было не лучшей идеей прихватить «не помню какой по счету» бокал шампанского и припереться за сладеньким, наплевав на строгие распоряжения фон Вейганда.

Scheißegal. (Пофиг) Помирать, так с удовольствием.

Беру ложку и приступаю к долгожданному десерту. За этот крем жизни не жалко, отдельное спасибо за вишенки, ну, а про нежнейший бисквит скромно промолчу, ведь невежливо болтать с набитым ртом.

Настроение идет в гору, на душе становится тепло. Вспоминаю национальную передачу о поварах, где суровый ведущий муштровал полк незадачливых кулинаров с воплями «Кто чистил селедку? Признавайтесь, бл**и! Все равно вычислю, руки оторву и в жо** засуну! Где вас, **ланов, нашли?! Идите на х**!».

Думаю о том, что не ценит человек мимолетного счастья. Лежала бы я перед теликом в позе обожравшейся крачки, без бриллиантов и дизайнерского шмотья, однако спокойная, почти вменяемая и довольная. Плевала бы в потолок, переключала каналы, лопала конфетки, наплевав на стройность, а главным волнением служил бы дон Родриго. Ну, или там очередь в сберкассу, или чтоб совсем по чесноку, рыдала бы я, смакуя свое вынужденное одиночество по причине повышенной жирности вкусных продуктов, среднестатистической никчемности мужского населения да Марса в Скорпионе, подпортившего идеальный гороскоп на сегодня.

Окончательно догнавшись шампанским, расслабляюсь, и в голову начинают лезть навязчивые вопросы о семье. Как там мама? Папа? Моя любимая бабуля? Что они делают? Что им сказали обо мне?

Не проходит ни дня без этих гребаных, изматывающих, костедробильных мыслей. О Них, самых близких людях во Вселенной. Всякий раз успешно затыкаю глотку осторожно подкрадывающейся истерике. Знаю, иначе не вынесу, расклеюсь окончательно.

Смахиваю слезы, пытаюсь залечить раны сладким, зачерпнув ложкой побольше крема. Не замечаю, как слуги поспешно исчезают с территории кухни. Смакую горечь, которой не суждено исчезнуть, разве только притихнуть, улечься на дне бесцветным осадком.

— Вкусно? — его голос раздается совсем близко, почти у самого уха, заставляет встрепенуться, ледяными змейками скользит по спине, обвивает ребра.

Застигнута на месте преступления с поличным.

Scheißegal. (Пофиг) Ничего нельзя изменить.

Поворачиваюсь, чтобы встретить тяжелый взгляд фон Вейганда. Мои глаза широко распахнуты, ложка застыла во рту.

«Он не накажет меня за нарушение диеты, это переходит допустимые нормы, это, в конце концов, возмутительно», — не решаюсь вымолвить ни слова.

Нервно облизываю орудие преступления, отбрасываю в сторону и пытаюсь улыбнуться. Фон Вейганд изучает чуть приоткрытые губы настолько внимательно, что становится не по себе. Готова поспорить, вспоминает, как там недавно побывал его палец и набрасывает очередной садистский план.

— Ты не ответила.

Почему мне кажется, что любая фраза будет неправильной и провокационной?

— Я не знаю, — устало вздыхаю. — Давай покончим с этим быстрее.

— Быстрее, — усмехается он, наклоняется вперед, мягко опирается локтями о столешницу.

— Да, насилуй, делай, как тебе больше нравится… ну, день рождение и все такое, — говорит шампанское, скрестившись с клиническим идиотизмом. — Презенты я не приготовила, хотя давно знала, что родился в ноябре, скинула себе в ноут сканы твоего фальшивого паспорта, а потом ты оказался не Александром фон Вейгандом и завертелось… надеюсь, не злишься, что без подарка?

— То был мой настоящий паспорт, — немногословная реакция, впрочем, пора привыкнуть.

— Значит, Валленберг — сценический псевдоним? — испытываю терпение.

— Отойди, пожалуйста, — подозрительно вежливо говорит он, и хочется исчезнуть вовсе. — Правее, да… молодец.

В следующий миг тарелки, торты, бокалы и прочая кухонная мелочь отправляются на пол четкими, отлично выверенными движениями. Чудовищный грохот заставляет вздрагивать, жмуриться и подбираться всем телом. Взрывная волна осколков не задевает меня, леденит кожу на расстоянии, вынуждает трепетать, забиваться в угол, тщетно искать спасения. Отступаю назад, упираюсь в противоположную столешницу, судорожно сжимаю прохладную поверхность до покалывания в пальцах.

«Господи», — инстинктивно кусаю губы.

— Сначала нужно снять подарочную упаковку, — бархатным тоном продолжает именинник, невозмутимо ступает вперед, мимо разбитой посуды, открывает какой-то шкафчик.

Пробую сделать еще шаг, неловко подворачиваю ногу и тихонько вскрикиваю. Не успеваю проклясть чертовы каблуки, потому что мое дыхание перехватывает от ужаса. Отказываюсь понимать и принимать, застываю на месте, замерзаю. Не способна дернуться, не вольна шелохнуться.

— Perfekt (Превосходно), — довольно заключает фон Вейганд, и в его руках сверкает стальное лезвие ножа.

Он идет ко мне неторопливо, с грацией прирожденного хищника и темной ухмылкой Люцифера на знакомых, но чужих устах. Ближе и ближе, каждым жестом погружая в гипнотический транс, в пучину безумия, в разверстое, зияющее пространство бесконечного ужаса.

Бежать некуда, не имеет смысла, ведь никто не защитит, скорее, поймают и приведут обратно в целости и сохранности. Но бездействовать глупо.

Совершаю дерзкую попытку вырваться, удрать отсюда, разорвать цепь. И проваливаюсь. Меня ловят, сгребают в охапку, тянут к очищенному столу. Кричу, кусаюсь, вырываюсь.

— Тихо, — приказывает фон Вейганд.

Металл на ключицах отлично стимулирует заткнуться и не трепыхаться.

— Я не сделаю больно, — он прижимается сзади, дает прочувствовать полную боевую готовность и продолжает: — Пока не сделаю.

Пальцы перебирают пряди моих волос, нож перемещается ниже, медленно и осторожно, едва касаясь покрытой испариной кожи, вглубь выреза платья, под тонкую кружевную ткань.

Страх переплетается с возбуждением, тягучим и вязким, жгучим и терпким. Воздух накаляется, пропитывается напряжением, пронизывается электрическими разрядами. Еще немного — закоротит.

Пугает до жути, колотит лихорадочно, мерцает отрывками смешанных эмоций. Искрит обжигающе горячо, обдает затаенным жаром, выпускает на свободу.

— Ты хотел сделать этого сразу, — слова разрывают тишину под аккомпанемент первого надреза.

Хотел раздеть донага изначально, силой сорвать облегающий наряд, вспарывать сверкающую материю, будто настоящую плоть. Унизить и растерзать, не нанося непоправимых увечий. Зачем портить шкурку любимого зверька?

Выбирал платье лично, выстраивал картину событий, упивался гениальностью, изнемогая от желания. Жажды разделять и властвовать, покорять и подчинять, клеймить собственность.

Хотел, чтобы все восхищались, завидовали, вожделели. Мысленно рычали от похоти, исходили ядом, истекали злобой. Понимали — это все его, принадлежит ему одному навеки, до последнего вздоха. Смотрите, сколько влезет, а большего не даровано.

— Да, — он разворачивает меня лицом к себе, продолжая срезать кружева подарочной упаковки.

Никакой спешки, продуманно, в ритуальном порядке.

— Сказать, чего я хочу еще больше? — фон Вейганд откладывает нож, любуется лохмотьями, в которые превратилось мое шикарное платье.

— Ска… — осекаюсь и вскрикиваю от неожиданности, когда он сажает меня на стол.

— Здешние подвалы построены давным-давно, не подвергались никакой реконструкции. Толстые стены, затхлость… пришлось вывести крыс, но скелеты погибших заключенных никто не трогал. Сплошная любовь и романтика, — его пальцы скользят от талии к бедрам, двигаются ниже, задерживаются на коленях, нежно обводят и резко раздвигают мои ноги.

— Ты обещал, что если я все выполню, то никаких пыточных камер не будет, — напоминаю условия сделки.

— Только дай повод, — зловеще ухмыляется фон Вейганд, расстегивая брюки.

А потом я кричу, когда его член проникает на всю длину. Горько и сладко, одновременно доставляет и наслаждение, и боль, принуждает выгнуть спину, застонать, извиваться.

— Там много игрушек, инструментов, плетей, — хрипло обещает он, вбиваясь внутрь мощными толчками, безжалостно сжимая грудь. — Мы попробуем все. Абсолютно все, meine Schlampe. Не переживай, я сделаю так, что понравится.

День сливается с ночью, не различаю времени суток, теряюсь в лабиринтах измученного сознания.

Фон Вейганд относит меня в свою комнату, продолжает трахать, не ведая усталости, переворачивает, задает нужный угол и амплитуду, ласкает и терзает, сменяет гнев на милость, вновь обрушивается яростно. Шепчет на ухо пошлости, покусывает шею, тянет за волосы, называет «сучкой», его маленькой лживой сучкой и шлюхой, перемежает любовные обращения с грязными ругательствами.

Растворяюсь в ослепительном калейдоскопе развратных поз, падаю в пропасть, выгораю изнутри. Фон Вейганд не может насытиться, а я не могу существовать отдельно от него. Погибаю и воскресаю лишь в этих умелых, подчас удивительно нежных, а порой убийственно жестоких руках.

Безотчетно готова страдать, лишь бы оставаться с ним, ведь теперь и всегда… он неотделим. Бьется вторым сердцем, наполняет кислородом, вспыхивает адреналином.

Мой хладнокровный палач. Беспощадный инквизитор, которого я люблю с отчаянной тупостью, одержимостью вне рамок здравого смысла.

Глава 1.4

Всему свое время. Всему своя цена.

Выцветший коллаж событий, отображенных неровными мазками, кистью полоумного художника. Щемит тоска под скорбный перебор гитары.

Задница раскалывается на части, жжет и печет, словно там побывала раскаленная кочерга, но оно того однозначно стоило. Съеживаюсь в темноте, сокращаюсь до размеров точки. Слезы высыхают, и я вспоминаю.

Никаких стимуляторов. Добровольно-принудительным образом, достаточно медленно и деликатно, осторожно, без резких и грубых проникновений, с форой на «расслабиться и привыкнуть». Всего один раз, опять до крови. Только теперь из носа, не сильное, тем не менее, кровотечение. Нервное перенапряжение дает о себе знать. Капля за каплей срываются вниз, на белоснежные простыни.

Фон Вейганд не прекращает главное развлечение, принуждает запрокинуть голову, изучает мои расширенные зрачки, не останавливаясь ни на мгновение, трахает размеренно и со вкусом, кончает, впиваясь в губы удушающим поцелуем. Чувствую собственную кровь на языке, а его сперма обжигает внутренности, течет раскаленной лавой, заставляет тихонько скулить, дернуться и притихнуть, обмякнуть в объятьях мастера.

Потом меня купают, тщательно вытирают мягким полотенцем, закутывают в халат и несут обратно на кровать. Вызывают доктора, который осматривает, дает пилюли, обрабатывает уязвимое место исключительно для профилактики, ведь повреждений нет — ни разрывов, ни трещин. Только дикая боль и внутри, и снаружи.

Проваливаюсь в черноту, просыпаюсь, когда приходит Андрей.

Сутенер выглядит довольным, словно получил неожиданную премию. Вручает мне новехонький ноут и мобильник. Протягивает папки, рассказывает очередную легенду, которую придется заучить наизусть для вранья близким.

Оказывается, родители убеждены, что их непутевая дочка устроилась работать в крутейшей компании за бугром, трудится денно и нощно, высылает им деньги каждые две недели, общается путем смс и редких звонков.

Почему не предупредила заранее? Все случилось очень быстро, предложили в последний момент, боялась сглазить, поэтому молчала.

Где и кем вкалываю? Ношусь по Китаю, будто сраный веник, корректнее — менеджер по работе с клиентами, гоняют меня из одного филиала в другой, глаз не сомкнуть, не передохнуть, о чем и ною в каждом текстовом сообщении.

Звоню редко, потому что дорого, связь часто подводит, поэтому и слышно меня паршиво, едва ли голос разберешь, вэбка приказала долго жить, следовательно, нет он-лайн трансляций.

Как мои родители свято уверовали в подобную ересь?

- Нам оказала содействие ваша подруга Анна, — улыбается сутенер, срывая покровы таинственности.

Милейшая подруга действительно строила карьеру. Не в Китае, а в Европе. Точнее — в одной из корпораций господина Валленберга. Она подтверждала легенду, периодически выходила на связь, ее мама созванивалась с моей и часами слезно обсуждала тему «кровинушки на чужбине, бедные и несчастные, зато денег заработают, продвинуться, переведут их куда повыше, наградят пирожком, медалькой и личной жилплощадью».

- Если захотите пообщаться, то Анна приедет сюда, — обещает он и добавляет, что вон в той синенькой папочке досье на мою подругу Дану, которую тоже вполне реально выловить и завезти в особняк.

Не проникаюсь его заманчивыми предложениями, набираю заветный номер немеющими от волнения пальцами.

- Помните о деталях, — сурово напутствует сутенер и покидает комнату.

Конечно, телефон могут прослушивать, определенно, прослушивают. Ну и что? Не стану же я орать в трубку — спасите, помогите, меня похитил чокнутый миллиардер, мечтающий протестировать богатый арсенал пыточных агрегатов.

- Привет, мам, — одними губами, практически шепотом.

- Алло? Лора? Это ты? — обеспокоенный голос доноситься из параллельной реальности.

Господи, не выдержу, не надо, умоляю, нет.

- Да, мам, — стараюсь повысить громкость, получается хреново. — Как дела? Как у вас?

- Хорошо, не волнуйся, — она начинает тараторить без умолку, спешно и сумбурно выкладывает последние новости, а потом взволнованно говорит: — Ой, Лорик, тебе же деньги идут… давай, рассказывай ты. Как у тебя?!

- Нормально, — глазам становится больно.

- Лора, что-то случилось? Говори, не молчи…

- Нормально, мам, — повторяю отчетливо, стараюсь исправиться и вдохновенно сочиняю на ходу.

Рассказываю о грядущем повышении, о том, как собираюсь выслать им сумму покрупнее под Новый год и, возможно, передачку с подарками соберу. Праздник же. Обещаю звонить чаще благодаря казенному мобильнику, прошу не волноваться, а радоваться. Шучу, смеюсь, расспрашиваю о погоде, общих знакомых, разных мелочах.

- Сейчас тебя хотя бы слышно нормально, — счастливо произносит мама.

Потому что до этого говорила не я.

- Когда снова сможешь позвонить?

В ближайшее время, если условия моего содержания под стражей опять не пересмотрят.

- Наверное, скоро, посмотрим, — пытаюсь не шмыгать носом.

- Ты плачешь? Лора, почему…

- Простудилась, — кашляю для убедительности. — Люблю тебя, мам.

Прерываю вызов, взрываюсь.

Начинаю рыдать, истерично захлебываюсь слезами.

Хочется домой, обратно в мой мир, привычный и родной. К бабушкиному плову с пылу, с жару и сплетням на лавочке у подъезда. К папиной рубашке выходного дня и анекдотам, остротам и прибауткам на любую тему. К маминым придиркам, запретам и причитаниям о том, какая же у нее бессердечная и плохая дочь. Не хватает этого — обыденной легкости, хорошей фигни, полнейшего дерьма.

Портал закрылся. Тень Лоры Подольской созванивается с родителями, лжет и делает хорошую мину при самой отвратной игре. Остается врубить Pink Floyd, вышибить себе мозги под High Hopes.

Но я не сдаюсь. Никогда.

Съеживаюсь в темноте, сокращаюсь до размеров точки. Не сдаюсь, нет.

Фон Вейганд возвращается поздно, включает свет, удостаивает меня беглым взглядом, идет принимать душ. Ожидаю продолжения, представляю, что он будет делать и как. Покорная рабыня в опочивальне господина, украшенная его метками, синяками и кровоподтеками.

- Разденься, — ровный тон, выражение лица не поддается расшифровке.

Поднимаюсь с постели, выполняю приказ, совсем не желаю «давать повод».

- Болит? — пальцы лениво исследуют тело, едва касаются похолодевшей кожи.

Господи, мне жутко. Теперь мне постоянно жутко и невыносимо горячо.

- Да, — судорожно сглатываю, колени дрожат и слабеют, чудом удается не грохнуться на пол.

- Где? — его взгляд держит цепко, контакт не разорвать.

- В общем-то, везде, — нервно хихикаю, прикусываю нижнюю губу, чтобы не расхохотаться с видом законченной истерички.

Фон Вейганд укладывает свою игрушку обратно на кровать, заботливо укрывает, притягивает крепче, прижимается всем телом.

- Спи, — он трется бородой о щеку.

И меня подбрасывает вверх ледяной волной.

Записка. Гребаная записка от английского придурка. Улика, забытая в свете последних событий, не перепрятанная и не смытая в унитаз от греха подальше.

Неприятности только начинаются.

***

Говорят, на своих ошибках учатся только дураки, умные люди набираются опыта на чужих примерах. Как тогда назвать меня, если ничему не внимаю и не делаю никаких полезных выводов? Лауреат Нобелевской премии в области идиотизма, не иначе. Один из тех редких счастливчиков, которые наступают на грабли с завидной частотой и даже умудряются получать извращенное удовольствие, просят подкладывать им свинью почаще да пожирнее.

Я терпеливо дождалась утра, не решаясь потревожить хрупкое благоволение к моей персоне, но при первой же удобной возможности понеслась в туалет, чтобы с дичайшим ужасом осознать — пять сотен пропали.

«Тебе п*здец, сейчас-то стопудово п*здец», — заржал внутренний голос.

Взбесилась, экстерном прошла все стадии отчаяния, а после успокоила себя, призвав на помощь здравый смысл.

В конце концов, это ничего не значит, никак не может быть использовано. Ну, написал номер телефона, ну, просил позвонить. Че дальше? Психически нестабильная переводчица реально зассала признаваться в ее рьяных домогательствах к ее скромной персоне, сунула записку куда попало, руководствуясь спонтанным порывом. Забыла и вычеркнула. Нет улик, нет доказательств, нет преступления.

Однако загадочно исчезнувшая купюра выедала мой бедный мозг похлеще всех предыдущих событий с пропажей Стаса, долгом Вознесенскому и вихрем эмоций самой противоречивой направленности. Клянусь стерпеть любые катаклизмы за капельку определенности.

Я добросовестно обшарила все имеющиеся в наличии туалеты, хотя прекрасно помнила, в каком именно припрятала компромат. Обыскала каждый уголок, посмотрела за раковинами, унитазами, чуть ли в мусорные ведра не полезла. Тщетно.

Приглядываюсь к слугам, сканирую Андрея на вшивость, строю логические цепочки.

— Кто? — шепчу дрожащим голосом.

Нет, не так. Слишком мало чувства.

— Кто?! — гневно и яростно, брызжа слюной. — Какая скотина подводит под монастырь? Узнаю — закопаю.

Впрочем, если фон Вейганд узнает раньше, закопают меня, точнее, погребут в стенах здешних подвалов, наполненных сплошной любовью и романтикой. Ножом пошинкуют, ремешками нарежут и пропустят через мясорубку. О последствиях не хочется думать, даже краешком сознания не хочется представлять.

И я сочинила тысячи причин, рассудительных отмазок, начиная от сомнамбулического ухода в отказ «не было этого, не помню, не знаю», продолжая быковатым наездом «взяла, спрятала, не стреляться же теперь», и завершая слезоточивым «не знала, не могла подумать, боялась признаваться».

К тому же, факт принятия записки еще ничего не означает, равно как и ее сокрытие. Главное — по номеру хорошего Гая не собирались звонить, отложили в долгий ящик, благополучно выбросили.

Всякий миг ожидаю подвоха, ловушки, неминуемой расплаты за несвоевременное скудоумие. Однако нет никаких тревожных звоночков, условия моего содержания только улучшаются день ото дня.

Общение с родными становится привычным занятием, регулярно выхожу на связь, говорю часами, расспрашиваю о всякой ерунде, просто наслаждаюсь моментом, видимостью нормального существования. Будто я действительно работаю в Китае, будто все по-настоящему хорошо. Вживаюсь в роль, пробую очередную маску, примеряю образ. Теряюсь в лабиринтах лжи, с давящим отчаянием понимаю — нельзя разложить новую колоду карт, зачеркнув прошлое.

Питание насыщается вредными углеводами и жирами, нагрузки в спортзале не отменяются, но в компании десертов воспринимаются гораздо приятнее.

— Естественно, распоряжение господина Валленберга, — уверяет Андрей.

«Специально откармливает. Неровно дышит к твоей филейной части, — издевается внутренний голос. — Забыла, да?»

Стараюсь не анализировать причины. Физическая усталость помогает переносить моральную измотанность, укрепляет расшатанные нервы. Боль выделяется вместе с потом, отравляющие чувства выплескиваются наружу, цепкие когти отпускают четвертованное сознание.

Мне разрешают выезжать в город, осматривать местные достопримечательности, посещать торговые центры и SPA салоны. Разумеется, в компании охраны, под чутким и неусыпным контролем, дабы птичка не выпорхнула ненароком из клетки. За мною ненавязчиво присматривают крепкие ребята в костюмах. Иногда к нам присоединяется Андрей, с ним не очень весело, но легче и привычнее.

Безлимитная кредитка баронессы Бадовской покрывает любые расходы, позволяет тратить такие суммы, которые неприлично произносить вслух. Предел мечтаний, достойный того, чтобы продаться с потрохами. Пестрая реальность, разрекламированная на страницах гламурных журналов. Череда ярких картинок и потрясающих впечатлений, замутненная горечью, затаенным страхом и сумеречными эмоциями, ощущениями на изломе.

Мои ночи проходят неизменно — в комнате фон Вейганда, на огромной кровати, в жарких объятьях спящего монстра.

Мягкие порхающие поцелуи дразнят и разжигают темное пламя.

Трепетно прижаться к моим приоткрытым губам или разгоряченным щекам, нежно скользнуть по напрягшейся шее, очертить дрожащие плечи, двинуться чуть ниже, исследуя тело, утверждая власть, единоличное право собственника, рассеивая сомнения.

— Du bist mein Miststück (Ты моя сучка).

Хрипло шепчет фон Вейганд, покусывая за ушко, а потом притягивает ближе, заставляя прочувствовать мощь возбуждения. Горячего и твердого, пульсирующего кровью, желанного до шума во взмокших висках, до табунов голодных мурашек, сотрясающих плоть, до всепоглощающей черноты в глазах.

— Meine Schlampe (Моя шлюха).

Хочет, чтобы я унижалась, умоляла, упрашивала его ступить дальше, трахнуть жестко, так сильно и глубоко, как лишь он умеет. Технически проникать способен каждый, но вонзаться в сердце, ставить душу на колени, пробивать насквозь, выворачивая наизнанку, оголяя провода… лишь он. Только он один.

— Маленькая лживая сучка.

Опиум. Токсичный и губительный, запредельно-опасный. Единственный в своем роде.

— Эта сладкая попка истосковалась по наказаниям, — усмехается фон Вейганд, варварски терзая мою грудь искусными пальцами, а после приказывает встать на колени, прижимается сзади, овладевает медленно и неторопливо. — Но я не буду спешить, займусь ею позже. Ты не разочарована?

— Нет, — выдыхаю с явным облегчением, выгибаю спину, двигаюсь сама, потому что терпеть невозможно.

— Тише, — руки ложатся на мои бедра, надежно сдерживают, вынуждают стонать и молить о продолжении.

— Пожалуйста, — пальцы впиваются в смятые простыни, пропитанные тягучей похотью и низменной жаждой.

— Что? — его язык ласкает спину, выводит пьянящие узоры на коже, обнажает, раздевает донага.

Есть зависимость, с которой невозможно совладать. С которой нет никакого желания бороться.

Занимаемся любовью? Слишком возвышенно и благородно.

Спим? Пресно, не отражает и малой доли порочной истины.

Необходим окказионализм. Круче однообразного траха и скучной е*ли. Авторский вариант для безумцев, намертво спаянных общей жаждой, слитых воедино первобытной тягой, скованных ядовитым грехом.

Глава 1.5

Адекватные люди не приходят среди ночи в гостиничный номер неизвестного немца. Они не совершают вереницы идиотских и совершенно бессмысленных действий, наплевав на доводы разума и ампутировав инстинкт самосохранения. Не разрушают свою жизнь подчистую, не оставляя камня на камне, умудряясь накосячить мимолетно, просто из любви к процессу.

К сожалению, я никогда не входила в число адекватных. Даже относительно вменяемой не была. Находилась в измененном состоянии без помощи каких-либо стимуляторов.

Короче говоря, пить и колоться — вчерашний день. Лажаю на чисто конкретном энтузиазме.

Фон Вейганд снова отчалил в туманные дали, а я осталась почти хозяйкой.

— Допускается только посещение комнат на вашем этаже, а так же спортзала и бассейна, — сутенер-зануда пресекает на корню мою исследовательскую тягу. — Прогулки по территории особняка в моем сопровождении.

Обламывает знатно, не подкопаешься. Как раз собиралась излазить королевский дворец на предмет секретных ходов, а мне даже малую часть показать отказались.

Фиг с вами, буду фантазировать и лениться дальше.

Продолжаю свободно общаться с родными, выезжала в город сорить кредиткой, развлекаться и открывать новые горизонты, не нарушая свод правил.

— Никаких клубов, баров, ресторанов, — монотонно перечислял Андрей. — Вы не должны привлекать излишнего внимания, поэтому форму одежды, аксессуары и макияж одобряю лично я в соответствии с распоряжениями господина Валленберга. Выезжать в город разрешается только в дневное время, по предварительной договоренности и заранее согласованному маршруту.

Несмотря на запреты, напряги спадают, нервишки восстанавливаются. Лучше ограниченная свобода, чем совсем никакой. Хотя бы получаю право болтать с консультантами и работниками салонов красоты.

Моя жизнь начинает казаться вполне удовлетворительной, если не обращать внимания на этические нормы, не задумываться о незначительной чепухе типа открытого признания в любви, нагоняющих тоску стабильных отношений, заурядных конфетно-букетных поползновений и проникновенных бесед до рассвета.

«Солнышко, зайчик, котенок» — давно утратили актуальность и обросли сединой.

«К ноге, сука» — вот это по-нашему, яро и колоритно. Можно еще ремнем по заднице врезать, для пущей убедительности.

Беда традиционно пришла откуда не ждали, застав меня в праздном безделье посреди роскошного кожаного кресла. Между маникюром и сеансом массажа, под солнечные ноты безалкогольного «Мохито».

— Алло, — ответила я на звонок с неизвестного номера.

— It’s great to hear your voice, (Прекрасно слышать ваш голос) — говорит хороший парень, всерьез намереваясь выкопать мне могилу.

— How could you… (Как вы могли…) who gave you my number? (кто дал вам мой номер?) — удивление сражается с гневом.

— I keep my sources in secret, (Я держу свои источники в секрете) — уклончиво отвечает он.

Значит, не дождался и начал расследование, вычислил по тайным каналам и не сдается, переходит в наступление.

— Bye, (Пока) — говорю разумную вещь, после которой нужно отключиться.

— Lora, hold on. (Лора, подождите) I just wanted to talk to you. (Я просто хочу поговорить с вами) Is it a crime? (Это преступление?)

Понимаю, что хочется слушать его дальше, посылаю к черту предостерегающие вопли разума и говорю, скорее для вида, чем с реальным значением:

— I don’t have time for such talks. (У меня нет времени на подобные беседы)

— Even a minute? (Даже минуты?) — в его словах слышится смех.

— Even a second, (Даже секунды) — невольно улыбаюсь, сама не отдаю себе отчета, почему так растекаюсь перед ним.

— You’re killing me softly, (Вы убиваете меня нежно) — Гай тонко чувствует настроение, меняет тембр голоса, от которого у любой девчонки пубертатного возраста сносит крышу, чуть ниже и глубже, очень проникновенно, словно лаская.

— It’s a nice song from a nice guy but I am not interested, (Хорошая песня от хорошего парня, но я не заинтересована) — к счастью, он не видит моего лица, чтобы прочесть явную ложь.

— I don’t offer you anything. (Я вам ничего не предлагаю) Only give me a chance to say something really important. (Только дайте мне шанс сказать что-нибудь действительно важное)

И я даю. Конечно, Гай не делает никаких судьбоносных заявлений, просто тянет время, разводит на продолжение, цепляет и пытается достичь отклика.

Замечаю каждый его прием, достойно парирую, спохватываюсь слишком поздно, пропустив сеанс массажа, не заметив, как целый час пролетает за увлекательным разговором.

— I’ll call you later or you can call me at any time, (Я позвоню вам позже или вы звоните мне в любое время) — прощается он.

Есть тысяча причин, сотни логичных объяснений. Иногда флирт требуется на уровне инстинкта. Ведь не так часто скромную переводчицу Лору Подольскую баловали вниманием ангельски красивые и дьявольски привлекательные сыновья английских лордов.

Знаю, не мешает вспомнить о фон Вейганде, о границах дозволенного и неосторожном поводе для экскурсии в камеру пыток. Или о Мортоне-старшем, психованном извращенце, которого даже Андрей считает чудовищем, о том, что человек вроде него наделяет своих потомков определенными генами, склонностями и чувством полнейшей вседозволенности.

Однако на данный момент мне просто страшно, потому что Гай нравится и вызывает симпатию, о чем недвусмысленно намекают мои вспотевшие ладони.

Как же это? Люблю шефа-монтажника, но оглядываюсь по сторонам?

Упертый англичанин набирает меня снова и снова, превращает телефонные разговоры в рутинное событие вроде ежедневных косметических процедур или вечерних прогулок по территории особняка.

Потихоньку развеиваются опасения относительно прослушки телефона. Сперва выжидаю реакцию, но ничего не происходит. Потом смелею, набираюсь наглости, позволяю вольности.

Мы болтаем без зазрения совести, обо всем, обсуждая новые фильмы и музыку, делимся впечатлениями, шутим и заигрываем. Догадываюсь, он желает заполучить очередную куклу в музей побед, как справедливо подметила Сильвия. Но и я не отношусь серьезно, держу на расстоянии, не звоню ему первой, а иногда сбрасываю, долго не отвечаю на вызов.

Через пару недель возвращается фон Вейганд, и меня лихорадит от разыгравшейся бури эмоций. Кажется, он прочтет о разговорах на моем стремительно побледневшем лице, увидит каждое слово, любую крамольную мысль.

— Почему ты дрожишь? — следует прямой вопрос, когда мы оказываемся в спальне. — Заболела?

— Не знаю, может быть, — шепчу неуверенно, сжимаюсь, ожидая справедливой кары.

Фон Вейганд бережно укладывает меня в постель, касается губами лба, пробуя температуру, а потом целует, горячо и страстно, прикусывает нижнюю губу, втягивает мой язык в свой жадный рот.

Образ Гая тает в полумраке комнаты, меркнет, исчезает бесповоротно. И я понимаю, что с интригами необходимо покончить, слишком опасно продолжать. Тем более, игра не стоит свеч, поскольку скупое «нравится» не сравнить с безумием, пропитавшим мое пространство и заполнившим мельчайшие клеточки.

Нас всегда только двое. Отныне и во веки веков.

Заношу номер англичанина в черный список, удаляю все вызовы, но мне невдомек, что пасьянс разложен, сожжены мосты и возврата не будет. Слишком поздно исправилась, не сделала вовремя выводы. Фон Вейганд не жалует индульгенций. Идиотизм накажут по всей строгости закона.

***

Массаж — приятная и расслабляющая штука, способная скрасить любые злоключения. С тортиком, конечно, не сопоставима, однако обладает особым шармом.

Абсолютно расслабленная и довольная жизнью, я почивала на лаврах, вернее, в кабинете настоящего специалиста, дожидаясь начала сеанса. Строго по уставу — голая и готовая на разделочном, тьфу, массажном столе, прикрыв зад мягким полотенцем.

Кругом баночки да скляночки, различные высокотехнологичные штучки, гармонично вписывающиеся в общий дизайн уютного помещения. С грустью вспоминаю, как в родном городке распаривала лицо, накрывшись полотенцем над бурлящим отваром сельдерея с ромашкой. И не где-нибудь, а в самом что ни на есть крутом салоне красоты. За державу более чем обидно.

Моя кудесница, высоченная немка с золотыми руками, приступает к волшебному действу.

— Массажиста буду одобрять я, — сурово известил сутенер и, естественно, рассмотрел только женский кандидатуры, ибо нечего левым мужикам хозяйское добро лапать.

Сегодня дама пробует новую манеру, совсем неторопливо и гораздо нежнее обычного, разминает каждый участок со знанием дела, причем ее пальцы кажутся иными, не лучше и не хуже, а именно другими.

«Хм», — немногословно выразился внутренний голос.

Подозрения в неладном копятся и множатся постепенно, но когда чужие губы несанкционированно оказывают внимание копчику, прижавшись к пикантному местечку с плохо скрываемым намеком, сомнения рассеиваются оптом.

Подпрыгиваю как ужаленная, слетаю на пол, больно ударяюсь коленками, отползаю на безопасное расстояние и вскакиваю на ноги, не забыв принять боевую стойку с воплем:

— Бл*ть! Какого хрена? — вряд ли подходящим изнеженной польской баронессе.

— I am sorry if I hurt you, (Прости, если причинил вред) — сдобрено ангельской улыбкой.

В русском не сечет, о переводе не догадался. Ну и ладно.

— What are you doing here? (Что ты здесь делаешь?) — задаю не самый оригинальный вопрос.

— You rejected all my calls. (Ты отклоняла все мои звонки) I had the only opportunity… (У меня была только одна возможность) — искорки в карих глазах быстро напоминают о моем обнаженном виде.

Англичане совсем не выглядят сдержанными и чопорными. Этот точно не такой.

— Stop that, (Прекрати) — спешно обматываюсь полотенцем и для верности набрасываю халат. — I don’t want to listen. (Я не хочу слушать)

— It was not easy to arrange this little surprise (Было нелегко организовать этот маленький сюрприз), — признается Гай и кратко повествует о своей договоренности с косметическим салоном, о взятках, которые нельзя искоренить нигде, и добивает следующей фразой: — My car is waiting. (Мое авто ждет)

— What? (Что?) — вырывается новая банальщина.

Тихо офигеваю от подобной скромности.

— I think we are going to have a date. Right? (Думаю, у нас будет свидание. Верно?) — уверенно произносит он и делает несколько шагов ко мне, нагло сокращая безопасное расстояние.

— Please, go… (Прошу, уйди) I don’t need any dates, (Не нужны никакие свидания) — отступаю к стене. — It is over. (Все кончено)

— Lora, it can’t be over. (Лора, это не может быть кончено) I feel you like me a lot. (Я чувствую, что очень нравлюсь тебе) Why can’t we try? (Почему мы не можем попытаться?) — не сдается Гай, подходя вплотную.

— I see no point in trying things I never wanted to try, (Не вижу смысла пробовать вещи, которых никогда не хотела) — говорю честно и откровенно, мысленно ругая себя.

Зачем давала надежду? Говорила с ним? Хихикала и флиртовала? На автомате, от идиотизма и праздного безделья, поставила на кон столь многое ради убийственной тяги нарываться на приключения и попадать в дурацкие истории.

— I am able to prove you are mistaken, (Я докажу, что ты ошибаешься) — уверенно говорит он.

— I don’t think so and… (Не думаю и…) — не успеваю договорить.

Его губы прижимаются к моим губам, непредумышленно копируя стиль того, кто заставляет сердце в одночасье кровоточить холодом и полыхать страстью. Чувственно и пылко, однако не вызывая даже слабых ответных отголосков. Отталкиваю Гая, упираюсь в его широкую грудь кулаками, пытаюсь вырваться, но он сильнее.

Этот неудавшийся поцелуй ставит жирную точку, вызывает ощущение гадливости, расставляет мысли по полкам.

«Мы же всегда мечтали попробовать этот киношный прием», — внутренний голос намекает на беззащитный пах англичанина.

Но я решаюсь чересчур поздно.

Грохот закрывшейся двери заставляет нас обоих вздрогнуть, хватка Гая ослабевает, и я вырываюсь на волю, прижимаю руку к горящим губам, чтобы не закричать.

— An unexpected turn of events, (Неожиданный поворот событий) — ровным тоном произносит фон Вейганд.

— Ничего не было. Я не виновата. Он сам пришел, — сбивчиво шепчу первые пришедшие на ум оправдания.

Мои слова игнорируют.

— Get out, Morton, (Убирайтесь, Мортон) — раздается ледяной приказ.

— I am not going to leave her with you, (Я не собираюсь оставлять ее с вами) — Гай не выглядит устрашенным или смущенным.

Еще бы. Практически ровня. С детства привыкли повелевать, игнорируют условности, всегда достигают намеченной цели. Хищники, не поделившие добычу.

— Get out, (Убирайтесь) — фон Вейганд приближается к нему, останавливается напротив, нависая грозной скалой.

Темный персонаж, главный герой моей истории. Жестокий и властный альфа не потерпит конкурентов, сметет их с дороги.

Напряжение нарастает, физически ощущаю, как разгорается пламя ярости, и совсем не хочется очутиться «между», стать камнем преткновения, спорным вопросом и призом в схватке.

— If you are trying to scare me, you are on the wrong way, (Если пытаетесь испугать меня, то вы на ложном пути) — англичанин не намерен отступать и сдаваться, открыто заявляет права.

«Сейчас его прикончат», — безошибочно расшифровываю мрачные тени, клубящиеся в горящих глазах.

Брови фон Вейганда удивленно изгибаются, губы кривятся в усмешке, будто он еле сдерживается, чтобы не расхохотаться.

И в следующий миг Мортон сгибается пополам от резкого и мощного удара под дых. Жадно ловит ртом воздух. Не успевает ни уклониться, ни парировать, ловко схвачен за шкирку, будто нашкодивший щенок.

— Одевайся. Жду внизу, — говорит фон Вейганд, не глядя в мою сторону, и уволакивает юношу за дверь.

Страшно представить. Совершенно не хочется представлять, что же произойдет дальше.

***

Авто мягко стартует по направлению в ад, к затхлым подвалам старинного особняка. Мой телефон выброшен в урну. Больше никаких звонков домой. Все бонусы списаны с твоего счета, тупица.

Охвачена паникой настолько, что не в состоянии расстраиваться и переживать, даже не способна мыслить. Но это привычно, закономерное положение вещей.

— Поступила информация, что Гай Мортон договаривался о тайных встречах с баронессой Бадовской. Прикрытие — сеансы массажа. Двенадцать сеансов — двенадцать свиданий, — обманчиво спокойный голос, обволакивающий и бархатный, от него бросает в дрожь. — Я всегда проверяю данные. Догадываешься, к чему привела проверка?

Черт, не может быть. Полный бред. Подстава.

— Это первый раз, честно… никогда прежде… он сам… господи, я даже не знала… какие свидания, — шепчу сбивчиво, пытаюсь унять панику в теле.

— Вы не созванивались ежедневно? — елейно уточняет фон Вейганд.

— Нет, — отчаянная ложь.

— Тогда объясни это так, чтобы я поверил, — он достает из кармана скомканный лист бумаги и протягивает мне. — Распечатка звонков. Указана дата и время, номер Мортона подчеркнут.

— Я… я не… я ему не звонила ни разу… это он… но я…

Мои отмазки выглядят хилыми даже для меня. Замолкаю, нервно сглатываю.

— Это обнаружили в твоей комнате. Похоже на записку.

Знакомая купюра приземляется рядом. Отказы не прокатит. Остается чистосердечное признание.

— Ладно, скажу правду, — пробую выровнять дыхание, но получается с трудом: — Гай… Дура, какая же я дура.

— Гай? — злость прорывается наружу, сквозь непроницаемую броню, разрушает завесу показного равнодушия, обнажая гнев.

Пальцы жестко обхватывают мое горло, но не сжимают, а демонстрируют подавляемую силу.

— Он звонил, я говорила, но мы не встречались, сегодня первый раз. Честно! — невольно всхлипываю и продолжаю молоть чушь: — Правда, не знаю, как и почему… я… ничего не было. Он сунул мне эту записку, незаметно, а я спрятала ее, но не в комнате, а в туалете. Но я не собиралась…

— Что еще он тебе сунул? — цедит фон Вейганд сквозь зубы.

— Пожалуйста, не…

— Прекрати мямлить, — этот тон хуже пощечины, опаснее прямого удара.

— Я не спала с ним. Только говорила, — смело встречаю взгляд зверя, чувствую, как слезы струятся по щекам. — Почему ты мне совсем не веришь? Знаешь, людям иногда нужно общение с кем-то, хочется поделиться, но… я не слышу ничего кроме приказов.

— Заткнись, пока я не передумал, — хмуро произносит он и отстраняется. — Не искушай мое терпение.

— Просто…

— Заткнись. Не смей произносить ни слова. Надень счастливую маску на свое очаровательное личико и улыбайся. У нас важный гость, поэтому никаких признаний и ничего лишнего. Ты баронесса Бадовская. Понятно?

Киваю в знак согласия.

Остаток дороги проходит молча.

— Когда этот спектакль завершится, мы поговорим по-настоящему, — фон Вейганд подает мне руку, помогает выйти из авто. — Там, где я давно представлял тебя голой и окровавленной.

«Ты это заслужила», — резюмирует внутренний голос, а у меня не находится контраргументов.

Замечаю на пороге миниатюрную, тоненькую фигурку. Неведомый гость — юная девушка? Сестра или дочь?

Когда мы подходим ближе, с трудом сдерживаю возглас невольного восхищения. Этой женщине не меньше шестидесяти, хрупкая и стройная, обладающая осанкой королевы и природной грацией, которая улавливается моментально. Ее лицо приковывает внимание, покрытое сетью тонких морщин, но все равно удивительно прекрасное, правильные черты не утратили выразительность и особую магию очарования. Время не властно над зелеными глазами, сияющими драгоценными изумрудами в ярком солнечном свете.

И меня не покидает странное дежавю.

Другой, совершенно не похожий человек. Чужой и посторонний.

Однако…

Я будто смотрю в собственное отражение.

Глава 2.1

Вся наша жизнь — икра. Ну, признайтесь честно, вам тоже слышалось именно «икра» во вступительной композиции к той невероятно популярной передаче?

Отставить шуточки в строю, Подольская. Сейчас не до смеха.

Будь по-вашему, капитан. Значит, перехожу в режим нытья.

Вся наша жизнь — автобус, в который беспардонно врываются десятки назойливых пассажиров, вносят сумятицу в размеренный порядок, вопят, пытаясь привлечь внимание или, наоборот, забиваются в укромный уголок, таятся, намереваясь проехать зайцем, использовать ситуацию с выгодой и ускользнуть, когда затея утратит смысл. А иногда здесь становится непривычно тихо, пустынно, галдящая толпа исчезает, приходит одиночество, такое горькое и гнетущее, что теснота жалит грудь.

Кто-то промчится мимо, не оставляя следа в памяти, растворяясь среди прочих лиц.

Кто-то способен проехать с тобой бок о бок до конечной станции, поддержать на крутых поворотах и помочь выстоять прямо, с гордостью, несмотря на крутые виражи. Или напротив готов позлорадствовать и грубо отпихнуть локтем в сторону, предательски обрушиться со спины и пригнуть к сырой земле.

Определить роль человека на твоем пути только кажется трудным.

В действительности мы сразу понимаем, с кем имеем дело. На уровне подсознания, инстинктивно, против справедливых замечаний логики.

Молниеносная дуэль взглядов, обмен приветственными улыбками и энергетическими флюидами. Достаточно нескольких секунд, чтобы ясно осознать: этот — гад и сволочь, а тот — добрейшей души человек.

Но как быть, если однажды на пороге твоего автобуса окажешься ты сам? В роли нового пассажира. Старше и мудрее, из другой, абсолютно неизвестной реальности.

***

Зеленоглазая женщина обращается ко мне на неизвестном языке. Слова звучат мягко и мелодично, с неповторимой легкостью и особым, изысканным привкусом, будто пропущены сквозь сладкий леденец.

В памяти возрождаются картины недавнего прошлого, четкая раскадровка моего личного диафильма.

Пентхаус с видом на ночной Бангкок. Жар сильного тела и щекочущая нервы опасность, пугающая решимость причинить боль и неосторожное признание. Спасительная трель мобильного, резкая смена настроения и неожиданное помилование.

Похоже на французский. Совсем как в тот раз. Неведомый собеседник, способный усмирить зверя, совладать с разрушительной стихией и заставить мучителя сменить гнев на милость.

— Лора понимает русский язык, — парализующий холод забирается под кожу, когда рука фон Вейганда ложится на талию, осторожно, непривычно ласково, почти с трепетом.

Нежность, с которой он произносит мое имя. Взгляд, полный мальчишеской влюбленности, и восхитительно сыгранная забота зрелого мужчины. Воистину изощренные пытки. Умелая имитация настоящих чувств, безупречное актерское мастерство.

— Добрый день, — выдаю нехитрую реплику, стараюсь придать лицу требуемое выражение благодушия и отключиться от тягостных мыслей.

Маска надета, прилегает плотно, въедается намертво в податливую плоть.

— Простите, баронесса. Постоянно перехожу на французский, ведь думаю именно на нем. Когда-то я могла прекрасно говорить по-польски, но сейчас едва ли вспомню простейшую фразу, — женщина внимательно рассматривает меня, оценивает с интересом.

Любопытно, чувствует ли хоть малую долю внутреннего родства, необъяснимой близости, ментальной общности между нами?

Мы отражаемся друг в друге, словно прошлое и будущее слились воедино, сошлись на пересечении разных временных отрезков, на границе миров. И это не объяснить, не скомпилировать в строгие рамки сюжета посредством скупых слов. Только положиться на волю интуиции, довериться инстинкту и не пытаться понять вещи, неподвластные разуму.

— Ничего страшного, — моя улыбка получается естественной, не вымученной и не фальшивой.

— Дурная привычка, — она не сводит с меня проницательного взора. — Необходимо больше практиковать родной язык, а то начинаю коверкать фразы. С годами все забывается.

В ее произношении улавливается слабый акцент, практически неслышный, к тому же, она говорит медленно, слегка нараспев, растягивая некоторые звуки.

— Зато мой внук обладает идеальным музыкальным слухом, — продолжает женщина, и в зеленых глазах мерцает грусть: — Точнее абсолютным слухом. Это передалось ему от отца. Как и хорошая память на языки.

Разумеется, для его матери она старовата, но и на бабушку вроде не тянет. Теперь трудно представить, сколько же лет госпоже Валленберг.

— Очень рад твоему визиту, — фон Вейганд целует ее в щеку, однако жестокие пальцы ни на мгновение не выпускают мое тело из-под контроля. — Приятный сюрприз.

— Спасибо, — она улыбается, искренне, по-настоящему, так, что хочется верить. — Надеюсь, пообедаем все вместе. Втроем. Слуги накрыли стол в зимнем саду по моему распоряжению.

И начинается следующий акт.

Декорации поражают великолепием, воплощают самые смелые дизайнерские фантазии. Райский уголок природы, заключенный в плен света и стекла, огороженный мощью современных технологий. Повсюду цвета надежды и ароматы тропических растений, сокровища, открытые в разных уголках многоликой планеты.

Мы садимся в плетеные кресла с удобными подушками, мило и по-семейному ведем непринужденную беседу.

Оказывается госпожа Валленберг, вернее, госпожа Элизабет Валленберг, давно наслышана об официальной любовнице от внука и судя по всему не испытывает симпатии к его законной супруге, поскольку не упоминает о ней ни разу. Зато меня довольно быстро впускает в круг избранных, переходя на «ты», и намекает на то, что наше общение непременно должно продолжиться.

Отвечаю, улыбаюсь, стараюсь урезонить эмоции внутри.

Господи, я же совсем ничего не знаю.

Не догадывалась о существовании зимнего сада в особняке, где живу пару месяцев, пропустила мимо ушей упоминание о русской бабушке, больше не задумывалась о семье Валленбергов, о том, как меня им представят, каким будет их восприятие. Мысли вспыхивали и разом гасли.

— Алекс, мне жаль, я не могла приехать раньше, — извиняется она. — Подарок вручу после обеда, кое-что необычное и очень важное.

— Твой приезд и есть самый важный подарок, — говорит он. — Я скучал.

Лучики веселья в темных глазах, истинная радость, ничего поддельного. Расслабленная поза, полное отсутствие напряжения и скованности. Непроницаемое выражение лица растаяло в считанные мгновения. Самый обычный мужчина, простой и понятный, без изматывающих загадок и мрачных секретов. Открытая книга, доступная восприятию среднестатистического обывателя.

Не представляла, что на этого человека реально повлиять. Успела забыть о его блестящей роли романтичного шефа-монтажника, которую он выгодно эксплуатировал на заре наших безумно странных отношений.

Фон Вейганд смеется и шутит, говорит о погоде, нашумевшей выставке работ скандально известного художника, яхте в стиле арт-деко, которую присмотрел для покупки на прошлой неделе. Не выдает себя ни единым жестом. Олицетворение добродетели. Он вежлив и обходителен. Пушист до неприличия, и необычно разговорчив.

Мне больно наблюдать за ним, но эта боль отдает скрытой сладостью, позволяет вернуться назад, к началу.

Когда мы гуляли по дождливому Киеву, и он снимал меня с детских качелей. Когда успокаивал оригинальным методом после нападения громадного паука и нагло хохотал при виде обгоревшей сковороды. Танцевал со мной в «Адмирале» и устраивал романтику в честь Нового года. Слишком реальный, чтобы оказаться выдумкой. But too good to be true. (Но и слишком хороший, чтобы быть правдой)

Насладившись флешбэками, с горечью понимаю, чем именно привлекает Гай.

Пачка безникотиновых сигарет. Безалкогольная версия господина Валленберга. Облегченный вариант для тех, кто хочет избежать риска и сохранить здоровье, но не желает прекращать баловство и не готов разорвать скользкие путы зависимости.

Чертовски обидно сознавать, что даже наставить рога по нормальному не способна. Тупо флиртую с безопасной копией своего палача, личного дьявола и любимого садиста. Покупаюсь на показной блеск, пробую удержать мыльный пузырь в дрожащих пальцах. И жестоко ошибаюсь вновь, уразумев, — никто и никогда его не заменит.

— Прости, не удержалась, — мило хлопнуть ресницами. — Гай Мортон ужасно похож на тебя, когда ты не примеряешь амплуа психа и маньяка. Конечно, романтика — это скучно и ванильно. Но хоть по праздникам, в качестве особого исключения, мы можем встретить рассвет на берегу моря, поделиться накипевшим, популярную мелодраму посмотреть, где все герои рыдают, страдают, наматывают сопли на кулак, а в финале обязательно хэппи-энд и свадьба, стандартная такая церемония с фатой, цветами, фейерверками и детьми в костюмах ангелочков … ну?

Вряд ли прокатит.

Хм, точняк не прокатит.

Впрочем, попробовать можно, где-нибудь на отрезке между «испанским сапогом» и дыбой, когда фон Вейганд возьмет паузу, а я сплюну кровь на пол и прохриплю…

— Расслабься, — заявляет оптимист. — Он познакомил тебя со своей бабушкой, а это серьезно. Он уже рассказывал о тебе, вероятно, строил далеко идущие планы. Отличный знак.

— Черта с два! — вмешивается пессимист. — Теперь отомстит за надежды, которых не оправдала. Отыграется сполна, выместит злобу, отплатит так, что мало не покажется.

— Х*ровый знак, — пожимает плечами реалист и предусмотрительно отходит в сторонку, на задний план. Вдруг взрывной волной зацепит?

Мои чувства смешаны, спутаны в тугой клубок, болезненно сдавливают ребра. Не разобрать и не проанализировать. Не вычленить причину и следствие.

Радостно общаюсь с зеленоглазой женщиной по имени Элизабет. Однако жутко представлять, что последует дальше, когда она покинет особняк, оставит меня с тем, кого люблю и боюсь больше всего на свете. Оставит во власти монстра, вершащего справедливую и заслуженную кару.

Обед приближается к завершению. За пределами зимнего сада темнеет, а внутри загорается специальное освещение.

— Я бы хотела поговорить с Лорой наедине, — произносит госпожа Валленберг, мило улыбаясь. — Ты же не против, мой мальчик?

Мой мальчик.

Господи, хочется прыснуть от смеха. Невероятно сложно представить, как я могла бы назвать его таким образом. Немыслимо просто подумать.

— Кто-то говорил о подарках, — фон Вейганд картинно хмурится и устремляет взор к стеклянному потолку.

Хищник не желает выпускать добычу из острых когтей, но не заявит об этом открыто.

— Чуть позже, — упрямой мягкости в ее тоне невозможно отказать. — Через несколько минут.

Ситуацию нельзя обратить в шутку с пользой для себя. Изощренные уловки не помогут, и кое-кому придется признать поражение. Проигрыш битвы, но не войны.

— Хорошо, — соглашается фон Вейганд. — Женщины обязаны посплетничать, да?

Он поднимается, обнимает и целует бабушку, всем своим видом излучая безграничное счастье. Невольно любуюсь четким профилем, добродушным блеском темных глаз и краешком драгоценной улыбки. Напрочь забываю о страхах, очарованная магией движений, нежных и заботливых, простых и наполненных величайшим смыслом, таких, которые мне редко доводилось увидеть в его исполнении.

— Наша натура обязывает, — отвечает госпожа Валленберг. — Обязуюсь не задерживать Лору слишком долго.

— Верно, ее день и без того был утомительным.

Фон Вейганд поворачивается лицом ко мне, обдает ледяной водой, заставляет поежиться и вжаться в спинку плетеного кресла. Светлый образ застилает густой мрак. Истинные эмоции всплывают на поверхность.

— Нельзя назвать утомительным разговор с… Элизабет.

Слегка запинаюсь, ведь он подходит ближе, склоняется надо мной и прижимает насмешливо искривленный рот к моим побледневшим губам. Дает ощутить силу властных пальцев, безжалостно впиваясь в плечи, и гасит рвущийся наружу всхлип удушающим поцелуем. Намекает, что милостей не светит, разбивает миф о всепрощении любви и ставит на место, возвращая к суровой реальности.

— Никаких откровений, — шепчет мне на ухо фон Вейганд, прежде чем отстраниться, а после возвращается к роли, произносит уже громко: — Удачно поболтать.

Не могу унять мелкую дрожь в теле, почти незаметную внешне, но вынуждающую каждую клеточку содрогаться и трепетать.

— Мы не заставим тебя долго ждать, — обещает госпожа Валленберг.

Он кивает с лучезарной улыбкой, подмигивает нам на прощание и удаляется.

Неужели сердце способно биться еще чаще? Очень скоро познаю неисчерпаемую широту возможностей человеческого организма.

— Быстро рассказывай, что натворила, — говорит Элизабет, и от бархатного тона не остается ни следа.

Женщина пересаживается на кресло, где недавно сидел ее внук. Зеленые глаза проникают в мою душу, рассматривают придирчиво, пытаются обнаружить недостающие доказательства вины. Милая дама в летах пропадает, теряется среди ароматов зимнего сада. Черты лица заостряются, приобретают напряжение и азарт, сейчас она выглядит моложе и невероятно напоминает меня в минуты авантюрных порывов, чем-то неуловимым, химией чувств, не поддающейся логическому анализу.

— Не понимаю… — выдавливаю с трудом. — О чем…

Госпожа Валленберг задумчиво прищуривается, сканирует объект пристальным взором, пробираясь к сути, а после медленно произносит:

— Запомни, если человек играет роль без изъянов, он действительно… играет. Здесь нет настоящих эмоций. Все скрыто под маской. Алекс прекрасный актер, этого не отнять. Иногда ему удается провести даже меня, несмотря на многолетний опыт в развенчивании подобных игр. Развенчать миф или игру… надеюсь, я еще не окончательно позабыла значения русских слов?

— Нет, я понимаю, — нервно сглатываю, крепче сжимаю подлокотники.

— Leave us (Оставь нас), — бросает она слуге, замаячившему на горизонте, и в ее голосе слышится металл. — Видишь, подослал к нам шпиона, не желает сдаваться.

— Он знает, что я ничего не скажу, — пробую улыбнуться.

— Но не доверяет тебе. Алекс в ярости, но как всегда отлично контролирует себя. Разве только… когда целовал тебя. Думал, не замечу. А мне не надо видеть, довольно чувствовать. Гнев осязаем. Таким поцелуем убивают.

Магия ее глаз поражает, не отвести взгляда, ничего не утаить, лишь признаваться чистосердечно.

— Алекс не обманет меня.

— Но он был очень натуральным, — горько усмехаюсь.

— Чересчур, — смеется Элизабет.

— И веселым, — прибавляю тут же.

— Никогда не видела его настолько веселым, — женщина отрицательно качает головой.

— Он старался, — киваю.

— Перестарался, — хмыкает госпожа Валленберг.

— Не знаю, — во рту становится неожиданно сухо, а глаза неприятно щиплет. — Я уже ничего не знаю и не понимаю.

— Таких мужчин нелегко понять. Практически невозможно приручить, а держать в узде… нельзя.

На ум приходит интервью, увиденное в прошлой жизни, до встречи с потенциальным женихом и по совместительству чертовым ублюдком Стасом. Характер дедули Вальтера уж точно не сахарный, наверняка, ничем не уступает, если не превосходит натуру внука.

Как думаете, садизм передается через поколение или отец фон Вейганда такой же психопат с тонкой душевной организацией?

— У нас не так много времени, чтобы тратить зря. Алекс не должен ничего заподозрить. Пусть думает, мы сплетничаем, я пытаюсь разузнать о тебе подробности. Впрочем, мне уже многое известно, — она подбрасывает очередную загадку.

— Что именно? — зажигаюсь интересом.

— Например, ты не баронесса Бадовская, — женщина довольно улыбается.

По моему ошалевшему выражению лица нетрудно догадаться о верности сего утверждения.

— Но как? — звучит закономерный вопрос, и я настолько дезориентирована, что называю фон Вейганда по имени: — Алекс признался?

— Нет, он только подтвердил мои предположения, — отмахивается она. — Не важно, объясню в другой раз, когда будет больше времени. Сейчас нам необходимо спешить. Я не смогу остаться здесь на ночь. Понимаю, это был бы лучший выход, и помощь, но не получится. Мне придется уехать.

А вот это паршиво. Форменное скотство с вашей стороны, милая бабушка. Почему бы не погостить в гостеприимном доме пару-тройку месяцев?

Ладно, недель.

Черт, на дни тоже соглашусь. Хотя бы один маленький день отсрочки, шанс на то, что зверь перебесится и не начнет неистовствовать, собьется карательный настрой и меня по счастливой случайности амнистируют.

— Я бы тоже хотела о многом спросить, — говорю вслух, понимая, вопросов действительно полным-полно.

Почему фон Вейганд и Сильвия не разведутся, если ненавидят друг друга? Куда запропастился дедушка-нацист, с какой радости не поздравляет подающего надежды внука? Где, наконец, родители?

Десятки, нет, сотни тем, требующих разъяснения.

— Мы же не в последний раз видимся, — заявляет Элизабет.

А тут я бы воздержалась от конкретики. Мозг услужливо извлекает фото подвалов из недр памяти. Это не просто пугающе. Это не оставляет спасительной лазейки, выбивает табуретку из-под ног, заставляет задыхаться, судорожно извиваться на веревке.

— Рассказывай, — повторяет госпожа Валленберг.

Найти человека, которому можно открыться целиком и полностью, поведать подробности происшедшего, не боясь новых неприятностей, еще труднее, чем обнаружить нормальную передачу по телику под Новый год. Продираясь сквозь сотни муторных «огоньков», концерты многолетней давности, убогие мюзиклы с участием набивших оскомину исполнителей и фильмы, хорошие, но затертые до дыр, опостылевшие до скрежета зубов. Короче, трудно. Нереально.

Ментальная общность — не повод, однако я оправдываю себя ею. Близостью духа, природным идиотизмом, без разницы чем, лишь бы не молчать. Уцепиться за последнюю надежду.

Тяжело вздыхаю, признаюсь избирательно. Не выкладываю подробностей сделки на сумму в полмиллиона долларов, повествую исключительно о записке, пропавшей и удачно подброшенной, о звонках Гая, неизвестно по каким каналам вычислившего мой номер, о сцене в массажном салоне и несуществующих двенадцати свиданиях. Выделяю основное.

— Ты попала в их ловушку, — подводит итог Элизабет.

— В чью ловушку?

— Алекс не считает, что ты изменяла ему, — она не обращает внимания на мое уточнение, спокойно продолжает дальше: — Теперь все становится на свои места.

— Что становится?

По правде, сообразительность никогда не была моей сильной стороной. Честно, сильных сторон во мне, вообще, не так уж много, а под прицелом горящих, почти черных глаз и вовсе превращаюсь в истеричную тряпку, дрожащую по щелчку пальцев, даже когда источника раздражения нет поблизости.

— У тебя есть враги. Много самых разных врагов, и с каждым днем число лишь возрастает. Зависть толкает на преступление и больно ударит жертву, если правильно установить капкан. Они не знают тебя лично, но факт твоего существования — достаточная причина возненавидеть заочно. Некоторые мечтают занять место любовницы сами, а иные желают этого для своих родственниц, спят и видят, как бы подобраться к нашим миллиардам. Некоторые непременно попытаются повлиять на Алекса через тебя или опозорить его, выставив посмешищем с твоей же помощью. В мире больших денег никому нельзя доверять, здесь все делается ради наживы и собственного удовольствия, — госпожа Валленберг вносит некую ясность. — Подумай, кто из окружающих людей ближе всего на данный момент. От него и жди подлости. Любого слугу можно подкупить или запугать, вынудить к сотрудничеству. Кто присутствовал при моменте вручения записки? Кто мог знать, где ты ее спрятала? Кто имеет доступ к распорядку твоего дня и способен пустить эти сведения в дело?

Андрей постоянно находится рядом. Знаком с Гаем, вполне может оказаться «тайным источником». Он не дошел вместе со мной до бального зала, его не было когда, я встретила Сильвию. Значит, сутенеру ничего не стоило вернуться и дотошно осмотреть туалет. Прятать записку за зеркалом — невесть какая гениальность, обнаружить легко. К тому же, ему известны все мои маршруты, ничего не стоило договориться и подтасовать факты.

— Вероятно, ты права, — соглашается Элизабет, выслушав мое предположение. — Мне приходилось встречать этого Андрея, неприятный человек, лицемерный.

— Как теперь объяснить…

— Объяснять не имеет смысла, — обрывает меня госпожа Валленберг. — Алекс зол, что ты попалась, угодила в сети недоброжелателей. Думаю, он уже сделал правильные выводы относительно того, кто виновен. Этот Андрей подстроил все ловко, его накажут в первую очередь, ведь не доглядел, не исполнил свои обязанности.

В моем лексиконе не осталось приличных слов для обозначения сутенера-зануды, поэтому я ограничилась банальной констатацией:

— Получается, снял с себя вину, подставился сам же, только ради…

— Целей много. Возможно, хотели скомпрометировать тебя, возможно, пытались столкнуть Валленбергов и Мортонов. Поверь, нашим семьям есть, что делить.

Вспоминая, как фон Вейганд врезал Гаю, приходится признать: план удался на славу. И очень обидно сознавать свою неизлечимую тупость основным катализатором вероятной вражды.

— Не волнуйся, я поговорю с ним, я умею направлять своего внука, — говорит Элизабет.

Тянет спросить: как вы это делаете? Уверены, что справитесь в одиночку? Главное повалить, а потом ногами запинаем?

Damn. (Проклятье)

— Почему помогаете мне?

Любопытство неукротимо даже перед лицом полнейшей задницы в виде подвалов, наполненных сплошной любовью и романтикой, скелетами и пыточными инструментами, затхлостью и смрадом, etc.

— Во-первых, «помогаешь», — исправляет меня Элизабет, а потом на душе становится тепло, когда она прибавляет: — Во-вторых, мы очень похожи, словно я вернулась в прошлое, в этот самый дом и в этот сад. Разумеется, тогда все выглядело иначе. Семьдесят лет назад.

«Сколько же ей? — настырно стрекочет в ушах внутренний голос. — Не выглядит настолько древней старушкой!»

— Когда я венчалась с Вальтером, — продолжает она. — Надеюсь, ты и Алекс обвенчаетесь тут же, только мирно и цивилизованно.

Следует подумать над тем, к чему сказано про мир и цивилизованность. Или устрашиться грядущей перспективой сырых подземелий, если дипломатические навыки госпожи Валленберг подкачают. Ну, хотя бы оставшимися извилинами шевельнуть, пусть не с пользой, просто для приличия.

Но мой мозг сладко улыбался, пускал розовые слюнки, зарядив на повтор: вы с Алексом обвенчаетесь, обвенчаетесь, обвенчаетесь…

Хорош издеваться, дайте хоть перед казнью помечтать.

Глава 2.2

Наверное, вы уже успели заметить, насколько виртуозно я умею налажать, испортить ситуацию в последний момент, совершить роковую ошибку, перейти Рубикон в непредназначенном для этого месте.

Вот стараются для меня люди, но тщетно. Кретинизм ведь неискореним, держится за мельчайшую частичку, за любой, самый захудалый и бесперспективный атом, задорно пускает корешки и не торопится дематериализоваться.

Если бы верила в карму, сказала бы, что мои неудачи результат плохой кармы, а так честно признаюсь — во всем виноваты магнитные бури, сложная политическая ситуация в Испании… ну и совсем чуть-чуть я.

Не представляю, как именно бабушка разбиралась со своим внуком, однако приговор отсрочили на неизвестный срок.

Фон Вейганд бездействовал, не спешил приступать к наказаниям, вообще, показываться не торопился. Ужин принесли в мою комнату вместе с занудным сутенером, и я отчаянно боролась с желанием высказаться и вызвериться.

— Это непозволительно! Да что вы о себе думаете! Как такое на ум пришло! — распинался Андрей, нацепив на гадкий фейс унылую мину.

Мысленно пожелав предателю сдохнуть мучительной смертью, я принялась за пончики с шоколадным кремом.

— Поставить под удар все достижения последних месяцев, столько трудов и затрат…

Но сладкое не успокаивает нервы.

В свете последних событий мои нервы не смогла бы успокоить даже лошадиная доза валиума.

— Непростительная глупость, совершенно безответственное и наплевательское отношение, которое не поддается пониманию, — сутенер продолжает нарываться. — Никаких звонков или Интернета. Ваш лэптоп уже забрали. Не рассчитывайте, что вам позволят общаться с родными в ближайшее время!

Тормоза отказывают окончательно. Систему сносит в момент.

— Это вы, — говорю ледяным тоном, безотчетно копируя манеру фон Вейганда, и откладываю пончик.

— Что? — удивленно бросает сутенер, глядя на брошенную сладость с долей подозрения.

Заключенная никогда не отказывалась от десерта.

— Это вы меня подставили, — в голосе звучит холодная ярость. — Подбросили записку, передали номер Гаю и организовали встречу.

Ему нельзя отказать в завидной выдержке и собранности. Пауза перед ответом идеальна, лицо отражает полнейшее недоумение а-ля «Кто бы это мог быть? Кто?!»

— Нет, — говорит Андрей, рассеивая остатки сомнений.

Наглая ложь звучит обезоруживающе убедительно.

— Значит, ошиблась, — пожимаю плечами. — Бывает.

Мои глаза обещают сутенеру двенадцать кругов ада за каждое мифическое свидание. При первой удобной возможности отплачу ему звонкой монетой.

Сначала Дана умывает руки, отказываясь участвовать в разборках с Доктором, потом Анна помогает лгать моим родителям за кругленькую сумму. Теперь Андрей, пусть и чужой, но приближенный человек, заботливо подталкивает к самому краю пропасти.

Поневоле приходишь к выводу, что большинство людей — сволочи. Политкорректно — разумные существа, действующие в целях собственной выгоды. Вроде и не подкопаешься, чисто метут.

Придется быть осторожной, лгать, изворачиваться и менять маски. Научиться держать язык за зубами, не трепаться попусту, а действовать и выживать. Стать достойной прогнившего общества, разделять и властвовать, достигать поставленных целей любыми путями.

Когда сутенер скрывается за дверью, начинаю раскаиваться в эмоциональном припадке словесного недержания. Все же врагам необязательно знать о твоей осведомленности. Но очень скоро придется сожалеть о гораздо более серьезных вещах.

Впрочем, ни о чем не жалею. Мечты должны исполняться. Иначе зачем тогда мечтать?

***

Ночью никто не приходит. Палач не врывается в спальню вершить правосудие. Слуги не спешат тащить жертву на эшафот.

В Багдаде все спокойно. Лишь я не сплю, терзаю простыни, мучусь размышлениями.

Вменяемые люди радуются. Не кличут лихо, пока тихо. Возносят хвалу благосклонности небес, крестятся и вздыхают с облегчением.

Вменяемые, не я.

«Гр*баная мазохистка», — выдает предсказуемую аксиому внутренний голос.

Впервые не могу поспорить и одернуть малую, но удивительно разумную часть себя.

«Двигай отсюда, идиотка, проваливай по-хорошему!» — не унимается советчик.

Безопаснее войти в клетку с голодными львами, нырнуть в бассейн, кишащий пираньями, спуститься в жерло бурлящего вулкана. Держать равновесие на лезвии ножа, скользить по сверкающему острию, обнаженной кожей касаться раскаленного металла. Резать по живому, вспарывая до кости.

— Дура, — еле слышно шепчу пересохшими губами.

Плотнее кутаюсь в невесомый шелковый халат, не решаюсь постучать. Затаив дыхание, замираю перед дверью в комнату фон Вейганда. Как тогда, в далекий раз, в гостинице райского городка на берегу моря.

Зачем делать это?

Ласкать языки пламени, заглядывать в черноту неизвестности, окунаться в омут первородного ужаса. Взлетать на вершину, срываясь камнем вниз, на дно боли. Босиком ступать по битому стеклу. Мечтать и терять иллюзии.

Не знаю.

Говорят, у каждого поступка существует две причины — благородное оправдание и та, которая настоящая.

Вернуть мобильный телефон, связующую нить с моей семьей. Получить свободный доступ к общению, отстаивать права, просить Интернет обратно.

Это очень правильно и красиво.

Неукротимая нужда. Пагубная зависимость. Отравляющая, пьянящая, ядовито-опасная. Запрещенный препарат, принимать строго по дозам.

А это настоящее.

Внутри горит неутолимая жажда. Потребность рушить стену, разбивая руки в кровь, обдирая костяшки пальцев. Методичными, четко выверенными движениями. Отринув всякие сомнения, не отказываясь от замысла ни на миг, не отступая ни на шаг.

Моя необходимость. Немыслимая и необъяснимая, противоречащая законам и правилам, не нуждающаяся в доказательствах. Горько-сладкое проклятье, с привкусом разбитых надежд наивной девочки.

Застываю на перепутье, не в силах повернуть назад, не способная двинуться дальше.

Дверь открывается резко, но я не вздрагиваю, смело встречаю горящий взор темных, почти черных глаз, где слабые отблески света растворяются во мраке.

— Чего тебе? — фон Вейганд выглядит усталым, рубашка расстегнута до середины, галстук отсутствует, призывно поблескивает пряжка ремня.

Тебя. Разного — нежного и грубого, ласкового и жестокого. Всякого. Прямо сейчас.

— Поговорить, — не могу удержаться, рассматриваю без стыда и совести.

Желаю целовать, прижиматься губами, тереться щекой о широкую, поросшую волосами грудь. Вдыхать его аромат. Единственный и неповторимый запах секса.

- Говори, — обманчиво равнодушный тон.

Опускаю взгляд чуть ниже, натыкаюсь на черные кожаные сапоги, и мое сердце пропускает удар, замирает на долю секунды, но этого хватает. Голодная дрожь пробирает грешное тело. Между ног слишком горячо, забываю почувствовать себя грязной.

— Давай договоримся. Мне нужен телефон. Понимаю, что после всего… прости. Ты же знаешь я не виновата, по глупости получилось, просто так вышло… а теперь я на все готова, пожалуйста, верни мобильный, — инстинктивно облизываю губы, снова смотрю фон Вейганду в глаза и повторяю: — Пожалуйста.

Его рука ложится на плечо, обдает жаром, будто сотни искровых разрядов вспыхивают под кожей. Он грубо притягивает меня ближе, затаскивает в логово зверя, за грань тьмы. С трудом удерживаю равновесие.

— На все? — вкрадчивый вопрос.

Улавливаю алкоголь, скорее всего, любимый виски.

— Делай, что хочешь, — отвечаю с вызовом. — Только дай телефон.

Фон Вейганд изучает мое лицо целую вечность, исследует каждую черточку, ищет лишь ему ведомые метки. В горящих глазах отражается знакомая жажда. Выдает лик монстра, желающего пировать на податливой плоти, вонзаться клыками, пробуя кровь на вкус, овладевать и подчинять, ставить на колени.

— Твой телефон вернут завтра, — произнесено медленно, с расстановкой. — Остальное обсудим позже.

Добровольно отказывается насиловать меня, раздает бесплатные подарки. Это что-то новое в нашей культурной программе.

— Уходи, — коротко бросает фон Вейганд и отстраняется.

Пальцы больше не держат меня, позволяют насладиться свободой.

— Я собираюсь закрыть, — сухо и сдержанно.

Он действительно захлопывает дверь, стоит мне отступить назад.

Не понимаю. Какое-то время просто стою в растерянности. Должна радоваться, что легко отделалась, но радости нет. Мне хотелось наказания. Вполне справедливого и заслуженного. Не боли, не пыток, а выяснения отношений и ничего не оставлять «между», просто немного ясности, банального расставления точек и прочих знаков препинания.

В чем проблема? Ему неинтересно, когда приходят самостоятельно. Нравится ломать, истязать и унижать по собственной инициативе.

Или бабушка сделала основательное внушение? Теперь он начнет дарить цветы и водить в кино, просто боится выйти из кровожадного образа.

Нет. Что — нет? Все нет, господа присяжные заседатели. У меня заканчиваются варианты, инстинктивно отметаю шелуху, однако не приближаюсь к истинной разгадке ни на миллиметр.

Бреду по коридору, размышляю и анализирую факты. Словно странник в бескрайней пустыне, пытаюсь отыскать дорогу домой по маршрутам невидимых звезд.

И…

Мой страх подкрадывается бесшумно, обвивает стальными цепями, плотно зажимает рот горячей ладонью, не позволяет кричать, прижимается ближе, обжигает похотью.

— Уговорила, — жаркий шепот щекочет шею, заставляет трепетать. — Этой ночью я действительно сделаю с тобой все.

Не видение, не плод воспаленного воображения.

Когда фон Вейганд без лишних церемоний, крепко ухватив под ребра, тащит меня вниз по винтовой лестнице, потихоньку начинаю сознавать, что добилась не вполне того результата, на который рассчитывала. Сожалеть поздно. Холод и мрак рассекают мою реальность.

***

Мой опыт, который сын ошибок трудных, оставляет желать лучшего. Постараюсь не слишком исказить факты, заявив — самые страшные трагедии происходят внутри Вселенной отдельно взятого человека.

По сути каждый из нас — целая галактика, уникальные планеты и неповторимая атмосфера, и все мы подчинены негласным законам. Вспышки на фоне вечности, мелкие и незначительные в сравнении с не иссякающей хроникой событий, чередой иных сполохов и всплесков, множеством бликов и взрывов.

Кто-то скажет, что боль и мучения одного нельзя поставить в ряд с невзгодами человечества. Ибо войны, эпидемии, природные катаклизмы пожинают миллионы душ. Порченных грехом и невинных, обожаемых и ненавистных, проклинаемых и освященных молитвами.

А ты лишь жалкий плевок в эпицентре статистических данных, даже не цифра, только общий итог, выведенный равнодушной машиной. Расслабься и перестань считать себя особенным. Изувеченные надежды банальны и предсказуемы, обрисованы в несметном количестве историй. Люди страдают одинаково. Ржавеющие винтики в часовых механизмах бесконечности. Мечтают прыгнуть выше собственной головы, забраться на мифическую, несуществующую вершину.

Нет.

Я решительно и твердо произнесу — нет!

Слезы никогда не схожи по вкусу, они расцвечены эмоциями, палитрой горьких оттенков. Ранят незримо, едва ощутимо, но оставляя шрамы, явственные, неизгладимые следы.

И все мы разные, великие по-своему, однозначно гениальные, не поддающиеся системному анализу, не созданные для занесения в таблицы.

И на пути к действительно важной цели нужно вывернуться наизнанку, сгореть и возродиться вновь. Истекая кровью и задыхаясь от боли, не сдаваться и делать новый шаг. Снова и снова. Не обращая внимания на песок, застилающий глаза, сцепив кулаки, двигаться дальше и выше. Настолько высоко, чтобы больше не упасть. Зацепиться за точку невозврата, вырезая самые важные слова на давно утраченных и позабытых скрижалях.

Мир жесток, не потерпит твоих открытий, пока не оплатишь счет сполна и по высшему разряду, не выстрадаешь положенный срок за ничтожнейший глоток счастья.

Великие произведения создаются надрывно, на изломе, под кайфом из пьянящего вдохновения и фанатичного упрямства, за чертой нормальности, за гранью привычного разумения, и требуют в качестве жертвенного подношения нутро своего творца.

Великие поступки вершатся еще реже, финансируются очень своеобразным богатством. Тем, чья котировка остается неизменной на протяжении столетий. Ценностью редкой, но не утраченной, не позабытой в гонке на выживание.

Что же тогда сказать о великих чувствах?

Не о серой и скучной фальшивке, привлекающей показной стабильностью или манящей призрачным блеском. А о том, что позволит пламени гореть и вырвет из рутины. О том, без чего ты беден и пуст, лишен малейшего смысла, не стоишь ни гроша. О шаге, способном рассеять тьму и зажечь звезды над твоей головой.

Эти чувства щедро дарованы каждому, но не всякий способен их понять и принять. Ступить на линию огня, рискнуть головой на плахе, поставить на кон безоблачный мирок, программируемый чужими руками. Выйти на сцену, под ослепительный свет софитов, оголить сердце перед голодной до зрелищ толпой.

Не бояться нельзя. Сомнениям всегда найдется повод. Ни единой войны не выиграли, шествуя по прямой.

Когда рука слепой Фортуны готова перерезать судьбоносную нить, нужна не просто смелость, необходимо отчаяние, изрядная доля безумия и безграничная уверенность. Важно знать: проигрыш невозможен.

Только здесь и сейчас.

Только победа.

Глава 2.3

Настоящий страх не имеет ничего общего с нервным постукиванием зубов и дрожью в напрягшемся теле. Не ускоряет пульс и не бьет по глазам адреналином. Зато сковывает сердце в железных тисках, останавливая бег крови, погружает в абсолютную тишину. Глубокую и рельефную, такую, которая во сто крат сильней ощущается леденеющей кожей.

Истинный, неподдельный ужас ядовитыми парами разъедает плоть, обращает в раба, подчиняет и низвергает до состояния пыли. Запирает в рамки вакуума, отбирает право на проявление эмоций.

Больше не можешь сражаться. Даже не осознаешь, что нужно бороться. Смотришь и не замечаешь ничего вокруг. Молчишь, утратив дар речи, соображаешь с явным трудом.

Впрочем, рано или поздно сработает спусковой крючок, и ночь разлетится на осколки. Выстрел прогремит внутри, заставит содрогнуться и реагировать, выстроить линию защиты и определить тактику.

Загнанный в угол, обложенный со всех сторон, проигравший по всем фронтам, наконец, понимаешь, как закаляется сталь.

— Descubrirse — глагол, который лучше всего отражает мои планы, — говорит фон Вейганд, щелкая выключателем. — Переведешь или помочь?

Высоко, под самым потолком вспыхивают несколько лампочек, но полумрак не спешит растаять. Темнота сгущается надо мной.

Никаких возражений, ваша честь. Я совсем не против отсутствия света. Не хочу рассматривать обстановку в мельчайших подробностях.

— Это испанский, — отвечаю дрожащим голосом, тщетно стараюсь вернуть контроль.

Невольно сожалею, когда пальцы моего палача разжимаются, выпускают на волю, позволяют насладиться кратковременной свободой.

— Переводи, — мягко произносит он, и бархатный голос змеей скользит по трепещущему телу, вынуждая покрываться испариной.

Здесь слишком холодно и сыро. Слишком страшно.

— Обнажить секреты… выдать себя… раскрыть карты, — шепчу на автомате, затравленно озираюсь вокруг.

Восхитись убранством гостеприимной обители. Прими как неизбежность. Не плачь и не бейся в истерике, ведь никто не услышит воплей и не придет на помощь.

— Правильно, — хвалит фон Вейганд. — Хорошая девочка.

Серые своды темницы давят на плечи, гнут к полу, вынуждают сжаться, нервно сглотнуть и закашляться. Пронизывающая затхлость царит повсюду, пропитывает каждую клеточку, разбивает иллюзии, лишает хрупкой надежды.

Музейные экспонаты, разнообразию которых позавидовала бы святая инквизиция, выстроены вдоль мрачных стен темницы. Безмолвные вершители казни желают окропить ледяные каменные плиты кровью и слезами. Рвутся в бой, хищно осклабившись. Демонстрируя железную пасть, жаждут насыщения.

Стул, полностью покрытый длинными шипами. Гроб или саркофаг, чья верхняя створка разукрашена гигантскими иглами. Дыба и тиски для дробления пальцев. Колодки и цепи, гири самых различных размеров, а так же иные, совершенно непонятные конструкции, о предназначении которых никогда не захочешь узнать. Ожившие иллюстрации из энциклопедии по истории, глава про…

Игра воображения или неприглядная истина, но на остриях мне видится кровь. Эхо мученических стонов раздается в ушах. Жмурюсь и вздрагиваю, когда лязг захлопнувшейся решетки обрывает галлюцинацию.

…глава про Торквемаду.

— Откуда ты знаешь, что я немного понимаю испанский? — мозг спонтанно генерирует интересный вопрос.

Фон Вейганд запирает замок, отрезая последний шанс на спасение, и поворачивается ко мне. На его губах играет довольная усмешка.

— Я знаю все.

Кто бы сомневался.

— Наконец, появилась возможность обсудить наши проблемы, ничего не скрывать и поделиться сокровенным, — последнее слово он произносит с неприкрытой издевкой.

Пофиг на ироничность. Я была бы рада и такой фразе, прозвучи она в более подходящем месте.

Например, «в шикарном отеле, ночной ресторан, вино, сигареты и пьяный дурман…» короче, понятно. А еще лучше на солнечном берегу какого-нибудь океана, чтоб обязательно крутые шезлонги, пинаколада с кручеными трубочками и яркими зонтиками, причем прямо в ананасах, и обязательно туча прислуги, снующей в ожидании дальнейших распоряжений.

Отличная обстановка, дабы поговорить по душам, всяко приятнее темниц и пыточных камер.

— Мне бы это, кхм, — неловко кашлянув, подбираю идеальную отмазку: — В туалет наведаться.

Признаю, тупость. Но один раз ведь сработало? Сработало же?! Правда, не на долго, но хоть как-то.

— И? — невозмутимо интересуется он, изучая меня горящим взглядом, неторопливо приближается, сокращая расстояние между нами.

— Здесь как бы не предусмотрена дамская комната, — нервно пожимаю плечами, стараюсь особо не озираться, дабы вновь не обратиться в дрожащий половой коврик.

Когда твой жених пропадает без вести накануне свадьбы, оставшись неслабо должным местным бандитам, это паршиво.

Когда приходится расплачиваться телом и душой, отдаваясь целиком и полностью тому, кого любишь чересчур сильно, чтобы ненавидеть, несмотря на все его сомнительные заслуги, это очень паршиво.

Когда тебя сгребают в охапку и тащат вниз по винтовой лестнице с нежностью голодного зверя, холод пробирает до костей, а затхлый запах щекочет ноздри, наполняя ощущением безысходности, и ты оказываешься в своем самом страшном кошмаре, становишься главным героем гребаной онлайн трансляции трэшевого ужастика с кровавым финалом. Простите, но это полный п*здец.

— Правда, хочу сходить, — шепчу пересохшими губами.

— Ходи, — следует невозмутимый ответ.

Фон Вейганд срывает мой шелковый халат, медленно проводит пальцами по груди, скрытой лишь тонкой тканью невесомой ночной рубашки. Слишком легкой и короткой, чтобы скрыть желанную плоть, свежее мясо, в которое хищник не прочь вгрызаться зубами.

— Предлагаешь пописать прямо тут?! — не сдерживаю истеричные нотки.

Его ладони касаются талии, осторожно ласкают сквозь материю, а после рывком притягивают ближе, впечатывают в горячее сильное тело, скользят ниже, крепко стискивают мой зад, вынуждая вскрикнуть.

— Маленькая лживая сучка, — его голос обволакивает и лишает воли, заставляет вспыхнуть порочным пламенем и медленно обращаться в пепел. — Ты постоянно лжешь мне. В мелочах и не только. Когда умоляешь прекратить и строишь из себя оскорбленную добродетель. Когда пытаешься избавиться от моего контроля.

— Бред, — выравниваю сбившееся дыхание. — Никому не нравится существовать в клетке, по расписанию и с кучей ограничений.

Фон Вейганд резко разворачивает меня спиной к себе, прижимается сзади, дает прочувствовать нарастающее возбуждение, и слегка отстраняется, приподнимает мою рубашку выше.

— Правда в том, что ты шлюха, — его пальцы проникают глубоко и бесстыдно, срывают приглушенные стоны с моих губ. — Течешь от любого прикосновения.

— Не любого, — судорожно выдыхаю: — Твоего!..

Он вздрагивает, потому как мои руки нагло завладевают пряжкой ремня, пытаются расстегнуть, намереваются своевольно выпустить похоть из клетки. Действую автоматически, не отдаю отчета.

— Все будет так, как я хочу. Забыла? — произносит хрипло, грубо отталкивает меня в сторону: — Мы начнем с беседы. Влюбленные пары должны обсуждать свои проблемы.

— Значит, мы пара? — глупо хихикнув, крадусь назад.

Скучно сожрать мышь сразу. Ей дают возможность побегать, оттянуть срок исполнения приговора, погреться в одиноких лучах надежды.

— Конечно. Я давал повод усомниться? — изумленно изогнутая бровь, искры веселья в темных глазах.

Дурацкие отмазки не помогают. Соблазнительница из меня хреновая. Остается делать то, что умею лучше всего, — нести полнейшую чушь.

— Трудно сказать, иногда озадачиваешь сюрпризами, чего уж греха таить, — расплываюсь в сладкой улыбке, продолжаю отступать, и выдаю гениальную фразу: — Понимаешь, успешные отношения нельзя построить, не разбив пары яиц.

Не самое лучшее сравнение. Скажем честно, идиотское сравнение, особенно для человека с филологическим образованием.

— Эм, то есть омлет не приготовить… в общем, тут как с омлетом, — лихорадочно пытаюсь исправиться, но виртуозно делаю ситуацию хуже. — Надо разбивать периодически яйца, и это сейчас не пропаганда насилия. Нет, не подумай, ничего не нужно… бить. Чисто фигуральное выражение.

Продолжаю пятиться назад, затыкаюсь, но благоразумие отпускает быстро.

— Ладно, твоя жена практически не подпортила праздник, даже изнасилование под возбудителями не критично. Если привыкнуть, то в зад почти не больно. Подумаешь, недельку пострадать, потом как новенькая, считай, девственность возвращается обратно и снова на амбразуру, хм, но сейчас…

— Сейчас? — уточняет фон Вейганд, подступая ближе.

— Перегибаешь палку, есть такое замечательное русское выражение… бл*ть! — последнее восклицаю совершенно непроизвольно.

А что еще можно воскликнуть в полумраке сырого подвала, наткнувшись спиной на неведомую хрень? Приняв к сведению факт наличия богатой коллекции пыточных агрегатов и гипотетическую вероятность познакомиться поближе с одним из местных арестантов, которого нерадивые слуги забыли прибрать. По умолчанию не ожидаешь ничего хорошего, а нервы на пределе.

— Тише, — фон Вейганд привлекает меня к себе, успокаивающе обводит плечи горячими ладонями, мягко целует в макушку. — Не надо беспокоиться.

Наоборот, самое время бить тревогу. Обманчиво нежный голос, трепетные прикосновения, будто сладкий пряник. С этого начинает каждый уважающий себя маньяк, прежде чем пустить в дело ножи с кнутами.

— Ты выбрала именно то, что я хотел, — он с шумом вдыхает аромат моих волос.

Ритм сердца утопает в шальном водовороте эмоций, судорожно пытаюсь вырваться из жестоких объятий. Но разве есть шанс?

— Смотри, — фон Вейганд разворачивает меня лицом к опасности, заставляет нырнуть в бездну.

Его язык дарит изысканную ласку накануне жестокой расправы, скользит по шее, ниже и ниже, желая отведать на вкус обезумевший пульс. Жизнь жертвы, заключенную в неровно бьющейся голубой жилке.

— Нет, — жар опаляет щеки, болезненно щиплет глаза. — Пожалуйста.

Тонкая ткань разорвана безжалостным рывком, воздушным облаком опадает к моим ногам, открывает ненасытному взору хищника.

— Да, — уверенно говорит он, подталкивает вперед.

Не верю, не желаю и не готова поверить.

Наверное, лучший аттракцион в парке оригинальных развлечений. Наиболее безопасный, но чертовски пугающий. Не шипами, не иголками, а чувством беспомощности, полным подчинением и необходимостью довериться. Ничего нового, и все же абсолютно иначе. Очередная пытка, наказание для глупца, посмевшего разрушать стену.

— П-прошу, — сбивчиво, еле слышно.

Передо мной возвышается крест, Х-образный, обитый черной кожей, идеально подходящий к моему росту, будто исполнен на заказ. Стальные цепи мерцают в полумраке, тянуться, готовые оплести жертву, полностью обездвижить, вверяя безжалостному палачу. Две пары наручников, сверху и снизу, обозначают неотвратимость. Персональную неизбежность того, что грядет.

Господи, пожалуйста.

Хочется упасть и молить о пощаде. Унижаться, как угодно, только не так, не здесь, не теперь, не на этом ужасающем кресте.

— Тебе понравится страдать для меня, — хрипло, с затаенной жаждой.

Кричать попросту не способна. Губы приоткрыты в немом вопле, соленые тропы проложены по разгоряченным щекам. Обнаженный живот плотно прижат к прохладной поверхности.

— Расставь ноги, — раздается приказ. — Шире.

Ледяные оковы пленяют щиколотки, а языки пламени лижут икры, огонь поднимается выше, задерживается на впадинах под коленями и вспыхивает с новой силой, изучает бедра. Прикосновения фон Вейганда ощущаются глубоко внутри, под кожей, и когда он сжимает мою грудь, кажется, проникает до сердца, управляет живительным ритмом. Властные пальцы впиваются жестко, держат цепко, не позволяют вырваться из липкой паутины страха.

Потерянная в лабиринтах ночи, отдаюсь на растерзание. Добровольно подписываю согласие на эвтаназию.

Но…

Этого ты хотела.

Страшилась и жаждала. Неосознанно, интуитивно, изначально мечтая о подвале, начищенных до блеска сапогах и еврейской девушке в цепях.

— Больше нечего сказать? — насмешливо интересуется он, разводит мои руки в стороны, защелкивает железо на запястьях. — Кроме жалких всхлипываний и «нет, не надо»?

Нежно собирает спутанные волосы в хвост, бережно укладывает на бок, оголяя натянутую струной спину. Обходит крест, останавливается напротив, ухмыляется при виде моих слез, упивается превосходством.

И плотину прорывает, застываю между злобой и ужасом, в состоянии близком к пограничному:

— Доволен? Рад? Возбуждаешься? Что ты будешь делать дальше?! Выпорешь меня плетью, изнасилуешь прямо на этом кресте… или попробуешь другие игрушки? Изобьешь или начнешь пытать? — срываюсь на истерику, не могу сдержаться, не управляю словесным потоком, неудержимо несусь в зияющую пропасть. — Думаешь, это поможет, спасет тебя от признания очевидного, от того, что есть вещи, которые ты не можешь контролировать, что есть люди, которых не сломать… потому что, ломая меня, ты себя ломаешь… себя наказываешь!

Не останавливаюсь, даже когда усмешка приобретает недобрый оттенок, становится похожей на звериный оскал, и черные глаза наполняет арктический холод.

— Извращенные игры… твои гребаные игры… достали. Понимаешь?! Я не буду играть, надоело… Почему нужно обязательно тащить в долбаную камеру пыток? Это последствия детской травмы или врожденное психическое увечье? И я не боюсь, я знаю, что ты ничего мне не сделаешь… по-настоящему плохого… черт, ладно! Боюсь! Как можно не бояться, если ты ведешь себя как… вот как сейчас, — задыхаюсь, беру непродолжительную паузу и довожу безумие до логического конца: — Знаешь, чем привлекает Гай? Он нормальный! Обычный, простой и понятный. К нему не надо искать подход и нет такого, как с бомбой — перережь неправильный провод и разнесет нах… не важно. Просто, зачем делаешь это? Я же… я ведь люблю тебя… только тебя!

Фон Вейганд проводит большим пальцем по моим дрожащим губам.

И запал тухнет. Включается мозг, становится ясно, что наружу прорвалась суицидальная речь.

Неужели я посмела?

Его рука перемещается на горло, сдавливает ровно настолько, чтобы продемонстрировать силу и власть, заставить поежиться, однако не причиняет боли.

— Твои ответы я приму позже, когда буду полностью уверен в их искренности. Поверь, ты не сумеешь солгать. Мы действительно откровенны и выкладываем карты на стол, — медленно произносит он, выделяя каждое слово. — Я никогда не ломал тебя и не намерен ломать в обозримом будущем. Да, я могу и контролирую все, во всяком случае, касательно твоей персоны. Это не игры, а реальность. Относительно моего психического здоровья никаких серьезных травм не припоминаю. Мне нравится побеждать. Разделяй и властвуй.

Он наклоняется, касается губами моих приоткрытых губ, не целует, впитывает прерывистое дыхание.

— Когда мы встретились в первый раз на том запущенном заводе, и я сжал твою ладонь, помнишь? — хрипло шепчет в мой рот. — Очень захотелось увидеть тебя здесь, голой, окровавленной, на коленях. Заставить кричать и рыдать. Захотелось распечатать аппетитную задницу. Насиловать и разрывать. Но вот проблема — столько раз сдерживаться, откладывать десерт… зачем?

— Зачем? — сдавленно выдыхаю.

Фон Вейганд ничего не говорит, уничтожает остатки дрогнувшей реальности неистовым поцелуем, буквально вгрызается в мой рот. Жадно, ненасытно, алчно. Словно выжигает клеймо. А потом зубы хищника сжимают нижнюю губу, неожиданно и безжалостно, резко и до крови, заставляя взвыть и дернуться, забиться в стальных путах. В цепях, которые держат крепче железа. И боль обжигает нещадно, заставляет извиваться, наполняет глаза новой порцией слез, обдает кипятком.

— Дело не в сексе. Это глубже. Не отпускает, — он прерывает пытку, целомудренно касается моей щеки, оставляет алый бутон на память.

Плачу беззвучно, задыхаюсь, не в силах сдержать тихую истерику.

— Отказываюсь признать возвышенное чувство, ненавижу себя за слабость, мучаюсь, трусливо отрицая очевидное, или, может быть, ревную, поверил в измену и очень огорчился, что ты не оправдала ожиданий.

Фон Вейганд делает несколько шагов, снова оказывается сзади.

— Нет, — саркастический смешок. — Ничего этого нет.

Крупные ладони ложатся на грудь, грубо стискивают, вырывая из моего горла очередной всхлип. Пальцы пробираются между черной кожей креста и моей, контрастно белоснежной. Невыносимо долго исследуют живот, а после проникают туда, где вопреки законам здравого смысла, удивительно мокро и поразительно горячо.

— Но если когда-нибудь, хоть один раз, хоть кому-то позволишь просто коснуться себя, вот так…

Сводящее с ума движение. Мой грешный стон сливается с его издевательским смехом.

— Запру в подвале навсегда, буду на цепи держать, никогда не выпущу, — елейным тоном сообщает фон Вейганд.

Сладостные маневры ускоряются, активируют нужные точки. Заставляют извиваться, выгибаться и вырываться из цепей, стирая запястья в кровь.

— Впервые не знаю, как далеко способен зайти. Догадываешься, что означает желание такого человека? Загнать в угол. Никогда не отпускать. Ни на миг. Унижать и возвышать. Могу разрушить всю твою жизнь, отобрать близких людей, по одному забрать каждого. Простого звонка достаточно. Единственного слова. Ты будешь в ногах валяться, вымаливать пощаду. Могу в животное тебя превратить.

Унижает, когда мы остаемся наедине, вдали от посторонних глаз, даже если заставит вылизывать свои сапоги, никто не узнает. А возвышает перед всеми, заставляет уважать и не терпит возражений, вывел в свет и зажег новую звезду в бестиарии высшего общества.

— Ты пахнешь моей, — шепчет фон Вейганд и трется бородой о напрягшуюся шею, его пальцы не прекращают атаку. — Meine Kleine (Моя маленькая), я забрал тебя всю.

В огненный шар возбуждения вплетаются нити ледяного ужаса. Дрожь первобытного страха почти неотличима от сладостных импульсов надвигающегося оргазма. Не хочу испытывать наслаждение, проклинаю свою слабость, но прекрасно сознаю, что не выживу без этих умелых пальцев. Без него больше не существую.

— Ты пробудила чувства не в том мужчине, — он слизывает свежие капли крови, проступившие на моих губах, заставляет поморщиться от болезненных вспышек. — Мне тебя всегда мало.

Горько-сладкое наслаждение. Боль подстегивает чувства, подталкивает к порочной капитуляции, ослепительному взрыву. Обмякаю в железных объятьях, в стальных оковах. Глотаю металл, закрываю глаза, погружаюсь в ночь и отдаюсь безумию. Острой смеси боли и наслаждения, где цветность обозначена гремучей смесью ядовитых оттенков.

— Это голод.

Фон Вейганд отстраняется.

— Неутолимый.

И я понимаю — мы в самом начале. Мой любимый мучитель никуда не торопится. Ему незачем спешить.

Глава 2.4

— Знаешь, что одним точным ударом кнута можно перебить позвоночник? И, наоборот, сто или триста ударов не нанесут непоправимого вреда здоровью? — его голос доносится издалека. — Все зависит от техники владения и, разумеется, поставленной цели. Убить, покалечить, наказать. Есть разница, да?

В общем и целом, хотелось бы отказаться от бесед и малодушно дезертировать с поля боя, но мои супергеройские способности дали заметную брешь. Для приличия активно дергаю цепи, однако не получаю никаких положительных результатов. Только расцарапанные запястья и саднящие лодыжки.

Навряд ли сумею вырваться, а растворяться в воздухе, к сожалению, разучилась. На юморе тоже далеко не уедешь.

К черту попытки перехватить бразды правления. Требую тайм-аут.

— Здесь богатая коллекция, мой дед увлекался сбором редких и качественных экземпляров. Использование многих летально, но есть довольно щадящие аппараты для незначительного воздействия. Не бойся. Сегодня мы ограничимся малым.

Шаги приближаются. Инстинктивно дергаюсь снова.

Не бойся? После этих слов в фильмах ужасов кого-то пилят на части, сжирают зомби или прочие потусторонние твари, рвут на ленты и раскатывают в аккуратный блин на асфальте.

Сегодня? Ты меня невероятно успокоил. Ну, все, если сегодня у нас легкий аперитив, то давай, хлещи сильней, называй грязными словами, а закончим эту зажигательную оргию на полу, вон прямо перед тем гробом с иголками, на которых запеклась кровь прошлых посетителей. Сплошная любовь и романтика. Получите, распишитесь.

Да, кто-то наверху определенно затянул с шутками. Даже после первого «почти признания» мне не светит нормальное, ванильное человеческое счастье.

— Плети бывают разных типов, однохвостные и многохвостные, есть снейки, без ручки. Удар во многом зависит от толщины и структуры кожи… не твоей, а плетки.

Что-то тугое обвивается вокруг талии плотными кольцами. Невольно вздрагиваю, вырываюсь.

— А еще от амплитуды воздействия, — тяжелое дыхание фон Вейганда щекочет спину. — Ты слишком сильно дергаешься, лучше этого не делать. В целях безопасности.

— Прости, не сдержалась, моему телу это все кажется опасным, — нервно улыбаюсь и вскрикиваю от боли в укушенной губе.

Черт, успела забыть. События развиваются чересчур стремительно.

— Почему бы нам не продолжить в более… приятном месте?

Все же стоит попытаться.

— Я хочу услышать правду. В своих ответах не сомневаюсь, чего нельзя сказать о твоих. Ты у нас маленькая лживая сучка, — растягивая слова, произносит он и покусывает мое плечо.

— Тогда принеси полиграф. Показатели надежнее, — стараюсь звучать бодрячком, но мне совсем не весело.

Фон Вейганд снова отступает, делает несколько шагов и останавливается напротив. Полные губы змеятся в удовлетворенной ухмылке, а темные глаза горят предвкушением, наслаждаются страхом.

— Лора, — мягко произносит он.

И сердце сладко сжимается. Пусть в сырости казематов, пусть на последнем кругу ада. Мое имя на его устах исцелит любые раны.

— Кнут самый опасный инструмент и самый лучший детектор лжи.

Damn. (Проклятье) Нет, не так. Bloody hell. (Кровавый ад) Полнейшее дерьмо, если честно.

Тугие кольца больше не сдавливают талию. Позволяю себе выдохнуть и тут же напрягаюсь, увидев орудие пытки в руках фон Вейганда. Не могу сдержать вскрик, когда он ударяет кнутом по полу с характерным щелчком. Будто разряд грома. Жмурюсь, съеживаюсь в комочек.

— Звук издает хлопушка, которую изготавливают из различного материала, к примеру, шелка или конского волоса, — следует пояснение невозмутимым тоном, будто мы находимся на приеме, беседуем о присмотренной им яхте в гребаном стиле арт-деко. — Но нельзя допустить, чтобы при ударе она коснулась кожи, рассекает мгновенно и очень болезненно. Одно неверное движение кнутом способно привести к очень серьезным травмам и уродливым шрамам.

Рукоятка кнута прижимается к подбородку, заставляет приподнять голову выше.

— Твое тело прекрасно подготовлено оргазмом, мышцы предварительно разогреты. Будет не так больно, как могло бы.

— Боже, — вырывается невольно.

— Knock, knock, knocking on the Heaven’s Door*, (Тук, тук, стучась в небесную дверь) — насмешливо напевает фон Вейганд, издеваясь над моей переводческой фантазией.

*достучаться до небес, оказаться на пороге смерти (прим. авт.)

Ему по вкусу все наши игры, сражения с заведомо предсказуемым исходом. Никакой злобы или ревности, эмоциональное отрицание отсутствует. Он прекрасно понимает и принимает происходящее, устанавливает собственные правила для забавы, развлекается, распяв мою душу на кресте. С исследовательским азартом проверяет на прочность, ограняет, стремясь достичь совершенства.

Ему интересно, нужен лишь повод, который я с завидным успехом регулярно предоставляю.

— Не надо боли, — заявляю поспешно. — Скажу правду.

— Посмотрим, — согласно кивает фон Вейганд и убирает рукоятку. — Твоя первая мысль, когда мы встретились.

Затаив дыхание, пытаюсь солгать правдоподобно.

— Не помню, была загружена работой и…

— Нет, — ухмыляется он с видом кота, ловко сцапавшего мышь.

— Хорошо, ты мне понравился, я думала, классно бы такого окольцевать, в смысле, женить на себе…

— Нет, — очередная ложь выявляется с молниеносной быстротой.

Но я не собираюсь сдаваться.

— Откуда ты знаешь?! — возмущаюсь. — У нас ты всем понравился, все хотели замуж! Хотеть замуж, между прочим, естественное состояние адекватной женщины!

— Маленькая лживая сучка, — фон Вейганд гладит меня по щеке, там, где его губы оставили кровавый бутон.

Чистосердечное признание смягчает наказание.

— Ладно, я подумала, было бы неплохо… было бы очень неплохо, чтобы ты разложил меня на столе, выставил всех из кабинета и на бумагах…

Замираю, не в состоянии поделиться секретом.

— Что? — требовательно интересуется он, нежно поглаживая за ушком, словно домашнюю зверушку.

— Трахнул, — выплевываю ответ с неприкрытой яростью. — Доволен? Я помешалась на тебе с первого взгляда, чокнулась и выбросила мозги на помойку. Льстит?

Его пальцы больно тянут за волосы, но я сдерживаю рвущийся наружу вопль, смотрю на палача с вызовом, и это его распаляет.

— Знаешь, сколько шлюх годами вьется вокруг, упрашивая их трахнуть? Ради денег или славы, или мечтают пощекотать нервы, или влюбляются и готовы по команде прилюдно раздвинуть ноги. Но скажи, — его губы опасно близко к моим истерзанным губам. — Скажи, что в тебе особенного?

Опять удаляется в сторону, останавливается за спиной, пальцы легонько скользят по коже, едва касаясь, словно крылья бабочки.

— Ни внешности, ни ума. Никаких талантов. Я знаю всю доступную информацию, но это не помогает. Не понимаю, как удается снова и снова притягивать, словно магнитом. Почему не надоедает.

— Не мне давать ответ на эти вопросы, — отвечаю очень тихо, глотаю предательские слезы.

— Я не спрашиваю, делюсь рассуждениями.

Рукоятка кнута движется по позвоночнику, от шеи до поясницы, медленно и неторопливо, вынуждая содрогнуться от неприятных предчувствий.

— Когда ты потрогала себя в первый раз?

— Что?! — пораженно выдыхаю.

Слышу, как он отходит назад, делает несколько неторопливых шагов.

— Когда ты сама себя коснулась впервые?

— Ты… ты издеваешься? — из горла вырывается нервный смешок.

Первый удар кнута обжигает мою кожу столь неожиданно, что я даже не кричу, только инстинктивно дергаюсь и сдавленно охаю.

— Такого не было, я не…

Второй удар гораздо ощутимее, вынуждает заорать и вжаться в поверхность креста, ища спасение.

— Не помню… я не помню!

Некоторые факты нельзя обнажить по собственной воле, даже под угрозой сиюминутной расправы. Безотчетно стремишься сохранить последний фрагмент. Держать в темноте, глубоко под сердцем, не показывать никому и никогда. Но удары стимулируют откровенность. Не могу молчать, кричу, захлебываюсь воплями, потому что нереально терпеть, сцепив зубы.

Фон Вейганд спрашивает обо всем. О фантазиях и ощущениях, первых поцелуях и мужчинах, тех, с кем я была, или мечтала бы оказаться. Он проводит суровый и беспристрастный допрос, выворачивающий мою душу наизнанку, принуждающий открывать вещи, о которых не принято говорить вслух.

Мои партизанские поползновения терпят крах. На сей раз все гораздо жестче и страшнее, чем когда-то давно на мягких простынях уютной кровати в элитной квартире.

И я признаюсь. С моим болевым порогом в шпионы не пойдешь, с его природным мастерством только в гестапо трудиться.

Искренне отвечаю сразу или после череды мастерских ударов. Рано или поздно выдаю постыдные секреты, тайны хранимые на дне, недоступные общественности до сего дня. Исповедуюсь безжалостному монстру.

— Твой милый жених Стас.

Фон Вейганд подходит ближе, запускает пальцы в мои волосы, резко тянет назад.

— Пожалуйста, хватит, — бормочу на автомате. — Прошу, не надо больше.

Издевательская ухмылка не сулит ничего хорошего, а горящий взгляд жадно изучает меня, впитывает боль и ужас.

— Как это было? Когда он трахал тебя, ты кричала так же громко как подо мной… или как сейчас? — ленивый тон, нарочито растягивает слова, насмехается. — Он удовлетворял твои желания? Вставлял жестко или наоборот был слишком нежным?

И я срываюсь, тормоза отказывают окончательно и бесповоротно.

Разумное и правдивое «ничего у нас не было кроме скромных поцелуев» поглощается слепой, безотчетной, не поддающейся контролю яростью. Наверное, когда тебя долго бьют, невольно хочется дать сдачи. Даже если это значит сигануть головой вниз в бассейн, из которого выпустили воду.

— Да! Стас удовлетворял все желания, — сама не узнаю собственный голос, низкий, с хрипотцой, сочащийся цианидом. — Умел быть ласковым, и делал грубо, и он прекрасно чувствовал мое тело. Лучший любовник. Из вас двоих. Член, конечно, поменьше твоего будет, но главное ведь, как воспользуешься… и да, поверь, он умеет правильно воспользоваться. И я стонала очень громко, и умоляла его продолжать, и это был незабываемый секс. Крышесносный секс. Знаешь, так говорят, когда очень, нет, просто невероятно хорошо! Еще нужны подробности? Дай бумагу и ручку, я набросаю примерную схему процесса. Вдруг поможет, и ты научишься…

Не успеваю договорить. Душераздирающий вопль ударяется о мрачные стены, скорбным эхом разносится по лабиринтам темного подземелья. Не сразу понимаю, что кричу именно я. Не могу вздохнуть, задыхаюсь, будто из груди вырвали легкие.

Кнут полосует спину, не ведая усталости, а ко мне приходит запоздалое раскаяние.

Слишком поздно. Раскаленные змеи ползут по истерзанной коже. Когти вонзаются глубже, принуждая вопить все громче и громче.

Вымаливаю прощение, признаюсь, что солгала, готова сознаться в чем угодно, лишь бы это прекратилось. Срываю голос, безвольно повисаю в цепях, продолжаю рефлекторно вздрагивать, хотя расправа окончена.

— Нет… нет, — шепчу осипшим голосом. — Ничего не было.

Мягкий поцелуй между лопаток заставляет дернуться, вскрикнуть от болезненных ощущений.

— Пожалуйста, я никогда… ни с кем…

— Знаю, — мои запястья и лодыжки неторопливо освобождают от оков. — Ты не умеешь мне лгать.

— Тогда зачем? — действительно не понимаю.

Он крепко держит измученное тело в своих руках, не позволяет рухнуть вниз, взгляд темных, почти черных глаз встречается с моим затуманенным взором.

— Вечер откровений, — криво усмехается фон Вейганд, медлит, словно решает, стоит ли шагнуть дальше, и, наконец, произносит: — Мне просто нравится слушать, как ты кричишь.

Господи, помоги, умоляю.

Падаю на пол, потому что он разрывает объятья. Свинец растекается под кожей, выедает изнутри. Бой крови стальными аккордами отдается во взмокших висках.

Слышу, как фон Вейганд отходит в сторону, вероятно, готовится к следующему этапу. Сквозь полуприкрытые веки наблюдаю за тем, как удаляются высокие черные, начищенные до блеска, сапоги. Собираю волю в кулак и делаю последний рывок, попытку разорвать заколдованный круг, вырваться из лап ночного кошмара.

Глубоко вдыхаю, осторожно поднимаюсь и бегу. Проявляю здоровый инстинкт живого существа, желающего избежать опасности, спастись из горящей клетки.

Упираюсь в решетку. Понимаю, что поступок идиотский, ведь замок закрыт, а ключ наверняка в кармане моего тюремщика, и хорошо бы предварительно стащить столь нужную вещичку, тогда всего пару движений отделяли ли бы от свободы. Кстати, прикольно запереть фон Вейганда здесь, а самой отдохнуть несколько дней. Впрочем, оценивая будущую перспективу, идея паршивая, да и…

— Далеко собралась? — его голос обдает жаром и холодом одновременно.

Нельзя убегать вечно. Приходит момент, когда необходимо сделать выбор, взглянуть в лицо своим страхам, пока они не растерзали тебя на части.

Не знаю… посмей.

Не смогу… пробуй.

Боюсь… преодолей.

Что-то щелкает во мне. Спусковой механизм особого назначения.

Медленно поворачиваюсь, облизываю вновь кровоточащую губу, пытаюсь держать спину прямо, наплевав на болезненный спазм.

— Накажи, — вызывающе усмехаюсь.

Получается машинально, без подготовки и коварных замыслов. Когда ты на краю, повержен в пыль и доведен до предела, остается только два пути. Моя дорога только та, что на вершину.

— С удовольствием, — обещает фон Вейганд.

Он подходит ближе, изучает, пробирается внутрь, пока не касаясь, просто рассматривая, держит под прицелом.

Мои пальцы смело ложатся на его живот, скользят в неспешной ласке, губы призывно распахнуты, а глаза горят. Становится очень жарко. Сразу и везде.

Клятвенно обещаю подумать и проанализировать ситуацию… позже.

Не сейчас.

Сейчас начинаю расстегивать рубашку фон Вейганда. Нагло и по-хамски.

— Mein Miststück. (Моя сучка)

Он подхватывает меня легко, будто пушинку, грубо прижимает к прутьям решетки, раздвигает мои ноги. Так резко и быстро, словно это одно движение. Почти впечатывает в железо силой своего тела.

Должно стать неприятно, но уже слишком горячо. Боль разжигает пламя, подливает масла в огонь, прокатывается тягучей и сладостной волной, собирается в низу живота, вынуждая стонать, дико и утробно, краешком сознания устрашаясь собственной извращенности.

— Да, твоя сучка, — крепче обнимаю его ногами, льну плотнее. — Твоя любимая сучка.

Фон Вейганд закрывает мой рот поцелуем, но я не сдаю позиций, уступаю на краткий миг, отвлекаю внимание и сжимаю зубы.

Пусть на его губе останется моя метка.

Пусть помнит всегда.

Приглушенный стон — лучшая награда, более сладкая, чем удивление и ярость. Коктейль самых разных эмоций, вспыхнувший в темных глазах.

— Пожалеешь, — шепчет он, расстегивая ремень.

— Да, — слизываю кровь с его рта, дразню зверя, вонзаю ногти в широкие плечи, выписываю бордовые узоры на коже, вынуждая рычать, а потом притягиваю ближе, сужаю пространство между нами до минимума. — Заставь пожалеть.

Кричу, когда фон Вейганд проникает в меня мощным толчком, овладевает жадно и ненасытно, жестко и жестоко, под стать нашим кровавым поцелуям, безжалостной алчностью которых можно убивать наповал.

Вечно голодные тела сплетены жарко, греховно, покоряют друг друга, сходятся в схватке, где нет победителей и проигравших. Души спаяны воедино, скованны и заключены навечно. Неразрывно и неразлучно, существуют неотделимо, научно необъяснимо.

Металл за спиной, металл на губах. Внутри нас, в наших сердцах.

Дело не в сексе.

Глубже.

Не отпускает.

Не отпустит никогда.

Глава 3.1

Добро пожаловать на темную сторону, Энакин.

Все порядочные люди оказываются здесь, сами того не подозревая. Это не значит, что мы стали по-настоящему плохими. Это всего лишь намекает, что мы теперь не слишком хорошие.

From virtue to vice…

В затхлости подземелья, под мрачными сводами темницы, на ледяных каменных плитах, пропитываюсь мученьями загубленных душ. Задыхаюсь и наполняюсь неведомой силой. Плененная тяжестью палача, терзаю натянутые канаты мышц ногтями, пытаюсь взять верх на чужой территории.

Смертоносный вихрь оттенков в наших горящих глазах. Зрачки расширены, отражают животную похоть. Яростная пульсация крови в сердцах, скованных одной цепью. Тугие удары по взмокшим от напряжения вискам. Голодные поцелуи вспарывают свежие раны, пускают яд по венам.

Заключенная вне человеческого облика. Отринув сомнения и страхи, уступаю животному инстинкту, выпускаю новую себя из клетки. Очертя голову, бросаюсь в темные воды.

…Из добродетели в порок.

Зачастую мы с маниакальным усердием бросаемся на поиски ответов, разбираем ситуацию на молекулы, сопоставляем и советуемся с бесчисленным количеством мнений, собираем важную информацию по крупицам, роем настолько вдохновенно, что земля под ногами дымится от гиперактивности.

Тщетно стараемся?

Плевать, будем копать дальше и глубже, быстрее и веселее.

Однако иногда разумнее сбавить обороты и основательно взвесить доступные факты, воспользоваться природной смекалкой или остатками здравого смысла. Понять, что в мире существуют такие двери, которые нельзя открывать, и задачи, которые выгодно оставить без решения. Исключительно в целях сохранения собственного ментального здоровья. Пока безумный синдром не подчинит тебя.

Приходит черед сделать передышку, остановиться и подумать, проанализировать происходящее и нервно перекурить, сминая сигарету в дрожащих пальцах.

А, впрочем, может быть слишком поздно. Проблематично повернуть время вспять и практически невозможно изменить развитие событий, когда болезнь вольготно обосновалась внутри, пускает корни все глубже и глубже.

Unter deiner Haut…

— Я сдерживался, — фон Вейганд грубо тянет за волосы, вынуждая вскрикнуть и запрокинуть голову назад. — Я и сейчас сдерживаюсь.

На коленях, голая и покорная, но не сломленная. Дерзкая настолько, что подчиняясь, бросаю вызов.

— Знаю, — зеркально отражаю знакомую ухмылку.

Он тоже стоит на коленях, не спешит раздеться окончательно, крепче притягивает меня, прижимается сзади.

— Неужели? — хрипло, почти рычание.

Его пальцы нежно скользят по моей груди в неторопливой ласке, а потом резко сжимают соски. Не кричу, лишь утробный стон срывается с окровавленных губ. Выгибаюсь и льну плотнее. Спиной ощущаю пряжку расстегнутого ремня и кое-что гораздо более массивное.

— Ты убить готов, на цепи держать хотел бы… без особого повода, даже не за измену, не за ошибку… и пытал бы иначе, гораздо жестче, как в самых смелых фантазиях, — рискованное движение бедер находит моментальный отклик в его теле. — Расскажи, о чем твои сны?

Фон Вейганд молча толкает меня вперед. Теряю равновесие, едва успеваю упереться ладонями в пол, мое лицо застывает в ничтожных миллиметрах от соприкосновения с каменной плитой.

— Лучше показать, — его смех заставляет тело покрыться мурашками.

Напряженный член прижимается туда, где мне обычно жутко расставаться с невинностью. Но страха нет.

— Давай, — призывно изгибаюсь.

— Проси лучше, — слегка отстраняется и медленно проникает чуть ниже, в правильное место, преднамеренно балует приятным сюрпризом. — В следующий раз повезет.

Его руки крепко удерживают бедра, не дают шелохнуться, проявить малейшую инициативу. Мучительно неспешные движения посылают волны дрожи по всему телу, демонстрируют единственно верный путь развития наших отношений. Показывают, что хозяин здесь только один, и он всегда сверху.

— Очень повезет, — повторяет с нажимом.

Зубы фон Вейганда впиваются в мое плечо, вынуждая дернуться и протяжно всхлипнуть, но ритм не ускоряется, а наоборот становится еще более плавным, накаляет до предела.

— Боишься преступить черту и потерять контроль, да? — дыхание сбивается, невольно перехожу на прерывистый шепот: — Вдруг сорвешься и сломаешь любимую игрушку, не выдержишь накала эмоций… Твоя маленькая грязная слабость не дает расслабиться… Ты не можешь выбросить из головы лживую сучку, и это должно раздражать…

Финальная нота крамольной речи сгорает в пламени порочного стона. Мощный толчок, будто удар отбойным молотком внутри, прошибает до слез, вынуждает безотчетно молить о большем.

— Не раздражает. Скорее, удивляет и выглядит занимательным.

Движения становятся жестче и ощутимее, наполняют низ живота болезненно сладкой свинцовой тяжестью.

— Я не срываюсь, а принимаю взвешенные решения, — поясняет нарочито серьезно.

Его язык скользит по свежему укусу, с нескрываемым удовольствием смакует мою кровь.

— Если посчитаю нужным преступить черту, ты умрешь, — звучит равнодушно, скупо смягчается продолжением: — На данный момент это не входит в мои планы.

Дорожка влажных поцелуев проложена от одного плеча к другому. Резкий шлепок по заду провоцирует вскрикнуть. Не от боли.

— Ублюдок! — теряю самообладание, сдавленно выдыхаю: — Не посмеешь.

— Уверена? — насмешливая ухмылка фон Вейганда осязаема. — В этом мире мало вещей, которые я не посмею совершить.

Он накрывает мои ладони своими, прижимается плотнее, подталкивает к пропасти сокрушительными движениями.

— Моя собственность, — дразнит жарким шепотом: — Я всегда в тебе.

…Под твоей кожей.

Фрагменты головоломки на поверхности, их легко и удобно скомпоновать воедино, собрать простой и понятный алгоритм.

Раньше улики указывали на очевидное — фон Вейганд любит меня, но боится это признать.

Не готов сдаться с поличным и тестирует допустимые пределы. Злится и наказывает самого себя за проявление банальнейшей человеческой блажи. За то, что покой и сон его сиятельства нарушила никчемная переводчица из сельского захолустья.

Однако теперь стало понятно — ему просто нравится все это. Рыдания и мольбы, отчаянные крики боли перемежающиеся с греховными стонами наслаждения, широкий спектр противоречивых ощущений на грани.

Фон Вейганд хочет приучить меня к извращенной системе наказаний и поощрений, подсадить, как на иглу. Обнажить звериную, темную сторону и выковать желанную мечту, воспитать идеальную женщину. Каждый шаг рассчитан и предугадан заранее, выверен, словно по нотам.

Легкий флирт перетекает в серьезные последствия. Аперитив завершен, на кону основное блюдо, и почему-то стремно предвкушать появление десерта.

Глава 3.2

Моя челюсть опять дала маху, хотя честнее сказать, маху дала я, а бедняжка пострадала за компанию. Опустив пикантные подробности, сухо резюмирую, что всем частям тела хорошенько досталось, будто стройная колонна бульдозеров несколько раз проехалась взад-вперед по бренным останкам. Синяки и кровоподтеки, царапины и ссадины, живописные засосы и следы укусов плюс ощущение общей перемолотости через мясорубку — максимально краткий перечень нанесенного ущерба.

Но я до сих пор дышу. Рекламная пауза отменяется. Имейте совесть, не переключайте канал.

Веселая выдалась ночка — интимные признания, разогрев с ярко выраженными элементами садо-мазо и пылкая схватка у железной решетки, продолжение боя на полу темницы, прямо на ледяных каменных плитах.

Машинально тянет поразмыслить о многих вещах.

Например, где и на ком фон Вейганд научился так мастерски работать кнутом, скольких женщин и каким образом успел оприходовать в подземельях, куда его бурное воображение способно завести нас в следующий раз, ведь спектр пыточных приспособлений широк и всенепременно поразит спецэффектами типа «душераздирающих воплей, моря кровищи, кишок в разные стороны».

Хм… пофиг.

Не желаю, отказываюсь думать. Невольно ностальгирую по временам, когда мой сказочный принц упрямо молчал, не спешил прояснять обстановку, заставлял томиться в счастливом неведении. Действительно, некоторые уравнения должны остаться со всеми положенными неизвестными.

Сразу признаюсь, из умных книг прочла только пресловутый «Букварь», потому как в детском саду воспитывали строго, да «Язык и перевод» Бархударова, потому как университетская специальность обязала. В остальном — смотрю выедающие мозг сериалы, морально разлагаюсь и всячески деградирую. В психологических тонкостях не сильна, в науках от меня толку нет.

Однако существуют в мире именитые специалисты, коим стоит довериться.

— Нет нужды искать ответы. Важные знания заложены изначально. Если в нашей голове возникает вопрос, то и ответ находится там же. Необходимо прислушаться к себе и отличить истину ото лжи, — говорил наш преподаватель по психологии, он же философ, а по совместительству культуролог и религиовед (в прошлом — военрук).

Ну, что вы хотите? Финансирование системы образования урезают, ставки половинят и четвертуют. Выживай, как можешь, вертись в меру возможностей, приобщай страждущий народ к знаниям.

Тем не менее, наш военрук товарищ надежный. И я ни словом не обмолвлюсь про то, как он делился воспоминаниями из прошлых воплощений, открывшимися в его памяти после принятия галлюциногенных грибов. Зачем раскрывать секреты падения Римской империи и настоящие причины Французской революции? Не собираюсь уточнять благодаря кому могу спеть гимн СССР в любое время дня и ночи. Упрямо промолчу, на счет того, кто жарил шашлыки на кафедре физики, используя ценные методички, выпущенные в ограниченном количестве.

To cut a long story short. (Короче говоря) Не надо искать ответы. Обнаружатся сами. Масштабно обнаружатся, мало не покажется, добавки просить не придется, и крепко пожалеешь, ежели возомнил себя начинающим археологом, вскрыл сомнительные гробницы, не обращая внимания на предупреждающие знаки о смертельных проклятьях.

Наверное, жутко сознавать, что о тебе знают абсолютно всё, вплоть до грязных эротических фантазий и опыта первой мастурбации, собрали подробное досье, осветили даже малозначительные факты вроде частных уроков испанского языка.

Не «наверное», правда — жутко.

Между тем, я теряюсь в догадках. Легче обчистить Форт-Нокс, чем добыть правдивую информацию о моем любимом садисте.

Кто таков: миллиардер, характер скверный, хорошего отношения не ценит.

Интересы: выдавать себя за простых смертных, дурачить и шантажировать людей, пытать их же, ну и по мелочи — наручники, плети, кнуты, камеры пыток.

Ближайшее окружение: стервозная жена, милая бабушка и очаровательный дедушка (когда-то нацист, но с кем не случалось глупостей по молодости?), папа с абсолютным музыкальным слухом и, логично предположить, где-то есть мама. Братья, сестры, дети, а так же прочие ближайшие родственники неизвестны.

Особые приметы: неповторим, соткан из противоречий.

В былые времена я пробовала вскрыть ноутбук фон Вейганда и бездарно провалилась. Вдруг его попытка оказалась на порядок удачнее? Ведь у меня пароль отсутствовал. Скрывать-то нечего, кроме фильмов про маньяков и зверской рок-коллекции. Прямо стыдно, что порнушкой на досуге не балуюсь.

Вспоминаю романтический сюрприз на Новый год, видео под названием «Зимняя сказка». Догадаться легко. Очень сильно намекает.

Горящее сердце на снегу, лихо сооруженная беседка, роскошно сервированный стол — слишком много совпадений, абсолютный out of character, не соответствует натуре прирожденного садиста. Фишка, на которую безоговорочно купится втрескавшаяся по уши девица вроде меня.

Как давно фон Вейганд спланировал это? Захватить и подчинить, закалить характер по своему образу и подобию с некоторыми оговорками? Сразу после нашего знакомства. При пожаре на заводе или еще в Киеве. Когда предложил жить вместе или неожиданно обнаружил невинность в идиотке, припершейся к нему по первому зову.

Прощаясь со мной, рассчитывал вернуться? Его короткое «увидимся» и щедро дарованная жилплощадь были не последним проявлением благодарности за приятный трах, а наполнялись глубоким смыслом, готовили серьезный задел на будущее.

Насколько далеко зашел в сборе досье? В течение какого периода проводил слежку? Воплотит ли свои угрозы в реальность? Причастен ли к исчезновению Стаса, с которым так жаждет поговорить?

Ресурсы миллиардера позволяют многое, в отношении меня — абсолютно все. Одного слова достаточно, хватит кивка головы, мимолетного жеста. И жизнь моих близких будет разрушена, они сполна расплатятся за чужие ошибки.

Складывается мало оптимистичная картина.

— Можете позвонить родителям, — говорит Андрей, возвращая мобильный, и сурово сообщает: — Звонки теперь отслеживаются, поэтому не совершайте глупостей.

Забываю ненавидеть сутенера-зануду, чересчур занята другими заботами.

— Спасибо, — киваю, нервно выбиваю знакомый номер на экране, поскорее хочу услышать родных, получить иллюзию стабильности, вернуться в уютный, пусть и далекий мир прошлого.

Но радости нет. Во рту становится невыносимо сухо, едва выдавливаю из себя приветственные слова, и голос противно дрожит, когда в очередной раз приходится соврать маме про «все хорошо».

— Ты долго не звонила, я начала переживать, — чувствует подвох на расстоянии.

— Ничего, сеть барахлила, — пробую смахнуть оцепенение, получается со скрипом: — У вас там как дела? Что нового?

— У нас нормально. Бабушка немного приболела, но это не серьезно. Обычная простуда.

— Болеет? Какая простуда? — практически срываюсь на крик: — Дай ей трубку…

— Не переживай, ничего страшного не случилось, а трубку сейчас дать не могу, я же на работе.

Черт, совсем забыла, в привычной реальности люди еще и работают.

— Мам, она точно в порядке? — горечь запекается поверх крови на моих искусанных губах.

— Да. Пожалуйста, не волнуйся, — уверенно произносит она, выдержав паузу, тихонько вздыхает и прибавляет: — Лора, мы очень скучаем.

Внутри неприятно царапает. Сглатываю не ком в горле, а двойную порцию толченого стекла. Глаза обдает огнем, приходится зажмуриться и перебороть себя снова.

— Я тоже, — уголки губ истерично дергаются, но голос звучит удивительно ровно, добавляю еще несколько фраз на автомате, потихоньку возвращаю контроль и прощаюсь уже совершенно спокойно.

Некоторое время сижу на краешке кровати, уставившись в одну точку, тупо и неподвижно. Спина натянута струной, кулаки сжаты.

Страх за семью постепенно вытесняется гораздо более сильным чувством. Без четких дефиниций, именно — чувством. Болезненный интерес сливается с острым любопытством, щекочет оголенные нервы.

В конце концов, на любое действие найдется противодействие, любую энергию можно направить в нужное русло. Надо только суметь. Взять пульт управления сокрушительной стихией и активировать требуемые опции.

Женщины созданы использовать мужчин, запрограммированы природой на противозаконное предназначение.

Кто я такая, чтобы спорить.

Безумно и самоубийственно представить, хоть на краткий, неуловимый миг вообразить подобное, но все же… власть фон Вейганда станет моей, если правильно подобрать ключ.

Урвать аппетитный кусочек пирога и заработать выигрышные очки. Задать выгодный курс безжалостному циклону. Присоединиться к плеяде любимых жен жестоких султанов и блистательных фавориток властных королей. Плевать, что большинство счастливиц закончили на плахе, в сырости темниц или паутине полнейшего забвения, пали жертвами заговоров или череды нелепых случайностей, а порой попросту приелись своим могущественным любовникам, были посланы в отставку по выслуге лет — кто-то сразу летально, кто-то — влачить жалкое существование в скромном загородном особняке.

Прекрасно понимаю, фон Вейганд скорее свернет мне шею, чем выпустит на волю. Даже утолив голод в полной мере, не позволит насладиться пьянящим ароматом свободы. Слишком много потратил сил, совершил значительные вложения, позволил влиться в плоть и кровь, а это не спускают на тормозах без последствий. Во всяком случае, он никогда не спустит и не простит. Глаз спокойно не сомкнет, если другой мужчина будет способен коснуться его единоличной собственности, овладеть тем, что принадлежит ему одному.

Ведь я полностью его. Игрушка и шлюха, маленькая лживая сучка, которую «занимательно» изучить и распластать под микроскопом, загнать в ловушку и наблюдать за реакцией, пресекать слабые попытки самообороны и воздвигать новые препятствия.

Мне придется лавировать, изворачиваться и разрабатывать идеальную стратегию. Не просто обольстить, а найти рычаги влияния. Задача сродни дрессировке урагана. Однако — почему бы и нет? Я готова рискнуть.

Что-то открылось во мне. Там, в полумраке пыточной камеры, на ледяных каменных плитах. Не плохое и не хорошее. Просто другое. И, похоже, эту часть нереально обуздать. Да и стоит ли? Главное — победа, и совершенно не важно, какую цену придется заплатить за воцарение на вершине и благополучие близких.

***

Кажется, с той безумной ночи прошла целая вечность, но миновал всего лишь день. Стандартный визит доктора и укоризненное шипение вечно занудного сутенера, грандиозный стратегический план и разработка практических мероприятий. Солнце взошло, одарив теплотой надежды, и скрылось за горизонтом, наполнив сердце тоскливым холодом.

Я успела сделать много важных вещей — поговорить с мамой, испугаться физических последствий от подвальных развлечений, пошагово выстроить тысячу мысленных сюжетов покорения жестокого противника и тысячу плюс один раз в них разочароваться.

А еще неожиданно уразумела, что не знаю о фон Вейганде/Валленберге ровным счетом ничего, в принципе даже меньше, чем ничего. Вижу исключительно то, что он позволяет рассмотреть. Картонные образы, одномерные лики, приближенные к истине, но сдобренные изрядной долей лжи.

Сегодня он неисправимый романтик, заставивший неопытное сердечко пылать посреди зимней стужи. Внимательный любовник, нежно исследующий каждый сантиметр желанного тела. Гостеприимный хозяин для важных гостей. Примерный внук, живое воплощение всех существующих добродетелей, учтивый и заботливый, не замеченный в предосудительных действиях. Мечта, сошедшая с обложки глянцевого журнала о богатых и знаменитых, щедро жертвующих миллионы на благо человечества.

А завтра расчетливый игрок, способный предугадать ходы противника наперед, с маниакальным наслаждением загнать жертву в капкан. Законченный эгоист, не допускающий сомнений в непререкаемости своего авторитета. Циничный ублюдок, вызывающий сдержанное восхищение сильных и неприкрытую зависть слабых. Беспринципный манипулятор, который моментально вычислит уязвимые места, а потом с ленцой сытого хищника во взгляде, нарочито равнодушно, без лишних церемоний ударит по самому больному. Если захочет, то ударит так, что больше не встанешь.

Истина всегда сокрыта между, не допускает удручающе черного или восторженно белого.

Хочу ли узнать правду?

Отворить последнюю дверь. Сорвать ухмыляющуюся маску рисованного злодея с его лица. Содрогнуться от ужаса. Замереть в немом восторге. Принять полностью, не выставляя условий, не подыскивая компромиссов.

«Хочешь или не хочешь, а придется, — пожимает плечами внутренний голос и нагло стебётся: — Терпи казак, атаманом станешь!»

Действительно, выхода нет. Довольно трудно использовать мужчину, располагая мизерной информацией о его психологическом портрете. Нужно вывернуть грязное белье, основательно покопаться в прошлом, вытащить на свет постыдные секреты. Выявить Ахиллесову пяту. Хоть что-то выявить для начала. Любую мелочь, дающую пусть минимальное, но воздействие.

— На каждого чокнутого садиста найдется подходящий кнут, — нервно облизываю истерзанные губы.

Воспоминания об ответном укусе и расцарапанной спине фон Вейганда приносят мстительное наслаждение. Закрываю глаза и погружаюсь в теплую воду, вдыхаю пряный аромат шикарной пены, удивительно пушистой и сверкающей, словно сошедшей с экранов романтичных кинофильмов. Позволяю телу расслабиться, получить заслуженный покой.

Ванна — неизменный спонсор моего хорошего настроения. Оптом шлет к черту горести и печали, снимает напряжение и разрешает вздохнуть спокойно, прочищает особо запущенные чакры и открывает прямой путь в астрал. Слова излишни… Попробуй сам!

Не пугайтесь, я до сих пор в эфире. Провожу детальный разбор полетов на волне радиостанции «Вынос мозга».

Какие данные предоставил к анализу герой моего романа?

— Трахает отлично, — усмехаюсь, ласкаю кончиками пальцев пышную пену, и мысли уносятся далеко от искристых пузырьков.

Хотя нет, не отлично.

По высшему разряду. В лучших традициях жанра. Так, что ноги не сдвигаются, ходить больно, а хочется еще, снова и снова, до синяков, до боли, до дрожи, ослепительных маленьких смертей и гусиной кожи.

Не просто трахает, приручает, приучает к себе, приковывает намертво. Пробуждает низменную, не иссякающую потребность, обоюдно неутолимый голод. Проникает в плоть и кровь, пропитывает сознание, отравляет и закаляет. Заставляет падать и подниматься, делая сильнее, принуждает использовать потенциал на полную мощность.

Первый и единственный мужчина. Слишком мало опыта для суждений о его мастерстве? Пусть так, но проверять и сравнивать не желаю. Что-то подсказывает — после господина фон Вейганда остальным там делать нечего.

Другие объективные достоинства?

— Умен, — из-под полуприкрытых ресниц изучаю красноречивые следы на запястьях.

Нельзя отрицать очевидное. Часто восторгалась его работоспособностью он-лайн, в чертогах родного завода. Шеф-монтажник не выглядел идиотом даже при абсолютно идиотских — стандартных для нашего производства — условиях. Всегда отстаивал права и добивался поставленной цели. От личного кабинета и отдельного авто до внесения нужных пунктов в официальные протоколы. Когда сказал, что без защитных костюмов никто работать не пойдет, никто и не пошел. Начальники на стенку лезли, в протоколах распинались, строчили яростные письма в головной офис. Все тщетно.

— Образован, — потираю виски, пытаюсь умерить ноющую боль в голове, противно зудящую, словно комар над ухом.

Профессионал в области механики. Прилежно изучал проблемные чертежи, устранял вероятные неточности. Прекрасно разбирался в устанавливаемом оборудовании, не гнушался помочь рабочим дельным советом, а то и лично закрутить сомнительный винт или смазать муфту.

Полиглот, успешно освоивший как минимум семь языков. Имею честь тестировать его русский и английский. Произношение — не придерешься. Указывает на стремление к совершенству, как в серьезных вещах, так и в незначительных мелочах. Во всем без исключения — работе, пытках, шантаже, насилии, декорировании кабинета, выборе одежды, покупке одеколона после бритья. Должно быть красиво и обязательно эстетично, чтоб радовало придирчивый взор искушенного ценителя.

В свою бытность на заводе вроде бы и «ровня» остальным сотрудникам, но совершенно другой. В каждом жесте угадывается особая выправка. То, что сразу не давало мне покоя, — его манера держать себя с достоинством. Не показным и кичливым, а сдержанным и учтивым, свойственным от природы, впитанном с детства.

Молчание порой звучит громче цветистых эпитетов. Позволяет понять, человек не только знает себе цену, но и пользуется спросом. Личность характеризуют поступки. Обильные словесные потоки не придадут пустоте рельеф.

— Культурный, щедрый, воспитанный и всесторонне развитый парень. Бритоголовый, рост почти два метра, косая сажень в плечах, агрегат по свистку приходит в полную боевую готовность. К тому же, полиглот с явными садистскими наклонностями! На территории каких прерий водятся подобные альфа-самцы? Limited edition (Ограниченный выпуск), немецкая сборка. Ходячий набор моих эротических фетишей, — медленно поднимаюсь, включаю душ, подставляю расслабленное тело под теплые струи воды.

Не проявление шизофрении, а заурядный разговор меня со мной. Развлекаюсь, покуда внутренний голос не спешит разрядить обстановку.

— Соперник силен, опасен и жесток, — постепенно смываю остатки усталости, концентрируюсь на главном, отбрасывая шелуху. — Думай, действуй, определяй слабости эмпирическим путем.

Победа не бывает легкой. Без труда достается лишь то, что не стоит ни гроша. Чем больше выстрадаешь, чем больше слез и крови прольешь, тем ценнее выигрыш.

***

Мое тело практически не дрожит, когда я поворачиваю ручку. Дыхание сбивается, но виной тому сладость предвкушения, а не горечь страха. Не испытываю ни капли ужаса, не поддаюсь отголоскам сомнений.

Дверь не заперта. Значит, меня ждут. Самонадеянно рассчитывать на эффект неожиданности.

Смело ступаю вперед. Замираю на несколько бесконечных мгновений, впиваюсь взором в знакомый силуэт, четко прорисованный в сгустившемся полумраке. Единственный источник света — ноутбук — отбрасывает яркие блики на благородный профиль.

Фон Вейганд в милом домашнем халате сидит на кровати, скрестив ноги по-турецки. Длинные пальцы пианиста порхают над клавиатурой, и я завороженно слежу за этим процессом. В моей голове не возникает ни единой разумной мысли. Просто стою и смотрю. Потеряв счет времени, не замечая иступленного биения собственного пульса.

Стратегия? Игра? Очередной поединок?

Не знаю, этот мужчина нужен мне, жизненно необходим. Мучительно хочется касаться его. Касаться везде. Впускать в себя, наполняться им до предела, наслаждаться, погибать и воскресать в жестоких руках.

Фон Вейганд не реагирует, полностью погружен в дела, не проявляет ни малейшей заинтересованности.

Я не выдерживаю, делаю несколько решительных шагов, подхожу вплотную, немного помедлив, забираюсь на кровать. Сажусь прямо напротив него. Покорная, ведь снова на коленях, и дерзкая, ибо опять бросаю вызов.

Словно шпаги дуэлянтов, наши взгляды скрестились, зажигая пламя. Дикое и порочное, невозможное, не поддающееся контролю. I bet (Готова поспорить): в этот момент мы чувствуем одно и то же. Жаждем, возбуждаясь все сильнее. Желаем схватить, подчинить, разорвать. Слиться воедино, погрузиться друг в друга, отдаться власти первобытных инстинктов, когда мощные толчки крови в покрытых испариной висках лишь подстегивают требовать большего, а мир вокруг обращается в пепел.

— Тебе следует вернуться в свою комнату, — фон Вейганд перестает печатать, чуть отклоняется назад, опираясь на ладони, а потом издевательски ухмыляется и вкрадчиво спрашивает: — Неужели настолько не терпится?

На моем теле живого места не осталось после минувшей ночи, болит там, где и признаться стыдно, поэтому логичнее просить отсрочку, а не продолжение банкета. Тем более, по негласным правилам я гарантировано получаю время на восстановление. Меня не трахают до полного изнеможения, дают шанс прийти в норму и отдохнуть, дальше поцелуев и объятий никогда не заходим.

Но теперь все иначе. Изменилось неуловимо и навсегда.

Фон Вейганд прекрасно понимает, что происходит между нами. Сам добивался этого — захватить, переделать, подмять под себя целиком и полностью, оставить только частичную индивидуальность. Огранить в соответствии с личными предпочтениями. Дергая невидимые нити, управлять послушной марионеткой, периодически предоставляя ей иллюзию выбора.

— Если бы я делала то, что следует, никогда бы не оказалась здесь, — делаю ударение на последнем слове, и язвительно усмехаюсь: — Да, мне не терпится. Ужасно соскучилась по твоему члену.

Темные глаза наполняются холодом, утратив насмешливые искры, а уголки губ, чуть дернувшись, опускаются вниз, придавая лицу недоброе выражение. Зверь готовится к прыжку. Хочет наслаждаться податливой плотью, врезаться глубже, срывая с истерзанных губ униженные мольбы и гортанные стоны.

Физически ощущаю, как его взгляд скользит по моему телу, останавливается на тяжело вздымающейся груди. Ни скупое освещение, ни тончайшая ткань ночной рубашки не скроют затвердевшие соски.

— Meine Kleine (Моя маленькая), — обманчиво мягким тоном произносит фон Вейганд и отставляет ноутбук в сторону. — Моя бедная глупая девочка.

Не успеваю даже слабо пискнуть, оказываюсь на спине, распластанная тяжестью безжалостного палача. Задыхаюсь от неожиданности, судорожно пытаюсь вырваться, пробую хотя бы ударить, но он легко перехватывает мои запястья одной рукой, крепко стискивает, вынуждая закричать.

— Тише, — строго повелевает фон Вейганд. — Не советую сопротивляться.

Разве бывает жутко и горячо одновременно? Проклятье, с ним постоянно именно так.

— Ты решила, что способна установить свои правила и управлять. Собираешься получить выгоду, верно? — в его голосе звучат опасные нотки. — Казалось, мы выяснили спорные вопросы прошлой ночью.

Нервно сглатываю и, набрав побольше воздуха в легкие, выдаю пламенную речь:

— У кого-то развилась мания преследования на почве безумного стремления властвовать всегда и во всем. Будто ты не хотел меня сегодня видеть! Голова болит? Или это «такие» дни? Да — пришла, соскучилась… и что дальше? Представь, истосковалась не только по члену, но и по тебе. Вы же вроде как в комплекте идете. Хотела сделать хорошо. Может быть, минет хотела сделать. Королевский, между прочим! Не понравилось, наказал бы… да и без повода можешь наказать. Жестко, как нравится. Но нет, это ведь слишком скучно! Скучно, когда к тебе пришли просто потрахаться или пососать… надо обязательно уличить в коварных планах. Прямо скандалы, интриги, расследования…

Пораженно замолкаю раньше, чем планировала, потому что фон Вейганд начинает смеяться. Он больше не держит меня, перекатывается на бок и продолжает совершенно бесцеремонно хохотать. Вспоминаю сгоревшую сковородку и нападение гигантского паука. Даже тогда шеф-монтажник впечатлялся гораздо меньше. А уж сейчас, накануне очередной расправы, его реакция заставляет предположить, что два психически неуравновешенных человека составили идеальную пару.

— Это, правда, смешно? — наконец, решаюсь уточнить.

С трудом удается побороть в себе желание прибавить «Согласно установленному сценарию, ты насиловать должен, а не ржать аки конь». Все же не стоит лишний раз искушать судьбу.

— Нет, — он берет меня за руку, переплетает наши пальцы и, когда продолжает говорить, в его голосе слышится сдерживаемый смех: — Другую женщину за твои слова и поступки я бы убил. Не могу представить, чтобы кто-то так себя со мной вел.

Ему определенно удаются изысканные комплименты. Поворачиваюсь на бок, снова оказываюсь напротив фон Вейганда, всматриваюсь в родные черты. Сейчас мы выглядим обычными любовниками, растворяются нерушимые стены, исчезают любые преграды. Словно вернулись в обновленную версию прошлого — среднестатистический немец и его украинская переводчица. Ни сумрака подвалов, ни душевной темноты.

Однако счастье длится не долго. Идиллия не бывает вечной. И мое сердце дает перебой, когда ровным и спокойным тоном раздается следующая фраза:

— Ты собиралась говорить об Андрее, — не вопрос, а утверждение.

Подсветка ноутбука гаснет, погружая нас в ночь. Поздно отрицать, ведь фон Вейганд уже прочел ответ, горящий неоновыми буквами у меня на лбу.

— Мечтала испытать силу моих нежных чувств. Я же обязан наказать предателя, — он берется за край ночной рубашки, медленно и неумолимо начинает поднимать ее вверх, скользя пальцами по леденеющей коже. — Сначала предлагаешь десерт, а потом можно и о деле поговорить. Признаю, эта тактика не лишена шанса на успех.

— Откуда ты знаешь то, о чем я боялась подумать?! — вырывается совершенно непроизвольно.

Конечно, мне хотелось расквитаться с занудным сутенером, сполна отыграться за подставу. Конкретный план действий отсутствовал, только схематические наброски — удовлетворить похоть, дождаться удобного момента и ввернуть несколько знаковых реплик. Глупо не попробовать, не воспользоваться удобной возможностью.

— Я знаю тебя лучше, чем ты сама, — фон Вейганд опять оказывается сверху. — Подними руки.

Мой единственный наряд снят, горячие ладони тут же ложатся на грудь, слегка сжимают, движутся ниже, касаясь ребер, и возвращаются обратно, стискивая крепче.

Недавние размышления об удачливых фаворитках и поиске уязвимых мест выглядят полнейшим бредом. Разом теряю боевой запал. Наконец, понимаю, что нельзя играть на темной стороне, не будучи темным. Мало считать себя отрицательным персонажем, нужно быть им. При всем желании бездарно проваливаюсь.

«Этого монстра под каблук не загнать, — удрученно признает внутренний голос, а после истерично стрекочет: — На что ты, вообще, рассчитывала? Лгать ему не умеешь. Притворяться тоже! Он раскусит тебя в два счета! Уже раскусил, а теперь сожрет и не подавится».

Несмотря на страх и на провал радужных перспектив, внутри теплится врожденное упрямство.

— Андрей действительно виноват. Он специально все организовал, — делаю новый ход. — Ты должен догадываться о мотивах и…

— Я не догадываюсь, я абсолютно уверен, — обрывает фон Вейганд и шепчет прямо в мой рот: — Андрей тебе не враг, а если станет им, то пожалеет.

— Обещаешь? — ласкаю языком памятную метку на его нижней губе.

— Достаточно разговоров, — он улыбается и прибавляет: — На будущее лучше запомнить — я не стану твоим карманным щенком. Но существует один способ управлять мною…

— Какой? — берусь за пояс его халата, пытаюсь развязать.

Фон Вейганд ловко отстраняет мои руки, заводит над головой и хрипло шепчет на ухо:

— Получить личное разрешение.

— Вряд ли это возможно, — не удерживаюсь от саркастического смешка.

— Посмотрим, — уклончиво отвечает он, покрывая мою шею короткими поцелуями, опускается все ниже и ниже, исследует трепещущую грудь, и, оторвавшись на миг, насмешливо заявляет: — Жизнь полна сюрпризов.

Очень скоро становится невыносимо горячо, глаза наполняются слезами, а дыхание перехватывает.

Не думаю о том, почему суровая длань правосудия не спешит с мгновенным наказанием злоумышленника после поимки на месте преступления. Или о том, как удается вызвать искренний смех у того, кто обычно держит чувства в стальной хватке, и что, собственно, особенного в заурядных словах и поступках, за которые других бы не пожалели, а в моем исполнении только умиляются.

Некоторые вещи лучше не анализировать. Довести до кипения и заценить результат гораздо позже.

А сейчас… жажду парить над пропастью, наслаждаясь сквозь плену боли.

Глава 3.3

Миллиардеры тоже делают это. Возможно, даже больше и чаще, чем остальные люди. Целыми днями напролет, иногда ночами, в самых разных позах — на кровати, за столом, в ванной комнате и на балконе, в гостиной и в столовой, в роскошных авто и на борту частных самолетов. Если честно, практически везде, в любое время суток они, не останавливаясь ни на миг, работают.

Да, работают. А вы о чем подумали?

Бытует миф, что богачи заняты только выстраиванием громадных особняков, коллекционированием дорогущих яхт, модных машинок, выпущенных ограниченным тиражом, или совсем раритетных, скупка картин стоимостью в сто и более лямов, а по мелочи — яиц Фаберже, бриллиантов, рубинов, изумрудов, etc.

Обидно, досадно, однако это не миф, а жестокая реальность. Ко всем вышеперечисленным опциям приходится добавить скучную и бесполезную работу. Ну, это только для того, чтобы было на что выстраивать, коллекционировать и скупать. В остальном все функционирует по старой схеме — чем старше (влиятельнее) дети, тем дороже (круче) их игрушки.

Итак, холодными декабрьскими вечерами фон Вейганд трудился за ноутбуком и телефонами на благо нашего обоюдного процветания, пока я мирно дремала на поводке у его ног.

Конечно, гоню.

Че, порядочному человеку уже и пошутить нельзя? Если бы не мое неистребимое, пусть и больное, чувство юмора, давно бы веревку мылом мылила. Буквально.

Я полностью оккупировала комнату фон Вейганда. Знай наших! Вещи потихоньку перетащила, он и опомниться не успел, как моя зубная щетка поселилась в непосредственной близости от его. Многозначительно хмыкнул, тем не менее, возражать не стал.

Господин Валленберг нагло трепался по мобильному на всех доступных языках и сосредоточенно пялился в экран ноута. Было совершенно наплевать, о чем он говорит и что конкретно делает, лишь бы не останавливался. От одного его вида мой бедный мозг испытывал мультиоргазм, и я больше не мечтала излечиться от пагубной зависимости.

Наша близость усилилась, ощущалась безотчетно, читалась в расширенных зрачках, мимолетных движениях и выразительном молчании, когда слова излишни.

Мои права вернули с приятными дополнениями. Все те же выезды в город, но список разрешенных мест значительно расширен, время на посещение салона красоты и шоппинг-центров продлено, выдана веб-камера для более приятного общения с родителями.

Мне позволили осмотреть особняк в полном объеме, чем я с радостью воспользовалась.

Должно же тут быть что-то интересное помимо парочки комнат, атмосферной камеры пыток, зимнего сада для релакса, бального зала и кухни. Ладно, данные места навевают приятные воспоминания, поэтому нельзя недооценивать их очевидную прелесть, но все же хочется свежих впечатлений.

С рвением, достойным Колумба, я бросилась на поиски новых горизонтов и обнаружила роскошный кинозал. Ну, как кинозал? Так, рядовая комнатушка размером с пару-тройку скромных квартир каких-нибудь честных депутатов, чьи руки ничего не крали.

Стены выкрашены в темно-бордовый, пол устлан черным ковровым покрытием, кожаные диваны цвета спелой вишни выставлены полукругом прямо перед гигантским экраном. Тут тебе и 3D, и все, что душе угодно.

У меня вошло в привычку при полном боевом параде, если конкретно — в изысканном вечернем платье, с макияжем и прической, совершать захватнический набег на кухню и вооружившись съестными припасами просматривать новые серии любимого сериала. Разумеется, без Кудрявого началось унылое говно, однако на большом экране даже оно сойдет за бодрую какаш… конфетку. Я хотела сказать именно «конфетку».

— Вы хорошо себя чувствуете? — осторожно спрашивает Андрей, перехватив меня у двери кинозала.

— Вашими молитвами, — лучезарно улыбаюсь.

— Это же не еда, — неверующим взглядом изучает тележку с продуктами. — Чипсы, шоколадная паста, пирожные… вы это сразу будете есть?

— У нас снова запрет на нормальное питание? — сразу напрягаюсь и хватаю эклер, едва удержавшись, чтобы не прижать самое дорогое к сердцу.

— Нет, но такими темпами вы загубите свой желудок. Слуги ежедневно готовят прекрасный…

— Андрей, не нагоняйте тоску, — беру кусочек колбасы, кладу на пирожное и с наслаждением кусаю: — Надо позволять себе маленькие слабости… разгрузочные… эм, загрузочные дни!

— Давно у вас такая слабость появилась? — настороженно интересуется он.

— С детства, — умудряюсь весьма разборчиво пробурчать ответ, дожевывая импровизированный бутерброд.

Андрей недоверчиво хмурится, внимательно изучая мою фигуру. Видимо, прикидывает, как с подобными вкусовыми пристрастиями я умудрилась не разъесться до необъятных габаритов.

— Кстати, почему у нас нет соленых огурцов? Совсем никаких солений нет. Это возмутительно! — со знанием дела киваю головой, а после непродолжительных размышлений добавляю: — Хотя к черту соленья, где черная икра? Мы, что, бомжи какие?

— Я распоряжусь на счет икры, — обещает сутенер, не сводя с меня сосредоточенного взгляда.

— И ананас хочу, включите в список.

Как говорится, куй железо, пока горячо.

— Непременно. Если позволите, хотел бы порекомендовать вам этот сериал, — он кладет желтый конверт рядом с чипсами. — Посмотрите прямо сейчас. Не уверен, что вам понравится сюжет, поэтому сразу советую воспринимать происходящее максимально спокойно, с долей отстраненности. Господин Валленберг скоро к вам присоединится.

Дурное предчувствие заворочалось под ребрами в преддверии неминуемого подвоха.

Мне стало не по себе.

Нет, не так. Мне стало немножко неприятно.

Вообще, мне по жизни часто становилось немножко неприятно.

Например, на защите.

— Пять минут позора и вы с дипломом. Будет не больно, — обещал куратор, толкая подопытную студентку в аквариум с белыми акулами, тьфу, в аудиторию приемной комиссии.

Или когда мой одногруппник Ярослав, желая прослыть опытным любовником, публично описал под какой музыкальный трек и сколькими пальцами штурмовал запасные ножны своей боевой подруги в разгар бурного полового акта. Прости Candy Dulfer — Lily was here, пришлось удалить тебя из плей-листа.

Или когда Леонид…

А, впрочем, не важно. Дипломы, задницы и даже мой бывший никогда не сравнятся с теми ощущениями, которые организованной толпой последовали дальше.

Закатываю тележку в кинозал, разрываю конверт и безотрывно всматриваюсь в DVD-диск, самый обычный, с простой подписью, выполненной черным маркером, лаконичной и наталкивающей на ворох мыслей разного калибра.

— Анна, — читаю вслух, как будто ожидаю, что по мановению волшебной палочки надпись изменится или возникнут дополнительные строки, описание сюжета.

Включаю проигрыватель, вставляю диск, немеющими пальцами нажимаю кнопку на пульте, и опускаюсь на диван.

Первая серия снята на одну камеру. Качество не слишком хорошее, явно заметна зернистость. Перед нами хорошо обставленный кабинет, можно рассмотреть поверхность стола, кресло напротив, диванчики по обе стороны, картины и полочки с разными папками, но взгляд первым делом упирается в дверь, которая прямо по курсу.

Вкрадчивый стук и ответное «Проходите», сказанное приятным баритоном. Только сейчас замечаю мужские руки на поверхности стола, они оживают, начинают перебирать бумаги, самого человека не видно, остался за пределами кадра.

— Добрый день, вы меня вызывали, — говорит моя подруга Анна, возникшая на пороге.

Волосы уложены в аккуратную прическу, на лице минимум косметики и очки (скорее всего, для имиджа, ведь у нее никогда не было проблем со зрением), фигура упакована в строгий деловой костюм.

Начало разговора постепенно нагоняет на меня тоску, обмен любезностями, выяснение общих рабочих вопросов. Попутно узнаю, что Анна работает в отделении той самой немецкой компании, что подарила мне романтичного шефа-монтажника, причем филиал находится в России. Значит, туда она убралась без объяснения причин и слезливых прощаний.

Мужчина-руководитель явно большая шишка, заметно по тону его голоса, по содержанию фраз и постановке вопросов. Анна явно переживает, недоумевает, почему рядовую сотрудницу вызвали в кабинет такого важного человека. Признаюсь, мы недоумеваем вместе, пока он не говорит:

— Что вы знаете о мистере фон Вейганде?

Сжимаю пульт от проигрывателя так крепко, что пальцам становится больно, но я не обращаю внимания.

— Мистер фон Вейганд работал с нами, на заводе, он выполнял обязанности…

— Анна, я поставлю вопрос иначе, — мягко прерывает ее мужчина. — Что рассказал вам мистер Ригерт?

— Не вполне понимаю, — осторожно произносит моя подруга, но ее чувства выдает стремительно бледнеющие лицо, хоть в остальном она безупречна.

— Вы же умная девушка, ценный сотрудник нашей компании, о котором я получил только положительные отзывы. Я надеялся на гораздо большее понимание с вашей стороны. Не тревожьтесь понапрасну. Мне и без того все известно. Мистер Ригерт помог вам устроиться сюда, так? Лично просил, оказывал содействие… наверное, вы не хотите подставлять его под удар?

Пауза. Анна отчаянно пытается собраться с мыслями, наконец, выдает не слишком связное:

— Я не знаю, могу ли… да, он помог… но… понимаете…

Ее голос дрожит, видно, что ей чертовски неудобно сидеть под прицелом у начальства, она мечтает выбраться из однозначно невыгодного положения, однако понятия не имеет как это сделать.

— Хотите воды? Кофе или чай? — предлагает мужчина и добавляет: — Не бойтесь, Анна, вам не угрожает ничего серьезного.

Догадываюсь, о чем она думает — «совсем ничего» или «ничего серьезного». Тем временем, он связывается с секретаршей и отдает распоряжения, снова завязывает непринужденный разговор ни о чем, продолжает только после того, как моя подруга успокаивается и дегустирует чашечку кофе.

— Что конкретно вам рассказывал мистер Ригерт?

— Что они проверяют заводы, — капитулирует Анна. — Тайно получают важную информацию о реальном положении дел на предприятии, а это… не совсем законно. Об этом даже не все сотрудники компании знают, а те, кто знают, подписывают специальные бумаги о неразглашении. Все, больше ничего не знаю.

Бинго. Просто таки джек-пот. Сериал становится все интереснее.

— Разумеется, основная сфера деятельности нашей компании — это разработка и установка нового оборудования, — вносит больше ясности руководитель. — Далеко не каждый сотрудник знает о втором направлении. Проверка предприятий по всему миру. Для этого у нас имеется особый штат, именно туда входили мистер фон Вейганд и мистер Ригерт.

Он рассказывает намного больше. О том, кому такая информация нужна, как ее используют и за сколько продают. Приводит факты, случаи, широко освещенные в прессе, делится секретами.

Уверена, и мне, и Анне абсолютно ясно одно — ситуация паршивая. Такими познаниями не сыплют ради красного словца, за них и убить можно. Чем больше всплывает на поверхность, тем страшнее становится.

— Нам пришлось навсегда прекратить сотрудничество с мистером Ригертом, — подводит знаменательную черту приятный баритон. — За нарушение конфиденциальности.

Моя подруга не в силах сдержать нервного кашля, снова берется за чашку, но та выскальзывает из дрожащих пальцев и, судя по звуку, разбивается вдребезги.

— Успокойтесь, Анна, — произносится с долей недоумения и насмешки. — Это же не боевик про русскую мафию. Мы действуем исключительно в рамках закона. Когда я сказал о прекращении сотрудничества, то имел в виду, что мистер Ригерт больше у нас не работает. Впрочем, с той рекомендацией, которую он получил, вряд ли сумеет найти должность в другой компании. По крайней мере, на территории Европы.

А далее следует заманчивое предложение. Из тех, на которые не отвечают отказом.

— Мы могли бы предложить вам должность в головном офисе, в Германии. С вашим уровнем немецкого это вполне реально. Сами понимаете, другой уровень зарплаты, — завлекает руководитель, щедро сдабривая речь цветистыми эпитетами о бонусах и приятных приложениях, широких перспективах карьерного роста.

Успеваю внутренне успокоиться вместе с Анной.

— Есть только одно условие, — приходит черед для ложки дегтя. — Необходимо подтвердить некую информацию о вашей подруге Лоре Подольской.

— Какую? — удивление автоматически вырывается наружу.

— Я дам вам подробные указания после подписания соответствующего договора о неразглашении, — раздается уклончивый ответ. — Понимаю, нужно время на раздумья, вопрос серьезный.

— Нет, почему же, — тихо произносит Анна, помедлив несколько секунд.

И мое горло режут тупым ножом.

— Я согласна.

Нажимаю на паузу. Физически невозможно дышать, внутренности обдает кипятком. Закрываю глаза, пробую успокоиться, хоть немного прийти в себя.

Мне давно известно, что подруга удачно продалась и услужливо плела моим родителям сказки Венского леса. Но знать и видеть — абсолютно разные вещи.

Последующие серии не менее захватывающие. Пусть качество съемки не голливудское, а камера одна, мне вполне хватает спецэффектов.

— … Родители Лоры считают, что она пропала без вести, — знакомый баритон повествует о подробностях.

— А она? — сдержанный вопрос.

— Не думаю, что вы когда-нибудь встретитесь вновь, — обтекаемая реплика с недвусмысленным намеком.

— Понятно, — коротко и ясно. — Что именно я должна им сказать?…

Больше не останавливаю ход событий, просматриваю до самого конца, кадр за кадром, пытаюсь найти оправдание и не нахожу. Ищу не для Анны, для себя, собственного понимания, хотя бы малейшего.

Способна принять страх потерять работу, навредить семье, лишиться жизни. Способна уразуметь желание карьерного роста и личной выгоды. Глупо отказываться или рисковать.

Но до слез пронимает равнодушие. Быстрое согласие, похвальная инициативность. Не замечаю ни капли сомнений, никаких отголосков раскаяния. Даже секундных колебаний нет.

Черт побери, когда режешь чужую глотку, то имей совесть, огорчись, а?!

Вижу, как Анна продвигает идею об участии в проекте своей мамы. Пусть звонит моим близким, подтверждает легенду.

— Для правдоподобности, — смотрит в скрытую камеру широко распахнутыми, невинными глазами.

Смотрит прямо на меня, и тошнота невольно подкатывает к горлу.

— Да, все очень хорошо! С Лорой все отлично! Да… не волнуйтесь, — радостно щебечет в трубку, на ее счастливом лице не возникает ни единой мрачной тени.

А зачем волноваться? Германия, головной офис, новая работа, квартира — головокружительный успех. Похоже, муки совести спрятаны столь далеко, что и не докопаться. Если они, вообще, есть.

Трудно сказать, как долго сижу на диване, не сводя глаз с экрана, застывшего чернильно-черным саваном. Все еще надеюсь получить озарение, простить и отпустить. Не готова к той слепящей ярости, что поднимается со дна души, затрудняя дыхание, закручивая бездонную воронку в районе солнечного сплетения.

«Shit happens, — резонно заключает внутренний голос и выполняет политкорректный перевод: — Забей».

Горячие пальцы ложатся на мои плечи, медленно обводят контур, стягивая тонкие бретельки вечернего платья.

— Жизненная история, — говорит фон Вейганд.

— Не спорю, — едва шевелю губами.

— Эта компания принадлежит мне… хм, опосредованным образом. Иногда сами о своих же заводах данные собираем. Но, кажется, я не упоминал, про заводы в собственности Валленбергов?

Он стоит сзади, но, даже не поворачиваясь, абсолютно уверена, полные губы змеятся в улыбке.

— Нет, не упоминал, — отвечаю все так же тихо.

— Я могу сделать с Анной все, что угодно, — он наклоняется, вдыхает аромат моих волос, и намеренно растягивая слова уточняет: — Все, что тебе угодно. Выбирай.

Всё…

Отдается эхом в ушах, обдает тело раскаленной волной дрожи, заставляет пальцы на ногах поджиматься. Возбуждает и страшит, будоражит и отталкивает. Безумным вихрем эмоций врывается в самую суть, пробирается к нутру, приближает на край пропасти.

Подвластно абсолютно всё. Любая игра, изысканная мерзость, коварный план. Развлекайся в свое удовольствие, поддайся естественному инстинкту, закономерной реакции хищника. Прояви изощренную фантазию, изгаляйся сколько душе угодно, вынуди страдать. Познай сладость вседозволенности, не задумываясь о последствиях.

Чужая жизнь в твоих руках. Власть вершить судьбу — жестоко мстить и милосердно прощать, покарать и отпустить грехи. Догнать, растерзать, поставить на колени. Унизить и уничтожить. Разрушить, не оставив камня на камне, сделать так, чтобы враг проклял день своего появления на свет.

Больше чем искушение. Настоящее испытание. Не просто проверка, гораздо серьезнее, вглубь от поверхности, сквозь магму к земному ядру.

— Пытаешься вызвать ненависть к ней, — слова звучат еле слышно, практически неразличимо в гнетущей тишине кинозала.

— Нет, — пальцы фон Вейганда чертят узоры на обнаженных плечах, ласкают, обводят, легонько сжимают. — Мне бы очень этого не хотелось.

— Тогда что? — вопрос пропитывают истеричные нотки.

Он чувствует мое напряжение на грани срыва, наслаждается очередным силовым перевесом, упивается превосходством. Начинает новую игру, с заведомо предрешенным исходом, ведь победитель в наших сражениях остается неизменным.

— Ненависть — слишком сильное чувство, — ироничная усмешка будоражит и без того искрящиеся напряжением нервы. — Слишком сильные чувства мешают трезво анализировать происходящее.

Ни ангел, ни бес. Дьявол за моей спиной.

— Ты подстроил всю ситуацию, — устало вздыхаю, не собираюсь пасовать, раскрываю карты. — Принудил, подкупил, соблазнил положением и деньгами. Понятно, удар в спину… вот только нож дал ты.

— Наивная, — ладони скользят ниже, пробираются под тонкую ткань вечернего платья, сжимают грудь, заставляя приглушенно всхлипнуть. — Правда считаешь, что Анна была твоей подругой? Что плохой Валленберг заманил ее в ловушку заманчивой должностью?

Не знаю.

Клянусь, ничего не знаю и не понимаю. В его руках отказываюсь соображать, подпадаю под магнетический эффект высоковольтных прикосновений. Эти ласки оставляют сквозные ранения на грешном теле.

— Нож можно вручить любому человеку, но не каждый пустит оружие в дело, — горячее дыхание обжигает шею, вынуждает трепетать. — Некоторые мечтают ударить больнее, однако им не всегда предоставляется удачная возможность.

— Глупости, — пробую отстраниться, сбросить порочные путы.

Пальцы фон Вейганда лишь сильнее впиваются в грудь. Спокойный, нарочито равнодушный тон щекочет нервы, стальным лезвием движется по покрытой испариной коже, вкушая момент с убийственной неторопливостью:

— Анна часто жаловалась вашему начальнику. Говорила, что ты совсем не справляешься с работой, что многие иностранцы очень недовольны твоим знанием терминологии, поскольку ты постоянно допускаешь ошибки в переводе. Она приводила конкретные примеры, просила обратить пристальное внимание и добавляла, что ей очень неудобно такое сообщать о подруге, но работа есть работа. Личные симпатии нельзя учитывать. Ты с трудом ориентируешься в ключевых понятиях, создаешь на производстве опасные ситуации. Подобную халатность необходимо пресечь.

Отказываюсь верить. Невозможно и необъяснимо, не поддается здравому смыслу. Почему, зачем — сотни дурацких вопросов в голове, а с дрожащих губ пораженным возгласом срывается самый банальный:

— Что?! — тщетно пытаюсь переварить полученную информацию, дыхание сбивается, воздуха не хватает, легкие обжигает кислотой: — Зачем ей нести такую чушь? Нет никакого смысла выдумывать… бред… и… откуда ты можешь знать?!

— Редко афиширую количество изученных языков, это дает определенные преимущества, не находишь? — следует резонное пояснение, и фон Вейганд продолжает обнажать секреты: — Мне же она подробно рассказывала о твоих отношениях с этим парнем… Леонидом. Что ты сходишь с ума по нему, устраиваешь дома истерики, ведь родители против подобной кандидатуры, хотят найти состоятельного жениха, который бы содержал и полностью обеспечивал всю вашу семью. Между тем, этот парень успел тебя поиметь, как говорится, вдоль и поперек. Ты очень сожалеешь, что у него мало денег, зато лучшего любовника не найти.

— Анна не могла, — хватаюсь за призрачные идеалы, совершенно не уверенная в правоте собственных утверждений, сбивчиво бормочу: — Я не понимаю… зачем?!.. не верю…

— Спорим?

Поняла давно, запомнила надолго: он не лжет. Исказить факты, вывернуть случившееся в неприглядном свете, умолчать о важных вещах, утаить или недоговорить определенную информацию — очень вероятно. Лгать — никогда.

— Она… она вот такое говорила обо мне? Почему ты мне сразу не сказал?

— Я сказал, что ей нельзя доверять, — его губы касаются шеи, покрывают нежную кожу короткими поцелуями в такт биению пульса. — Если бы ты не только слушала, но и слышала меня, было бы гораздо проще.

— «Нельзя доверять» и грязь, вылитая на мою голову, немного разные вещи, — шепчу, с трудом удерживая рвущийся на волю стон разгорающейся страсти.

— Желаешь получить подробности? — звучит неожиданно хрипло, зверство в шелке любимого голоса. — Совершенно не разбираешься в людях, моя девочка. Даже подругу свою не сумела правильно оценить.

Его пальцы скользят по животу, все ниже и ниже, заставляя выгнуться, постепенно стягивая податливую материю платья к бедрам.

— Прекрати, пожалуйста, — умоляю шепотом. — Не сейчас. Прошу, нет.

Фон Вейганд не реагирует, одна рука возвращается к груди, вторая властно ложится туда, где он один имеет право меня касаться. Без шансов на сопротивление, марионетка, распятая его жаром. Покорная кукла для изысканных удовольствий.

— Анна не представляет, где ты и что с тобой происходит, но догадывается — ничего хорошего. Поверь, эта мысль согревает ей душу. Более обеспеченная и успешная подруга всегда раздражала, приводила в бешенство, легко получала лучшее. То, за что ей самой приходилось отчаянно бороться. Зависть толкает людей на страшные поступки. Зависть и тщеславие.

Привычным движением мои волосы намотаны на кулак, рывок заставляет вскрикнуть и послушно откинуть голову назад, встретиться лицом к лицу с тем, кого жажду и страшусь одинаково сильно.

— Кажется, она заигралась. Ее стоит вернуть на место. Справедливо наказать, ведь предательство не прощают. Неужели не хочешь отплатить по достоинству?

Пальцы фон Вейганда отодвигают трусики, проникают в меня глубоко и резко. От столь дерзкого вторжения пробирает до слез. Становится обжигающе больно и невыносимо горячо.

— Могу рассказать, какие еще сплетни она распускала в коллективе, как ваш начальник собирался тебя уволить после очередной особенно удачной лжи, в день пожара. Но это скучно. Гораздо веселее было наблюдать ее заигрывания со мной. Улыбки, взгляды, шутки. Анна умеет манипулировать людьми, хладнокровно добивается поставленных целей. Очень сильная девушка.

Его движения сводят с ума, приходится кусать губы, чтобы не застонать.

— Твоя полная противоположность.

Когда наши взгляды встречаются, по телу проходит разряд электрического тока. Ослепительная вспышка иглой прошивает изнутри. Оглушительный щелчок раздается в помутневшем сознании. Рассеивает туман, открывает полную видимость.

— Странно, почему эта противоположность до сих пор не здесь, — специально отказываюсь маскировать вызов.

Нагло кладу руку поверх его руки там. Где именно? Именно там. Пальцы фон Вейганда неподвижны, зато мои бедра развивают порочный ритм, а припухший рот манит прижаться жадным поцелуем, сминать и подчинять.

— Чего добиваешься? — смело испытываю терпение. — Что именно я должна делать? Требовать кровавой расплаты — увольнения, ссылки на историческую родину, расфасовки по пакетам? Или пригласим ее в нашу игровую комнату? Как на счет попробовать втроем?

Недобрые огоньки вспыхивают в черных глазах, губы кривятся в плотоядной усмешке.

— Наша игровая комната, — медленно произносит фон Вейганд, смакуя каждое слово.

И слишком поздно понимаю, опять перегнула. Горящий взгляд красноречиво отражает все то, что жаждут со мной сотворить. Прямо здесь, не тратя драгоценное время на спуск в подземелья, сорвать остатки одежды, придать игрушке нужное положение и воплотить мечты в реальность. Трахать, пока опять не сорву голос от воплей. Сжимать до синяков и вонзать зубы в трепещущую плоть, оставляя метки, закрепляя власть над собственностью. Рычать нечеловеческим голосом, вынуждая содрогаться от ужаса в стальных объятьях.

— Наша — отлично сказано, — гнев с поразительной быстротой сменяется на милость.

Фон Вейганд любит сюрпризы, его действия практически нельзя предугадать. Он неожиданно отстраняется, сбрасывает мою руку и вкрадчиво повелевает:

— Приведи себя в порядок.

Обходит диван и садится рядом.

— Не стоит принимать поспешных решений, — слегка прищурившись, пристально наблюдает, как я поправляю трусики, натягиваю платье повыше. — Есть возможность поразмыслить, торопиться некуда.

Понимаю, если бы для моего гроба понадобились гвозди, Анна бы с радостью их принесла. Но однозначно отказываюсь принимать участие в рытье ее могилы.

— Уже решила, — медлю и для верности прибавляю: — Не надо с ней ничего делать. Пускай живет.

— Великодушно, — он не скрывает сарказма, явно желает развить тему, однако ограничивается коротким: — Подумай.

Знаю, мне следует отыграться на предательнице по полной программе, в лучших традициях графа Монте-Кристо. Тем более, причины нарастают, словно снежный ком. В памяти возрождаются разрозненные фрагменты — наводящие вопросы умилительного начальника, которым раньше не предавалось значения, выразительные взгляды секретарши, главной собирательницы офисных сплетен. Наконец, поведение самой Анны, главной виновницы торжества, — как она заливисто смеялась и напропалую кокетничала с моим шефом-монтажником, болтала по-немецки, втиралась в доверие, не подозревая, что козыри давно в распоряжении опытного соперника.

Успел собрать детальное досье на мою подругу, не поленился выяснить мотивы и соединить паззлы в цельную картину.

Представляю, как мило хлопая ресницами, Анна вещала фон Вейганду о моих подвигах в кровати Леонида, о корыстолюбивой родне, жаждущей отхватить кусок пожирнее. С тем же выражением лица она охотно лгала о счастливой судьбе блудной подруги, подключала к спектаклю свою мать, не стыдилась и не стеснялась. Скорее всего, искренне наслаждалась процессом. Ведь я заслужила наказание — родилась в более обеспеченной семье, жила в квартире, где на одну комнату больше, была повыше ростом, а в итоге и вовсе получила в любовники породистого двухметрового немца вместо седеющего женатика со скромными внешними данными. Сучка я, дрянь последняя, заслужила сдохнуть. А вот нечего быть счастливой такой. И родители пускай пребывают в неведении, когда спохватятся, поздно будет. Что такого? Сами виноваты, прощелкали дочурку.

Чувствую новый приступ ярости, невольно сжимаю кулаки, усилием воли пытаюсь усмирить зверя, лязгающего слюнявой пастью и жадно скребущего когтями по внутренней стороне ребер, завывающего под мятежным сердцем.

— Обещаю подумать.

Между истерикой и возбуждением трудно мыслить трезво. Все еще жажду ощутить внутри себя не только умелые пальцы, но и нечто большее.

— Отлично.

Фон Вейганд согласно кивает, а потом на правах законного хозяина укладывается на диван. Вытягивается во весь рост — голову кладет мне на колени, ноги — на подлокотник. Принимает по-мальчишески непринужденную позу, вольготно развалившись на спине.

— Умеешь танцевать? — располагающая улыбка абсолютно не сочетается с тем кровожадным оскалом, который он демонстрировал несколько минут назад, будто сорвана с лица другого человека.

— Получается вроде, — отвечаю уклончиво и, прежде чем успеваю себя одернуть, провожу кончиками пальцев по бритой макушке.

Этот мужчина умудряется заполнить пространство целиком и полностью, вызывает безотчетное желание касаться и целовать, ощущать биение сердца и теплоту кожи. Не бывает понятным, рушит представления о статистике и научных фактах, выходит за рамки стандартных примеров.

Следует поразмыслить об Анне, сплетнях и предательстве, вновь огорчиться или разъяриться, тем не менее, шквал разношерстных эмоций благополучно отправлен к черту. Мысли растворяются, уступая место инстинктам. Убеждения и принципы еще никуда не делись, но запреты рушатся, открывая путь, не отягощенный нормами моральности.

Не могу отвести взгляда от фон Вейганда, не в силах прогнать идиотскую улыбку с лица, бесцеремонно рассматриваю его тело, скрытое под очередным идеальным костюмом.

— Что на счет Венского вальса? — он делает вид, будто не замечает повышенного интереса к своей персоне, игриво трется щекой о мой живот, не выпускает из-под прицела пытливых глаз.

— Первый раз слышу, — невольно вздрагиваю, возвращаясь к реальности.

— Придется ознакомиться подробнее, у меня есть особый подарок, — запускает руку в потайной карман пиджака.

— Кажется, Рождество через неделю.

Мучительно хочется сорвать с него все эти обличья, обнажить истину, какой бы она ни была. Разорвать нескончаемый поток испытаний, пробить проклятую стену, вырезать вход по живому. Любыми путями, лишь бы позволил познать себя. Настоящего.

— Верно, это тоже ровно через неделю, как раз на Рождество.

Он протягивает мне небольшого размера продолговатый футляр с причудливым рельефом, скорее всего из бронзы, хотя черт его поймет, не разбираюсь в металлах. Долго рассматриваю штуковину, верчу, стучу по ней, тщетно пробую открыть. Наконец, фон Вейганд не выдерживает, смеется, накрывает мои пальцы своими, направляя, нажимает сбоку и легко раскручивает футляр:

— Очень просто.

— Спасибо, — недовольно хмурюсь, выуживаю на свет старинный свиток.

Полумрак мешает прочесть текст, долго вглядываюсь в строчки, однако изящные каракули с множественными завитками не становятся понятнее. Обилие «c'est», которые все же удается вычленить из общей бессмыслицы, напоминают французское "C'est la vie" (Такова жизнь). По сути, единственную известную мне фразу на языке любви.

— Не понимаю ни слова, — решаю не скрывать праведного раздражения и ядовитым тоном подвожу итог: — Издеваешься.

— Проверяю. Не злись, meine Kleine (моя маленькая) — озорной блеск в его глазах обезоруживает. — Нас приглашают на Рождественский бал-маскарад. Место действия Франция, замок на Луаре.

— Шинон? Шенонсо? Хм… Шамбор? — мгновенно оживляюсь. — Стоп! Наверное, Валансэ? Давай остановимся между Шамбором и Валансэ. Нормальные варианты. Всегда мечтала осквернить какой-нибудь музей непристойностями… хотя это совсем не то, о чем ты подумал, я…

— Руж, — мягко улыбается он, забирает свиток и прячет обратно в футляр.

— Что?

До меня редко доходит с первого раза.

Честно признаться, почти никогда с первого раза не доходит.

— Замок Руж, — произносит нарочито медленно. — Если перевести, получится «Красный замок».

— Типа Мулен Руж только без мельницы и канкана?

Конечно, уточнение совершенно идиотское, но фон Вейганду нравится.

— Типа, — насмешливо передразнивает мою интонацию. — Не знаю, что у них вместо мельницы, а вместо канкана будет вальс, который придется освоить в совершенстве.

— Осталась неделя! — пораженно восклицаю в ответ. — Нельзя научиться за такой короткий срок.

— Преподаватель придет завтра, — он берет меня за руку, едва касаясь пальцами, ласкает ладонь, осторожно проводит по очертаниям шрама.

Сердце замирает от непрошенных воспоминаний, по телу разливается волна мелкой дрожи. Предательская зависимость фиксирует не хуже наручников. Пагубная привязанность, вошедшая в плоть и кровь, отбирает остатки самообладания.

— Но если я не смогу научиться, — чудом удается говорить ровно и спокойно, не срываясь на сбивчивое шептание: — Всякое бывает, пластика — еще куда ни шло, зато с движениями точно напутаю и отдавлю партнеру ноги. Стыд и позор, но в танцах я голосую за современные ритмы, клубнячок какой-нибудь осилю запросто. Знаешь эту старую шутку про «девушка вас током бьет или…»

— Сможешь, — фон Вейганд прерывает компрометирующие откровения, и прижимает ладонь к губам, обжигая нежную кожу горячим дыханием.

— Давай предположим чисто гипотетически, исключительно в целях эксперимента, вот просто как взрослые и адекватные люди допустим, что случаются разные непредвиденные обстоятельства, которые мы не способны контролировать и…

— Сможешь, — уверенно повторяет он.

Резко поднимается с дивана, крепко обхватывает меня за плечи, рывком принуждает встать.

— Научишься, — собирает волосы в пучок, тянет в сторону, вынуждая наклонить голову на бок, а потом прижимается губами к напрягшейся шее.

Рано или поздно черта уютной нормальности оказывается далеко позади. Миг безопасного возвращения давно утрачен. Животный ужас теперь не парализует, а оттеняет эмоции, словно пикантная приправа к изощренным развлечениям. Повышает градус, прибавляет жару, пробуждает скрытую силу.

— Ты не понимаешь, — набираю больше воздуха в легкие, собираюсь держать очередную речь в защиту собственных интересов, однако не успеваю и рта раскрыть.

— Нет, это ты не понимаешь.

Стальные ноты в его голосе настораживают, а пальцы с обманчивой мягкостью скользят по дрожащим плечам, будто случайно цепляют тонкие бретельки, а в следующий миг грубо срывают платье вниз, обнажают одним четким движением.

Не кричу, даже не вздрагиваю, лишь расширенные зрачки выдают мои чувства.

Опасность жалит и заводит. Манит коснуться тонкого льда, скрывающего всполохи адского пламени, позволить тьме проникнуть глубже, заполнить разум окончательно и бесповоротно. Влечет туда, где унылое «хорошо» и скучное «плохо» теряются на контрасте с надрывным экстазом.

— Затанцуешь лучше всех. Выхода у тебя нет. Других вариантов тоже нет, — хрипло и отрывисто, прямо мне в ухо. — Будешь делать все, что прикажу.

Выдержав паузу, невинно улыбаюсь, чуть выпятив губки, наигранно хлопаю ресницами:

— Заставь, если не боишься.

Наверное, мы оба прекрасно понимаем, что накануне знаменательного бала ценную вещь портить не станут, максимум припугнут для острастки.

Ну и совсем беззаботно добавлю: ради некоторых наказаний хочешь оставаться преступником вечно.

Глава 3.4

Внутри сжалась тугая пружина. Неприятный холодок не отпускал ни на миг, противно сосало под ложечкой. Удручающе стабильная тяжесть обосновалась в районе солнечного сплетения, томила душу без перерывов на обед, строго по графику.

Вообще, на моем веку случалось много тугих пружин feat(при участии) холодка, а под ложечкой посасывало с завидной регулярностью.

Но всякий раз приходил момент облегчения, полнейшего расслабления и безмятежности, когда я могла свободно вздохнуть, гордо распрямить спину и поймать приход от собственной невъ*бенности.

Всякий раз, кроме этого, самого последнего, last but not least (последнего по счету, но не по важности) раза.

Проблема заключалась не в Анне. Не в ядовитых сплетнях или коварном предательстве, даже не в самой теме дружбы. И не в том, что фон Вейганд опять уехал в неизвестном направлении, нагло оставил меня под контролем ненавистного сутенера-зануды. И уж точно не в муштровке этикетом или в многочасовых танцевальных уроках.

Было нечто такое, чего я не могла объяснить словами, не решалась четко выделить из потока пестрых эмоций. Но сие нечто невероятно мешало, путало мысли, отбирало привычную веселость и неиссякаемый оптимизм.

Скользкие щупальца невидимого спрута оплетали сердце все туже, все плотнее, замедляя ритм, настраивая под себя. Следуя по пятам неотступной тенью, не покидали спектр ощущений ни на миг.

Мои шутки горчили, в моей улыбке сквозила фальшь.

Дни покрыли тучи, а ночи… no night is too long (ни одна ночь не станет долгой).

Изматывающие тренировки в бальном зале. Бесконечные лекции о правилах хорошего тона. Полнейшее отсутствие сна. Снова и снова, плетусь отработанным шагом, выписываю порочный круг.

Одинокая марионетка мечется из стороны в сторону на широкой кровати, сминает под собой простыни. Вглядываясь в темноту, пытается понять причину навязчивых состояний. Проанализировать и вывести закономерный ответ, который знать совсем не хочется, тем не менее, приходится искать. На автомате, на уровне инстинкта.

Тело мечтает отключиться, а разум не позволяет. Добро пожаловать, бессонница.

— Господи, что же это, — шепчу сбивчиво, едва шевелю губами.

Распахиваю окно в спальне настежь, отчаянно хватаюсь за хрупкую иллюзию покоя, витающую в морозном воздухе. Не обращаю внимания на холод, самоубийственно впитываю его, тщетно надеясь отвлечься, остыть, избавиться от… от чего?! Кома в горле, тяжести под сердцем, проклятой пружины, сдавившей внутренности.

Пока не пойму, не сумею двигаться дальше.

Наплевав на христиански истины о всепрощении, я мечтаю расплатиться со всем миром в целом и отдельными должниками в частности. Представляю разные живописные картины. В основном — кадры популярных голливудских слэшеров. Душевного кино, где неубиваемый психопат гоняется за невинными жертвами, вооружившись арсеналом из бензопил/колунов/лезвий/дробовиков и прочих незаменимых предметов в домашнем хозяйстве.

Однако дело и не в мести. Абсолютно нет.

Не в сладких раздумьях о пьянящих прелестях возмездия. Не в том, чтобы поймать и уничтожить, повинуясь естественным потребностям организма. И даже не в том, чтобы оправдать ожидания фон Вейганда.

Впрочем, трудно определить конечную цель моего жестокого хозяина — погрузить любимую игрушку во мрак или, наоборот, позволить ей перевести самого себя на сторону света.

Что истинно?

Что ложно?

В чем боюсь признаться, нещадно терзая подсознание?

Всему свое время.

Разгадка придет, когда перестанешь ждать. Придет и перевернет твой мир, взорвет Вселенную неожиданным откровением, обратится новым чудом света.

Теперь остается только плыть по течению, играть в бодрячка и не нарываться на свежую порцию неприятностей. Нелегко, но все же попытаемся осилить.

***

— Это очень серьезное мероприятие, — говорит Андрей.

И я вздрагиваю.

— Самое серьезное из всех серьезных мероприятий, которые вы успели повидать за свою никчемную и бесполезную жизнь, — говорит Андрей.

И я невольно отступаю назад, прислоняюсь к стене в безотчетном поиске защиты.

— Это мероприятие настолько серьезное, что люди готовятся к нему годами. Причем не простые люди, а настоящая элита. Высшее сословие. Верхушка айсберга, управляющего целым миром. Сливки общества. Даже они продумывают мельчайшие детали, искреннее переживают и волнуются, — говорит Андрей.

И я понимаю, что некоторые повторы совершенно не влияют на изначальное восприятие.

— Манеры-шманеры, — фыркаю и пожимаю плечами, сбрасываю маску напускного страха, нахально ухмыляюсь. — Подумаешь, великая важность. Плавали, знаем. Между прочим, у меня тренировка начинается, попрошу освободить помещение.

Сутенер посылает убийственный взгляд в сторону преподавателя танцев, некстати замаячившего на пороге бального зала.

— Have a cup of coffee, (Выпей кофе) — холодно бросает он, считая проблему решенной.

Однако инструктор не ведется, беззаботно приближается к нам и радостно демонстрирует дежурный оскал во все тридцать два идеальных зуба.

— I don’t drink coffee, (Я не пью кофе) — светится от счастья.

Призер каких-то очень важных чемпионатов, истинный мастер своего дела, способный научить вальсу не то что обезьяну, а даже меня. А еще очень симпатичный мужчинка, подтянутый и прокаченный, приятно посмотреть, доставляет неиллюзорно.

Разумеется, Андрей не намерен сдаваться.

— Then go and drink what you drink, (Тогда и выпей то, что пьешь) — таким голосом обычно обещают медленную и мучительную смерть, а продолжение оказывается не менее угрожающим: — I’ll call you later. (Я позову тебя позже)

Мужчинка трезво оценивает обстановку, расплывается в подобострастном «о’кей» и ретируется к выходу. Отдам должное его оскалу. Не меркнет ни на ватт, закален на международных чемпионатах и, видимо, приклеен намертво.

— Ох, Андрей, сколько можно, каждый день одно и то же по сто раз, — делаю реверанс со всей доступной грациозностью. — Вот! Очень круто умею. А то заладили словно попугай «важное», «серьезное»… и без того ясна ответственность момента.

— Сядьте, — сурово молвит сутенер, указывая на стул.

Подчиняюсь, скорчив кислую мину.

— Понимаю ваше беспокойство, господин наставник. Да, в местах не столь отдаленных, там, где прошло мое детство, а отрочество и юность безвозвратно канули в Лету… Короче говоря, на ра-йо-не, — в гопницкой манере растягиваю последнее слово, с наслаждением наблюдая, как сутенера передергивает, и не противлюсь искушению повторить: — Так вот, у нас на ра-йо-не даже за выброшенный в урну мусор можно было прослыть вшивым интеллигентом. Но теперь вы меня облагородили, подарили новый мир и…

Андрей присаживается на соседний стул, резко пресекает поток спонтанного красноречия коротким:

— Хватит.

— Хорошо, только не нервничайте, — не собираюсь отступать. — Давайте снова пробежимся по моей фальшивой биографии, потом повторим вилки с ложками, отточим навыки для основных стоек в свете… прямо как на выставке собак, да? Принять стойку, кому говорю!

— Лора, осталось два дня, даже меньше, полтора, — устало произносит Андрей, смахивает пот со лба и приставляет револьвер к своему виску.

Ладно, перегнула. Хотя хотелось бы. Почему хоть одна моя мечта не может исполниться нормально?! Все еще ненавижу сутенера-зануду, поскольку ни на миг не сомневаюсь в организованной им подставе.

— Лора, осталось два дня, даже меньше, полтора, — он строго грозит пальчиком и устало вздыхает: — Вы не сознаете ответственность в полной мере, несмотря на все мои замечания.

О, да. Если кратко резюмировать все напетые им ужасы, торжество по случаю дня рождения фон Вейганда было утренником в детском саду, где все сплошь зайчики и снежинки. А Рождественский бал-маскарад в замке Руж — судный день, прием у Воланда, не иначе.

— Поняла, — лениво отмахиваюсь. — Билдербергская конференция отдыхает, все гораздо секретнее, серьезнее и важнее.

В глазах Андрея мелькает странная тень, которую легко заметить, но трудно классифицировать правильно. Впрочем, не придаю этому особого значения, спокойно следую дальше:

— Было бы совсем неплохо увидеть мой маскарадный костюм или хотя бы узнать, в роли кого выступаю. Или все настолько страшно, что нельзя показать раньше времени? Еще было бы неплохо поплясать с господином бароном для тренировки. Мне же танцевать именно с ним, не с инструктором. Опозоримся — как пить дать. Ни разу не вальсировали вместе. Надо пристреляться, почувствовать партнера, настроиться с ним на единый ритм.

Тут осекаюсь, ведь мысли уносятся далеко от вальса, и гнетущая тяжесть в груди слегка отпускает, перебивается тягучим возбуждением.

Почему даже на расстоянии фон Вейганд умудряется превращать меня в озабоченную нимфоманку? Его вина целиком и полностью. Да, да, да! Здесь не обнаружится ни капли моей ответственности.

— Вам известно что-либо о человеке по имени Кристофер Дитц? — спрашивает сутенер.

Напрягаю мозг, однако бедняга отказывается сотрудничать.

— Он владелец замка и организатор бала, на который вы приглашены. Очень влиятельный и более чем просто состоятельный человек. Сотрудничество с ним может принести весомую выгоду, а немилость равноценна банкротству. Дитц — специфическая личность, его боятся и уважают, пытаются добиться расположения и просят совета. Вам трудно представить к какому именно кругу он принадлежит, но, поверьте, приблизиться туда мечтают многие. Все равно, что поцеловать руку королю. Тем более, Дитц никогда прежде не приглашал Валленбергов. Это происходит впервые.

Краски стремительно сгущаются.

— Вы не имеете права на ошибку. Здесь не будет поддержки ни со стороны господина Валленберга, поскольку он не сумеет держать вас под руку вечно, ни с моей стороны, поскольку чужим слугам там делать нечего. Замок прекрасно охраняется, туда не пускают посторонних, даже если эти посторонние ваши личные телохранители. Вас никто не подстрахует, рассчитывайте только на себя, на те знания, которые мне с трудом удалось вложить в…

— Звучит совсем не по-французски, — задумчиво бормочу я.

— О чем вы? — мгновенно настораживается Андрей.

— О его фамилии. Дитц — абсолютно не похоже на французское.

Сутенеру хочется ругнуться, но отчаянное усилие воли сдерживает внутренний порыв.

— Он голландец, — цедит сквозь зубы и, наконец, решает прочесть предсказуемую лекцию: — Почему бы вам не прекратить цирк? Сосредоточьтесь на том, что действительно нужно. Перестаньте скрываться за сомнительным юмором и этими дурацкими вопросами. Что с вами происходит? Неужели совершенно отказываетесь принимать реальность?

Пожалуй, не в бровь, а в глаз. Сухо и по делу. Тем не менее, легких побед противнику не светит, не ожидается на его улице праздника.

— Я прекрасно принимаю реальность. Если захочу, будете мне ананас очищать и смазывать сверху черной икрой, коллекцию китайских ваз посреди ночи раздобудете, арию исполните при необходимости, сальто-мортале научитесь делать и огонь глотать, на коленях ползти будете и прощение вымаливать. Да, хозяин вас защищает… пока защищает, а там посмотрим. Я вам записку прощать не собираюсь. В доверие и дружбу играть не стану. Обещаю, придет день, когда вы позавидуете мертвым, — произношу ледяным тоном, а после снисходительно прибавляю: — Ну и кто здесь сейчас пошутил? Мои шутки давно кончились.

Заметно, что Андрей мечтает ответить совсем иными словами, сообщить весьма занятную информацию о своих впечатлениях. Однако вышколен идеально. Ограничивается сладкой улыбкой и сообщает:

— Господин Валленберг возвращается завтра, вам непременно представится возможность показать ему, чему научились. Костюмы доставят сегодня, можете примерить после тренировки.

Сутенер поднимается, но прежде чем покинуть зал, невзначай произносит несколько знаковых фраз, благодаря которым желудок закручивается в морской узел:

— Надеюсь, вы сумеете затмить Сильвию, ведь она тоже присутствует, причем ее спутник заслуживает особого внимания. Скоро сами поймете почему. Да, происхождение у этой дамы не отличается благородством, но маскарад у Дитца скорее бал капиталов, чем титулов.

Нервно сглатываю, стараюсь не выдать истинных эмоций.

— Что с того? — слегка перегибаю с напускным безразличием.

— Ничего, — заверяет Андрей. — Не думаю, что господин Валленберг простит вам ошибку. Естественно, желаю избежать эксцессов.

— Благодарю, — выдавливаю подобие улыбки.

Понимаю, задела гада за живое, специально врезала по больному.

Он на дух не переносит богачей и власть имущих, а так же людей жадных до денег и славы. Вдоволь насмотрелся на жестокие причуды у Мортона. Достаточно оценил корыстолюбие тех, кто рвется к вершине, отбросив честность и порядочность, послав к черту моральные принципы.

Он страшится меня. Взбалмошной выскочки, которая опутала хозяина паучьими сетями. Понимает, что фаворитка вполне способна оказаться дороже слуги, пусть даже самого верного и преданного.

Я не боюсь фатальных ошибок, не переживаю на счет Сильвии. Вообще, плюю на последствия и общественное мнение. Сомнений нет — все пройдет без сучка, без задоринки. Не облажаюсь, не ударю в грязь лицом. Подготовлена по высшему разряду, заучила основные положения до автоматизма.

Волнует другое.

На душе паршиво, угнетает сверх всякой степени. Постепенно накатывает осознание, муторное и болезненное, переворачивающее нутро верх дном. Будто разум просыпается после тяжелого похмелья.

Я хочу отомстить. И я знаю, мне это понравится.

***

Стараюсь сосредоточить мысли на танце, получается плохо.

— I am sorry! (Простите) — восклицаю бесчисленное множество раз.

Сбиваюсь с такта, методично отдавливая ноги несчастному учителю. Искренне раскаиваюсь в содеянном, но исправиться не получается, становится только хуже. Еще недавно была звездой паркета, а теперь, после беседы с Андреем, проиграю корове на льду.

Очередной неудачный шаг — инструктор взвывает от боли.

— I don’t know what’s wrong. (Не знаю, что не так) I am just… tired, (Я просто… устала) — выдаю идиотские извинения.

— Don’t worry. (Не переживайте) It’s fine, (Все нормально) — призер важных чемпионатов улыбается сквозь слезы, пытается придать лицу счастливое выражение. — We could make a short break and go on later. (Можем сделать короткий перерыв и продолжить позже)

Борюсь с искушением попросить о выходном. В конце концов, могу отсидеться в зимнем саду, пожаловаться небесам на судьбу-злодейку, порыдать в свое удовольствие, вдали от посторонних глаз.

Спросите меня о причине? Ха! Разве для истерики нужна определенная причина? По умолчанию примем за хронический ПМС.

— Nice idea, (Хорошая идея) — облегченно отстраняюсь.

Однако не успеваю расслабиться. Музыка обрывается, сверкающий зал погружается в тишину.

— Nice, indeed, (В самом деле, хорошая) — нарочито мягко, вкрадчиво, шелком скользит по взмокшему телу.

Знакомая поступь крадущегося хищника за моей спиной.

— Андрей сказал, ты вернешься завтра.

Оборачиваюсь, тщетно пробую подавить дрожь в мгновенно напрягшихся мышцах, сопротивляюсь дурманящим чарам.

— Why don’t you have a rest? (Почему бы вам не отдохнуть?) — фон Вейганд не спешит удостоить меня взглядом, внимательно изучает пульт от проигрывателя, потом — инструктора.

Последний быстро понимает намек, согласно кивает и удаляется из бального зала, четко уразумев, что тренировка нам в ближайшее время не светит.

— Соскучился и решил приехать раньше, — выдвигаю смелое предположение.

— Закончил дела, поэтому и приехал, — парирует он, рассматривая меня с ног до головы, и ухмыляется: — Но, признаюсь, тосковал по некоторым частям твоего тела.

— Конкретизируй, — подхожу ближе, берусь за его галстук, тяну вниз, вынуждая наклониться.

— В основном по груди… мне кажется или она увеличилась? — черные глаза искрятся неподдельным весельем.

— Размер имеет значение, да? — заставляю наклониться ниже, провожу языком по его приоткрытым губам, обжигаю жарким шепотом: — Надеюсь, у тебя ничего не уменьшилось.

Он впивается в мой рот таким поцелуем, от которого забываешь, как правильно дышать. Резко и неожиданно, не оставляя шанса ускользнуть. Поглощает, не размениваясь на компромиссы.

— Подари мне танец, — хрипло и требовательно.

Не просьба, не приказ. Потребность. Удачно маскируемая, неисцелимая.

— Конечно, — только бы не молчать.

Прекрасно понимаю, готова дать фон Вейганду гораздо больше, чем танец. Готова пожертвовать абсолютно всем. Растворяюсь безнадежно, теряю прежние мечты, обретаю новую себя.

Только в его руках живу по-настоящему, только в его пламени желаю сгорать дотла.

Мы кружим по бальному залу под звуки вальса в три четверти такта. Не сбиваюсь ни разу, не совершаю ни одного лишнего движения. Полностью захвачена мелодией. Полностью захвачена им.

— Почему ты не сказал про Сильвию? Почему не говорил о том, насколько важно произвести впечатление на Дитца? Вообще, мне ничего про этого голландца не сказал, не объяснил… почему? — спрашиваю тихо, но знаю, он услышит.

— Потому что это не имеет особого значения.

Исчерпывающий ответ.

— Да, ты прав, законная супруга приходит с новым любовником, ты являешься со мной. Вполне заурядный эпизод, не заслуживающий внимания.

Все счастливы и довольны. Несемся к облакам по розовой радуге.

— Твоя задача заключалась в том, чтобы научиться танцевать. Для этого необязательно знать лишние детали.

Спасибо. Выходит, мой мозг нельзя перегружать информацией, задымиться и откажется работать. Умеешь испортить романтичный момент, дорогой.

— Но если настаиваешь, сообщу основные подробности, — задумчиво обещает фон Вейганд.

Великолепно исполняем сложные па. Чувствуем друг друга прекрасно, предугадываем заранее каждый шаг, считываем оттенки эмоций, взаимно отражаем любой жест.

— Начинай, — заранее предвкушаю, что пожалею.

Дальше мне чудом удается не потерять ритм.

— Кристофер Дитц и есть новый любовник Сильвии, приглашение для нас с тобой — частично ее заслуга. Во всяком случае, она в этом убеждена.

— И?

С трудом проявляю мудрость и удерживаю пулеметную очередь — «Тебя это не смущает? Не задевает? Не оскорбляет? Жена наставляет рога, а тебе совсем начхать? Еще и приглашение достает! Она, что, реально достала нам приглашение? Как это? В благотворительных целях? Не верю. Да что за хрень?!»

— И не стоит ее расстраивать, пусть тешиться надеждой.

Он прерывает танец, подводит меня к зеркалу, разворачивает спиной к себе, прижимается сзади, наклоняется и вдыхает аромат моих волос.

— Хочешь узнать, какие костюмы я выбрал?

Завороженно смотрю, как его пальцы исследуют мое тело. Уверенно забираются под простенькую майку, сжимают и ласкают, умело играют на слиянии удовольствия и боли.

— Хочу.

Во рту становится невыносимо сухо. Мучительно не хватает кислорода, нечем дышать. Эти прикосновения сводят с ума.

— Буду пиратом. Вспомню молодость. Жаль, дырка в ухе давно заросла. Не получится одеть серьгу.

— Ты носил серьгу?

Удивление действует отрезвляюще. Пробую использовать миг просветления, перехватить инициативу, но бесполезно. Фон Вейганд не позволяет шелохнуться, не выпускает из объятий.

— Получил ее за переход экватора, — поясняет равнодушно, так, будто речь идет о рядовом событии.

— Что… не понимаю… ты плавал?

— Не плавал, а ходил в рейс, — мягко поправляет он, чуть отстраняется, ловит мой взгляд в отражении зеркала: — Правда, собираешься обсуждать это прямо сейчас?

Перед тем как его ненасытный рот накрывает мои дрожащие губы, успеваю понять — нет, конечно же, не собираюсь.

К черту разговоры, выяснения отношений и детские воспоминания. Отложим на потом, перенесем до востребования.

Даже не слишком переживаю на счет своего костюма. Радует, что не снежинка. Пират и снежинка смотрелись бы странно. Наверняка, придумал кое-что оригинальное и скорее всего извращенное. В моем вкусе.

Жажду фон Вейганда отчаянно и бесповоротно. Капитулирую безоговорочно. Страха больше нет.

Глава 4.1

There are things you can’t change (Существуют вещи, которые ты не можешь изменить).

Поступки, которых не исправить. События, которые не обратить вспять.

То, что лишает самообладания, меняет безвозвратно, делает посторонним персонажем в давно известной истории. Возвышает или ставит на колени. Открывает неведомые горизонты, освещает потайные лабиринты сознания, наполняет новым смыслом. Гасит последние лучи надежды, погружает во мрак, отрезает путь к спасению.

Всегда удобно переложить ответственность на посторонних. Найти виновного и упиваться собственным бессилием. Проклинать несправедливость судьбы и несовершенное устройство государственного аппарата. Немилосердное расположение звезд на небе и злосчастную бюрократию. Проливной дождь за окном и хамоватого соседа по лестничной клетке. Находить особую прелесть в неудачах, вдохновенно жаловаться и оправдывать бездействие универсальной отмазкой — «нельзя изменить, даже не стоит пытаться».

Все абсолютно верно. Не подкопаешься.

Однако…

Окончательное решение за тобой. Не важно сколько раз и как именно упадешь. Главное — находить волю подниматься. Следовать дальше, не сбиваться с намеченного курса. Ползти, если потребуется, наплевать на саднящую боль в измученном теле и сдирать кожу по живому. Только не сдаваться, остаться человеком. Не сломаться, а выстоять.

Веришь в Бога или в непознанную власть Вселенной, в просветление и нирвану или в сухие научные факты. Возможно, не веришь ни во что. В любом случае истина едина и неподкупна.

Оказавшись тет-а-тет с ночным кошмаром, воплощением первобытного ужаса и нестерпимой боли, имей смелость сорвать маску с лица жестокого врага и понять — у него твои глаза.

Вне зависимости от обстоятельств решаешь и выбираешь по себе. Здесь нет ни палача, ни жертвы. Лишь ты сам.

***

— Когда вы поняли, что это действительно происходит? — мягко спросил мой психолог, поправил галстук-бабочку и достал пухлый блокнот, приготовившись записывать по горячим следам.

Я сосредоточенно нахмурилась, старательно изображая напряженную умственную деятельность, и для пущей достоверности спешно покрылась испариной.

— Поняли, что п*здец больше не крадется, а встал в полный рост и бежит навстречу, — последовал наглый копипаст интернетной мудрости.

С виду приличный парень, вон и блокнот, и галстук-бабочка в наличии. Но все туда же — ругается матом, беззастенчиво заимствует чужие идеи.

— Признаюсь, не сразу. Пришлось изрядно поразмыслить, напрячь извилины, перезапустить нейроны… или как там эта хрень в мозгах называется? В общем, сначала я поняла, что у меня нет психолога, остальное постепенно приложилось, — произношу с осторожностью, очень стараюсь не обидеть галлюцинацию, ведь они по зиме особенно ранимые.

Не люблю обижать собеседников, тем более воображаемых. Вдруг примут близко к сердцу, зло затаят и больше не вернутся. С кем же мне тогда общаться. Совсем не с кем. Друзья приходят и уходят, а качественный глюк — неоспоримая ценность. Опять же в магазине не купишь, у приятеля взаймы не возьмешь, поэтому нечего добром разбрасываться.

— Каким добром? — раздается закономерный вопрос.

— Не мешайте галлюцинировать, Андрей, — пробую удержать пред мысленным взором обаятельного психолога, однако неблагонадежный товарищ стремительно тает и не желает задерживаться дольше положенного срока.

— Если вам так удобнее, то продолжайте валять дурака.

Сутенер поджимает губы, угрожающе сдвигает брови. Очевидно, готовится к броску. Ни дать, ни взять — хищник, озлобленный хомяк или сурок. Может скунс? Дикий скунс очень подходит к случаю.

— Вернись, любимый, все прощу, — умоляю с придыханием.

— Невыносимо, — цедит сквозь зубы Андрей.

Спорим, представляет живописную сцену с участием строптивой подопечной и новехонькой бензопилы? Впрочем, природная выдержка позволяет ему ограничиться коротким:

— You can go (Свободны).

И то в адрес французских кудесников, которые как раз закончили колдовать над светлым образом баронессы Бадовской.

Кстати, никогда не думала, что у меня такое внушительное количество волос. На завивку и укладку локонов ушло часа три, не меньше. Параллельно наносилась боевая раскраска. Хочется верить, получилось сносно, иначе банально жаль потраченного времени. Сидишь впустую до полного окаменения зада — слегка напрягает.

Стилисты скрываются из поля зрения, оставляя меня в распоряжении безжалостного сутенера, способного занудить до смерти любого неподготовленного оппонента.

— По-вашему, это смешно, да? — вкрадчиво уточняет Андрей и отпускает тормоза: — Ломаете комедию, намеренно действуете на нервы, притворяетесь, будто говорите сама с собою. Позвольте поинтересоваться, с какой целью?

— Не притворяюсь, — отрицательно качаю головой.

Поднимаюсь и решительно направляюсь к зеркалу, проявляю врожденное любопытство.

— Естественно, — раздраженно бросает сутенер. — Ладно, не стану вмешиваться, поступайте, как знаете. Моя задача выдать необходимую информацию, нянчиться не планирую. Предоставляю вам возможность самостоятельно делать выводы и решать…

Офигеть.

Нет, не в тему Андрея. Вообще, забываю про его существование, целиком поглощенная увиденным зрелищем. Смотрю и не могу насмотреться. Вот это отражение, вот это красотка. Твою ж мать.

I’d hit it (Я бы трахнула).

Идеальный цвет лица, ровный тон и умело подчеркнутые скулы. Цепкий взгляд, проникающий в душу, прямо туда, где огонь борется с холодом. Пухлые губы, сочные и манящие, словно чужие, абсолютно не подходят к моему прежнему лицу. Но сей лик новый, чертовски соблазнительный, продуманный до мельчайших деталей. Не скажу, что гримеры извели тонну косметики, напротив, по минимуму, зато произведенный эффект превосходит самые смелые ожидания. Нос выглядит тоньше, глаза кажутся выразительнее, а рот, точно диковинный цветок, яркий и притягательный, но не вызывающий. Пластические операции бесполезны, когда находятся подобные мастера. С одной стороны, ничего не изменилось, с другой — все иное.

Разве нужна маска? Очень сильно сомневаюсь.

Это уже не я, и все же… никогда не чувствовала себя настолько настоящей, обнаженной до глубинной сути.

Последующее открытие пугает до дрожи, смешивается с нарастающим возбуждением, сладким и тягучим, пьянящим напитком растекается по венам. Наконец, понимаю, именно ею всегда мечтала быть. Роковой женщиной, которая прожигает взором сквозь зеркальную поверхность. Плохой девочкой, которая не плачет, а вынуждает плакать других, шагает по трупам и неотступно движется к цели, покоряет улыбкой и взмахом пушистых ресниц. Беспринципной стервой, что избавилась от стыда и совести, давно продала лишнее и обременительное. Лживой сучкой с горящими глазами и ледяным сердцем.

Инстинктивно жмурюсь, разрываю контакт, сбрасываю липкую сеть оцепенения.

— До сих пор не видела свой костюм. Возмутительно, не находите? — поворачиваюсь к Андрею. — Или меня отправят на торжество в халате?

— Господин Валленберг желает лично показать вам наряд, — сухо отвечает сутенер.

— Одевать тоже лично будет или есть варианты? — возвращаюсь на кресло, надеюсь расслабиться и получить удовольствие.

Мысли о роли, отведенной мне на балу, отлично отвлекают, даже волнуют. Неизвестно куда заведет фантазия, и кого именно жаждет лицезреть подле себя пират.

— Я не осведомлен относительно данного вопроса.

В конце концов, грешно издеваться над убогими. Не такая уж я и садистка, вольна сменить гнев на милость.

— Ладно, выкладывайте информацию, — складываю ладони лодочкой, хитро прищурившись, изучаю противника и прибавляю: — Обсудим.

Андрей настроен далеко не благодушно, однако работа есть работа. Pain in the ass (Заноза в заднице), а приходится смиренно терпеть.

— Я уже говорил, что вас никто не сумеет подстраховать, необходимо быть чрезвычайно осторожной.

— Это мы умеем, — расплываюсь в сладкой улыбке.

— Не уверен, — кривится сутенер, делает очередное усилие, дабы обуздать истинные эмоции, и продолжает речь гораздо спокойнее: — Дитц очень опасен и жесток. Он производит впечатление весельчака, излучает обаяние и не скупится на шутки, но это только фасад, скрывающий неприглядную правду. Он будет смеяться, рассказывая действительно забавную историю, и с тем же искренним смехом пристрелит человека ради забавы. Он умеет расположить любого, без проблем входит в доверие, и вы не заметите, как расскажете ему свои секреты. Естественно, он прекрасный психолог, даже если будете хранить молчание, прочтет историю вашей жизни по жестам и осанке, вроде ничего не значащим мелочам, которые способны поведать многое.

— Типа гадалки? — не удерживаюсь от насмешливого уточнения. — Знаете, мне когда-то предсказали мужа-моряка, только никто не обещал, что суженый окажется конченым садистом и психопатом, тем более, слегка женатым и совсем немного миллиардером.

Андрей великолепно держится, меряет комнату шагами, шествуя взад-вперед. То ли желает обрести покой, то ли вывести меня из состояния равновесия назойливым мельтешением.

— Широкой общественности неведомо, кто хозяин, а кто только делает вид, являясь марионеткой в чужих руках, — сухо произносит сутенер.

Непроизвольно начинаю вникать в смысл. Момент требует серьезности.

— Без одобрения Дитца никто не станет действовать. Понимаете? Ни-кто, — последнее слово разделяет на слоги, выдерживает паузу и говорит дальше: — Ему прощают многие причуды, скорее всего потому, что все эти причуды обусловлены определенными обстоятельствами. Он ничего не делает и не говорит просто так, хотя старательно скрывает истинные намерения, создает образ беззаботного повесы, увлеченного лишь женщинами, алкоголем и прочими приземленными радостями. Классический прожигатель жизни.

— Но это только маска, одна из тех, что носят все, — машинально выдаю умную фразу.

Удостаиваюсь сахарка. Тьфу, печеньки. Тьфу, да что за еда в голову лезет?! Удостаиваюсь молчаливого одобрения со стороны Андрея.

— Поэтому я рекомендую вам соблюдать осторожность, следить не только за языком, но и за движениями. Постарайтесь избежать глупостей.

«Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде», — напоминает внутренний голос.

— Сильвия состоит в отношениях с Дитцем. Поверьте, она не упустит шанс разделаться с вами. К тому же, наверняка успела сделать не лучшую рекламу баронессе Бадовской. Естественно дальнейшее зависит только от вас — подтвердить или опровергнуть. Теперь несколько важных деталей для расширения кругозора. Женщины стайками вьются вокруг Дитца, ожидают подачки. Настоящий гарем. Вряд ли каждая успевает удовлетворить плотские потребности, зато получают хоть и малую, но порцию внимания. Он не отличается верностью, всегда готов к новому приключению.

— То есть Сильвия совсем не единственная?

— Совсем нет, — подтверждает Андрей. — Любая любовница Дитца всегда будет под определенным номером в списке.

— И много там номеров?

— Хотите подсчитать? Не стоит даже пытаться, — красноречиво усмехается сутенер.

Fantastic (Прикольно).

— Когда же этот парень умудряется зарабатывать деньги? — реально интересно.

— Говорят, он спит не более трех часов в день, — убийственное пояснение.

— Не жалеет себя. Бедняга, — удрученно вздыхаю.

— Не думаю, что это доставляет ему неудобство, — Андрей пожимает плечами, невозмутимо приступает к раскрытию дальнейших интриг: — У Дитца есть постоянная любовница, несменяемая на протяжении долгих лет, она не слишком переживает из-за его измен, относится к этому философски, развлекается на стороне не так часто, но периодически. Все были довольны, пока не появилась Сильвия. Постоянная любовница начала ревновать, поскольку всерьез опасается за свое положение. Слишком цепкая хватка у новой соперницы, прибавим молодость и страстность — гремучая смесь.

— Сильвия замужем и, несмотря на тяжелые отношения в семье, разводиться не планирует. О чем переживать?

— Естественно, никто не говорит о разводе или о браке. Речь не только о сферах влияния, потери власти, или о том, что останешься у разбитого корыта. Тут ставки гораздо серьезнее. Да, Сильвия замужем, однако это не умаляет угрозы. Дитц не из тех, кто вяжет себя узами брака. Он любит женщин, много и разных. Это не главное в его жизни, скорее для поддержания образа, тем не менее, опасность существует.

— Короче, постоянная переживает, что ее выкинут на улицу и заменят свежим мясом, — подвожу итог событий.

— Если коротко — да, — соглашается Андрей, а потом с плохо скрываемым наслаждением говорит: — Эра правления фаворитки, даже самой любимой, рано или поздно подходит к логическому завершению.

— Совсем как у слуг. Понятно, лучше позже, чем раньше, — не светит на твоей улице праздника, мой мальчик. — Так кто же эта постоянная любовница, которую умудрилась прогневить Сильвия?

— Леди Блэквелл.

Absolutely fantastic (Очень прикольно).

Смертоносная вдова, тетушка Гая Мортона, дама в ожерелье из редчайших голубых бриллиантов.

— Кэролайн Блэквелл, для друзей просто Каро, — добавляет деталей сутенер. — История ее жизни во многом перекликается с историей Сильвии. Она тоже американка, выросла в состоятельной, но не блистающей положением семье. Раньше снималась в кино, особой известности не достигла, однако добилась расположения лорда Блэквелла, очаровала его и вскоре стала замужней дамой, допущенной в высший свет. Сначала ее принимали весьма прохладно, а потом она умудрилась всех расположить к себе и сейчас обладает значительным положением в обществе. Помните, я говорил про то, как удачно она овдовела? Всего через три года после свадьбы достопочтимый супруг скончался от сердечного приступа. Еще пара месяцев и падчерица трагически погибает в автокатастрофе. Совпадение?

— Случайности не случайны, — задумчиво бормочу я.

— Доказательств вины нет, сработано идеально. Особенно интересен тот факт, что Дитц еще до замужества был ее любовником, а так же лучшим другом ныне почившего лорда Блэквелла. Естественно у этой пары полным-полно секретов, их связывают долгие годы и немало событий. Думаете, Кэролайн согласна уступить свое место? Конечно, нет. Только кто станет спрашивать. Годы берут свое, молодость уходит, красота меркнет. Сильвии нужны деньги, власть, положение. Кэролайн обладает всем этим в избытке. Ее беспокоит другое. Она уверена, что не сдастся и не уйдет в сторону, ведь действительно питает чувства к Дитцу. Она так же знает, что ее любовник расстанется с ней навсегда, если решил расстаться.

— В смысле — навсегда-навсегда? — мои брови ползут вверх, выдавая истинные эмоции.

— Да. Закономерная участь фавориток, которые слишком много знают, — довольно улыбается Андрей. — Впрочем, на данный момент леди Блэквелл удерживает первенство, и это удобная возможность для вас. Новичков нигде не любят, а она с радостью окажет вам протекцию из желания причинить неудобство лично Сильвии.

— Получается, Кэролайн спит с Дитцем, Дитц спит с Сильвией, которая не спит с Валленбергом, потому как тот спит со мной, и Кэролайн чисто ради «подгадить» готова оказать посильную поддержку любовнице мужа любовницы ее любовника… признаю, запутанно. Но как-то так, да? А кто еще с кем спит? И это как бы нормально — все толкутся под одной крышей с разными партнерами. На закуску — отсеявшиеся путем естественного отбора кадры утилизируют летальным образом. Ничего не путаю?

— Супружеская верность считается дурным тоном. Только скучный человек будет довольствоваться одним партнером. Скучные люди никому не интересны и не нужны. Выживает всегда сильнейший, он решает, кому жить дальше, а кому придется умереть. Здесь не идеальный мир, а суровая реальность, если вы об этом пытались спросить.

Everybody knows it; nobody talks about it (Все это знают; никто об этом не говорит).

Молчу, мысленно ставлю на повтор:

Fucking fantastic (Ох*еть как прикольно). Fucking fantastic. Fucking fantastic…

— Постарайтесь наладить отношения с леди Блэквелл. Уверен, она не забыла вас, а в прошлый раз была очень любезна, даже пригласила в гости, подобное не предлагается всем подряд. Цените оказанное благоволение.

Андрей оставляет меня в одиночестве, рефлексировать и прокручивать в уме всю вышеизложенную историю. Что-то внутри подсказывает — маскарад будет фееричным.

Глава 4.2

Когда на пороге комнаты появляется фон Вейганд, мысли как по команде разбегаются в разные стороны, сердце дает перебой, а спина покрывается мурашками. Тонкий шелковый халат не способен защитить от раздевающего взгляда. Хотя мои глаза пожирают в ответ не менее жадно. Официально заявляю: такому пирату готова отдаться без боя.

Белая рубашка небрежно расстегнута до середины, открывает вид на широкую грудь, где поблескивает знакомая цепочка с кольцом. Украшение, которое я успела забыть, ведь не видела его со времен романтичного шефа-монтажника. Поверх рубашки надет черный кожаный жилет с крупными пуговицами. Внимание сразу приковывает ремень, вернее увесистая пряжка — череп над скрещенными костями, выполненный из серебра и поблескивающий драгоценными камнями. Скользнув чуть ниже, замечаю традиционные высокие сапоги, в которые заправлены самые обычные черные брюки. Кое-кто не особенно трудился при выборе костюма, но кое-кому в любом костюме удается выглядеть выше всяких похвал.

Черт, автоматически начинаю улыбаться и краснеть, просто ничего не могу с собой поделать. Растекаюсь лужицей.

— Нравится? — фон Вейганд задает коронный вопрос.

— Сносно, — безразлично заявляю в ответ.

— Ты приготовила теплые вещи? — он подходит ближе, едва касаясь, проводит пальцами по моим плечам, потом развязывает пояс халата.

— Да, слуги уже все упаковали. Только непонятно зачем. Хотя здесь никогда ничего не считают нужным объяснять, поэтому привыкаю не удивляться.

Интересно, он догадывается, что мне плевать на скандалы, интриги, расследования. И на бал-маскарад по большому счету пофиг, и на Сильвию, и на леди Блэквелл, даже на Дитца с его коварством и опасностью. Все не имеет значения. Просто хочется сорвать с любимого пирата одежду и заняться ужасно неправильными вещами.

— Спрашивай, я поясню по возможности, — обещает он.

Шелк соскальзывает на пол.

— Мы куда-то едем после Франции? — вздрагиваю, ощутив горячие ладони на груди.

— Да, — его пальцы медленно исследуют мгновенно взмокшую кожу.

— Вообще-то, я ожидала конкретное название места, — инстинктивно тянет прикусить губу, но жалко стереть умело нанесенную помаду.

— Там холодно, много снега и очень романтично, — он неожиданно отстраняется.

— Сибирь? — с трудом удерживаю стон разочарования.

— Почти, — ухмыляется и отдает приказ: — Закрой глаза.

Подчиняюсь, даже не думаю противиться. Слышу, как он уходит и очень скоро возвращается, улавливаю странный звук, похожий на шорох ткани. Собираюсь нагло нарушить распоряжение, потому как любопытство превыше всего.

— Нет, — резко произносит фон Вейганд и строго прибавляет: — Я сам тебя одену, не смей подглядывать.

— Как угодно, мой повелитель, — парирую нарочито сладким тоном, но не решаюсь ослушаться.

— Подними руки, — он обходит меня и останавливается сзади.

Послушно исполняю новый приказ, а в следующий миг мягкая и шелковистая материя легонько касается запястий, неспешно скользит ниже, осторожно движется дальше, изучая тело, лаская и пленяя, словно опытный любовник. Дыхание фон Вейганда опаляет кожу, губы прижимаются к моей шее, но не целуют. Лишь впитывают теплоту, разжигают возбуждение, наслаждаются нашей маленькой игрой. Его пальцы ловко справляются с потайными застежками. Чем плотнее облегает ткань платья, тем труднее становится себя контролировать. Каждое случайное прикосновение к спине отдается волной голодной дрожи.

— Тише. Надо лучше контролировать эмоции, — хрипло шепчет фон Вейганд.

— Контролирую отлично, — бесстыдно лгу.

— Правда? — притягивает мои бедра к своим, дает прочувствовать уровень боевой готовности, градус обоюдного желания.

Низ живота обдает жаром, а из горла вырывается судорожный стон. Кусаю губы, отказываюсь заботиться о сохранности помады. Благие намерения терпят крах, стоит рядом оказаться ему. Извечному палачу, воплощению порочных наслаждений.

— Знаешь, что привлекает больше всего? — звучит насмешливо.

— Ч-что? — сбивчиво, нервно, на выдохе.

— Ты не умеешь мне отказать. Никогда. Ни в чем. Голая и готовая. Это подкупает даже больше, чем твоя аппетитная задница, meine Schlampe, — он смеется, снова отступает и весело сообщает: — Можешь посмотреть, что я выбрал в качестве костюма.

Поворачиваюсь к зеркалу, соображаю туго, не сразу понимаю суть, с заметным опозданием привожу разрозненные идеи к общему знаменателю.

Рукавов нет, плечи полностью обнажены, V-образный вырез оставляет мало работы воображению, но мой скромный первый (ладно, с удачным лифчиком и перед месячными полный второй) выглядит достойно, будто незаметно силиконом накачали. Все благодаря хитрой конструкции, вроде и не корсет, но верхняя часть держит крепко, круче любого бюстгальтера. Покрой у платья обычный, без особых изысков. Обтягивает до бедер, подчеркивая тонкую талию, а дальше свободно расходится вниз до самого пола. Ничего особенного, если бы не ткань. Впервые вижу подобный материал — золотистый, сверкающий, похожий на парчу, но не настолько кричащий и нарядный. Словно драгоценное облако окутывает меня нежным сиянием, нереальный, будто созданный компьютерной графикой.

— Из чего оно пошито? — вырывается на автомате, забываю оскорбиться на предыдущие откровения.

— Двадцати четырех каратное золото.

— Шутишь?! — не вопрос, шокированный возглас.

— Современные технологии позволяют нанести атомы металла на шелковую нить. Научный процесс, — ровным тоном утверждает фон Вейганд, будто подобное платье не представляет собой ничего необычного.

Он подходит ближе, по-хозяйски кладет руки на мою талию, наклоняется ниже.

— Mein Schatz (Мое сокровище), — щекочет обжигающим шепотом и ухмыляется, прежде чем продолжить: — Mein Bettschatz (Сокровище моей постели).

***

Пространство вокруг поражает воображение размахом архитектурного замысла. В мельчайших деталях интерьера сквозит дух излишества, прославление гедонизма, однако все выполнено с безупречным вкусом. Сияющее торжество достатка гармонично сочетается с вкрадчивостью настоящего стиля. Аура богатства и превосходства мгновенно угадывается в очертаниях скульптур, пропитывает изогнутые линии и витиеватые узоры лепнины, читается в расписном мраморе стен и удивительных фресках на потолке.

Высокие фасады и арки возвращают в эпоху жестоких правителей и влиятельных куртизанок, массивы ценных пород дерева, инкрустированные кристаллами, резьба и росписи ручной работы навевают воспоминания о давно минувших веках. Помпезность смягчается декоративными элементами, грамотно переплетается с высоким искусством. Чувственная элегантность электризует воздух, обостряет чувства и накаляет до предела.

Роскошь, царящую повсюду, не передать скупыми описаниями. Особняк Валленбергов меркнет на фоне великолепия замка Руж, обращается в тусклую развалину, убогую халупу, мелкую и не заслуживающую уважения. Все равно, что сравнивать штампованный музей моего родного городка с Лувром.

Едва удается побороть искушение немедленно схватиться за телефон и начать подробную съемку с места событий.

Ладно, хотя бы пару-тройку фото на память. Украдкой, а? Пока никто не видит.

«Дура, — услужливо напоминает внутренний голос. — У тебя нет телефона, все вещи остались в авто».

Пожалуй, соглашусь. Да и местное общество вряд ли оценит подобный энтузиазм по достоинству, однако мучительно хочется запечатлеть историческое событие для потомков, прямо руки чешутся.

Не менее сотни взоров впиваются в меня, огненные стрелы пронзают на вылет. Презрением и восхищением, равнодушием и заинтересованностью, завистью и похотью. Пристальное внимание осязаемо. Разрядами тока проходит по напряженному телу. Отравляет, отнимает остатки самообладания, распыляет уверенность и тянет вниз. Давит на плечи, гнет к полу, закручивает тугой узел внутри, заставляет содрогнуться.

Пугающее разнообразие костюмов вокруг. От сдержанных и неброских до пестрых и экзотических. Некоторые образы безошибочно определяешь сразу, остальные вынуждают основательно ломать голову и требовать подсказки.

Смех и шепотки, цокот каблуков и шорох тканей сливаются с мелодиями классической музыки. Блеск драгоценностей и буйство масок. Порой обычных, ничем не примечательных, однотонных — белых, черных, серых. Порой сверкающих, украшенных хрусталем и перьями, золотом и серебром.

«Оставь надежду всяк сюда входящий», — шепчет Данте в моей голове.

Впрочем, ему стоило шептать по-итальянски: «Lasciate ogni speranza voi ch 'entrate». Но я-то итальянским совершенно не владею, пришлось перевести на более близкий подсознанию язык.

Вот истинный огненный бестиарий. Прием по случаю дня рождения был всего лишь разминкой, предварительным этапом, репетицией накануне основного выступления. Только теперь понимаю, подготовилась паршиво. Никакой суфлер не поможет, текст напрочь вылетел из легкомысленной головушки, а тело не контролируется мозгом.

Здесь и сейчас замираю в пылающем эпицентре.

Настоящий ад, бал в гостях у дьявола, где за жизнь простой переводчицы из уездного городка не предложат и гроша. Отвергнут чужака иной крови. Не примут и не поймут. Они не ищут благородства, не придают значения дворянским корням и степени знатности. Их интересует другое — есть ли у тебя душа, сколько за нее можно выручить, как выгоднее продать.

Calm down. (Остынь)

Вдох-выдох.

Нервно и судорожно, практически безнадежно. Чуть приоткрытые губы механически складываются в жалкое подобие улыбки.

«Постарайся успокоиться. Выровняй сбившееся дыхание и возьми разбушевавшиеся эмоции под контроль. Даже не думай облажаться в такой момент, — заявляет внутренний голос и угрожающе рычит: — Соберись, тряпка!»

Это не помогает, не улучшает положение.

Трясусь будто в лихорадке. Предательская слабость в немеющих ногах и алкоголическая дрожь в руках, сердце стрекочет в бешеном ритме, отчаянно норовит вырваться наружу. Тяжело вздымающаяся грудь и стремительно бледнеющая кожа сигнализируют о безумной панике. Насосы горят красным, черт побери.

— Боишься? — бархатный голос фон Вейганда над ухом заставляет поежиться.

Невероятно хочется солгать, ситуация очень располагает, но чистосердечно признаюсь:

— Да, — невольно жмурюсь, на уровне инстинкта пробую скрыться от любопытных взглядов.

И сразу прикусываю язык, чтобы не продолжить, еще хоть одно слово — точно сорвусь и буду биться в истерике. Малодушная идиотка не готова побороть страх. Мечтала блистать, а на деле стремится в кусты. Позорно застываю на грани дезертирства.

— Ты справишься, — его пальцы сжимают мою ладонь, жестко и безжалостно, вынуждая вздрогнуть.

— Других вариантов нет? — поражаюсь разительной перемене собственного голоса, звучит гораздо более уверенно, чем я рассчитывала.

— Только вперед, — улыбается он. — Только победа.

Горящие, почти черные глаза отражают мои мысли, возрождают боевой дух и придают отвагу. Нереально оставаться слабой и никчемной рядом с живым олицетворением силы и власти. Невозможно не проникнуться бурлящим потоком энергии, не поддаться влиянию темных, таких сладких и все же преступных чар.

— Как скажешь, — держу спину прямо, ступаю вперед с гордо поднятой головой.

Словно гипноз, незаметное, но стойкое воздействие полностью преображает мир вокруг, меняет до неузнаваемости. Мир и меня.

Обостренные чувства не ослепляют, а вселяют храбрость, толкают на подвиги, даруют способность горы свернуть на пути к вожделенной цели. Пристально изучающие взоры посторонних, абсолютно чужих людей не страшат, а подстегивают дальше сражаться за победу.

Не дам повода злорадствовать, не совершу ни единой ошибки. Стану королевой, достойной своего короля. Сомнения растворяются, с мелодичным звоном осыпаются на мраморный пол.

There will be no surrender. (Не будет капитуляции)

There will be no retreat. (Не будет отступления)

— Ты затмишь их всех, — говорит фон Вейганд, не выпускает мою руку ни на мгновение, наоборот, стискивает до боли.

Но эта боль необходима, она оправдана, служит связующим звеном между нами, сковывает надежнее любых цепей.

— Да, я должна стать лучшей, — охотно соглашаюсь, сжимаю его ладонь, впиваюсь согнутыми пальцами так крепко, что костяшки белеют, и невинно продолжаю: — Я же твоя… пока что.

Он смеется, искренне и по-настоящему, непринужденно демонстрирует большую редкость, истинную драгоценность, ради которой не жаль пожертвовать самыми крупными бриллиантами.

— Не «пока что». Навсегда, — его губы неожиданно касаются щеки, запечатлевают игривый поцелуй.

Градус внимания стремительно возрастает, любопытство набирает обороты. Весть о происшедшем мигом разносится по парадному залу, присутствующие делают выводы и с особым пристрастием выставляют нам баллы, оценивают технику и артистичность, суммируют общее впечатление. Малейшее проявление эмоций не останется незамеченным, его занесут в протокол и будут обсуждать до появления на горизонте новой, более интересной пары.

— Посмотрим, — в тоне прорезается дерзость.

— Нечего смотреть, — заверяет фон Вейганд, и прибавляет чуть отстраненно, с неким холодком: — Я никогда не отпускаю свое.

— А если насильно заберут? — даже не пробую скрыть издевку.

— Не завидую им, — он пожимает плечами. — Горе тому, кто рискнет отобрать у пирата законную собственность.

Останавливаемся у подножья лестницы. Впрочем, это не просто лестница, а экспонат, достойный заключения под стекло, ибо негоже его ногами топтать. Ступени из благородного мрамора и ажурное плетение перил знаменуют вход на новый уровень тайной империи, где властвуют миллиардные капиталы, вседозволенность и греховность. Массивные колоны придают легкость и невесомость остальным деталям, стирают временные рамки, сливают воедино прошлое и настоящее, старинное и современное.

— Вряд ли у пирата имеется законная собственность, — испытываю нервы на прочность, когда мы начинаем подниматься наверх.

— Право завоевателя, слыхала? — издевательская ухмылка провоцирует спорить. — Что забрал, то твое.

Выше и выше, ступень за ступенью приближаюсь к долгожданной аудиенции. Всего несколько мгновений отделяют меня от встречи с таинственным голландцем по фамилии Дитц. Великим и ужасным, опасным весельчаком и коварным прожигателем жизни.

Говорят, чтобы сбросить напряжение и не волноваться, оказавшись перед сотней людей, надо представить окружающих голыми. Типа расслабляет. Хм, сомнительная затея. Не уверена, что желаю увидеть всех гостей в костюмах Адама и Евы. Психика и без того дает регулярные сбои — бессонница, слабость, тошнота по утрам. Лучше по старинке напеть оптимистичную мелодию.

«Як умру, то поховайте мене на могилі, серед степу широкого на Вкраїні милій, щоб лани широкополі, і Дніпро, і кручі було видно, було чути, як реве ревучий*», — затянул во всю мощь националист внутри.

*Как умру, похороните на Украйне милой, посреди широкой степи выройте могилу, чтоб лежать мне на кургане, над рекой могучей, чтобы слышать, как бушует старый Днепр под кручей («Заве́т»/«Завещание» (укр. Заповіт) стихотворение Т.Г.Шевченко, у которого существует более 60 музыкальных интерпретаций)

Не, ваще не слабит, ни капли прямо.

— Moscow calling, (Москва вызывает) — пробормотала память.

Чего?

— Moscow calling: Operator don't tease me. (Москва вызывает: оператор, не дразните меня)

Moscow calling: Operator what's going on?* (Москва вызывает, оператор, что происходит?) — последовал эмоциональный припев, действительно оптимистичный и расслабляющий.

* композиция Moscow Calling, исполнитель Gorky Park

В общем, под такие не слишком патриотические, но зажигательные ритмы советской и американской эстрады, я поднималась на эшафот. Хм, точнее на второй этаж. Еще точнее — в распростертые объятия Кристофера Дитца, который определенно будет рад нашей встрече. То ли от волнения в моей голове окончательно перемкнуло, то ли песня перезарядила аккумулятор. Очевидное и невероятное: бросаюсь на амбразуру. Голову выше, плечи назад, грудь вперед. Последние ступеньки позади, идем на сближение, остался ничтожный рывок и…

— It is such a pleasure to see you here, my dear baron Wallenberg (Видеть вас здесь истинное удовольствие, мой дорогой барон Валленберг).

Смотрю на великого и ужасного, практически не сомневаюсь, что это действительно он, и первая мысль не отличается поэтичностью. Более того, в приличных книгах ее постыдятся написать. А раз я еще не окончательно позабыла про стыд и совесть, то смело перейду ко второй.

Стандартный клиент брачного агентства: заметное брюшко, седина и морщины, возраст 60+, а в глазах горит потребность любить. Кого любить? Предпочтительно моделей, чтоб обязательно приходили к нему на каблуках и в одном белье, а еще лучше без белья, просто в чулках. Впрочем, данный экземпляр одет несомненно лучше среднестатистического иностранца в летах, и уж точно не жалуется на недостаток финансов. Цветет и пахнет в белом костюме с замысловатой вышивкой. Излучает благородство и превосходство, но все равно это разочарование.

Окончательное и бесповоротное разочарование, господа присяжные заседатели.

Маска, щедро украшенная драгоценными камнями, скрывает верхнюю часть лица, однако и по нижней ясно, сей тип — герой не моего романа. Даже десяток лет назад. Даже несколько десятков лет назад.

Где поступь льва и повадки тигра? Где магнетическая сексуальность и гипнотическая притягательность? Сплошной облом. Могу понять заинтересованность Сильвии в деньгах и власти, однако у леди Блэквелл серьезные проблемы со вкусом (как вариант — со зрением) или же сутенер намеренно ввел в заблуждение.

— It is a great honour for me to be here, (Для меня большая честь присутствовать здесь) — говорит фон Вейганд.

— First time, right? (Первый раз, верно?) I hope it will not be the last one. (Надеюсь, он не станет последним) I am sure it the very start, (Я уверен, это только начало) — радушно улыбается хозяин вечера.

— No doubt (Несомненно), — легкий кивок головой.

— Jolly Roger suits you perfectly (Вам идеально подходит Веселый Роджер), — голландец делает странный комплимент.

Указывает на пряжку ремня, где красуется известный пиратский символ. Намекает на что-то… на что?

— I’ve heard it could be called Joyeux Rouge* (Я слышал, его можно назвать Веселый Красный).

Или у меня мания преследования, или фон Вейганд произвел ответный удар. Только опять же — суть?

*по одной из версий «Весёлый Роджер» (пиратский чёрный флаг с черепом человека и костями) происходит от французского «Joyeux Rouge», которое англичане переделали в более привычное для них «Jolly Roger»

— Yes, I’ve also heard about it (Да, я тоже об этом слышал), — произносит Дитц и делится сокровенным: — I have a soft spot for Rouge. (Я питаю слабость к красному)

А дальше он становится похож на истинного представителя своей нации, не упускает случая пройтись по излюбленной теме:

— British always try to get it their own way, especially when it comes to the sounds. (Британцы всегда пытаются сделать по-своему, особенно когда дело касается звуков) How do they manage to talk with a stiff upper lip? (Как им удается говорить с зажатой верхней губой?) I ask my British friends to make an English translation for me. (Я прошу своих друзей-британцев делать для меня английский перевод)

Голландия и Великобритания давно соперничают. Кто стал «владычицей морей», а кто не нашел силы смириться понятно и без учебника по истории.

— They keep a stiff upper lip* and win (Они сохраняют мужество и выигрывают), — напоминает провокацию.

*stiff upper lip имеет несколько значений: 1) зажатая верхняя губа; 2) английский характер (символ выдержки и упорства, умения не пасовать перед трудностями, проявлять твёрдость характера); 3) мужество.

Водянистые глаза Дитца загораются удивлением, будто сценарий переписали без предупреждения. Совсем не злоба, скорее уж неподдельное восхищение.

— Now tell me what I really want to know. Where have you found this wonderful creature? (Теперь скажите мне то, что я действительно хочу знать. Где вы отыскали это чудесное создание?)

Стрелки переведены. Теперь мой черед проходить тест-драйв.

— I’ve captured her and made her mine. Every pirate would do the same. (Я захватил ее в плен и сделал своей. Каждый пират поступил бы так же)

Вежливое «не скажу».

— The beauty itself should envy you, my dear. (Сама красота должна завидовать вам, моя дорогая) But why are you silent? (Но почему вы молчите?) I bet the sound of your voice is the sweetest sound in the whole world. (Готов поспорить звук вашего голоса сладчайший звук во всем мире)

Чем дольше происходит общение, тем лучше понимаю обманчивость поспешных выводов. У Дитца нет классической красоты, зато есть невероятная харизма. Такая мощная, что даже избитые фразы из его уст выглядят наивысшей похвалой. Он не просто знает, чего хотят женщины, он умеет это правильно подать — снабдить соответствующим тоном, взглядом, жестом.

Приходится подбирать достойный ответ, действую экспромтом.

— I am a treasure (Я сокровище)

Виновато развожу руками.

— I can’t speak. (Я не могу говорить)

Грустно вздыхаю.

— I must shine. (Я должна сиять)

Моя любимая улыбка а-ля сладкая идиотка. Пусть терзается сомнениями. Для настоящей идиотки вроде как перебор. Для умного человека наоборот не слишком убедительно. Но мы на маскараде, играем роли, каждому свое.

— Well-said, (Хорошо сказано) — одобряет Дитц и включается в импровизацию: — I am glad you are shining for me and my guests today. (Я рад, что сегодня вы сияете для меня и моих гостей)

— As long as my owner wants me to. (Пока моему хозяину будет угодно)

Не очень круто, но правда.

— True obedience or a real challenge? (Истинная покорность или настоящий вызов?) I am not able to define. (Я не способен определить) Men think they win but then it turns out that their women get best cards. (Мужчины думают, что побеждают, но потом выясняется, козыри получают их женщины)

Золотые слова, господин Дитц. Качайте права, сражайтесь и добывайте мамонтов, а мы по-тихому захватим мировое господство.

— I am so sorry that I had to leave you, (Мне так жаль, что пришлось покинуть тебя) — раздается знакомый голос.

Сильвия выглядит потрясающе — высокая, стройная, стильная. Обтягивающее черное платье сидит, будто вторая кожа. Кружевное, украшенное вышивкой под стать костюму Дитца и россыпью драгоценных камней.

— Your act was very cruel, mon amour, (Твой поступок был очень жесток, любимая) — с напускной укоризной заявляет голландец.

— It took me longer to finish the arrangements but now I know the show will be perfect (Завершение приготовлений заняло больше времени, то теперь я знаю, шоу будет идеальным), — она льнет к любовнику всем телом, проводят изящной ладонью по плечу и, пленяя соблазнительной улыбкой, интересуется: — Will you forgive me? (Ты простишь меня?)

Тень ревности не спешит омрачить лицо фон Вейганда. Похоже, ему совершенно все равно, что вытворяет законная супруга и с кем. В черных глазах плещется веселье, раздражения не замечено. Хотя с его-то замашками он не должен так просто сдавать в аренду личную собственность. Жена есть жена, пусть и не слишком любимая, а в опись предметов домашнего обихода входит.

— I’ve done it, mon amour (Простил, любимая), — заверяет Дитц, перехватывает ее ладонь и целует, а после обращается к нам: — I hope you’ll enjoy the masquerade. The show will start in… (Надеюсь, вы насладитесь маскарадом. Шоу начнется через…)

— In fifteen minutes, darling (Через пятнадцать минут, милый), — спешит ответить Сильвия, придирчиво изучая мой наряд.

Сложно переплюнуть костюмчик из чистого золота, однако не стоит особо расстраиваться. Зато ноги у нее на порядок длиннее, а у меня никогда такие не вырастут. Впрочем, пока фон Вейганд доволен моими весьма посредственными, чего уж таить, коротковатыми ножками. Грех жаловаться.

— For sure. (Безусловно) We’ll enjoy (Мы насладимся), — обещает мой спутник.

И всем своим видом показывает, что уже наслаждается.

— L’amour pur est une drogue dure, il faut trouver la rélation qui ne provoquera jammais l’overdose, mais au contraire, l’extase éternelle, — говорит Дитц.

И я нифига не врубаюсь. Неужели трудно дать перевод? Хотя бы субтитрами пустить?

Следует обмен французскими фразами, потом с нами прощаются до лучших времен и отпускают в свободное плавание по второму этажу.

Только тут, освободившись от основного источника волнений, замечаю фонтан. Вообще, трудно не заметить гигантский фонтан посреди бального зала. Но люди снуют вокруг, яркие костюмы и маски, Moscow Calling на полную громкость. Плюс все эти «любовницы любовников» и «любовники любовниц» — изрядно напрягает и сбивает с толку.

— О чем вы говорили? — начинаю допрос, отчаянно стараюсь не растерять энтузиазм, разрываемая сотней других, гораздо менее значимых вопросов.

— Фонтан тебе не нравится? — зрит в корень изощренный мучитель.

Вот ведь экстрасенс, безошибочно отыскал слабую точку.

— Нравится, — еще пытаюсь бороться, однако тщетно, поток сознания вырывается на волю и не спешит заткнуться: — Ну, хоть убей, не понимаю, зачем здесь фонтан? Тем более, такой огромный, не такой огромный как поющий из Барселоны, но все равно здоровенный. Что за желания у этого Дитца? Конечно, вписывается все нормально, даже удивительно… я бы не поверила, что может вписаться, если бы не увидела лично… просто… он это серьезно?! Фонтан… честно, за гранью! И эта тяга ко всему французскому — Луара, замок, словечки. Если не хочешь признаваться, о чем вы говорили, то молчи. Только скажи… тебе действительно плевать на Сильвию? Неужели совсем не беспокоит ее поведение, даже забавляешься, наблюдая… да или нет?

Он подает мне бокал шампанского, ловко заимствованный с подноса, проходящего мимо официанта.

— Настоящая любовь — наркотик, и нужны такие отношения, которые не приведут к передозировке, а заставят получить экстаз, — говорит фон Вейганд.

В очередной раз хочется вцепиться ногтями в его самодовольную физиономию.

— И в каком месте это ответ на вопрос? — срываюсь на истеричные ноты.

— Так сказал Дитц, почти так, только по-французски, — объясняет он тоном, которым родители урезонивают непослушных детей.

— А дальше? — живо интересуюсь я.

— А дальше скажу, что принципиально не реагирую на глупые высказывания, однако вновь и вновь делаю исключения для тебя. Всему приходит конец, и думаю, нам не стоит злоупотреблять, превышая допустимые лимиты.

— В общем, на сегодня предел откровенности исчерпан, если никто из нас не планирует нарваться на неприятности, — резюмирую с грустью.

— Точно, — заговорщически подмигивает фон Вейганд. — Теперь предлагаю смотреть шоу. Ты же хочешь узнать, почему замок называется Rouge?

И свет потух.

Literally (В прямом смысле).

Глава 4.3

Резко умолкла музыка, по залу пронесся возмущенный гул. Я не успела испугаться, потому что сильная рука властно легла на мою талию, притягивая ближе и ограждая от всех мировых напастей. Воображение начало рисовать зловещие картины, объясняющие происшедшее. Террористический акт, нападение враждебных пришельцев, апокалипсис, не свершившийся по графику пару дней назад, вдруг решил «лучше поздно, чем никогда». На самом деле, много вариантов. А мы как лохи без охраны.

— Черт, — выдохнула я.

— Не ругайся, — строго произнес фон Вейганд.

Красновато-серебристое сияние озарило помещение, изгоняя страхи. Заиграла чарующая мелодия, щемящая, пробивающая на слезы, проникающая в душу, вынуждающая сердце болезненно сжаться. Что-то знакомое, вероятно классическое и популярное, однако ценитель из меня паршивый, ничего не отличаю.

Оглядываюсь по сторонам, не нахожу ни источника звука, ни источника света. Или плохо стараюсь, или спрятано хорошо.

Освещение постепенно набирает обороты, багрянец поглощает серебро, отбрасывает причудливые блики на силуэты гостей, устраивает дьявольскую пляску среди сверкающего многообразия масок и костюмов. Окрашивает все в бордо.

Фонтан оживает. Струи становятся выше, растет напор, и вскоре цвет воды меняется. Сначала слегка розовеет, но вскоре обретает яркость.

— Что это? — губы еле шевелятся, получается очень тихо, почти не слышно.

— Разве не видишь? — он способен разгадать даже мое молчание.

Зрелище пугающее и завораживающе одновременно. Мелодия сменяется в такт перемене ощущений, становится мрачной и угрожающей. Танцующие струи фонтана поразительно, просто невероятно напоминают…

— Кровь.

Вздрагиваю, когда горячее дыхание касается виска.

— Вряд ли настоящая, — нежный поцелуй в щеку. — Только шоу.

Допускаю, что ненастоящая, но сходство натуральное. Это не может не действовать на нервы. Стремительно расшатывает нестабильную психику и подталкивает на край. Хотя пресловутый край — мое все, регулярно там обитаю.

На сцене возникают жонглеры и акробаты, начинают роскошное представление, чуть позже к ним присоединяются факиры, повелители пламени. Однако мое внимание намертво приковано к фонтану.

Кровавый фонтан — не каждый день наблюдаешь, да?

Свет играет тысячей оттенков красного. Музыка закрепляет гипнотическое воздействие, ввергает в транс. Осознаю, физически не могу отвести взор. Выступление остается на заднем плане, полностью вытесняется и не задерживается в памяти. Сквозь бесноватое движение огней, сквозь завораживающий танец фигур в пестрых одеждах смотрю на темные воды, погружаюсь в них мысленно, страшусь и желаю.

Чей-то взгляд обжигает меня, разрядом молнии врывается в беззащитное тело. Передает эмоцию столь сильную, что разрушает ступор.

Поворачиваюсь и вижу ее.

Совершенно посторонняя женщина, чужая и незнакомая. Она одета в белое платье, стилизованное под римскую тогу. Одно плечо обнажено, на втором ткань скреплена крупной брошью. Черная повязка с прорезями для глаз закрывает верхнюю часть лица.

Фортуна, богиня удачи, слепой судьбы. Она исследует меня, не стесняясь, изучает от макушки до пяток, и в ее взгляде есть что-то неуловимо знакомое, вырывающее из лабиринтов памяти неприятное воспоминание.

Самый дорогой ресторан родного городка, Дана рассказывает о Докторе. Соленый вкус на губах — ни кровь и ни слезы, банальная «Маргарита». Шеф-монтажник моей мечты заходит под руку с элитной шлюхой, мило улыбается и охотно общается, показывает, как много всего их связывает.

Прозвучит глупо, однозначно абсурдно, тем не менее, эта женщина напоминает мне Ксению столь же явно, сколь темно-красные струи фонтана похожи на кровь. Хоть не могу различить цвет ее глаз, уверена, они голубые. Красивые и необычные до той степени, что хочется считать их линзами.

А представление завершено: свет включают на полную, музыка теряет громкость, жонглеры, акробаты и факиры исчезают из поля зрения, вода становится водой.

— Я вернусь, — говорит фон Вейганд.

Не удается произнести ничего связного, молча наблюдаю, как он направляется прямиком к Фортуне, берет ее под локоть и уводит в сторону, скрываясь в гуще людей.

— Fucking fantastic, — вырывается вслух.

Стеклянный бокал в моих пальцах готов расколоться на части. Шампанское не поможет. Даже напиться нельзя, ведь стыдно опозориться. Побежать следом, надавать пощечин и повыдергивать патлы неизвестной мадам — тоже стыдно.

Просто стою, стараюсь ничем себя не выдать, радостно улыбаюсь, пока острые когти неведомого зверя орудуют внутри, вонзаются глубже, рвут и выворачивают наизнанку.

Спасибо, очень приятно. Надавайте мне еще пощечин, облейте ледяной водой или кипятком. Офигеть как замечательно. Возносит до седьмого неба.

— Вас никто не подстрахует, господин Валленберг займется важными делами, поэтому не рассчитывайте на постоянную поддержку, — говорил Андрей.

Только сутенер забыл уточнить, с чем именно будут связаны эти дела.

«Ой, не парься и не драматизируй, — выступает в непривычном успокоительном амплуа внутренний голос. — Не дискриминируй по половому признаку, женщины тоже бывают бизнес-леди. Сомневаюсь, что он потащил ее в темные углы зажиматься. Скорее всего, решают важные вопросы».

— It’s nice to see you again, baroness. Happy and… alive. (Приятно встретить вас вновь, баронесса. Счастливой и живой.)

Только тебя не хватало.

— It’s not always easy to stay happy but I really try to be alive (Не всегда легко остаться счастливой, но я действительно стараюсь быть живой).

Подавись моим непотопляемым оптимизмом.

— I hope you liked my small gift (Надеюсь, вам понравился мой маленький подарок), — кокетливо заявляет Сильвия.

Слышу, но не слушаю. Думаю о том, что у фон Вейганда и Фортуны абсолютно одинаковые черные повязки вместо стандартных масок. Хочется верить в ничего не значащие совпадения, однако не получается. Слишком хорошо усвоила: случайности не случайны.

— I’ve never thought you are so ungrateful, baroness. (Никогда не думала, что вы настолько неблагодарны, баронесса.)

Вот почему не дают спокойно терзаться муками ревности? Прокручивать в голове одно и то же по сто раз, упоительно страдать и яростно проклинать вселенскую несправедливость. Напиться в хлам, рыдать в голос, закатить грандиозный скандал и биться в истерике. Творить неслыханные бесчинства и принимать радикальные меры. Вступить в секту саентологов, наконец! Ну, или в церковь саентологов, точно не припомню, как они себя величают.

«Вечно ты куда-то вступаешь: то в дерьмо, то в партию», — вспомнилась тематическая шутка еврейского юмора.

— You’ve made a different impression on me, (Вы произвели на меня иное впечатление,) — не собиралась униматься Сильвия.

— I would love to find out what you mean, (Хотелось бы понять, на что вы намекаете,) — возвращаю пустой бокал официанту.

На самом деле, хотелось бутыль текилы, тур на Мальдивы и миллион фунтов стерлингов, но мои желания частенько идут в разрез с реальными возможностями.

— Don’t you know? (Разве не знаете?) — нарочито удивленный возглас в стиле актрисы погорелого театра.

— I have no idea, (Понятия не имею,) — тошнотворно-сладкая улыбка в лучших традициях сутенера-зануды.

— It sounds disappointing, (Досадно) — упорно продолжала тянуть резину Сильвия.

— It is disappointing to admit that your gift just doesn’t stick to my memory, (Досадно признавать, что ваш подарок попросту не запомнился) — мелочно отыгралась я.

— May I refresh your memory then? (В таком случае, позвольте освежить вашу память?)

Лед тронулся.

— Be so kind. (Будьте так добры.)

Лед тронулся так хорошо и много, что последующие фразы повергли меня в состояние кататонического ступора. Если маска закрывала лишь половину лица, то прострация заслонила все целиком и полностью.

— Young lord Morton giving you a massage personally, (Юный лорд Мортон лично делает вам массаж,) — произнесла Сильвия нараспев и поспешила прибавить: — I would say it is rude of you to forget about twelve wonderful dates and lots of phone talks. (Я бы сказала, грубо с вашей стороны забывать о двенадцати чудесных свиданиях и множестве телефонных звонков.)

Здесь пришлось соображать непривычно быстро и, приложив массу волевых усилий, использовать ситуацию с максимальной пользой. Поборов искушение задать с десяток уточняющих вопросов, я постаралась абстрагироваться и подумать. Трудная задача, доложу вам, однако не безнадежная.

Сначала я подумала, о том, что зря списала главного и наиболее очевидного противника со счетов, даже не рассматривала подобный вариант. Хотя кому как не законной супруге выгодно избавиться от наглой конкурентки?

Потом я подумала о том, что фон Вейганда определенно знает все (раз не повелся на версию об измене), а вот Сильвия совсем не может быть уверена, насколько много известно мне — полная картина событий, фрагменты или ровным счетом ничего. Она открыто прощупывает почву, не считает нужным молчать, наоборот, жаждет демонстрировать превосходство, но вряд ли решиться выложить важную информацию как на духу. Если почует мою ничтожную осведомленность, то скорее надменно хмыкнет, напустит туману и удалится с гордым видом. Поймет, ее муженек не так уж сильно доверяет любовнице.

И тут я осознала одну важную вещь: это внутри меня разыгрывается землетрясение магнитудой в страшное количество баллов, а снаружи — безмятежная прострация, которую легко принять за холодное равнодушие и отстраненность. Хочешь заставить других болтать? Сам говори гораздо меньше.

— Is this a part when I should get scared? (Это то место, где я должна испугаться?) — скупо, загнав эмоции в клетку.

— Not at all, (Отнюдь нет,) — медленно, взглядом сканируя на вшивость. — It was only a warning. (Это было всего лишь предупреждение.)

— I am sorry for your imagination, (Переживаю о вашем воображении,) — презрительная насмешка.

— Next time I promise to invent something more creative, (В следующий раз обещаю придумать что-нибудь более изобретательное,) — щедрое обещание.

— My best wishes, (Мои наилучшие пожелания,) — здесь безусловно просится реверанс. — Keep trying. (Продолжайте пытаться.)

Сильвию прорывает. Да любого бы прорвало. Неприятно, когда твои шпильки отправляют в игнор, но во сто крат хуже, когда даже тяжелая артиллерия не производит заметного эффекта. Рассчитываешь взорвать бомбу, а получаешь жалкий пшик.

— It is depressive that you don’t value the attempts, (То, что вы не цените мои попытки, удручает,) — ее глаза горят, а губы складываются в довольной улыбке: — Do you know how difficult it is to get a spy in that awful house? Andrew catches and fires every servant who is devoted to me. (Знаете, как сложно заполучить шпиона в том ужасном доме? Эндрю ловит и увольняет каждого слугу, который мне верен.) He is pleased to deprive me of power and control. He is annoying, isn’t he? (Ему доставляет удовольствие лишать меня власти и контроля. Он назойливый, не так ли?..)

Соглашусь, но парень отлично выполняет свою работу, и понятное дело, фон Вейганд доверяет ему не просто так.

— I’ve lost my last spy though Andrew already suspected him and soon he would become useless, (Я потеряла своего последнего шпиона, хотя Эндрю уже подозревал его и вскоре он бы стал бесполезен,) — продолжается обнажение секретов. — I don’t know how exactly he was caught for I haven’t heard anything about him for a long time. (Не знаю, как именно его поймали, потому как не слышала ничего о нем долгое время) But I suppose it happened at the very end, probably he was not cautious enough… he had to leave the note in your room. (Но полагаю, это произошло в самом конце, наверное, он был недостаточно осторожен… должен был оставить записку в вашей комнате.)

Значит, какой-то неизвестный слуга организовал всю эту подставу, и я напрасно обвиняла бедного сутенера. Интересно, что с ним сделал фон Вейганд — ограничился легким допросом или провел экскурсию в подземельях? Прогноз не слишком оптимистичный, поскольку о товарище нет новостей.

— Five hundred euro… so romantic, (Пятьсот евро… так романтично) — картинно вздыхает Сильвия и пускает яд: — Guy Morton payed you in advance. (Гай Мортон заплатил вам заранее.) It makes you special, not one of his ordinary whores. (Это делает вас особенной, не одной из его обычных шлюх.)

Тянет разразиться громогласной тирадой, но самое время держать язык за зубами, ответив лишь снисходительной улыбкой. Безразличие уязвляет гораздо сильнее колких реплик, провоцирует следовать дальше, выкладывать козырные карты.

— My servant saw how you got the note. (Мой слуга видел, как вы получили записку.) I admit this spy was very attentive and later it was easy for him to find the most important clue in the ladies’ room. (Признаю, этот шпион был очень наблюдателен, и позже для него не составило труда найти наиболее важную улику в дамской комнате.)

Мой тайник за зеркалом оказался не очень-то надежным местом.

— We gave your phone number to Morton and then you succeeded yourself. We only counted his calls, more and more. But you stopped communication all of a sudden. (Мы передали ваш номер Мортону, и потом вы справились самостоятельно. Мы только считали его звонки, больше и больше. Но вы неожиданно прекратили общение.)

Да, мозги включились, но стало поздно. Механизм был запущен.

— Why? It doesn’t really matter, (Почему? На самом деле, неважно,) — пожимает плечами Сильвия. — Eleven imaginary dates and one meeting in reality will cause an explosion. (Одиннадцать воображаемых свиданий и одна встреча в реальности вызовут взрыв.)

Как по нотам, еще и с моим непосредственным и весьма активным участием. Я собственноручно рыла могилу и укладывалась в гроб, поощряла Гая, подавая ему знаки внимания, когда стоило послать к черту раз и навсегда. Что если бы этого шпиона не поймали на горячем?

— Even if it didn’t hurt you the way I expected I still am happy that it made Alex to hurt Morton, (Даже если это не навредило вам так, как я ожидала, все равно я рада, что это заставило Алекса навредить Мортону,) — подводится итог довольным тоном.

— I see it is not very difficult to satisfy your demands, (Вижу, ваши потребности не очень трудно удовлетворить,) — усмехаюсь, думаю о том, что совсем неплохо огреть ее чем-нибудь тяжелым.

— What about you? (Что на счет вас?) Have you enjoyed to the fullest? (Получили удовольствие сполна?)

Нет, но если бы здесь было поменьше народу или мне вручили бы лицензию агента 007, то я бы своего не упустила.

— Do you really expect me to confess right here, right now? (Действительно ожидаете, что признаюсь здесь и сейчас?)

Сейчас растрогаюсь и пущусь в дебри откровений, держите меня семеро.

— I advise you to wait a bit. It is only the beginning. (Советую подождать немного. Это только начало.)

Зловещее предупреждение. Что дальше? Лошадиная голова в постель или отрезанные пальцы?

— I am not in a hurry. And I am always ready for new adventures. (Я не тороплюсь. И я всегда готова к новым приключениям.)

— I seriously doubt that the first adventure is over. (Очень сомневаюсь, что первое приключение завершено.) Do you really think lord Morton will forgive my poor hubby? Father, not son. (Действительно считаете, что лорд Мортон простит моего бедного муженька? Отец, не сын.)

Вспоминаю слова Элизабет Валленберг о том, насколько выгодно столкнуть лбами эти две семьи. Ставка здесь вовсе не поруганная честь, не ревность и не провоцирование масштабных ссор между любовниками. Смысл глубже, в извечном конфликте интересов. Благодаря моей глупости начинался новый раунд противостояния.

— And what will he do to the main author? (Что же он сделает с главным инициатором?) — перевожу стрелки.

— Nothing. There is no particular author. Power of destiny, (Ничего. Нет конкретного инициатора. Сила судьбы,) — разводит руками Сильвия, однако победный блеск в ее глазах меркнет.

— The truth will always come out, (Правда всегда выплывет наружу,) — оглашаю прописную истину.

— There is no truth in this world. There are things which can be proved and which cannot. (В этом мире не существует правды. Есть вещи, которые могут и не могут быть доказаны.)

Удобная позиция, не спорю. Но теоретически реально доказать все.

— If you are going to occupy my place you lack a self-preservation instinct or you are not clever enough, (Если вы собираетесь занять мое место, вам не хватает инстинкта самосохранения или вы недостаточно умны,) — тема переводится в почти мирное русло.

— I like my own place, (Мне нравится мое собственное место,) — спешу ее успокоить. — Mister Dietz is charming but definitely not my type. (Мистер Дитц очарователен, но определенно не мой тип)

— Alex is chained to me by something much stronger than love or passion. Believe me or not we are undividable. (Алекс прикован ко мне чем-то более сильным, нежели любовь или страсть. Хотите верьте, хотите нет, мы неразлучны.)

Давно понятно, парочку вяжут явно не теплые эмоции, а суровая необходимость.

— It is not that we don’t want to change this situation. We are simply not able to change it, (Не то чтобы мы не хотели изменить эту ситуацию. Мы просто не способны,) — продолжает Сильвия. — The divorce is not possible. It will never be possible. (Развод невозможен. Никогда не будет возможным.)

— I may seem stupid but I don’t really care about your relationship, (Я могу показаться глупой, но меня не слишком заботят ваши отношения,) — не намерена сдавать позиции. — I am not willing to get married. I like what I have. (Я не желаю выходить замуж. Мне нравится то, что у меня есть.)

— I think you are lying, (Думаю, вы лжете,) — зрит в корень Сильвия.

— I’m having fun. (Я развлекаюсь.)

А что? Кормят, поют, одевают, выводят в свет и на фитнес, плюс сексуально удовлетворяют. Чего ныть, спрашивается?

— Being his wife could give you a kind of guarantee but being his lover is nothing, (Быть его женой — определенная гарантия, быть его любовницей — ничто,) — секунда и удар по больному: — He is far from devotion. (Он далек от преданности.)

Нельзя не реагировать, можно не показывать реакцию.

— Thank you for attention but I don’t need it, (Благодарю за вашу заботу, но мне это не нужно,) — холодно заявляю в ответ. — Watch your life and I’ll watch mine. (Следите за своей жизнью, а я буду следить за своей.)

— Why don’t you trust me? (Почему не доверяете мне?) — смеется Сильвия. — I am ready to share amusing facts without any ulterior motives. (Я готова поделиться занятными фактами без каких-либо скрытых мотивов)

Нет, кто-то совершенно точно не собирается затыкаться.

— I sleep around, Alex does the same. (Я сплю с кем угодно, Алекс делает то же самое) We got used to each other, bite but don’t cause true pain, (Мы привыкли друг к другу, кусаем, но не причиняем настоящей боли,) — неторопливо льется ее речь дальше. — We are connected stronger than you may imagine and there is no chance for you to stand in between. (Мы связаны сильнее, чем вы можете представить, и вам не удастся встать между.)

— Let me choose my own way, (Позвольте мне самостоятельно выбрать путь,) — с трудом держу контроль. — I am a big girl. (Я большая девочка.)

— He’ll get bored, (Он заскучает,) — озвучиваются вслух мои скрытые страхи. — One day he’ll get rid of you. (Однажды он избавится от вас)

— How many times do I have to repeat that your help is not necessary? (Сколько раз я должна повторить, что ваша помощь не обязательна?) — агрессия готова сорваться с цепи, тем не менее, пока терпит.

— Oh, I see Fortuna is against you, darling. (Вижу, Фортуна против вас, дорогая.)

Сильвия кивает куда-то в сторону, машинально улавливаю направление и…

SHTF, как говорится. А ежели подробнее, то shit hits the fan — критическая ситуация, представляющаяся безысходной, иными словами, полный п*здец.

В пылу беседы я не заметила, что начались танцы, и теперь около сотни пар кружили под звуки вальса в три четверти такта. Но главное не это. Главное, что фон Вейганд вальсирует с Фортуной прямо перед моими глазами.

Нет, не так.

Мой (лично мой и ничей больше!) фон Вейганд нагло зажимает неизвестную тетку опасно привлекательной наружности, пытаясь замаскировать сие непотребство под танец. Он улыбается, потом наклонился и шепчет что-то ей на ухо, она смеется, и пусть мне чудится нечто нервическое и напряженное в этом смехе, ситуация не становится лучше.

Полноте, не ревную. Просто готова опробовать оружие массового поражения, глубоко наплевав на гипотетические архитектурные ценности. Вполне естественные желания молодой девушки, доведенной до крайнего бешенства.

Не могу трезво мыслить, не в силах сдвинуться с места, примерзаю к полу, застываю от цепенящего холода внутри, задыхаюсь от горечи, комом подступившей к горлу.

Да как же… как же он посмел?! Он же… он же мой.

Должен покорно сидеть у меня в ногах и очищать виноград от противных косточек.

Ладно, забейте. Кого пытаюсь обмануть?

Сама готова сидеть в ногах и очищать виноград, но никаких других женщин не должно быть в поле зрения. Только одна, единственная и неповторимая.

Усталость целого мира на моих плечах. Горящий взгляд наполняется болью и отчаянием. Приходится сжать кулаки, чтобы не было заметно дрожь в пальцах.

— I wish I could enjoy the performance together with you but I have to talk to other guests, (Хотелось бы насладиться представлением вместе с вами, но мне придется поговорить с другими гостями,) — бросает Сильвия прежде чем исчезнуть.

Пустота в районе сердца, не улавливаю ритм, только сосущее и муторное чувство бьется под ребрами, жжет и скребет, пробирая до мурашек, до прерывистого выдоха и черных точек перед глазами. Тишина снаружи, тишина внутри. Будто возвращаюсь в прошлое, сжимаю снег в ладонях, тщетно пытаюсь остыть, обрести хрупкую иллюзию покоя и уверенности, перебороть семь букв гребаной безысходности.

Никогда.

Никогда не разведется. Никогда не станет хранить верность. Никогда не будет простым и понятным. Никогда не полюбит так, как мне бы этого хотелось.

Надо заплакать, но слезы не идут. Маска приросла к лицу, не позволяет расслабиться, нарушить магию образа.

— She ran like a rat. (Она убежала, словно крыса.)

Поворачиваюсь на звук голоса, замечаю рядом леди Блэквелл. Статная дама, опытная светская львица, у которой стоит поучиться умению держать себя. Вся в белом, не то невеста, не то… спорю, изысканные узоры на ее платье совпадает с узорами на костюмах Дитца и Сильвии. Голландец явно создает вокруг мини-гарем, причем у каждой наложницы имеется отличительный знак.

— She is afraid of me, (Боится меня,) — говорит она.

Камни в огород соперницы. Действительно, исчезла с удивительной поспешностью, лишь стоило леди Блэквелл замаячить на горизонте, хотя по правилам хорошего тона ей следовало сполна насладиться триумфом. Читай — чуть более, чем полностью очевидными муками ревности, отразившимися на моем лице.

— Why? (Почему?) — спрашиваю на автомате.

— Who is the most dangerous person in the world? (Кто самый опасный человек в мире?)

Занятная загадка.

— I have at least a couple of ideas, (У меня есть, по крайней мере, несколько идей,) — задумчиво произношу я.

— The one who has nothing to lose, (Тот, кому нечего терять,) — сужает поиск леди Блэквелл. — And such a person has nothing to fear. (И такому человеку нечего боятся.)

Трудно не согласиться.

— Don’t be sad, (Не печальтесь,) — вкрадчиво советует она. — Men always lie and betray. (Мужчины всегда лгут и предают.) Women behave no better. (Женщины поступают не лучше.) Our whole life is a deep and disgusting morass. (Вся наша жизнь глубокое и отвратительное болото.)

— Do you know this lady? (Вы знаете эту леди?)

Указываю на Фортуну и получаю загадочный ответ:

— I’ve heard she is from Miami though I don’t think so. (Я слышала, она из Майями, хотя я так не думаю.)

— What makes you doubt? (Что вынуждает вас сомневаться?) — не откладываю новый вопрос в долгий ящик.

— My undersense. (Мое внутреннее чутье) Moreover, I feel as if I’ve seen her before or maybe I am close to madness, (Более того, мне кажется, я встречала ее прежде или я близка к помешательству,) — медленно говорит женщина и заставляет всерьез усомниться в своей адекватности последующим: — Do you believe in ghosts? (Вы верите в приведения?)

— Not really, (Не совсем,) — ограничиваюсь обтекаемой фразой.

— I also didn’t but they say one meets ghosts of the past when death is close. (Я тоже не верила, но, говорят, человек встречает призраков прошлого, когда смерть близка.)

Словарный запас резко заканчивается, но мое участие в разговоре и не требуется, леди Блэквелл вполне справляется самостоятельно:

— It’s very strange. (Это очень странно) Time flows for all people around but for me it’s frozen. (Время течет для всех людей вокруг, но для меня замерло)

— You shouldn’t say such things, (Вам не следует говорить такие вещи,) — заявляю осторожно. — You are not going to die or something… (Вы не собираетесь умирать или что-нибудь…)

— Baroness Lora, you show too much emotion, (Баронесса Лора, вы проявляете слишком много эмоций,) — звучит, будто замечание. — Stop doing it. (Прекратите.)

— I am sorry but I can’t stop being myself. (Простите, но я не могу прекратить быть самой собой.)

Однако не скрою — чертовски хотелось бы.

— You don’t have to be nice to me, (Вам не нужно быть милой со мной,) — отмахивается леди Блэквелл. — There is no need to find right words in attempt to calm down an old and crazy lady. (Нет необходимости подыскивать правильные слова в попытке успокоить старую и сумасшедшую леди)

— I… I don’t take it as a necessity, (Я… я не воспринимаю это как необходимость,) — бормочу не слишком внятно.

День сегодня такой, что ли? Разрешите осведомиться, какая скотина организовала мне препаршивейший гороскоп? Где эти проклятые звезды сошлись в непредназначенных местах?

Дичайший стресс от вращения среди элитных кругов, знакомство с опасным и жестоким Кристофером Дитцем, кровавый фонтан, прояснение истории с запиской, обнимашки фон Вейганда с Фортуной. А теперь в довершение банкета странные откровения о призраках и смерти.

Подобные излияния провоцируют интенсивные алкогольные возлияния, не иначе. Но дамочка не выглядит пьяной, членораздельно произносит:

— Thank you. (Спасибо.) But you have no idea whom you are trying to help. (Однако вы понятия не имеете о том, кому пытаетесь помочь.)

— Every person deserves some help. (Каждый человек заслуживает немного помощи.)

Разве нет?

— I wish I could be so confident, (Хотела бы я быть так же уверена,) — от ее усмешки даже на моих губах появляется отчетливый привкус полыни.

Сколько же всего она успела натворить, если сама себя простить не способна. За обликом железной леди скрывается нечто большое. Быть может, душа. Быть может, суеверная боязнь неминуемой расплаты в час страшного суда. Не знаю, что там притаилось, и навряд ли пожелаю узнать. Это давит на расстоянии, высасывает последние остатки веселья и однозначно удручает.

— I hope we don’t interrupt an important talk, (Надеюсь, мы не прерываем важный разговор,) — говорит Дитц.

Хозяин вечера появляется в компании с неизвестным мне гостем. Впрочем, я толком ни с кем не знакома, поэтому не пристало удивляться. Однако же костюм нового персонажа выделяется среди множества увиденных мною.

Черная ряса вроде тех, которые носят священники, на груди вышит крест. Присмотревшись внимательнее, понимаю, все гораздо сложнее: основной рисунок формируется из множества неведомых символов. То ли буквы заморского алфавита, то ли специальные знаки. Я больше не уверена, что это, вообще, крест. Сильнее всего впечатляет маска незнакомца. Темно-серая, выкована из металла. Скупо мерцающая поверхность испещрена таинственными закорючками. Игра света или помутнение измученного рассудка — возникает стойкое ощущение, будто символы движутся, не замирают ни на миг, хотя давно застыли навечно. Маска почти полностью закрывает лицо, повторяет форму носа, оставляя пару небольших отверстий, дабы облегчить дыхание. Еще пара зияющих дыр предназначена для горящих глаз. Тонкие губы и острый подбородок выставлены на всеобщее обозрение.

Аура чего-то жуткого, необъяснимого и бесконтрольного, не подвластного законам логики окутывает незнакомца. Безотчетно напрягаюсь, внутренне сжимаюсь от смеси страха и гадливости. Возможно, его лицо покрывают уродливые шрамы, а, возможно, этот человек страшен и без них.

— Caro, you should give me a dance. (Каро, ты должна подарить мне танец.)

Дитц протягивает руку, и леди Блэквэлл принимает предложение, решаясь дерзить исключительно вербально:

— Where have you lost your Night? (Где потерял свою Ночь?)

— My Night is useless when my Day is close. (Моя Ночь бесполезна, когда мой День рядом.)

До меня всегда доходит с опозданием. Сильвия у нас изображает Ночь, а ее пылкий кавалер оказался Днем, который совсем не прочь слиться воедино с проверенной леди Блэквелл в роли подобного себе создания.

— Look into my eyes, make sure I am serious, (Посмотри в мои глаза, убедись, что я серьезен,) — сладко завлекает голландец, напоминая паука, выплетающего липкую сеть искусительных соблазнов. — My heart longs for you. (Мое сердце истосковалось по тебе.)

Они присоединяются к танцующим парам, оставляя меня во власти незнакомца. Кажется, Дитц специально не представил нас друг другу и опять-таки преднамеренно увел любовницу, чтобы не создавала преград. Интуиция или паранойя?

— You should have enjoyed the show, (Вам, должно быть, понравилось шоу,) — начинает разговор незнакомец, впиваясь заинтересованным взглядом в мое лицо, будто стремится проникнуть под маску, разглядеть все в мельчайших деталях.

Сразу отмечаю безупречное, исконно английское произношение. Вероятнее всего, Лондон. Как же голландец терпит его непонятную речь?

— It was rather impressive, (Это было довольно впечатляюще,) — стараюсь сохранять спокойствие, не поддаваться неясным инстинктам.

— I have seen at least twenty variations of it. (Я видел, по крайней мере, двадцать вариаций шоу.) But today I’ve missed the main part, (Но сегодня пропустил основную часть,) — признается он. — I’ve just arrived. (Я только прибыл.)

Теряюсь, тщетно пробую собраться с мыслями, отчаиваюсь подобрать достойный ответ.

— Would you like anything? (Хотели бы чего-нибудь?)

Тембр его голоса наполняет невинное предложение подозрительным подтекстом, вынуждает инстинктивно вздрогнуть и облизнуть пересохшие губы. Действует гипнотически, вытесняет посторонние образы и отстраняет от мира вокруг. Это не имеет ничего общего с возбуждением. Скорее, паника жертвы, загнанной в капкан. И хоть нас со всех сторон окружают люди, я не чувствую себя в безопасности. Жажду скрыться, раствориться в толпе, потеряться среди сверкающего лабиринта масок. Бежать подальше от незнакомца, кем бы он ни оказался.

Кто он такой? Кто… кто…

Вопрос вспыхивает на задворках подсознания, постепенно гаснет в отдаленном эхе, слабой вибрацией ударяет по вискам.

— Champagne or something stronger or maybe water, (Шампанского или чего-нибудь покрепче, а, может, воды,) — подступает ближе, не позволяет разорвать зрительный капкан, будто удав присматривает очередную мышь на ужин. — Your cheeks went white. (Ваши щеки побледнели.) You look as if you are going to faint. (Кажется, вы близки к тому, чтобы потерять сознание.)

— I am fine, (Я в порядке,) — вымученно улыбаюсь и, на всякий случай, делаю шаг назад. — I don’t need anything. (Мне ничего не нужно.)

— Are you sure? (Вы уверены?)

Не успеваю и рта раскрыть, как рядом появляется Сильвия и тут же активно включается в разговор.

— I am so happy to see you here, (Я так счастлива видеть вас здесь,) — нежно щебечет она с лучистой улыбкой на устах, старательно играет в радушную хозяйку. — Chris was afraid you would not manage to visit us. (Крис боялся, что вы не сумеете посетить нас.)

— There is nothing to worry about, (Не о чем волноваться,) — звучит ровно, однако кривая ухмылка наглядно демонстрирует истинное отношение к собеседнице. — Dietz is my best friend and I always include his annual event into my list. (Дитц мой лучший друг, и я всегда включаю в свой список его ежегодное мероприятие.)

Движения Сильвии суетливы. Исчезла привычная вычурность манер, жесты лишены четко выработанной светскости. Кажется, она взволнована и пытается произвести хорошее впечатление на того, кто заведомо считает ее скучной и жалкой. Напрасно рассыпается в цветистых комплиментах, которые наталкиваются на стену ледяного безразличия.

— We take your attention as a great honour, (Ваше внимание — великая честь для нас,) — поток красноречия не спешит иссякать.

— Never mind, (Пустяки,) — холодно и равнодушно, очень явно советует заткнуться, но кто-то просто не желает внимать прозрачным намекам.

Их обмен любезностями дает мне шанс вернуть изменчивое самообладание и обуздать разбушевавшиеся эмоции. Собираюсь отступить с достоинством, заняться гораздо более важными делами. Подчистить личико коварной Фортуны — отличный вариант, ну?

— I would like to dance with a lady whose costume perfectly fits mine, (Я бы очень хотел танцевать с леди, чей костюм прекрасно подходит к моему собственному,) — неожиданно заявляет незнакомец. — I hope she will not reject my offer. (Надеюсь, она не отвергнет мое предложение.)

— Surely she will accept, (Безусловно, она примет,) — уверенно произносит Сильвия, врубая улыбку на полную мощность, льнет и ластится, словно котенок. — Any woman would be glad to become your dance partner. (Любая женщина была бы рада стать вашим партнером по танцам.)

Только я вижу, что она неприкрыто стремится его захомутать?

На здоровье. Пускай повезет. К тому же, черный с черным прекрасно гармонируют. Совет да любовь. Сейчас над ними запорхают стайки милых купидонов, а мне удастся благополучно свалить. Забот хватает: набраться шампанским до полного отключения коры головного мозга, выловить мерзкого предателя фон Вейганда, учинить кровавые разборки в Гарлеме. Поверьте, мстя будет страшна и кровава.

— Any? (Любая?) It would not do, (Так не пойдет,) — возражает незнакомец.

И протягивает мне руку.

За один миг перед глазами успевает пронестись не то что вся жизнь, а целая система сравнительных графиков и схем с подробным анализом катаклизмов, неизбежно грядущих вследствие отказа. Этот парень — большая шишка, неспроста Сильвия перед ним лебезит. Он не привык слышать «нет», мастерски нагоняет шок и трепет, умеет произвести требуемое впечатление и поразить до полуобморочного состояния.

Разумеется, при виде незнакомца коленки моментально слабеют отнюдь не благодаря положительным зарядам, и безумно хочется мимикрировать под окружающую среду. Но:

— достать Сильвию (глотай пыль из-под моих каблуков, неудачница!)

— достать фон Вейганда (думал, на тебе сошелся клином белый свет?)

— потанцевать в свое удовольствие (не зря разучивала столько па!)

Подобные пункты трудно игнорировать.

Особенно, если не умеешь отказывать людям.

Особенно, если некоторым людям элементарно боязно отказать.

Поэтому не слишком лукавлю, сказав:

— I have no right to refuse after such a flattering invitation. (Я не имею права отказаться после столь лестного приглашения.)

Лишь теперь замечаю на незнакомце черные кожаные перчатки. Вновь вспоминаю теорию об уродливых шрамах и чудом умудряюсь не отшатнуться от него в новом припадке первобытного ужаса.

— I don’t understand what you meant when you said about “fits perfectly”, (Не понимаю, что вы имели в виду, когда сказали о «прекрасно подходят»,) — дрожь в голосе едва заметна.

— Should I give you a hint or a direct answer? (Мне следует намекнуть или дать прямой ответ?)

— Direct answer. (Прямой ответ.)

Проходит несколько бесконечно долгих мгновений. Он ловко кружит меня в танце, необъяснимым образом ввергает в транс. Тело становится ватным, мягким и податливым, словно тающий воск. Разум погружается в туманную дымку. Однако я продолжаю безуспешно искать фон Вейганда взглядом, стремлюсь обрести поддержку и не нахожу.

— You are not fond of riddles, (Вам не нравятся загадки,) — шепчет мне на ухо, практически касаясь губами.

— I like to put things clear, (Люблю все прояснять,) — тяжело выдыхаю, проклиная странные реакции организма на сей коварный теракт.

— Death. (Смерть.)

Пробую переварить услышанное, сопоставить и обнаружить причинно-следственную связь. Справляюсь с трудом, с заметным опозданием, ведь до меня не сразу доходит, что это и есть значение его костюма.

— Sounds…deadly, (Звучит… убийственно,) — смеюсь, а по венам струится гадкий холодок.

— Not every person would wear it, right? (Не каждый человек так оденется, правда?)

— Not every person would even think about it. (Не каждый человек даже подумает о таком.)

А психопат вполне способен. И оденется, и подумает.

— I like to impress. (Люблю впечатлять.)

— But how is it connected with gold or treasures? (Но как это связано с золотом или сокровищами?)

— Great treasures brings death to their owners. (Великие сокровища приносят смерть своим владельцам.) Law of life. (Закон жизни.)

Затрудняюсь определить — угроза или обычная фраза. Но подобные заявления мне чертовски не по душе. Мечтаю разорвать кольцо объятий, упорхнуть на волю. Жалею, что согласилась, пусть и сознаю, что отвергать было куда опаснее.

Этот человек не просто настораживает, он заставляет содрогаться изнутри.

Тошнота подкатывает к горлу, кожа покрывается испариной. Волнение достигает предела, и я теряюсь в галерее страхов. Чересчур много событий происходит в моей истерзанной вселенной.

Только бы не споткнуться, только бы не упасть, только бы не…

— So this masquerade is a unique event, (Значит, этот маскарад уникальное мероприятие,) — пробую отвлечься.

— I prefer to hold my own parties. (Предпочитаю проводить собственные вечера,) — тонкие губы незнакомца складываются в зловещей улыбке. — You may join. (Можете присоединиться.) Do you wish to receive another flattering invitation? (Хотите получить другое лестное приглашение?)

— In case if my… (Если мой…)

Осекаюсь, размышляя над тем, как обозначить фон Вейганда. Любовник? Друг? Знакомый? Разрешено ли, вообще, его обозначать в беседе с человеком, не внушающим ни капли доверия.

— I suppose you intend to come together with mister Wallenberg, (Полагаю, вы намереваетесь прийти вместе с господином Валленбергом,) — улыбка становится шире.

— How could you know? (Откуда вы знаете?) — вырывается непроизвольно.

— People talk a lot about you, baroness. (Люди много говорят о вас, баронесса.) Especially after mister Morton was beaten by mister Wallenberg. (Особенно после того, как господин Валленберг избил господина Мортона.)

Слухами земля полнится. Скандал вышел за двери массажного салона, ославил меня в обществе и не предан забвению.

Дура, какая же все-таки дура… наломала дров, спасибо природной тупости.

— It is awful, (Это ужасно,) — едва не сбиваюсь с ритма, но вовремя концентрируюсь. — Why do they talk about it? (Почему они говорят об этом?)

— You know there is only one thing worse than being talked about*… guess what? (Видите ли, существует единственная в мире вещь, которая хуже, чем то, что о тебе говорят… догадайтесь, какая?)

*цитата Оскара Уайльда

— Not being talked about, (Когда о тебе не говорят,) — выдаю на автомате.

— I regret he was gay*. (Жаль, что он был гей.) But this sad fact doesn’t influence the genius of his works. (Но сей печальный факт не влияет на гениальность его работ.)

*отсылка к нетрадиционной сексуальной ориентации Оскара Уальда

Мне дурно, физически плохо. Желудок сводит болезненная судорога, в горле по-прежнему стоит противный комок. Хочется на воздух. Подальше от блеска драгоценностей и шороха тканей. Надо впустить кислород в легкие. Прочь из душного зала.

— I am sure mister Wallenberg was right when he hit mister Morton, (Уверен, господин Валленберг был прав, когда ударил господина Мортона,) — продолжает незнакомец и признается: — I would act exactly the same. (Я бы действовал точно так же.)

— You are a man of property, (Вы собственник,) — нервный смешок.

Музыка умолкает, и мне позволено отстраниться. В кои-то веки насладиться личным пространством.

— Much more than you can imagine. (Гораздо больший, чем вы можете представить.)

Раздается бой часов. Замечаю, люди вокруг замирают в ожидании чуда. Еще одна местная традиция? Надеюсь, поцелуев в полночь не последует.

— Mask off, (Долой маску,) — произносит незнакомец, подносит обтянутую перчаткой руку к лицу.

Затравленно оглядываюсь, вижу, что гости спешат последовать его примеру.

— Mask off! (Долой маску!) — рокотом проносится по огромному залу.

Мой взгляд возвращается к недавнему партнеру по танцу, и приходится зажать рот рукой, чтобы не закричать. С неподдающимся описанию изумлением узнаю в нем… Леонида.

Ладно, не верю.

Нет, правда.

Не разыгрывайте меня.

Че реально купились?

Это жизнь, а не какая-нибудь научная фантастика. И не моя дипломная работа. И даже не те официальные письма, которые нас заставляли переводить на заводе.

Никого не узнаю. Незнакомец остается незнакомцем.

Коротко стриженные темные волосы обрамляют лицо ангела. Широкий лоб, высокие скулы, прямой нос, тонкие, но красиво-очерченные губы. Черты, наделенные классической привлекательностью, вызывают невольное восхищение. Но его глаза… в них царит темнота. Беспросветная, лишенная надежды и пламени настоящего чувства. Это взор хладнокровного убийцы, который ни перед чем не остановится ради достижения цели.

Он не из тех, кто продает душу. Он тот, кто покупает.

Глава 4.4

— I expected to meet you next to my treasure, (Ожидал встретить вас рядом с моим сокровищем,) — знакомый голос обдает волной жара.

Горячие пальцы касаются моей маски, снимают и отбрасывают в сторону, прямо на пол.

— I am always around, (Я всегда неподалеку,) — ледяной тон и снисходительная усмешка. — I notice and control everything, mister Wallenberg. (Все замечаю и контролирую, господин Валленберг.)

— I have to disagree, (Вынужден не согласиться,) — иронично, нарочито растягивая слова произносит фон Вейганд.

Его ладони ложатся на мою талию, притягивают ближе, закрывают и защищают от всего на свете.

— Some things are out of your power, lord Morton. (Некоторые вещи вам не подвластны, лорд Мортон.)

Тайм-аут.

Что?!

Лорд Мортон? Чокнутый садист и псих без тормозов? Удивительно молодо выглядит как для отца Гая. Лет тридцать пять, не больше. Хотя эти маленькие морщинки в уголках глаз, если присмотреться, то…

Как говорил наш куратор, оценивая очередные нововведения Министерства образования:

— Я экзальтирован.

Вообще, сначала он раз десять повторял:

— Ох, ты ж бл*!

Но зачем о таком вспоминать. Вдруг поймете, тьфу, решите, что я училась в быдло-университете. Поэтому ничего не скажу. Вот ни единого звука не пророню.

— Do you think there is anything more powerful than Death in our world? (Думаете, в нашем мире есть что-нибудь более могущественное, чем смерть?)

— I think your mask is off. (Думаю, ваша маска снята.)

— While yours is still with you. (Пока ваша до сих пор при вас.)

— I never hide. (Никогда не прячусь.)

— For sure. (Несомненно) Forgive my poor German… I’ll try to remember the motto of your noble family. Meine Ehre heißt Treue* (Простите мой слабый немецкий… я постараюсь припомнить девиз вашей благородной семьи. Моя честь называется «верность»)

*девиз танковой диви́зии СС «Мёртвая голова́» (нем. SS-Panzer-Division «Totenkopf»)

— I am afraid this motto never belonged to our family. Where have you heard about it? Maybe on the islands? (Боюсь этот девиз никогда не принадлежал нашей семье. Где вы о нем услышали? Возможно, на островах?)

— I am not a pirate. I don’t nest myself on the islands. (Я не пират. Не вью гнезда на островах.)

— But you own at least one. (Но, по крайней мере, одним владеете.)

— You’re mistaken. (Ошибаетесь.)

— Not this time. (Не в этот раз.)

— You bite more than one can chew. (Вы переоцениваете свои силы.)

— I bite as much as I am able to bite*. (Оцениваю то, что могу.)

*чуть более буквальный перевод:

— Вы кусаете больше, чем можно прожевать.

— Кусаю столько, сколько могу.

— It is only the beginning. (Это только начало.)

— First serious round. (Первый серьезный раунд.)

— Good luck, mister Wallenberg. (Удачи, господин Валленберг.)

— Thank you, lord Morton. (Благодарю, лорд Мортон.)

Сейчас трудно представить, что несколько месяцев назад моей самой большой проблемой было то, как правильно надеть силиконовый лифчик и не потерять его по дороге. Кстати, весьма ответственное задание, в котором ваша покорная слуга бездарно провалилась.

Но теперь ситуация стала гораздо серьезнее и резко усложнилась.

Стою на линии огня, в эпицентре конфликта заклятых врагов, у жерла действующего вулкана. Ничего не понимаю. Способна перевести фразы на родной язык, даже кое-где уловить скрытый смысл, но от этого не легче.

Краски сгущаются, затягивают в пугающую воронку неизвестности. Мрачные тени клубятся надо мной, не пускают двигаться вперед, подсмотреть в замочную скважину.

Сильные мира сего ревностно охраняют собственные секреты. Непосвященным вход строго воспрещен.

Вроде бы эти двое не обвиняют и не оскорбляют друг друга, но их разговор создает ощущение жестокого мордобоя. Настоящего, такого, где не жалеют кулаки, а борьба ведется до последней капли крови.

Когда Мортон удаляется, фон Вейганд разворачивает меня лицом к себе, пристально вглядывается в мои глаза.

— Как ты? — произносит очень тихо, читаю по губам.

Пожимаю плечами, вымученно улыбаюсь.

— Я устала.

Устала держать спину прямо, сохранять спокойствие и возвращать самоконтроль. Устала от посторонних людей вокруг, цепких взглядов и презрительных шепотков. Устала искать правду, стучаться в закрытую дверь и не находить ответов. Выносить унижения с гордо поднятой головой, изворачиваться и лгать, подозревать в предательстве и уличать в обмане. Существовать по ненормальным, нечеловеческим законам. Правилам, чуждым моим убеждениям.

— Сильвия успела многое рассказать? — спрашивает фон Вейганд, увлекая меня за собой, прочь от пар, которые вновь возобновляют танец.

— Не знаю. Наверное, не очень многое, — оживаю рядом с ним, обретаю силу духа. — Про то, что ты спишь со всеми подряд, никогда не станешь хранить верность. Про то, что вы крепко связаны и не сможете развестись. Про историю с запиской, что было специально подстроено, и Мортон не простит случившегося… ну, то, что ты ударил… и… про шпиона, который, надеюсь, остался жив.

— Надейся, моя маленькая, — смеется он.

— Ты… ты не хочешь прокомментировать подробнее?

Фон Вейганд останавливается, некоторое время медлит, будто намечает план последующих действий, а потом наклоняется и скороговоркой, точно копируя мой стиль в моменты спонтанных откровений, заявляет:

— Шпион скорее жив, чем мертв. Я не спускаю измен, он был об этом прекрасно осведомлен. Сам сделал свой выбор, сам и расплатился. Мортон действительно не простит, но мне его прощение без надобности. Сильвия считает себя умнее других, но это не так, и если ей везло раньше, то это все равно не означает, что будет везти всегда. Верность… разве я давал повод сомневаться?

— Бросил меня посреди зала, убежал к неизвестной дамочке и развлекался с ней под зажигательные ритмы вальса, а меня даже единственного па не удостоил и это после изнурительных занятий на протяжении целой недели, — выстраиваю четкий список грехов и выношу суровый вердикт: — Тянет на пожизненный срок.

— Возвратимся танцевать, или начнем делать то, чего я действительно хочу? — нагло искушает он.

Благоразумие отступает на второй план. Вот не умею долго обижаться. Отказываюсь трезво мыслить.

— Например? — получается чересчур хрипло, будто простуженным голосом.

Фон Вейганд подталкивает меня в сторону, мимо массивных колонн, к стене. Туда, где нет посторонних, во власть полумрака.

— Например, перейдем к наказаниям, — шепчет он в приоткрытые губы, усмехается и дразнит, будоражит жарким дыханием.

— За что? Какие наказания? Ты… — пораженно вскрикнув, забываю, как правильно дышать.

Резким движением золотое платье поднято до талии. Мгновение — меня подхватывают, рывком вынуждают раздвинуть ноги. Оказываюсь в ловушке между ледяной поверхностью расписного мрамора и горячим сильным телом. Шальная игра контрастов, хаотичная пляска оттенков.

— Я могу трахнуть тебя прямо здесь, — вкрадчиво сообщает фон Вейганд, покрывая мою шею скользящими поцелуями. — Никто не станет мешать, а, может, нас не заметят. Темные места предназначены для уединения гостей.

— Нет, — стараюсь возражать тише, не желаю созывать свидетелей. — Ты с ума сошел, отпусти немедленно.

Пытаюсь вырваться, но когда мне удавалось?

— Сначала позволяешь поцелуи этому сопляку, Гаю Мортону, а теперь я вижу, как тебя лапает его отец.

Очень сложно не завопить, когда он кусает мое плечо, вонзается зубами дико, по-звериному, заставляя поверить, что шутки остались в прошлом.

— Издеваешься, — приглушенно всхлипываю, стараюсь сдержать истерику. — Я же не виновата… предложил мне танцевать… просто нельзя было отказаться… как я…

— Ты готова принять любые предложения? — фон Вейганд нежно зализывает рану, слегка отстраняется и проводит языком по моим дрожащим губам.

— Нет, конечно, нет…

— Уверена?

Под прицелом его глаз лгать невозможно.

— Абсолютно уверена, — нервно сглатываю, пробую набраться отваги: — Казалось, так принято в обществе. Люди танцуют, мило беседуют, делают комплименты, сплетничают исключительно за спиной, и нужно соответствовать… хм, стереотипу.

Он отпускает меня, заботливо поправляет платье, приводит в порядок прическу, любуется на следы от собственных зубов, а после прикрывает рану вьющимися локонами.

— Я не утверждаю, будто ты намеренно желала вызвать во мне ревность или того хуже — изменять. Признаю, сегодня твое поведение безупречно, превосходит ожидания.

Пальцы касаются подбородка, принуждают поднять голову и смело встретить горящий взгляд.

— Но считаю своим долгом напомнить: даже не думай. Никогда, ясно?

Согласно киваю.

— Иначе все, что было прежде, в моем киевском офисе, в подвале, в самых страшных кошмарах… все это покажется детскими забавами. Я больше не буду таким добрым и понимающим.

Снова киваю, опасаюсь нарываться на продолжение, предпочитаю добровольную капитуляцию. Тем более, отстаивать нечего, покачаю права позже. На данный момент лучше изображать немую.

— Я не планирую ничего плохого в ближайшее время. Никаких серьезных наказаний не намечается. Скорее, наоборот, поощрения, — пальцы фон Вейганда ласково скользят по спине. — Очень романтичные поощрения.

Глава 5.1

Верите ли Вы в сказки так, как верю в них я?

Наплевав на законы логики, вопреки голосу разума, основываясь исключительно на ослином упрямстве. Замирая в слепом, казалось бы тщетном, но таком близком и бесценном ожидании чуда.

Просто потому что — все будет.

Чуть раньше или намного позже. По строгому графику или абсолютно неожиданно. Сегодня или завтра, через месяц или спустя годы. Ведь четкая дата не слишком важна. Важна надежда. Пусть инстинктивная, подсознательная, не подкрепленная стройной чередой фактов, не вычисленная механическим путем. И все же значимая, жизненно необходимая, неотделимая от сути.

Просто потому что… надо верить.

В победу добра над злом. В любовь после секса. В хрестоматийные истины. Ну, или в какие-нибудь глупые и размытые, собирательные понятия, которые регулярно вспоминаются ради красного словца и стабильно предаются забвению лишь только дело доходит до практики.

И солнца свет развеет мрачные тени.

Даже когда жизнь выглядит полнейшим дерьмом, скучным и беспросветным. Даже когда не остается моральных сил терпеть, держать спину прямо и двигаться дальше. Даже когда немилосердная судьба выбивает табуретку из-под ног, а тошнотворная волна жесточайшего отчаяния захлестывает с головой и тянет в пропасть, обещая обеспечить муки семи кругов ада.

Помните — в конце этого порнофильма все поженятся.

Тьфу, в смысле — все будет хорошо.

Если не стало хорошо, значит, еще не конец. Не существует историй без счастливого финала. Каждый из нас создает собственную сказку. В чем-то грустную, немножко печальную, с привкусом горечи, под скорбный звон вдребезги разбитых мечтаний. А в чем-то радостную, удивительную, искрящуюся неподдельным весельем, вдохновляющую на новые подвиги.

Впрочем, это не главное.

Пожалуй, самое главное — соединить одинаковые пути, высеченные на разных ладонях.

***

— Спускайся вниз и ожидай меня там. Я должен попрощаться с Дитцем, — говорит фон Вейганд и предваряет рвущийся с дрогнувших уст вопрос: — Наедине.

Покорно выполняю распоряжения. Резона возражать не вижу.

— Ты не успеешь соскучиться, — он улыбается, по-мальчишески просто и открыто, берет за руку и выводит на свет, медлит, прежде чем бросить короткое: — Скоро увидимся.

Хочется сказать столь многое, но губы скованны холодом.

Хочется броситься следом за ним, мужчиной моей сумасбродной мечты. Удержать неотвратимо удаляющуюся фигуру, пленить в кольцо пламенных объятий, прижать крепко, изо всех сил, припечатать тело к телу. Не отпускать никогда. Но я ничего этого не делаю.

Закрываю глаза, перевожу дыхание, перезаряжаю аккумулятор. Поворачиваюсь и начинаю спускаться по лестнице.

Сражаюсь с неясной тревогой, которая тугим комком свернулась под мятежным сердцем. Больше не замечаю торжественного великолепия вокруг, не отвлекаюсь на блеск драгоценных камней и шепот роскошных тканей. Ступень за ступенью приближаюсь к первому этажу. Погружаюсь в омут тягостных раздумий.

Увидимся.

Однажды я уже доверилась подобному обещанию.

Нет, разумеется, не считаю, что фон Вейганд моментально смоется в неизвестном направлении, бросит любимую игрушку в чужом замке, не исполнит обещание о романтических поощрениях.

И все же, вполне возможно, это когда-нибудь произойдет. Он уйдет навсегда, перечеркнет строки нашего романа, сожжет давно прочитанные страницы. Разорвет надоевшую связь, избавится от очередной приевшейся интрижки.

«Дура», — удрученно резюмирует внутренний голос.

Почему же? Типичная реалистка.

Фон Вейганд получает удовольствие от эксперимента. Ему любопытно муштровать, изучать, проверять реакции, искать ответы на вопросы. Найдет — загадка потеряет интерес, будет списана в утиль.

Ступеньки остаются позади. Фуршетные столы влекут разнообразием изысканных яств и напитков. Недолго борюсь с искушением, беру бокал шампанского. Гипнотизирую задорные пузырьки, позволяю себе сделать глоток, еще и еще один. Пытаюсь отрезвить рассудок алкоголем, ударяюсь в праздные воспоминания.

— Предлагаю каждому назвать любимую сказку, — заявил военрук, он же преподаватель по психологии, он же философ, он же масон в подполье.

Не страшно? Минуточку.

— Предлагаю каждому назвать любимую сказку. Считаю, что экзаменационные билеты безнадежно устарели. В конце концов, моя сверхзадача не в том, чтобы заставить вас вызубрить параграфы наизусть. Мало знать и помнить. Необходимо практическое применение. Проведем психоанализ, покопаемся в глубинных проблемах и комплексах на основе наиболее близкого вам сюжета. Уверяю, вы безошибочно определите то, что затрагивает струны души, если честно и откровенно огласите выбор, — заявил военрук, окидывая аудиторию пристальным взором.

— А Кант? — жалобно проскулил Ярослав, который всю ночь заготавливал хитрые шпоры, прилежно фотографируя учебники на телефон.

— Кант подождет, — обезоруживающе и бескомпромиссно.

Учитывая характер данного препода, чем *банутее, хм, оригинальнее прозвучит версия анализа, тем выше окажется балл в зачетке.

Например, Колобок — проявление подросткового максимализма, уход от ответственности, отражение особенностей переходного возраста, который у некоторых субъектов не заканчивается никогда. Ну, а Красная шапочка — совсем легко. Подсознательное желание замутить с плохим парнем, наплевав на всяческие запреты и моральные нормы.

Что я ответила тогда, отвечу и теперь.

Sigmund Freud may cry, (Даже Зигмунд Фрейд может плакать,) если увидит историю моей болезни.

Золушка? Не думаю. Никогда не стремилась отыскать принца, тем более, идеального, картонно-нереального, белоснежного, не тронутого пороком.

Красавица и Чудовище? Сомневаюсь. Не хочу никого перевоспитывать, подгонять согласно общепринятым стандартам, запирать в установленных рамках. Ведь люди не меняются в принципе. Можно выдрессировать грозного тигра до состояния ласкового котенка, но сделать его котенком нельзя. Придет час, и сдерживаемая сущность вырвется на волю ураганом.

Признаюсь, мне ближе история Брэнднера Каспара, ловко обставившего в карты Смерть.

Не то чтоб я ощущала себя семидесятилетним баварцем или питала особую слабость к вишневому самогону, коим оный персонаж предпочитал спаивать несговорчивых оппонентов, пытающихся затащить его в чертоги лучшего мира.

Вовсе нет. Просто люблю играть. Готова отстаивать позиции, не умею сдаваться и, скажем прямо, натура упертая. Вроде той мухи, что вечно расшибается о стекло, сползает ниже, отдыхает чуток, а после вновь устремляется на амбразуру.

И так уж сложится в моей жизни, что играть придется регулярно. В целях спортивного интереса, для тренировки, оттачивания мастерства, прилежно разминаться на случайных встречных и специально обученном персонале. А иногда по-крупному, блефовать, смело повышая ставки, осторожно прощупывать защитную броню, сбивать с толку более опытных противников и побеждать в последний момент. Выезжать за счет природного везения и эффекта неожиданности. Побеждать благодаря невероятному стечению обстоятельств.

Впрочем, главное не это. Не моя извечная склонность к долгим прелюдиям. Не медицинская карта, щедро напичканная замысловатой симптоматикой. Даже не безграничная вера в чудо. Нереальное, невозможное, нелогичное.

Пожалуй, самое главное…

— Несгибаемая воля, ведь поражения, равно как и победы никогда не длятся вечно. Ничто не критично, покуда внутри горит азарт и жажда продолжать, — сказал тогда военрук и выставил мне отличную оценку.

Мелочь, а приятно.

— Do you really expect Lord Morton to believe in your nonsense? (Действительно ожидаете, что лорд Мортон поверит вашей чепухе?)

Мне кажется или она меня преследует? Пора подавать в суд за сексуальные домогательства.

Глаза Сильвии сверкают превосходством, нетрудно прочесть желанный результат на моем удивленном лице. Винтики срабатывают с некоторым опозданием, слишком поздно успеваю сориентироваться и понять:

— You’re scared, right? (Вы испуганы, правда?) — действую напрямик.

Она не собиралась соблазнять Мортона, не добивалась его внимания. Банальный страх и попытка прикрыть тыл.

— You think I’ll tell him everything, (Думаете, я ему все расскажу,) — уверенность нарастает.

Неожиданный страйк в мою копилку.

Сама того не ведая, заставила бедняжку изрядно понервничать. Сначала невинно предложила поделиться ее коварным планом с пугающим лордом и посмотреть, как ему это понравится. Потом завела светскую беседу, подкрепляя обещания на деле.

Что оставалось Сильвии? Защищаться любыми средствами. Напустить туману, выставить себя недалекой кокеткой, падкой на влиятельных мужчин, таять и млеть, только бы не дать мне раскрыть рот.

— Oh, I’ll surely tell, (О, непременно расскажу,) — сладко улыбаюсь, обламываю ей кайф.

Пусть нервничает, терзается сомнениями, поджаривается на медленном огне. Она же не подозревает, что я скорее запрусь в клетке с голодными львами, чем вновь окажусь наедине с Мортоном.

Однако Сильвия не намерена прощать подобные выпады.

— So many men try to win your attention. (Столь многие мужчины пытаются завоевать ваше внимание.) It makes you brave, (Это придает храбрости,) — неспешно подготавливает почву, скользит по мне насмешливым взглядом.

В мгновение ока возвращается к стервозному амплуа, явно чувствует себя комфортнее и свободнее, нежели в роли озабоченной нимфоманки.

Передо мной серьезная соперница, хладнокровная и расчетливая, привыкшая эксплуатировать разные маски, подстраиваться и достигать выгоду с минимальными потерями.

— But they all are attracted only by the title, (Но их всех привлекает лишь титул,) — она картинно вздыхает и заключает: — Wallenberg’s woman — sounds tempting. (Женщина Валленберга — звучит соблазнительно.)

Остается завершающий мазок, финальный штрих.

— You’re nothing without him, (Вы ничто без него,) — ее губы складываются в ироничной улыбке.

Пригубить шампанского, чтобы выиграть время.

Вдох-выдох. Перезапуск системы дается нелегко, однако справляюсь.

Отдаю бокал услужливому слуге, оказавшемуся неподалеку, стараюсь выглядеть максимально милой и приятной, думать меньше, освободить сознание от напряженного мыслительного процесса и ничего не анализировать. Непринужденно заявляю:

— I guess you have to take a break to invent something more interesting and… truly insulting. (Полагаю, вам придется отдохнуть, чтобы придумать нечто более интересное и… по-настоящему оскорбительное.)

Да, могла завернуть и покруче, но как есть.

Взгляд Сильвии впивается в мое плечо, смотрю сама и понимаю, неосторожным движением я обнажила укус. Вьющиеся пряди больше не скрывают алое клеймо на бледной коже.

— I see you like his perverted style, (Вижу, вам нравится его извращенный стиль,) — нарочито презрительным тоном произносит она.

Чувствую себя голой, и это малоприятно. Щекам становится горячо, груди — тесно.

Тайна, связывающая двоих, открыта постороннему взору. Но я все еще способна парировать удар:

— I see you miss his perverted style. (Вижу, вы скучаете по его извращенному стилю.)

Лицо Сильвии каменеет, будто покрывается непроницаемым панцирем. Проходит всего пара мгновений и женщина начинает смеяться, хохотать жутко, надрывно, так, будто задета за живое. Лишь пристальное внимание окружающих заставляет ее успокоиться и прекратить. На первом этаже намного меньше народу, с главным залом не сравнить. Тем не менее, зрителей хватает.

— Do you know what could strengthen your position? (Знаете, что могло бы укрепить ваше положение?) — она приближается вплотную, практически шепчет.

Едва удерживаюсь, дабы не отшатнуться.

— Give a birth to his child, (Родите ему ребенка,) — советует Сильвия и ее голос дрожит от сдерживаемого смеха. — I’ve failed to succeed in it. (Я не сумела в этом преуспеть.)

Не выдерживаю, отступаю в сторону.

— Ask him, maybe he’ll make an exciting confession, (Спросите его, возможно, он сделает волнующее признание,) — истерические ноты рвутся наружу, звучат зловещим, дурным предзнаменованием.

Мечтаю оказаться подальше от Сильвии, всех этих интриг, лжи и фальши. Хоть на другом конце света, где угодно, лишь бы не здесь. Бежать из гостеприимного дома. Бежать куда глаза глядят.

— Who should confess? (Кто должен признаться?) — раздается неожиданный вопрос.

Не успеваю обернуться, привычным жестом фон Вейганд обнимает меня за талию, притягивает крепче и не разрешает двигаться, вынуждает стоять смирно.

— I was mistaken, (Я ошибалась,) — холодно произносит его супруга. — You don’t trust her at all. (Ты совсем ей не доверяешь.) Your baroness has no information about our relationship. (У твоей баронессы нет никакой информации о наших отношениях.)

Вздрагиваю, когда губы фон Вейганда нежно касаются плеча. Влажный язык неторопливо исследует укус, заставляет трепетать, делает кожу гусиной.

Не просто демонстрация, даже не очередная метка. Интимная ласка, привилегия любовника, не ведающего ни стыда, ни совести. Излюбленное наслаждение — унижать и возвышать, наказывать и награждать, причинять боль и пробуждать возбуждение.

А я не могу противиться. Не хочу и не буду.

— There is no relationship, (Нет никаких отношений,) — говорит он, отстраняясь.

Сильвия держит эмоции под контролем, больше не срывается, не выдает себя ничем. Уверена, ей хочется поведать великое множество занимательных фактов, но инстинкт самосохранения призывает воздержаться от чрезмерной откровенности. Она ограничивается скупым:

— Fine. (Отлично.)

И удаляется.

Что между ними? Что их держит? Каждый новый виток подкидывает внеочередные ребусы, ставит в тупик и все труднее сохранять равновесие в лихорадочно мелькающем калейдоскопе сцен.

— Боится, вдруг лорд узнает про историю с запиской, поэтому бегает за мной, думала, я уже ему рассказала, — нарушаю молчание первой.

Хоть фон Вейганд и не спрашивает, все равно ждет ответ.

— Конечно, я ничего не рассказывала, но Сильвия не поверила. Потом она резко перешла на тему признаний, утверждала, ты должен сознаться.

Не могу вымолвить ни слова о странном совете. Ведь звучало так… может быть, ошибаюсь, очень надеюсь, ошибаюсь… так, будто в прошлом случилось что-то ужасное, связанное с рождением ребенка, и виноват в этом именно он.

Тянет списать зловещие фразы на притворство, намеренную попытку посеять сомнения. Но прекрасно сознаю — на ложь списать не получится. Я безотчетно уколола гораздо глубже и безжалостнее. Сильвия говорила правду.

— В чем ты должен сознаться? — произношу, затаив дыхание.

— Наверное, в любви, — с наигранной серьезностью говорит фон Вейганд.

И узел внутри скручивается туже, ворочается и скребет, сдавливает сердце мертвой хваткой.

***

Мы сидим на диване, совсем близко, но, не касаясь друг друга. Смотрим вверх, завороженные зеркальным потолком, словно пытаемся уловить призрачные тени греховных образов, отражавшиеся там совсем недавно, прочесть скрытый смысл в застывшей картине напускной добродетели.

Мои волосы растрепаны, а губы пылают, в напряженном теле вибрирует голодная дрожь. Аппетит раздразнили, полностью не удовлетворили. Платье безнадежно измято и все же не изорвано, поднято до середины бедер, обнажает судорожно скрещенные, плотно сжатые ноги.

Кукла, созданная для наслаждений, его наслаждений. Растрепанная, манящая, порочная.

Фон Вейганд улыбается, криво и насмешливо, ловко прячет истинные чувства за щитом ироничности, но тяжело вздымающаяся грудь выдает ненасытную жажду хищника. Полы рубашки широко распахнуты, открывают вид на плоский живот и узкую дорожку волос, обрывающуюся на линии брюк. Пояс расстегнут, массивная пряжка скошена на бок.

Властный, жестокий, непреклонный. Мой, только мой господин и повелитель.

Стоило нам оказаться на борту самолета, все правила приличия разом утратили значимость, мир рухнул. Остались двое безумцев, одержимых похотью, мучимых желанием обладать и подчинять.

Достаточно взгляда, мимолетного жеста. В эпицентре взрыва слова излишни.

Мы сливаемся в жадных поцелуях, топим горечь в алчных прикосновениях. Будто желаем забыться, потеряться между рваных строк нашей странной истории. Утолить обоюдные потребности, подавить общие тревоги.

Фон Вейганд толкает меня на диван, грубо наваливается сверху, намеренно стремится причинить боль, а я не уступаю, требовательно сжимаю пальцами легкую ткань рубашки, дергаю так резко, что пуговицы разлетаются в разные стороны. Приглушенный рык вырывается из его горла, вынуждает вздрогнуть, но не вызывает страха, побуждает прильнуть ближе, искушать и увлекать.

На свет или во тьму? Безразлично.

Сплетенные фигуры четко вырезаны на зеркальной поверхности, не замирают ни на миг, претворяют в жизнь замыслы, далекие от праведности.

Кричу, когда он проникает в меня, умоляю не прекращать. Дать больше ярости, больше силы. Дико, по-звериному, до головокружения, до помутнения рассудка.

И битва, и перемирие. Ощущаем одинаково, страстно желаем заполнить пустоту, лишь вместе обретаем покой на хрупком равновесии грубости и нежности.

Фон Вейганд позволяет мне оказаться сверху, пусть и ненадолго. Ему нравится смотреть: любоваться реальной женщиной и ее отражением. Выгибаюсь, крепче обнимаю ногами его бедра, хрипло шепчу признания, за которые станет стыдно потом.

Сменяя позы, терзая воспаленную вожделением плоть, приближаемся к развязке, но даже тогда нам мало. Ничтожно мало друг друга.

Мы приводим себя в относительный порядок, словно возможно упорядочить эмоции, подобно одежде. Сидим на диване совсем близко, однако избегаем случайного касания, будто это способно стереть память об урагане.

— Нужно выспаться, — от звука этого голоса пробирает изнутри.

— Нужно? — я не в силах сдержать нервный смешок.

В принципе, мы спали, не скажу, что выспались.

— Усталость портит впечатления, — продолжает фон Вейганд, не акцентируя внимание на моем уточнении.

— Их будет много?

— Надеюсь, — хмыкает он и лукаво прибавляет: — Не зря же я старался.

Почему-то облегчения не наступает, и радость не балует сладким дурманом. Хотя романтичные затеи фон Вейганда по определению должны веселить.

Особенно после секса.

Стоп, маленькая поправка.

После крышесносного, мозговыносительного и костедробильного секса.

Мне всё равно паршиво, кошки активно скребут на душе, причем никак не закопают насранное. Противный холодок клубится под ребрами. Узел затягивается крепче, без объяснения причин.

Дело не в Анне. Ей повезло с врагом. Гнев давно сменился на милость, мстить не собираюсь ни за какие коврижки.

Дело не в опасном Дитце или угрожающем Мортоне. Эти люди чужие и посторонние, опасные и малоприятные, но бессонница преследовала меня еще до встречи с ними.

Дело даже не в подозрительных намеках Сильвии. Ведь что бы ни натворил фон Вейганд в прошлом, приму абсолютно все. Без поиска комфортных для совести компромиссов.

«Аборт», — напоминает скептик внутри, ехидно тычет пальцем в Леонида.

Тоже пойму и приму, несмотря на собственные убеждения. Некоторым не спускаешь мелких обид, иным готов простить и убийство.

Но… разве она имела в виду аборт? Нет, звучало страшнее, хуже, точно отголосок жуткой трагедии. Зачем избавляться от ребенка? Неужели фон Вейганд принципиально не хочет иметь детей? Они сочетались браком по какой-то причине, вероятно, питали хотя бы минимальную симпатию, а потом… остается только гадать.

«Почему бы не спросить прямо!», — поражается оптимист.

«Наивный», — хмыкает пессимист.

А я… а что я? Действую по старинке: строю хорошую мину при самом отвратительном раскладе.

— Значит, отправляемся в место, богатое на впечатления, — лениво потягиваюсь, наблюдаю за реакцией фон Вейганда из-под чуть прикрытых ресниц.

— Сюрприз, — он пожимает плечами. — Ничего не скажу.

— Там холодно, как раз смотрела прогноз погоды, — бормочу задумчиво и выдвигаю смелое предположение: — Украина? Заодно к родителям съездим, новогодние праздники отметим в семейном кругу. Знаешь, моя бабушка делает отличный плов…

— Нет, — коротко отвечает фон Вейганд.

— Ну, не хочешь плов, можно голубцы организовать, — легко иду на уступки. — Голубцы нравятся?

— Не Украина, — поясняет он, уперто игнорируя важный вопрос.

— Альпы? — постепенно оживляюсь.

— Нет.

— Аляска? — интерес набирает обороты.

— Нет.

— Антарктида? — во мне просыпается азарт.

— Нет, — взор фон Вейганда красноречиво демонстрирует сомнения в моем ментальном здоровье.

— Атлантида? — иду практически по алфавиту.

— Мне казалось, ее не существует, — он наигранно хмурится, а потом с издевательской ухмылкой заявляет: — Однако даже если есть, все же — нет.

Пора пускать в ход смертоносную артиллерию, нечего размениваться на ерунду.

— Финляндия?

Нагло вторгаюсь в личное пространство фон Вейганда, прислоняюсь вплотную, провожу кончиками пальцев по широкой груди, дразнящими зигзагами устремляюсь ниже.

— Нет, — хрипло произносит он, перехватывает мою ладонь, но не отстраняет.

Всего одно движение резко повышает температуру на борту самолета, доводит до точки кипения. Затрудняюсь понять, откуда у меня взялась смелость оседлать фон Вейганда. Не просто сажусь к нему на колени, а завоевываю территорию, соблазняю и совращаю.

— Тебе еще не надоело повторять «нет»? — срываюсь на шепот.

— Нет, — в его глазах вспыхивают дьявольские огоньки, которые пугают до дрожи.

— Точно не Сибирь? — стараюсь выровнять тон, придать фразе оттенок обыденности, приравнять к светской беседе.

Будто напряженный член не упирается в меня. Будто ткань способна защитить от нестерпимого жара.

— Точно, — тихо говорит фон Вейганд, отпускает мою ладонь, ожидает дальнейших действий.

— Грустно, — печально вздыхаю. — Варианты закончились.

Наклоняюсь ниже, прижимаюсь губами к пульсирующей жилке на его шее, ласкаю языком, пробую на вкус. Зеркально копирую столь знакомые уловки.

— Не верю, — его пальцы скользят по бедрам, больно сжимают зад. — Твои дурацкие варианты никогда не заканчиваются.

Он опрокидывает меня на спину так неожиданно, что забываю вскрикнуть, лишь пораженно охаю под тяжестью его тела.

— Meine, (Моя,) — рычание монстра, откровение человека.

Мы скатываемся на пол, тонем в жалящих поцелуях и ранящих прикосновениях. Проникаем глубже, срываем печати, уничтожаем покровы.

Даже в объятьях фон Вейганда не могу избавиться от тягостного предчувствия.

Выгоревшая, опустошенная, не сломленная, однако доведенная до грани. Теряюсь в мрачных лабиринтах измученного разума.

Знаю, отсрочка не решает проблему, но эти сильные горячие руки дарят желанную анестезию, помогают забыться, заблудиться и не думать. Отключиться от всего и просто жить. Хотя бы раз.

Глава 5.2

Аэропорт радушно встречает гостей, с любопытством разглядываю окрестности, пытаюсь разобраться в опознавательных знаках и потихоньку офигеваю от поразительного открытия.

Нет, не может быть.

Ладно, не гоните бесов.

Да что за…?

Гигантская надпись The Official Airport of Santa Claus*Rovaniemi переполняет чашу далеко не безграничного и уж совсем не ангельского терпения.

— Ты соврал…

Не сдерживаю эмоций, пытаюсь ухватить обманщика за ворот куртки, но не достаю. Проклятые меховые валенки не предусматривают наличие каблука. Не спешу сдаваться, отчаянно цепляюсь за карманы, беспомощно повисаю на фон Вейганде, тщетно пытаюсь заставить его согнуться.

— В чем именно? — он старательно делает вид, будто совершенно не врубается в суть претензий.

— Это Финляндия! — восклицаю в праведном гневе.

— Рованиеми, — вкрадчиво уточняет фон Вейганд.

— Прогуливал географию или действительно издеваешься?! — перехожу в атаку.

— Мы находимся в регионе Лапландия, который никогда не являлся единым государственным образованием, а в настоящее время разделен между Норвегией, Швецией, Россией и да, абсолютно верно, — Финляндией, — оглашается профессорским тоном и лезвием полосует оголенные нервы: — Согласись, твое предположение было весьма размытым, стоило конкретизировать пункт назначения.

Оправдание ушлого политика: запутал больше, чем пояснил.

Какие регионы? Какая конкретизация? Город же финский от и до!

— Думаешь, легко отделаться, — выношу вердикт, сурово нахмурившись.

Намереваюсь лягнуть его ногой, желательно очень больно, в самое чувствительное место. Не успеваю. Ему удается предугадать движение, остальное — техника. В следующую секунду я согнута пополам, а мои руки надежно скручены за спиной.

— Отпусти! — вырываться бесполезно, приступаю к шантажу: — Буду жаловаться в общество защиты прав…

Остаток предложения растворяется в душераздирающем вопле. Фон Вейганд безжалостно увеличивает угол наклона, практически выворачивает плечи, не слишком стесняясь окружающих людей. Может у него депутатская неприкосновенность? Или считает, что три гориллы в элегантных лыжных костюмах, вернее наши телохранители, разрулят любые конфликты с таможней? Все же в европейских странах запрещено творить подобный беспредел.

Морально готовлюсь кричать «спасите, помогите, насилуют», пусть и порядком припозднилась с этим. Месяца на четыре.

— Думаю, настроение должно заметно улучшиться, если мы украсим твой загранпаспорт печатью в форме Санты*, - он милостиво освобождает запястья от жесткого захвата.

*В Рованиеми действительно ставят такую печать (прим. авт.)

Пристально изучаю своего мучителя. Издевательская ухмылка совершенно не внушает доверия.

— Шутишь? — морщусь, растираю затёкшие руки, стараюсь освободиться от неприятных и болезненных ощущений.

Только теперь логическая цепочка замыкается.

Лапландия — Рованием — Санта… сбылась мечта идиота.

— Правда, отправимся к живому Йоулупукки? — неподдельный экстаз полыхает в глазах, выражение лица стандартно дебильное.

Каюсь, притормаживаю в развитии. Честнее — порядком отстаю. Мне бы в песочнице пасочки лепить, а не на лавры светской львицы посягать.

— Я ж это с малых лет представляла, я ж письма ему писала. Просила всякую чепуху, мелко плавала, понимаешь ли. Ну, конструктор Лего, здоровенный такой дом, этажа на три, с пристройкой, гаражом, крутыми прибамбасами. А еще Барби, кучу штук сразу, причем нормальных, не тех почти лысых уродин, которые у нас в магазинах продавались…

Осекаюсь, прерываю вдохновенный поток откровенных излияний. Замечаю, фон Вейганд стремительно мрачнеет. Его взгляд становится сосредоточенным и цепким, а губы застывают в усмешке, но веселья больше нет. Маска приоткрывает завесу тайны, обнажает странные и непонятные чувства, не поддающиеся анализу.

— Неужели обиделся на почти лысых? — спрашиваю по инерции, прекрасно сознаю, что причина разительной перемены не в этом.

Его брови недоуменно изгибаются, рот нервно дергается, складывается в подобие саркастической ухмылки. Напряжение вытесняется недоумением. Несколько мгновений и смех вырывается наружу. Запрокинув голову назад, фон Вейганд хохочет до слез.

Снующие вокруг туристы подозрительно косятся то на нас, то на крепко сбитых охранников.

— Meine Kleine (Моя маленькая), — чуть успокоившись, он прижимает меня к груди, крепко-крепко, стискивает в удушающих объятьях. — Хочешь поехать в гости к Санте?

Не тороплюсь, на трезвую не решаюсь поставить сердце под удар. Долго собираюсь с мыслями перед тем, как отваживаюсь заявить:

— Хочу быть с тобой, — тихо, но достаточно отчетливо.

Щеки горят, не смею шелохнуться. Жадно вдыхаю аромат моего мужчины. Горько-сладкий, терпкий, опасный, будоражащий воображение, дарующий тепло.

— Давай просто гулять, — бормочу сбивчиво, еле слышно.

Знаю, все равно поймет, разберет даже молчание.

— Как тогда, в Киеве, — к горлу подступает комок, голос срывается. — Помнишь, ты снимал меня с качелей?

— Конечно, — отвечает фон Вейганд.

Гладит меня по макушке, нежно и ласково, едва касаясь пальцами, а потом слегка отстраняется, шепчет в самое ухо:

— Я помню все.

И эти слова обжигают сильнее неистовых поцелуев. Осколками воспоминаний вонзаются в покрытую мурашками кожу. Пробирают, прошивают насквозь, проносятся разрядом электрического тока по трепещущему телу.

***

Рованиеми — сказочный город у границы Полярного Круга. Таинственный и притягательный, пропитанный магией зимы. Место, где исполняются желания и сбываются мечты.

Высоченные ели, щедро припорошенные снегом, мерцают всеми цветами радуги, лишь стоит лучам света пробиться сквозь завесу тьмы. Отважные эльфы противостоят злобным троллям, единственный в мире настоящий Дед Мороз замедляет ход планеты с помощью особого механизма, ведь сегодня Рождество, необходимо отнести подарки всем послушным детям.

Природа создает чудеса, неподвластные разуму, столь поразительные, что их великолепие не передать скупым и примитивным языком людей. Нужно созерцать и ощущать.

Разве можно описать каамос? Полярную ночь, когда солнцу не дозволено появляться из-за горизонта. Темноту сменяет полумрак, а бархатные небеса озаряют рассветы и закаты, замерзшие в ледяных просторах севера. Эту завораживающую красоту не отобразит даже самая продвинутая фотокамера.

Меня совсем не тянет забираться в уютный салон авто. Кристально чистый, морозный воздух хочется пить, наслаждаться душистой свежестью. Хочется идти пешком, несмотря на холод, просто любоваться драгоценной россыпью звезд на иссиня-черном небе, подсвеченном по краям палитрой удивительных оттенков.

— Романтично, — говорит фон Вейганд.

Могу только кивать.

— Будет еще романтичнее, — обещает насмешливо, открывает дверцу: — Садись.

Подчиняюсь неохотно, оказавшись запертой в машине, тут же прилипаю к стеклу, пытаюсь запечатлеть в памяти неповторимые пейзажи. Соскучилась по снегу и холоду, по новогоднему настроению. Вроде бы ничего особенного, но трогает струны души.

Что происходит дома? Как мои родители? Бабушка? Впервые готовятся встречать праздники без меня. Мне грустно, однако это терпимо, не вызывает болезненных ощущений, всего-то легкую грусть. Сказывается напряжение, постоянный стресс и усталость от пережитых эмоций. Кажется, плевать. Практически плевать. Стараюсь отвлечься, расслабиться и получить удовольствие.

Быстро добираемся до центра города, наша Audi представительского класса мягко тормозит, и я спешу прогуляться по центральной площади.

— Шапку надень, — рука фон Вейганда властно ложится на мое плечо.

— Нет! — возмущаюсь и пробую освободиться.

— Да, — заверяет он и принудительно натягивает на голову милый вязаный кошмар.

— Ну, — начинаю жалобно скулить и затихаю под выразительным взглядом.

Неотделимо сочетаются жестокость с нежностью. Беспристрастность палача с пылкость искушенного любовника.

Разве этот заботливый мужчина мог приковать меня в камере пыток и отхлестать кнутом? Посмел бы ударить по лицу или резать осколком? Насиловать, опоив стимуляторами?

Только с ним познаю моменты жуткие и прекрасные, погибаю и воскресаю, теряю контроль.

Выхожу на улицу, окунаюсь в новую реальность. Вдыхаю морозный воздух, ежусь от резкого перепада температуры, улыбаюсь.

Хрустящий снег без намека на грязь и химические реагенты. Абсолютно белый. Ни щебня, ни осадков после выброса. Ступать по нему очень непривычно, даже кощунственно.

Гигантская елка, сверкающая огнями гирлянд, а рядом с ней огромный снеговик ростом с одноэтажный дом. Уютные кафе вокруг влекут зайти хоть на пару минут, отогреться, оценить местную кухню. Магазины сувениров вызывают шопоголический оргазм, и знаю точно, не оставят меня равнодушной.

Рождественская атмосфера царит повсюду, дарит сказку малышам и возвращает в беззаботное прошлое их родителей.

Конечно, строго говоря, Рованиеми рядовое село посреди леса, в сезон битком заполненное туристами с разных уголков мира. Оленей здесь больше чем людей, расценки могут довести до инфаркта, в деревню Санты пускают по предварительной записи, а там уже все капризы за ваши деньги.

Чудеса спонсирует исключительно кошелек, но от этого легко абстрагироваться. Особенно если платишь не ты, и можно ни в чем себе не отказывать.

Гориллы-охранники растекаются по периметру, не привлекая внимания, что тяжело дается при их поразительных габаритах, но работу знают и профессионально выполняют. Даже забываю о сопровождении.

Фон Вейганд стоически переносит истеричные «а! о! вау!», снисходительно улыбается и неторопливо следует за своей частной собственностью. Наверное, ему трудно сопоставить двух различных женщин. Ту, которая стонет под ним, умоляя трахать глубже и жестче, и ту, которая с искренним интересом рассматривает елочные шарики, прыгает возле снеговика и хихикает без причины.

Когда детство благополучно отыграло в наиболее выдающейся части моего организма, я созрела для рискованного баловства.

Приближаюсь вплотную к фон Вейганду, пальчиком призываю его наклониться, обхватываю мощную шею руками, томно шепчу на ухо:

— А не хотел бы ты…

Выдерживаю многозначительную паузу и столь же чувственно продолжаю:

— …выпить чаю?

Он смеется очень тихо, но я ощущаю его улыбку физически, так, будто могу коснуться пальцами, не разрушив призрачные иллюзии.

— Хотел бы, — произносит фон Вейганд в тон мне, медлит и признается: — Хотел бы завершить начатое в самолете, но раз ты предпочитаешь чай, то не смею отказываться.

Господи, как ему удается? Лишь интонацией вгонять в краску стыда, пробуждать жаркие воспоминания, возрождать непристойные фантазии, разжигать костер посреди морозного холода.

— Пойдем, — он легонько прижимается губами к моей щеке, трется колючей бородой, целомудренным жестом посылает тысячи раскаленных иголочек возбуждения по дрожащему телу.

— Куда? — спрашиваю надтреснутым голосом.

Смотрю в горящие черные глаза и растворяюсь, забываю дышать, обо всем забываю.

— Тут есть отличное кафе. Посидим, отогреемся, — издевательски спокойно отвечает фон Вейганд.

Обломчик, господа.

Нет, конечно, я не рассчитывала, что он завалит меня прямо на снег и удовлетворит самые извращенные желания, не стесняясь окружающих. Но помечтать-то можно?

Вскоре располагаемся за уютным столиком. Мягкие диваны, легкая музыка, мало народу. Все то, что мне нравится в подобных заведениях.

Листаю страницы меню и понимаю — уже второй день кряду кроме шампанского ничего не ела. На этих проклятых балах кусок в горло не лезет, а по дороге была слишком занята, дабы внять требованиям желудка.

— Хочу минеральную воду без газа, тирамису, панна котту, мороженое с ванильно-сливочным сиропом и что-нибудь легкое на десерт… хм, стейк из лосося с беарнским соусом и копченые куриные крылышки, — оглашаю свой заказ.

— Если растолстеешь, я тебя брошу, — нарочито серьезно угрожает фон Вейганд.

— Тогда прибавим к списку лимонный фреш, — охотно поддерживаю тему здорового питания, поясняю: — От лимонов худеют.

Мило болтаем, смеемся и любуемся друг другом, словно обычная влюбленная пара. Словно он не бросал меня на целый год, а я не собиралась замуж за Стаса. Перемотали время назад, сменили декорации, стали чуточку старше, однако мы все те же простые и понятные герои — немецкий шеф-монтажник и его личная переводчица.

А, впрочем, это и притягивает нас вновь и вновь, будто магнитом. Дух противоречивых, взаимоисключающих сочетаний. Плюс на минус.

Меня восхищают захватнические инстинкты, сила и властность, сквозящие в каждом движении прирожденного хищника. Ощущения на грани, боль и наслаждение, сплетенные воедино нитями судьбы.

Его поражает наивность, невинность, непосредственность без примеси фальши. Он бы мечтал растлить, развратить, растоптать эту раздражающую естественность. Так было бы проще: получил, что хотел, и отправил обратно на помойку. Но так не всегда получается.

Вроде пора осчастливиться, а тревога не оставляет.

Какая-то несправедливая хрень.

Сижу в кафе сказочного города, накормленная и напоенная, с мужчиной мечты, моим Мистером Сексом. Сижу и давлюсь горечью.

Вот что это?!

С жиру бешусь, не иначе. Лопату бы в руки да снег расчищать. Глядишь — попустит, ведь физические нагрузки способствуют выработке эндорфинов.

— А где они прохлаждались, пока ты на заводе трудился? — указываю на охранника за соседним столом. — Маскировались так удачно, что я их не замечала?

— Их там не было, тогда меня прикрывали сотрудники другого типа, — фон Вейганд наклоняется и понижает голос: — Правда, хочешь узнать все секреты?

— Правда, — подтверждаю без промедлений.

— Осторожно, — предостерегает он. — Если разберешься в тонкостях моей жизни, я никогда не отпущу тебя на волю.

— Будто, вообще, собирался выпускать, — усмехаюсь.

— Понятливая девочка, — дарит мне скользящий поцелуй, легкий и нежный, тающий на губах.

— Отдаю должное, ты умеешь доступно объяснять, — испытываю жгучее разочарование, лишь только он разрывает контакт.

— Что ты решила на счет Анны? — интересуется фон Вейганд.

— Ничего, — рассеянно пожимаю плечами, мирно потягиваю лимонный фреш через соломинку.

Гадость редкостная, а мне по кайфу.

— Совсем ничего? — дотошно выясняет.

— Не скрою, она может гармонично вписаться в интерьер нашего подвала, и мне приятно представлять ее униженной и оскорбленной, без работы, без денег, без жилья, голой, желательно в каком-нибудь темном и опасном квартале, — мечтательно закатываю глаза и удрученно вздыхаю: — Но я не буду ей мстить. Лучше прошу и отпущу ситуацию. И моя карма чиста, и Анне потом гореть в аду.

Он внимательно изучает меня, успешно читает мысли и убеждается, что не лгу.

— Глупая, — подводит итог.

Однако в этом слове удовлетворение перевешивает укоризну. Значит, мой пацифистский идиотизм скорее радует, нежели огорчает.

— Ты слишком открытая, подпускаешь людей близко, позволяешь манипулировать собой, показываешь слабости, на которые удобно воздействовать. Сегодня тебя предает Анна, и трудности легко решаемы. А завтра как быть?

Тяжесть внутри нарастает, волшебство нашего уединения безвозвратно утрачено.

— Послушай, — отставляю в сторону фреш. — Если Анна оказалась дрянью, то это не…

— Чем ближе ты подпускаешь человека, тем больнее он ударит, — резко обрывает фон Вейганд. — Никому нельзя доверять. Никогда нельзя демонстрировать настоящие эмоции, волнения, переживания. Поймут, куда надавить, и сделают больно.

— Добро пожаловать в жизнь, — пробую улыбнуться. — Тут всем периодически делают больно и всех заставляют страдать.

— Ты ничему не учишься, — сухо заявляет он. — Речь идет не только о подругах.

— О ком еще? О моей семье? Или о тебе? — начинаю заводиться, получается грубо: — Тебе я могу доверять? Когда ты надеваешь на меня наручники, а потом ставишь раком или берешь кнут, или… черт, а ты сам хоть кому-то в этом мире доверяешь?

Фон Вейганд молчит, с видом полнейшего равнодушия откидывается на спинку дивана, отгораживается стеной.

— Что… никому?

Тишина, от которой становится все хуже.

— Трудно ответить?! — истерично восклицаю я.

И с тошнотворным ужасом осознаю: вопрос риторический, разгадка известна.

— Допивай свой фреш, — мягко произносит фон Вейганд и достает бумажник.

Когда мы выходим на улицу, прогоняю навязчивые мысли, борюсь с отчаянием, что гремучей змеей затаилось под сердцем.

— Ладно, скажи хотя бы… — затрудняюсь с формулировкой.

— Хотя бы — что? — новая порция иронии подстегивает соображать быстрее.

— Самому себе веришь?

Он берет мою руку, снимает пушистую варежку, поворачивает ладонь внутренней стороной вверх, большим пальцем проводит по рваным линиям шрама.

— Лора, я не даю ложных надежд.

Вздрагиваю от столь редкого звука. Звука собственного имени в его устах.

— Я не хочу, чтобы ты считала меня романтическим героем, которого надо спасать и направлять на путь истинный. Но сказку подарить могу.

Варежку возвращают на место, а меня ведут к машине.

— Ясная, безлунная ночь, — говорит фон Вейганд. — Должно сработать.

Не придаю значения этим словам, автоматически рефлексирую.

Да, необходимо скрывать свои чувства, не подпускать ни близких, ни посторонних. Прекратить постройку воздушных замков. Держаться и бороться, но… что если тебе надоело? Устаешь плясать под чужую дудку, выдыхаешься, сгораешь и принимаешь поражение. Проще сдаться, разорвать порочный круг и выйти из игры.

Разумеется, проще. Только кто тебе позволит?

***

Авто тормозит у обочины, и нам приходится пройти пешком по утоптанной дорожке. Охрана далее не следует, останавливается и выжидает дальнейших распоряжений.

На лоне природы я возвращаю привычное самообладание и воскрешаю из мертвых бессмертный оптимизм. Прыгаю в сугробы, милостиво разрешаю фон Вейганду вытаскивать себя из снега и больно шлепать по заднице. Чудесное развлечение.

Мы выходим на широкую поляну, райский уголок, окруженный могучими деревьями. Посреди леса красуется уютный деревянный дом, точно созданный по мановению волшебной палочки. В резных окошках горит свет, из трубы поднимается столб сизого дыма.

— Чья резиденция? — любопытствую на всякий случай.

— Наша, — рассеивает сомнения фон Вейганд.

И я с чистой совестью припускаюсь исследовать периметр, протаптывать новые дорожки. В полной мере наслаждаюсь удаленностью от цивилизации, расходую скопившуюся энергию, чертя неровные узоры по скрипучему девственно белому покрову. Утомившись, приземляюсь на снег, впиваюсь жадным взором в небосвод, озаренный сполохами замерзшего на горизонте заката.

Красота неописуемая, захватывает дух. Исцеляет и вселяет уверенность.

— Простудишься, — фон Вейганд присаживается рядом.

— И что? — недовольно хмыкаю, добавляю вызывающе: — При насморке станет проблематично трахаться?

Он толкает меня на спину, наваливается сверху. Кричу и вырываюсь, но результат предсказуем. Постепенно затихаю, притворяюсь абсолютно спокойной, хотя внутри клокочет ярость.

— Существуют интересы помимо траха, — заявляет фон Вейганд.

Отпускает мои запястья, больно сжимает грудь через куртку, заставляя дернуться, и коленом раздвигает мои сомкнутые бедра.

— Неужели? — осторожно готовлюсь нанести ответный удар. — Ты не слишком стараешься их обнаружить!

— Просто это желание самое сильное, — ухмыляется он, прижимаясь крепче.

— Тогда остынь, — язвительно произношу в ответ.

И в следующее мгновение на голову фон Вейганда обрушивается столько снега, сколько я способна удержать в ладонях. Пользуюсь удивлением противника, спешу ускользнуть, молниеносно выползаю из-под него, однако не успеваю подняться. Моя нога попадает в капкан безжалостных пальцев. Отчаянно извиваюсь всем телом, но снова оказываюсь в проигрыше.

Мы катаемся по снегу, будто дикие животные. Полыхаем неистовой страстью, игрой пытаемся насытить голод близости.

Он дает мне возможность уйти, однако быстро настигает снова. Отпускает и догоняет, забавляется с добычей, словно сытый хищник. Не уступаю — кусаюсь, лягаюсь, царапаюсь. Сердито отталкиваю, а после нежно целую.

Чуть позже проникаем в дом, не разрывая объятий. Лихорадочно срываем промокшую одежду и проваливаемся в пьянящее забытье. Снова и снова, одурманиваем разум райской бесконечностью. Отключаемся от мира, проникаем глубже, растворяемся друг в друге.

***

— Здешнее телевидение не балует разнообразием, — нарушает молчание фон Вейганд и кивает в сторону горящего камина.

— А кабельное есть? — кончиками пальцев выписываю автограф на широкой груди, прижимаюсь губами, упиваюсь родным ароматом и теплотой кожи.

— От погоды зависит. Нужна ясная безлунная ночь. Никакого снегопада и открытая местность, иначе не получится.

Сидим на удобном диване, абсолютно голые, закутанные в огромный плед. Мило и по-домашнему.

— Если хочешь спросить, спрашивай, — говорит фон Вейганд, поймав мой задумчивый взгляд.

— Что связывает тебя и Сильвию? Почему вы не разведетесь? Детей нет, — смотрю за его реакцией, не замечаю ничего подозрительного и продолжаю: — Чувств тоже нет. Деньги? Какие-нибудь обязательства?

— Причина не в деньгах, а в принципе, — произносит он и со смешком добавляет: — Хотя и в деньгах тоже. Не подарю ей такого счастья.

— Ты любил ее? — ступаю на опасную почву.

— Ты любила Стаса? — парирует вопрос.

— Что? — поражаюсь такому повороту. — Он здесь при чем?

— Тебе виднее, ты же собиралась за него замуж, — его ухмылка ужасно бесит.

— Ах, конечно! — вспыхиваю, словно спичка. — Следовало облачиться в траурные одежды или принять постриг. Да, уйти в монастырь и рыдать по утраченному счастью, оплакивать крушение радужных иллюзий и ждать, пока твое величество соизволит внести разнообразие в мою никчемную жизнь. Наверное, ты очень расстроился, узнав, что я не вскрыла вены от горя, не повесилась, не утопилась, а просто готовилась к свадьбе. Быстро утешился секретаршей? Или снял очередную наивную дуру?..

— Сколько трагичности в этой пафосной речи, — он наматывает мои волосы на кулак, резко дергает, вынуждая вскрикнуть. — Сбавь обороты, meine Kleine.

Допросить бы этого упрямого ублюдка с помощью кнута. Но я не тороплюсь делиться коварными планами.

— А Мортон? — долго молчать не умею. — С ним что делишь?

— Власть, — усмехается фон Вейганд и тянет сильнее, заставляя откинуть голову назад.

— Вы очень… очень странно поговорили…

Сбиваюсь, когда его дыхание щекочет напряженную шею.

— Та немецкая фраза была с намеком на подвиги моего деда. Мортон цитировал девиз танковой дивизии СС.

— Я поняла, — признаюсь шепотом.

— Что еще ты поняла? — он отпускает меня, пристально разглядывает.

— Ничего, если честно, — вздыхаю, не решаюсь высказать опасения вслух и все же набираюсь смелости: — Надеюсь, моя глупость не усугубила обстановку.

— Какая именно глупость? — издевательски интересуется фон Вейганд.

— Общение с Гаем.

Замираю в ожидании закономерной вспышки гнева, но он мой мучитель выглядит веселым и довольным.

— Наоборот, это сыграло на пользу. Я давно дожидался подобного шанса.

— Набить морду Мортону-младшему? — спрашиваю, не в силах сдержаться.

— Не спорю, приятное дополнение к более серьезной цели. Но мальчишка не виноват, не догадывался о проделках Сильвии. Он был уверен, ты сама передала ему номер. Про многочисленные свидания в массажном салоне так же не знал.

— То есть вы мило поболтали?

Пока я дрожала от страха в авто, пока раз за разом проклинала собственную тупость.

— Ну, я общительный человек.

Прикольная шутка.

— Давай не будем о них, — обвиваю его шею руками. — Давай останемся вдвоем в этой сказке.

— Сказке, — задумчиво повторяет фон Вейганд, потом отбрасывает плед. — В шкафу должны быть сухие вещи. Нам надо скорее одеться и выйти.

— Зачем?

— Кабельное посмотрим, — следует исчерпывающий ответ.

Опыт подсказывает, что спорить и выяснять бесполезно, нужно выполнять распоряжения. Поспешно привожу себя в порядок. Мне чудится, будто в комнате стало светлее, но я списываю это на игру воображения.

— Пойдем, — он берет меня за руку и выводит на улицу.

А там… дыхание перехватывает от изумления.

Застываю, околдованная завораживающим зрелищем. Удивительным, нереальным, невероятным.

Зеленые, голубые, розовые всполохи озаряют иссиня-черное небо от края до края. Разноцветные лучи вспыхивают в ночи, образуют причудливые короны и зигзаги, пускаются в диковинный танец. Отражаются на заснеженных просторах, искристой органзой скользят меж деревьев, окружают мистическим ореолом.

Движутся непрерывно, сменяют ориентир, не задерживаясь ни на миг. Рассекают темноту, ярчайшими красками вспарывают мрак изнутри.

— Aurora borealis, — говорит фон Вейганд.

— Северное сияние, — шепчу я.

Горящая арка, по которой древние божества спускались на землю. Знак свыше, овеянный суеверными поверьями, мифами и легендами.

— Викинги считали, тут можно разглядеть отца всех богов — Одина. Его белую бороду, острый меч и растрепанный балахон. Видишь что-нибудь?

Фон Вейганд обнимает меня сзади, притягивает крепче, склоняется ниже, рассчитывая получить ответ, но я теряю дар речи.

Сраженная благоговейной, чистой, первозданной красотой, наконец, понимаю причину тягостных терзаний. Неожиданно нахожу ответ в тенистом лабиринте сомнений. Тугой узел стремительно ослабевает, распускается и отпускает. Холодок, противно скребущий под ребрами, сменяется обжигающей волной. Будто сбрасываю оковы глубокого сна, выныриваю из мрачного омута на поверхность.

Не хочу быть фавориткой. Не хочу ни с кем делиться. Не хочу интриговать и притворяться, скрываясь под удобной маской.

Не стану играть чужую роль.

Не мое это.

Совсем не мое.

Я хорошая девочка.

Замуж хочу, чтоб по всем правилам, с гигантским тортом, пышной фатой и впечатляющими фейерверками, сопливой романтикой и приторно-сладкими признаниями.

И слезы осознания градом льются по разгоряченным щекам. Затаенная печаль прорывает плотину, скрытая боль выплескивается наружу.

Вырываюсь из стальных объятий, падаю на колени и рыдаю навзрыд.

Согнувшись пополам, сотрясаемая безумной истерикой, словно заново очнулась после подвала. Вернулась к истокам, к самой себе. Настоящей, а не той, которую пыталась сыграть, настырно убеждая разум в том, что случившееся надо принять и выгодно использовать.

Ведь мне далеко не наплевать.

Совсем не наплевать.

Я же…

— Лора, тише, — фон Вейганд склоняется надо мной, проводит рукой по дрожащей спине, пробует успокоить. — В чем дело?

Господи…

— Что случилось? — обнимает, берет под контроль лихорадочно содрогающееся тело, вновь повторяет: — Тише, моя маленькая.

— Люблю, — сквозь слезы бормочу срывающимся голосом. — Господи, я же люблю… Не могу так больше… честно, я пыталась, хотела быть такой ради тебя, соответствовать… сильной, стервозной, плохой… но я не могу, не хочу и не умею, не способна научиться…

— Успокойся, — обнимает крепче, до боли, которую сейчас не чувствую.

— Ты можешь не верить, — захлебываюсь в рыданиях. — Не доверять и отрицать… но я люблю… не знаю, как иначе назвать это…

— Тише, Лора! — почти рычание, хрипло и напряженно, голосом монстра.

— Я люблю тебя, Алекс.

Пусть ударит или накажет, пусть изобьет до полусмерти или сразу убьет. Все равно не выдержу.

— Чушь, — шепчет он, губами собирает соль кровоточащих ран, утоляет горечь. — Бред.

— Нет, — отталкиваю его, тщетно пробую освободиться. — Хватит лжи, хватит…

Фон Вейганд закрывает мой рот поцелуем.

Озаренные лучистыми всполохами, мы потеряны в ледяных просторах Севера. Пылкие чувства рождают хрупкую надежду на сказочное счастье. На то, что удастся соединить линии судьбы, столь различные, противоположные и все же удивительно близкие.

Но даже в его горячих руках содрогаюсь от предательского холода, когда внезапно вспоминаю одну очень важную вещь.

С тех пор как пришла просить деньги для бандитов, с кошмарной встречи в кабинете киевского офиса у меня ни разу не было месячных.

Глава 6.1

Детство — счастливая и беззаботная пора, когда все просто и понятно, не требует доказательств, легко принимается на веру. Есть добро и зло, черное и белое, правда и ложь. Вне полутонов и противоречивых оттенков, вне каких-либо сомнений. Четко и категорично, пополам, на равные доли.

Мы стремимся повзрослеть. И слишком поздно понимаем, что взрослеть больно.

Хотим поскорее обрести независимость, доказать право на личное мнение, отстоять избранную позицию. Охваченные радостной эйфорией, не замечаем, как теряем больше, нежели получаем. Как обрезают крылья за спиной, как спускают нас с высоты небес на грешную землю, как сжигают дотла сокровенные мечты.

Мы узнаем множество новых фактов, но забываем о главном, о том, что необходимо сохранить навсегда, пронести сквозь годы, уберечь в галерее памяти.

О чем?

Пусть каждый сам ответит на этот вопрос. Пусть, несмотря на невзгоды и печали, вам удастся изменить реальность прежде, чем она изменит вас, и доказать: вы не куклы, ведомые чужой рукой.

Ничто не вечно на планете. Никто не властен над неумолимым бегом времени.

Но… попытаться ведь можно?

Разорвать шаблоны, обернуть вспять установленный порядок. В конце концов, правила созданы для того, чтобы их нарушать.

Так просто в теории, так сложно на практике, однако стоит затраченных усилий. Оглянуться назад, вернуться к истокам и…

Действовать по велению сердца.

***

В детстве, когда я плакала, мама обнимала меня крепко-крепко, прижимала к груди, согревала коротким и банальным обещанием: все будет хорошо. А папа ласково гладил по голове, улыбался и утверждал, что пустить слезу только на пользу здоровью, словно дать душе основательно проблеваться.

Теперь мои родители оказались за тысячи километров отсюда. За тысячи километров страха и лжи, угроз и унижений. За тысячи километров боли.

А ледяные просторы Севера очищают, выворачивают наизнанку, обнажают самую суть, испытывают на прочность. Сбрасывают липкие оковы, пропускают через необратимый катарсис.

И лишь один человек рядом, жестокий и страшный, хищный зверь, жаждущий крови, циничный и непреклонный манипулятор. Он не просто заменил целый мир, он стал моим миром. Вселенной сладостной и опасной, губительной и манящей, режущей по живому, проникающей под кожу.

С ним — трудно, невыносимо тяжело, нестерпимо.

Без него — невозможно.

Невозможно дышать, жить невозможно.

Моя кожа пылает для этих властных пальцев, мои губы трепещут под ненасытным ртом в тщетной надежде утолить жажду. Растворяюсь в собственнических прикосновениях, отдаюсь без остатка, не признаю разумных компромиссов. Не думаю о недавнем открытии, отгораживаюсь от навязчивого шепота внутреннего голоса.

— Глупая, — фон Вейганд прерывает поцелуй.

— П-почему? — приглушенно всхлипываю.

Он не спешит прояснять ситуацию, вроде бы и собирается сказать что-то, но молчит. Поднимает меня, подхватывает бережно и осторожно, словно боится навредить случайной резкостью. Относит обратно в уютное тепло дома, садится на диван, подавляет вялое сопротивление и удерживает у себя на коленях, не выпускает из стальных объятий.

— Пожалуйста, — запинаюсь, начинаю кашлять. — Прошу, не надо лгать,

Слезы не высыхают, тонкие ручейки струятся по раскрасневшемуся лицу, обдают кислотой незатянувшиеся раны.

— Думаешь, я обманываю? Нечестна с тобой?

Треск горящих поленьев в камине будоражит слух, отблески полярного сияния озаряют полумрак комнаты причудливой игрой света и тени.

— Как я могу быть нечестной? У меня не осталось никаких прав, у меня, вообще, ничего не осталось. Ни семьи, ни друзей, ни капли поддержки. Ты забрал мою душу, подчинил волю, все наполнил собою.

Чувствую, как напрягается сильное тело фон Вейганда, не решаюсь повернуться и встретить прожигающий взгляд черных глаз.

— Не говори, что считаешь бредом эти слова, — перехватываю его ладонь, поворачиваю внутренней стороной вверх, впиваюсь взглядом в побелевшие линии шрама. — Есть другое, не менее значимое, доказательство.

Прижимаюсь губами к порочной печати, клейму страсти безудержной и неутолимой.

Мой бог и мой дьявол, проклятие и благословение, судьба, которую не миновать.

— Алекс, — выдыхаю несмело, боюсь нарушить иллюзию равновесия.

И…

Умею испортить романтический момент.

Более того, нахожу особую прелесть в том, чтобы портить романтические моменты.

Никогда не отличалась особой сдержанностью, а порой и вовсе страдаю спонтанными речевыми выбросами.

Ладно, чего греха таить, изливаюсь при каждом удобном случае.

В общем, паршиво укрепленную крышу в мгновение ока отправило к чертям собачьим. На подкорке конкретно замкнуло, мозг автоматом получил дозу запрещенного слабительного.

… и понеслось.

Я вспоминала молодость:

— Все пришли на встречу выпускников при полном параде и трезвыми, только Ярик явился вдрызг пьяный, голый по пояс и в дамском лифчике. Конечно, лифчик по определению исключительно «дамский». Впрочем, кто ж его заразу разберет в столь смутный час популярности секс-меньшинств.

Делала провокационные предложения:

— Давай посмотрим «Жутко сопливые страсти по дону Родриго»? Представь — только ты, я и двести пятьдесят серий юбилейного сезона. Рассыплем лепестки роз по периметру, зажжем свечи, насладимся шедевром мирового кинематографа в интимной обстановке.

Хвасталась победами на любовном фронте:

— Со мной хотела переспать Ксения. Ну, проститутка, ты когда-то мутил с ней. Красивая, между прочим. Слушай, может я зря отказалась?

Вносила ясность в события давно минувших дней:

— Помнишь отравление в Бангкоке? Ничего криминального, всего лишь неосторожно принятая глистогонная таблетка.

Освещала тонкости подпольного бизнеса:

— Знаешь, эти иностранцы такие тупые, даже по-русски не соображают. Почетный десяток разменяют, а все туда же — ведутся на кокетливый взмах ресниц, улыбку и примитивные комплименты. А еще на всякую возвышенную хрень, типа «нет, я совсем не хочу выйти за тебя замуж и оттяпать половину имущества». Или «да, тащусь от антиквариата, тьфу, парней постарше». И «счастье не в деньгах, а в их количестве, хм, то есть счастье в гражданстве, эм, вернее, счастье в тебе, мой милый».

И обеляла репутацию, не отходя от кассы:

— Соглашусь, не слишком кошерно разводить людей на бабло, но попадаются реальные ублюдки. Таких развести — получить плюс сто очков к очищению кармы.

Переживала о здоровье:

— Черт, до сих пор не знаю — есть у меня глисты или нет. Ты что думаешь? Надо нам обоим провериться, это ведь похуже венерического будет. Говорят, в глаза заползают.

Короче, я добровольно открывала секреты, которые фон Вейганд по наивности не догадался выбить кнутом, которые очень вряд ли жаждал узнать, и которые, вообще, нафиг никому не нужны. Вальсировала от одной темы к другой, не заботясь о логической последовательности, удовлетворяла давнишнюю потребность высказаться. Болтала, не умолкая, физически не могла заткнуться.

Этому мужчине достаточно подышать на меня, и я кончу. Тогда какого лешего треплюсь о Ярике и глистах, будто не существует пунктов поэротичнее? Несу полнейшую чушь и не собираюсь сбавлять обороты.

— Хочешь сюрприз?

Последние проблески разума гаснут.

— Ты скоро станешь…

Здесь мне приспичило высморкаться, причем непременно в одежду фон Вейганда, и поскольку его куртка выглядела чересчур жесткой, я копнула глубже: расстегнула молнию, добралась до мягкого свитера и осуществила свое грязное дело без лишних церемоний.

Либо избавление от соплей благотворно отразилось на мыслительном процессе.

Либо мой ангел-хранитель оперативно искривил соответствующие извилины и дал душевного пинка.

Факт остается фактом: крамольное «станешь папочкой» обрывается на самом интересном месте.

А я прихожу в себя, осознаю масштабы поражения и сожалею, что не прикусила язык раньше.

До рассказов о подноготной стороне частного бизнеса или хотя бы после упоминания о Ксении. До того, как экспромтом выдала сотню отягчающих обстоятельств.

— Стану — кем? — вкрадчиво уточняет фон Вейганд и милостиво добавляет: — Продолжай, не стесняйся, очень интересно.

Ага, не стесняйся, деточка. Высморкайся еще разок, а после порадуй общественность на предмет отцовства.

— Эх, — запинаюсь, теряю дар красноречия. — Думала совсем другое сказать.

Облизываю предательски пересохшие губы, пробую исправиться.

— Встанешь, — заявляю с обезоруживающей улыбкой а-ля сладкая идиотка. — Ты скоро встанешь.

Your bunny wrote*.

*использование эвфемизма, англ. «Your bunny wrote» (рус. «Твой кролик написал») звучит очень близко к фразе «Ёб*ный рот» (прим. авт.)

Даже не рот, а стыд. Вот куда опять повело, а? Вот…

Chop is a dish.

*использование эвфемизма, англ. «Chop is a dish» (рус. «Отбивная — это блюдо») звучит очень близко к фразе «Че п*здишь?» (прим. авт.)

Вот действительно — че я пи…? Вот кто такие убойные тексты в моей голове составляет, а? Надо найти, зверски убить и закопать.

— Встану, — согласно кивает фон Вейганд, мягко отстраняет меня, аккуратно перемещает с коленей на диван.

Ядовитый страх забирается под взмокшую кожу. Впервые боюсь не за себя. Охраняю луч надежды под сердцем, благословение небес, до которых все же удалось достучаться.

Разрозненные пазлы против воли собираются в цельную картину — тошнота по утрам, странные вкусовые предпочтения, резкие перепады настроения.

Впрочем, я частенько мазала колбасу сладким джемом, и всегда была хамоватой истеричкой. Но это не столь важно, к делу подшивать не следует.

Рассмотрим вещественные доказательства. Грудь увеличилась на размер без всяких супер-лифонов, обозначился небольшой животик, а гости из Краснодара ровно четыре месяца не показывались на пороге. Последний критический день четко совпал с визитом Вознесенского, тогда я была настолько шокирована исчезновением Стаса, что не обратила внимания на то, как все началось и кончилось. Дальше легче не стало, и я попросту забыла, что должна менструировать.

Почему не сообразила раньше? Не замечала тревожные симптомы, отмахивалась от очевидных проявлений беременности?

События не баловали приятностями. Хлесткие пощечины чередовались с пряниками, ввергая в полу наркотический транс, выбивая из-под ног хрупкую реальность.

— Откровенность за откровенность, — фон Вейганд поднимается, снимает куртку и отбрасывает в сторону, вскоре туда же отправляется поруганный моим вандализмом свитер. — Правда, хочешь узнать?

— Хочу, — отвечаю несмело, чуть слышно.

«Догадался про ребенка?» — эта мысль обдает холодом, заставляет внутренности болезненно сжиматься.

Впрочем, если бы догадался, то не скрывал бы.

Он не считает нужным лично курировать мой цикл, к тому же, банально не успевает отслеживать такие мелочи. Важные звонки, ответственные переговоры, разъезды и отъезды. Куда там смотреть за тампонами да прокладками? Не проинструктировал сутенера-зануду должным образом, не заставил остальных слуг перелопатить мусор. Все пропало, важнейшая деталь упущена.

Зловещие слова Сильвии наслаиваются на полное отсутствие предохранения. Логическая цепочка приводит к тягостным выводам.

С нашей первой встречи мы пользовались презервативом…

Черт, мы ни разу им не пользовались.

И в то же время фон Вейганд не производит впечатления человека, мечтающего обзавестись потомством. Более того, садистские забавы и жесткая дрессура вкупе с колоссальным психологическим давлением — не самые благотворные условия для осуществления подобных целей.

Исходные данные: плюет на контрацепцию, не планирует наследников. Прибавим фразу, случайно сорвавшуюся с уст стервозной супруги — «роди ребенка, если получится».

Что еще можно подумать?! Других вариантов просто не возникает. Только принципиальное нежелание иметь детей.

Господи, он заставил собственную жену сделать аборт… из принципа?

Это ужасно, гораздо хуже, чем поступок Леонида, даже представить муторно и жутко.

Невероятно, тем не менее, я готова поверить. А так же понять и простить без объяснения причин. Лишь одному мужчине в моей реальности дозволено абсолютно все.

Но…

Никогда и ни при каких обстоятельствах не расстанусь с этим ребенком, буду оттягивать момент истины, дождусь полнейшей необратимости. Хоть месяц продержаться, а потом фон Вейганд элементарно не рискнет вмешиваться, опасаясь за мою жизнь.

Придется поднять ставки, изворачиваться и лгать, пойти на любые жертвы и ухищрения, только бы…

— Ты спрашивала о любви.

Он останавливается напротив, запускает пальцы в мои спутанные волосы, заставляет запрокинуть голову и встретить горящий взгляд черных глаз.

— Я женился на Сильвии, потому что нужно было на ком-то жениться, а она выглядела достойной кандидатурой. Да, мне нравилось ее трахать. Мне нравилось трахать многих, самых разных женщин, но я не склонен считать любовью каждый новый всплеск гормонов.

С трудом улавливаю смысл, трепещу от звука этого хриплого голоса, невольно выгибаю спину, отзываюсь инстинктивно, воспламеняюсь и покорно откликаюсь на зов хозяина.

— Природная потребность, необходимая разрядка, не более того, — пальцы фон Вейганда неспешно движутся по шее, добираются до свитера, грубо дергают вниз, обнажая тело.

Словно погружаюсь в горячую ванну, по венам струится расплавленный металл.

— А с тобой иначе, — рывком вынуждает подняться, притягивает ближе, нежно трется бородой о мое плечо, касается именно там, где красуется отпечаток его зубов.

Жаждет подчинить и подавить, никогда не отпускать, заклеймить навечно.

Лучше убьет, чем разрешит уйти. Вырвет мою душу из ада, не разрешит и в рай попасть. Привяжет намертво, телом к телу прикует, вольется в кровь, в разум мой войдет.

— Как тебе удается? В чем фокус? — произносит на ухо, опаляет дыханием, слегка прикусывает мочку, коварно дразнит. — Я берегу эту аппетитную задницу, выслушиваю разную чушь, утираю слезы и терплю истерики, устраиваю романтические сюрпризы и отвечаю на дурацкие вопросы.

Твоя вещь, твоя собственность, твоя шлюха, твоя маленькая лживая сучка.

Твоя… и это заводит. Возбуждает до предела, не отпускает ни на миг, обостряет чувства, бросает вызов, окунает в пучину преступного вожделения.

— Любовь подразумевает нечто светлое. Открывает лучшие стороны характера. Верно?

Глухой смех фон Вейганда, будто звон разбитого стекла. Вздрагиваю, тщетно бьюсь в удушающих объятьях монстра.

— Но это не имеет ничего общего со светом, — он сжимает меня крепче, до хруста костей, намеренно причиняет боль. — Это одержимость.

Пагубная и токсичная, разрушающая все на своем пути, уничтожающая запреты, срывающая печати. Думаешь, не понимаю?

— Ты спрашивала о доверии.

Сердце дает перебой, замирает и вновь стрекочет в бешеном ритме. Когтистые лапы ужаса смыкаются на горле.

— Врагов у меня достаточно, серьезных и не очень. Вроде Мортона, таких, что на смерть. Вроде Сильвии, которые не упустят шанса поквитаться и порадуются незначительному перевесу. Вроде Дитца, озабоченных личной выгодой до той степени, когда грань между союзничеством и соперничеством стирается.

Напрасно пытаюсь урезонить обезумевший пульс.

— Тебе нужно бояться не их. От врагов сумею защитить, — прижимается губами к моему лбу, обдает скрытой нежностью. — Я самому себе не доверяю. Я не знаю, как далеко зайду в этой одержимости, что потребую.

Обнимаю фон Вейганда, сначала легонько касаюсь кончиками пальцев, потом все сильнее и увереннее, буквально впиваюсь в широкую спину. Закрываю глаза, отчаянно стараюсь не разрыдаться вновь под напором разнокалиберных эмоций.

— Ничего страшного, — звучит тупо, но талант к умным речам давно отказал мне в сотрудничестве.

— Серьезно? — его ухмылка ощущается кожей.

— Поверь, — улыбаюсь в ответ.

Хочется говорить о важном и настоящем, развеять туман сомнений и заглянуть в прошлое, обнаружить ответы и разгадать тайны, отыскать надежное укрытие. Хочется признаться в беременности, объяснить и порадовать, сделать все простым и понятным, низвести к общеизвестным истинам, эталонным параметрам. Хочется шептать избитые признания, доказывать правду, захлебываясь в стонах отчаяния, хоть как-то урезонить бурю внутри, достичь равновесия, получить выстраданное облегчение.

Надо сказать очень многое, а слова не идут.

Слишком рано. Всему свой черед.

На долгие годы сберегу в памяти заснеженные просторы Севера, завораживающее великолепие полярного сияния, деревянный дом в сказочном лесу, надтреснутый шепот поленьев в камине, и то, как мы застыли на месте, слитые воедино, впечатанные друг в друга.

Только мы вдвоем, и целого мира мало.

Бесконечно долго вместе.

Рядом всегда.

***

Подписываясь на подпольный бизнес, я и моя подруга Маша грезили об этом самом месте. Лихорадочно копили средства, ежедневно медитировали на мотивирующие фото/видео, обильно пускали слюни умиления и наматывали сопли восхищения на кулак.

— Согласна жить в гостевом туалете этого номера, — самоотверженно заявляла Маша.

— Согласна на коврик под дверью, — печально вздыхала я.

Нас тянуло не столько в страну, сколько в конкретный отель.

— Воды можно из толкана попить, — экономия превыше всего.

— Лучше займем у соседей, — вороватую натуру ничем не прикроешь.

— Шейха подцепим, — ударилась в сладкие мечтания Маша. — Будем на Бугатти разъезжать, нарядимся в Армани и Гуччи, обвешаемся дорогущими побрякушками. Хоть заживем как люди…

— Не знаю, получится ли с шейхом, — критически откомментировала я. — Зато пару-тройку гастарбайтеров из Индии точно охмурим.

— С тобой никогда нельзя серьезно поговорить, — подруга ринулась в атаку.

— Ладно, переключимся на торговцев сувенирами, — пришлось отступать.

— Лора! — разгневалась Маша.

— Чем они тебе не угодили? — искренне удивилась я. — В сезон зашибают покруче местных олигархов…

— Последний раз предупреждаю.

— Ну, шейх так шейх.

— Не мешай проецировать светлое будущее и настраиваться на позитивную волну, — раздалась цитата из умной книжки.

— You can't look for peace in the world around you, you've got to find it in your own heart, (Нельзя искать покой в окружающем мире, необходимо найти его в собственном сердце,) — последовал достойный ответ.

— Психология? — вырвался заинтересованный возглас.

— Зена, — прозвучало компрометирующее признание.

И, наконец, спустя столько лет и зим, осмелюсь торжественно заявить — свершилось.

Нет, я не оказалась на поле боя в роли доблестной королевы воинов. И на съемочную площадку «Жутко сопливых страстей» тоже не попала. Покой продолжал только снился и оставался недостижимым пунктом развлекательной программы.

Поэтому — лед и пламя. Резкая смена температур, невозмутимый холод изгнан огненным жаром.

Welcome to… (Добро пожаловать в…)

Бесконечное очарование роскоши. Оазис процветания посреди выжженной солнцем пустыни. Новое чудо света, сотворенное по воле простого человека. Символ научного прогресса, помноженный на дерзость архитекторов и авантюрное желание побить все существующие в природе рекорды.

Ультрасовременный Эдем привлекает внимание самых отъявленных скептиков, манит погрузиться в море искушений и восторгов. Шальная пляска ночных огней кружит голову, горделивые силуэты небоскребов вынуждает замереть в немом восхищении.

Город развивается молниеносно, стремительно охватывает просторы дикой пустоши, оплетает безмолвные пески драгоценной паутиной, выстраивает непобедимую империю…

Лихо завернула, да?

Конечно, могу и лучше сочинить, пока что легкая разминка артикуляционного аппарата.

Вот почему никто не закажет у меня пиар-акцию? Я же не теряю надежды разбогатеть, особо не напрягаясь. Вообще не напрягаясь, если честно.

Не спорю: быть любовницей миллиардера — очень круто. Но это дело такое, быстротечное. Сегодня отжигаешь в королевском люксе, а завтра отправляешься в длительную ссылку на историческую родину.

Хотя в моем случае акценты расставлены иначе.

Сегодня греешь бока под палящими лучами солнца, курсируешь на яхте по Персидскому заливу, отмокаешь в теплых водах, наслаждаешься ароматом свободы и прелестями безлимитной кредитки. А завтра прямиком в сырость и затхлость подвала — приватная встреча с пыточными агрегатами, предварительная ласка плетью, разбор полетов и разрыв той части моего тела, которая таки нарвалась на захватывающие приключения.

Впрочем, оставим любовь и романтику. Достаточно уже ныть о коварных превратностях судьбы и неудавшейся личной жизни. О том, как сильно хочу замуж, пышное платье с кринолином, многоэтажный торт, свадебное путешествие и пятерых детей просто промолчу. И вот про тихое семейное счастье, которое актеры с приторно-сладкими улыбками охотно демонстрируют в рекламах майонезов, творога и подсолнечного масла тоже не обмолвлюсь. И даже не просите упоминать о смелых планах перевоспитать фон Вейганда до состояния милой болонки, чтоб по команде приносил утром тапочки, тьфу, кофе с круассанами, делал расслабляющий массаж, чистил виноград.

Стоп, мне кажется или я действительно начинаю повторяться? Пока никто не заметил, перейдем к приятному.

Welcome to Dubai.

Добро пожаловать в рай.

Ну, вернее, в Дубай.

Разве это не одно и то же?

Бурдж-Халифа зовет к облакам, приглашает достичь уровня богов, коснуться легендарной высоты. Магическая подсветка Marina Walk завораживает буйством красок. Гигантские моллы приводят в эстетический экстаз не обилием брендовых магазинов, а дополнительными аттракционами. Здесь и огромный аквариум вместо скучной крыши, и заснеженный каток под стеклянным панцирем.

Полагаю, мне пора привыкать к богатству и его закономерным проявлениям, прекратить удивляться всяким мелочам и надежно укрепить челюсть, постоянно норовящую бухнуться на пол.

И все же первая и неподкупная реакция в лобби всемирно известного отеля:

— Ох*еть! — выражаюсь нецензурно, зато правдиво.

Разглядывать эту гостиницу на мотивирующих фото/видео и лицезреть в реальности — две несоизмеримо большие разницы.

Не оглашаю название, ведь хороший товар в особом представлении не нуждается. Хотя откат за продвижение в массы жду, не обессудьте.

Черт, забыла о главном.

Я ж предпочитаю, когда события развиваются в хронологическом порядке, чтоб без флешбэков и лишних спецэффектов, строго по полочкам, так сказать, по очереди, причем избегая вольностей.

Придется начать с…

Хм, сначала?

***

Будь в распоряжении фон Вейганда личный вертолет, мы бы могли приземлиться прямо на территории отеля, на специально отведенной площадке. А самолет — штука неудобная, бесполезная в домашнем хозяйстве и абсолютно непригодная для посадки в здешних окрестностях. Короче, на выходе из аэропорта пришлось впихнуться в заурядный Rolls Royce и довольствоваться малым.

— Знаешь, мне ужасно надоели крутые тачки, — стараюсь говорить скучающим тоном, мастерски сдерживаю восторженный визг при виде ночной панорамы. — Может, на мотоцикле попробуем?

— Попробуем — что? — с расстановкой произносит фон Вейганд.

— Прокатиться, — произношу осторожно, улавливаю дьявольские искры в черных глазах.

Смотрит так, будто желает трахнуть меня прямо на заднем сидении авто, не стесняясь присутствия водителя. Повалить на спину, одним движением задрать легкую ткань длинного платья до самой талии, раздвинуть ноги и поиметь без особых церемоний.

— Посмотрим, — коротко и сухо.

Он равнодушно пожимает плечами, отворачивается, разрывая зрительный контакт, но я могу видеть, как напрягаются его желваки от необходимости сдерживать эмоции. Очередное затишье перед бурей.

Больше не думаю о высокотехнологичной красоте вокруг, стандартно прилипаю к тонированному стеклу, но мысли уносятся в ином направлении.

Многое из того, что мы делали небезопасно для ребенка.

Честнее: все, что мы делали далеко от безопасности.

Сердце болезненно сжимается, стоит мне представить, какой вред уже нанесен.

Постоянные переживания, чудовищная психическая истощенность, вырвавшаяся наружу с истерикой, физическое воздействие тоже не отменяется. Долго не сходящие с кожи следы кнута, отпечатки зубов и безжалостных пальцев, греховная летопись, расцветающая оттенками безудержной страсти на моем теле.

Еще страшнее сознавать, я ничего не способна изменить или исправить, элементарно помешать не получится. Только подчиняться, проявлять похвальную покорность и подставлять зад по первому требованию.

Нет, я порывалась признаться в беременности, отчаянно хотела сбросить тяжкий груз, ведь проще держать на языке раскаленное железо, нежели подобную тайну. Я рисовала уютные картины будущего, где фон Вейганд незамедлительно бухался на колени и целовал мой живот, клялся в любви и лучился от радости. Воображала нас на прогулке в парке, с коляской и очаровательным малышом, обязательно мальчиком, точной копией своего отца, чтоб непременно такие же глаза и улыбка, за которую не жалко продать душу.

Но невидимый барьер всякий раз останавливал меня, заставлял осекаться на полуслове и сковывал холодом. Удерживал в миллиметре от последней черты.

Я понимала, что совсем не доверяю фон Вейганду, не знаю его жутких секретов и не могу предугадать развитие событий. Будь поблизости Элизабет Валленберг, она бы пролила свет на темные лабиринты прошлого, помогла бы и подсказала что-нибудь умное.

А сейчас, без советов и сторонней поддержки…

Молчание казалось единственным доступным выходом. Молчание и покорность, большего не требуется. Якось так буде. (Как-то так будет.)

— Нравится? — привычно поинтересовался фон Вейганд, когда мы оказались в лобби гостиницы.

«Ох*еть!» — и то не отражало всех моих впечатлений.

Этому отелю в мгновение ока удается вырвать из мрачной пучины рефлексии, прочистить мозг и вернуть меня обратно в придурковато-беззаботное состояние.

Здесь все, что выглядит как золото, и есть настоящее золото.

Золотые панели с кнопками, регулирующими свет, и телевизоры, укрытые в золотую броню. Позолоченные колоны и балюстрады на лестницах, краны в уборной и фигурная отделка мебели, светильники, торшеры и зеркальные рамы. Золотом украшают царских устриц и подают десерты в форме золотых слитков. В бокале, инкрустированном кристаллами Swarovski, готовят золотой коктейль, прибавляя к нему золотую сахарную трубочку, и предлагают шампанское, в котором плавают кусочки пищевого сусального золота.

У вас еще не желтит в глазах от упоминаний о благородном металле? Готовьтесь, здесь он на каждом шагу, куда не повернешься — ослепляет и совершенно не теряется на фоне хрустальных люстр, итальянского мрамора, дорогих тканей и серебряных нитей.

Обычных номеров не предусмотрено, исключительно люксы, среди которых минимальная площадь равна пяти моим квартирам. Фонтаны и аквариумы не успевают наскучить благодаря замысловатой подсветке и причудливым узорам мозаики в арабском стиле. Чем выше поднимаешься, тем уже становятся этажи, ярус за ярусом устремляются вверх, играя изысканными красками. Извивающиеся линии коридоров образуют единый узор, сюрреалистичный и нереальный, воплощающий смелые фантазии.

Сотрудники отеля улыбаются нон-стоп, вышколены, дабы предугадывать любые капризы и пожелания, охраняют покой и комфорт посетителей. Личный дворецкий встретит вас и сопроводит повсюду, чемоданы незамедлительно разберут, грязную одежду постирают, обувь почистят, в номере не переведутся букеты цветов, фрукты, шоколад и напитки градусом от минеральной воды без газа до коллекционного вина.

— П*здец, — произношу вслух и многократно повторяю мысленно, когда оказываюсь в чертогах люкса.

Пусть не королевского, но и не самого барыжного из имеющихся в наличии.

Совершенно обалдеваю от окружающего пространства, с пришибленным видом осматриваю местные достопримечательности. Застываю возле гигантского окна, любуюсь непередаваемо голубыми водами залива. Аки торнадо сную по остальным комнатам, сопровождаю ритуальное действо громкими междометиями, а потом поднимаюсь по винтовой лестнице на второй этаж, прохожу в спальню и зависаю на пороге.

Поверьте, слово «кровать» не отражает ни капли настоящего смысла. Попросту траходром. Пугающих размеров алтарь для грязных групповых оргий с алкоголем, наркотиками и кровавыми жертвоприношениями.

— Тут я и планирую тебя наказывать, — фон Вейганд прижимается сзади, собирает распущенные волосы в хвост, наматывает на кулак и медленно тянет в сторону, заставляя наклонить голову на бок.

— За что? — ежусь, когда его влажный язык скользит по напрягшейся шее.

— Необходима причина? — шутливо кусает, не собирается причинять боль, демонстрирует превосходство. — Хорошо, тогда за ругательства, о которых мне постоянно доносит Андрей.

Ублюдочный сутенер, а я ему сувенир планировала привезти, магнитик с парусом или брелок на память, собиралась типа отношения наладить.

— Или за эту вызывающую помаду, — проводит большим пальцем по моим губам, стирая манящий красный.

— П-прости, — запинаюсь, проклинаю унизительную слабость и мелкую дрожь, сотрясающую тело.

— Успокойся, meine Schlampe, — он начинает снимать мое платье, неторопливо расстегивает пуговицы, наслаждается каждой секундой этого торжественного процесса и хрипло шепчет: — Я не сделаю ничего слишком плохого.

— Слишком? — из горла непроизвольно вырывается нервный смешок.

Подчас бывает трудно обозначить тот самый момент, когда игра приобретает опасный оттенок. Когда стирается граница между забавным развлечением и ужасающим результатом.

— Если будешь послушной девочкой, — очередной дразнящий укус.

Легкая ткань опадает вниз, облаком расстилается у ног.

Остаюсь в нижнем белье, полуобнаженная и беззащитная, во власти палача.

— На колени.

Глава 6.2

Фон Вейганд отстраняется, разрывает контакт, отступает и наблюдает со стороны.

Из его голоса разом выветривается озорное веселье и привычная насмешливость. Ледяной безэмоциональный тон заставляет сжаться в комочек, испуганно озираться вокруг в поисках убежища.

Выполняю приказ.

В том, что это именно «приказ» не возникает ни тени сомнения.

Умом понимаю, бояться нельзя, ведь страх распаляет ненасытный голод хищника, провоцирует вгрызаться в плоть глубже и яростнее, распаляет алчную жажду растерзать жертву на части.

Но тело отказывается принимать разумные доводы, управляется слепыми инстинктами, выдает испуг, сковавший могильным холодом изнутри.

Фон Вейганд не сводит с меня взгляда. Нет нужды оборачиваться. Взмокшей кожей ощущаю, как он рассматривает свою собственность, внимательно оценивает и отмечает детали — растрепанные волосы, собранные на бок, напряженно ссутуленную спину, кулаки, сжатые до побелевших костяшек.

Неожиданное замечание нарушает тишину.

— Столько роскоши, блеска, ярких узоров.

Мой романтичный шеф-монтажник направляется к кровати, садится, широко расставив ноги, чуть отклоняется назад, опираясь на ладони, принимает расслабленную позу.

Действительно решил обсудить особенности дизайна или…

— Чересчур пестрая обстановка, не находишь?

— Наверное, — отвечаю сдавленно, мне едва удается разлепить онемевшие губы.

Зверь нагулял аппетит и размышляет над тем, как лучше сожрать добычу.

Насмерть поразить единственным броском или мучить очень долго, растягивать пытку с творческим запалом прирожденного садиста?

О, нет, не надейся на быстрое избавление. Это скучно и не приносит насыщения.

Гораздо любопытнее загнать в капкан, захлопнуть ловушку и наблюдать, как наивное создание бьется о прочные стены. А после выпустить на волю, подарить видимость свободы и вновь вонзить когти, резко возвращая обратно в жестокую реальность. Залечить кровоточащие раны, сбить с толку напускной нежностью и лишь тогда раздирать глотку острыми клыками.

Настоящая охота будоражит и возбуждает. Заменять ее фальшивой игрой, все равно, что курить электронные сигареты, трахаться в презервативе или забивать в косяк полевые цветы. Не вставляет.

Фон Вейганд сдерживался после подвала, позволил полностью прийти в норму и восстановиться. Сдерживался накануне бала, чтобы не изуродовать синяками и ссадинами накануне ответственного выхода в свет. Сдерживался в Финляндии, поскольку желал наградить сказкой, а после моих рыданий ограничился целомудренными объятьями да трепетными поцелуями.

Однако сдерживаться вечно не намеревался.

Он желал продолжить то, что начал в темнице.

Цепи, плети, пыточные орудия — исключительно антураж, привлекательная обертка, подкрепляющая эстетический эффект.

Он мог скрутить меня в морской узел без дополнительной помощи. Его воображения хватило бы на самые жуткие вещи. Впрочем, ему зачастую нравилось просто смотреть. Следить за тем, как острый нож вспарывает кружевную материю, как сверкающая сталь наручников обрамляет тонкие запястья, как полосует нежную кожу кнут, как искушает трепетом податливая плоть, откликаясь на малейшее воздействие.

Не уверена, что доставляет большее наслаждение: причинять боль или терзать угрозой ее причинения. Вести по краю, по самому лезвию, по тончайшему острию.

— Meine Schlampe, — произносит фон Вейганд с недоброй улыбкой на устах и жестом манит приблизиться.

Совершаю слабую попытку подняться и замираю, услышав хлесткое:

— Нет.

Заметив недоумение в моих глазах, он услужливо поясняет:

— Наклонись и ползи на коленях.

Горько сознавать бесполезность спора. Обидно падать все ниже и позорно капитулировать с завидным постоянством. Однако в этой партии мне не раздали козыри.

Первые движения даются с невероятным трудом. Получается скованно и неуклюже, смазано, словно линии эскиза, набросанные наспех, в сильнейшем волнении, дрожащими руками.

И все же наглость — второе счастье.

Переключаюсь на развратную волну. Плавно покачиваю бедрами, выгибаю спину, бросаю вызов дерзким взглядом и выполняю распоряжение с грацией кошки. Медленно и неторопливо, будто отражаю чувственную танцевальную мелодию.

Внутри разгорается пламя, высоковольтная вспышка обжигает низ живота, тягучим и токсическим чувством разливается по телу, заставляя покрываться мурашками. Дыхание перехватывает, в груди становится тесно и невыносимо горячо.

Damn. (Проклятье)

Это не просто странно. Это ох*ительно-ненормально.

Глупо отрицать очевидное: мне нравится принадлежать фон Вейганду целиком и полностью, растворяться в нем, стонать под ним, царапать его спину, оставляя личные метки, отдаваться до последней капли.

How could it happen that I need you like water? (Как же получилось, что ты необходим мне, словно вода?)

Потупив взор, замираю между широко расставленных ног. Покорная рабыня перед жестоким господином.

— Посмотри на меня, — его пальцы ложатся на подбородок, заставляют поднять голову выше.

Бряцает пряжка ремня.

— Возьмешь глубоко, — обманчиво мягко произносит фон Вейганд.

Проводит тыльной стороной ладони по моей щеке, осторожно, едва касаясь кожи, точно желает облагодетельствовать изысканной лаской.

— Нет, — робкое возражение машинально срывается с уст. — Прошу…

Тяжелая мужская рука уже на макушке, властно притягивает ближе, разрушает хрупкую иллюзию выбора.

Все происходит так ловко и быстро, что я не успеваю заметить, как мой рот затыкают огромным членом. Безжалостные пальцы впиваются в нужные точки, не позволяют сомкнуть челюсти, вынуждают приглушенно скулить от боли. Тщетно стараюсь вырваться из стального захвата.

— Ты ничему не учишься, — насмешливо говорит фон Вейганд, постепенно проникает глубже. — Надоело объяснять.

Издевательство продолжается бесконечно. Ритм то замедляется до полной остановки, то неожиданно ускоряется, выбивает воздух из легких и вызывает судороги в желудке. Выколачивает жалкие остатки гордости.

— Все происходит по моей воле, — сухо и отстраненно.

Очередной грубый толчок. Член погружается до предела, перекрывая дыхание, заставляя хрипеть и дергаться в бесполезных попытках освободиться.

— Всегда решаю только я, — равнодушным тоном.

Мощные движения, жесткие и резкие, четко выверенные. Горло пылает огнем, ощущение, будто внутрь проталкивают битое стекло.

— Твоя задача проста — подчиняться, — ни намека на эмоции.

Сокрушительные толчки душат, отнимают самообладание. Слезы струятся по лицу, в глазах плещется отчаяние. Больше нет смысла противиться, рыдаю беззвучно. Теряю счет времени, мечтаю отключиться, потерять сознание, не чувствовать.

— Никаких вопросов и сомнений.

Темп нарастает, с каждым мгновением становится быстрее и яростнее, душит, приводит в полуобморочное состояние. Кружится голова, закладывает уши.

— Никаких протестов.

Раскаленный член убивает меня. Вонзается глубже и сильнее. Снова и снова, парализуя волю. Жестко и беспощадно, не ведая милости, ввергая в агонию.

— Scheisse, (Дерьмо,) — гневно бросает фон Вейганд и, не достигнув разрядки, отталкивает меня под аккомпанемент отборных немецких ругательств.

Унизительная расправа прекращается в одночасье. Не верю в столь неожиданное избавление. Продолжаю всхлипывать, судорожно ловлю ртом драгоценный воздух.

— Ложись на кровать, — следует новая команда.

Захожусь в приступе безудержного кашля, инстинктивно отползаю назад, подальше от источника опасности, напрасно ищу надежное укрытие.

— П-пожалуйста, н-не надо, — шепчу путанно, облизываю распухшие губы.

Реакция фон Вейганда молниеносна — хватает за локоть и рывком принуждает подняться с пола. Кричу от резко вспыхнувшей боли.

— Не надо? — в горящем взоре сплошная чернота.

Это жутко.

По-настоящему жутко, по многим причинам.

Не знаю, когда ситуация вышла из-под контроля, где я допустила фатальную ошибку, в чем оказалась не права.

Помедлила с минетом? Хотела сопротивляться?

Самая незначительная оплошность может стоить жизни. Не моей.

— На середину кровати, на колени, — цедит сквозь зубы фон Вейганд. — Головой в матрас, задницей к верху.

Молча киваю, собираюсь с духом. Блокирую мысли о безопасности ребенка, запираю в потайном уголке памяти. Рискую сорваться и признаться раньше срока.

Господи, защити мое дитя.

Обещаю быть хорошей, никогда не причинять зла, не сквернословить и…

Все, что угодно, обещаю.

Умоляю, помоги.

— Делай, — отрывисто велит фон Вейганд.

Послушно принимаю требуемую позу. Думаю, что на мне до сих пор сохранилось нижнее белье, какая-никакая, но защита… и тут раздается треск трусиков, медленно и без лишней спешки тонкое кружево разрывают в клочья. Та же участь ждет и бюстгальтер.

— Маленькая сучка, — ухмыляющиеся губы касаются плеча.

— П-пожалуйста, — бормочу срывающимся голосом, не понимаю, зачем выбрала именно это слово, однако не умею молчать, не способна сдержаться.

Тягостно не ожидание. Тягостна неизвестность.

Пожалуйста, не надо боли. Пожалуйста, не надо страха. Пожалуйста, хватит, я попросту устала плакать, и путаются строчки, неровно ложится шов, разрезая не на равные доли.

— Не двигайся, — фон Вейганд крепко прижимается сзади, накрывает мускулистым телом, дает прочувствовать степень своего неудовлетворенного возбуждения.

Горячие ладони пленяют грудь в тиски, добиваются закономерной реакции. Чувствую, как бурно отзывается член моего палача на истошные вопли, как нарастает градус напряжения между нами до искрящихся проводов.

— Сейчас я уйду, а когда вернусь, надеюсь увидеть тебя в прежнем положении.

Хватка ослабевает.

— Не смей шелохнуться, пока я не позволю.

Жаркий шепот скользит вдоль позвоночника, оставляет тяжелые ожоги на коже.

— Если только не хочешь испытать что-нибудь действительно плохое.

Кровать пружинит. Слышу удаляющиеся шаги, мягкую поступь хищника, всегда готового к решающему броску.

Застываю неподвижно. Веду обратный отсчет по гулким ударам замерзшего сердца, блуждаю в темных лабиринтах, тестирую резервы на прочность. Паршиво сознавать, что ничего не меняется.

В горле неприятно скребет, а мышцы затекают и немеют, словно плоть терзают миллиарды ледяных иголок. Смело кашляю, а размяться не отваживаюсь, опасаюсь принять иную позу, пусть и с незначительными отличиями.

Лезвие ужаса не притупляется. Зависимость не отпускает. Попахивает саморазрушением, тем не менее, другого пути не намечается. Мы будто циркулируем по кругу. Раскрываемся и сближаемся, приучаемся быть вместе согласно своду вновь сотворенных законов, постепенно приручаем друг друга, но доверия нет. Я молчу о беременности, а фон Вейганд молчит обо всем остальном. Ощущение недоговоренности в каждой фразе не идет на пользу.

Мысленно выстраиваю шеренгу из риторических вопросов. Думаю о том, почему он не кончил, трахая меня в рот, зачем исчез и чем собирается заняться дальше. Как уследить перепады его изменчивого настроения, реально ли отрегулировать рычаги давления и разумно ли всегда полагаться на слепую удачу.

«Вернулся», — с придыханием сообщает внутренний голос.

Кровь стынет в жилах, лишь стоит ощутить это безмолвное присутствие рядом. Коленно-локтевая позиция не прибавляет ситуации оптимизма, наоборот, отнимает последние крохи надежды.

— Давай выпьем, — неожиданно веселым тоном предлагает фон Вейганд, подходит ближе, садится на кровать и, поймав мой затравленный взгляд, улыбается: — Будешь виски?

Замечаю в его руках полупустую бутылку, и сей факт не сулит ничего приятного.

— Спасибо, не стоит, — осторожно отказываюсь я.

— Почему «не стоит»? — он смеется и заявляет, играя ударением: — Все стоит, все стреляет.

Украл мою шутку. Затрудняюсь определить, к добру ли.

— Давно собирался спросить, но повода не было, — продолжает фон Вейганд с пугающей насмешливостью.

Достает из кармана брюк сверкающую вещицу и кладет прямо передо мной.

— От всех подарков избавилась, а этот оставила, — резко возвращается к привычной сдержанной холодности, сканирует горящим взором и тихо интересуется: — Почему?

Смотрю на знакомый ошейник.

Изысканное украшение, оказавшееся ценнее всяких бриллиантов. Доказательство связи, которую не решилась разорвать, даже поклявшись забыть навсегда. Свидетель бессонных ночей, когда я наивно уверяла себя, что не сяду на цепь, и тут же сжимала металл в теряющих чувствительность пальцах.

Некоторые поступки нельзя объяснить.

— Почему? — требовательно повторяет фон Вейганд.

— Я еще квартиру оставила, — пробую ненавязчиво перевести тему.

Удобно скрываться под маской шута, но никому не дано скрыться навечно.

— С квартирой все понятно, отвечай на вопрос, — раздраженно отмахивается, тянет меня за волосы и, почти касаясь моих губ, рычит: — Почему не избавилась от ошейника?

Какое совпадение. Называем ожерелье одинаково.

— Потому что… потому… — запинаюсь, не в силах подобрать слова, и стреляю наугад, абсолютно интуитивно: — По той же причине, по которой ты до сих пор бережешь мой крестик.

Тишина. Напряжение ощутимо физически, накаляет до предела, распаляет эмоции, электрическими разрядами проходит по оголенным нервам, доводя до истерики.

Неизбежность взрыва, необратимость последствий.

И…

Фон Вейганд ничего не говорит, отстраняется лишь за тем, чтобы через пару мгновений прижаться сзади, наслаждаясь излюбленной позой.

Когда влажное горлышко бутылки медленно скользит от груди к животу, меня колотит мелкая дрожь. А он смеется, лаская оригинальным образом, сковывая контрастом между цепенящей прохладой стекла и жаром возбужденной плоти.

Тревожно, жутко, но все же:

I am addicted to your punishment. (Я получаю кайф от твоих наказаний.)

Обжигающе ледяная жидкость льется на спину, заставляя ежиться и покрываться мурашками. Некоторое время фон Вейганд просто любуется узорами на бледной коже, а после начинает неторопливо слизывать виски, с пристрастием изучает каждый миллиметр, явно получает удовольствие от новой затеи.

Пылаю, призывно выгибаюсь, кусаю губы, пытаясь сдержать стон.

Моим телом легко управлять. Податливо, словно расплавленный воск. Полностью подчинено этому мужчине, откликается на любое прикосновение.

— Пожалуйста, — гортанно выдыхаю, сама прижимаюсь бедрами, совершаю несколько дразнящих движений, пробуждая голод зверя.

Фон Вейганд переворачивает меня на спину, неспешно продолжает ритуал, открывая новые грани в избитых искушениях. Виски струится по шее, тонкими ручейками оплетает грудь и следует по животу.

Ухмыляющийся рот пробует на вкус мои трепещущие губ, пропитывает алкоголем и похотью. Задерживается ненадолго и движется дальше, опускается ниже, не ведая стыда. Чертит пылающие линии, обводит и размечает территорию частной собственности. Отправляет грешную душу в чертоги проклятого рая.

Руки демона властно ложатся на мои колени, раздвигают ноги.

— Ты же не собираешься… — пораженный всхлип вырывается из горла, осекаюсь и сдавленно констатирую: — Ты собираешься.

Его язык выписывает внутри меня нотную грамоту порока, ласкает, не останавливаясь ни на миг. Пронзает неспешно, посылает накаленные добела стрелы греха, заставляет извиваться змеей. Подводит к пику блаженства, но не дает оценить прелесть запретного плода.

Фон Вейганд отстраняется.

— Прошу, — не скрываю жесточайшего разочарования.

— О чем? — уточняет он, крепко удерживая мои ноги.

Не позволяет сдвинуть бедра, дабы облегчить мучения, управляет, будто заводной куклой.

— Не останавливайся, — отчаянно молю.

— Ты умеешь просить гораздо лучше, — издевательски заявляет он.

Берется за лодыжки, подтягивает меня ближе, придает удобное положение, почти проникает, но снова замирает в решающий момент и отступает, заставляя изнывать от неудовлетворенности.

— Пожалуйста…

Его зубы смыкаются вокруг соска, а я не чувствую ни малейшей боли, наоборот, — сильнейшую вибрацию возбуждения, такую, что пальцы на ногах поджимаются, а низ живота сводят болезненно-сладостные судороги.

— Прояви немного терпения, — хрипло приказывает фон Вейганд.

И овладевает мною.

Овладевает так, как лишь он один в целом мире способен.

Берет без остатка, срывает покровы, низвергает в пыль и возносит до небес, наполняет каждую клеточку. Будто вирус неизлечимой болезни, пробирается под кожу, парализует разум и отнимает независимость.

Эту жажду невозможно утолить.

Этот голод нельзя насытить.

Любовь или одержимость, называть можно по-разному, но от истины никуда не деться.

— Моя Лора, — выдыхает фон Вейганд сокровенное признание, когда мы одновременно достигаем разрядки.

***

Прошло две недели, жизнь потихоньку налаживалась. Начинало казаться, что Дубай — наш дом родной; и на фиг, вообще, куда-то возвращаться, если можно остаться здесь навсегда?

Я выезжала на шоппинг в компании охраны, фон Вейганд работал.

Я шла загорать и окунаться в лазурные воды, фон Вейганд работал.

Я изучала впечатляющее пространство номера, запиралась в ванной комнате, часами простаивала перед зеркалом, разглядывая аккуратный животик, поворачивалась, придирчиво осматривала фигуру с разных сторон, и гадала, когда же мой обычно наблюдательный партнер отвлечется от ноутбоков/телефонов и заметит разительные перемены внешности… но фон Вейганд упорно работал.

А ночью мы были слишком заняты друг другом, чтобы размениваться по мелочам. Вряд ли заметили бы извержение вулкана и точно не придали бы значения цунами. Какая уж тут беременность?

Я добровольно вела здоровый образ жизни — лопала низкокалорийные салаты и полезные морепродукты, отказалась от горячительных напитков, старалась меньше бывать на солнце, записалась на йогу.

Тем не менее, не представляла себя в роли матери.

Вернее, представляла и ужасалась.

У меня самой детство играет, мозги регулярно на отдыхе, а степень идиотизма зашкаливает и бьет всемирные рекорды. Чему же ребенка научу? Как воспитаю из него приличного человека, учитывая столь неблагополучный генофонд?

И самое важное — сегодня в зеркале отражается милое пузико, а завтра там вполне может замаячить желейная масса из целлюлита и растяжек.

Разве фон Вейганд пожелает иметь дело с беременным гиппопотамом? Ласкать залежи жира и покрывать поцелуями вот такое обвисшее, дряблое…

Остановись мгновение, ты прекрасно!

Пожелает или не пожелает, нам не очень-то важно. Все равно мои внутренние голоса единогласно постановили: надо рожать. Пацаны сказали — пацаны сделали. Базарчику ноль.

Однако на горизонте возникли куда более серьезные вопросы, о которых я и подозревать не могла, хотя задуматься стоило давно. Оценить перспективу, произвести тонкий расчет, просчитать на несколько ходов вперед и разработать план.

— Вернусь поздно, — фон Вейганд трется бородой о мою щеку.

— Насколько поздно? — лениво потягиваюсь.

— Важная встреча, понятия не имею, когда освобожусь, — отвечает уклончиво, повторяет важные наставления: — Без охраны не выезжать. Будь предельно внимательной, ясно?

— Ничего не случится, — сонно зеваю. — Тем более, в компании здоровенных амбалов.

— Осторожность не помешает.

Нехотя открываю глаза и вижу, что он одет, причем экипирован к выходу по высшему разряду. Сие безобразие действует похлеще будильника. Утро перестает быть томным.

— Эй, а для кого такой наряд? — моментально закипаю. — Конечно, отель приличный, многие в официальном прикиде шастают, в ресторан без костюма не пустят, но с какой радости…

— Ревнуешь? — хитро щурится.

Вот козел, словно нарочно издевается и посыпает солью раны.

— Нет, — усмехаюсь, немного помедлив, выдаю самоубийственное: — Просто я буду здесь, голая и готовая, в ожидании мужчины. Не придешь ты, явится кто-нибудь другой.

— Твои шутки доведут до греха, — горящий взгляд леденеет, а голос звучит угрожающе.

— Очень на это надеюсь, — невозмутимо парирую я.

Спорим, будь у него больше времени, мне бы пришлось сполна расплатиться за подобное хамство?

— Отлично, — мрачно заявляет он.

Хватает за плечо, грубо толкает, заставляя перевернуться на живот. Отбрасывает простынь и резко шлепает по голой попе. Вскрикиваю скорее от неожиданности, чем от боли.

— Продолжим позже, — следует многозначительное прощальное обещание.

А мне нисколечко не страшно. Очень довольна происходящим. Ведь какой бы важной и ответственной не была гипотетическая встреча, теперь фон Вейганд точно не сумеет выбросить из головы мысли о моей заднице.

***

День удалось скоротать присестом расслабляющего шоппинга.

Под жарким солнцем Дубая мое сердце таки оттаяло в отношении сутенера-зануды. Несколько раз порывалась прикупить ему персидский ковер или волшебную лампу Алладина, но потом не поскупилась на ценный презент из автомата Gold-to-Go (Золото с собой).

Хотя зачем скупиться, если финансы чужие? Нам чужого добра никогда не жалко.

Наверное, не слишком правильно жить за счет фон Вейганда, нигде не работая и ничего не делая, но учитывая события последних месяцев, мне полагалась щедрая компенсация за моральный ущерб. Разве нет?

Не скрою, безотчетно хотелось соответствовать партнеру в карьерном смысле. Поэтому я находилась в активном поиске гениальной бизнес-идеи, которая могла приумножить практически нулевой капитал и подарить головокружительный успех простому смертному в кратчайшие сроки.

«Сначала с ребенком разберись», — хмуро бурчит внутренний голос.

И мне приходится спешно развеять набежавшую грусть новой партией покупок и порцией сладостей в местной кафешке. Попутно пробую установить неформальный контакт с охранниками, но амбалы оказываются совершенно непробиваемыми, дело не идет дальше односложных фраз и совместной трапезы. Ни тебе душещипательных откровений, ни зажигательной вечеринки в купальниках. Скука смертная.

На вечер особых планов не намечается, с трепетом предвкушаю возвращение моего любимого мучителя и кровавый час расплаты. В отель возвращаюсь в исключительно приподнятом настроении духа, аккурат к непозднему ужину.

Лобби встречает меня игривыми струйками фонтана, мерцанием огней и предательским выстрелом в спину:

— Baroness. (Баронесса.)

Умоляю, пускай это будет галлюцинация.

— It’s so nice to meet you again, (Так чудесно встретить вас снова,) — идеальное английское произношение.

Очень навязчивая галлюцинация.

— What a surprise, (Какой сюрприз,) — бархатный голос обволакивает и гипнотизирует, принуждает замереть и медленно повернуться лицом к опасности.

Нет, мне не может так повезти.

— I didn’t expect to see you here, (Не ожидала увидеть вас здесь,) — отвечаю сдержанно.

Очень стараюсь не поддаться паническому желанию немедленно бежать.

В конце концов, охрана рядом, а вокруг полно народу. Однако когда лорд Балтазар Мортон приближается, невольно хочется отступить.

— Oh, I confess I also didn’t expect to see myself here, (Ох, признаюсь, я тоже не ожидал себя здесь увидеть,) — весело заявляет он, широко улыбается, будто мы с ним лучшие друзья, и с неподдельной беззаботность продолжает: — I hate this country and I can’t stand this hotel. (Я ненавижу эту страну и не переношу этот отель.)

— What made you stay then? (Тогда что заставило вас остаться?) — любопытствую машинально, невольно делаю шаг назад.

— Business, (Дела,) — виновато разводит руками, отмахивается: — But it doesn’t matter. (Но это неважно) You made my day. (Вы порадовали меня.)

— I’m glad to help you, (Рада помочь,) — лихорадочно осматриваюсь в поисках спасительной лазейки, дабы незаметно улизнуть.

— I hope we’ll dine together, (Надеюсь, мы пообедаем вместе,) — лорд оглашает предложение, от которого явно нельзя отказаться.

Надеюсь, выражение лица не выдает истинных эмоций. Ведь я скорее поцелую верблюда под хвост, чем сяду за один стол с Мортоном-старшим.

— I’m sorry but I have no chance, (Жаль, но у меня нет возможности,) — попробую избежать неизбежное.

— Why? (Почему?) — искренне удивляется он.

— Well, I’m tired and I prefer to dine upstairs with my… Alex. (Ну, я устала и предпочитаю обедать с моим… Алексом)

Что за бестактные вопросы? Какого черта оправдываюсь?! Свободен, парниша.

— Though if you wish, we can meet later, (Хотя если пожелаете, можем встретиться позже,) — копирую приторную улыбку сутенера-зануды и невинно прибавляю: — In three. (Втроем)

— I’m afraid mister Wallenberg will not be back until tomorrow, (Боюсь, господин Валленберг до завтра не вернется,) — лорд нарочито растягивает слова.

И мне становится не по себе. Понимаю, существует вероятность блефа, но:

— How do you know? (Откуда вы знаете?) — вырывается инстинктивно, выдает с головой.

— Let’s go and have something to eat, (Давайте поедим) — мягко, однако настойчиво: — This hotel is awful but the restaurant is nearly the best one in the world. (Этот отель ужасен, но здешний ресторан — один из лучших в мире)

Ладно, заводите верблюда.

Вот погубит вашу покорную слугу это неукротимое любопытство.

Тут бы успокоиться, рассудить трезво и не кипишевать раньше времени. Но когда такое случалось? Бросаюсь на амбразуру с завидным постоянство, уперто расшибаю лоб граблями, не намереваясь учиться на ошибках.

— What would you like? (Чего изволите?) — интересуется Мортон.

Вскоре мы сидим за столиком. С одной стороны плавают экзотические рыбы, с другой оседают амбалы-охранники, а вокруг суетятся услужливые официанты.

— I’m not hungry. (Я не голодна)

Чистая правда. Не просто не голодна, даже напиться не тянет. Представляю собой комок нервного напряжения.

— Maybe a dessert? (Может, дессерт?) — предлагает лорд и, помедлив, прибавляет: — No, I think you wish to try a dangerous dish, to take a challenge. (Нет, думаю, вы хотите попробовать опасное блюдо, принять вызов.)

Отказываюсь вникать в его туманные намеки.

— I’ll just have fruits if you don’t mind. (Я просто возьму фрукты, если вы не против.)

Плевать на аквариум вместо стены. Плевать на известного актера, который проходит мимо под ручку с не менее известной моделью.

— And when are you going to answer my question? (И когда вы собираетесь ответить на мой вопрос?) — не выдерживаю я.

— About mister Wallenberg? (О мистере Валленберге?) — вкрадчиво уточняет лорд с едва уловимой издевкой.

— Yes, about him, (Да, о нем,) — как будто меня заботят иные темы.

— I know he has an important meeting, (Я знаю, что у него важное собрание,) — отвечает Мортон, кивком головы благодарит официанта за блюдо и продолжает: — It will surely take much time. (Это точно займет много времени)

Как на иголках.

— I know the same. (Я знаю то же самое)

Хотя нет, как на электрическом стуле.

— Nothing to worry about, (Не о чем беспокоиться,) — обезоруживающе говорит лорд и приступает к трапезе.

— Are you angry? (Вы злитесь?) — действую наугад.

— Regarding what? (Из-за чего?) — недоумевает он.

— Regarding your son. (Из-за вашего сына)

— I’ve told you before, (Я говорил вам прежде,) — объясняет тоном, которым принято общаться с маленькими детьми и умственно-неполноценными взрослыми. — Mister Wallenberg was right. (Господин Валленберг был прав.)

Лорд разглядывает меня, будто диковинную зверушку.

— Try your fruits, (Попробуйте фрукты,) — рекомендует с нажимом, как бы намекает, что пора заткнуться.

Кусок в горло не лезет, но я мужественно дегустирую кушанье. Несколько бесконечно долгих минут и ворох душевных переживаний.

Что он забыл в этом отеле, если ему все настолько претит? Откуда знает о планах фон Вейганда? Наша встреча — случайность или преднамеренный расчет? И, наконец, — враг готовится навредить по-настоящему или зондирует почву?

— Do you know any Polish cradle song? (Вы знаете какие-нибудь польские колыбельные?)

И почему этот вопрос в исполнении Мортона пугает до дрожи?

— I’ve heard some in my childhood, (Слышала несколько в детстве,) — отвечаю уклончиво.

Неужели проверяет мою легенду?

— I’ll be grateful if you tell me more, (Буду благодарен, если расскажете больше,) — говорит он, не сводит с меня пристального взора, словно намеревается проникнуть в сознание и докопаться до истины любой ценой: — Long ago one woman sang for me. (Давным-давно одна женщина пела для меня.)

Но человек, прошедший школу военрука aka философа aka психолога, по определению не умеет сдаваться.

— Are you sure it was a Polish cradle song? (Уверены, что это была польская колыбельная?)

Тщетно пытаюсь выудить из глубин памяти требуемые строчки.

— Yes, indeed. (Несомненно)

Стараюсь слить беседу так, чтоб даже подкованный в интригах лорд не учуял подвоха:

— I have no gift of singing. (Не умею петь)

Мортон не собирается дарить легкую победу:

— You can tell me the words only. (Можете сказать мне слова)

— But will it make any sense? (Будет ли в этом смысл?) — с тоской в голосе вопрошаю я и ударяюсь в экспромт: — There are many cradle songs in Poland. (В Польше много колыбельных.) My mother used to sing, she had much more talent than I do. (Моя мама пела, она обладала куда большим талантом, чем я.)

— Had? (Обладала?)

— She passed away twenty years ago. (Она умерла двадцать лет назад.)

Штудирование фальшивой биографии не прошло даром.

— I’m sorry to stir such memories, (Жаль, что пробуждаю подобные воспоминания,) — ретируется лорд.

Подозреваю, ему действительно жаль. Ведь через мертвых родственников никакого влияния не окажешь. Впрочем, готова поспорить, он уже подробно изучил историю жизни баронессы Бадовской в деталях, теперь же явно проверяет полученную информацию. Но раз проверяет, значит, сомневается в правдивости, а если сомневается, то это не слишком хорошо.

Вдруг найдет мою настоящую семью?!

При мысли об этом хочется вернуть съеденные фрукты обратно на тарелку. Буквально.

Однако «врагу не сдается наш гордый «Варяг», пощады никто не желает».

— I had no idea that you and Alex are getting closer. (Я не догадывалась, что вы с Алексом сближаетесь.)

Мило улыбаюсь и с наслаждением созерцаю трещины в самообладании Мортона. Конечно, лорд почти не меняется в лице, но чуть дернувшийся уголок рта и спешно подавленная вспышка ярости во взгляде говорят сами за себя. Мелочь, а приятно.

Приходится признать, фон Вейганд далеко не у всех вызывает положительные эмоции.

— I mean you know about his meetings, he knows about yours. (Я имею в виду, что вы знаете о его встречах, он знает о ваших,) — развиваю тему.

— It is no surprise, (Неудивительно,) — сухо произносит Мортон. — We have the same business in Dubai. (У нас одинаковое дело в Дубае)

— I understand. (Понимаю)

— I’m afraid mister Wallenberg forgets that hasty climbers have sudden falls, (Боюсь, мистер Валленберг забывает, кто слишком высоко взлетает, тот низко падает,) — мрачно продолжает он. — I hope you will remind him about it. (Надеюсь, вы напомните ему об этом.)

Ладно, поболтали и хватит.

— I am sorry but I have to leave, (Простите, но я должна уйти,) — порываюсь встать.

— I wish to invite you and mister Wallenberg to my island, (Я хочу пригласить вас и господина Валленберга на мой остров,) — лорд Мортон удерживает меня за руку.

От его прикосновения кожа покрывается инеем. Напрасно пробую разорвать контакт, пальцы только сильнее впиваются в мою ладонь.

— I don’t like written invitations so I pass it directly. (Не люблю письменные приглашения, поэтому передаю напрямую.)

Наверное, такой образ чокнутого маньяка бездарно пытаются воплотить на экранах кино.

— I don’t set any date or time. (Я не устанавливаю конкретную дату или время.)

А к подобной улыбке отлично подходит мясницкий тесак.

— But it is important to come, (Но важно прийти,) — лорд отпускает меня.

— Thank you, (Благодарю) — не нахожу ничего более умного.

Спешу обнаружить уголок покоя в пестрой обстановке шикарного номера, начинаю понимать, что именно называют тахикардией.

Лишь за надежно закрытой дверью восстанавливаю иллюзию безопасности, тщетно пытаюсь перевести дыхание. Голова кружится, черные точки водят замысловатый хоровод перед глазами, а желудок болезненно сжимается.

Плавно оседаю на пол.

Не от страха, не под действием стресса.

Ноги попросту не держат, а тело стремительно слабеет. Удивительно похоже на тот раз, когда люди фон Вейганда вкололи мне…

Power supply is off. (Электропитание отключено)

***

Очнулась я в компании жуткой головной боли и сухости во рту. Пришлось потратить несколько минут на ориентацию в пространстве, и полученные данные слабо тянули на благоприятный прогноз.

Сижу в удобном кресле. На глазах плотная повязка, руки крепко связаны.

Считаете, стоит проявить больше чувств? Испугаться до дрожи?

Ну, так я и дрожала, только молча, пытаясь не совершать лишних телодвижений, не привлекать внимание и не демонстрировать то, что пришла в себя.

Естественная реакция страуса — зарыться в песок.

На ум приходило два варианта. Оптимистичный и не слишком. Либо фон Вейганд решил сыграть в занимательную игру, либо лорд Мортон взял в заложники с похожей целью и планами похуже — болезненными, кровавыми, местами летальными.

Послышались чьи-то шаги. Человек приблизился сзади, коснулся пальцами моих волос.

— You’re cute, (Ты милая,) — раздался абсолютно незнакомый мужской голос.

И я немного расслабилась. Что если юный и прекрасный шейх покорен неземной красотой госпожи Бадовской? Собирается завалить ее бриллиантами, бросить весь мир к…

«А, может, это слуга Мортона», — жестоко обломал внутренний голос.

Меж тем повязка отправилась восвояси, а я застряла в тупике — мастерски имитировать эпилептический припадок или старательно изображать труп?

Незнакомец обошел кресло и остановился напротив.

Очень высокий, почти как фон Вейганд, но юнцом был много лет назад. Отмечаю начищенные до блеска черные ботинки, элегантный серый костюм, белоснежную рубашку. Вновь обращаю взор к его лицу и отказываюсь верить собственным глазам.

Моргаю для верности.

Черт с тем другим, с лордом Мортоном… но этот товарищ что здесь делает?!

— I see you recognize me, (Вижу, узнаешь,) — он наклоняется, опирается ладонями о подлокотники кресла, нависает надо мной: — Right? (Верно?)

Яркие, льдисто-голубые глаза вонзаются в меня цепким взором, проникают в самую душу, вынуждают отпрянуть и вжаться в спинку кресла.

Приятно познакомиться, милый дедушка-нацист.

— Alex didn’t introduce us to each other, (Алекс не представил нас,) — его губы кривятся в чертовски знакомой ухмылке.

— He could start with parents, (Он мог начать с родителей,) — нервно сглатываю, не решаюсь уточнить, зачем меня притащили сюда и связали руки.

— Didn’t he tell? (Разве он не сказал?)

Вальтер Валленберг выглядит изумленным.

— What exactly? (Что именно?) — сама удивляюсь.

— About his parents. (О родителях.)

Ухмылка становится шире, приобретает издевательский оттенок. В холодных глазах загорается хищное пламя.

— I killed them, (Я убил их,) — невозмутимо признается он.

Глава 7

Она умеет быть разной.

Вряд ли ее удастся четко описать единственным словом.

Любимая и ненавидимая, обожаемая и презираемая, сочетающая диаметрально противоположные понятия.

Одни мечтают от нее поскорее избавиться и обрести желанную независимость. Другим не жалко все отдать, чтобы она у них была. Ведь в ней безотчетно нуждается каждый. В ее безмолвной поддержке и ощутимых пинках, восторженной похвале и скупом одобрении, разумном совете и морализаторском наставлении.

Здесь как с родиной — самостоятельный выбор совершить нельзя.

Впрочем, из города, из страны реально бежать. Но вот от нее убежать невозможно.

Связь тесна и неразрывна. Всегда внутри, всегда течет по венам и бьется, отмеряя жизни срок. Кровь от крови твоей, плоть от плоти твоей.

Ничего не изменишь.

Редко дорога стелется гладко, часто неровно причесаны нити судьбы. Однако изучая пожелтевшие фотографии в истерзанном альбоме памяти, всякий раз чувствуешь, как неясная тоска заставляет сердце судорожно сжиматься. К глазам подступают слезы, а к горлу — ком, и губы складываются в странный улыбки излом, когда шепчешь на выдохе:

— Это моя семья.

Семьи бывают разные.

Идеально прекрасные, словно воплощение киношных мечтаний. Карикатурно уродливые, будто жирные кляксы на безупречной репутации. Настоящие, со своими грехами и добродетелями. Слишком сложные для привычной классификации, такие, которые сегодня готовы служить надежной опорой, а завтра способны обернуться коварной подножкой.

Но как бы там ни было, мы к ним навечно прикованы. И тут уж ничего не попишешь, не перечеркнешь и не исправишь.

Просто судьба.

***

— You’re joking, (Шутите,) — в горле пересыхает, язык практически прилипает к небу, а губы движутся с ощутимым трудом: — Right? (Верно?)

Вальтер Валленберг отступает, однако не сводит с меня пристального взора, слегка щурится, словно наводит фокус, пытаясь проникнуть глубже, просканировать разум.

— Why do you ask if you think I’m joking? (Зачем спрашиваешь, если считаешь, будто я шучу?) — барон садится в кресло напротив.

Непроницаемое выражение лица, расслабленная поза сытого хищника. Не заметно ни тени напряжения, но подсознательно угадывается готовность к молниеносному броску. Очень напоминает одного знакомого парня.

— Calm down, (Успокойся) — пальцы размеренно барабанят по золотой инкрустации на подлокотнике, методично выстукивают неведомую мелодию. — I am too old to hurt you. (Я слишком стар, чтобы причинить тебе вред.)

А руки связал исключительно в профилактических целях. Ну, для пущей атмосферности.

В конце концов, банальные чаепития давно приелись и нагоняют тоску. Пришел черед ломать стереотипы.

Оглядываюсь по сторонам, осматриваю окрестности, не могу отделаться от стойкого ощущения дежавю.

Огромный глобус в оправе из резного дерева сразу привлекает внимание. Чуть позже замечаю массивные стеллажи с книгами, рабочий стол, где продвинутый лэптоп разместился между стопками бумаг и толстенными папками, стул руководителя, обитый темно-красной кожей, а за ним круглое зеркало в обрамлении, стилизованном под солнечные лучи. Оборачиваюсь и вижу внушительных размеров диван с множеством вышитых подушек самого разного размера. Пол расписан причудливыми узорами, на стенах висят картины в изысканных рамах, потолок украшает хрустальная люстра.

Здесь господствуют бордовые тона, величественное золото и ценные породы дерева.

— I prefer classic in everything, (Предпочитаю классику во всем,) — заявляет Валленберг.

Не замечаю в его фразе ни капли скрытого смысла, мысли заняты иным.

— Is it a royal suite? (Это королевский номер?) — озвучиваю догадку.

— Yes, (Да,) — он подтверждает, что мы по-прежнему находимся на территории знаменитого отеля, и удостаивает комплимента: — You’re sharp. (Ты сообразительная.)

— I’ve just seen it… already. (Я просто видела его… уже.)

Ничего тупее даже нарочно не придумаешь, уверенно иду на рекорд.

Правильно, деточка, не позволяй считать себя умной, скорее развенчай отвратительный миф, порочащий славное звание клинической идиотки. Не забудь признаться в том, как часами просматривала фото/видео, вдохновляясь на несовершенные подвиги, ведь именно поэтому интерьер намертво въелся в дырявую память.

Думаю, миллиардер должен впечатлиться моей никчемностью в плане самореализации, а уж бывший нацист точно обрадуется еврейским корням.

— How do you like Morton? (Как вы относитесь к Мортону?) — неожиданный вопрос отвлекает от чехарды размышлений.

Не успеваю и рта раскрыть.

— The eldest one. (Старшему.)

Данное уточнение вгоняет в краску стыда, прямо намекает, что мой собеседник прекрасно осведомлен об инциденте с Гаем. Хотя про столь феерический пи… хм, мордобой знают абсолютно все.

Дед определенно пребывает в экстазе.

Никому неизвестная, ничем не выдающаяся баронесса из глухого польского села окрутила его дражайшего внука, а после практически наставила рога, опозорила славный род и распалила пламя былой вражды.

Кайфово, супротив истины не попрешь.

— I can’t say I like him, (Не скажу, что он мне нравится,) — начинаю осторожно юлить.

Вроде нетактично сразу сообщать, что лорд Мортон выглядит греб*ным психопатом, способным на чудовищные извращения, и от одного его вида бросает в дрожь, а по ноге струится теплая струйка…

Простите, немного увлеклась.

— But you enjoyed the dinner, didn’t you? (Но ты насладилась обедом, не так ли?) — вкрадчивое замечание обдает ушатом ледяной воды.

— I had to… (Пришлось…) — мямлю чисто инстинктивно, желаю оправдать поруганную честь и очистить запятнанное достоинство.

Но тут возникают любопытные вопросы вроде «Сколько длилась слежка?», «Что удалось выяснить?» и «Какого черта здесь творится?!»

— Will you explain what is going on? (Вы объясните, что происходит?) — вежливо интересуюсь я.

Конечно, хотелось бы поинтересоваться грубо, однако ситуация не располагает. Связанные руки, карьерные вехи оппонента и природная смекалка мешают ринуться в атаку, напрочь утратив страх.

— It looks like a nice conversation, (Похоже на приятный разговор,) — невозмутимо заявляет дедуля.

Привычка — вторая натура. Ходят слухи, бывших нацистов не бывает.

— Really? (Правда?) — невольно срываюсь и поднимаю вверх крепко связанные руки.

— Oh, never mind, (Не обращай внимания,) — отмахивается он, будто я намекаю на сущую безделицу. — I hope it doesn’t cause any serious inconvenience. (Надеюсь, не причиняет серьезные неудобства.)

— It doesn’t though I can feel much better without it, (Не причиняет, хотя мне было бы гораздо лучше без этого,) — не решаюсь настаивать, элементарно опасаюсь качать права.

Тем временем нейроны активизируются, выстраиваются причинно-следственные связи, а я не в силах справиться с потоком сознания.

— Morton has put something into my fruits, (Мортон подмешал что-то в мои фрукты,) — развиваю мысль: — This is why I lost consciousness and… (Вот почему я потеряла сознание и…)

Наступает озарение.

— Did you help him? Are you working together? (Вы помогали ему? Вы работаете вместе?)

Валленберг не спешит реагировать, исследует меня цепким, немигающим взглядом и, наконец, произносит:

— What a wild imagination you have! (Ну и буйное же у тебя воображение!) — не скрывает иронии, выдерживает эффектную паузу, а потом заговорщически подмигивает: — My grandson is very lucky. (Моему внуку очень повезло.)

Краснею, бледнею, зеленею, отчаянно стараюсь слиться с креслом, но тщетно.

— This hotel has an excellent reputation. Do you believe somebody would risk and ruin it by adding anything dangerous into the dish? (У этого отеля отличная репутация. Считаешь, кто-то рискнет и разрушит ее, добавляя что-либо опасное в блюдо?) — фыркает дедушка. — Not in this country and definitely not in this hotel. Your state has nothing to do with fruits or Morton. (Не в этой стране и определенно не в этом отеле. Ни фрукты, ни Мортон не имеют никакого отношения к твоему состоянию.)

Моментально вспыхивает тревожный сигнал.

— What was that? (Что это было?) — забываю дышать. — What do you mean by “dangerous”? (Что вы имеете в виду под «опасное»?)

— Nothing really dangerous. Ordinary pills. (Ничего по-настоящему опасного. Обычные таблетки,) — равнодушно пожимает плечами. — I suppose you are not pregnant but even in this case you have nothing to worry about. (Полагаю, ты не беременна, но даже в таком случае не стоит волноваться.)

Хочется верить, на моем лице не отражается подозрительных эмоций.

Хочется, однако не получается

— And how… (И как…)

— Let’s talk about something interesting, (Давай поговорим о чем-то интересном,) — резко меняет тему Валленберг.

В конце концов, опоить человека неведомой хренью ужасно скучно, абсолютно не вдохновляет на долгие обсуждения.

— It is already very interesting, (Уже очень интересно,) — безрезультатно стараюсь проглотить ком в горле и совладать с подступающей истерикой.

— But not as interesting as an invitation to a mysterious island or playing a baroness character, (Но не настолько интересно, как приглашение на таинственный остров или игра в баронессу,) — следует мастерский удар под дых.

— I don’t understand, (Не понимаю,) — единственное, что удается вымолвить вслух.

Действительно понятия не имею, откуда ему все известно.

— You are sharp enough to understand, (Ты достаточно сообразительна, чтобы понять,) — он мягко улыбается и окончательно добивает жертву: — Miss Podolskaya. (Мисс Подольская.)

Сердце дает перебой, кожа покрывается инеем, а желудок исполняет серию смертельно опасных акробатических трюков.

— You’ve made a mistake, (Вы ошиблись,) — намерена отпираться до финального свистка, сухо поправляю: — Badovskaya. (Бадовская.)

Мои пальцы невольно сжимаются в кулак.

— Let it be if you are used to this lie so much, (Пусть так, если ты столь сильно прикипела к подобной лжи,) — снисходительно соглашается миллиардер и прибавляет: — I don’t care about names. I pay attention to people who wears them. (Я не придаю значения именам. Я обращаю внимание на людей, которые их носят.)

— Should I relax after such a confession? (Надо расслабиться после такого признания?) — нервно усмехаюсь.

— Morton asked about your parents, (Мортон спрашивал о твоих родителях,) — не вопрос, безапелляционная констатация факта.

Спонтанно взрываюсь очередной догадкой:

— How do you… you’ve told him! (Откуда вы… вы сказали ему!)

— No, (Нет,) — твердо произносит Валленберг.

— It is difficult to trust a person who ties your hands, (Трудно доверять человеку, который связывает твои руки,) — отвечаю с горечью.

— I have no reason to lie. (У меня нет причины лгать.)

Лед в голубых глазах тает, позволяет заглянуть под непроницаемую маску.

— I like you and I am honest with you. (Ты мне нравишься, и я честен с тобой.)

А в следующий миг напротив опять сидит холодный и отстраненный наблюдатель. Ни намека на несанкционированное проявление эмоций.

— Remember about it, (Помни об этом,) — говорит он. — I am not going to repeat. (Я не собираюсь повторять.)

Прекрасно сознаю, глупо и самонадеянно принимать на веру подобные заявления. Куда разумнее ожидать предательский нож в спину, не вестись на приемы искушенного манипулятора и оценивать положение трезво.

Тем не менее, тонкий расчет никогда не был моей сильной стороной.

— He asked me about Polish cradle songs and I failed, (Он спросил о польских колыбельных, и я провалила проверку,) — отчаянно пытаюсь не дать волю слезам.

Жутко представлять, как лорд выясняет правду и решает добраться до моей настоящей семьи. Он же ни перед чем не остановится, чтобы воздействовать на самого ненавистного противника. Только бы задеть и получить ответную реакцию.

А хуже всего другой вопрос, то, о чем не решаюсь подумать.

«Рискнет ли фон Вейганд личной выгодой ради моих близких?» — шепчет внутренний голос.

Наверное, лучше не нарываться на ответ.

— Calm down, (Успокойся,) — раздается настоятельный совет. — Morton suspects something but he doesn’t know where to look for. Keep your eyes open, don’t ease the task. (Мортон подозревает что-то, но не знает, где искать. Будь начеку, не облегчай задачу.)

Валленберг подается вперед, горячие ладони накрывают мои дрожащие руки, успокаивают и защищают, унимают парализующий трепет переживаний. Возвращают на границу прошлого и настоящего, сливают воедино параллельные миры:

— This secret will not go out of our family. (Этот секрет не выйдет за пределы нашей семьи.)

Доверять бывшему нацисту, который держит во власти миллиардную империю, — безумие.

Доверять человеку, который открыто заявляет, что убил родителей собственного внука, — еще большее безумие.

Вообще, доверять людям — полный идиотизм.

Но иногда выхода элементарно не остается, необходимо принимать правила игры, ибо час, когда ты мог уйти в пас, давно миновал. Приходится пересмотреть приоритеты и понять, что порой союзников не выбирают. Хотя всегда разрешено поартачиться для вида.

— As to invitation… (На счет приглашения…) — пробую отстраниться и разорвать контакт.

— People like to discuss their interests. Morton is not an exception. We all have hobbies, (Людям нравится обсуждать свои интересы. Мортон не исключение. Хобби есть у всех нас.)

Тонкие губы складываются в знакомую до боли улыбку, а пальцы только сильнее обхватывают мои руки.

— Some are legal, some are not, (Некоторые легальны, некоторые нет,) — продолжает Валленберг.

— Some are mortal, some are not, (Некоторые летальны, некоторые нет,) — пробирается наружу сомнительный юмор.

— Touché! (Точное попадание!) — искры неподдельного веселья загораются на льдистых небесах.

— What is so special about that island? (Что такого особенного в том острове?)

Вот серьезно не дает покоя. Вариантов же не сосчитать: маньячный парк развлечений, аттракционы для психопатов, садистский кружок по интересам.

— I’ve never been there but I’ve seen something similar years ago. (Никогда там не был, но видел нечто подобное давным-давно.)

И почему в его устах это звучит как прозрачный намек на мрачные подвалы гестапо?

— The only thing which you should know is that Alex will never accept this invitation. (Единственное, о чем ты должна знать, — Алекс никогда не примет приглашение.)

Он отпускает меня, поднимается и обходит кресло, останавливаясь сзади.

— Morton says it is not possible to refuse, (Мортон говорит, нельзя отказаться,) — невольно съеживаюсь, инстинктивно уклоняюсь от неизбежности.

— Morton is nervous. He will say anything just to show he is not. (Мортон нервничает. Скажет, что угодно, лишь бы показать, будто это не так.)

С вашей семейкой любой сорвется.

— It seems like there is nothing to worry about, (Кажется, волноваться не о чем,) — хочу обернуться, но пальцы Валленберга ложатся на шею, надежно удерживают от опрометчивых поступков.

— At least not now, (По крайней мере, не сейчас,) — заверяет он и прибавляет не слишком оптимистичное: — Maybe later. (Может позже.)

Совершаю активные попытки освободиться, но без особого успеха. Дед непробиваем.

— Why do you love Alex? (Почему ты любишь Алекса?)

Неожиданно. Почти перестаю бояться.

— One doesn’t fall in love for a certain reason, (Люди не влюбляются по конкретной причине,) — сообщаю первое пришедшее на ум.

— There is always a reason, (Всегда есть причина,) — он резко отстраняется. — My grandson has a bad temper. He’s hard to deal with and he is not somebody you can control. (У моего внука ужасный характер. С ним трудно иметь дело, и он не из тех, кого можно контролировать.)

— I know. (Знаю.)

Даже догадываюсь от кого достались такие отвратительные гены.

— You have no idea, (Понятия не имеешь,) — голос сочиться сарказмом.

— I am not going to leave him, (Не собираюсь его бросать,) — отвечаю твердо и уверенно.

— As if he will let you do it, (Будто он позволит,) — усмехается Валленберг и уже серьезным тоном делает заманчивое предложение: — But I can help. I can give you money, I can teach you how to hide from him and I can provide protection for your family. I can give you a new life. (Но я могу помочь. Могу дать денег, научить тебя, как скрыться от него и обеспечить защиту твоей семье. Могу дать новую жизнь.)

— I don’t need it, (Не нужно,) — бросаю на автомате.

— Think over, (Подумай,) — рекомендует с нажимом.

— My answer will not change. (Мой ответ не изменится.)

Некоторые вещи действительно не меняются.

Украина снова не выйдет из кризиса, свежий сезон «Отбросов» опять снимут без Нейтона, ну, а я никогда не поумнею.

Унылый список безнадежных констант, с которыми остается только смириться.

— Being a toy is not your destiny. You deserve much more, (Быть игрушкой не твоя судьба, ты заслуживаешь большего,) — затрагивает за живое.

— I don’t complain. (Не жалуюсь.)

Валленберг ничего не отвечает, отступает и садится за стол. Тоже молчу, нервно сглатываю и облизываю пересохшие губы.

Дуэль взглядов длится целую вечность. Глаза в глаза, проверяя на выдержку, тестируя стойкость. Кто не выдержит первым?

— It is not what you really want to, (Это не то, чего ты действительно хочешь,) — оглашаются вслух мои сокровенные мысли: — You want to get married, to have children and live in peace. Alex will not be able to make these dreams come true. (Ты хочешь замуж, детей и мирно жить. Алекс не способен исполнить эти мечты.)

Одну все же исполнил, просто вы еще не знаете.

— For example, in ten years, (Например, через десять лет,) — напряжение возрастает. — You are still a lover because he will never divorce. You have no children for he is against it. You get everything money can buy but it doesn’t bring any happiness. (Ты все еще любовница, потому что он никогда не разведется. У тебя нет детей, потому что он против. Ты получаешь все, что можно купить за деньги, но это не приносит никакого счастья.)

Значит, правда.

И про развод, и про детей.

Господи… ну, почему?

Ладно, семейное положение, там возможны подводные камни типа брачных контрактов и прочей юридической ерунды. Но категорический отказ от детей — за гранью понимания.

— I don’t want you to suffer, (Я не хочу, чтобы ты страдала,) — тихо произносит он и улыбается той самой улыбкой, на которую давно хочу запатентовать права: — I offer you a way out. (Я предлагаю тебе выход.)

Ответ предсказуем.

— No, (Нет,) — закрываю глаза.

Конечно, стоило толкнуть пафосную речь о глубине зародившихся чувств и низменной роли бабла в пирамиде потребностей. А еще о несметном количестве плюсов моего избранника, которые он тщательно скрывает по причине естественной скромности. И о том, как сильно заводят боль, унижения, закулисные интриги с кучей непоняток.

Но слова закончились. Перебор усталости. Не физической, а моральной, тягучей и тягостной, пропитывающей плоть и кровь.

Наверное, Вальтер Валленберг ожидал чего-то большего или просто чего-то другого от женщины, завладевшей вниманием его внука. Если бы она действительно обладала умом и сообразительностью, то приняла бы предложение. Или наоборот сподвиглась бы на пламенную тираду а-ля оскорбленная невинность. В любом случае, нашла бы версию поубедительнее «люблю вопреки всему».

Но ведь так и есть.

I’m addicted. (Зависима.)

I’m obsessed. (Одержима.)

I’m madly in love. (Безумно влюблена.)

Не знаю, какой ответ правильный, а других вариантов нет.

— A couple of minutes left. I’ve told them to warn me but I see they are busy, (Осталась пара минут. Я сказал им предупредить меня, но вижу, они заняты,) — барон смотрит на экран лэптопа, потом переводит взгляд в мою сторону: — I want the best for you. I will say more but not today. (Я хочу лучшего для тебя. Скажу больше, но не сегодня.)

Трель мобильного, будто сигнальный выстрел.

— Oh, even earlier, (О, даже раньше,) — дедушка сбрасывает вызов и с невероятном довольным видом заявляет: — Get ready. (Приготовься.)

Через мгновение двери распахиваются с оглушительным грохотом, едва не слетают с петель.

Инстинктивно жмурюсь, вздрагиваю всем телом и сжимаюсь в комочек. Чуть позже возвращаю привычное самообладание, но ненадолго.

Сначала вижу знакомого амбала-охранника, ласточкой пролетающего по расписному полу через всю комнату и приземляющегося аккурат между креслами, прямо у моих ног. Потом замечаю на пороге фон Вейганда.

Он не просто сердит, он в ярости. Ощущаю кожей, каждой клеточкой воспринимаю пылающий в нем бесконтрольный гнев.

Волновался обо мне? Что почувствовал, когда узнал о пропаже? Как долго искал прежде, чем добрался сюда? Сразу вычислил любимого деда или понадобилось время?

Разгадка сокрыта в горящей черноте его глаз, выдает пугающее безумие зверя, погружает в полумрак очередного флэшбэка. Окунает в позабытую сцену из прошлого, расчерчивает пространство бликами неоновых вывесок.

Кажется, я никогда никого не видела настолько злым.

Фон Вейганд замахивается и совершает бросок. Маленький темный предмет проносится над Валленбергом и вдребезги разбивает круглое зеркало за его спиной.

— You’ve missed, (Промазал,) — усмехается дед.

Выглядит невероятно спокойным, даже слегка скучающим, будто ему ежедневно целятся в голову мобильными телефонами, и это ужасно утомляет. Не удается зафиксировать в его взгляде удивление или тревогу.

— Not at all, (Совсем нет,) — холодно парирует внук.

Несколько шагов, и фон Вейганд оказывается рядом, небрежно отталкивает стонущего охранника ногой. Расчищает дорогу обычным движением, так, словно убирает мусор, а не переступает через человека, истекающего кровью.

И это жутко.

Когда он касается моих рук, начинает ловко распутывать веревку, я не могу ни радоваться, ни испытывать облегчение. Остается лишь безотчетный страх, полностью парализующий волю. Обращаю внимание на бурые пятна, покрывающие элегантный пиджак, и сбитые костяшки пальцев прирожденного пианиста.

Понятно, фон Вейганд разъярен, банально совместил приятное с полезным — выпустил пар и наказал нерадивых сотрудников. Однако мне страшно до одури.

— Did he tell you where he learned to deal with knots? (Он рассказывал, где научился обращаться с узлами?) — спрашивает дед.

Барон Валленберг явно получает истинное удовольствие от сложившейся ситуации. Более того, не скрывает собственного наслаждения, наоборот, выставляет напоказ, будто очень гордится.

— Alex, my boy, why are you silent? (Алекс, мой мальчик, почему молчишь?) — следует продолжение елейным тоном.

— We have nothing to talk about, (Нам не о чем говорить,) — сухо роняет фон Вейганд.

— We have lots of things to discuss, (Нам многое нужно обсудить,) — с нажимом уверяет дед.

— About work? (О работе?) — коротко уточняет внук.

— Also about work. (О работе тоже.)

Пленница избавлена от оков, избитый охранник медленно ползет к выходу. Пора поболтать по душам, чего уж.

— Sit down, my boy. (Присаживайся, мой мальчик.)

Выражение лица фон Вейганда ясно сообщает о непреодолимом желании крушить и убивать, а от ласкового обращения «мой мальчик» неприкрытая злоба в черных глазах вспыхивает с новой силой.

— I thought I would get more reaction, (Думал получить больше реакции,) — с наигранным разочарованием заявляет Валленберг, специально нарывается на неприятности.

— I am sorry I am not impressed, (Прости, не впечатлен,) — сказано сухо и без особых эмоций, секундная пауза и гневный рык в адрес охранника: — Get out, until I really finished with you. (Убирайся, пока я не закончил с тобой по-настоящему.)

Бедняга ускоряется по мере возможностей, технично и практически бесшумно покидает комнату, стараясь не усугубить плачевное положение.

— I’ve heard Morton will vote for you, (Слышал, Мортон проголосует за тебя,) — произносит барон, когда лишних свидетелей не остается.

Фон Вейганд садится в кресло напротив, неосознанно принимает позу, в которой не так давно находился его дед на этом же самом месте. Напускное безразличие умело маскирует колоссальное внутреннее напряжение.

— I’ve heard you asked the sheikh to help me, (Слышал, ты просил шейха помочь мне,) — в хриплом голосе сквозит зимняя стужа.

— Life laughed at me so many times, (Жизнь много раз смеялась надо мной,) — голубые глаза источают искреннее веселье: — I want to laugh back. (Хочу посмеяться в ответ.)

— Was that funny? (Было забавно?) — опасно блеснула сталь, которая темнее ночи.

— You tell me, (Ты мне скажи,) — ледяной клинок молниеносно вступает в бой.

Похоже эти двое регулярно участвуют в словесных баталиях, сражаются без жалости и сантиментов. Их противостояние физически ощутимо, пролегает накаленной нитью сквозь долгие годы, вспарывает воздух ударами электрического тока. Трудно дышать, даже сложно просто быть рядом, наблюдая со стороны.

— I could manage myself, (Я могу справиться самостоятельно,) — хмуро заверяет фон Вейганд. — What trick did you play on the sheikh? (Как ты обманул шейха?)

— No tricks. He hates Morton not less than I do. (Без обмана. Он ненавидит Мортона не меньше, чем я,) — уклончивое пояснение снабжается болезненным уколом: — What annoys you more — the fact that I helped you or the fact that you can’t hide anything from me? (Что раздражает больше — то, что я помог тебе, или то, что ты ничего не можешь от меня скрыть?)

Молчание противника подстегивает жалить вновь.

— Lie will not remain lie forever, (Ложь не останется ложью навечно,) — говорит дед.

— You are an expert, (Ты специалист,) — презрительно хмыкает внук.

— What do you have against Morton? (Что у тебя против Мортона?)

Полные губы застывают в кривой усмешке, поразительно напоминающей звериный оскал.

Так я тебе сказал. Держи карман шире.

Ни единого жеста, ни единого звука. Легче допросить каменную статую.

— You use my money and power to get to the top. You are not going to explain anything, (Используешь мои деньги, чтобы достичь вершины, и не собираешься ничего объяснять,) — подводится итог. — I wonder what you’ve found against Morton that even Dietz is ready to become your friend and invites you to his Red Castle. It is not an ordinary secret. It is a secret to kill for. But what exactly? (Интересно, что ты обнаружил против Мортона, если даже Дитц готов стать твоим другом и приглашает в свой Красный Замок. Это не обычный секрет. Это секрет, за который убивают. Но что именно?)

— It’s my own business, (Мое личное дело,) — нарочито растягивая слова произносит фон Вейганд.

Думаешь, поставил бывалого бойца на место? Вышел сухим из воды?

Попустись, наивный:

— You act behind my back. But you forget the one who gives also easily takes everything away. The sheikh may cancel the agreement and you will fail to complete the last task. (Действуешь за моей спиной. Но забываешь, тот, кто дает, так же легко забирает обратно. Шейх может отменить соглашение, и ты не сумеешь завершить последнее задание.)

Кажется, дед не намерен ограничиваться шутками, готов всерьез репатриировать кровные миллиарды и превратить любимого внука в рядового нищеброда.

Но и здесь все не просто.

— You will never let it happen. You are proud of me. For the first time a Wallenberg is able to get more than you’ve ever dreamt about. (Ты никогда этого не допустишь. Гордишься мною. Впервые Валленберг способен получить больше, чем ты когда-либо мечтал.

Судя по лицу барона — трехочковый бросок. Полная и бескомпромиссная победа нашей команды. Правда есть правда. Приятно же, когда можешь гордиться родней, и уж точно не станешь гадить самому себе.

Стоп.

Прошу крохотный тай-аут, ибо голова идет кругом от количества новой информации, обилия полунамеков и подтекста.

Получается отношения в этом семействе несколько натянутые — под настроение дед волен лишить наследства и отобрать бразды правления.

А я успела нарисовать счастливое будущее, где буду регулярно мотаться по салонам красоты и брендовым магазинам, сутками дрыхнуть и тусить на экзотических курортах. Бывает спланируешь все в деталях, а потом Бентли не купишь, на Бали не отдохнешь… Короче, сплошные обломы, и жизнь проходит мимо.

Ну, ничего. Где наша не пропадала?

Вернемся ко мне на родину, жилплощадь-то имеется, а с милым рай и в шалаше, многого не надо. Он пойдет на завод работать. Вон, силу девать некуда — охранников нещадно избивает, телефоны уничтожает. Между тем, ломом махать гораздо гуманнее и на пользу общества. Ну, а я устроюсь учительницей в школе, научись борщи варить, нарожаю детишек…

Впрочем, миллиарды пока при нас, не паникуем раньше времени.

Любопытно, какой компромат собран на Мортона? Что там за голосование? Для чего выполнять задания? В чем заключается вершина успеха? Какое соглашение подписал шейх?

И еще.

Неужели дед действительно убил родителей собственного внука? Зачем решил поговорить со мной? Почему предлагал деньги и защиту? Сомневается и подозревает? Опытным путем подтверждает догадки?

Да, я могу так до бесконечности. Вопросы плодятся с неимоверной скоростью.

— Not so fast, (Не так быстро,) — говорит барон, заметив, что фон Вейганд собирается подняться. — I haven't finished the talk yet. (Я еще не закончил разговор)

— What is next? (Что дальше?) — в голосе проскальзывает раздражение.

— The girl. (Девушка.)

Наконец вспоминают обо мне, а то начинаю обращаться в деталь интерьера.

— You have to get rid of her. (Тебе придется от нее избавиться.)

Ох, лучше бы не вспоминали.

— Why should I do it? (С какой стати?)

Вот да, я бы даже спросила — What the fuck? — Какого черта? (если культурно)

— She is your weakness, (Она твоя слабость,) — поясняет дед.

Ладно, не нагнетайте.

— She makes you different, (Она меняет тебя,) — продолжает забивать гвозди.

Тут реально поспорить.

— I can control it, (Я могу это контролировать,) — уверенно произносит фон Вейганд.

Еще как! Малейшее неповиновение карается подвалом, плетью, наручниками, а про задницу скромно храню молчание…

— Sure? (Уверен?) — усмехается Валленберг и тонко намекает: — What language are we speaking? (На каком языке мы говорим?)

На английском, к слову, международный язык, поэтому вам не мешало бы поработать над произношением, и тогда…

Хм, разве плохо, если по-английски?

Фон Вейганд мрачнеет, и я понимаю, что это на самом деле не слишком хорошо.

— Now you see, (Теперь видишь,) — констатирует барон. — She makes you weak. (Она делает тебя слабым)

— I'll fix this problem. (Я решу эту проблему.)

Холодный и отстраненный тон, от которого пробирает до дрожи.

— You have not so much time left. (Осталось мало времени)

— I'll fix, (Я решу,) — повторяет с нажимом.

Даже не смотрит на меня.

Проблема… ну, спасибо.

Хочется возразить, встрять в разговор, но губы, будто онемели, отказываются подчиняться, а путаные мысли не желают выстраиваться в логически оформленные фразы.

— I hope so. This time it was me who kidnapped her, just a couple of pills into delights or coffee relax all the bodyguards and… you should try to implement something new into the security system. It was easy for me. What will it be for Morton? (Надеюсь. На сей раз ее похитил я, всего пара таблеток в сладости или кофе расслабляет всех охранников и… тебе стоит внедрить что-то новое в систему безопасности. Для меня это было легко. Как будет для Мортона?)

Теперь все предельно ясно. Лорд ничего не подмешивал в еду. Эту гадость добавили раньше, когда мы с охраной решили перекусить в молле. Оставалось только правильно рассчитать дозу и время отключки, а после собрать урожай.

— Don't forget that he has doubts about her biography and invites both of you to his island, (Не забывай, он сомневается в ее биографии и приглашает вас обоих на свой остров,) — заключительный маневр производит эффект взорвавшейся бомбы.

— Was? (Что?) — фон Вейганд резко переходит на немецкий.

Дальше могу разобрать лишь отдельные слова и ругательства, на которые эти двое не скупятся. Однако цельной картины не получается. Вообще, никакой не получается, если честно.

Привычно вжимаюсь в спинку кресла, растираю затекшие запястья и стараюсь перевести дыхание.

Дура, почему ты не учила такой важный и необходимый язык в универе?! Сейчас могла бы уяснить что к чему. Твоя судьба решается, а ты ни сном, ни духом.

Уставившись на кровавые разводы, коими щедро украшен пол, предвкушаю продолжение банкета.

Ужин с Мортоном, прокол с польскими колыбельными, настоятельный совет «решить проблему»… вынуждена признать, чья-то ставка определенно сыграла в минус.

Признайте, для столь выдающегося умения налажать на ровном месте требуется особый талант.

— Пойдем, — фон Вейганд грубо хватает меня за плечо, рывком вынуждает подняться.

Взвываю от боли. Кажется, еще немного и придется накладывать гипс.

Уходить не хочется, словно чересчур рано и абсолютно не вовремя. Остается ощущение интригующей недоговоренности, легкой недосказанности происходящего. Как в фильмах с открытым финалом или в книгах без эпилога. Невольно тянет перелистнуть, перемотать, заглянуть в замочную скважину и прочесть будущее. Но не всем надеждам суждено оправдаться.

— See you, (Увидимся,) — обещает Вальтер Валленберг на прощание и подмигивает в узнаваемой манере.

Не сомневаюсь, он сдержит слово. Эти мужчины не отпускают свое.

***

Уютный салон спортивного автомобиля, призывно мерцающие огни ночного города и липкая паутина сверкающих магистралей. Ритмичный трек пульсирует в динамиках, повторяя удары сердца, скорость устремляется на взлет, прямо к показателю двести.

Однако это незначительные детали, самое главное — за рулем мужчина моей мечты.

И, кажется, больше нечего желать.

Вам знакомо чувство, когда точно знаешь, что ошибешься, будешь страдать и ужасно раскаиваться в содеянном, но все равно поступаешь именно так, как задумал изначально?

Прекрасно понимаешь, что это может убить, изничтожить и выжечь дотла, но уперто рискуешь снова и снова. Отринув страх и осторожность, наплевав на доводы разума, с завидным безрассудством бросаешься в объятья пламени.

Пожалуй, в этом чувстве заключена вся моя сущность.

— Спрашивай, — говорит фон Вейганд.

Не успеваю воспользоваться дарованным правом.

— Про компромат на Мортона ничего не объясню.

Меткое уточнение.

— Я и не собиралась.

Собиралась, конечно. Неужели мои мысли отражаются бегущей строкой?

— Хорошо, — кивает он.

— Отлично, — киваю я.

Вопросов множество, выбрать трудно, ведь неизвестно какие количественные и качественные лимиты установлены на откровенность.

— С ним всегда говорим по-немецки, — нарушает тишину, опять предугадав вопрос. — Негласное семейное правило. С бабушкой по-французски или по-русски, зависит от темы, обстановки, настроения.

Не «с дедом», не «с Вальтером», просто — «с ним». А от горечи в прилагательном «семейное» сводит скулы.

— Что он сказал? — впервые оказываюсь шустрее.

Фон Вейганд на краткий миг отвлекается от дороги, скользит по мне взглядом, от которого кровь мигом приливает к вискам, и отворачивается.

— Сказал, что когда начинаешь думать членом, голова отключается, — хмыкает: — Не спорю.

— Значит, надо расстаться? — прикусываю губу, сдерживаю нервный смешок, отчаянно рвущийся на волю. — В смысле, слабости мешают и все такое, не хочу быть обузой и напрягать…

— Нет, — резко обрывает он. — Если бы я хотел расстаться, то мы бы сейчас не вели эту идиотскую беседу.

— Но ты пообещал решить проблему, — пожимаю плечами, морщусь от болезненной вспышки, потому как успела забыть о плачевных последствиях фирменной хватки.

— И решу, — пальцы крепче сжимают руль, восстанавливают хрупкий контроль. — Не переживай, я никогда тебя не отпущу, а с твоими родными все будет в порядке.

— Злишься из-за Мортона? — судорожно выдыхаю и ударяюсь в бред: — Понимаю, мне не следовало ужинать с ним. Еще так явно протупить, ну, то есть пойматься на колыбельных. Нужно быть осторожнее, а я лажаю, ну, то есть ошибаюсь постоянно. Просто он сыграл на волнении и любопытстве, наговорил всякого, типа знает про важную встречу, типа ты занят и вернешься поздно, а я же ничего не соображаю. Боюсь, вдруг он сделает с тобой что-то плохое. И, вообще, какие голосования? Какие задания? Шейх?!

— Спокойно, — ухмыляется фон Вейганд. — Я не злюсь, давно привык к твоим дурацким выходкам.

Звучит мило. Радоваться или обижаться?

— Про остальное, — делает выразительную паузу. — Поклянешься молчать?

— Да, — заявляю с твердой уверенностью.

— Никому ни единого слова, — сурово прибавляет он. — Иначе наказание будет гораздо более жестоким, чем ты сможешь вынести.

Справедливое условие, ведь на моем длинном языке проще удержать раскаленное железо, чем чужой секрет.

— Согласна.

Меня долго маринуют тяжелым взором и тягостным молчанием, тем не менее, с честью прохожу проверку. Готовлюсь прикоснуться к ужасной тайне, замираю в ожидании чуда и внутренне трепещу от сладостного нетерпения.

— Это элитная организация, куда открыт доступ только избранным, — понизив голос до шепота, произносит фон Вейганд. — Попасть в ее ряды сложно, необходимо получить голоса всех членов высшего круга и выполнить определенные задания.

Ух, круто!

Затаив дыхание, жду продолжения. Из динамиков льется ритмичный трек, за стеклом проносятся автомагистрали. Дубай предстает во всем своем величественном великолепии.

Но ничего не происходит.

Совсем ничего.

— Ну? — прошу добавки. — Давай дальше.

— Всё, — коварно обламывает он и с неподдельным удивлением интересуется: — Разве мало?

— Где секрет?

Подозреваю, кого-то опять наеб*ли.

— Предлагаешь повторить? — ироничная усмешка служит мне ответом.

— Так нечестно! — восклицаю в праведном гневе, не теряю надежды расколоть непробиваемого собеседника: — Расскажи нормально, чтоб непременно с омерзительными подробностями, с жуткими деталями, чтоб было не жалко страдать, если неожиданно проболтаюсь.

— Сопоставь фрагменты и постарайся понять суть самостоятельно, — невозмутимо советует фон Вейганд.

Точная копия деда, прямо один в один. Двое из ларца, пусть не вполне одинаковых с лица, и все же сходство очевидно.

Да, на первый взгляд у них нет ничего общего кроме высокого роста. Разный цвет глаз, отличные черты лица, голоса совсем не похожи. Но мимика поражает идентичностью. То, как они двигаются, смотрят, улыбаются, нечто неуловимое, связующее звено, которое не подделаешь нарочно, не изобразишь даже спустя годы изнурительных тренировок.

Удивительно, как я не догадалась об их родстве, когда смотрела репортаж о благородном миллиардере Валленберге, щедро жертвующем на нужды общества.

— Вопросы иссякли? — насмешливый тон вырывает из пучины размышлений.

Не рассчитывай легко отделаться, всегда храню пару-тройку про запас.

Собираюсь с духом, лихорадочно тереблю нежную материю коктейльного платья, терзаю кружевной узор на подоле.

— Что твой дедушка обо мне думает?

Тяжесть горящего взгляда вынуждает закашляться.

— Скромная переводчица вместо баронессы, — сбивчиво поясняю. — Его не расстраивает такой выбор?

Авто мягко тормозит. Судя по пейзажу вокруг, в отель мы пока не вернулись, местность не выглядит знакомой.

— Его трудно расстроить, — сухо, чуть надтреснуто, непривычным тембром.

Наверное, не стоит упоминать о нацистском прошлом и еврейских корнях. Однако не умею молчать долго.

— У вас такие странные отношения, как будто… — запинаюсь, не решаюсь закончить фразу тем, о чем действительно думаю.

— Ненавидим друг друга? — фон Вейганд, гипнотизирует меня, не позволяя разорвать зрительный контакт.

— Да, — тщетно стараюсь подавить предательскую дрожь в теле, унять разбушевавшиеся эмоции.

Тонкий лед вспыхивает под босыми ступнями, неумолимо расходиться густой сетью трещин, увлекая в парализующие волны холода.

— Всякое случается. Несмотря на все события, которые могли произойти и сделать из вас врагов, вы по-прежнему семья, а в семье нужно прощать, принимать ошибки, попробовать исправить по возможности. Твой дедушка не слишком приятный человек, порой даже отталкивающий, однозначно опасный, иногда выглядит полным психом. И он так похож на тебя, — улыбка получается кривой, с нервическим оттенком. — Не в смысле, что ты тоже псих, хотя, конечно, есть немного… в общем, вас объединяет кровное родство и не только.

— Не только, — в хриплом голосе звенит безудержная ярость. — Мы не просто похожи, мы совсем одинаковые.

Фон Вейганд стискивает руль столь сильно, будто жаждет раскрошить на кусочки.

— Прости, я не…

— Что он рассказал о моих родителях? — обрывает резко, впивается взором голодного зверя, забирается под кожу, прямо в кровь, по застывшим жилам.

— Ничего, — шепчу несмело.

— Что он рассказал о моих родителях? — повторяет с расстановкой, четко выделяет каждое слово.

Другой шанса исправиться не будет. Солгать не удастся.

Господи, это не может быть правдой. Такой правды не бывает.

Не верю звуку собственного голоса:

— Что убил их.

Оказываемся в иной реальности, где нас со всех сторон обволакивает угнетающий вакуум. Тишина полосует вены, сдавливает горло в стальных тисках, отнимая драгоценный кислород, отбирая надежду.

— Верно, — фон Вейганд откидывается на спинку сидения, ослабляет галстук. — Я решил, он лично отдал приказ их убить. Потом, через несколько лет, выяснил новые подробности, но ничего не изменилось.

Достает пачку сигарет из кармана, барабанит пальцами по картонной поверхности, выстукивает неведомую мелодию.

— Он виноват, — выносит вердикт.

Щелкает зажигалкой, не прикуривает, внимательно наблюдает за огнем, танцующим в уютном полумраке авто.

— Он главная причина их смерти, — глухо, лишено окраски.

Хмурится, словно пробует прогнать назойливые воспоминания усилием воли.

— Он мог защитить и не защитил, — никакой обиды, равнодушное подведение итога.

Закрывает глаза, позволяет улыбке тронуть уголки губ.

— Ему всегда хотелось, чтобы я его обвинял, ненавидел и боялся, — поворачивается ко мне, смерив цепким взглядом, спрашивает: — Знаешь, почему?

Не нахожу ответа.

— В жизни настоящего бойца должна быть трагедия, которая подстегивает добиваться лучшего, жертвовать всем ради успеха, ни перед чем не останавливаться, — произносит фон Вейганд. — Мечтаешь забраться на вершину — стань калекой внутри.

— Это жестоко, — срывается с моих уст на уровне инстинкта.

— Нет, — улыбка прорисовывается четче: — Жестоко не это.

Он резко открывает дверцу, выходит на улицу, делает несколько неторопливых шагов, опирается о сверкающий капот и, наконец, закуривает. Затягивается с нескрываемым наслаждением, запрокидывает голову назад, медленно выпускает из легких клубящийся дым.

Не выдерживаю, следую за фон Вейгандом. Куда он, туда и я. Хоть в самое жерло вулкана, хоть в бездонную пропасть, хоть сквозь семь кругов ада. Не имеет значения.

Подхожу ближе, робко обнимаю за талию, едва притрагиваюсь ладонями. Чувствую жар, заставляющий мое тело трепетать и подчиняться, алчно желать большего и униженно умолять. Действую смелее, крепче прижимаюсь к широкой груди, впитываю в себя биение сердца, сливаю шепот дыхания воедино.

— Мой отец с детства мечтал стать пианистом. Он обладал абсолютным музыкальным слухом. Когда еще ребенком играл на фортепиано, казалось, ожил сам Моцарт. Так играют великие. Работать мало, необходим талант. И у него он был. Музыка была его жизнью.

Фон Вейганд тушит сигарету и притягивает меня ближе, будто желает впечатать в свое тело. Причиняет боль, но я не жалуюсь.

— Мой дед мечтал видеть сына во главе империи, а не слушать его концерты. Он пытался прекратить это увлечение разными способами. Безрезультатно. Пришлось пойти на крайние меры: нанять людей, которые однажды ночью ограбили юного пианиста, избили, а после порезали запястье левой руки до кости.

Пальцы скользят по спине, неторопливо движутся вверх, касаются шеи, легонько ласкают.

— Потому что можно играть только левой рукой, как Людвиг Витгенштейн. А только правой рукой играть нельзя, для нее не написано произведений. Конечно, есть некоторые, но слишком мало. Перерезанные сухожилия разбили одну мечту и воплотили другую.

Фон Вейганд наклоняется, вдыхает аромат моих волос. Очень стараюсь не разрыдаться, кусаю губы, надеюсь обуздать истерику.

— Мой отец узнал правду случайно, не сразу. Когда понял, то уехал, сделал все возможное, чтобы его не нашли. Наверное, не каждый поступок можно понять и простить, даже если вы семья.

Трудно подобрать ответ. Буквы не складываются в слова. Не могу ничего сказать.

— Прости, — вырывается вместе с приглушенным всхлипом.

— За что? — целует в макушку. — Глупая девочка, думаешь, почему я это говорю?

— Твой дед не псих, а чудовище, сделать с родным сыном…

— Вот, — фон Вейганд отстраняется, обхватывает мое лицо горячими ладонями. — Я точно такое же чудовище. Родился таким и вырос таким, несмотря на самых лучших родителей в мире.

— Нет, — слезы струятся по щекам.

— В Киеве, в отеле я хотел разорвать твою задницу, — шепот обжигает кожу. — Потом ты пришла за деньгами, про своего ублюдка Стаса рассказывала, а я представлял, как запру тебя в подвале, буду трахать и пытать. Каждый день пытать и трахать, пока не превращу в забитое животное без мозгов и воли к жизни.

Влажный язык слизывает соль со свежих ран.

— Нет, — звучит более уверенно, нежели ощущается интуицией. — Ты бы не поступил со мной по-настоящему плохо.

— Поступил бы, — он смеется. — Если бы не ошейник.

— Значит, я удачно выбрала не в пользу бриллиантов, — юмор надо тренировать. — Сначала мне повезло надеть, потом сохранить.

Накрываю его ладони своими, нежно касаюсь сбитых костяшек.

— Любопытно, что еще нашли среди моих вещей, когда проводили обыск. Ты же не принял всерьез постеры, где Джерард Батлер в розовых сердечках и губной помаде? — улыбаюсь.

Ответом оказывается поцелуй. Страстный символ наших непростых отношений, преступное наслаждение, опасная игра с горько-сладким привкусом.

— Запомни, — фон Вейганд слегка отстраняется. — Ничего не встанет между нами, а если встанет, я это уничтожу.

Ничего. Болью ударяет по ребрам.

Вообще, существует исключения, да? Ну, допустим, тортики, любимый сериал, ребенок… Кому что, возможны варианты.

Глава 8.1

Жил на свете один мудрец, так вот он говорил — все проходит.

Нет, не так. Давайте заново.

Жил на свете один врач, так вот он говорил — все лгут.

Ежедневно, о разных вещах и по абсолютно разным причинам.

Лгут во благо или, желая выпендриться, дабы оградить близких или произвести хорошее впечатление на посторонних, забавы ради, а подчас руководствуясь серьезными намерениями.

Лгут о счастливом браке и талантливых детях, о любимой работе и закадычных друзьях, о выходе из кризиса и повышении ВВП.

Лгут за чашкой ароматного кофе или в битком заполненном метро, перед лицом начальства или позади случайных знакомых, с экранов телевизоров или на высоких трибунах.

Лгут инстинктивно или с тонким расчетом, сочиняя на ходу или продумывая план до мельчайших подробностей, вдохновенно воплощая запредельные мечты или виртуозно совершенствуя правду, вовсе не краснея, широко распахнув глаза, или робко запинаясь, виновато разводя руками.

Лгут бывшим одноклассникам и нынешним любовникам, инспекторам из налоговой и продавцам апельсинов на рынке, университетским профессорам и свободным дворникам.

Лгут о любови до гроба и несокрушимом доверии, о том, как прекрасно сознают немилосердную тяжесть груза чужих проблем, и готовы оказать посильную поддержку в трудную минуту, о невероятной эффективности виски-обертывания в борьбе против целлюлита и супер-креме, сжигающем жир на коленных чашечках.

Лгут самим себе, будто можно понять и простить, исправить фатальные ошибки, начать с чистого листа и не оборачиваться назад, теряясь в мрачных лабиринтах прошлого.

А, впрочем, не получится изменить закономерный порядок вещей.

Когда начнем говорить лишь правду, наступит кромешный ад.

Что покоится глубоко внутри, покоится там не просто так.

What lies beneath, lies there for a reason.

Что сокрыто под блеском фальшивых улыбок и лаской льстивых слов, под напыщенным великолепием радостных масок и напускной праведностью благородных поступков. Что прячется в пугающей пропасти ледяного взгляда, в сосущей бездне мятежного сердца, в кошмарных порождениях истерзанного разума.

У каждого из нас есть секреты.

Тайны, которые ни в коем случае нельзя открывать.

Не рядовой треп и пустое хвастовство, ни приторно-сладкие рассказы, воспевающие собственную состоятельность, даже не поддельная декларация о доходах.

Слишком личное, слишком опасное, по-настоящему важное.

Такое, о чем не поведают на первой полосе утренней газеты и не отправят сплетнями порхать на окраину города. Кислота, разъедающая идеальный портрет. Остро заточенное лезвие, вспарывающее полотно иллюзорной реальности.

То, что может убить.

То, что может сломать.

То, до чего рано или поздно доберется карающая длань мстительной Фортуны.

И горе вам, если окажетесь между человеком и…

What lies beneath.

Тем, что скрывает его ложь.

***

— Вы подозрительно спокойны и довольны жизнью, — Андрей поджимает губы и сурово хмурится.

Явно намеревается испортить настроение постной миной.

— Сдадим меня в лабораторию на анализ? — предлагаю веселым тоном, кружусь перед зеркалом и придирчиво рассматриваю гипотетическую обновку в виде юбилейного тысячного платья.

Очередной магазин очередного торгового центра, очередные милые консультанты с улыбками под тысячу ватт, очередной обширный выбор товаров и услуг.

Богатство ужасно напрягает — купить десять сумок тут или там, а может сразу приобрести двадцать, а потом выбрать туфли для каждой из них. Не забыть о шарфиках и перчатках, шляпках и жакетах, юбках и кофтах. Плюс забежать в ювелирный за побрякушками в тон. Никаких ограничений, полный безлимит, шоппингуй, не жалея кошелька своего… ну, или чужого кошелька.

Короче, тоска зеленая.

Dolce, Gabbana, Armani, Versace, Gucci, Fiorucci, Fendi, Ferre…

Не вы*бываюсь, просто песня молодости вспомнилась. Именно под сей заводной клубный мотив мы рвали школьный танцпол, отмечая долгожданный выброс во взрослую жизнь.

Gaultier, Dior, Givenchy, Cartier, Chanel, Trussardi…

Ниху*вая считалочка. Признаюсь, не думала, что придет черед лично познакомиться с такими известными ребятами.

Kenzo, Rolex, Guerlain, Chloe, Prada, Lanvin…

Выдыхаю с чувством выполненного долга. Глаза боятся, а рот делает.

Как-то это пошло сейчас прозвучало, да?

— В первый день устроили жуткую истерику, требовали выпустить на свободу, провести экскурсию по местным достопримечательностям и сфотографировать вас возле красной телефонной будки, — монотонно систематизирует факты сутенер-зануда, отчаянно пробует разгадать коварный замысел: — Почему сейчас рады покупкам в сопровождении охраны?

— Keep calm, Андрей, (Сохраняйте спокойствие, Андрей,) — пожимаю плечами, придаю лицу невинное выражение и обезоруживающе заявляю: — Это же Лондон. Умиротворяет.

Еще несколько грациозных поворотов у зеркала. Распускаю пучок-луковку на макушке, позволяю волосам струиться по плечам.

— Так лучше? — репетирую томный взор роковой женщины, любуюсь соблазнительным отражением. — Вроде гармонично.

— Естественно, — сутенер не отступается от разоблачительных целей. — Пытаетесь усыпить бдительность мнимой покорностью.

Медленно оборачиваюсь, совершаю несколько шагов, старательно имитирую модельную походку, замираю в непосредственной близости от подопытного.

— Бдите, голубчик, — заботливо поправляю ему галстук. — Бдите на здоровье, я не стану портить показатель вашей успеваемости.

— Трудно поверить, когда у вас такой взгляд, — мрачно бросает он.

— Какой? — хлопаю кукольными (спасибо, тушь!) ресницами: — Как у мужа, припершегося к обманутой жене с букетом цветов? Или как у спортсмена, проколовшегося на допинге? А, может, как у лорда Мортона в зарплатный день?

От упоминания о прошлом работодателе лицо Андрея сводит судорогой.

— Прекратите, — цедит сквозь зубы.

— Ладно, — снисходительно соглашаюсь. — Предлагаю забыть прошлые обиды и выяснения отношений. Вы попили моей крови, я помотала ваши нервы. Считай, квиты. Поэтому настроимся на лучшее и заведем крепкую дружбу.

— Да, вы правы, — сутенер выдерживает паузу и с расстановкой продолжает: — Как у лорда Мортона в зарплатный день.

— Ох, я крута, — не сдерживаю эмоций. — Спасибо.

— Ваш подарок настораживает больше, чем все предшествующие выходки вместе взятые.

— Обычный золотой слиток, жалкие десять грамм из автомата в молле, — равнодушно отмахиваюсь. — Почти от чистого сердца. Поэтому вряд ли надо акцентировать, что будь на кону мои личные финансы, я бы и на брелок не потратилась…

— Какую глупость вы задумали? — не сдается упрямец.

Видит насквозь, а доказать вину не способен. Подопечная тише воды, ниже травы.

— Ужасный поступок, — цокаю языком, картинно заламываю руки, наигранно пафосным тоном заявляю: — Отдать штуку фунтов за вон ту сумку, разве не преступление? А платье придется оставить. Воротничок жутко полнит мои ключицы.

Лоб сутенера-зануды покрывается испариной, губы кривятся в нервной усмешке. У него нюх как у овчарки на таможне. Вот только мало предчувствовать, на порядок важнее аргументировать подозрения.

— В первый день вас было не угомонить, а потом резкая смена настроения, и вы спокойны целую неделю, — неодобрительно щурится. — Что изменилось?

— Я пересмотрела приоритеты, повзрослела и стала более серьезной, — печально вздыхаю. — Теперь очень раскаиваюсь в прежней горячности.

Всем своим видом Андрей ясно демонстрирует — скорее Солнце начнет вращаться вокруг Земли, чем я стану совершать взвешенные поступки.

— Да, мне все еще хочется прогуляться по Вестминстерскому Аббатству, крутануться на Лондонском Глазике, потусить в гостеприимном Тауэре и сфоткаться на фоне красной телефонной будки, ведь без такой фотки фиг докажешь, что был в Англии… но раз нельзя, то нельзя. Опасность, враги не дремлют, любая мелочь может привести к непоправимым последствиям, поэтому я согласна действовать по плану. Шоппинг в компании армии охранников — прекрасное развлечение. Намного лучше круглосуточного заключения в отеле. А на достопримечательности наглядимся из окна, почему нет?

— Естественно, — фыркает сутенер. — Но вы не из тех, кто принимает логически обдуманные решения.

Ну, прямо капитан очевидность.

— Наверное, я сама виновата, усугубила ваше недоверие к людям, — кладу ладони ему на плечи, устанавливаю зрительный контакт и держу речь в манере распространителей религиозной литературы: — В жизни вы видели столько горя, предательства и жестокости, что в каждом хорошем поступке невольно усматриваете подвох. Однако это неправильно. Откройте сердце истине, позвольте светлым эмоциям направить вас по верному пути.

Мягко обнимаю Андрея, окончательно дезориентирую и сбиваю с толка.

Бедняга, кабы знал, что я творю, мигом слег бы с инфарктом.

Ибо регулярно нарушаю свод жестких правил. Причем без сопровождения, с минимальной маскировкой, даже в самую ненастную погоду, в местах повышенного скопления туристов.

Говорят, беременных женщин тянет намазать селедку ванильным мороженым или полить соленый огурец горячим шоколадом.

Меня же тянуло на свободу, экстрим и поиски новой дозы адреналина.

То ли необычные пищевые сочетания приелись за двадцать с приличным хвостиком лет, поэтому-то и покрутило в другом направлении. То ли в теперешнем положении все мании резко обострились, и обычные таблетки перестали помогать.

Любимый бойфренд не выпускает на прогулку без телохранителей? Запрещает слоняться по действительно любопытным местам, дабы оградить от неприятностей?

Безвыходных положений не бывает, бывает бедная фантазия. Если не удается выйти через парадный, то всегда останется запасной.

Исторический памятник, который хотим осмотреть + магазин одежды поблизости + выезд за покупками + очаровать консультантов = профит (около трех часов свободного времени).

Детальнее?

Я внимательно изучала карту, отыскивала пункт назначения и под прикрытием шоппинга выезжала за пределы отеля, далее выбирала кучу тряпья, шла в примерочную, доставала пачку хрустящих купюр и говорила продавцу:

— I need your clothes, your boots and your motorcycle. (Мне нужны твоя одежда, ботинки и мотоцикл).

Тьфу, не та фраза.

— I'm gonna make you an offer you can't refuse. (Я сделаю тебе предложение, от которого не сможешь отказаться.)

Как показала практика, наличные творят чудеса.

Консультанты создавали видимость примерки, пока я летящей походкой удалялась в гущу событий. Фотками не разжилась, на Глазике не покаталась, зато всеми остальными аттракционами насладилась в избытке. Вездесущие fish&chips*, раритетно дорогие кэбы, местами туман, местами дождь, старинные постройки зажаты стеклянными и не очень стеклянными небоскребами, караул все так же сменяется у Букингемского дворца, полиция разъезжает верхом на симпатичных лошадках, а я в солнцезащитных очках на пол лица познаю мир, ранее доступный лишь дистанционно.

* обжаренная во фритюре рыба — обычно треска — и картофель (продается повсюду на улицах Лондона) (прим. авт.)

Для поддержания легенды периодически терзаю Андрея демонстрацией нарядов или выбираю случайную жертву из числа охраны, задаваю миллион дурацких вопросов, приводя в бешенство диалогом из разряда «докопаться до истины»:

— Do I look fat? (Я выгляжу толстой?) — смотри в глаза, не смей жульничать.

— No, (Нет,) — парень пятиться назад, почуяв неладное.

— You’ve lied. You’ve answered too fast, (Ты солгал, ты ответил слишком быстро,) — подвожу печальный итог.

— No! (Нет!) — искреннее возмущение.

— Tell me the truth, (Скажи правду,) — настоятельный совет.

— It was the truth, (Это была правда,) — звучит разумно.

— You think I am fat, (Думаешь, я толстая,) — но не ту напал.

— No, I don’t think you are fat, (Нет, я не думаю, что вы толстая,) — жалобно уверяет качок.

— But you say so, (Но ты так говоришь,) — попробуй доказать обратное.

— I have never said about it, (Я никогда не говорил об этом,) — тщетно озирается по сторонам в поисках спасения.

— You always lie, right? Let’s try again. Do I look fat? (Ты всегда врешь, верно? Давай попробуем снова. Я выгляжу толстой?) — угрожающе сдвигаю брови, сверлю мрачным взором.

— No, you don’t look fat, (Нет, вы не выглядите толстой,) — осторожно произносит после продолжительных раздумий.

— You’ve lied again, (Опять солгал,) — лови нежданчик.

— Why? (Почему?) — праведное удивление.

— This time you’ve answered too late, (На сей раз ты ответил слишком поздно,) — пожимаю плечами.

Надо ли говорить, что Андрей и Ко были несказанно рады, когда подследственная часами не покидала примерочную, издеваясь над консультантами? И уж точно вряд ли могли подозревать ее в жуткой наглости вроде побега в городские джунгли.

Вероятно, мне стоило быть более рассудительной, подумать о безопасности ребенка и том, что лорд-псих совсем не прочь пополнить запасы выигрышных карт.

Но рассудительность — линия, проходящая параллельно моему характеру. А, впрочем, скоро это проявилось особенно наглядно.

***

Вооружившись вожделенной сумочкой, я направилась в ювелирный. Сутенер отлучился по своим грязным делам, охранники организованной толпой растеклись по периметру, ни на миг не выпуская объект в поля зрения. После случая в Дубае у нас произошла оперативная смена кадров и ужесточение рабочих критериев, что поначалу изрядно раздражало, а по концу, когда мне пришла светлая мысль подкупать продавцов, не вызывало особых эмоций.

— Baroness, it is a pleasure to meet you, (Баронесса, приятно встретить вас,) — идеальное произношение, что не редкость для коренных жителей.

Фокусирую взгляд, улыбаюсь, возвращаю учтивое приветствие.

Какая неожиданность, леди Блэквелл.

Ухоженный вид статной дамы претерпел значительные изменения. С красавицы порядком стерлась позолота. Огонь в глазах померк, четче обозначились морщины, щеки заметно впали, не накрашенные губы слились в одну тонкую практически бесцветную линию. Но удивляет другое — стойкий перегар, запах родного города, столь часто пропитывающий утреннюю маршрутку и шлейфом льющийся из каждого встречного генделя.

Пока обмениваемся стандартными репликами о погоде и местных новостях, продолжаю гадать о причинах плачевного состояния старой знакомой.

— Do you remember that I’ve invited you to my place? (Помните, я приглашала вас в гости?) — леди Блэквелл доверительно склоняется ко мне.

— Yes, it was very kind of you, (Да, очень любезно с вашей стороны,) — очень стараюсь не отпрянуть от ее алкогольного парфюма.

— Will you have a chance to come? (У вас получится прийти?)

Ох, сомневаюсь.

— I don’t think it is a nice idea… (Не думаю, что это хорошая идея,) — начинаю мямлить в типичной извиняющейся манере.

— You are worried because of Guy. (Волнуетесь на счет Гая.)

Скорее на счет его чокнутого папаши.

— But he is out of the city, (Но он не в городе,) — флегматично произносит женщина. — I live alone now. Even without servants. I fired them yesterday. (Сейчас я живу одна. Даже без слуг. Уволила их вчера.)

Мне кажется или эффект обильных возлияний все еще держится? Взгляд пустой, а движения заторможены и неуклюжи.

— What happened? (Что случилось?) — действительно занятно. — I hope nothing serious. (Надеюсь, ничего серьезного.)

— It’ll take the whole day to tell, (Долго рассказывать,) — продолжает все тем же тоном, без выражения эмоций. — I’ll find the new anyway. (В любом случае, найду новых.)

— Lord Morton may help you. (Лорд Мортон может помочь вам.)

Брат обязан поддержать сестру в столь важном вопросе, однако судя по выражению лица Кэролайн, она явно придерживается иного мнения.

— I mean he may send his servants to help, (Я имею в виду, что он может отправить своих слуг помочь,) — поясняю доступнее.

— I’d better die than accept something from that man, (Я лучше умру, чем приму что-нибудь от того человека,) — гневно шипит леди Блэквелл, оживляясь и трезвея в мгновение ока.

Впрочем, буря быстро стихает. Женщина берет себя в руки, придает вымученной улыбке толику доброжелательности.

— I still have a driver, he can come to… where do you stay? (У меня все еще есть водитель, он может приехать… где вы остановились?) — произносит она. — I’d love to talk to you but not here. (Я бы с радостью поговорила с вами, но не здесь.)

Конечно, порог ювелирного магазина в гигантском торговом центре — не самое удачное место для интимных бесед.

— There is no need, (Нет необходимости,) — затрудняюсь с решением: — I have my own driver. (У меня есть собственный водитель.)

С одной стороны дама под газом и желает болтать, вполне способна поведать мрачные тайны аристократических семейств. С другой стороны — лорд-псих, которого менее всего мечтаю встретить.

— My address and phone number, (Моя адрес и номер телефона,) — протягивает карточку. — Please, call me in advance if you are going to come. (Прошу, позвоните заранее, если соберетесь прибыть.)

— I’ll try but I can’t promise, (Постараюсь, но не могу обещать,) — принимаю ценные данные, изучаю контакты.

Элитная многоэтажка. Скромно, зато со вкусом. Наверняка, рядом есть чудный бутик, где можно будет технично смыться.

— I’ll wait, (Буду ждать,) — кивает леди Блэквелл. — Thank you. (Благодарю.)

Не успеваю проанализировать ситуацию, потому как рядом возникает облегчившийся от тягот жестокого мира Андрей.

— О чем вы говорили? — плюет на прелюдии.

— Она пригласила меня на семейный ужин, лорд Мортон включен бесплатно, — радостно сообщаю почти правду.

— Он принципиально не посещает ее ужины, — сутенер прокалывается с откровенностью, однако спохватывается молниеносно: — Ваши шутки повторяются.

Фильтруй базар, мои каламбуры искрометны и уникальны.

— Где? — взираю на него с угрозой.

— Опять про лорда.

— Зарплатный день и семейный ужин — разные вещи, не придирайтесь к мелочам. Черт, сплошное разочарование, — закатываю глаза, удрученно качаю головой: — Придется отозвать согласие. Этих аристократов не поймешь, не желают видеть собственных родственников.

— Вы о чем? — неподдельное удивление во взоре.

— Почему бы ему не прийти к сестре? — развиваю тему. — К тому же, она проспиртована и явно нуждается в психологической поддержке.

— С чего вы взяли, что она его сестра? — хмыкает Андрей.

— Надеюсь, правильно перевела с английского обращение «тетушка».

Начинаю сомневаться в своих умственных способностях. Хотя давно пора.

— Гай просто зовет ее так, — следует разъяснение. — Естественно, она долго нянчилась с ним, но никакой кровной связи нет. Леди Мортон умерла при родах, практически сразу, а за мальчиком присматривали постоянно сменяющиеся кормилицы, гувернантки и Каро. У нее никогда не было своих детей, возможно, поэтому столь сильно прикипела к парню.

Точно, перед балом в Замке Руж он упоминал, что Кэролайн американка, еще и актриса. Кощунственно думать о родстве с Мортонами, ведь в обществе ее сперва удостоили звания обычной выскочки.

— О чем вы говорили на самом деле? — возобновляется допрос. — Я видел, она передала вам записку. Не надейтесь обмануть…

— Визитка, ничего криминального, — протягиваю ему карточку. — Я же сказала, пригласила на ужин.

Андрей придирчиво исследует улику, прячет в карман.

— Не намерены объясняться со мной, поведаете подробности господину Валленбергу лично.

— Почему, когда ты говоришь правду, никто не верит, а когда наврешь с три короба, люди счастливо ведутся? — возмущаюсь с оттенком риторичности, мастерски совершаю новый экспромт: — Рядовой бабский треп, ничтожно мало интересного, разве только… ваша подружка Каро выгнала всех слуг и собирается продать квартиру, вот поделилась адресом. Считаете, нам выгодна подобная инвестиция?

Сутенер-зануда не торопится отреагировать, задумчиво поглаживает карман, в котором надежно спрятал контактные данные леди Блэквелл, мнит себя умным и сообразительным.

Конечно, ему не стоит знать, что запомнить адрес не составляет труда, а вот трезвонить по номеру никто не собирался. Слишком рискованно использовать личный мобильный, можно одолжить у продажных копов… хм, то есть консультантов.

Но зачем лишние хлопоты?

No guts, no glory (Кишка тонка — слава далека). Устроим сюрприз.

***

Пока фон Вейганд курсировал между City of London и Canary Wharf, я размышляла, почему мы как бомжи живем в отстойной гостинице с видом на мутную Темзу. Почему не расположимся там, где полагается пребывать всем порядочным миллиардерам, в особняке на Kensington Palace Gardens или на худой конец в скромной элитной квартире вроде той, где поселилась леди Блэквелл.

Шучу.

Мысли были заняты гораздо более серьезными вещами. Время шло, живот рос не по дням, а по часам. Рос вместе с клубком лжи, в который превратилась моя жизнь. Миновал срок безопасного аборта, неотвратимо близился момент истины, а я понятие не имела, как именно порадую счастливыми известиями.

— Привет, я беременна.

Дебильно.

— Все произошло неожиданно. Понимаешь, я чисто случайно заметила, что месячных нет уже четыре… месяца.

Дебильно, зато честно.

— Твой дед сказал, будто ты против детей. Твоя жена пускала странные намеки. Слушай, ты же не собираешь убить нашего ребенка из-за абстрактных принципов? Кстати, каких? А то не представляю…

Полный отстой, даже для меня.

В общем, многократно репетировала нужные фразы, но дальше вычитки текста дело не заходило.

Фон Вейганд пропадал днями и ночами. То запирался в кабинете, куда вход жалким смертным строго воспрещен, то уезжал в далекие дали. Редкие эпизоды, в которых нам удавалось пересечься на съемочной площадке, не вдохновляли.

Романтичный шеф-монтажник был мрачен и молчалив. Больше обычного.

Поправка — гораздо больше обычного.

Ни единого слова не срывалось с плотно сжатых уст, а в черных глазах притаились опасные тени. Вроде прежний, но какой-то чужой, неизвестный, словно новая маска моего мужчины.

Охранники косили под мебель, Андрей перестал сладко улыбаться, старался лишний раз не раскрывать рот. Мне тоже приходилось мимикрировать, сдерживаться и не лезть на рожон.

Тайные вылазки по музеям развлекали, помогали справиться с волнением, клином вышибали клин. Однако ненадолго.

Обманчивая иллюзия свободы стремительно растворялась под напором суровой реальности. Ужас отнимал волю капля за каплей, заставлял ощущать себя бесправным животным, загнанным в капкан, стал неотъемлемой частью, въелся в плоть и кровь так, что не вытравишь.

Фон Вейганд не приходил в мою спальню — однозначный плюс.

Явно оформившийся живот несомненно натолкнул бы на подозрения. Сейчас одежда скрывает очевидное. Но как долго сумею протянуть?

Наши отношения замерли на стадии отчуждения — запишем в минус.

Несказанные фразы пожирают робко наметившееся тепло. Эхо незавершенных признаний лишает покоя. Отрывки несыгранных мелодий растворяются в лондонской сырости.

Становится только хуже, страшнее и… холоднее. Приближается зима, настоящая стужа, пробирающая до мелкой дрожи в каждом позвонке. Пронизывающий до костей ледяной ветер приходит, дабы отнять все, что у нас было.

Если было.

***

Уснула? Оглохла? Умерла? Обширное разнообразие опций.

Выстукивая чечетку под дверью леди Блэквелл, я готовилась потерять надежду во второй раз.

В первый раз потеря надежды обозначилась при встрече с консьержем.

«Вряд ли тебя ждут», — кисло протянул внутренний голос, мозг же пытался сгенерировать универсальную ложь.

Понятное дело, саму меня никто не ждал, а вот баронессу Бадовскую заранее включили в особый список. Виртуозное вранье не потребовалось.

Отставить чечетку. Грядут великие дела.

Щелчок замка, и скромную переводчицу пускают в чертоги аристократической обители.

— I didn’t expect you though I hope you will come, (Не ожидала вас, хотя надеялась, вы придете,) — медленно произносит леди Блэквелл.

Спутанные волосы небрежно собраны на бок так, что резко постаревшее лицо полностью открыто пристальному вниманию. Кожа выглядит пергаментной, тонкой и безжизненной, словно готова разойтись по швам от неосторожного прикосновения, а на лбу нервно бьется голубая жилка, запускает обратный отсчет. Бесцветные губы едва ворочаются:

— I am sorry for my looks, (Прошу прощения за мой вид,) — женщина плотнее запахивает легкий шелковый халат, подчеркивающий нездоровую худобу. — Come in. (Проходите.)

День удивительно солнечный, сквозь огромные окна в гостиную проникает лучистый свет, с благоговейным трепетом касается строгих очертаний классической деревянной мебели, отражается в зеркалах, задорными искрами рассыпается по чопорным бра и роскошной люстре.

Замечаю богатый ассортимент бутылок на столе, стаканы и бокалы разной формы, ведерко со льдом, хаотично разбросанные упаковки таблеток. Разумеется, не выдаю истинных впечатлений ни словом, ни жестом. Остаюсь невозмутимой.

Мы располагаемся на удобном диване, невыносимо долго и скучно обсуждаем местный климат, покупку недвижимости, новые коллекции знаменитых дизайнеров.

— They’re watching me, (Они следят за мной,) — срывается леди Блэквелл.

Но я не сразу понимаю, что это срыв.

— Who? (Кто?) — выдаю машинально.

— Ghosts of the past, (Призраки прошлого,) — с утробным всхлипом заявляет женщина и тянется за черным ромом.

— Oh, — моя единственная реакция не заслуживает перевода.

Несмотря на мягкий солнечный свет, заполнивший пространство, квартира не кажется уютной, абсолютно не располагает.

Не потому, что я заперта в компании сбрендившей алкоголички и, возможно, наркоманки.

Не потому, что боязно признаться фон Вейганду в скором пополнении семейства.

Не потому, что на душе скребут кошки от неясных подозрений.

Жутко до одури именно здесь, точно врываюсь в склеп глубокой ночью. Отовсюду веет холодом. Леденеют кончики пальцев, а тело содрогается под напором пупырчатых мурашек.

— I know what you think about me, (Знаю, что вы думаете обо мне,) — леди Блэквелл делает несколько глотков и продолжает мысль: — You think I am crazy and you are right. (Думаете, я сумасшедшая и, вы правы.)

— I don’t think so, (Я так не думаю,) — лгу достаточно убедительным тоном.

Ненормальным лучше не сообщать об их ненормальности. По себе сужу.

— I’ve lost the sense of reality, (Я потеряла чувство реальности,) — она вновь прикладывается к бутылке.

— It happens. (Бывает.)

Особенно после таких доз, помноженных на лекарственные препараты. Кто подобрал ей антидепрессанты? Выпишите другие, эти явно не помогают.

— We all face difficult periods, (Мы все проходим через тяжелые периоды,) — готовлюсь толкнуть нудную речь: — It’s important to… (Важно…)

— I’ve done many cruel things and I regret, (Я совершила много жестоких вещей, и я сожалею,) — прерывает леди Блэквелл: — But if I had a choice, to go back and change anything I would leave it as it is. (Но будь у меня выбор, вернуться назад и поменять что-либо, я бы оставила все, как есть.)

Надеюсь, не покусает.

Вид бешенный — глаза горят, щеки раскраснелись. Ром вдохнул в нее колоссальную энергию, причем совсем некстати.

Ведь я успела полюбить вялую и недееспособную дамочку. Амеба, прием.

— Do you want to join? (Присоединитесь?) — леди кивает в сторону щедрых запасов.

— Later, (Позже,) — вежливо отказываюсь и вкрадчиво любопытствую: — Is it safe to combine alcohol with pills? (Безопасно ли смешивать алкоголь с таблетками?)

— I don’t care, (Мне все равно,) — меланхолично бросает она, прижимает бутылку к груди, откидывается на спинку дивана.

— You should be more careful, (Вам следует быть более осторожной,) — не удерживаюсь от совета.

Странный клокочущий звук вырывается из горла леди Блэквелл, нарастает с каждым прошедшим мгновением, постепенно превращается в истерический смех. Ее рот сводит в кривой усмешке, а грудь тяжело вздымается. Пальцы сильнее сжимают стекло, намертво впиваются в гладкую поверхность.

— I deserve death, (Я заслуживаю смерти,) — хрипло шепчет женщина. — I deserve most awful death. (Я заслуживаю самой ужасной смерти.)

— No, (Нет,) — по привычке не нахожу ничего более умного.

— I broke up with Chris, I can’t see him now. He doesn’t believe in… ghosts. (Я порвала с Крисом, не могу видеть его теперь. Он не верит в… призраков.)

Глоток.

— He feels no guilt. And I do. (Он не чувствует вины. А я чувствую.)

Еще один глоток.

— Then you’ll be forgiven, (Тогда будете прощены,) — уверяю без уверенности. — The past will let you go. (Прошлое отпустит вас.)

Леди Блэквелл не торопится отвечать, основательно прикладывается к горлышку, тонет в сладком забытье.

— I’ve sold my soul to the devil, (Я продала душу дьяволу,) — наконец говорит она. — I loved Chris, I wanted to be worth him. I had nothing but brain and appearance. The first and the only man who saw the real me, with all strong and weak points. He managed to develop my gifts, used me like nobody else could. (Я любила Криса, хотела быть достойной его. Не обладала ничем кроме ума и внешности. Первый и единственный мужчина, который видел настоящую меня, сильную и слабую. Он сумел развить мои таланты, использовал меня так, как никто другой не мог.)

Откровенность приобретает опасный оттенок. Змеится вокруг, предательски увлекая в скользкие путы чужих секретов.

— I worked for them, for Chris, for this sick bastard Morton and for the others. (Я работала на них, на Криса, на этого больного ублюдка Мортона и на остальных,) — слова пропитаны вязкой горечью, отдают полынным привкусом. — When I was an actress, I found many girls. Innocent and not, beautiful, sometimes clever, simply different. They dreamt to become rich and famous exactly like I did but they were not that lucky. Some knew the truth, some knew only the half. Most knew nothing at all and it was too late when they happened to find out. (Когда я была актрисой, находила много девушек. Невинных и нет, красивых, иногда умных, просто разных. Они мечтали стать богатыми и знаменитыми, в точности как я, но они не были столь удачливы. Некоторые знали всю правду, некоторые лишь половину. Большинство не знали ничего, и было слишком поздно, когда им случалось понять.)

Судорожно сглатываю, пробую сопоставить фрагменты головоломки воедино.

Нужна пауза, нужно подумать.

Андрей уже упоминал о вечеринках Мортона. О вечеринках… на острове? Что же там творится? Развлечения для закрытого клуба избранных? Именно об этом удалось раскопать подробную информацию фон Вейганду?

Разгадка близка, осязаема физически, осталась самая малость — понять, что скрывает их ложь, что покоится глубоко внутри.

— I lost count long ago; I destroyed so many lives, (Я утратила счет давным-давно; я разрушила так много жизней,) — бормочет леди Блэквелл. — I didn’t want to kill Jeff but when he found out the truth… there was no other way out. (Я не хотела убивать Джеффа, но когда он узнал правду… не было другого выхода.)

Настойчивые удары о дверь, будто гром среди ясного неба.

Тук. Тук. Тук.

Нагло жмут паузу на самом интересном месте.

— I waited only for you, (Ждала только вас,) — животный ужас наполняет взгляд женщины.

Очень надеюсь, а то не горю желанием встретить…

Тук. Тук. Тук.

Проклятый стук пробирает до дрожи.

Хозяйка квартиры лихорадочно набирает номер консьерж, спрашивает о посетителях, бледнеет и еле слышно, почти не раскрывая рта выдает:

— Nobody came, (Никто не приходил,) — приглушенно всхлипывает: — Not a single person after you arrived. (Ни души после вас.)

Странно. Кто же тогда рвется в гости? Наглый сосед?

Леди Блэквелл выбирает градус покрепче, присасывается к очередной бутылке, пьет так много и долго, что даже я начинаю ощущать признаки опьянения.

— She will take me to hell, (Она заберет меня в ад,) — причитает, отрываясь от спасительной анестезии.

Смотрю на часы, время не терпит, истекает стремительно и бесповоротно. В отличие от кредитки, свобода не безлимитна. Клетка захлопнется через минут тридцать, поэтому медлить нельзя. Доблестные стражи не слишком обрадуются, если потеряют меня. Пора возвращаться в примерочную, а выход только один.

Решительно поднимаюсь, направляюсь в коридор.

— Don’t let them in! (Не впускайте их!) — вопит леди Блэквелл, несется следом.

Определись с местоимениями — она, они… кого остерегаться?

— No! (Нет!)

Дама хватает меня за руку, умоляя не открывать замок, ударяется в рыдания, на все лады склоняя «призраки» и «проклятья», чем начинает дико раздражать.

Бояться надо не мертвых, а живых.

Например, лорда Мортона, неожиданно решившего проведать старую знакомую. Или Дитца, заглянувшего на огонек в обитель бывшей любовницы. Ну, или фон Вейганда, раскрывшего мою изощренную игру.

Даже затрудняюсь определить, какой из предложенных вариантов окажется хуже.

Прислоняюсь к двери. Ничего не слышно, никаких посторонних звуков.

Хорошая изоляция или отвлекает надоедливое сопение истерички за моей спиной?

Может, неизвестный визитер благополучно удалился?

Тук. Тук. Тук.

Несколько коротких и резких ударов разносят последнюю теорию в пух и прах, мигом заставляют подпрыгнуть на месте.

Черт побери!

Не верю в потустороннюю хрень.

Если это Мортон, то весьма забавно поймать его на эффект неожиданности — сбить с ног, перепрыгнуть бренное тело и убежать. Готовлюсь к худшему, даже не стараюсь урезонить зубцы кардиограммы. Делаю глубокий вдох, старательно жмурюсь, дабы не так страшно было.

Перекрестившись, быстро поворачиваю ручку, толкаю дверь вперед изо всех сил.

И — никого.

Здесь становится действительно не по себе. Настолько не по себе, что даже охота шутить пропадает.

Буквально пару секунд назад в эту самую дверь настойчиво стучали, а сейчас на пороге никого нет. Вообще, ни единой живой души. Как это возможно?!

Гребаный фильм ужасов, не иначе.

Изучив лестничную клетку, мой взгляд скользит ниже и замирает на НЛО, неопознанном лежащем (на полу) объекте. Завернут в рядовую упаковочную бумагу, вроде той, в которой нашим немцам присылали важные документы из-за бугра. Достаточно большой, плоский, прямоугольной формы.

Ладно, отбросим мистические причины и подумаем логически. Некто, допустим, коварный сосед, желает подбросить секретную информацию. Вполне логичное пояснение.

— Если бы призраки жаждали вашей гибели, они бы давно ее добились, — поворачиваюсь к леди Блэквелл, пробую взбодрить: — Зачем им стучать и оставлять посылки? Не тот уровень, поверьте. Просочились бы сквозь стену, свернули бы вам шею… хм, I’ll translate. (Я переведу.)

Впрочем, даму не слишком интересуют мои успокаивающие речи. Она крепче прижимает початую бутылку к груди, баюкает словно младенца.

— Open it, (Откройте,) — повторяет как заведенная, пятится обратно в гостиную.

— Why me? (Почему я?) — изумлению нет предела, вновь смотрю на циферблат и жестокие стрелки, не желающие замедлять ход.

Любопытство сгубило кошку, а меня истязало регулярно, посему шаловливые пальчики сомневались недолго, подхватили подозрительный объект, на поверку оказавшийся не тяжелее пачки бумаг.

— Well, let’s try, (Ну, давайте попробуем,) — милостиво соглашаюсь. — It can’t be something dangerous, yes or no? (Это не может быть что-то опасное, да или нет?)

Для бомбы слишком габаритное, взрывные штуковины обычно кладут в миниатюрные коробки.

Ну, в боевиках. Эй, ребята, вы же не собираетесь отступать от правил?

Быстро разделываюсь с упаковкой, осторожно избавляюсь от картонной защиты и совершенно успокаиваюсь, оценив прозаичное содержимое посылки.

— It’s only a portrait, (Всего лишь портрет,) — протягиваю разочарованно.

Обычная картина, ничего особенного, типа семья — женщина, мужчина и девочка.

Звон разбитого стекла заставляет меня вновь обернуться в сторону леди Блэквелл.

— Really? (Правда?) — она падает на колени, прямо на осколки разбитой бутылки, не боится ран, наоборот, смело шарит по полу, возможно, не чувствует боли. — A portrait? (Портрет?)

Подбородок судорожно дергается, губы приобретают землистый оттенок.

— I’ve sold it when she died, (Я продала его, когда она умерла,) — дрожащим голосом заявляет леди Блэквелл, захлебываясь в беззвучных рыданиях. — It came back to me when she really died. (Он вернулся ко мне, когда она действительно умерла.)

Теряю ориентацию в пространстве. У дамы явно начинается горячечный бред, не хватало еще сердечного приступа и трупа на моих руках. Прямо сплошные позитивные эмоции. Умеешь ты, Подольская, разнообразить досуг.

— I burnt it down but you see it is like a new one. (Я сожгла его, но видите, он как новый.)

Перевожу взгляд на картину, исследую с повышенным вниманием. Наконец, замечаю сходство.

— I keep on destroying it but it always comes back. (Я продолжаю уничтожать его, но он всегда возвращается.)

Женщина на портрете и есть леди Блэквелл. Роковая красавица, безжалостная и холодная стерва, выглядит гораздо моложе и увереннее, нежели теперь. А вот мужчина не такой привлекательный, старше ее лет на двадцать, вероятнее всего лорд, которого она столь удачно окрутила. Интересно, его звали Джефф? И девочка, еще подросток… падчерица, погибшая в автокатастрофе?

— In a week, in a months, in several years. (Через неделю, через месяц, через несколько лет.)

Эта девочка тоже напоминает кого-то. Только кого? Аккуратно уложенные темные волосы, карие глаза, удивительно правильные черты лица. Настоящий ангелочек, хорошенькая, а в упрямой складке пухлых губ читается твердый характер.

— Always back! (Всегда возвращается!) — сопровождается истошным воплем, вынуждает вынырнуть из размышлений.

Недобрые предчувствия пробуждает эта картина, будто живая иллюстрация жуткой тайны.

— There could be several portraits, (Могло быть несколько портретов,) — пожимаю плечами.

— It is unique! (Он уникален!) — восклицает леди Блэквелл. — It is the same, the only one existing in the world. (Тот же самый, единственный, существующий в мире.)

Похоже, ее вопли не особо беспокоят местных обитателей. Хоть бы скорую вызвали, угомонить буйную даму.

— The same frame! (Та же рама!) — тычет окровавленным пальцем в раму, для наглядности.

Господи…

— It was created twenty five years ago and it doesn’t change, doesn’t grow older, (Он создан двадцать пять лет назад, и не меняется, не стареет,) — рыдает, сжимает мелкие осколки в исцарапанных ладонях.

Когда же я перестану вляпываться в дерьмо?

— It is damned, (Он проклят,) — зачарованно смотрит на бордовые ручейки, обрамляющие запястья, струящиеся ниже, кружевом оплетающие локти.

Ставлю картину рисунком к стене.

— Now it looks much better, (Теперь смотрится намного лучше,) — вздыхаю с долей облегчения.

— Please, take it away with you, (Прошу, заберите его,) — умоляет леди Блэквелл.

Заверните мне проклятый портрет и пару кило героина. Спасибо, сдачи не надо.

— I am sorry but it is not possible, (Простите, это невозможно,) — очень стараюсь не крикнуть «Да ты охренела!»

— Please, don’t leave, (Прошу, не уходите,) — шепчет она, медленно ползет ко мне, не вставая с колен. — Don’t leave me alone. (Не оставляйте меня одну.)

— I have to go, (Нужно идти,) — резко отступаю назад. — I am already late. (Я уже опаздываю.)

Только не лапай меня этими кровавыми руками, только не…

Будто прочитав мои мысли, женщина замирает на месте. Смотрит жалобно и бормочет:

— I beg you. (Умоляю вас.)

Приходится задержаться, выслушать очередную порцию сбивчивых излияний.

О том, как она не верила ни в бога, ни в черта, но история с портретом опровергает все убеждения. О том, как периодически увольняли слуг, попавших в список подозреваемых. О том, как жуткий шедевр жгли в разных каминах и поливали кислотой, освещали в церкви и щедро окуривали шаманскими травами. О том, как вопреки всем законам разума, картина возвращалась к владелице.

Неужели я тоже так отвратно выгляжу, когда бьюсь в истерике? И фон Вейганд это терпит? Извращенец, чего уж.

Вызываю консьержа, вверяю леди Блэквелл на чужое попечение, обязуюсь прийти завтра в том же часу, оказать посильную поддержку и не пустить клинический случай на самотек.

Обидно терять благодатную почву для выведывания секретов, но минута промедления смерти подобна. Еще немного, и мой зад поджарят. Не на электрическом стуле.

Рисковать нельзя.

***

— Нам надо поговорить, — нагло вторгаюсь в святая святых.

Шпионские страсти в купе с мистическими приключениями очень стимулируют смелость. Когда день похож на аматорский сценарий триллера, то перестаешь обращать внимание на мелочи вроде…

Вроде этого тяжелого, прожигающего насквозь взгляда, который побуждает сжаться в комочек и слиться с общим интерьером кабинета.

— Не надо, — мрачно бросает фон Вейганд.

«Чудесно, — соглашается внутренний голос и настоятельно мне советует: — Вали, покуда кости целы».

— Надо, — повторяю с нажимом.

Леди Блэквелл призналась в убийстве мужа и пособничестве в грязных делах Мортона. Проклятый портрет терроризирует бедняжку, отнимая покой и сон. Мой мозг грозит сломаться от постоянно перегруза. Уже молчу про то, что я беременна.

— Нет, — спокойно отвечает фон Вейганд, возвращаясь к изучению стопки бумаг.

Не прогоняет, не гипнотизирует горящими глазами, даже не обещает покарать грубой физической расправой. Элементарно игнорирует.

— Мне надоело, — набираю побольше воздуха в легкие, готовлюсь произнести трогательную тираду: — Ты странно себя ведешь все это время, с первого дня в Лондоне ты какой-то не такой. Вижу и чувствую, есть тайна, что-то скрываешь. Дедушка снова действует на нервы и заставляет решить проблему, то есть меня? Новые задания от клуба избранных или совсем другое? Можешь не рассказывать. Но я не уйду, пока мы не поговорим. И я не замолчу, пока мы не поговорим. И, вообще, с места не сдвинусь, пока мы не поговорим.

Он собирает бумаги в папку, встает.

— Отлично, я ухожу, буду поздно, — проходит мимо и равнодушным тоном уточняет: — Завтра вечером.

— Издеваешься? — цепляюсь за его локоть, не контролирую вспышку ярости.

Фон Вейганд ловко перехватывает мою руку, безжалостно стискивает, причиняет боль и вынуждает закричать.

— Обещаю, мы все подробно обсудим, — хрипло шепчет на ухо. — А сейчас благодари судьбу за очередную отсрочку.

Отпускает, не удостоив прощальным взором. Хлопает дверью так, что вздрагиваю и покрываюсь мурашками.

Научусь понимать эти перепады? Вряд ли.

Мерю комнату шагами, останавливаюсь возле окна, прислоняюсь лбом к прохладному стеклу, пытаюсь остудить мысли.

Ладно, он просто не в духе много дней подряд. Всякое случается, неприятности на работе, хронический ПМС… к тому же, не ожидает услышать от любовницы ничего стоящего, сплошные выяснения отношений.

Фон Вейганд не догадывается, сколько интересных вещей я сегодня узнала.

Интернет гласит: покойного лорда Блэквелла звали Джеффри, что вполне сокращаемо до «Джеффа». Значит, Каро разделалась с беднягой, когда тот выведал страшные детали о подпольной деятельности горячо любимой супруги. Поставка девушек для состоятельных психопатов — прибыльный бизнес, но не самое лестное занятие. О таком не похвастаешь открыто.

Что случилось с падчерицей?

I’ve sold it when she died. (Я продала его, когда она умерла.)

Оставляет мало места фантазии.

Отец и дочь мертвы, поэтому пришла пора избавиться от сомнительной семейной реликвии. Зачем хранить изображение, постоянно напоминающее о преступлении?

It came back to me when she really died. (Он вернулся ко мне, когда она действительно умерла.)

Подозрения пробуждаются снова.

В чем разница между «умерла» и «действительно умерла»? Автокатастрофа не сработала, пришлось убивать девочку по второму кругу?

Вопросы традиционно переполняют сознание.

Неуничтожаемый портрет — месть призрака или тщательно разыгранный трюк, дабы довести до безумия?

Не верю в мистику, склонна к холодному расчету: однажды — это случайность, дважды — совпадение, трижды — враждебные действия. Верно припоминаю, мистер Бонд?

Разгадка близка настолько, что дышит в спину. Пусть в мыслях раздрай, я ощущаю легкое дуновение правды.

Слабость Мортона, страх Кэролайн, выигрышный козырь фон Вейганда.

Невероятно, и все же.

Что если речь идет об одном и том же?

Секрет — это не обязательно компрометирующее видео с расчленёнкой, и не смертоносная информация о теневых операциях на банальной флэшке, даже не важные документы, способные вывернуть наизнанку всю историю мира.

Секретом может быть человек, и та информация, которую он скрывает.

Глава 8.2

Следующий визит к леди Блэквелл только увеличил количество непоняток на квадратный миллиметр моего бедного маленького мозга.

Новый консьерж счастливо поприветствовал меня и пропустил наверх, что означало: хозяйка апартаментов как минимум жива и здорова. Однако стоило мне стукнуть в дверь, та отворилась без дополнительной помощи, а сие настораживало.

Обычно к незапертой квартире прилагается не слишком живое тело разной степени изуродованности.

Я помедлила пару минут, потопталась на пороге, изучила коридор на предмет опасности, а после крадучись ринулась в бой.

На полу никаких следов вчерашних происшествий — ни крови, ни осколков стекла.

Движусь дальше, вижу, что гостиная так же чиста. На столе прибрано — выпить нечего, стаканов нет, пачки таблеток отсутствуют.

Леди Блэквелл здесь и не пахнет. В прямом смысле, в том смысле, что перегаром не тянет.

Неужели ее похитили приведения? Вот так всегда, люди не верят потенциальным жертвам, обзывают их умалишенными, подымают на смех, зато потом…

Твою мать!

Кто-то прижимается ко мне сзади, притягивает с нечеловеческой силой. Ладонь надежно зажимает рот, лишая возможности закричать, выбивая воздух из легких. Тщетно пытаюсь вырваться из стального захвата.

Для призрака чересчур горячее тело.

Горячее, влажное и возбужденное. По крайней мере, в одной весьма ощутимой области, которая недвусмысленно упирается в мой многострадальный зад.

— I missed you a lot, (Очень скучал по тебе,) — шею обжигает шепот знакомого голоса с идеальным английским произношением.

Только не это.

Говорят, снаряд в одну воронку не попадает? Лгут.

Меня неожиданно отпускают на волю. Оборачиваюсь и тихо офигеваю, от подтверждения самых страшных предположений.

— You’re naked, (Ты голый,) — констатирую очевидный факт.

Голый Гай Мортон к вашим услугам.

Высокий, загорелый, отлично сложенный, покрытый капельками воды, с мускулатурой, по которой хочется изучать анатомию. Не перекачан, а идеально развит в нужных местах.

Во всех нужных местах, поверьте на слово.

Впрочем, это стоит увидеть. Развратная иллюстрация диких эротических фантазий.

Мне кажется или я увлеклась?

— I usually undress to take a shower, (Обычно раздеваюсь, чтобы принять душ,) — ухмыляется с довольным видом.

— And you don’t close the door, (И не запираешь дверь,) — нервно сглатываю.

Нельзя смотреть.

Не смотри туда, идиотка.

Черт, опять посмотрела.

— What may happen here? (Что может здесь произойти?) — пожимает своими невероятными плечами, нисколько не стесняется наготы, ибо уверен в неотразимости: — It is a very boring place. (Это очень скучное место.)

Н-да, к нему ночью явно не ломился пьяный сосед, распевая зажигательное «фантазер, ты меня называла!»

— I have to disagree, (Вынуждена не согласиться,) — нахожу силы посмотреть в карие глаза: — When will they come? (Когда они придут?)

— Who? (Кто?) — не въезжает Гай.

— I am not sure, (Не уверена,) — вздыхаю. — Sylvia, paparazzi, the audience. (Сильвия, папарацци, зрители.)

Намек понят, поскольку ангельское личико омрачает печальная тень.

— It was not my fault last time, (В прошлый раз не было моей вины,) — уверяет юноша. — I didn’t expect Wallenberg will come and find us kissing. (Я не рассчитывал, что Валленберг придет и застанет нас целующимися.)

— Actually you forced me to kiss, (Вообще-то, ты заставил меня,) — делаю ударение на главном.

— Yes, I am sorry, (Да, прости,) — тушуется он. — I am very sorry. I don’t how… (Мне очень жаль. Я не знаю, как…)

Окончательно прихожу в себя после первичного шока.

— Maybe you will…? (Может, ты…?) — мягко намекаю.

— I will…? (Я?) — Гай не проявляет особой сообразительности, но его брови так мило изгибаются, что можно простить любую глупость.

— Put on something, (Оденешь что-то,) — говорю прямо.

— One moment, (Минуту,) — обещает с лучезарной улыбкой и спешит исполнить просьбу.

— Thanks, (Спасибо,) — благодарно киваю.

Однако юный Мортон не прост, возвращается ко мне в полотенце, небрежно повязанном на бедрах. Определенно самая закрытая одежда на свете.

— Where is Lady Blackwell? (Где леди Блэквелл?) — возвращаюсь к наболевшему.

— I have no idea, (Понятия не имею,) — беззаботно отвечает Гай. — I arrived this morning. I have they keys as she allows me to stay here when my father goes mad. (Я прибыл утром. У меня есть ключи, потому что она разрешает жить здесь, когда отец сходит с ума.)

Сходит с ума? Ох, жажду представить в красках.

— His demands are getting higher and higher, (Его требования возрастают и возрастают,) — хмуро бросает парень.

Вынуждает участвовать в кровавых оргиях и приносить в жертву красивых девственниц?

— It doesn’t matter, (Не важно,) — отмахивается.

Действительно, опустим несущественные мелочи.

— Have you made friends with my auntie? (Подружилась с моей тетей?)

Конечно, стали не разлей вода.

— Something along that line, (Вроде того,) — говорю уклончиво. — Have you seen the portrait? (Ты видел портрет?)

Зря не сфотографировала картину на телефон в прошлый раз. Необходимо взглянуть на трагически погибшую наследницу Блэквеллов, подтвердить или развенчать подозрения.

— With your auntie, a man and a girl, (С твоей тетушкой, мужчиной и девочкой,) — поясняю для верности.

Тем не менее, результат неутешителен. Гай явно впервые слышит о проклятой вещице.

— Well, so she just disappeared and didn’t even inform you, (Ну, она просто исчезла и даже не сообщила тебе,) — перевожу беседу в иное русло.

Ничего странного, а? Не вызывает сомнений?

— Why should she inform me? (Почему она должна сообщать мне?) — искренне поражается юноша. — What happened? (Что случилось?)

— I have no idea, (Понятия не имею,) — копирую его изумленный тон. — I advise you to find Lady Blackwell and take care of her. She behaved very strange yesterday, she takes all these drugs and drinks too much. It is not very good for health. (Советую тебе найти леди Блэквелл и позаботиться о ней. Вчера она вела себя очень странно, она принимает все эти таблетки и пьет слишком много. Это не очень хорошо для здоровья.)

Он задумчиво кивает, прислоняется к стене, окидывает меня с ног до головы прекрасно отработанным взглядом:

— Do you wish a cup of coffee? (Хочешь кофе?)

С тобой чего угодно захочешь.

— You’re nervous, (Ты напряжена,) — обольстительная ухмылка. — I may help you to relax. (Могу помочь расслабиться.)

— Sounds scary, (Звучит пугающе,) — направляюсь к выходу во избежание искушений.

— I don’t want to scare you. (Не хочу пугать тебя.)

Его рука ложится на мою талию, удерживает рядом, не позволяет уйти.

— I still hope we can have more. (Надеюсь, мы можем получить больше.)

— More problems? (Больше проблем?) — хмыкаю. — I think you’ve got enough. (Думаю, ты получил достаточно.)

— Last time I’ve lost, (В прошлый раз я проиграл,) — легко соглашается он, но не намерен признавать полное фиаско: — Next time I’ll win. (В следующий — выиграю.)

Мазохист? Ловит кайф, когда его бьют? Или серьезно надеется на успех?

— I can beat Wallenberg if I want to, (Я могу побить Валленберга, если захочу,) — уверенно произносит Гай, склоняется ниже. — But I have no interests right now. We are in one team. (Но у меня нет интереса сейчас. Мы в одной команде.)

Лорд-псих настолько псих, что даже его родной сын готов примкнуть к противнику.

— Give me an interest and I’ll fight, (Дай мне интерес, и я буду бороться,) — произносит прямо в мои губы, почти касается, но не спешит поцеловать.

Будем объективны: красивый, сильный, опасный. Пусть еще не мужчина, но мальчик, подающий большие надежды. К тому же, богат, будущий лорд, достойная кандидатура.

Нравится? Однозначно.

Возбуждает? Словно по лезвию ножа.

Подарю интерес?..

— No, (Нет,) — отвечаю твердо и четко, сбрасываю его руку, разрываю связь.

Почему?

Потому что он — не Алекс.

***

По дороге из магазина в отель тысячу раз успеваю отругать собственную глупость и самонадеянность, ведь сутенер-зануда чуть не поймал меня. Он нагло сунулся в примерочную, растолкав консультантов, заглянул за шторку и…

Все-таки повезло вовремя вернуться, успеть идеально.

— Насилуют! — завопила я на полной громкости.

— Простите, — отшатнулся Андрей.

— Поглядываете на хозяйскую вещь? Не хорошо, ох, как не хорошо, — мстительно щурюсь.

— Проверяю, — оправдывается и спешит ретироваться.

Разумеется, не спускаю случившегося, достаю сутенера издевками и подколками, но на душе муторно.

Останься бы я попить кофе с Гаем, загляни бы в музей, опоздай хоть на минуту — расстрел без суда и следствия. Расстрел и подземная камера пыток. Нет, сначала камера пыток, а потом…

Короче, не важно.

Разве можно быть настолько тупой? Рисковать ребенком? Злить фон Вейганда, когда над горизонтом уже сгустились тучи?

Бросаю несколько шпилек в адрес Андрея, пытаясь расслабиться, далее с чистой совестью захожу в спальню, устало вздыхаю и хлопаю в ладоши, чтобы включился свет.

Словно по мановению волшебной палочки. Никогда не устану удивляться современным технологиям. До чего дошел прогресс.

Поскорей бы принять расслабляющую ванну, избавиться от напряжения. Разминаю шею, начинаю спешно расстегивать куртку, швыряю ее на пол.

— Поговорим? — вкрадчивый вопрос вынуждает вздрогнуть всем телом.

— Нельзя так подкрадываться, — поворачиваюсь к фон Вейганду.

Он вольготно расположился в кресле, пристально следит за каждым моим движением.

— Я просто ожидал тебя, — произносит нарочито мягко.

Надеюсь, ничего не подозревает.

— Как прошел день? — невинно интересуется, заставляя мысленно перебирать худшие варианты.

Узнал про регулярные вылазки в центр города? Про мою встречу с леди Блэквелл? Про обнимашки с голым Мортоном?

— Нормально, — с трудом проглатываю ком в горле.

— Я обещал подробное обсуждение, — неторопливо поднимается.

Нет, если бы узнал, то кнут бы уже безжалостно полосовал мою нежную кожу.

— Продолжай, не останавливайся, — подступает все ближе.

— Ты о чем? — в целях безопасности делаю несколько осторожных шагов назад.

— Раздевайся, — усмехается очень недобрым образом.

— Мне и так комфортно, не беспокойся, — не сдерживаю идиотский смешок. — Общаться можно одетыми.

— Раздевайся, — напускная веселость разом выветривается, приказной тон не оставляет права выбора.

Упираюсь в стену, четко понимаю, пути отступления отрезаны. Бежать некуда, при любом раскладе догонит и возьмет свое.

— П-пожалуйста, — кусаю губы, отчаянно стараюсь не разрыдаться.

Не сейчас, не так.

Слишком устала, слишком разбита.

— Хватит ныть, — грубо обрывает фон Вейганд, неотвратимо приближается.

Голод хищника ощущается взмокшей кожей, мельчайшей клеточкой беззащитного тела. Зверь жаждет обладать любимой игрушкой в полной мере, терзать и разрывать на части, наслаждаться ужасом. Слизывать свежую кровь, причинять боль и упиваться властью над податливой плотью.

Аппетит раздразнило то, что заставляло воздерживаться столь долгий срок. То, что делало его мрачным и молчаливым. Некая угроза. Теперь же тяжелые цепи исчезли, а преграды в одночасье рухнули.

— Я буду обсуждать и показывать, — стремительно сокращает расстояние между нами, с издевкой заявляет: — На примерах.

Не контролирую эмоции, действую подсознательно, руководствуюсь первобытным инстинктом.

Закрываю живот руками, охраняю бесценный дар. И этот жест выдает мою страшную тайну, звучит громче самых красноречивых слов.

Не отмотать назад, не исправить.

Под неверящим взглядом фон Вейганда теряю биение собственного пульса. Падаю в бездну, погружаюсь в ледяную пустоту.

Глава 9.1

Все мы там будем.

Кто-то позже, кто-то раньше.

Не столь важно, когда именно и каким образом.

Кто-то сразу, с первого взгляда, со школьной скамьи. Кто-то под конец, утратив всякую надежду, отчаявшись и больше не желая перемен.

Кто-то навсегда, до полного помешательства, до последнего вздоха. Кто-то каждый месяц или, может, реже, каждый год, для галочки, лишь бы поддержать хорошую форму.

Кто-то искренне, надрывно, поставив под удар собственное благополучие, бескорыстно, не ожидая получить ничего взамен. Кто-то расчетливо, осторожно, крадучись под покровом ночи, по строгому расписанию и ради радужных перспектив.

Все мы будем в… любви.

Будем любить.

Любить вечно, пафосно и трагически, заламывать руки, рыдать под шепот меланхоличных мелодий. Любить безответно, страстно, исступленно, сочиняя поэтические строчки, порой бездарные, порой не очень. Любить жертвенно, подчас во имя, подчас вопреки, упиваясь страданиями, погрязнув в болоте чистейшего эгоизма и на пустом месте взрастив розовые мечты.

Любить словно в книжках, будто на манящем экране кино, сначала точно наполнять любой поступок глубоким смыслом, а после малодушно вырубать контроль. Любить насмерть и сильнее смерти, очертя голову, бросаться вниз, расшибаться в лепешку, просить добавки, возвращаться за новой порцией боли, за спасительной дозой, без которой света белого не видим, горько стонем от обиды.

Любить за стабильность, комфорт, ощущение теплого одеяла поверх обнаженной кожи, и заботу, ограждающую от мирских невзгод. Любить удобно, почти не напрягаясь. Любить, защищая от зла, решая сложные проблемы, наслаждаясь иллюзией превосходства. Любить, получая власть и уверенность, ибо все в порядке, движется гладко, безупречно расписано по нотам.

Любить, обманываясь и обманывая, целуя и подставляя щеку, сломавшись и ломая, предлагая компромисс и выдвигая ультиматум. Любить грешных и святых, идеалистов и циников, достойных людей и последних ублюдков. Любить в стильно меблированной гостиной и в обшарпанной коммуналке, под дулом пистолета и на солнечных курортах, в кабинетах известных руководителей и за стальными прутьями решетки.

А, впрочем, любовь случается разная.

Попадается и дешевая подделка, выгоревшая на солнце, и натуральный бриллиант, упрямо сверкающий на зависть многим.

Вариаций не перечесть: слепящая похоть, полезная привычка, возможность удачно пристроить свой зад или подавить чужую волю, потребность самоутвердиться, желание быть нужным.

И, наконец, есть любовь настоящая.

Пусть мало кто ее встречал лично, все о ней говорят, склоняют направо и налево, успешно затыкают брешь, не замечая подвоха. Здесь как в любом соревновании — разыграть партию подвластно каждому, но главный приз придется заслужить.

Придется довериться, обнажить то, что никогда не показывал остальным, о чем даже сам боишься подумать. Заткнуть инстинкт самосохранения и вложить заряженное оружие в дрожащие пальцы ближайшего на свете человека, который не просит особого разрешения, приходит и остается рядом, сливается с твоим дыханием, струится по венам, отбивается в каждом ударе сердца.

Так не упускайте же единственный шанс. Не теряйте среди фальшивых декораций, не позволяйте гибнуть под обломками вечных ценностей. Держите крепче, не сдавайтесь.

Если и стоит дальше топтать пыльные дороги уродливой реальности, то во имя чего, как не во имя… любви?

Ну, той самой, которая настоящая.

***

Похоже у меня проблема.

Нет, иначе.

У меня ох*енно огромная проблема.

И это не просто похоже. Это, блин, очевидно на все сто гребаных процентов.

В критической ситуации приличная леди обязана мигом бухнуться на пол. Где долбанный обморок, когда так нужен?

«Приличная», — ехидно намекает внутренний голос, но я не обижаюсь.

Если слишком долго противостоишь чудовищами, бездна начинает всматриваться в душу, в самое нутро. Оплетает горло скользкими щупальцами, немилосердно сдавливает плоть в железных тисках, отбирает остатки разумных мыслей. Вынуждает падать ниц, униженно молить о возвращении обратно, к истокам, к той роли, которую уже не суждено сыграть.

Говорят, глубокое погружение в себя вызывает болевые ощущения. Правду говорят.

Пожалуйста.

В последний раз — пожалуйста.

— Прости, — облизываю пересохшие губы, напрасно пробую избавиться от скопившейся во рту горечи.

Руки рефлекторно закрывают живот, защищают дитя, сжимаются сильнее, повинуясь первобытному инстинкту.

Честно, отныне перестаю доставать тупыми просьбами, только помоги.

Господи…

Вспышка удивления в черных глазах переплетается с абсолютным неверием в реальность происходящего. Доля растерянности, будто тайное откровение, признание, вырванное под жесточайшими пытками. Но вскоре ослепляющий вихрь чувств сменяет ледяной вакуум. Парализующая и зияющая пустота, пробирающая до нервного трепета в каждом позвонке.

Лоб покрывает испарина, пульс выключается, к горлу подкатывает тошнота. Полностью теряю самообладание, когда вкрадчивый вопрос разрезает тишину:

— Беременна?

Понимаю, тайное неизбежно становится явным.

Но лучше позже, чем раньше.

Вообще, лучше — никогда.

— Да, — шепчу, едва разлепив губы.

Вколите кислород прямо в легкие.

Bloody hell (Проклятье).

Не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть, словно под дых врезали тяжелым ботинком.

— Неужели? — тихо уточняет.

Фон Вейганд безуспешно пытается вернуть контроль над ситуацией, не справляется с поставленной задачей. Сумеречный штиль настораживает, служит немым преддверием яростного шторма. Оттенки эмоций скупо проступают свозь маску — желваки напрягаются в безотчетном стремлении обуздать гнев, уголки губ судорожно дергаются, опускаются вниз.

— П-поверь, — неловко запинаюсь.

— Как это произошло, — бормочет пораженно.

— Обычно так бывает, если люди не предохраняются, — виновато пожимаю плечами.

— Срок? — глухо интересуется он.

— Четыре месяца, хотя нет, почти пять, — расплываюсь в дебильной улыбке. — Сомневаюсь, как правильно рассчитать. В Инете пишут, от последнего дня месячных, но не факт ведь, что сразу после них… короче, около девятнадцати недель, поэтому аборт никак не светит.

Впору постебаться на тему «оттяпаю половину имущества» или «заставлю исправно платить алименты», но я осекаюсь под прожигающим взором.

Фон Вейганд проявляет мало радости.

Не скоростной поезд, не реактивный самолет. Апокалипсис собственной персоной решил нанести дружественный визит.

Сверхъестественное чутье подсказывает — сейчас будут бить. Возможно, даже ногами.

— Ладно, мы оба виноваты, не находишь? — выдаю поспешно, безрассудно усугубляю ситуацию, нарываюсь на мучительную казнь. — Вот только… каких последствий ожидал? Думал, рассосется? Совсем пронесет? Без взрослых штук вроде презервативов и гормональных таблеток — вряд ли.

— Значит, ребенок мой, — медленно кивает, не позволяет разорвать зрительный контакт, словно гипнотизирует горящими глазами.

— Нет, Леонида, — ударяюсь в рискованный юмор. — Помнишь, встречались с ним в Киеве пару лет назад? Ох, черт, я же с ним не спала. Допрос под кнутом не даст солгать. Это ты первый и единственный мужчина на все времена.

Осторожно, высоковольтное напряжение приводит к словесному поносу.

Ну, при данном раскладе уж точно.

Надо сбавить обороты.

— Конечно, ребенок твой, — говорю с нажимом. — Чей же еще?

Ничего не отвечает, просто отворачивается, поднимает куртку с пола и, не глядя, больше не проявляя ни капли внимания, протягивает мне.

— Собирайся, поедем к врачу.

— Зачем? — недоумеваю.

— Врач проведет осмотр и предложит нам методы решения… этой проблемы, — следует ровное объяснение.

— Что? — отказываюсь верить, истерично восклицаю: — Проблемы?!

— Собирайся, — твердо повторяет фон Вейганд. — Не заставляй применять силу.

Хватаю его запястье, сжимаю до боли.

— Не знаю, почему ты не хочешь детей. Из-за чокнутого деда, глубокой психологической травмы, дурацких принципов… в сущности, плевать, — полыхаю от гнева: — Но не смей называть нашего ребенка проблемой!

Он резко отстраняется, будто обжегшись, быстро отступает, отбрасывает куртку. И то новое, что успеваю уловить в темноте его взгляда, гораздо хуже привычной агрессии.

Страх. Неприкрытый, толкающий в пучину безумия, всепоглощающий и бесконтрольный, напрочь лишающий воли.

Я видела этого мужчину разным и никогда — напуганным. Я изучила тысячи настроений. Сосредоточенных и расслабленных, жаждущих и сытых, грубых и нежных, уверенных и обеспокоенных. Но я ошибалась, полагая, будто ему чужд ужас.

Ничто человеческое ему не чуждо.

— Чего ты боишься? — неожиданно подступаю ближе, намереваясь замкнуть пространство между нами.

Фон Вейганд делает шаг назад, предупреждающе вскидывает руку, жестом призывая замереть и не совершать фатальных ошибок. Он избегает не только откровенной беседы, он опасается прикосновений. Не желает касаться меня. Словно брезгует или…

— Что произошло? — голос предательски срывается, сбивчиво шепчу: — Парни очень часто страшатся ответственности, отказываются переходить на более серьезный этап отношений и предпочитают развлекаться дальше. Но тут другое, верно?

Мгновения тянутся невыносимо долго, не выдерживаю, отчаянно требую:

— Скажи, я должна понять.

Он колеблется, не торопится открыто признаваться, обнажая мрачные секреты, а когда начинает говорить, мое сердце обрывается.

— Пришлю охрану, — заключает коротко и сухо.

Разворачивается, идет к выходу, позорно дезертирует с поля боя.

— Не переживай, они будут осторожны, — обещает напоследок.

Тупо смотрю на равнодушно захлопнувшуюся дверь, чувствую приближение истерики.

Потом, не сейчас. Соберись и мысли трезво.

Бесполезно сопротивляться, некуда бежать. Без документов, в окружении амбалов ставка на успех ничтожна. Вырваться не получится. Можно кричать, царапаться, осыпать проклятьями, врезать пониже пояса. Но в результате меня угомонят, мирно скрутят и обездвижат без значительного вреда для здоровья.

Думай, давай, Подольская, думай.

Шансы вырваться из отеля мизерные, а вот из больницы… врач ведь подразумевает наличие больницы? Видно, штатному лекарю подобный осмотр не осилить или же не хватает необходимого оборудования.

Запихиваю пачку наличных в задний карман джинсов, еще пару пачек — в куртку.

Пока не придумала как, однако обязательно ускользну, хотя бы выиграю время. Город немного изучила, английским владею — уже проще. Вдруг повезет, и добрый бандит подделает паспорт для бедной девушки?

Спокойно встречаю телохранителей на пороге, позволяю вывести себя из номера. Лихорадочно разрабатываю план, так легче бороться с преступной слабостью, хорошо отвлекает от переживаний, помогает настроиться на позитивный лад.

В коридоре сталкиваемся с Андреем. Преданный слуга остается в гостинице, хозяин не зовет на выезд.

«Что вы натворили?» — с укоризной вопрошают наглые сутенерские глаза.

«Хотелось бы знать», — горько усмехаюсь.

Два качка аккуратно зажимают меня на заднем сидении авто, отрезая пути к отступлению. Стараюсь не дергаться, не издаю ни звука, надеясь усыпить вероятные подозрения.

Постепенно понимаю, молниеносное бегство фон Вейганда и есть ответ. Ключ к разгадке.

Это не брезгливость, не страх перед ответственностью и завершением разгульной молодости.

Это боязнь причинить боль.

Слишком зол, опасается преступить последнюю черту и совершить непоправимое, уничтожить самое дорогое. Но даже дикий зверь охраняет детенышей, плоть от плоти своей никогда не даст в обиду.

Кто же тогда…

For whom my heart longs? (Кого жаждет мое сердце?)

***

Разумеется, не стоило предвкушать, что фон Вейганд упадет на колени, обольется слезами счастья и, выплясывая вокруг танец с бубнами, хрипло затянет лиричное “oh, my Love, my Darling” (о, моя любовь, моя дорогая).

Зато помечтать можно.

Впрочем, и без лишних мечтаний моя жизнь смахивает на мексиканский сериал.

Бесконечные скандалы, интриги, расследования. Испытания и проверки на прочность, преступления и наказания, переплеты один хлеще другого. Веселая семейка в виде дедули-нациста и милой бабушки с неоднозначным прошлым. Стервозная жена, не упускающая возможности подгадить. Сутенер-зануда, преследующий по пятам.

Копнем в массовку глубже? С превеликим удовольствием.

Разрешите представить колоритных персонажей — местная сумасшедшая (леди Блэквелл), опасный псих, косящий под клоуна (Дитц), и не менее опасный псих с явными задатками успешного маньяка (Мортон), его ангелоподобный сынок-бабник (Гай), страдающий тягой к эксгибиционизму.

Прибавим убийства, пропавших девушек, проклятые портреты и тайную организацию, распустившую сети по всему миру.

Такими темпами вытянем на крутой голливудский блокбастер.

Ну, а че, замутим sex, drugs & rock 'n roll (секс, наркотики, рок-н-ролл)… хм, то есть секс, стрельбу, чьи-нибудь отрубленные конечности, кровь фонтаном, обязательно крупным планом и в 3D.

Хотя нет, унылый отстой получается.

Какой нафиг крутой голливудский блокбастер без Джейсона Стэтхэма? Критикам на смех.

Раз сериал, так тому и быть. Всегда планировала слетать в Мексику.

Соглашусь, мне следовало нервничать и метаться в поисках оптимального выхода, а не предаваться праздным рассуждениям и украдкой хихикать, будто в карманах вместо смятых купюр притаился портативный БТР, комплект мачете или набор юного киллера.

Однако волнение плохо сказывается на психике.

Особенно на моей истерзанной психике, которую давно показано пролечить в учреждении с широким ассортиментом веселящих лекарств и мягкими стенами.

Поэтому дорогу на эшафот, тьфу, в больницу я старалась подсластить, как могла. Иначе бы точно не выдержала и сорвалась. Попыталась бы оглушить охранников, выдавить стекло и рыбкой шлепнуться из окна на проезжую часть, под гостеприимные колеса других авто.

Если сейчас посчитали подобный план паршивым, то это я вам просто ничего не пояснила касательно альтернатив. Мозг трудился на износ, исправно разрабатывал потенциально непригодные идеи, чтобы через долю секунды разнести их в пух и прах.

Меньше трепыханий, больше дела. Ориентация на результат.

«И тебе совсем не интересно, почему фон Вейганд разъярен из-за беременности, почему настолько против ребенка, что боится остаться наедине, даже сел в другое авто, заранее избегая очередной порции расспросов», — невинно произносит внутренний голос.

— Заткнись, — советую беззлобно.

«Что изуродовало его? Что превратило в чудовище?» — не унимается, копает дальше.

— Такое нельзя угадать, — признаю с нескрываемым сожалением.

— Are you all right? (Вы в порядке?) — робко спрашивает охранник.

Неужели испугался сбивчивого бормотания под нос?

— More than ever, (Больше, чем когда-либо,) — лгу, не краснея.

Мотор глохнет, ведь мы аккуратно тормозим, потихоньку выгружаемся из уютного салона.

Шоу начинается.

Обидно сознавать, что придется бежать, что нельзя нормально поговорить, достучаться до здравого смысла. Что безопаснее искать приют в лабиринтах чужого города, чем остаться рядом с тем, без кого трудно дышать.

Ничего, справлюсь.

Кошка падает на четыре лапы, отряхивается и шагает дальше.

Тоже сумею. Во всяком случае, попробую.

***

Больница оправдала самые смелые ожидания. Многоэтажное здание с налетом старины, в таком легко потеряться, заплутать среди витиеватых коридоров и быстро замести следы. Нет ограждений и строгой системы пропускного контроля — беги в любом направлении. Уютный ресепшн, стеклянные столики, кожаные диваны, информационные стенды.

Столпотворение вокруг невероятно воодушевляет. Народу полным-полно, к счастью, не частный дом и не подпольный кабинет.

Однако ступор не позволяет перейти к активным действиям. Зависаю в спящем режиме.

Но я была бы не я, если бы не постаралась разговорить фон Вейганда в романтической обстановке. Только представьте — лифт мягко взмывает в небо, охранники интимно прижимаются к нам со всех допустимых фронтов… самое время выяснить отношения.

— Ничего не хочешь объяснить? — тупо, тем не менее, в качестве прелюдии сойдет.

Тишина.

— Окей, глупо надеяться на нормальную человеческую реакцию, потому что твоя реакция практически никогда не бывает ни нормальной, ни человеческой, — суицидальный переход.

Нет ответа.

— Стесняешься при них сказать? — обвожу скопище амбалов выразительным взглядом. — Они же ни бум-бум по-русски.

Уничижительное молчание. Даже бровью не повел, косит под глухонемого.

— Значит, не заслуживаю крохотного объяснения, не обязательно в деталях, пусть намеком или в обычной уклончивой манере, — цепко впиваюсь пальцами в его руку, нарушаю негласный пакт о ненападении.

Вздрагивает, словно от ядовитого укуса, изменяется в лице, хмурится и мрачнеет пуще прежнего, удостаивает отрывистым приказом: