КулЛиб электронная библиотека 

Дурацкое пространство [Евгений Владимирович Сапожинский] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:




Треск грейфера. Экран. Скинутые на пол туфли, стильные очки сняты — она любила смотреть на экран так. Почти светлое платье с бледными розами, коса — довольно странный стиль, граничащий с пошлостью. Меня это слегка напрягало.

Копии в последнее время были относительно неплохие, второй категории (везет! — обычно третья). Первой у нас не бывало в принципе. Захудалый кинопрокат. Фильмотека.

Цветные тоже были редкостью. В основном я показывал и выдавал в прокат черно-белые. Работа не бей лежачего. Босс иногда приходил, забирал выручку и что-то говорил. Я отвечал. Бизнес был явно обречен: кино интересовало людей все меньше. По крайней мере, такое кино, которое мы с ним демонстрировали. Начальник был тот еще старпер, хотя и моложе меня на год или два. Да ладно.

Маргарита чувствовала себя здесь, как дома, и мне это было приятно. Если б не она — мне в любом случае рано или поздно пришлось бы уволиться, потому что я уже начинал чувствовать себя в этом месте лишним. Решил держаться до последнего. Я соблюдаю правила. Да в общем-то, правило одно. Если приходит хотя бы один зритель, сеанс должен состояться. Это вбил мне в башку босс. Я поначалу с ним спорил, говорил о выгоде. Что ж, как бы там ни было — он платит мне за смену четыреста пятьдесят фантиков, а на транспорт мне тратиться не нужно, ибо я живу недалеко, хожу пешком. Деньги, конечно, смешные, зато я имею кайф, который удается понять немногим. Левак? Да, бывает. Но вовсе не так часто, как вы можете подумать. Примерно раз в квартал, не чаще. Вы думали, я бабки лопатой гребу. Ничего подобного. Случаются, конечно, эксклюзивные киносеансы, когда я навьючиваю на себя эту чертову киноустановку и прусь, как слон, за тридевять земель, дабы потешить какую-нибудь сволочь. За это дают денег, но вовсе не столько, сколько вам кажется. Конечно, изрядно больше, чем за смену, но прикиньте, сколько уходит на транспорт, смазку потеющих мускулов, и, главное, — на компенсацию морального ущерба. О хамстве распространяться не буду. В общем, все не так весело, как может показаться на первый взгляд.

…Она стала постоянной клиенткой. Мне начинало казаться: ей все равно, что я кручу — то ли авангард десятых-двадцатых, то ли идеологическую муть тридцатых-сороковых. Она приходила чуть ли не каждый день, занимала место — всегда второе в первом ряду, чтоб положить на левое сиденье свои бабские побрякушки, и наслаждалась. Со временем я тоже начал наслаждаться. Нет, конечно, я любил кино и раньше. Но с Маргаритой я стал каким-то фанатиком. Заряжал пленку — со временем это стало выглядеть чем-то эротичным; огибая ей барабаны, сие действо я рассматривал как некую разновидность интимного акта, такие вот дела. Для Маргариты, конечно, этот нюанс оставался тайной за семью печатями — она просто смотрела на движущиеся картинки. Поворачивал пакетник, тут-то все и начиналось.

Зал. Залом называл мой шеф убогую комнатенку, где с относительным комфортом могли разместиться человек пятнадцать-двадцать. Никакой аппаратной не было — проектор заслонен чисто символическим экраном с двумя дырками: сделано по моей инициативе. Зал?

Почему бы ей, думал я долго, полгода по крайней мере, не смотреть нипковизор? Ведь он недорого стоит — ну не так, чтоб недорого, но накопить на него можно. Не считаю чужих денег, о нет. Просто бабло, потраченное на билеты, можно было бы потратить с бо́льшим толком, так мне кажется. Что ж, мое мнение, не более того. Нет, она зачем-то приходила (и приходит) в этот крохотный кинозал — молчит, только протягивает деньжата на билет, всегда без сдачи — потом проходит и садится на свое место. Королева. Можно подумать, у нас тут какой-то гранд-отель.

Не поймешь.

Однажды у меня порвалась пленка. Слыхал, за такое увольняют. Хлестнуло «молоко»  шеф, слава богу, отсутствовал. Маргарита легко бы могла настучать на меня — ведь согласно нелепому кодексу, который придумал мой умник (он так эту писульку и назвал, пижон: именно кодексом, а не какими-то там правилами), я сам подошел к ней после сеанса с книжкой и предложил сделать запись. Перо было наготове. Марго, надо отдать ей должное, сделала вид, что знать ничего не знает, отвернулась, и все. Сердце стучало, как бешеное. Я возвратился к установке и стал перематывать пленку. Тогда, после обрыва, зрительница, внаглую куря, развалилась на сиденье (креслом называть это было бы глупо) и продолжила просмотр, как только я снова включил проектор. Ей было по хрену! Ее не интересовало ничего, кроме фильма. Демонстрации фильма? Меня? Не знаю.

«Багровый закат». Вот заведение — на соседней улице, которое без затей убило наш бизнес. Герр Янкель попросту не врубился, что они нам вовсе не конкуренты — надо было развивать прокат, аренду копий, а он попытался соорудить кинозал для просмотра очень заморочистого кино. Поначалу зрители приходили. Мне приходилось демонстрировать такое, что у самого заходил ум за разум. Качество и количество. Вот философия. Касса, однако, пустела.

Сколько я ему ни говорил — бесполезно. У нас другая специфика, мол. Мы даем полтора-два часа кайфа за умеренную плату (это поначалу она была умеренной) прямо в вашем доме. Странно, что Янкель не просек возможности бизнеса с выездами: второй комплект лежал, собранный, в углу так называемого кинозала и только ждал, чтобы его пустили в ход. О, босс его  любил. Настолько, что почти не позволял мне даже прикоснуться к этому металлу. Уж кто-кто, а я с этими железками дело имел, и понимал, что́ у них к чему. Но он, конечно, считал себя знатоком, а меня попросту лохом. В результате два черных старомодных кофра, большой и поменьше, пылились, и только два или три раза в год (я имею в виду выезда́, организованные Янкелем), с жуткими матами погружались в начальнический пикап, затем, спустя несколько часов, с еще более страшными ругательствами водружались обратно. Поскольку за помощь в погрузке и разгрузке (практически только этим и ограничивалась моя работа на выездах) Янкель накидывал чуток фантиков, я терпел. Хоть и скрипел зубами. Так что «прикорм» (термин босса) одной клиентки решал, по его мнению, если не все, то многое. Я очень скептически относился к этой радужной иллюзии и не мог поверить в то, что одна-единственная клиентка спасет наше дельце. Абсурд! Янкель зарядил такую цену за просмотр, что я чуть не спятил. А оказался прав-то он, но только поначалу. Зритель потянулся, первое время сидели чуть ли не друг у друга на коленках, были использованы все табуретки и ящики; я уж, грешным делом, подумывал, как пустить в дело стульчак унитаза, который нам приходилось делить с какой-то непонятной конторой, где работали одни только женщины, непрестанно что-то считая и думая при этом, что они с помощью Всевышнего обрабатывают какие-то невероятные количества информации. Такая вот работка.

Смотря на погасший экран и суча ножками, Маргарита испытывала некое удовольствие. Я заметил это. Что за дурацкая привычка, подумал я, немного зависеть от некоего оптического прибора.

Ей было хорошо, тем не менее. Чего нельзя было сказать обо мне в этот день. Настроение было так себе. Мне пришлось, как всегда, возиться с барабанами и прочим. Сегодня это не радовало. Занимаясь сим, я даже не сразу понял, что́ она говорит. Хотела выезд! «Хорошо, — пробормотал я, и стал озираться в поисках необходимых мелочей. — Вы в курсе, сколько это сто́ит?»

«В курсе, — очки были уже надеты. — Можете смеяться: я копила на это удовольствие долго. Соизволите ли вы удовлетворить мою потребность?»

Я обулся и упаковал копию в яуф. Две части почти по 600, еще довесок. Должно хватить надолго.

«Итак…» — я пытался казаться самому себе умным.

«Итак, — подхватила Маргарита, — я покупаю вашу услугу. Все, что мне нужно — это чтобы вы принесли фильмокопию с этой штукой (довольно небрежный жест в сторону многострадального волшебного фонаря) и продемонстрировали ее мне. Насколько я поняла, у вас в прейскуранте есть что-то подобное, верно?»

Глянул на часы. До окончания смены оставалось около пятнадцати минут. Клиентов больше не предвиделось — все копии были возвращены, за новыми наверняка никто не придет. Так что мог уйти с чистой совестью. Вопрос заключался в следующем: надо ли было проводить сумму через кассу или же положить эту денежку в карман. Необходимо заметить, что аренда фильмокопии, тем более с услугами киномеханика, была не такой уж малой. Несколько подобных сеансов — вот и моя месячная зарплата. Нельзя сказать, что я любил демонстрировать фильмы жирным идиоткам — однако иногда приходилось. Просто приходилось, и все. Деньги, как известно, не пахнут.

Боролся с совестью я недолго. Мы вышли.

Солнце садилось в ватное марево — как всегда по вечерам, туман сгустился. И это при том, что было очень тепло, почти жарко. Сфокусировался настолько, что, протяни руку, и пальцы начнут выглядеть невразумительно. Его слой был сравнительно тонок, и это позволяло видеть, хоть и с трудом, размытый диск светила. Нам нужно было идти направо, затем свернуть направо еще один раз — так я понял по словам Маргариты; дальше — во двор. Не проще было бы доехать на дизельке? Увы, нет. Городская мотриса из-за отвратительной видимости ползла как улитка, маршрут ее был нелеп до безобразия. Вопрос ушел в вакуум. Миновав убогие, но уютные домишки Фестивальной улицы, мы прошли по Джазовому переулку, прямиком ведущему к Кеплера, 36 — дома, где жила Маргарита.

Пока мы шли, туман немного рассеялся. Прогрохотала мотриса, хоть и не  близко от нас; я, клянусь, ощутил тепло — даже жар двигателя, и сладковатую вонь выхлопных газов. Заходящее солнце слегка приоткрыло свой лик сквозь облака, которые нарисовали некоторую фактуру. Хорошо было бы заснять эту мутную красоту на пластинку, помозговал я. Но тащиться сюда со студийным широкоформатником было бы долго, да и заморочно.

Навсегда запомнил этот пейзаж: Маргарита, тающая в тумане, солнце, слабо сквозь него светящее, желтые стены трехэтажек, платаны, и я, ковыляющий вслед. Она шла, не оборачиваясь (знала, что волокусь за ней). Туман поглощал звук. Не было слышно ничего, кроме негромких ударов каблуков об асфальт, приглушенного боя церковного колокола и едва слышного дребезжанья то и дело уже совсем далеко проезжающего поезда.

Повернули. Кирпичная «точка» осталась позади. Я начал уставать. Шутка ли, больше тридцати килограммов. Акустические системы, впрочем, заменены на более легкие — смешные, теперь уже не те. Ни ростом, ни силой природа меня не обидела, но то и дело мне приходилось останавливаться и вытирать пот. Жара, влажность и смог. Что-нибудь бы одно! Хотя мороз при таком содержании аш-два-о в атмосфере тоже не подарок: идешь по улице, харкая, и делаешь вид, что не простужен. Липкая дымка обволакивает тебя, прикидываясь дешевой засахарившейся сгущенкой. Не обращая внимания на нее, то есть пытаясь не делать этого, ты добредаешь до остановки. Ждешь. Наконец появляется трехвагонное чудовище, эрзац-синкансен. Позволяешь ему себя поглотить и едешь долго, очень долго. Настолько, что появляется ощущение, будто у кондукторов началась другая смена. На заданный в третий раз вопрос, есть ли у тебя проездной документ, возникает желание усомниться в собственной вменяемости и снова его купить, билет. Так, для порядка. Кондукторы — люди сумасшедшие. Ты ездишь в хомячковозе, но слава богу, тебе не приходится делать это чаще, чем два раза в месяц — надобно время от времени появляться в центре и заниматься некоторой дурью с бумагами.

Кажется, подошли. Это тоже была «точка». Вот радость: рядом отделение милиции, как-то я там весело прокуковал всю ночь, отмечая некий праздник. Да, был как раз день моего рождения. Приятели загадочным образом испарились, и наступившее утро я встречал с суровым лейтенантом. Или капитаном? Сик транзит глория мунди.

Осталось немного: втащить оборудование в кабину лифта, нажать, куда надо, выгрузить аппаратуру, внести ее в квартиру, смонтировать, дать сеанс и уйти, звеня в кармане звонкою монетою. Потом переться домой, либо брести обратно на Фестивальную. Нет. До дома короче, но завтра утром опять придется тащиться с грузом. Можно было бы даже проехаться на устройстве, приводимом в движение силой разума великого Рудольфа, хоть и вышел бы тот еще крюк.

Подъезд был каким-то нестандартным. Маргарите долго пришлось дергать рычажок, говорить всякую чушь в нутро переговорной трубки, именуемой сознанием консьержки (ключа от двери парадной почему-то не было). Наконец нас впустили. Снова возникли нелепые вопросы — судя по всему, почтеннная дама только приступила к своим обязанностям и свято чтила инструкцию. Я устал потеть. В кабине лифта Маргарита несколько изменилась в лице, как всегда меняются в лифте — так бывает всегда, ведь люди — всего лишь картонные марионетки, не марионетки даже, а разве что жалкое подобие плоских существ. Видал я таких. Да на той же Кеплера был когда-то магазин, магазин игрушек, вот праздник для четырехлетнего ребенка. Как здорово было! Всякие шевелящиеся медведи с ключами в задах меня мало интересовали — в витрине красовался театр, театр двумерных кукол.

Плоские создания ходили по улицам, жили какой-то своей загадочной жизнью: тетеньки в клетчатых платьях катали коляски с воплотившимися зародышами, мужички в темно-сером — все, как на подбор, в кепках, — широко шагали, не уставая, к какой-то цели. Мне чем-то полюбился этот чокнутый город. Все думаю: как бы вернуться туда.

Мы вышли на лестничню площадку. Дверь лифта жутковато ухнула. Маргарита оглянулась — нет ли кошки. Кошка жила на лестнице, Маргарита ее подкармливала. Путешествие, однако, меня уже изрядно утомило, я хотел только одного — провернуть сеанс и смыться.

Войдя, Маргарита сразу скинула обувь («У меня можно ходить босиком!») и повела меня по таинственным глубинам квартиры. Да, тут было на что посмотреть. Если бы был свет. Удивительно: ее квартира, которую никак нельзя было назвать старой, выглядела как типичная сталинка — не четыре метра, конечно, потолки, но и не два с половиной. Я бы слегка присвистнул, если б умел свистеть.

— Проектор ставить сюда? — задумался я вслух, оглядывая не внушающий доверия стол.

— Да, сюда, а куда же еще?

Почувствовав себя почему-то не в своей тарелке, я начал устанавливать аппаратуру и готовить ее к работе. Повесить экран оказалась для меня весьма-таки сложной задачей. Домой! Как я хотел уйти!

Наконец шестнадцатый-первый был налажен, я крутнул рукоятку. Маргарита уселась (у меня мелькнула мысль, что для нее не существут разницы, где сидеть — то ли в так называемом кинозале, то ли дома в тапках или без оных), закурила, естественнно, и я начал демонстрацию. Поначалу пленка шла хорошо.

Рваные желтые облака. Странно. Ведь это черно-белая фильмокопия? Я моргнул и слегка врезал себе по глазам, так, чтоб всплакнуть. Появилось немного слез.

Кадровое окно уходило — копия была явно высохшей. Только бы не порвалась. Этот сеанс был для меня маленьким адом, репетицией, — репетицией чего? Чего-то глубоко интимного, как смерть? — я молился об одном: чтоб все прошло без сучка без задоринки. Слишком много выпало сегодня на мой вечерок, если называть им вторую половину дня (приходили дряни с тупыми орущими киндерами и требовали от меня мультиков. Целлулоид). Прокрутив довесок, где, кроме титров, почти ничего и не было, если не считать четырех-пяти длинных маловразумительных кадров, претендующих на какой-то непостижимый смысл, я остановил проектор. В комнату упала тяжелая тишина.

Маргарита, не торопясь, докурила гадкую сигарету какого-то явно американского производства. «Пэлл Мэлл», «Л и М», «Мальборо» или что-то в этом духе. Потом закурила еще одну. Какая гадость!

Я стоял у проектора. Мне хотелось домой. Отпу́стите ли вы меня, госпожа? — вертелась в голове мыслишка.

А фильм-то был не дурной, честно говоря. Уж сколько раз я его просмотрел — все чем-то цепляет. Не спрашивайте мнения критиков о качестве кинокартины, если дружите с головой. Да, я знаю: вы читали журнал. Не спрашивайте зрителей. Спросите киномеханика. Он вам никогда не солжет.

Я начал сворачивать аппаратуру. Первым делом — экран, затем в кофр полетели колонки. Тяжело. Поясница стала раскалываться. Усилитель. Слава богу, на маленьких лампах, хотя и весит тоже немало. Где эти ваши транзисторы? Э-эх. Еще говорят, существуют какие-то микросхемы. Для меня это темный лес. Хотя транзисторный усилитель (видел я его) по габаритам, да и по массе, не так уж и сильно отличается от лампового, как ни странно. Когда все несешь на своем горбу, впрочем, даже сто граммов — не такой уж маленький груз. Но покупать аппарат на полупроводниках Янкель даже не собирается — ему-то что, он возит комплект на машине.

Безумно захотелось присесть. Вот, внезапно. И кресло было. Я не позволял себе расслабляться в доме клиента — не потому, что был щепетилен и горд, а потому, что знал по собственному горькому опыту: дальше будет тяжелее. Проволочешь аппаратуру каких-нибудь пятьдесят метров, выйдя из дома, а затем сядешь на поребрик, или что там подвернется, и начнешь ловить такси, а оно чудовищно дорого. Прощай, заработок. Все это вечернее шоу превратится в пшик, дохода хватит лишь на то, чтобы купить два литра кефира и батон. Либо буханку черного, тут уж придется выбирать. Так-то.

Люблю кефир.

А Маргарита любит коньяк. Я куртуазно отнекивался, но из вежливости в конце концов принял угощение. Думал, посошок. Присел. Сиденье слегка провалилось, но, в общем, было приятно. Я побарабанил пальцами по подлокотнику (звук вышел глухим) и задумался о том, что пора бы уйти. Нет. Я сидел.

Устал я, братцы. Устал. Виски вспотели. Потянулся к карману брюк, дабы вынуть носовой платок и вытереть пот, но вспомнил, что до последнего времени не заставал себя за подобной привычкой. Украдкой смахнул пот рукавом.

Маргарита явно хотела что-то сказать и не решалась. Мне было непонятно, как помочь ей, хотя все мои силы уходили на это. Мыслишки раскалывали черепок. Мне вспомнилось, как с одним придурком на шикарной по тем временам «восьмидесятой» мы выехали за город и заблудились. Виноват был я, неверно указав дорогу. Не представлял себе, как это выведет водилу из себя. Он чуть не чокнулся от горя. Крюк в каких-то десять километров был ему ножом в сердце. Или еще куда-то. Ведь, понимаешь ли, сколько бензина сожгли! А шины-то новые, и покрытие новое, шершавое, еще не укатанное. Мне захотелось дать ему по морде. На кой ты купил тачку, чтобы ездить на ней или причитать о никчемности бытия? Вот такой я.

— Хочу спать, — Маргарита со стуком потянула край дивана-раскладушки, на котором до сих пор сидела. В мою задницу впились осы. А может быть, клещи. Вкупе с этими явлениями было нелегко поставить рюмку на столик (она налила-таки еще, добрая). Я для порядка прокашлялся. Явно было пора уходить.

В прихожей я нагрузил на себя все это проклятое барахло, вышел из дома, не глядя на привратницу, кое-как доплелся до базы на Фестивальной, скинул ношу и пополз на хату.

Это было только началом моих странных, весьма странных отношений с Маргаритой.


* * *

Она просто зачастила к нам. Меня это стало утомлять. Брать с нее деньги уже казалось какой-то несусветной пошлостью. Но Маргарита всегда втискивала в мою руку сто пядьдесят с мелочью. Мне оставалось только нажимать омерзительные кнопки на чекопечатающем аппарате, отрывать змейку ленты — я не удосуживался данное делать часто, да кому это нужно? — налоговая не придет; а кто ее знает, может, и придет — неразорванные чеки, бывало, спускались до пола. Но ради Маргариты, когда знал, что она посетит наше безымянное заведение — вот глупость! — я даже заряжал новый рулончик. Янкель ныл, но я лихо отмазывался: «Посмотри, — говорил я, — как неровно намотан рулон, он явно выходит за габариты гнезда. Мне, знаешь ли, плевать, как ты понимаешь, что́ не пропечаталось — то не пропечаталось, ведь в памяти этой тухлой пародии на твой мозг кое-что сохранилось. Вообще-то, все». — Янкель разумно кивал, его лицо, как всегда, выражало умеренную скорбь. — «Однако расскажи-ка это мытарям. Понравится им такая история?» — шеф обещал привезти новую ленту, воз и застревал, как ныне, там («Ой, забыл!»), мне приходилось выкидывать змею, уснувшую в пароксизме наслаждения, на рабочий стол, и вручную регулировать тягу. Машинка попискивала похабным образом, но работала.

Маргарита ходила к нам и действительно спасала в некотором роде кассу. Однако этого было мало. В конце концов дурдом сказался на моей зарплате, и весьма резко. Янкель, конечно, только разводил руками. Вся эта лажа мне не нравилась. Тупил. Я, уже будучи предателем, в третий раз наведывался в «Багровый закат», интересуясь, не освободилась ли там вакансия. Марфа Петровна, виновато глядя в пол, бормотала: «Да, нелегкие времена, Матвей. Ставки пока нет. Хотя Наташа вроде бы собирается в декрет. А черт ее знает, Наташу, — Марфа Петровна обратила на меня взор, ее глаза мигали, словно лампочки на новогодней елке, — пойдет она в декрет или нет! От кого она залетела? И залетела ли вообще?»

Я помнил Наташу — на курсах учились в одной группе и стажировались вместе, здесь же. В «Багровом закате» она и прижилась. Я же практически случайным образом попал к Янкелю. Наташа, по моим понятиям, блюла мораль. Какова ее судьба? Хорошо, если ей придется няньчить детей. Двух. А лучше трех.

Врубил аллертность, взглянул на тупые плакаты, обещающие райские наслаждения и почесал, пробормотав слова прощания. Марфа Петровна квохтала: «Ну куда же ты, Матвейчик, давай хотя бы чаю попьем! У меня есть хороший!»

Пересекая проезжую, думал о Маргарите. Меня чуть не сбил какой-то дурной «Ауди». Вот еще радость, подумал я. Слушай, значит. По латыни это, базарят, так.

Перебрался на другую сторону улицы.

Оглянулся. Марфа Петровна, надо думать, пошла парить мозги Наташе. Надеюсь, они пришли к консенсусу.

Тропинка (нет, не аллея, а тропинка) вела меня на Кеплера. Я туда хотел. И не хотел. Видимо, мне нечего было сказать Маргарите. Или много чего сказать. Пришлось свернуть вбок. Направо.

Плюхнулся на скамейку и стал созерцать домишко, спаленный бомжами. Неудачно я расположился — совсем неподалеку находилась «пятая», и я, блин, дождался. Илона — ну надо же, какая встреча! — некоторое время смотрела на меня, потом кивнула сама себе блондиночным, на фиг, хвостиком, и изрекла:

— Все бухаешь?

Руки похлопали по карманам комбинезона в поисках сигарет. Нашлись. Чирк.

— М-да-а, — романтично прищурившись (так ей казалось), заявила Илона.

— Вот тебе, — не менее романтично заявил я, показывая кукиш. Показать традиционный американский жест мне то ли не хватило воспитания, то ли чувства юмора.

Илона, хихикнув, бросила недокуренную сигарету и свалила к своей чокнутой работе — спасать кого угодно от смерти, разве что только не своего бывшего мужа.

Я давно не пил. На хрен мне было пить, если меня ждала Маргарита! В последнем я был уверен.


* * *

На работу я просто начал забивать. Все больше и больше я прислушивался к рассказам Марго, а они не давали скучать.

— Матвей… — она опрокинула стопарь. Вот алкоголичка.

Терпеть не могу подобных предисловий. Кто-то из этих великих психологов сказал: самый сладчайший звук для слуха человеческого — это звук его имени. Чушь собачья.

— Что же делать-то… Что делать… — Маргарита надумала поползать по дивану в поисках зажигалки. Я вынул свое заранее припасенное быстрое пламя. Заготовленное специально для Маргариты.

Мразь. Не хватало мне еще одной алкашки. Фуфло. Дура.

— Теперь-то… — она затягивалась, не озабочиваясь тем, чтобы стряхнуть пепел куда следует. Не-ет, хватит с меня, лучше поехать в парк и фотографировать собственные ноги.

Я знаю, о чем говорю. Пытался вытряхнуть одну идиотку из этого дерьма. Она была возлюбленной, скажем так. С пьющими мужиками еще можно иметь дело. У них бывают просветления. С пьющими бабами — нет. Все, закрыли тему.

— Маргарита, — пробакланил я.

— Мне тяжело.

— Угу. Понимаю. Мне тоже тяжело.

— Нет, Матвей, — она сломала сигарету, ткнув ей в найденную пепельницу; выглядело это немного театрально, — нет. Ничего ты не понимаешь.

— Ладно, — я встал. — Пойду, что ль.

В этот момент я чувствовал себя гордой проституткой. А что, причины были. Во второй вечер, когда я снова приволок аппаратуру с той же копией, Маргарита под конец заснула, даже всхрапнула слегонца. Только я намеревался на цыпочках выскользнуть, как она повелела подойти к ней (а что я? я был в образе) и взять ее за руку. Что, ошарашило? Меня тоже. Весь майонез был в том, что она обещала мне заплатить. Больше обычного. Чуть не рехнулся, держа ее за руку и думая о том, какой же я грязный парнишка.

Она заснула мгновенно. Я тут же включился в игру и стал ее рассматривать.

Имел на это право. Мне было заплачено, я мог делать, что угодно. М-да, логика...

Немного крупноватый нос. Глаза красивые. Чуть не рассмеялся — как можно судить об этом, когда человек спит? Хм-м, однако. Пребывал в полной уверенности: у Маргариты красивые глаза. Но ведь я просто не обратил на них внимания, как это всегда происходит со мной: глядя на нового собеседника, мне всегда удается до мельчайших подробностей запомнить черты его лица, каждую морщинку, каждый мускул, но глаза Маргариты — да я ведь цвета их ни за что не смогу вспомнить. Видимо, я попросту не успел обдумать мысль о цвете глаз. Мое подсознание механически зафиксировало увиденное, а сознание было занято в это время чем-то другим — то ли пустопорожним диалогом, то ли подсчетом этажей на индикаторе. Да ерунда. Не могло этого быть. От моего донельзя убитого сознания вряд ли укрылось что-нибудь, то самое, что могло бы на подсознание повлиять. Сознание и подсознание едины — мысль, внезапно посетившая, показалась мне невероятно оригинальной. Я вспотел. Лицо Маргариты тоже было мокрым. Я вглядывался в него при свете крошечного тусклого бра и ломал голову, пот ли это, или слезы, или я вообще нахожусь в дурдоме. А ведь для этого были предпосылки.

Тогда мне казалось, а сейчас кажется в еще большей степени: что-то в этом мире устроено не так. И сильно не так. Раньше ведь такого не было, правда? Взять хотя бы гравитационные ямы. На самом деле их следовало, скорее всего, окрестить антигравитационными, но с легкой руки какого-то журналиста-недоучки их стали называть гравитационными. В одну из таких ерундовин я и попал, шагая за Маргаритой в тот, первый, вечер. На секунду-другую это облегчило мой труд. Сила тяжести в подобных местах никогда не падала до 0 g, только уменьшалась — в самых критических случаях — до одной тысячной или около того. Первая чудовищная антигравитационная аномалия возникла в Мали, захватив площадь около восьмидесяти тысяч квадратных километров. Прелесть ситуации заключалась только в одном: аномалия не распространялась более, чем на два с половиной — три метра вверх. Располагайся граница значительно выше — мы, пожалуй, ни о чем не говорили б, поскольку атмосфера с содержащимся в ней драгоценным кислородом попросту рассеялась бы в космосе. Вторая по величине аномалия захватила немаленький таки кусочек Западной Сибири, третья покарала за какие-то грехи Индию.

Маргарита вздрогнула; я, будто заразившись, сделал то же самое. Нет, держать ее руку не было больше никаких сил. Мне приспичило выйти.

Рыдать крану на кухне долго не позволил — просто наполнил чашку и выпил.

Аномалии подразделяются на два типа, стационарные и динамические. Стационарные я описал. Динамическая могла возникнуть где угодно, хоть на твоей кухне. Ничего забавного в этом нет.

Но поначалу было здорово. Особая радость была доставлена, конечно, детям. Да и мамаш чудовищно грела нелепая, в сущности, идейка, что каждая из них эдак за здорово живешь может скинуть десяток-другой килограммов, а то и поболее. Кретинки.

Было и еще кое-что, и, прямо скажем, осознание этого факта мне нисколько душу не грело.

Маргарита опять слегка дернулась. До чего ж я нетривально стал проводить вечера. Подойдя к окну, заглянул в щель между шторами. Темнота и туман. Верхушку пятнадцатиэтажного дома напротив (таких небоскребов  уже сколько лет не строят) не было никакой возможности разглядеть из-за дымки. Что же она сказала перед тем, как вырубиться? Кажется, что-то важное.

Туман стелился где-то уже на уровне третьего этажа и буквально на глазах опускался ниже. Деньги не жгли карман — нет, теперь я понял, что это метафора.

Маргарита?

От нечего делать я занялся изучением квартиры. И  удивился.

Дверь в другую комнату — не ту, смежную, через которую мы прошли, а в маленькую, отдельную (у нее была трехкомнатная хата), была приоткрыта, и я имел наглость заглянуть туда, а потом и войти. Комната была загромождена шестнадцатимиллиметровыми копиями. Это еще слабо сказано. Бобины были везде. Я чувствовал себя помешанным, шарахаясь от одного яуфа к другому. В верхнем, не задвинутом до конца ящике комода лежали шестисотметровки. В нижних — тоже. Они находились и в утробе второго дивана. Даже на письменнном столе валялись драгоценные тысяча двести метров; я не поленился отмотать ракорд.

Ого. Невероятный раритет — такой, что я просто не мог в это поверить. Янкель дал бы отрубить себе палец за такую копию. Я, однако, тоже был близок к этому.

Не поверив себе, выдернул метра три из бобины, дабы убедиться, что это не какая-нибудь там посапка. Намотал обратно. У меня кружилась голова. Такого не могло быть.

Маргарита, владелица всей этой сокровищницы, спокойно дышала в подушку, моя рука ее уже не интересовала. Да, нужно было убираться.

Голова разваливалась от мыслей.


* * *

Вышел. И опять-таки решил сначала завернуть на базу с грузом, а потом чесать домой. Колокола храма молчали. Матово-рыжие фонари пытались дырявить туман. Лампы боролись с ним — нет, ничего не получалось; далее третьего столба уже ничего нельзя было разглядеть.

Окна квартиры Маргариты на седьмом этаже не могли быть видны, но я все-таки посмотрел в том направлении. Без толку. Да и была ли эта квартира?..

Осталось только тихое шипение газокалильных светильников, безуспешно пытавшихся разогнать мрак. Вот овраг со сброшенным металлоломом — и когда же это было, а? Сам помогал столкнуть ржавый фургон в реку, хохоча за компанию с парочкой интеллектуалов под мухой, подумав, правда, о том, что зря мы загрязняем среду. Ларек. Там до сих пор еще торгуют.

Река, по набережной которой я шел, извивалась, было тихо, разве что шлепанье моих расхлябанных сандалий нарушало покой. Кабак на островке был почему-то закрыт — странно, ведь завтра выходной.

Я свернул на Фестивальную, и в который раз решил добраться до дома слегка кружным путем; это позволяло мне, во-первых, полюбоваться дубами в парке (хотя их даже днем из-за тумана удавалось разглядеть с трудом), во-вторых, завернуть в дежурный магазин, где до позднего часа продавали молочные продукты.



Зашел на чертову базу. Просто кинул аппаратуру в угол, завтра разберусь.

Жара, хрен ее возьми. В помещении было прохладней, чем на улице, как ни странно. Туман был не то что бы влажным, а каким-то — не понять каким: он вполз под рубашку и стал там обустраиваться по-домашнему. По-хозяйски. Чего-то подобного я ожидал. Вышел из фильмотеки, прошел мимо странного желтого строения, и побрел дальше, имея в створе две «точки»; вторая «точка», надо заметить, существовала лишь в моем воображении, так как увидеть ее при таких погодных условиях было невозможно. Улица раздваивалась, ближний путь вел к дому, дальний вел туда же, но с приключениями; чтобы пройти длинной дорогой, было необходимо разуться и перейти вброд улицу-реку. Это была странная улица, пересекающая Фестивальную. Почему мы с Маргаритой не пошли по ней, ведь так было бы короче? Каких-то пятнадцать сантиметров глубины, микровалуны-валунишки (не булыжники!), осклизлые, но не так, чтоб очень — риск поскользнуться и размазать по ним свои драгоценные мозги невелик — страх опережает опасность. Вообще интересный у нас район… А дома́! Дома́ на этой улице! Сколько лет здесь живу, не перестаю удивляться красоте архитектуры. Вот, например, палисаднички. С какой любовью они сделаны! Огорожены (в принципе не люблю какие-то бы ни было ограждения, но здесь делаю исключение) черными невысокими заборами. Куря на балконе, даже как-то неудобно бросить хабарик в эту обитель доброты. И цветочки ведь там растут. Знаете, что меня поражает больше всего? Фантасты придумывают невообразимые миры, сооружают невесть что, а ведь достаточно всего лишь раз здесь прогуляться, и вот он — магический мир с идиотами на поводках — этих существ выгуливают таксы и прочие четвероногие друзья. Согнать таких писателей сюда — забавная картина бы получилась.

Я не стал снимать шузы, все равно дни их сочтены. Вода тихо журчала. На середине улицы меня застиг гадкий шум: по пути — рельсы едва возвышались над водой — тащилась мотриса, слепя противотуманниками. Покой был нарушен; боже, за что мне эти испытания? А камни были таки скользкие. Чуть не навернулся, форсируя преграду. Я уже начал жалеть, что пошел этой дорогой.

На северном берегу мне захотелось постоять и оглядеться. Тишина была в самый раз, не такая, конечно, когда рукоятку фэйдера ставишь на бесконечность. Удивительно: не так уж поздно, а нет никаких городских звуков, только легкий мусор в голове на пределе слышимости — вдвоем этих звуков уже не удалось бы услышать. Я стоял, как пень, и пытался любоваться перспективой улицы, уходящей от меня фронтально. Туман был на редкость густ, и мне приходилось домысливать пейзаж. Тишина уже начала действовать на нервы: треск зажигаемой спички, наверно, заставил бы меня дернуться, как артиста цирка от внезапного хлопка в ладоши униформиста. Откуда ассоциации, впрочем, и куда ведут подобные размышления? Хватит лирики, подумал я, надо как-то добраться до дома. Тем более что завтра у меня, в отличие от всех нормальных людей, рабочий день.

Мозгуя таким образом, я спустился с пригорка и нырнул в дубовую рощу. А ведь хотел пройти с краю. Видимо, ничто не способно убить во мне тягу к аллеям и деревьям. И, разумеется, к небу. Но его теперь редко увидишь — оно почти всегда закрыто белесой пеленой. Туман, упавший после той заварушки на планету, сильно осложнил жизнь людям, но что поделать! Он был везде: поселился, прописался на всем земном шаре и чувствовал себя, надо сказать, комфортно, был практически всюду — невозможно было отыскать такой уголок, куда бы он не заполз. Его наличие, что весьма любопытно, мало повлияло на изобразительные искусства, в частности, на живопись и графику. Художники по-прежнему изображали пейзажи с прозрачными далями; подобные картины оплачивались теперь, как ни странно, даже выше, чем портреты. Настоящее возрождение пережил жанр стиллевена, а портрет потихоньку загнивал — люди почему-то перестали интересоваться собственными физиономиями, что было  таинственно — ведь рядового обывателя не должно интересовать ничего, кроме собственного фэйса, фэйса жены, детей, внуков и прочих хомячков. Эволюция. Мне, правда, сложно судить о ней, ведь она началась до моего рождения. Рассматривать старинные картины — верх наслаждения, ведь в них не было тоски по утраченной линейной перспективе, кою полностью затмила и буквально съела перспектива тональная. Если быть более точным, воздушная перспектива.

Дома́, естественно, не были видны, за исключением желтых трехэтажных строений справа. Маргарита, задумался я. До сих пор мне было даже не очень-то, почти неинтересно вспоминать о ней — мало ли на свете спятивших. Можно придумывать какие угодно классификации, но каждый, приходится повторить избитую истину, сходит с ума по-своему. Марго, конечно, не исключение. Марго? Я поймал себя на том, что уже третий раз мысленно называю ее так.

Пришлось встряхнуться и продолжить путь. Ага, Джазовый — всего метров сто, затем проспект Миттерана — этот перекресток пересекаем наискосок, затем дворами — и вот я почти уже дома. Надо только завернуть в павильон за кефиром. Сегодня работает новый продавец. Продавщица, работавшая до него, не стремилась задавать лишние вопросы — просто вынимала из холодильника то, что мне нужно. Он же путался, нервничал и явно страдал от этого. Я молчал. Самая разумная тактика. Куда спешить? Я уже почти на месте. И Маргарита на своем месте тоже, она спит.

Продавец, переставляя в холодильнике бутылки с молоком, изрядно хмурил лоб. Видимо, что-то не сходилось. Я ждал.

Человек, промычав «Минуту… Сейчас», бросился к прилавку, пододвинул к себе массивный калькулятор (старый масляный с полузамкнутым циклом, я знал эту модель) и начал что-то на нем клацать. Да, однозначно у него сильный несходняк в кассе, подумал я, раз он на клиента обращает ноль внимания. Я уже подумывал о том, чтобы уйти и попить дома чаю вместо кефира, когда внезапно у труженика все сошлось. От восторга он чуть было не грохнул машиной о столешницу. «Что вам угодно?», «Слушаю вас» — что-либо подобное, уже сформировавшееся в мозгу продавца, просилось наружу, однако мне удалось опередить слугу Меркурия и, таким образом, я избавил его от нелепого наслаждения.


* * *

Я всегда любил синее и белое. Нет, не голубое. Только недалекие существа могут считать смесь синего и белого голубым. Синее с белым никогда не микшируется. Допустим, вы кинете шарик окрашенного мороженого в стакан молока — убогое зрелище: увы, вам не удастся добиться цели, если она даже когда-либо была. Нет, не получится.

Сегодня было удивительно синее небо; начиналось какое-то действо, претендующее на загадочность, но я знал все сюжетные ходы синевы, обмануть меня было невозможно. Окно распахнуто, и прохладный ветер изящно нежит твои вспотевшие плечи, спускается потихоньку и ласково, как любимая, проводит по пояснице, бесстыдно залезает тебе в трусы (о, не в обтяжку, нет, ведь ты мачо, и твои семейники похожи на авангардный продукт модного художника) — он опускается все ниже, и ты начинаешь задумываться о том, что́, собственно, привело тебя сюда, в эту пародию на небоскреб с видом на кладбище и полусгнивший залив. Нехотя поднимающееся солнце лениво освещает дружную тройку пятиэтажек, невзрачную кирпичную школу, в которой через час-другой глуповато зазвенит звонок, призывая малолетних идиотов прикидываться великовозрастными идиотами. Становится жарко — настолько быстро, настолько, что ты даже не успеваешь понять, что к чему — не успеваешь оценить пейзаж: этот несчастный, практически единственный магазин на весь микрорайон, пока еще закрытый, одинокого пенсионера, увешанного орденами, припершегося сдуру в эту рань за квасом, да девицу с умеренно стройными ногами, которая зачем-то вышла — явно не за продуктами, а просто так, прогуляться. Синее спорит с белым: сама природа, кажется, поляризует небо, а ведь линзы в очках тебе не удастся повернуть, как захочешь; таким образом, думаешь ты, поляроидные очки — бессмыслица.

Синее и белое, невесомые шарики пломбира в вязкой синеве. Я продолжаю созерцать театр неба. Этот день на удивление ясен; наверно, сто́ит послушать радио — там наверняка одно из жестко дрессированных животных заявит, что за последние столько-то там лет ничего подобного не наблюдалось. Через час, а может, и всего лишь через полчаса наступит депрессия, обычная депрессия, вызванная туманом. Снова закроются, будто стыдясь, ларьки и забегаловки на суровую северную сиесту — в тишине ты будешь, словно помешанный, глотать пастью сырой воздух, захлебываясь им, как рыба на берегу.

Синее. Мне кажется, что я стою не на седьмом, а на двадцать пятом этаже — так красиво зрелище. Маргарита что-то готовит на кухне. Пики дальних башен все еще видны — а ведь до них, если верить карте, почти четыре километра.

Синее. Тумана не будет? Яичница, чай. Туман начнет трогать меня своими нежными мохнатыми лапками только тогда, когда я пересеку проспект — до дома останется совсем ничего — что ж, приду и лягу, посмотрев перед этим на то, как исчезют в мареве один за другим здания, прокручу в голове события сегодняшего дня — Маргарита прежде всего, утренняя Маргарита, Маргарита, такая добрая и заботливая, что, если честно, хочется блевать, Маргарита, которая завтра наверняка придет и сунет в мой потный кулак замызганные фантики, а потом добавит звонких монет, и мне придется сделать вид, что брать их не стыдно, потому что моя подруга обеспечена; в отличие от меня, у нее откуда-то есть деньги — мне только придется повернуть пакетник и попытаться словить дурной кайф, примерно такой же, который я словил, придя по старой памяти в «Багровый закат» на День работника МВД. Маргарита, конечно, предаст меня. Не верю я во все эти слова.

На празднике, если его можно так назвать, я был пьян изряднейше. Этого мало — я не постеснялся припереться в зал (не ломиться в аппаратную умишка, как ни странно, хватило), занять, похоже, единственное свободное местечко рядом с левым проходом и, напустив на себя суровый вид, изобразить знатока. Сие получилось. Люди в форме пели. На удивление акустика была неплоха. Не иначе, аппаратурку Марфа Петровна какую-никакую прикупила. Стерва. Говорил же ей, что все это никуда не годится, так дальше не пойдет. Денег, видишь ли, нет!

Человечек в кителе, явно пытаясь подражать известной эстрадной звезде тысяча девятьсот семьдесят какого-то года, пытался убедить публику, что, мол, продолжается бой. Колонки орали. Из портала высунулся ведущий и, не зная, чем заняться, начал аплодировать сам себе. Урод безмозглый. Зал завелся. Аплодисменты чуть было не заглушили фронтальные, но тут эмвэдэшник-музыкант (вот школа) что-то гаркнул в микрофон и шум стих. Я нервно глотнул из двухлитровой бутылки «Крепкого», стыдливо отворачиваясь влево. Справа сидели зрители, мне было в некоторой степени неудобно предаваться разврату. А что, собственно? Могу я себе устроить маленький праздник, не все же жрать икру, как свинье?

Если б этот форматированный умник закончил на этом выступление (боже, как я хочу тишины, вы не представляете, какая это пытка — слушать каждый день ту или иную фонограмму) — у меня бы сохранились самые наипрекраснейшие впечатления от концерта. Но он снова запел. Как назло, не было никаких электроглюков. Акустические системы даже и не думали хрипеть, микрофон подозрительно точно отрабатывал свою АЧХ, ребята-электрончики трудились на славу, совершая отточенные p-n переходы в транзисторах, слаженно двигались, будто спортсмены на стадионе. Певец в погонах вокалировал. Меркьюри хренов. Еще немного, подумал я, и ведь чокнусь в конце концов. Надо бы сваливать, а то ведь не ровен час, все кончится не очень весело. В левом проходе стусовались густо загримированные девицы, готовясь к выходу. В рассеянном свете прожекторов, отраженном от сцены (вот зараза Марфа, подумал я, все-таки она их купила) красотки выглядели довольно-таки непрезентабельно. М-да, киношку сначала превратили в какое-то подобие дома культуры, а теперь это просто вертеп. Я посмотрел, как самочки с визгом ломанулись на сцену и, сделав последний глоток, ушел. Театр! Я поймал себя на мысли о том, что сколько же я, энтузиаст, занимался подобным искусством — лез за каким-то чертом на самый верх, рискуя здоровьем, дабы только осветить лицо твари — ситуация интересовала исключительно постановщика и жалкого существа, возомнившей себя Джульеттой.

Знаете ли вы, что такое работать направщиком?

Ну вас.

Ладно, объясню.

Художник мыслит. Так мыслит, что стены театра разваливаются. Проходит какое-то время. Художник начинает бакланить постановщику. Художнику приходится все сочинять на ходу. «Когда надо?» — Типичный ответ: — «Вчера». Хорошо. «Тут надо дать такой-то свет…» Постановщик вникает. А ты крути прожекторы под потолком, как обезьяна. Постановщик (которого в обиходе называют режиссером) тем временем пытается что-то объяснить, заодно, кстати, и этим актерам. Протирает настолько вдумчиво, что местами и сам начинает врубаться. Те с умом кивают. Вот это да. Концепция. Бедняги ночь не спят — прорабатывают текст, а ведь смысла-то в нем, судя по всему, с гулькин нос, но надо же, во-первых, в собственных глазах выглядеть умными, во-вторых — выглядеть умными в глазах маразматика, памяти которого хватило лишь на зубрежку двух-трех цитат из Немировича-Данченко. Последние десять дней перед премьерой граничат с адом. Куда там Данте. Затраханный донельзя, ты перевешиваешь фонари, а в мозгу ворочается лишь одна мысль: как бы потихоньку мочкануть этого постановщика да и художника заодно, так, чтоб никто не заметил — это, к сожалению, нереально, а жаль. И вот премьера. На лестнице с умным видом тусуются курицы из прессы, загадочно попыхивая сигаретами и мозгуя о том, какую озвиздененную статью напишут. Гений бреда суетится и лижет им задницы.

Синее.

Синее, сапиенсы.

Какой чудесный пейзаж открылся мне с балкона Маргариты. Я любовался синевой.



Чересчур красиво. Ты любишь ли меня? Да, конечно. А ведь лганье все это, шмутц. Завтра ты подаришь себя солдату невозможности, и он скажет тебе, что немного не смог. Ты начнешь объяснять: видишь ли, родной, получилось именно так. Тогда — как мне покажется — солдат скажет про себя: синее и белое не смешиваются.



И созерцал бы дальше — нет, я стал бы главным персонажем — но Маргарита не позволила мне стать им, мне пришлось играть другую роль в ее пьесе. О, как я ошибся! Топору удалось отрубить мне голову, фигурально выражаясь.

Вышло не по кайфу.


* * *

— Матвей.

— Да.

— Ты понимаешь.

— Понимаю.

— Матвей! Я люблю тебя.

Угу.

— Но я люблю и его. Мужа.

Интересно, сколько людей внимают подобным бредням? Ну-ну. Послушаем дальше.

— Почему же мы, как ты думаешь, пропадаем? — (Да потому что суки. Я стиснул зубы. Дряни.) — Я объясню, Матвей, — она засуетилась и выдала такую научно-фантастическую гипотезу, что я даже прибалдел. Чего я только не всасывал! Но услышать такое от Марагариты?

— Ведь ты в курсе, — она словно оправдывалась, — что люди исчезают? А вместо них появляются другие.

— Конечно, — проскрипел я. — Чрезвычайно интересно. В пригороде исчезла корова. Да бог с ней, где молоко? Которое ты добываешь, не дергая ей соски, а идя в магазин и покупая его то ли в бутылке, то ли в полиэтиленовом пакете, называемом тетрапак? TetraPak (повело меня) ставит перед собой все более амбициозные задачи в области популяризации экологических идей и их продвижения в массы…

Вот ведь даун! Законченный.

— А почему?

— Почему? — заорал я. — Знаешь, почему средняя продолжительность жизни женщины выше средней продожительности жизни мужчины? А? Потому что мужчины не умеют плакать!

Мне хотелось ей врезать. Она была безжалостна.

Нет, не любила она меня.

Маргарита заплакала. Я добился своего. Подонок?

Через некоторое время я воистину почувствовал себя сволочью. Маргарита, рыдая, являлась укором моему сознанию. А как насчет подсознания, ребята?

— Дурак, ты ничего не понял. Ты, хренов знаток физики, что-то там соображаешь в этом долбаном пространстве, но ни черта не понимаешь во времени. Пространство и время неразделимы — это суть. — Мне стало нехорошо: что-то в этом роде совсем недавно приходило в мою голову. Deja vu! Это вам не старую «Технику — молодежи» читать. Я уселся поудобней. — Почему ты, сволочь такая, не обратил внимания на данные? Почему нас больше?

— Чем кого?

— Чем вас!

— В смысле?

— Вас!

— Не понял! Кого — вас?

— Нас! Нас, пойми, убогий, женщин!

А-а, женская логика…

Я призадумался и начал вертеть в мозгах статистику.

Так ведь и правда, подавляющее большинство всех этих таинственных появлений касается женщин, как ни крути. Они приходят ниоткуда; еще куда интересней процесс исчезновения. Была баба — а вот нет ее!

— Что же ты хочешь этим сказать? — насторожился я.

— Этого в двух словах не объяснишь! Вот представь, любишь ты…

А чего и представлять было? Перебил:

— Люблю тебя. У меня фантазии не хватает. Бедноваты мозги. Я люблю тебя. Твои потные трусишки, точнее, то, что скрывается под ними, запах твоих подмышек, твои руки и ноги, пальчики на них, каждый в отдельности, а их, оказывается, ровно двадцать, в какой системе ни считай, эти ноготки на мизинчиках — и если идти по возрастающему — раз, два, три, четыре, пять! — они похожи, как близнецы, и вот большой. О! Их два! Считай меня фетишистом! Я очень люблю твои пальчики! Если бы в этом несчастном мире их не было б — тогда на фиг этот мир, я бы просто не стал в нем рождаться!

— Я от тебя уйду.

— А говоришь, что меня любишь?

— Да. Люблю.

Закусить губу и обидеться. Но нет.

— Фантомы, — мне подурнело, — сволочные фантомы. Ведь, вас, самочек, нет. Ты — иллюзия. Вы все — иллюзии. Но, мля, какие иллюзии! — я для ума попыхтел сигаретой. — Призраки паршивые. Стой, — чувствуя, что Маргарита пытается мне возразить, я пресек попытку в зародыше. — Да ты послушай меня, безумная! Таким, как ты, попросту нельзя верить! («Почему?») Да потому, что вы умеете только лгать, хамить и предавать!

— Я тебя предала?

— Еще предашь!

— Да ведь нельзя инкриминировать…

— О, ага, какие ты словечки знаешь. До чего же приятно пообщаться с сапиенсом. Точнее, с самкой сапиенса.

Маргарита закурила.

— А ты сама-то веришь? В то, что говоришь? — Маргарита молчала. — Веришь? — ко мне тихонько подкрадывалась истерика. — Нет, конечно. А зачем же ты лжешь? — я замахал руками, видя, что Маргарита собирается мне возразить. — Да, ты лжешь. Вся твоя дурацкая любовь ни черта не сто́ит!

— Почему?

— Да потому, что ты ничего не можешь. Как, кстати, и все вы. Только слова! Заметь: мы встречаемся (тьфу, слово-то какое — встречаемся!) не со вчерашнего дня. А ты ведь не в состоянии прийти ко мне и вымыть блюдце, запачканное жареным яйцом. Брезгуешь! Что, не так?! Ключи ведь у тебя есть. Да так всегда. Твари. Дурные, дурные гнусные твари!

Дальше. Дальше, Маргарита! Знаешь, если честно, хватит с меня. Хватит! Твои слова не стоят ничего. Маргарита, на фиг, — я настолько приблизился к ней с горящей сигаретой, что она испугалась и отдернулась на подушку, — ну скажи что-нибудь путное, и хватит лепетать на тему, что мы живем в эдаком мире и все такое прочее. Как вы меня достали.

Запал иссяк. Мне не возражали, а спор с самим собой был абсурдом.

Маргарита стала заплетать косу. Ага, пора. Разве что сходить на кухню, глотнуть остывшего чаю, посетить туалет, надеть те же самые сандалии и почесать на хауз.

Нет, все, конечно, было не так просто. Я чувствовал себя не лучше, чем птичья тушка в кулинарии. Впрочем, что она может чувствовать? Мне хотелось сказать что-нибудь умное напоследок, что-то эдакое завернуть. Но лишь спросил:

— А почему мы ссоримся?

И ушел.


* * *

Через несколько дней вернулся, и мы продожили. Синё — в витрине дома — до́ма, примыкающего перпендикулярно к жилищу — «точке» Маргариты. Рядом располагался лабаз. Хозтовары, господи, как это тривиально. Я тонул в синеве.

За стеклом ходили какие-то люди. Люди ли? Они перемещали предметы, это было какой-то феерией, сути которой создания не понимали, да это и не входило в их задачу. Синее, все синее. Было приятно. Щемило только как-то. Марианна. Она погибла самым нелепым образом, вот так же, похоже, любуясь в стекле небом — а тут вот какая история: не справился с управлением, замечательная формулировка. Да, бывает так: стои́т человек на тротуаре аж метрах в двух или даже более от проезжей части, покуривает себе сигаретку, смотрит в небо, слушает соловьев. На тебе! Некий безмозглый мерзавец делает странный маневр, водитель автобуса, дабы избежать столкновения, психоделически порачивает руль — и вот вам результат: всего-то полдесятка трупиков. Обычное дело, скажет любой патологоанатом, видали мы еще и не такой фарш. Хорошо, наверно, им быть, патологоанатомом. А если бы в жертвах оказалась его любимая? Ладно, хватит спекулировать.

Я любил Марианну. Как я ее любил! О, вашу мать, я был готов порвать этот дебильный мир на части. Чем все кончилось? Полной хренью. Но перед этим вышла еще одна галиматья.

Мой друг Костя тоже ее любил, вот какая засада. Самое забавное — да, теперь остается только смеяться, подобно придурку — это нисколько не помешало нашей дружбе. Мы договорились — никто не навязывал решения друг другу — пусть выбирает сама. Нам было по семнадцать. Знаете, что учудила эта умница? Она возомнила, что, в конце концов, надо бы распрощаться с этой несчастной девственностью, и скаталась на юг. Юг! Где и подарила невинность какому-то любителю северных подруг. Я скис, когда узнал об этом. Костян тоже. Надо отдать ему должное — он все-таки продолжал ее любить. Простил. А я, как последня сволочь, начал квасить. Это было, конечно, совсем не то, что происходило потом: тогда хватало чекушки водки, даже ее было трудно одолеть.

Затем эта история с автобусом.

Да какого черта мы живем именно так, а не иначе?

Ладненько, что-то я разнервничался.

В общем, нажрался.

Нажрался этим миром. Я не хочу его понимать. Да и не пойму никогда. Могу только любить Маргариту. Все остальное — чушь собачья.


* * *

Маргарита умничала. Я внимал. Прикинь, говорила она, загадочно затягиваясь полузаграничной (американские подорожали) сигаретой, это никчемный мир. Возразить я не мог — не умел лгать. Как жить?

В нем? В этом мире? Удивила, да?

Однако не по-христиански как-то обгаживать свой мир. Не такая уж это и ботва. Что, нет?

— Почему мы не ездим на трамваях? Почему ты считаешь нормой передвигаться по узкоколейке, ширина которой — семьсот пятьдесят миллиметров? — Откуда она это узнала? — Нормальная ширина колеи тысяча пятьсот с чем-то миллиметров. — Получать подобную информацию от женщины казалось чем-то запредельным. — Раньше ходили трамваи. На вылетных линиях — с прожекторами.

Да отколе у нее, черт возьми, эти сведения?


* * *

Проклятье, мы ссорились. Ссорились, как последние придурки. Взглянув последний раз на небо, я собрался и опять ушел.

Потом она телеграфировала.

Не люблю эти послания.

Не люблю.

Внезапно застучавший аппарат насилует тебя хуже всего. Это самое поганое, что только можно вообразить, представить и поиметь в этой или какой пойми жизни. Любовь? Ну. Сколько раз себе говорил: не врубай телеграф — иначе будут проблемы. Мало? Видимо, да.

Выруби телеграф. Выкинь его. Раб. Жалкий раб. Несчастный урод, пассивный, торгующий собой, может быть когда-нибудь тебе станет стыдно. Дешевка.

Люблю я тебя, Маргарита.


* * *

Она тоже любила меня, так, наверно, получается. О, как банально. Она любила. Письма писала даже. Вот, например, одно… м-м… Нет, цитировать вряд ли нужно.

— На вылетных? — я хохотал с термина.

Я ее любил. Любил ее, целовал, носил на руках по квартире. Маргариточка моя. Ты моя задничка, попка несчастная. Люблю тебя, люблю.

А Маргарита несла всякую хрень. Мол, нет ничего бесконечного. И рано или поздно все это кончится, когда-нибудь ты пройдешь вечером в тумане мимо храма один — меня не будет. Ведь мы исчезающие.

Какие слезы.

Так что бы это значило — исчезающие? Вот что.

— Я тебе уже говорила. Мы просто перемещаемся.

Оригинально.

— Знаешь, как бы это назвать? — Маргарита сощурилась, дым попал ей в глаз. — Сказать, что это была прошлая жизнь? Ты не поверишь.

Не поверил.

— Я была пилотом. В той жизни (Маргарита сделала ударение на слове «той») мы достигли Марса. И управляла кораблем я, а не пиндосы какие-нибудь, как их принято называть в вашей так называемой массовой культуре. Вообще после тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года у вас все пошло не в ту степь. Ха! Брежнев сделал роковую ошибку. Не в политике, нет. До этого года кибернетика, как мы с тобой понимаем этот термин (я поежился), развивалась независимо от американцев. Стоп! — заорала она, видя, что я собираюсь ей возразить. — Что сказал этот дурень? Американы, мол, шарят в вопросе покруче, и надо попросту копировать эти системы! Это не то, что геморрой, это — полная катастрофа! А разработки ваши? Все похерили на корню, придурки. Ну вот, у нас все было не так. «Битлз»…

— А «Битлз»-то причем? — изумился я.

— Язык! Ты понимаешь — язык! У вас они пели по-английски. У нас, правда, тоже… Если бы ваш Боярский был так же популярен в мире, как «Битлз», то все заговорили бы по-русски.

— Ага, — засуетился я, — если «Песняры» были бы покруче «Роллинг Стоунз», тогда, выходит, все бы заговорили по-белорусски?

— Грубо говоря, да.

— Э… что-то не убедила.

Маргарита жахнула рюмку. Я присоединился.

— Культура, на фиг — да что это такое? — спросила Маргарита.

Задумался.

— Лабуда какая-то, — проворчал я.

— Вот и я так думаю. Культура — это не только совокупность знаний, информации. Есть правила типа не пукать, например. Ты можешь дать определение культуры?

— Нет, — признался я честно. — Ладно, мы договорились: культура — лажа.

— Умник. Культура — это система запретов. Список, реестр. И все.

Меня перло. Впервые в жизни я нашел женщину умнее себя. Это было круто.

Получается так, что они исчезают. А мы не исчезаем. Мы остаемся. И пашем, как проклятые. Зарабатываем деньги, чтобы прокормить левых детей, читаем после этого статистику, ложимся спать, скинув надоевшие тапки; все это для того, чтобы, проснувшись чудесным, блин, завтрашним утром, надевши эти долбаные тапки опять, сходить в туалет, потом торопливо что-то сожрать — разумеется, ни у кого из этих так называемых современных интеллектуалок не зародится в башочке мысль, что надо бы покормить мужа — и почесать. Вечером же почесать обратно. Уродцы, дрессированные суслики. Баба, увы, вагина, не более того. Им, понятное дело, дико не нравится эта мысль. А вот впадать в доморощенную философию и рассуждать об отвлеченных категориях мы ой как любим.

Да пес с вами.

Я иду, мысль моя становится все более белой. Белые дома, белая дорога. Подходит белый автобус. Я сажусь в него, и все бы хорошо, все белое, но подходит белый кондуктор и начинает шуметь в своем стиле. Белое, белое.

Хорошо им, шарикам в невесомости.

Маргарита?

Люблю?

Конечно.

Завидуешь, что ли?

Стоп, а с чего ты решил, что ей должно быть лучше, чем тебе?

Транспортный насильник бакланит, что, мол, купите билеты. Смысл? Мне выходить через остановку.

Выхожу. Иду домой. Ложусь спать. Перед отключением думаю. Маргарита.


* * *

Хорошо. Хотя, как говорил мой бывший начальник по забавной фамилии Кегль, ничего хорошего. Ему было всегда плохо. Он, видимо, по ночам не спал. Вот в чем была проблема: я его разорял. Вся моя деятельность была направлена на то, чтобы отнять у него копейку. Убогий человечишко, что говорить. У него была дебильная привычка орать: ты (я милосердно опускаю дальнейшее), ну и так далее. Из-за тебя, дегенерата, я по миру пойду, и все такое прочее. Вообще-то я делал ему выручку. Кегль ни черта не понимал. Мне даже было перед ним стыдно, что ли, или как-то так.

Эта курносая особа — пилот? Тогда я — вообще не знаю кто. Марса они достигли, понимате ли. И все у них было не так. Мы, значит, дурачки. Наука наша, получается, ботва на постном масле. Вот и́х наука, можно подумать, объясняет все. Те же антигравитационные ямы, те же появления и пропажи. Нет, все куда проще! Они живут совсем иначе. Они не летают на аэростатах, не ездят на мотрисах. О, они крутые. Настолько, что даже не пользуются маховиками. Они не плюют в небо продуктами сгорания своих двигателей, они пронизывают небо невесомыми (на антигравитации?) птицами и, даже страшно подумать, дотронулись до Луны! Да и до этого вашего Марса.

Я почти поверил в этот вздор. Вот только вовремя вынырнувший из тумана дирижабль, убивая ревом моторов тишину и шаря носовым прожектором в тумане, поставил все на место.

Слегка.

А как же все-таки быть с исчезновениями?

Статистика пугает. Десятки, сотни тысяч людей уходят в никуда. И из ниоткуда появляются Иваны, не помнящие родства. Марии тоже, и их значительно больше, чем Иванов. Маргарита — одна из них. Не так давно был просто бум; пресса наслаждалась, отвлекшись на время от таких извечных тем, как кто кого трахнул и кто кого грохнул. Журналистика на подъеме: возродились научно-популярные журналы типа «Знаешь — имеешь», их даже снова начали продавать в ларьках, как и дешевенькие девичьи издания типа «Лизуня» с розовыми заголовками.

Люди непонятным образом пропадали. Исчезновений было не настолько много в мировом масштабе, чтобы этому удивляться. Как корабли в Бермудском треугольнике: вроде куда-то пропадают, так ведь и в других местах случается подобное не в меньшей степени. Начинаешь верить в эту чепуху только тогда, когда исчезает кто-то из близких людей. Пропажа соседа по лестничной площадке заставляет только хмыкнуть. А ведь и Андрюха-то исчез! Тревога! Хочется задуматься в конце концов. Так, по приколу.

Милиция, разумеется, бессильна. Нет следов, нет улик — нет человека. Ксива, прочие документы? Бумага, не более. Прописка? Даже не смешно. Ситуация облегчила работу бумагомарательницам в паспортных столах: через год (или даже шесть месяцев) — никакого дальнейшего розыска не предпринималось — если даже таковой в принципе был, что очень сомнительно — бумажки попросту отправлялись в архив. Журнализды на этом изрядно поживились. Смотрите, мол, вот как нас защищают. Нас берегут. Документы становятся абстракцией, как и сам человек, н-да. Зато силы высвобождаются. На то, чтобы ловить преступников.

Дурдом.

Науч-поп выродился в поп. На радиостанциях идут однотипные псевдоглубокомысленные изъявления: как же мы дошли до жизни такой. И куча умников, сильно смахивающих на Марго, несет какую-то дичь: они, значит, явились из параллельного мира (в котором, всeпонятное дело, не так, как у нас — там трава зеленее, масло маслянистей да и солнце светит ярче. И даже, более того, у них планет всего восемь, а не девять). В эту же бредятину вписалась и Маргарита. Мне всегда везло на психов. Видимо, я и сам такой. Тошно.

Кто я? Всего лишь технарь. Бывший направщик света в театре, ныне киномеханик. Кинотехник. Можно даже называть себя киноинженером — ведь все приходится делать своими руками. С наукой  закончено. Попытавшись как-то отстоять свою точку зрения, я был изгнан самым позорным образом из института. Был скандал и порношоу. После чего я глубоко забил на все болт. Слова разбивались о глухую стену защиты; я уже просто никому не верил. И не верю сейчас. Есть люди, а есть женщины — вот мой взгляд на мироздание, и любой, кто попробует его разрушить, в лучшем случае перестанет быть моим другом, а в худшем — станет врагом. Не трогайте меня. Ведь я никого не трогаю? Идите лесом. Оставьте меня в покое. Знаете, чего мне хочется? Не любви, в анус ее. Тишины. Любовь слишком напрягает. Не в плане ответственности. Все — суета, и любовь тоже.

Да туфта эта ваша любовь. Полное барахло. Ведь некто женского пола (я вынужден прибегнуть к эвфемизму) так или иначе тебя предаст, рано или поздно. Мне душно делить свое с кем-бы то ни было. Такой я эгоист.

А иначе не получается, и быть не может. Все здорово в двадцать лет. В двадцать пять задумываешься. В тридцать начинаешь злобно всхлипывать. В тридцать пять до тебя доходит, что дряни — всего лишь дряни.

Хорошо, если в тридцать пять. Некоторые доживают до сорока, пребывая в неведении (их спасает только уход жены, после которого они бухают, умствуя, немало лет. Потом они либо находят какую-то спасительную мыслишку, либо падают в яму окончательно. Слабые существа мужики. Потому что верные. Мы так устроены. Не умеем предавать).

Не буду я делиться. Ни с кем. Маргарита — моя.

Ну и чего сто́ит твоя гнилая патетика?

Господи, какие ужасные вещи я говорю. Самый настоящий кошмар. Ведь любовь — главное, ради чего живешь. Познание? Круто. Но любовь-то куда круче. И весь этот прекрасный маньячный мир не может в принципе сравниться с тетей Фросей, которая тебя любит.

Любовь предполагает заморочки, а я хочу покоя (смерти, что ли? — толкнуло меня в бок, похихикав, альтер эго).

Дело не в ответвенности. Да это же прекрасно — ответственность. Ради любимой ты снимешь звезду с неба, или сходишь за пивом в дальний магазин, ибо ближайшие уже закрыты, дабы опохмелить ненаглядную. Разница не так уж и велика, смейтесь. Дело в том, что любовь всегда заканчивается не заморочками, это даже слабо сказано — а катастрофой.

Забавно. Так почему что-то не ладно в датском королевстве?

Маргарита утверждает, что здесь все не так. А в ее мире так? Допустим, существует какой-то Маргаритин мир с его правильным устройством, звездолетами, ее семьей, состоящей из нее, мужа и двух сыновей, по которым она теперь плачет, загадочным образом попав сюда. Вот ведь в чем загвоздка, немного-таки страшная загвоздка — ведь Перемещению подвластны преимущественно особы прекрасного пола. Почему?

Поверить в этот мир, принять его?

Да на кой он мне нужен? Хотите сказать, что в нем больше любви, чем в этом? Чушь собачья.

Миры похожи, что бы ни писали фантасты. Любви в каждом из них не больше и не меньше, чем в этом.

Так стоит ли менять шило на мыло?


* * *

Надумал зайти к Димитрию. Аудиенция была назначена по неизвестной мне причине на довольно раннее время. Димитрий, мой друг (нет, какой друг, просто приятель) — таки душный человек. Обламывают его понты. Он курит дорогущий табак — мне такой не по карману, как и обычному смертному, имеет жидкостный вычислитель на пятьсот двенадцать литров и собирается перейти на новомодный электрический — что является для меня мечтой просто запредельной. Толковый чувак. Не лишенный гордыни похабной; при весьма существенных минусах он мне интересен. Димитрий нуждается в моем обществе тоже. Почему? Загадка.

Полное безумие — завалиться к нему с утра. Утро, было, впрочем, относительным — я успел сходить в лабаз, пока заряжается вода, потрещать с симпатичной продавщицей чуть дольше, чем обычно, проконтролировать дистиллятор на кухне, выйти снова, дабы отдать должное кружке водянистого пива, и уж только потом, прихватив двадцатиллитровку, побрести в гости. Дверь Димитрия была закрыта — обычно было заметно, что она лишь прихлопнута. Обман, легкий обман, решил я, звонить не стал, а подцепил ее край (ручки не было), без особого труда открыл дверь и вошел в квартиру. Хозяин явно не слышал меня. Разувшись, я прошлепал в так называемую гостиную. Или в кабинет?

Чел якобы медитировал. Эту иллюзию надо было прекратить самым беспардонным образом, попросту выдернув трубку изо рта извращенца, но я уважаю право любого предаваться своим порокам, пока это не задевает прочих. Клубы дыма (он явно косил под знаменитого британского сыщика девятнадцатого века) таинственно взмывали вверх, но, увы, чересчур быстро расплющивались о потолок типичной убогой квартиры. Комната хрущобы, пусть и кирпичной, мало смахивала на английскую гостиную.

Мысль, однако, мысль! Зачем я пришел? За советом.

Мне требовалось получить ответ на запрос. Я купил немного времени — глупая надежда. Пустышка! Ничего из этого не могло выйти в принципе, я знал, но на что-то надеялся. Вообще в голове творился сумбур. Вспомнил, как делал некогда Димитриев портрет. История кончилась плачевно — он попросту дал мне в морду. А ведь на самом деле портрет вышел реалистический: нежный, задумчивый затылок, загадочно маячивший в створках трюмо. Он не понял юмора, хотя и считал себя великим.

Я с размаху поставил канистру на пол. Димитрий отвлекся от самосозерцания, отложил, как ни странно, трубку и молча понаблюдал за метаморфозом данных. Мне удалось влить почти все, прежде чем он заговорил.

Инфа булькала, и звук этот был несколько похабен. Димитрий будто через себя пропускал жидкость. Наконец, с клацаньем реле, зажглись сигнальные лампы.

— Обещал? Сделал, — сказал он. На редкость молчаливый монстр кивнул, будто в подтвержение своих слов.

Его система представляла собой удивительно хитроумный лабиринт; стакан воды, влитый на входе, появлялся на выходе в лучшем случае спустя минут двадцать, если вообще появлялся. Но качество обработки — это уж признавали все — было попросту великолепным.

— Давно хотел сказать тебе одну вещь, — человецище сумрачно прокашлялся (да, курение трубки, что бы он ни говорил, явно не шло на пользу здоровью). — Ладно, потом. — Он посмотрел зачем-то на плакат-календарь с фазами спутников.

Я так и не узнал, что хотел сказать мне Димитрий. И он, и я, забыли об этом.



Я ее любил. Все эти стеклянные зрелища пошли на. Я любил ее. С этим ничего нельзя было поделать. Почему я именно сейчас опять подумал о Марианне? Теперь-то было все равно. Опять чепуха….


* * *

Булькало.


* * *

На мутном зеленоватом экране наконец засветилось нечто. Я на несколько секунд застыл.

— Будешь говорить? — Димитрий протянул мне изрядных размеров шишку микрофона без рукоятки, аппарат явно был откуда-то свинчен.

Изображение на миг пропало. По экрану побежали какие-то прямоугольники, расплывчатые, как мысли деревенщины, приехавшей зачем-то на проспект Миттерана; Димитрий сказал: «Внимание! Запись» (булькало, но уже гораздо тише); еще немного, и на экране проявилась морда — кого бы я думал! — не Председателя, конечно, но какой-то его близкоприближенной особы. Рекордер натужно поскрипывал, мотая проволоку. Лицо перечеркивало: бежали полосы, не косые, как я предполагал, ожидая чего-то подобного, а прямые. Кажется, связь была установлена. Теперь я должен был передавать информацию.

Да! — полезла в голову какая-то чушь, — ведь я — это я. Всего-то.

Я что-то такое хотел рассказать. Что-то важное. Некоторое время мы смотрели друг на друга — он с той стороны дисплея, я с этой. Экран погас.


* * *

Почему Маргарита не купила проектор? Обладая такое коллекцией, было глупо заморачиваться с неудачником, вопящем о том, что ему, видите ли, хреново жить.


* * *

До чего же я люблю дождь.


* * *

Дождь, дождь. Как давно его не было.


* * *

Маргарита.


* * *

Во́т почему она не купила установку. Она хотела, чтобы к ней приходили.

Но мы до сих пор не просмотрели ни одного раритета из ее коллекции. Сама не предлагала, а у меня как-то вылетело из головы. Странно, правда? Очень странно.

Думал.


* * *

Зигзаг, или так, или вот это так же — прямой угол перестает становиться девяноста градусами — когда занимаешься таким самоанализом: то ли ты пьешь, то ли пьют тебя. А-а, все ровненько. Любовь? Как же.


* * *

Маргарита.

Чокнутая ты башочка, любимая сумасшедшая голова.

Люблю.

А ведь все это когда-нибудь закончится.


* * *

Заря чиркнет отсыревшей спичкой по фотоэмульсии неба, и свет будет, и будет день, и я снова стану рабом транспорта, этого города, и рабом самого себя. Я буду так же стоять на остановке, ждать автобус или мотрису, а в этом дерьмовом мире Маргариты не будет. Лучше не было б меня. Будь проклят этот мир. Будь прокляты все эти гребаные вселенные. Я хочу жить. Я буду жить.

Без Маргариты?


* * *

Дождь. Начинаю нажираться и слушать «М7». Чего стоит вся твоя жизнь? Суетная беготня в этой несчастной туманной перспективе? Плутаешь между дубов, а где ты? Чего ты сто́ишь? Говоришь, любовь. Где?

И какова тебе цена — тебе, когда ты умилялся, словно блаженный, бумажным фигуркам? Дождь. Дождь уравняет. Он пригладит нас всех, что ли.

Знаешь, он ласковый. Тебе хреново — хреново, когда ты, как спятивший, выпрыгиваешь из окна, и думаешь — да пошла она, эта осень, пошла эта дежурная любезность медсестры типа Илоны — просто подыхаешь. Диагноз неблагоприятен. Но ты знаешь себе цену, о. Врубаешься: архитектура-то, оказывается, очень интересна, злые люди в черном так себе-присяк стоят тут, курят сигаретки, и в общем-то, все не так уж и дурно. Было.

Я любил Маргариту.

Почему говорю в прошедшем времени? Потому что в дальнейшем вышла полная лажа.



Ее исчезновение было закономерным. Я пускал сопли. Нет, нет, нет моей Маргариты. Туман скондерсировался в дождь и наконец-то хлынул. Нет, не хлынул. Пародия. Лет пять, как минимум, не было человеческого дождя, а так, влага. Отвратительно.

Дурацкая морось; ты идешь, не понимая, то ли это падающая вода, то ли какая-то ерундовина — открыть зонт и стать — зачем? — традиционным пешеходом — может быть, умнее мокнуть?

Умнее, возможно, ворваться в «тридцатьчетверку», пересекающую весь город, если в ней, конечно, не очень много народа. Сорвать шапку, будто входишь в храм, тут же натянуть на уши громоздкие сонькины телефоны; левый канал обозначен точкой, ее выпуклость кое о чем тебе напоминает. Нажать кнопку. Сначала включится фон, напоминая тебе о бренности. Потом, может быть, зазвучит Бах, если не заест сталь.

Тяжелы аккумуляторы. Свинец.


* * *

Еще на лестничной площадке, достав ключи, я понял: совсем уж стало дурно в этом несчастном космосе. Мироздание, твою. Маргариты не было. В холодильнике уныло валялась бутылка кефира. Зачем проверял?

Сел на табуретку и закурил.

Что делать? Спать? Ждать ее?

Очень нехорошее чувство поднялось откуда-то из желудка и стукнуло в голову. Алармовский сигнал утомил, не успев толком добудиться до мозга. Что-то было явно не так.

Рухнул на диван.


* * *

Но спал недолго. Где Маргарита? Что делать? Идти в милицию? Метаться по больницам? Теперь мне были глубоко неинтересны начинания, планы, куда мы съездим, освободившись от тягот. Мне хотелось разорвать карты.

Карты, эти карты. Сколько раз мы смотрели на них, мысленно путешествуя. «Вот смотри, — говорила она, беря остро заточенный карандаш типа ТМ (карандаш затачивал я), — давай-ка поедем сюда». Ничего не имел против этих химерических планов. Хотя и не испытывал восторга. Да, это было прекрасно: сначала некоторое напряжение мозга, а затем снятие накала. Маргарита умела выключать сознание. Умела выключать меня.

Надев куртку, вышел на улицу и решил покурить.

Тревожно.

И тут я понял.



Я никогда, никогда ее не увижу. Никогда.

Морось, наконец-таки созревшая, стала дождем.

Никогда.

Нет. Останутся эти деревья, этот давно заброшенный рельсовый путь, а Маргариты не будет. Не будет, и все. Будут эти несчастные шатающиеся мостики, по которым мы ходили, протягивая друг другу руки, мостики в этом парке — он ведь начинается буквально в ее дворе; выйди, и ты там. Все это останется. И не будет ничего. Потому что без Маргариты, друзья мои, ничего мне не светит. Самоубийство? Нет, мне никогда не нравилась эта идея, а сейчас — тем более.

Поплелся на хату.


* * *

Магазин на перекрестке Джазового и Миттерана работал, хотя его грозились закрыть на ремонт; напугали. Надо ж так назвать проспект: проспект имени Проекта Миттерана. Так же нелепо называется и наша станция, кажется, сей приют жертв общественного транспорта попал в книгу рекордов — самая загруженнная станция на континенте. Глупее только понятие нарезного батона в нарезке.

А что, приходится покупать.

И есть.

Купив кефир, хлебнул. Умник остался при своих очередных расчетах. Наверно, в этом есть какая-то гармония, с неожиданной злобой подумал я. Долбила мыслишка: где же Маргарита, где.


* * *

Пошел-таки снова, позвенел ключами.

Ненавижу замки.

Тишина. Только этажом или двумя выше слышится тихий тоскливый мяв.

Хлопнул дверью.

Что-то тут не так. Эта мысль постоянно прокручивалась в голове — что-то было не так; непонятная предполагаемая смерть начинала казаться мне каким-то фарсом. Сходил еще раз туда. Ржавый остов так и лежал, водичка хорошенько, плавно обтекала его. И островок был между этих узких рукавов реки, ничего с ними не случилось.

Конечно, эта вода была не той, что тогда. Мелко как-то.

Джазовый. Поцарапанные осколками домишки, та самая трехэтажка, в которой было столько интересных историй!..

Храм.

Забор.


* * *

Зачем.

Нет, почему.

В последнее время я не вижу смысла ставить знаки препинания — да и вопрошать «зачем», «почему»?

Мне тяжело.

Псевдоспасение было. Требовалось лишь запрыгнуть в мотрису, урчащую дизелем и, прождав достаточно долгое время, явить себя на привокзальной площади города-спутника, который уже много лет на это звание не может претендовать — он давно был как-то сам по себе. Герб его, нарисованный на жести,  облупился; краска осыпалась. Даже керосиновую лавку закрыли, мотивируя это тем, что, мол, некому работать. Храм хоть отреставрировали. Поднимаюсь вверх, на гору. Замороженное солнце изволит вставать.

Децентрализация.



Хорошо.

Но ведь нас нет. Ничто. Пустота. Это становится очевидным, когда стоишь на обычной улице, тебя обтекают то ли описанные, то ли нарисованные персонажи; ты хочешь закурить — да, сигареты есть, ты вынимаешь из пачки волшебную наркотическую палочку и, спустя две или три секунды, начинаешь озираться: спичек-то нет. Мимо тебя идут якобы люди, и вроде бы ничего страшного нет в том, если попросить у кого-нибудь огня. Люди? Нет, это как раз таки те самые бумажные персонажи из витрины. Тебе стремно: улицы догоняют одна другую в своей непонятной перспективе, все куда-то валится; чтобы встряхнуть нечто вроде мозгов, ты, поозиравшись, находишь гнусную разливуху. Шагаешь внутрь. К тебе относятся нейтрально. В былые времена ты хряпнул бы стакан плодово-выгодного, сейчас же (облико морале) скромно берешь стошечку в некотором смысле водки, употребляешь и идешь дальше. Железнодорожный свисток напоминает, что в запасе три поезда.

Ежели кругом одни центры, внезапно посещает тебя мысль, то где же перифирия? «Центр» — это, конечно, обобщенно. Мир. «Мир Электроники». «Море Рыбы». «Планета Обуви». «Вселенная Подгузников». Миры. Центр вообще. Поймите, уроды. Когда все слова написаны с заглавной буквы — это некультурно и вообще глупо. Хочется взять и загасить умников, которые вот так, запросто, продали язык за копейку. Эти феерические маразматики получают не такие уж маленькие деньги за право издеваться над базаром именно таким, на хрен, образом. Сволочи. Вот он, финал.

Тупое хомячье никак не может взять в толк, что это гибель. Это надругательство не над кретинским пиджином, нет. Не над культурой.

Над человеком.

Нельзя сказать, что нас расселили. Мы сами как-то расфокусировались. И в этом есть благо. Для жителя города-гиганта с восьмисоттысячным населением (а говорят, были города на полтора миллиона и больше, но я в эту чушь не верю, как и в зеленых человечков), это не потеря — нет, ты дышишь ветром, ты, свихнувшийся, ты, глотнувший холодного сырого воздуха на той самой станции в ноябре — ты, пытавшийся любить.


* * *

Тихо журчала вода. Из-за плотного сумрачного тумана я не видел противоположного берега. На кой черт придумали эту улицу, по которой течет. На кой придумали все.

Я опустил ногу в струю, которая мягко и ласково обволакивала. Нет, лгал себе. Она была холодная и враждебная. Не нравилось идти вслепую. Я хотел двигаться хоть как-то, на сигнал в тумане, свет в окне, что ли. Видеть желтую лампу в убогой хибаре, где меня ждут.

Помедлив, погрузил другую ногу. У меня всегда были неплохие отношения с ними, но левая почему-то куда чувствительнее правой — что в горячую воду ее опускай, что в холодную. А-а. С трудом сдерживаю себя, чтоб не завизжать от щекотки.

Мне нравилось наблюдать за тем, как псевдокожаные изделия распускаются в чистой холодной воде, словно лук в кастрюле, сваренный по рецепту Горшечкина. Еще немного — и они растворятся.

Дав старт, я слегка завис в буквальном смысле. 0,07 g, не более и не менее — такую информацию выдал карманный индикатор. Почти невесомость. Оттолкнулся от валуна и полетел вверх. Не тут-то было — антигравитационные приколы, как известно, не распространяются выше нескольких метров.

Снова пошел дождь.

Хотелось поджать ноги. Ничего глупее я не мог придумать.

Тяжесть падающих капель довольно быстро меня приземлила. Сандалии казались рыбами; они больше не были обувью, уже не принадлежали мне. У них началась какая-то странная, непонятная жизнь, не зависящая от меня никак. Я вспомнил почему-то о чеке, выданном мне продавцом в молочном отделе, и попытался подняться еще раз.

Нет. Попытка окончилась ничем. Глухо бахнул колокол. Порыв ветра смахнул кусок тумана (дождь лил, а туман никуда не делся) и на мгновение мне приоткрылось то, о чем я мечтал: светящиеся окна. Увы, не те.

Побрел. Скользко. Опять все было как-то не так. Следовало, видимо, выбросить их куда подальше, эти сандалеты. Я странным образом балансировал на округлых камнях, матерясь сквозь зубы. Дойдя до середины, оглянулся. Ледяная вода растворяла ремешки, она ела их наподобие кислоты. Психоделическое зрелище: нет ни того берега, ни другого. Все в этом жутковатом мареве. Что говорить о желтом огоньке, если даже окна домов что по эту сторону, что по ту опять не видны.

Все-таки не упал, кое-как дотащился до берега. Колокол снова дал по мозгам. Шаркая почти оторванными подошвами, приполз на хауз. Лег.


* * *

Утро. Тоскливо. Опять выходной, опять суббота. Туман уплотнился, он явно не собирался сделать перерыв на обед. Что было вчера, то же самое — и сегодня, хотел я этого или нет. Стекла окон были на редкость тупо-матовыми, вот очередной повод их не мыть. Зато пол чист, и в духовке не так уж грязно.

С момента пробуждения меня клинила мысленка: надо бы сходить еще. Может быть, она, нагулявшись в своих несчастных параллельных мирах, уже и вернулась. Нет, бесполезно. Отстучала или даже позвонила бы, конечно. Хотя кто ее знает. Но сколько не оттягивай решение — все равно ведь придется войти в пустую квартиру, глуховато брякнув ключами (не забыть бы подкинуть какой-либо тухловатой рыбешки лестничной кисуле), поозираться в который раз, нагло просмотреть ленту телеграфа, усесться и ждать. Когда-нибудь она появится. Проспать бы сутки, лучше двое, но это нереально. Маргарита, ведь ты когда-нибудь придешь.

Я надеялся на это. Хотя знал: оттуда не возвращаются. Грош цена болтовне того, кто утверждает, будто бы ушел и вернулся. Доказательств никаких.

Сколько я ни тянул время, путешествие все-таки пришлось совершить. Я, как обычно, обогнул старый дом, который так и не удосужились отреставрировать. Следы ББ — бактериологических бомб, этих въедливых зараз, которые семьдесят лет назад жрали буквально все: металл, камень, пластмассу, дерево, да и человечинкой не брезговали — собственно, для того они и были придуманы — оставили на фасаде глубокие червоточины. Завернул за угол, поборолся немного с искушением заглянуть в заведение, где пиво не всегда было жидким; дальше. Вот и подъезд. С консьержкой мы уже подружились. Как-то странно она себя ведет: накидывает почему-то на себя Маргаритин свитер. Доброму вору все впору. Подарок с барского плеча? Киски не слышно. А Маргариты нет.

Я так и знал.

Вот ведь обломище.

Забавно, но в холодильнике у нее, как и у меня, находится лишь кефир. И еще заплесневелый сырок. О, теперь можно почувствовать себя аристократом.

Жру эту гниль.

Где Маргарита?

Н-да, как-то мне не очень поверилось в эти ее разглагольствования о параллельных мирах. Я, поверьте, теперь человечек простой, книжек умных уже не изучаю. Не верю я им.

Ведь эдак можно дозвидеться до шут знает чего. Иные миры! Читал я этих фантазеров. Да, чувак там в одной истории изрядно попал. Таинственные ситуации объясняются элементарно — баба не в состоянии думать своими мозгами никак, она думает, увы, другими полушариями. Мой жизненный опыт говорит: не верь. Все это лапша.

Все ложь. И Маргарита, выходит, тоже?

Лгала она мне когда-нибудь?

Заморочился. Перешел в малую комнату, крошечную, как кладовка, и стал рассматривать копии.

Я вторгся во что-то интимное. Было стыдно. (А почему не было стыдно в первый раз?)

Комод был забит копиями под завязку. Я даже удивился, как Маргарите удалось так плотно все это засунуть. Так. Fello. Scoce. Аneoni. Башин, Мичковский, Лембовская — одно лишь созерцание пленок вызывало чувство, граничащее с самыми невероятными фантазиями. Маргаритиной аккуратной рукой были приклеены ярлыки; на каждом яуфе красовалась бумажка, надписанная красными чернилами, и была закатана под скотч. Только маркировка одного контейнера выглядела не так. На нем была единственная буква, сделанная белой краской (ярлык черный): «Я».

Я спускал ленту на пол, меня уже не трогали этические проблемы вкупе с мозговыми тараканчиками. Зачем?

Не было проектора, вот засада. Да и пес с ними всеми, глаза иной раз умеют работать наподобие скачкового механизма, будь он грейферным или мальтийским. Если достаточно быстро передвигаться и моргать, ряд из трехсот скульптур, обнаруженных на том самом затонувшем — и внезапно поднявшемся из пучины островом — оказывается, дает кинематографический эффект. Предки не были дураками, и оставили нам такое удивительное каменное кино.

Фильм этот, коротенький, не раз демонстрировался.


* * *

Есть другие города. Странные, может быть? Города, по которым бродишь, как сомнамбула; сесть на автобус и проехать всего лишь одну остановку кажется глупостью. Пройдя через канал, задумываешься, кося глазом на магистральный: увы, набор светлячков не мерцает — он тупо включается и выключается; а лампа так называемая накаливания, имея в своем напряжении то ли тридцать шесть, то ли всего двадцать четыре жалких вольта или около того, раздумывает, чтобы включиться. Потом она раздумывает, когда приходит время выключаться. Короткопереходники или что-то в этом роде не нравятся никому; включение, выключение — это, знаете, нехорошо, ребята. Слишом плохо это как-то мигает, неправильно, а вот еще что: не надо трогать линзы Френеля и лампы накаливания, оставьте, ради бога. Вы даже не можете представить себе, каким отстоем обернулась ваша забота о нас. Проморгали. Да идите на фиг, лампа — кретинка. Сигнал должен быть однозначным. Он, во-первых, фокусируется в угле не шире трех градусов, во-вторых, обязан приходить в глаз машиниста, как напоминание о неверности жены! Сигнал должен читаться ясно и четко!

Я не прав? Говорят, да.

Поспорите?


* * *

Вообще-то задолбало. Страная скульптура на улице Авангардной (и что в ней авангардного, скажите на милость): одна бетонная стрела влево, другая, повыше, направо. Куда? Ладно, — куда, еще можно понять. Но зачем?

Я выхожу на свою улицу. Мне все по барабану.

Моя. Улица.


* * *

Сигнал. Говоришь, он четким и конкретным должен быть. Да — нет. А знаешь, как это утомляет, это фуфловое шоу насекомых? Жаль будущие поколения — хотя что их жалеть? Они ведь примут это как должное, желтый свет всегда будет сменяться зеленым или красным четко. Зеленый — желтый — красный. Да уже сейчас мало кто задумывается над тем, что такое инерционность. Вы просто никогда не видели — то есть не обращали внимания на то: лампа — лампа разгорается как бы нехотя, потом начинает светить через линзу, спрашивая машиниста: ну что, поедешь? А я вот захочу и запрещу. Иногда работает желтый с зеленым, что говорит о том, что дальше, возможно, желтый, а там уж и до красного недалеко. Локомотив, может быть, свернет, встанет на запасный путь. Понимаю, как устали машинисты. Куча светофоров куда хуже сокровищ Буратино. Машинистам бы только закончить смену и смыться, доехать пассажиром, доплестись до койки и рухнуть на нее — а, любовь, говорите? — завтра будет то же самое. Бесконечные рельсы.

Держа клапп-камеру в кармане, я выгружаюсь на станции с граффити. Как всегда, невесело. Мне плевать. Иду. Дорога уходит наискосок. Где я? Зачем сюда пришел?

Зачем взял фотоаппарат, эту убогую, несчастную коробку? Компактная камера, творение Истмена, уставшего от жизни. Тасмовская пленка проползает с подозрительным скрежетом — еще один неаккуратный поворот зубчатого маховичка — транспортировка из каких-то непонятных соображений осуществляется однорядно — и возникает риск порвать все свои художественные замыслы. Затем, потоптавшись, поехать домой. А как поступить иначе?

Делать нечего, я снимаю, покручивая колесико как можно осторожней. Поворачиваюсь на семьдесят пять градусов — да, пейзаж. Достали. Все равно Маргариты нет. Зачем себя обманывать? Я бреду мимо бесконечного состава — эти азиатские повозки кому-то предназначены. Не мне. Не нам.

Зависть?

Нет, я об этом не думал.

Перестал даже думать о Маргарите.

Вломился в автобус — обратно я поехал другой дорогой — видимо, был свиреп настолько, что хомячок так называемого женского пола не осмелился подойти ко мне и задать традиционный вопрос. Проехал четыре остановки. Вышел.

Где Маргарита?

Может быть, что-то есть на телеграфной ленте?

Пусто. Где Маргарита?


* * *

Сколько я ни моргал, толка, разумеется, не было никакого. Требовался проектор. Вариантов было два: переться на работу (хо-хо, выходной), либо тащить фильм домой и заниматься там втихую электронно-оптическими радостями. Возможности были. Уже давно я переделал «Каштан» на шестисотметровки — не переделал, а соорудил какой-то технический кошмар. Мне удалось приладить к этому гимну ума списанный звуковой блок — работал. Правда, я не прикасался к изделию добрых полтора года — зачем? Все есть на Фестивальной. Мой проектор почти сразу забарахлил, когда я устроился на работу к Янкелю.

А сейчас-то это железка заработает? Вряд ли. Так что вариантов, на самом деле, нет. Надо идти в фильмотеку.

Янкель покинет заведение примерно без четверти двенадцать. Нужно будет подойти где-то в одиннадцать тридцать, понять, на месте ли шеф. А ведь вычислить это не так уж и просто, как кажется на первый взгляд. В принципе, если я приду на исходе выходного, Янкель не станет делать из этого проблемы. Но удивится и станет задавать всякие вопросы. Это мне ни к чему.

Вечером нет никаких признаков, говорящих о том, работает ли заведение или нет. Скромная иллюминация гасится с началом последнего сеанса — экономия. Можно, конечно, полюбоваться светом в щели — надо знать, где ее искать, но я-то знаю. Хотя отсутствие света там еще ни о чем не говорит. Так. Янкель, закончив сеанс (я работаю по пятидневке, босс  взял на себя субботу и воскресенье), посидит у проектора несколько минут, обдумывая какие-то нюансы своей многотрудной жизни, перекурит в подсобке, затем, наверно, вынет из заначки початую бутыль и хряпнет два-три стопаря, не более — больше ему и не надо, перекурит еще, покрутит для самоутверждения ролики на проекторе, вздохнет и отправится домой. После этого можно будет войти.

Жара. Тупая жара. А ведь еще пару часов назад было прохладно.

Углы домов мешали. В них было меньше девяноста градусов. Это раздражало. Раздражало то, что я не мог понять, сколько же их. Попытался считать в процентах. Тоже что-то не то.

Рынок. Сандалии подешевели. Купил за восемьдесят. Всего лишь.

Миновал высокую кирпичную стену. Бедные дети. На уровне третьего этажа (почти глухая стена, одно-единственное окошко) маячила, словно голая пятисотваттная галогенка, надпись: «В мяч играть нельзя!». Перекрестки. Один, другой, третий. Лоток с мороженым. Поскреб мелочь, купил эскимо. Продавщица мило улыбнулась. В другой раз дал бы ей по физиономии, но сегодня я был в добром настроении. Очень добром. Так же мило улыбнувшись в ответ, двинул дальше, интеллектуально повизгивая.

Маргарита?

Перекресток Миттерана и Джазового. Иду по привычке наискосок. Визг шин. Тьфу ты, опять «Ауди». Тот же самый?

Олядываюсь. Продавщицу уже плохо видно в тумане. Все черно-белое, цвета потерялись, где же они. Не то чтобы исчезли, а размылись, синее все-таки стало голубым, красное — розовым. Черное стало серым. Дурная палитра. Мне не нравится этот пейзаж.



Подошел к зданию, разумеется, сзади, и начал его осторожно обходить. Бочком, как воришка. Только бы не стукнуть яуфом о стену. Вот и окно, закрытое самодельной светомаскировкой. Янкель поскупился, запас черной ткани надо было бы взять побольше — если с одного бока изоляция была идеальной, то с другого материю вечно приходилось подтягивать и крепить к раме всякими подручными средствами. До того, чтобы зафиксировать ее как-то более надежно, у босса вечно не доходили руки, а поручить это дело мне он почему-то не желал. Деньги экономил? Жабинька, жабешка душила. Вообще у Янкеля было немало странностей. Но сейчас некоторая легкомысленность начальника должна была сыграть мне на руку.

Щель светилась. Я посмотрел на часы — для того, чтобы вынуть их из кармана, пришлось как можно аккуратней поставить контейнер с фильмом на землю. Ого, уже без десяти. Что он там, решил расслабиться чуть больше обычного? Да вряд ли, завтра ему работать.

Время тянулось, как в детективе, когда сыщики сидят в засаде. Было тихо. Наконец где-то еле слышно зазвучал гимн. Полночь.

В пять или шесть минут первого свет погас.

Казалось, прошел час, прежде чем послышался низкий натужный скрип отворяемой двери, негромкий топот боссовых ботинок и приглушенное звяканье ключей. Затем — скрежетание и щелканье сувальды и, наконец, звук удаляющихся шагов.

Я выглянул из-за угла — в темноте Янкель не мог меня заметить, и чего я перестраховывался, как мальчишка, играющий в индейцев? Вот он уходит, начальник; тощая высокая фигура, немного нелепая, чуть подпрыгивающая походка.

Подождал контрольные пять минут, вдруг вернется, мало ли позабыл что-нибудь. С ним такое бывает, да и со мной тоже.

Подошел к двери. Прислушался зачем-то опять. Тихо. Неплохой у нас городишко. Не хватает только баб с коромыслами и гогота гусей. Почти столица.


* * *

Вошел.

Как же странно все-таки тут.

«Это очень странное место», — сказала Алиса.

«Очень странное», — подтвердил Сказочник.

А не покурить ли прямо здесь, в зале? До завтрашнего утра выветрится, Янкель ведь тоже курящий, не учует.

Нет.

Вынув копию из яуфа, стал заряжать ее в проектор. Да это была не копия — как я сразу-то не разглядел? Оригинальный фильм, сделанный на обращаемой пленке. Подобную штуковину я видел давно: ОЧ-45, переименованная впоследствии в ОЧ-50. Сенситометрия… Склейки увидел сразу. Очень аккуратные. Проникся уважением к монтажеру-любителю. А вот фильм оказался полное барахло.

Я сидел в зале, покручивал сигарету в руках и думал, что надобно сходить в подсобку — покурить.

Усталость меня задрала. Сначала мне показалось, что это была точно такая же усталость, накрывшая меня после первого сеанса у Марго. Нет, на этот раз вышло куда хуже — очень изнуренная усталость, когда изнемогаешь от всего.

Опять переться с яуфом домой — ведь если оставлю здесь, завтра Янкель его обнаружит и опять начнет задавать лишние вопросы. Нет уж. Посмотрю и пойду. Дойду.

Что-то мешало мне врубить проектор. А ведь все было готово! Гудел трансформатор, неярко светил плафон под потолком. Оставалось только крутнуть пакетник, и должно было начаться очередное представление.

Я медлил. Был какой-то интересный момент во всем этом. Вот какая штука, доехало до меня. Жизнь ведь разделяется на некоторые этапы, словно главы в книге. Я перехожу к следующему параграфу. Разделу? Или всего лишь к абзацу? Да кто знает. К чему-то такому, что изменит мою жизнь после поворота рукоятки на девяносто градусов.

Повернул. Свет погас — эту нехитрую автоматику я соорудил сам, собрав ее буквально из хлама — понадобился лишь только вакуумный диод, полудохлый фотоэлемент и какое-то реле, найденное чуть ли не на помойке, плюс несколько конденсаторов и резисторов, выдранных, опять-таки, из утиля.

Начался сеанс. Для меня.

Качество оказалось куда хуже, чем то, на которое я рассчитывал. Сначала изображение было попросту нерезким. Это продолжалось настолько долго, что я подумал: а не мотануть ли вперед.

Я крутил оправу проекционника, понимая, что это суета. Настолько бредовой демонстрации (хохотнул) мне еще не доводилось устраивать. Наконец изображение более-менее сфокусировалось.

Поначалу картинка была черно-белой. То есть в оттенках серого — ну да, ОЧ. Угу, это я уже видел в нипковизоре Димитрия: якобы научно-популярный фильм о том, как мы будем покорять эти хреновы просторы Вселенной. Покорили? Тебе же километр пройти пешком сложно, потребитель мой возлюбленный. Разве что от пляжа до отэля. И то далековато.

Ракета стартовала почти живописно — это было снято почему-то напрямую с экрана. Да и хрен со всем этим. Снова возникло желание мотануть.

Дальше был так называемый космос. Я не удержался и закурил. Ладно. Что-что, а вытяжка у нас мощная.

Космос (если это был настоящий космос, а не вид из курятника), выглядел глупо. Кадр: оператор направляет камеру в иллюминатор, а там — что? Да ничего. Просто какая-то чернота, лишенная перспективы. А вы говорили — пространство.

Ладно, ухмылялся я, что же дальше? Фантастика, ставшая реальностью? Ну-ну.

Корабль прилетел на Марс. То, что это именно Марс, а не дурацкая посапка, понял сразу. Что такое комбинированная съемка, я примерно знаю. Такое нельзя снять в павильоне.

Было немало моментов, смущающих в фильме. Когда горящий фильтр сигареты обжег пальцы, глубоко задумался: а все-таки, не подделка ли это? Технологии ведь не стоят на месте, я могу быть и не в курсе последних достижений.

Качество, в общем, было полное фуфло. Время от времени в кадр влезала чья-то нерезкая физиономия — настолько расфокусированная и бледная, что хоть святых выноси — долго мелькали какие-то бестолковые кадры.

На бобине было намотано не более четырехсот восьмидесяти — пятисот метров, это минут сорок от силы. Взглянул на разматывающуюся ленту. Около половины. Посмотрим дальше.

Вот сейчас, подумал, будет сюжет, который и докажет, что все это балда. Нет. Резкость опять ушла, однако (затянувшись новой сигаретой) подумал: правда.

Поверил.

А вот дальше было интересно.

Оператор, похоже, читал какие-то учебники по искусству (теперь снимал другой человек). В голове у него что-то было. Во всяком случае, ему хватило ума установить кинокамеру на штатив. Таки этот гений соорудил квазирепортаж. Космонавты, типа, примарсианиваются (а как это еще сказать по-русски?) и занимаются исследованием загадочной планеты, нет, чтоб рубиться с зеленокожими злодеями и завоевывать какое-то подобие любви этих марсианских принцесс, мля.

Марс оказался великолепен. Он красив, хрен вашу перемать! Смерть. Кайфовые, чудовищно мрачные, обалденно суровые пейзажи. Не было никаких принцесс, если не считать Маргариты в скафандре странного вида.

Оператор взял еще более общий план. Горы, впадины и прочие красоты.

Средний план. Стоящий человек, свет почти контровой, лица не разглядеть. Маргарита? Фигура явно женская, это заметно даже в скафандре.

Общий.

Скалы, камни, песок.

Камни.

Черные. Опять черные, потом темно-желтые с какой-то тоскливой зеленью в тенях, наконец, ослепительно-синие.

Дико восхитительно (а ведь бо́льшая часть кадров снята роботом, соображал я, как же из этого сделали нечто художественное, хотя бы подобие его?)

Маргарита в изрядно кургузом скафандре прогуливалась по Марсу. То есть не прогуливалась, конечно, а занималась изучением природы. Пилот, значит. И исследователь в одном лице.

Пейзаж сменился. Оператор начал снимать с другой точки.

Желто-коричневые виды, а вовсе не красноватые, как этого следовало ожидать — м-да, эта самая планета, что бы ни говорили ученые, не оправдала надежд. О! Вашу мать!

В атмосфере Марса маловато кислорода — около 7 % (этого почти достаточно, чтобы дышать). Мысли мои скачут хрен знает куда. Короче, так:

О2 — 7,2 % (раньше считали, что его гораздо меньше).

Ar — 2,1 %.

N — 1,9 %.

СО2 — все остальное. Так что, дышать, конечно, нельзя. Но это по данным нашей науки. Если все-таки допустить, что там многое иначе — тогда…

Подойдя к гигантским, даже исполинским фиолетовым гладиолусам, Маргарита, чуть помедлив, сняла шлем. Вдохнула разреженный воздух.

Вот так. Остановись, механик. Очень уж красиво все получается.

Нет. Не верю. Тупой научно-фантастический фильм.

Проектор стрекотал; на умеренно громкое гудение трансформатора — уже давно пора перебирать пластины — накладывалось урчание электродвигателя, грейфер с легким лязгом прыгал туда-сюда. Три зуба (у нас была старая система) с каким-то механо-извращенческим наслаждением вмачивались в перфорацию. Система работала.

Пленка оборвалась. На склейке, точно.

Зарядил снова. Пропустил не так уж много.

Люди сменили скафандры на легкомысленные дыхательные маски. Все-таки дышать было тяжело.

Досмотрел. Колоссальные цветы вынесли мозг.

Так правда все это или нет?

Смотал пленку, уложил в яуф.


* * *

И сходил еще, опять слушал скрип замка. Металлическое изделие еще не довернулось, а я уже знал, что это совершенно бесполезно.

Как?

Как, твою мать?

Понял, как.

Чертово дебильное пространство ее поглотило. Долбаное пространство. Я ненавидел этот мир. Этот засунутый в задницу мир. Мир, который сожрал Маргариту. Я знал, что подобным дерьмом все закончится.

Суки. Достали.

Вышел и доперся до молочника. Взял не более не менее — три пакета кефира. Этот тип еще ухмыльнулся.

Опять моросил дождь. Мне было противно. Я убил башку пакета и присосался.

В кефире было что-то не то. Да и вообще это был не кефир. Малая (она была видна, ночной грибной дождь, ха!) стремительно падала за серый дом старой постройки, той, еще довоенной. Большая находилась где-то, по видимому, в надире. А мне было глубоко положить.

Я сидел на поребрике, скинув новые сандалии и наплевав на все. Отхлебнув еще раз, я понял. Это был какой-то алкоголь.

Решил пойти в лабаз и поговорить с этим странным парнем. Шутка? Ни черта себе шутка!

Ну, блин, умник.

Потом передумал и успокоился. Пошел домой.

Как я доплелся — тема для романа. Очень кружным путем. Вместо того, чтобы пойти прямо, зачем-то пошел латинской буквой L. Или русской Г? Размышлял над этим весь остаток пути.

Как-то дошел.


* * *

Я лежал. Рычал холодильник. Что не так? А! Я же не положил туда эту фигню. Напиток. Порнография какая, надо встать и определить. Сегодня на работу не нужно. Может, похандрить и завтра? Сейчас отстучу Янкелю депешу. Мне нужен отдых, иначе я просто сдохну. Начальник наверняка даст мне отгул.

Белый железный ящик чуть не взорвался, выключаясь. Пустой, успел подумать я. А ведь отлеживаться весь день не получится. Придется подняться и сходить за каким-нибудь кормом.

Кот не мяукал — он давно сдох; растения занимались своим ростом. Где-то вставало солнце. Странно как-то было.

Замок зашумел. Ерундовина, не верю.

Сначала раздался тихонький хруст вставляемого в стальную щель ключа. Потом клацанье.

Металлический скрежет. Несколько щелчков.

Легкий, едва ощутимый на мгновение, сквозняк.

Негромкое «пухх» — дверь прикрыта. Почти безмолвный вздох — или мне послышалось?

Снова приглушенный лязг — на этот раз совсем на пределе слышимости.

Шорох нашариваемых Маргаритой тапок.

Не верю. Кажется, так говорил творец, опрокинувший театр с ног на голову?

Я въехал в подушку и прорыдался. Конечно, коротко, так, чтоб Маргарита не успела заметить.

Опять шорох. Она надевает халат. Я не ведаю, как быть с мокрой, непонятно чем набитой вещью под моей головой.

Звуки.

Звуки, ребята. Как я жалею людей, лишенных слуха вообще.

— Знаешь? — сказала она, заглянув в комнату. — По-моему, вся эта научная фантастика — бред собачий. — Она пошла в душ, затем вернулась; на ее голове был похабный белый тюрбан. Вот восточная ты моя подруга, подумал я.

— Кстати, — любуясь собой в дурацком трюмо, которое я в который уже раз собирался выкинуть, но все как-то не доходили руки, спросила она, — а выпить-то у тебя что-нибудь есть?

— Конечно, — я подпрыгнул, как заводной кролик, игрушка — новая? — паяц, любитель фантастики. — Есть, ясное дело.

Налил.

Посмотрел на яуф. Теперь-то я, возможно, получу ответы на все свои вопросы.

— Так это же кефир! — сказала Маргарита, отпив. — Ты что, издеваешься?..

Теперь я уже смеялся.


Оглавление