КулЛиб электронная библиотека 

Лукавый [Дмитрий Васильев] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Дмитрий Васильев Лукавый

— …аминь! — иерей Сергий перекрестил больного после соборования. Его помощник собирал в чемоданчик святые дары, прислушиваясь к разговору священника и лежащего в постели приболевшего прихожанина.

— Батюшка, ко мне почти каждый день является дьявол и душит меня, — лежащий в кровати мужчина преклонного возраста выпучил глаза, положив ладони на горло — Душит и вещает мне прямо в лицо: «Все что сделано, исповедью и причастием не исправишь! Гореть душе твоей в аду, и никто тебе не поможет. Не осталось святых! Скоро, скоро придет время, когда на земле воцарится Сатана!». Жуть, отец Сергий. Из пасти смердит, от ручищ его по всему телу жар расползается, будто в жилы раскаленного свинца налили. От тяжести ни руки, ни головы не поднять… Когда в себя прихожу, как правило, на полу лежу, обмочившийся, а на душе тоска и пустота. Хоть в петлю лезь!

— Так, может, Враг рода человеческого того и добивается, чтобы вы, Андрей Михайлович, на себя руки наложили, дабы навеки душу свою погубить?! Как думаете? — Священник с хорошо наигранной отцовской теплотой посмотрел в глаза мужчины, мимоходом взглянув на настенные часы. Эти душеспасительные беседы хороши, если не надо никуда спешить, а ему сегодня еще надо посетить старушку-прихожанку, освятить квартиру в новостройке и успеть в школу на родительское собрание к сыну — А что же, вы один в болезни, неужели некому за вами приглядеть?

— Так нет у меня детей. Не дал Боженька. В прошлом году жена преставилась, с тех пор один и живу.

— Ну, а родственники у вас есть? — делая заметку в голове, уточнил батюшка.

— Племянник жены — единственный родственник. Я же детдомовский… А он, окаянный, совсем никчемный человек. Нет в нем страха Божьего. В грехе живет!

— Хм… — священник задумался — Я, пожалуй, буду вас навещать раз в неделю…

— Да?! — глаза пожилого человека радостно загорелись — Храни вас Бог, батюшка. А что мне с бедой-то моей делать?

— Как в Святом писании сказано: «И не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить, а бойтесь более того, кто может и душу и тело погубить в геенне (Матф. 10:28)»

— Так я людей и не боюсь. Я диавола страшусь, аж до жути!

— М-м-м… — отец Сергий понял, что не к месту процитировал стих из Нового Завета, покопался в памяти и продолжил — Андрей Михайлович, вы не перебивайте, а дослушайте до конца.


— Простите, батюшка, грешен! — старичок перекрестился несколько раз и с детской доверчивостью уставился на иерея.

— Так вот, в Писании сказано: «Имейте нрав не сребролюбивый, довольствуясь тем, что есть. Ибо Сам сказал: не оставлю тебя и не покину тебя (Евр. 13:5)» Уразумели, о чем сии строки вещают?

— Не совсем, батюшка. С возрастом скудоумен стал, многого перестал понимать…

— Все просто, живите малым и Господь вас не покинет, а диавол, глядя на чистоту помыслов, спасует пред аскезой вашей, ибо сказано: «Утешайтесь надеждою, в скорби будьте терпеливы, в молитве постоянны (Рим. 12:4)». Избавьтесь от всего лишнего. От материального и духовного. Пусть в сердце вашем живет лишь Бог. Кайтесь и молитесь. Всегда произносите молитву Иисусову. Проснулись, тут же в душе вашей должны звучать слова: «Господи, Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя грешного» и диавол отступит, если жить будете по писанию.

— Батюшка, так я ведь и живу по писанию. Молитвенное правило дважды в день творю, каждую неделю на исповедь и причастие в церковь хожу…

— Не слышите вы того, что вам Святое Писание говорит, — иерей грустно покачал головой и вновь процитировал Новый Завет — «Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему (Откр.3:20)». Голосом моим Господь стучит в закрытую дверь души вашей, а вы не слышите…

— Ох, батюшка, грешен, не слышу! — старик совершенно растерялся и внимал каждому слову отца Сергия, как загипнотизированный — Наставь, батюшка, меня убогого, глухого и незрячего на путь истинный!

Отец Сергий, чуть шевеля губами, произнес «Отче наш», мимоходом взглянул на старика и более внимательно на своего помощника, семинариста Михаила. С помощником отцу Сергию не повезло. Высокий, крепкий парень с пудовыми кулаками совершенно не был приспособлен к современной жизни и, уж тем более, к службе в самом крупном храме их городка, куда Михаила должны были направить в этом году третьим священником после окончания семинарии и рукоположения. Мужественное лицо и богатырское сложение не помогали Михаилу в его проблеме: на публике он моментально терялся, начинал заикаться, путать слова и краснеть. Да и слишком он был прост, двух слов связать не мог. Рыцарь без страха и упрека. А, как пелось в песне Высоцкого: «Кто без страха и упрека, тот всегда не при деньгах…». Отец Сергий перекрестился и продолжил общение со стариком:

— В наш храм очень часто приходят сирые и убогие, и мы им помогаем в меру сил: кому операцию оплатить, а кого и просто накормить. Приход у нас большой, окормляем почти половину города, так страждущие в наш храм в основном и приходят… — иерей взглянул в глаза внимательно слушающего пенсионера. К сожалению, намеков тот не понимал и смотрел на священника преданным взглядом — Вы меня понимаете?

— Да, конечно понимаю, времена сейчас не простые, многие нуждаются в помощи — старик закивал головой в подтверждение своих слов.

— Андрей Михайлович, как вы думаете, откуда берутся средства на помощь страждущим?

— Ну… — старик почесал затылок — Наверное, с миру по нитке — нищему рубашка?!

— Правильно понимаете, — священник вытянул в сторону старика указательный палец — А вот лично вы, чем церкви помогли?

— М-м-м… — Андрей Михайлович растерялся и стал в поисках ответа кидать взгляды в различные углы комнаты — Да, ничем, получается.

— Вот! Потому к вам диавол и является, глумится над вами, что молитесь вы, исповедуетесь, а нет в вас истинной Веры!

— Так, а что делать-то, батюшка?!

— Ответьте мне на такой вопрос, Андрей Михайлович. В случае вашей смерти, все, что вы нажили, кому достанется?

— Так это, племяннику жены, наверное…

— Никчемному человеку, который, с ваших слов, живет в грехе.

— Ему, подлецу. — старик резко кивнул головой и сжал кулаки — Все ему, антихристу, достанется.

— Ему, а не тем, кто в этом нуждается. Так что, если хотите снять груз с души вашей, завещайте ваше имущество сиротам и молитесь, молитесь, молитесь… — священник сложил ладони крест-накрест на груди, прикрыл глаза, и по двигающимся губам можно было понять, что он вновь читает молитву.

— Так и сделаю, батюшка, вот болезнь отступит, тут же пойду к нотариусу и напишу завещание, чтобы после моей смерти квартира и дача достались детскому дому, в котором я воспитывался.

— Андрей Михайлович?! — иерей вздохнул и вновь перекрестился — Что же вы, как ребенок несмышлёный? Продаст директор детского дома вашу недвижимость или сдавать будет, а деньги все себе заберет.

— И то верно! Так как поступить тогда?

— Храму завещайте! А мы уже все сделаем, как надо. И похороним вас по-божески, и поминать будем добрым словом. Да и смерти вашей скоропостижной желать не станем…

— Правильно, батюшка, храму завещаю, сниму груз с души. Зачем мне эта квартира, на тот свет ее не заберешь.

— Вижу, Андрей Михайлович, что встали вы на путь истинный. И, чтобы вам не утруждаться, я завтра сам к вам зайду, с нотариусом. Завещаете квартиру и дачу на мое имя, как на официального представителя церкви. Теперь мы пойдем, а вам я вот, Святое Писание оставлю, читайте перед сном, после молитвы.

Священник и Михаил уже вышли из подъезда, когда отец Сергий обратился к семинаристу:

— Миша, а чемоданчик где?

— Ой, это, ну, сейчас принесу, видать, как бы, в квартире забыл, типа.

Парень стремглав бросился в подъезд, а отец Сергий проводил его неодобрительным взглядом, сильно сомневаясь, что такой невнимательный и косноязычный человек сможет сделать карьеру даже на пути белого духовенства. Скорее, проживет всю жизнь в роли рядового иерея, перебиваясь то тут, то там. Кто захочет «спонсировать» такого?

Михаил уже собирался позвонить в дверной звонок, но вспомнил, что старик просил не запирать дверь, так как должна была зайти соседка. Приоткрыв дверь он постучал в дверной косяк, привлекая к себе внимание, но, не получив ответной реакции, двинулся вглубь трехкомнатной квартиры. Комната, в которой находился старик, располагалась в самом конце коридора, и сейчас оттуда доносились голоса. Вначале Михаил подумал, что это работает телевизор, но, прислушавшись, не поверил своим ушам:

— … ну что, старый маразматик, помог тебе твой священник-стяжатель? Молись, читай свою книжонку, а все равно в рай не попадешь. Будут тебя в аду черти драть, как сучку! Так же, как ты со своими дружками девок насиловал в молодости. Или забыл уже?

— Помню, отчего же. Тяжкий грех на душе моей, искренне раскаиваюсь и прошу у Господа прощения.

— Старый дурак! Если тебя изнасилованные не простили, неужели ты думаешь, Господь тебя, насильника, простит, наплевав им в души? Ты у них прощения просил, а?

— Да, как же я у них прощения попрошу, ты же сам знаешь, мы их лиц даже не видели. Со спины подкрадывались, подол платья над головой задирали и завязывали…

— Да знаю я, знаю. Подол задрали, попользовали, драгоценности, бижутерию поснимали и разбежались. А жертве и в милицию не с чем идти. Кто насиловал? Сколько их было? Как выглядели? Они кроме голосов ничего и не слышали.

— Грех на мне великий, — старик перекрестился, вызвав гримасу неудовольствия у собеседника — Каждый день каюсь. У меня, может, потому и детей нет, что грешен я.

— Сколько их через вас прошло, забыл я уже, а, старик?

— Все ты помнишь, нечистый! Восемь женщин.

— Точно, восемь, помнишь, это хорошо… А ответь мне, грешник, почему вы на восьми остановились, неужто разонравилось?

— Чего ты меня пытаешь, лукавый? Сам же все прекрасно знаешь. Когда Лешка, заводила в нашей компании, повесился, перестали мы грех творить!

— Да! Повесился он, старик. И тебе следует так же поступить, чтобы грехи свои искупить. Знаешь, что про это написано вон в той книге? — собеседник кивнул головой, в сторону оставленного иереем Священного Писания.

— Откуда? — старик недоуменно уставился на собеседника, не ожидая, что тот будет ссылаться на Библию.

— «Да и все почти по закону очищается кровью и без пролития крови не бывает прощения» — процитировал собеседник, копируя манеру священника.

— Не верю, не написано там такого.

— Ты прямо как Фома, может еще персты мне в раны вложишь? Ха, а не получится, нет у меня ран… — из комнаты раздался мерзкий смех, от которого Михаила всего перекорежило, но он остался на месте, решив пока не вмешиваться — Послание Евреям глава 9 стих 22. Прочитал? То-то же!

— Не буду я жизнь самоубийством кончать, грех это. И вообще, Лёха, говорят, не в себе был, когда в петлю залез. Кто в нормальном состоянии на турнике во дворе повесится?!

— Старый, не хотел я тебя расстраивать, с уважением к твоему возрасту отнесся, но, видимо, иначе нельзя! — Андрей Михайлович с сомнением взглянул на собеседника, подозревая какую-то подлость — Чего смотришь, думаешь, я пакость какую придумал?

— Пакость — это твоя суть, лукавый. Ты можешь выдать за правду любую лживую выдумку, лишь бы сбить человека с пути истинного.

— Да нет, старик, моя суть не в этом, и ничего выдумывать я не собираюсь. Такое не придумаешь, мы, падшие ангелы, не способны на такие выдумки, в отличие от вас, людей. Старик, вы же насиловали девушек и женщин, которые поздно вечером срезали путь от автобусной остановки через пустырь? Один со стороны высматривал жертву, и если женщина была более-менее привлекательная, он давал сигнал остальным, те занимали позиции у тропинки, а первый отсекал ей путь со спины, держась метрах в тридцати и своими действиями вынуждая жертву идти прямо в ловушку.

— Зачем ты мне это пересказываешь? Я все помню и без тебя.

— Затем, что из восьми ваших жертв, две покончили жизнь самоубийством. Одна с крыши многоэтажки бросилась, вторая вены вскрыла. Этих жертв ты высматривал, как впрочем, и последнюю, восьмую.

— Врешь! — в сердцах крикнул старик — Мы бы знали об этом.

— Откуда, вы же даже не видели их лиц. Вспомни Настю Маргарову, которая разбилась, сорвавшись с крыши в 1958 году. Вспомнил? Ты еще шутил, что советский человек с легкостью запускает спутники в космос, а преодолеть гравитацию не в состоянии. Так вот, это был не несчастный случай, как все думали. Это было самоубийство.

— Врешь — вновь повторил старик, но уже не так уверенно.

— Ладно, старый, я не собираюсь тебе сейчас что-то доказывать. Я тебе хочу про Лёху, твоего приятеля, рассказать. А если быть более точным, про его последние минуты.

— Я все равно тебе не поверю, можешь рассказывать, что хочешь.

— Хорошо. Так вот, высмотрел ты тогда, поздним майским вечером, быстро идущую от остановки стройную женскую фигуру и дал сигнал своим дружкам, чтобы они приготовились. Все снова прошло, как по маслу. Налетели сзади, задрали подол, завязав его над головой. Пригрозили, чтобы не орала и в зубы ткнули разок. А потом изнасиловали. Вшестером! Да еще кое-кто и в противоестественной форме. Правильно рассказываю?

— Угу! — под гнетом слов собеседника старик свесил голову.

— Чего молчишь-то? Стыдно вспоминать?!

— Грех этот мне Богом отпущен. Я его исповедовал и святое причастие принял.

— Принял он, молодец какой. А открой-ка книгу снова. Послание к Римлянам, глава первая стих двадцать шестой и двадцать восьмой. Читай вслух.

Старик открыл книгу и стал декламировать:

— «Потому предал их Бог постыдным страстям; женщины их заменили естественное потребление противоестественным (Рим.1:26), …И как они не заботились иметь Бога в разуме, то предал их Бог превратному уму — делать непотребства (Рим.1:28)». И что из этого следует? — старик положил Писание на край стола.

— А то, что содомиту в раю не место. Так что бери веревку и лезь в петлю, или в ванной вены вскрывай, искупай грехи свои кровью.

— Ты вырываешь фразы, ну, как бы того, типа, изменяя смысл на этот, на другой, как бы противоположный… — Михаил влетел в комнату, не дождавшись конца разговора и замер, взглянув на находящегося в комнате человека. Но человека ли? В кресле напротив кровати старика, вальяжно раскинувшись, сидел мэр города. Только вместо шикарной шевелюры его голову украшала пара небольших рогов, а череп был покрыт небольшими наростами.

— Тебя-то сюда что привело? — раздраженно спросил мэр, злобно посмотрев на молодого человека — Ты смотри, весь в защите. И причастился сегодня, и молитвенное правило выполнил, и крестик нательный на шее висит. Откуда ты такой чистый взялся, я тебя даже не почувствовал?

— Из этой, м-м-м, как бы, семинарии. Оставь, короче, ну, типа старика в покое и сваливай.

— А не то что?

— А не то я это, как говорится, изгоню тебя, типа туда, ну, обратно в преисподнюю, где тебе, как бы и место.

Вновь послышался мерзкий клокочущий хохот. У мэра от смеха даже слезы на глазах выступили:

— Глупый щенок, чтобы такого, как я, отправить обратно в преисподнюю, мало одного желания. Надо полную молитвенную отчитку свершить, с использованием святой воды и кое-чего еще. Понял?

— Это, ну да, понял. — Михаил стоял и, переминаясь, смотрел на глумящееся лицо градоначальника.

— А раз понял, дослушай историю, которую я рассказывал.

— Ладно — семинарист присел на краешек кровати, внимательно глядя на собеседника.

— Так вот, старый, — мужчина продолжил прерванный появлением Михаила рассказ — Изнасиловали вы ее, сорвали золотое обручальное кольцо, еще раз сунули женщине кулаком в лицо, чтобы не трепыхалась, и разбежались, как тараканы. Лёха ваш, довольный пришел домой, и сразу в комнату спать юркнул. А через полчаса мать дверь в его комнату открывает. Помнишь мать его, старик, а? Красивая женщина ведь была, когда Лёха повесился, ей всего тридцать шесть лет было.

— Да, красивая женщина, — подтвердил старик — Ее муж, Лешкин отец, на фронте погиб, герой был. Леха рассказывал, что к ней полгорода сваталось, а она всех отвергала, хранила себя в память о муже.

— Так вот, заходит она в комнату к спящему Лешке и трясет его за плечо. Он просыпается, а она ему и говорит: «Сволочи, кольцо верните, единственная память о твоем отце!», а на скуле у нее кровоподтек… Встал твой Лешка, вышел во двор и повесился. Вот так вот. И кто, по-твоему, в его смерти повинен, а?

— Получается я — произнес старик безжизненным голосом — Из-за меня это все…

Андрей Михайлович поднялся с кровати и шаркающей походкой пошел в сторону ванной комнаты.

— Дедушка, стойте. — Михаил схватил старика за рукав пижамы — Бог милостив, он это, типа всепрощающ, главное искренне раскаяться…

— Оставь его в покое — вмешался в разговор рогатый — Пусть идет, дело за малым!

Михаил с ненавистью взглянул в черные дула зрачков собеседника и неожиданно для того, набросился на него с кулаками. Первый же удар пудового кулака опрокинул мужчину назад вместе с креслом, а через мгновение семинарист уже взгромоздился на него сверху, крепко прижав к полу.

— Что, типа не можешь силу свою применить, лукавый?! Не можешь, как бы прямое вмешательство запрещено! — Михаил сунул руку за пазуху и извлек оттуда небольшой флакон — Святая вода из этого, как говорится, Афонского монастыря.

Рогатый понял, что семинарист оказался не так прост. Он не мог применить против него физическую силу, так как Ангел Хранитель молодого человека не отвернулся от него, в отличие от многих других христиан, которые сошли с истинного пути, и за спиной семинариста возвышалась крупная фигура воина в белых одеждах, гармонировавших с цветом его ярко-синих глаз. Лукавый понимал, стоит ему только дернуться, причинить малейший физический вред семинаристу, как тут же на помощь тому придет Ангел, а с ним рогатому будет не совладать, и он вновь на тысячелетие будет заточен в преисподней. Тем временем семинарист начал произносить на староцерковном языке молитву на изгнание беса, пытаясь при этом открыть флакон со святой водой. Ангел Хранитель сурово наблюдал за корчащимся от произносимых слов бесом, держа одну руку на рукояти меча.

— Стой, стой! — рогатый стал умолять Михаила — Подожди. Зачем ты это делаешь? Загнав меня обратно в ад, ты старику не поможешь. Ты же знаешь, равновесие никто не может нарушить. Если я уйду в ад, значит, кто-то из ангелов должен вернуться в рай. Или мое место займет другой бес.

— Как помочь старику? — Михаил перестал читать молитву.

— Отпусти меня, скажу! — Михаил отрицательно покачал головой на слова беса — Ладно, ты меня отпускаешь, а я тебе говорю, как спастись старику и одарю тебя даром ритора.

— Хватит, это, типа торговаться, — Михаил продолжил вытаскивать плотно пригнанную пробку из флакона — Я не хочу, чтобы во главе нашего, как бы, города стоял бес!

— Хорошо-хорошо! Если ты пообещаешь мне, что никому не расскажешь обо мне, никогда и никому, то я перестану быть мэром города, расскажу, как спастись старику, а также одарю тебя даром ритора. Ты же косноязычный, представь, как изменится твоя жизнь, если ты будешь говорить так же, как мыслишь!

Стоящий за спиной семинариста Ангел-Хранитель напрягся, помрачнев лицом.

— Ладно, типа того, обещаю никому и никогда о тебе не рассказывать…

— А если расскажешь, то потеряешь свой дар и то, что тебе дорого?!

— Ладно, лукавый, обещаю, но и ты в ответ обещаешь рассказать, как спасти душу старика, и типа мне нормально говорить, ну этот, дар ритора дашь и навсегда забудешь о том, чтобы быть мэром нашего города.

— Всё! Согласен. Договор заключен! — рогатый хлопнул в ладони, вызвав этим движением появление в воздухе едко пахнущего серой облачка, которое через мгновение растаяло. А затем гадко рассмеялся — Глупый ты все-таки, Миша.

Ангел-Хранитель грустно опустил голову. Он все понял, как только была произнесена формулировка, но никак не мог помешать этому договору. Прямое вмешательство запрещено!

— Объясни, пожалуйста, свои последние слова, лукавый.

— Вот, послушай, как ты гладко заговорил, слуху приятно, никакие лишние междометия его не режут. А глупый ты потому, что дал мне возможность занять должность главы города, если она не будет называться «мэр». Старик может спастись, если вымолит грех самоубийства покончивших с собой девушек. Ладно, мне пора выполнять последнее, данное тебе обещание, до встречи! — вновь раздался отвратительный смешок, и бес растаял в воздухе.

— Не дай Бог вновь с тобой встретиться, нечистый. — Михаил перекрестился и посмотрел на старика. Тот крепко и безмятежно спал. Семинарист не стал его будить, оставил лишь послание на сером листе бумаги, который вложил в Новый Завет.

— Ты чего так долго? — отец Сергий рассеяно задал вопрос залезающему к нему в автомобиль Михаилу.

— Да представляешь, у дедушки снова проблема возникла — хотел жизнь самоубийством покончить. Пришлось задержаться.

— Это ты правильно сделал! Пока завещание не напишет, ему умирать нельзя… — Сергий понял, что сказал не соответствующую своему статусу фразу и тут же вывернулся — А главное, пока душу свою грешную не спасет, правильно?

— Правильно. — согласился Михаил.

— Тут такое по радио передали, — на лице отца Сергия появилась непритворное чувство сострадания — Представляешь, Всеволод Семенович в автомобильной аварии погиб.

— Мэр наш?! — удивившись скорости выполнения обещанного бесом, вскрикнул Михаил — Неисповедимы пути твои, Господи!

— Хороший был мужик, — отец Сергий неистово перекрестился — Хороший. Сына в гимназию помог пристроить, квартиру в элитном жилом комплексе выбил, вот — внедорожник этот — тоже с его подачи спонсоры подарили… Царствия ему Небесного.

* * *
— Слушай, ты как-то изменился, а вот, как и в чем, понять не могу. — Сергий украдкой бросил взгляд на Михаила, не теряя из виду дорогу — А, Миша, чего молчишь?

— Не знаю, может быть и изменился. В физическом плане человек меняется каждое мгновение, одни клетки отмирают, тут же рождаются другие… Я сегодня иначе взглянул на человеческое бытие. При всем научно-техническом прогрессе, искусстве, культуре и иных плодах цивилизации, мы не сильно отличаемся от животных. Возможно, лишь тонкая нить Веры, связующая нас с Господом, является тем мерилом, которое делает человека Человеком… Мизантропическое высказывание конечно, но тем не менее…

— Твою же мать! — Сергий не сдержал крепкого словца — Вот ты загнул! Мишка, ты стал говорить, как человек.

— А раньше как говорил?

— Как животное! — сострил иерей, по-дружески хлопнув Михаила по колену.

— Ты считаешь, что возможность облекать свои мысли и эмоциональные переживания в удобоваримые, ясные словесные формы, отличает человека от животного?

— В целом, да! — Сергий заложил руль вправо, вписываясь в крутой поворот. Они ехали на освящение квартиры, расположенной в одном из вновь построенных домов на окраине города, почти на самом берегу залива.

— Стой! — Михаил толкнул иерея в плечо — Остановись, говорю!

— Что случилось? — батюшка притормозил у обочины пустой дороги.

— Это церковь или обычный дом? — Михаил показал рукой на противоположную сторону дороги, где за деревьями стояло одноэтажное деревянное здание.

— Во ты глазастый. И то, и то.

— В каком смысле?

— Ты, наверное, знаешь, что наш городок получил статус города лишь в семидесятых годах? — начал рассказ отец Сергий — Первоначально на этом месте располагался рыбацкий поселок, который со временем стал разрастаться в стороны от залива и превратился в город с численностью под шестьдесят тысяч человек. Это здание до революции было домом зажиточного купца, после революции в нем разместился сельсовет, а в конце восьмидесятых его отдали под церковь. Первую церковь нашего города. Вмещает, правда, не более двухсот человек. Храм «Исхода, Спаса и Пасхи»!

— Странное название.

— Соглашусь! — иерей вновь завел двигатель автомобиля — Ну что, едем?

— Нет, я выйду, хочу зайти, посмотреть, с настоятелем познакомиться.

— Как знаешь, только вот что, Миша, — Сергий замялся, почесал шею под густой бородой — Ты Нафанаилу не говори, что служишь в нашем храме.

— Почему?

— Политика, брат. Нафанаил рассчитывал, что он станет архимандритом: у него и опыт, и связи в городе, и авторитет. А не стал! Да еще и церквушку его к нашему собору приписали, вроде как в подчинение к протоиерею Алексию поставили. Одним словом, у них нелюбовь на данный момент, Нафанаил отказывается подчиняться более молодому и неопытному выдвиженцу епископа.

— Хорошо, Сергий, я тебя услышал.

— Предупрежден, значит, вооружен! — подняв указательный палец вверх, Сергий улыбнулся покинувшему автомобиль Михаилу и резко тронулся с места.

Михаил пересек улицу и двинулся в сторону церквушки, вот только заинтересовал его вовсе не храм, а женщина, стоящая на коленях и отбивающая земные поклоны.

— Здравствуйте. Женщина, что же вы в лужу на колени встали? Почему бы вам в храм не войти и там не помолиться, отринув все мирское?!

Женщина подняла голову и глянула в лицо семинаристу. На Михаила смотрели огромные черно-антрацитовые глаза, в которых плескались боль и скорбь.

— Не могу я, батюшка, в храм войти, грехи не пускают, — девушка вновь перекрестилась, дергано кладя троеперстие: со лба на грудину, с грудины на правое плечо, а затем на левое. И вновь поклон, лбом до сырой после дождя земли — Епитимию (епитимия — вид церковного наказания для мирян) на меня отец Нафанаил наложил. Десять лет дальше притвора в храм не входить и святого причастия не знать.

— Я еще пока не батюшка, меня Михаилом зовут. — Миша внимательно пригляделся к женщине. Да какая она женщина — девушка, не более двадцати лет. Мешковатая темная одежда, черный платок и юбка до земли скрывали ее молодость и свежесть. Но красивое, бледное лицо с пухлыми губами и огромные глаза выдавали ее истинный возраст — Что же это за грех такой, если духовник епитимию такую страшную наложил?

— Не спрашивайте, Михаил, не отвечу. Одно лишь скажу, страшный грех. Вовек такой не искупить! — девушка перекрестилась в последний раз и поднялась с колен, отряхивая испачканную юбку — Меня Софьей зовут. Бабушка Соней называла.

— Софья — это мудрость, в переводе с греческого языка.

— Ага, а соня это грызун такой, — девушка грустно улыбнулась — Со мной, когда мужчины знакомятся, всегда это говорят.

— Не подумайте ничего плохого, я же без всякой задней мысли…

— Да я не обижаюсь, просто констатирую. Мне идти пора, рабочий день еще не закончен, я сюда в обеденный перерыв сбежала.

— Мы с вами еще увидимся? — Михаил с надеждой взглянул в черные озера глаз.

— По епитимии мне здесь еще два дня земные поклоны бить. Так что, если придете, то увидимся. А пока прощайте, вон мой автобус едет. — Софья быстрым шагом двинулась к расположенной в тридцати метрах автобусной остановке. Михаил молча проводил глазами необычную девушку. Несуразный наряд хоть и скрывал ее фигуру, но грациозные движения, походка от бедра и прямая осанка завораживали, не позволяя оторвать взгляда.

* * *
— Здравствуйте, Софья, — Михаил дождался, когда девушка поднимется, закончив отбивать ровно сто земных поклонов, и приблизился к ней — Сегодня вы тоже спешите на работу?

Да, сегодня тоже, но пока автобуса нет, мы можем с вами поговорить, — девушка стрельнула глазками из-под длинных опущенных ресниц — Это вы сделали?!

— Что — это?

— Засыпали всю площадь перед храмом песком. Батюшка Нафанаил очень сильно ругался. Говорил, что антихристы совсем от рук отбились, он песок для благоустройства заднего двора приобрел…

— Я не знал, честное слово. Думал, лежит ненужная куча песка возле дороги, вот ночью и раскидал, чтобы вы в луже коленями не стояли.

— Напрасно вы это сделали, сущность епитимии в том и заключается, чтобы страдать, а так, стоя коленями на мягком песочке, я совершенно не чувствовала физической боли.

— Не соглашусь с вами, Софья. Лучше стоя на мягком песке думать о Боге, чем стоя в луже думать о коленях!

— Хм… а ведь действительно, я сегодня полностью отдалась молитве, не думая о постороннем.

— Ваш автобус, до завтра.

— До завтра, Михаил. — Софья вновь посмотрела на Михаила, и ему показалось, что щеки ее пылали румянцем.

Вечером Михаил приехал в собор, в котором планировал далее служить. На пороге храма его поджидал отец Сергий. Он незаметно взял Михаила за рукав рясы и отвел в сторону, под защиту мощных стен церкви, которая доминантой возвышалась над окружающими ее хрущевками.

— Миша, у тебя проблема. Не перебивай, а внимательно слушай! — Сергий одернул пытавшегося вставить слово Михаила — Из епархии приехал архимандрит Владимир. Он правая рука епископа и от его имени курирует все приходы нашей епархии. У него был разговор с настоятелем нашего храма. Так вот, Алексий очень нелестно о тебе отзывался, сказал, что такой священник ему не нужен и предложил кандидатуру Игоря. Он выпускник Тобольской семинарии, решил поближе к центру перебраться.

— Ну и что?

— Что ну и что? Племянник он Алексия, понимаешь?

— Понимаю, и что я в этой ситуации могу сделать? На все Божья воля!

— Вот ты умный-умный, а дурак! Если его вместо тебя сюда священником назначат, то тебя, значит, в какую-нибудь тьмутаракань запихают. Ты этого хочешь?

— Нет, конечно. У меня родители в Петербурге, я бы не хотел от них далеко уезжать, но и идти на сговор с совестью ради того, чтобы остаться, тоже не готов.

— Ладно, дело твое. Я тебя по-дружески предупредил, — Сергий оглянулся по сторонам, проверяя, не слышит ли кто-нибудь их разговора. Он радел не за судьбу Михаила, он думал о себе. Если племянник настоятеля останется священником в этом храме, рано или поздно он подвинет позиции Сергия, и тогда тот будет третьим священником, а не помощником протоиерея, и ему будут доставаться лишь крохи. — Вечером после службы Игорь прочитает проповедь, чтобы архимандрит Владимир смог оценить его по достоинству, а потом и тебе предложат, так что держись. Я надеюсь, ты их удивишь, отец Алексий ведь не ведает, что ты от своего косноязычия излечился…

— Разве проповедь читается для того, чтобы удивлять? — Михаил взглянул на тучи, живописно цепляющиеся за крест на куполе храма — Проповедь дана для того, чтобы разжечь искру Веры в сердцах прихожан и поддерживать пламенеющий огонь и в горе, и в радости, и в ненастье жизненных перипетий.

— Во! — Сергий показал Михаилу большой палец и засмеялся — Вот так себя на проповеди и веди, паства любит глубокие рассуждения о вере.

Когда прихожане узнали, что в честь престольного праздника в город прибыл архимандрит Владимир, на вечернюю службу собор не вместил всех желающих. Когда еще удастся побывать на службе, которую проводит столь уважаемый и авторитетный в церковных кругах клирик?! Зычный голос архимандрита отскакивал от мощных стен храма, вызывая резонансную дрожь в душах прихожан. Когда служба подошла к концу, и отец Владимир широким жестом перекрестил паству, голос подал настоятель храма, протоиерей Алексий:

— Дорогие мои и любимые братья и сестры во Христе. Сегодня службу в нашем храме провел отец Владимир, архимандрит, настоятель храма святых апостолов Петра и Павла. А вот проповедь для вас прочитает молодой иерей, отец Игорь.

Молодой иерей, с округлившимся животиком и женственной фигурой, выкатился на амвон храма и начал проповедовать. Его проповедь была посвящена истинной Вере в Бога и была построена на библейском сюжете о праведном Лоте. Приятный, вкрадчивый голос и мягкие манеры располагали к себе. Прихожане с большим вниманием слушали древнюю историю о том, как в городе Содом жил праведник Лот с семьей: женой и двумя дочерями. И вот, когда жители Содома и Гоморры опустились на самое дно разврата, безнравственности и порока, Господь покарал их огненным дождем, заповедав Лоту с семьей бежать из города в пустыню и ни в коем случае не оглядываться. Жена Лота ослушалась Господа, оглянулась на гибнущий под огненным дождем Содом и обратилась в соляной столп.

— Эта история говорит нам о том, что только истинная, беспрекословная Вера в Господа поможет спастись и вынести все тяготы бытия. Не сомневайтесь в выбранном для вас Господом пути, и воздастся вам по Вере вашей. Храни вас Бог. Аминь! — отец Игорь перекрестился и в уважительном молчании покинул амвон.

— Прекрасная проповедь, прекрасная, — протоиерей вновь занял место на возвышении — но, в нашем храме последние несколько дней в чине диакона служит семинарист Санкт-Петербургской духовной семинарии — Михаил. Я думаю, что ему, как будущему пастырю, тоже есть, что сказать собравшимся сегодня в этих святых стенах.

Взоры всех присутствующих обратились к высокой, могучей фигуре молчавшего все это время Михаила. Так же молча он поднялся на амвон, обозрел стоящих перед алтарем прихожан и приятным, низким голосом начал говорить:

— Да, отец Игорь произнес прекрасную проповедь. Вера, это краеугольный камень христианства. Христианства! — вновь повторил Михаил, выделив последнее слово — Праведный Лот не был христианином, и он жил по иным законам. Вы все сейчас услышали эту историю, а кто-нибудь из вас читал ее ранее в Ветхом Завете?

— Я читал! — произнес из первого ряда стоящих какой-то мужчина средних лет с бородой эспаньолкой и в очках в золотой оправе.

— До конца?

— Да, конечно.

— И как вам окончание истории? — Михаил внимательно впился глазами в мужчину, отслеживая его мимику и реакцию. Мужчина вначале потупил взгляд, потом пожал плечами и, открыто глядя в глаза Мише, ответил:

— Отвратительное, скабрезное и непристойное окончание.

По храму пошел шёпот, люди стали переглядываться, не понимая, о чем говорят диакон и прихожанин.

— Хорошо, я вас услышал и разделяю вашу точку зрения. А теперь, позвольте, я объясню причину моего вопроса, — прихожане закивали головами и стали внимательно слушать — История Лота не заканчивается на том, что его жена превратилась в соляной столп. Лот с дочерями убежал в пустынное место, страшась вернуться в общество людей: «И жил в пещере, и с ним две дочери его. И сказала старшая младшей: отец наш стар, и нет человека на земле, который вошел бы к нам по обычаю всей земли; И напоили отца своего вином в ту ночь; и вошла старшая и спала с отцом своим: а он не знал, когда она легла и когда встала. На другой день старшая сказала младшей: вот, я спала вчера с отцом моим; напоим его вином и в эту ночь; и ты войди, спи с ним, и восставим от отца нашего племя. И напоили отца своего вином и в эту ночь; и вошла младшая и спала с ним; и он не знал, когда она легла и когда встала. И сделались обе дочери Лотовы беременными от отца своего, и родила старшая сына, и нарекла ему имя: Моав. Он отец Моавитян доныне. И младшая также родила сына, и нарекла ему имя: Бен-Амми. Он отец Аммонитян доныне».

— Не может быть! — выкрикнула пожилая женщина, и прикрыла рот ладонью, осознав, что произнесла это вслух. В храме стал нарастать шум, ропот волной пронесся под куполом собора, люди стали переглядываться, не понимая, что происходит. Вот, только что один священник говорил, что они должны быть подобны Лоту, а вот уже другой утверждает, что Лот был извращенцем, спал в пьяном угаре со своими дочерями, которые от него еще и детей родили. Так почему же он тогда праведник?

— Может! И вы можете это прочитать в девятнадцатой главе книги Бытия, стихи с тридцатого по тридцать восьмой, — Михаил поднял вверх руку, призывая к тишине — Вера без знаний слепа. Вера без знаний обращается в фанатизм. Если вы не овладеете хотя бы элементарными знаниями о христианстве, о деяниях святых, о праведной жизни апостолов, ваша Вера будет подобна ростку, проросшему на каменистой почве и любой шарлатан, волк в овечьей шкуре использует вашу Веру в своих целях. Вы станете слепым оружием в грязных руках Сатаны. Вы будете смотреть передачи об экстрасенсах, лечиться у колдуний и плевать через плечо при виде черной кошки. Ваша Вера это не слово, ваша Вера это ваш духовный щит, который защитит вас от любых происков Врага рода человеческого. Не тратьте время на телевизор и компьютеры, читайте Писание, и вам откроются новые знания, которые облегчат вашу жизнь и приблизят вас к Богу. Аминь.

Михаил спустился с возвышенности и занял место у входа в алтарь. А по церкви побежал шепоток, то с одного края, то с другого слышались разговоры. «Этот не обманет, правдолюб!», «О душах наших думает, а не о мамоне…», «Сколько раз слышала историю про Лота, а оно вон как на самом деле…».

— Дети мои! — гулкий голос архимандрита заставил толпу замолчать — И отец Игорь, и диакон Михаил произнесли хорошие проповеди. Показав нам, что на одну и ту же историю можно посмотреть с двух диаметрально противоположных точек зрения. Спасибо им за это. А вам я хочу напутствовать следующие слова из Послания Римлянам святого апостола Павла: «Будьте братолюбивы друг к другу с нежностью; в почтительности друг друга предупреждайте; В усердии не ослабевайте; духом пламенейте; Господу служите; Утешайтесь надеждою; в скорби будьте терпеливы, в молитве постоянны» (Рим. 19:10–12). Да прибудет с вами мир. Аминь.

* * *
— Ну, что скажешь, отец Владимир? — архимандрит и настоятель сидели в небольшой комнатке в бытовой пристройке к церкви и пили чай с бубликами. Такая слабость была у отца Владимира еще с детства, и знающие о его неравнодушии к бубликам с крепким сладким чаем при случае угождали старику. Несмотря на преклонный возраст — Архимандрит Владимир разменял девятый десяток — он был крепок и умом и телом. На своем веку чего только не видал. В одном из боев Великой Отечественной Войны был ранен в живот, валялся в лесу, истекал кровью и, не питая пустых иллюзий, шептал единственную молитву, которую узнал от матери: «Отче наш…». Очнулся в госпитале. Врачи, проводившие операцию, поражались тому, как он смог выжить и дотянуть до госпиталя с такой раной. Но сильнее удивились, когда тяжелораненный боец через пять недель был свеж, бодр и снова рвался в бой. Изумлялись все, кроме самого Владимира, который, лежа на узкой больничной кровати, дал зарок, что если выживет и встанет на ноги, посвятит свою жизнь Богу. Слово свое сдержал и до сих пор служил Господу не за страх, а за совесть, пользуясь у других клириков и прихожан большим авторитетом.

— Ну, что тебе сказать, Алексий? — старик с легкой усмешкой в глазах взглянул на собеседника — Думаешь, не знаю я, что Игорь твой племянник?!

— А какая разница?

— Да никакой, оставляй своего Игоря при себе, может и из него получится хороший священник, если с пути истинного не собьется.

— А с Михаилом что?

— А Михаил после рукоположения отправится в другой храм…

Разговор двух священников затянулся за полночь. Отец Владимир вышел на свежий воздух и, опираясь на трость, двинулся к ждущему его автомобилю. У калитки он увидел фигуру сидящего и что-то увлеченно читающего человека.

— Миша, а ты чего здесь делаешь? — архимандрит искренне удивился, узнав в читающем молодом человеке семинариста — Читать от света уличного фонаря вредно для зрения.

Михаил быстро вскочил, поклонился священнослужителю и попросил его благословить, лишь после этого ответив на вопрос:

— Я вас жду, ваше высокопреподобие!

— Ты это брось, Миша, не люблю я все эти вычурные обращения. Батюшки достаточно. Чего ждешь-то? — архимандрит оперся на трость и внимательно всмотрелся в лицо Михаила: мужественное, четко очерченное, с высокими скулами и серыми глазами. Такое лицо располагало к себе с первого взгляда, а аккуратно подстриженная густая русая борода придавала всему образу Михаила вид православного витязя, богатыря.

— Батюшка Владимир, за какой грех духовник может наложить епитимию сроком десять лет не входить в храм и не причащаться?

— Ишь ты?! — архимандрит крякнул, пригладил длинную седую бороду — Знаешь, я после войны в монастырь ушел. Игумен меня и других фронтовиков несколько месяцев не причащал, говорил, пока смертью смердеть не перестанем, он нас причащать не будет.

— Как так? Вы же за святое дело воевали!

— За святое! Только заповедь — не убей — она не имеет продолжения. Там же не написано, не убей, но фашиста можно. Не убей, но иногда можно?!

— Нет, не написано.

— В старину воина, прошедшего войну, на пять лет от евхаристии отлучали, вот и думай сам, что за грех на человеке…

— Понял. Буду думать.

— А вообще, Миша, мне твоя проповедь понравилась. Разжег ты в людских сердцах огонь. Отец Алексий говорит, что прихожане всю литературу в киоске скупили. Значит, заинтересовал ты их.

— Надолго ли?

— А вот это уже от нас зависит, сможем ли мы эту искру раздуть в пламя, или так и будет она тлеть, пока не погаснет. До встречи, Миша. Храни тебя Бог! — архимандрит перекрестил семинариста и проследовал к заждавшемуся его водителю.

* * *
— Поедешь со мной в Санкт-Петербург? — Михаил обнимал Соню за тонкую талию, а она, уперевшись ему в грудь двумя ладонями, смотрела снизу вверх влюбленными глазами.

— Я не могу, Миша, у меня здесь работа и епитимия опять же. Да и грех это, в блуде жить.

— Так! Момент, конечно, неудачный, да и знаешь ты меня всего неделю, но… Выходи за меня замуж?!

— Мишка, какой ты глупенький. Как же нас обвенчают, если мне в храм ходу нет? И с чего ты взял, что после иерейской хиротонии тебя в Санкт-Петербурге оставят?

— Относительно службы в Санкт-Петербурге, вопрос решенный. Оказывается, за меня лично просил епископ. Буду служить иереем в Никольской церкви. Приход маленький, но зато до Лавры близко, меня духовник благословил на поступление в Духовную Академию. А вот по поводу венчания, надо будет с Нафанаилом поговорить, если, конечно, ты готова связать свою жизнь с моей.

— Конечно, готова, любимый. Ты мне сразу понравился, и песок этот…

* * *
Венчание было заочным. Незаурядный случай, очень редкий в христианской практике, но отец Нафанаил, мужчина возрастом под семьдесят лет, с седой окладистой бородой до пояса, внимательно выслушал Михаила и вошел в положение. Он даже пошел на уступки в отношении епитимии наложенной на Софью. Отныне ей надо было посещать лишь субботнюю вечернюю службу, класть сто земных поклонов перед иконой Богоматери и исповедоваться духовнику.

Молодожены переехали в город на Неве. В браке родились два сына-близнеца. Михаил закончил Духовную Академию, а через шесть лет стал настоятелем Никольской церкви. Количество паствы прихода увеличилось вдвое. Многие верующие специально ехали со всех концов города, чтобы послушать прочувствованные проповеди протоиерея Михаила, слова которых легко преодолевали холодность и черствость будничный накипи, покрывающей души и разум мирян, разжигая в их сердцах истинный огонь Веры, который, как маяк, ведет по тернистому пути в рай.

Отец Михаил причащал паству, когда узнал в подошедшем старике Андрея Михайловича. После службы он подошел стоящему у иконостаса старику и искренне ему улыбнулся:

— Сколько лет, сколько зим, Андрей Михайлович, рад вас видеть в здравии!

— Восемь лет, отец Михаил, восемь долгих лет!

— Как ваши дела?

— Слава Богу, все хорошо! Знаете, я в итоге нашел вторую девушку, покончившую жизнь самоубийством, как вы тогда и написали. И каждый день ходил в церковь, ставил свечку и молился за упокой душ наложивших на себя руки. И за Лёху тоже молился.

— Хорошо, бес к вам больше не являлся?

— Нет, только во сне и то, не часто. А недавно сон приснился, будто я совсем молодой иду по лесной дороге, босиком по хвое. Вокруг сосны, справа виднеется озеро, солнце печет, спасу нет. И тут набегает тень, я поднимаю глаза, а передо мной в каких-то двадцати метрах стоит огромная фигура, высотой с трехэтажный дом. Я от страха упал на дорогу, пытаюсь отползти, а великан в ниспадающих белых одеждах, с длинными волосами и бородой протягивает ко мне руки, светящиеся неземным светом и произносит: «Всё, Андрей, твое время на исходе. Вымолил ты души самоубийц».

— Хм… знаете, Андрей Михайлович, лукавый очень часто использует сновидения для своих грязных дел.

— Я потому к вам и приехал, чтобы посоветоваться.

— Я могу вам лишь одно сказать, не переставайте совершать ваш подвиг. Молитесь и поститесь, ибо сказано: «…будьте тверды и непоколебимы, всегда преуспевайте в деле Господнем, зная, что труд ваш не тщетен пред Господом» (1.Кор. 5:58).

— Так и сделаю, батюшка. Одно плохо, духовника моего, отца Сергия, в другой храм перевели, настоятелем.

— Отчего же плохо? Наоборот, хорошо. Отец Сергий человек деятельный, я уверен, что он многих приобщит к христианству.

— Да я не в том смысле плохо, что он настоятелем стал, а то, что он теперь под Выборгом служит. Больше трех часов на дорогу уходит в один конец, в моем возрасте уже не накатаешься…

— Ну, вы можете появляться у него, допустим, раз в месяц, а так исповедоваться другому священнику. Вы с отцом Сергием обговорите этот момент.

— Мы точно так и договорились. Вот только к какому батюшке на исповедь и причастие ходить он не сказал. Сказал лишь, сердце само подскажет.

— И что?

— Сказало, к вам надо ехать.

— Ну, это тоже не лучший вариант, вам опять придется уйму времени тратить на дорогу. Если вас отец Алексий с отцом Игорем не устраивают, вы можете к отцу Нафанаилу в храм «Исхода, Спаса и Пасхи» ходить или же ездить в поселок Гора Валдай, в храм «Святой Троицы».

— К Нафанаилу?! — старик удивился и стал быстро креститься — Боже упаси. К этому старому извращенцу?! Да ни в жизнь!

— Не ожидал от вас такого, Андрей Михайлович, — отец Михаил искренне возмутился на сказанные стариком слова — За что вы уважаемого человека, настоятеля храма, так поносите?

— А я, батюшка, уже в том возрасте, когда не боятся правды говорить. Первостатейный Нафанаил извращенец. Я же по специальности строитель и в начале девяностых делал отделку у него в пристройке, так он мне таких пошлостей рассказал, что у меня уши в трубочку сворачивались… Вы, например, знаете, что его в семидесятых годах к уголовной ответственности за мужеложство привлекали? Совратил юношу алтарника, но так как он был негласным осведомителем КГБ, дело замяли. А как он прямо в храме пьяные оргии с прихожанками устраивал, вообще говорить противно. Он же, мерзавец, на них епитимию накладывал за блуд, чтобы они его удовлетворяли. Мол, грех прелюбодеяния можно излечить либо духовно, постом и молитвой, а можно физически, по типу клин клином вышибают, но только со священнослужителем, ибо на нем благодать божья.

— А вам-то он это зачем рассказывал? — Михаил стал задыхаться от волнения, неужели его Сонечка таким же образом отмаливает свой грех…

— Так я исповедовался перед ним в грехах своих, в том числе и об изнасиловании. Так он только посмеялся, хлопнул меня по плечу и сказал, что баба для того и нужна, с нее не убудет. А на меня епитимию наложил, чтобы я ему отделку помещений бесплатно сделал.

— Беда-то какая, Господи! — Михаил заметался, ища ключи от автомобиля и сумку с документами — Я к отцу Нафанаилу, вы со мной?

— Да, батюшка, если до города подбросите, то с удовольствием.

Михаил мчал по кольцевой, как бешеный, стрелка спидометра не опускалась ниже ста сорока километров в час. Он обгонял, подрезал и через час уже был у входа в храм ««Исхода, Спаса и Пасхи», хотя обычно дорога занимала не менее полутора часов.

— Где же Соня может быть?

— Служба закончилась полчаса назад, — старик посмотрел на наручные часы — Она может быть в личных покоях настоятеля, либо в соседней комнатке. Там два входа с улицы, один в покои, второй в комнатку для пилигримов, я сам их строил. Стенка общая, а входы изолированные.

Михаил напролом бросился к пристройке у задней стены храма. Остановился и прислушался. Аккуратно потянул первую дверь и тихо вошел в помещение. В небольшой комнатке с одним окном, у стены с образами, на коленях стоял отец Нафанаил и что-то бормотал, упершись лбом в стену. В свете коптящей лампадки его согбенная фигура отбрасывала гротескные тени, которые в совокупности с запахом ладана наполняли комнату неким мистическим колоритом, который пробирал до души.

Михаилу стало стыдно: «Господи, прости меня грешного. Поверил хуле на человека. Он после службы молится, а я его в грехе уличать приехал. Господи помилуй!».

Миша уже собирался так же тихо выйти из комнаты, когда прислушался к словам молитвы, которую произносил Нафанаил:

— Вот так, похотливая сучка, ниже наклоняйся, ниже…

Михаил вначале остолбенел от контраста услышанного с тем, что он видит, но, осознав, что старик вовсе не молится, подлетел к нему и развернул к себе лицом. Нафанаил в страхе отшатнулся от рассвирепевшего священника и забился в угол, держась за сердце и глотая воздух открытым ртом. Дырка! В стене, на высоте не более метра от пола, было отверстие размером с двухрублевую монету. Михаил заглянул в отверстие и тут же отпрянул. В двух шагах от стены, абсолютно обнаженной стояла Софья. В комнате, где она находилась, горело множество свечей, и все ее прелести были видны как на ладони. Она читала молитву, затем опускалась на колени, демонстрируя чуть пополневшие после родов бедра, ягодицы и то, что между ними. Затем снова вставала, крестилась и произносила шёпотом молитву.

— Грязный извращенец! — прорычал протоиерей в посиневшее лицо Нафанаила и выскочил наружу. Ворвавшись в соседнюю комнату, он обнял растерявшуюся Софью, закрыв ее наготу своим телом, и погладил по голове своей крупной ладонью — Все Сонечка, все моя девочка, твоя епитимия завершена. Тебе больше не надо будет ездить к отцу Нафанаилу, поехали домой.

* * *
Они сидели на кухне. Михаил обнимал жену и успокаивал ее в меру своих сил.

— Глупенькая, что же ты мне сразу не сказала, каким бесчинствам он тебя заставляет заниматься.

— Он говорил, что я должна обнажиться перед иконостасом, как Ева перед Господом в Эдемском саду. Отринуть все мирское и материальное и думать только о молитве.

— А если бы он сказал, что ты должна ему на алтаре отдаваться?

— Отдавалась бы, если бы это могло мой грех искупить.

— Что же ты такое совершила, что за грех на тебе, если ты была готова такое?

— Не могу я, Миша, тебе этого рассказать, боюсь, что бросишь ты меня.

— Перестань. За кого ты меня принимаешь? Какой бы грех не был, ты за него уже заплатила не малую цену.

— Получается, что не заплатила. Епитимия-то ложной была.

— Исповедуйся вновь.

— Тебе?

— Да.

— Ты уверен, Миша?

— Уверен.

— Ладно, будь, по-твоему. Ты же знаешь, что я родом из небольшого поселка городского типа. Там все и произошло. Мне было шестнадцать лет, когда мой отчим меня изнасиловал. Напоил на восьмое марта, мать в это время была на дежурстве, она санитаркой в больнице работала, и отымел во все места. Я, понимаешь, все чувствовала, а сопротивляться не могла. Он всю ночь меня пользовал, да так, что у меня потом неделю отовсюду кровь сочилась. Я пожаловалась матери, а та сказала, что я сама, бесстыжая, во всем виновата, и что она ничего слышать не хочет и, не дай Бог, если я кому-нибудь об этом ляпну, она меня тут же из дома выгонит. А отчим только смотрел и ухмылялся. А потом начался ад… Всякий раз, когда мать уходила на ночное дежурство, он вваливался ко мне в комнату и творил бесчинства, с каждым разом все извращённее. Когда уже сам не мог, пускал в ход бутылку из-под шампанского. Через полгода таких насилий, я забеременела. Когда мать узнала, она меня избила до полусмерти, я неделю с кровати встать не могла. А когда встала, решила свести счеты с жизнью, таблеток наглоталась. Меня откачали, а детей не спасли, выкидыш. Двое близнецов должны были родиться. Как наши с тобой Ванечка и Матвей. И решила я тогда отомстить этому гаду. Ночью вылезла через окно из палаты, добралась до дома, он у нас в частном секторе стоял, большой, деревянный с мансардой. Во дворе был хозблок, в котором хранились всякие нужные в хозяйстве вещи, в том числе и две канистры бензина. Подперла двери, облила дом со всех сторон и подожгла. Он даже выскочить не смог. Только не рассчитала я… Мать должна была быть на дежурстве, а она дома оказалась, потому что бабушка с дедушкой приехали меня навестить в больнице. Все сгорели. Я это только утром узнала, потому что после поджога сразу в больницу вернулась, дабы на меня никто не подумал. На меня никто и не подумал. Дом сгорел до тла. Следователь написал в заключении, что дом сгорел вместе с жильцами в результате неосторожного обращения с огнем. Вот таков мой грех.

Михаил внимательно посмотрел на заплаканное лицо Софьи, провел ладонью по ее щеке:

— Прощается тебе грех твой, именем Господа Бога нашего Иисуса Христа. — Софья закрыла покрасневшее лицо руками и зарыдала в голос — Тихо, Сонечка, тихо, мальчишек разбудишь. Я тебе тоже хочу кое-что поведать.

— Что? — сквозь ладони спросила женщина.

— Тайна у меня есть одна. Я по своему складу очень косноязычен…

— Что ты врешь, на твои проповеди половина города съезжается, чтобы послушать, как ты складно и понятно объясняешь сложные вещи.

— Я не вру, восемь лет назад я был абсолютно косноязычен. Когда в семинарии учился, меня два раза отчислить хотели. Я все письменные экзамены сдавал на отлично, а как дело до беседы доходило, так слова молвить не мог.

— И что случилось восемь лет назад? — заинтересовалась успокоившаяся девушка.

— К одному прихожанину приходил бес и совращал его совершить самоубийство. А бес был не простой, он в городе должность мэра занимал, представляешь?! Так вот я его старой афонской молитвой на изгнание беса заставил отступиться от старика, не занимать должность мэра города и избавить меня от косноязычия.

— Так это что, погибший восемь лет назад мэр Всеволод Семенович Поликарпов бесом был? — Софья встала и подошла к раковине, чтобы умыть заплаканное лицо.

— Да, представляешь!

— Дурак ты, Миша! — Соня повернулась к Михаилу, ее мокрое от воды лицо подернулось рябью, превратившись в мужское лицо с рогами на лысом шишковатом черепе — Я же тебе говорил, никому не рассказывать обо мне, иначе договор будет расторгнут!

— Погоди! Это, как ее, ты же крестилась, крестился, перед образами стоял!

— Ох и глупый ты, Миша! Крестилась, только крест-то смотри как на себя кладу, — черт перекрестился, положив три пальца на лоб, затем на грудину, а потом на плечи — Видишь, крест-то перевернутый получается, сатанинский. А перед образами в комнате у Нафанаила было не сложно стоять, от его оргий и кощунств даже в храме святости не было, все осквернено, я мог спокойно даже в алтарь войти. Когда ты молился или имя Бога призывал, мне, конечно, плохо становилось, видел же, лицо краской наливалось, но ты это не анализировал.

— А это, дети как же?!

— Ах да, Ванечка и Матвей, которых тоже отец Нафанаил крестил, сейчас, погоди! — черт выглянул в коридор и гаркнул — Дети, идите-ка на кухню.

Через мгновение в одних трусиках на кухню вошли два заспанных брата близнеца. Потирая глаза, они посмотрели на Михаила и только потом увидели беса.

— Что, все уже?

— Да, на этом все, свободны!

— Отлично, а то уже задолбало этих мелких отыгрывать! — детские тела подернулись рябью, в воздухе явно запахло серой, и через секунду на месте Ванечки и Матвея стояли два скалящихся чертёнка. Они помахали Михаилу рукой и растворились в воздухе.

— Хорошая смена подрастает, а? — бес подмигнул Михаилу и тоже растворился без следа.

Михаил в оцепенении просидел на кухне до утра, не веря тому, что произошло. Затем встал и, механически передвигая ноги, прошел к шкафу, в котором хранился инструмент, минуту покопался там и достал древнюю, еще дедовскую опасную бритву. На остро заточенной стали полыхнул отблеск восходящего за окном солнца. Михаил перекрестился и вошел в ванную комнату, плотно прикрыв дверь…

* * *
— Женщина, не подскажете, где тут у вас монах живет, который бесов изгоняет? — тучный мужчина держал за руку подростка, который постоянно вздрагивал, дергал глазом и неизменно пытался вырваться из рук отца — Мне в монастыре сказали, что он где-то в лесу живет, и к его избушке должна тропинка вести.

— Так это, вам раньше надо было повернуть, вон там! — женщина показала рукой, где стоило повернуть мужчине с сыном, и продолжила заниматься своими делами. С тех пор, как в лесу недалеко от монастыря поселился иеросхимонах Нафанаил, это стало частым явлением. Одержимых бесом везли к старцу со всей страны.

Сын с отцом нашли нужную тропу и через двадцать минут вышли на лесную опушку, на которой живописно разместилось две полузаглубленных избушки с крышами, покрытыми дерном.

— Проходите сюда, старец Нафанаил сейчас занят, подождите пока у меня в избушке, я вас отваром зверобоя с цветочным медом напою. — из небольшого окошка избушки странникам призывно махал рукой пожилой монах с окладистой седой бородой до пояса.

Мужчина с юношей вошли в комнату площадью не более девяти квадратных метров. В дальнем углу, из необструганных досок были сколочены нары. Вместо матраса на них лежало сено, накрытое сверху байковым одеялом. У противоположной стены разместилась печка-буржуйка, обложенная грубо обработанным камнем. В центре комнаты стоял массивный стол, а роль стульев выполняли обычные осиновые чурбаны. На стенах, так же из обычных досок, были сколочены полки, на которых размещалось множество книг: от старых, в кожаных переплетах с серебреными окладами, до новых, еще пахнущих типографской краской. Под низким потолком была натянута веревка, на которой сушились различные лечебные травы.

— Проходите, не обращайте внимания на аскетичную обстановку, — старик рассадил гостей и протянул каждому по эмалированной кружке почти до краев заполненной приятно пахнущим отваром — Медом угощайтесь, его нам местный пасечник позавчера привез.

— А долго монах Нафанаил будет занят? — уточнил мужчина, отхлебывая густой, в меру горячий напиток, который приятно пробежал по пищеводу и растекся теплой волной по всему телу.

— Думаю, нет! Раньше это занимало много времени, а в последнюю пору ни один бес против немого Нафанаила не выдерживает и пятнадцати минут.

— Как это, немого? — изумился мужчина — А как же он молитву читает?

— Немой, потому что схиму (схима — торжественная клятва православных монахов соблюдать особо строгие аскетические правила поведения) на себя такую возложил. Обещал Господу Богу больше никогда не говорить и язык себе опасной бритвой отсек. Одно потерял, а в другом приобрел. Получил от Господа дар изгонять бесов. Приехал в монастырь, постригся в монахи и сменил имя Михаил, на имя Нафанаил.

— А-а-а, с-с-сука, Мишка! — юноша забился в агонии, весь затрясся, покрывшись красными пятнами. Изо рта пошла пена, а чужой, грубый голос продолжал сквернословить — С-с-сука, долго ты будешь нас изгонять? Только устроишься, и опять ты.

Юноша изогнулся, практически встав на мостик, из его рта потянулась тонкая струйка зеленого дыма, которая приняла образ мужчины с рогами на шишковатом черепе. Он осмотрел присутствующих, остановил свой взгляд на монахе:

— О, протоиерей Нафанаил, и ты здесь, старый извращенец!

— Нет здесь протоиерея Нафанаила, есть лишь раб божий, инок Серафим и схииеромонах Нафанаил. — монах улыбнулся и кивнул за спину беса. Рогатый резко развернулся, состоящее из зеленого дыма тело заколыхалось от резкого движения и продолжало шевелиться по инерции, пока бес смотрел на человека стоящего у дверного проема, полностью заполнив его широкими плечами и подпирая макушкой потолок.

— Мишка?! Опять?! Чего ты ко мне пристал, спасу от тебя нет. Не сможешь ты меня изгнать, нет в тебе силы, ты восемь лет с бесом ложе делил!

Губы бывшего протоиерея Михаила, а ныне иеросхимонаха Нафанаила зашевелились, мощная рука резко вытянулась и схватила за горло бесплотного беса. Лукавый пытался освободиться, дергался, но монах не отпускал его. Он лишь перекрестился, затем посмотрел направо, где, не видимый для окружающих, стоял Ангел с пылающим огненным мечом, кивнул ему головой, и в туже секунду тело беса было рассечено небесным огнем.

Юноша открыл глаза, сел на пол, посмотрел на отца:

— Папа, я есть хочу.

Иеросхимонах улыбнулся и вышел из избушки.

— Это хорошо, что кушать хочешь! — седобородый старец стал выставлять на стол снедь — Это значит, что все будет хорошо! Когда Иисус Христос воскресил девочку, он сказал, чтобы ей дали есть.

— Так сына-то моего не воскресили, а беса изгнали!

— Какая разница, твоему сыну дан еще один шанс начать жизнь заново, по-Человечески!