КулЛиб электронная библиотека 

Фрося [Овсей Леонидович Фрейдзон] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Овсей Фрейдзон ФРОСЯ Роман

Выражаю глубокую благодарность своим первым читателям и помощникам — Полине Ладаневой и Елене Ватолиной!

Часть 1

Пролог

Фрося родилась и выросла в небольшой деревушке Курячичи, что под Поставами, в довольно бедной польско-белорусской семье. Она была младшей среди четырёх дочерей неудачливого крестьянина и его измученной тяжёлой работой и вечной нуждой жены.

Несколько лет назад отец Фроси ушёл в Варшаву искать счастья в большом городе, где он надеялся разбогатеть, и уже долгое время от него не было никаких вестей. Старшие сёстры одна за другой вышли замуж и разъехались в разные концы Польши, с одной из них уехала их престарелая больная мать.

К этому времени Фрося расцвела, была довольно рослая и статная, на миловидном круглом личике горели сапфирами большие глаза, курносый носик был усыпан дождиком веснушек, и до пояса спускалась пшеничного цвета толстая коса, в которую она кокетливо вплетала голубую ленту.

По совету сестры, уезжающей вместе с мужем и матерью в далёкий Белосток, Фрося отдала единственную коровку соседям — может, временно, а может, навсегда, кто знает, как у неё сложится судьба, зарезала двух оставшихся курей и отправилась в город Поставы, где её обещали взять на работу и проживание дальние родственники отца.

Фросю действительно приняли в дом, и при этом очень хорошо, им была кстати молодая, красивая, здоровая и смышлёная девушка. Ей смело вручили ключи от лавки, которую они содержали, где местная шляхта могла купить наряды и повседневную одежду, обувь, шляпки и прочую мелочь, в которой нуждаются женщины.

Родственник часто отсутствовал дома, ездил за товаром то в Варшаву, то в Вильнюс, а, бывало, и подальше. Его разбалованной жене тяжело было справляться по хозяйству и в магазине, да ещё воспитывать двоих детей-подростков, и хоть у них была семейная пара наёмных работников, но бедная родственница пришлась как раз ко двору.

Фросе очень нравилось обслуживать покупателей, её врождённая улыбчивость, звонкий голос и сноровка прельщали людей, и доход магазина с того времени, как там стала работать Фрося, значительно увеличился. Хозяин был доволен и платил ей доверием, хорошим отношением и жалованием не обделял.

Благодаря своей работе у Фроси в городе появилось много знакомых женщин и девушек из разных сословий, и они часто в выходной день звали её на посиделки на завалинке и на вечера в богатые дома местной элиты.

У заневестившейся Фроси, а ей уже пошёл девятнадцатый год, появилась куча ухажёров, и многие кавалеры хотели добиться её благосклонности, и больше всех в этом преуспели Алесь и Степан. Последний был сыном местного кузнеца. Молодой человек к этому времени уже выстроил дом на краю города, обзавёлся там своей кузней, и ему очень нужна была в дом подходящая хозяйка. Фрося очень даже годилась на эту роль, ему не надо было её приданого, которого и не было, но зато она была деревенской и не чуралась любой работы по хозяйству, ну и, конечно, была само обаяние.

Часто приходил на завалинку племянник местного ксёндза Алесь и буквально пожирал взглядом девушку. Не раз просил дядю (а Алесь был сиротой и ксёндз вырастил и дал ему образование в Германии) заслать к Фросе сватов. Ксёндз был категорически против этого союза. Главная причина была в происхождении Фроси. Хоть она была и католичка, но девушка только наполовину была полячка. К тому же Фрося была из бедной семьи и малограмотная, и ксёндз всячески отговаривал своего племянника от этого недальновидного поступка.

Фросе очень нравился интеллигентный, с хорошими манерами, грамотный и вежливый, с тонкими чертами лица Алесь. Он не раз уже встречал девушку после работы, когда она закрывала магазин, и провожал до соседнего дома, где Фрося жила у родственников. Прощаясь, он целовал ей руки и всегда дарил какой-нибудь маленький подарочек — шарфик, брошку или другую какую-нибудь мелочь.

Девушка знала о намерении двух парней взять её в жёны, но если честно, сердце её склонялось в сторону Алеся, хотя и Степан был ей тоже не безразличен, но скорей всего она питала к нему только дружеские чувства.

Шёл тридцать девятый год, ксёндз намеренно отправил племянника по каким-то выдуманным делам в Варшаву, а тут и разыгрались известные события, в Польшу вторглись германские войска, а в Западную Белоруссию советские, и город Поставы вошёл в состав Советского Союза в республику Белоруссию.

Дальше события развивались достаточно быстро, новые власти стали наводить свой порядок, отбирались магазины и фабрики, изымали из хозяйств лишний скот и инвентарь, а лишним бывали, что и вторая корова, и третья свинья, освобождали от излишков амбары и клети… и, понятно, не многим это нравилось.

Фрося лишилась работы и спокойной размеренной жизни, в доме её родственников начались скандалы, ушли работники, и хозяйка дома перекинула большинство домашних хлопот на Фросю. Девушка вынуждена была мириться с этим, ведь уйти ей было некуда.

Алесь не вернулся, да и как он мог это сделать, ведь он оказался совсем в другой стране, а жизнь Фроси стремительно превращалась в ад, хозяин запил, жена его стала сущей мегерой, цеплялась к девушке по всякому поводу, загрузив работой до предела.

Выбитая из привычной жизненной колеи, хозяйка только закатывала истерики мужу, а тот, выходя из запоя, сидел в доме мрачней тучи и проклинал на чём свет новые власти и порядки. Часто к нему стали наведываться по ночам сомнительные люди, с которыми он запирался в своём кабинете, и они там о чём-то спорили до утра и расходились лишь на заре.

Степан быстро приноровился к новой власти, продолжая работать в своей кузне. Он выполнял заказы новых властей, вошёл в комитет управления городским хозяйством и в комиссию по выявлению вражеских элементов. В это время всюду по городу начались аресты и высылка семей выявленных врагов, кулаков, фабрикантов, держателей домов терпимости в далёкую Сибирь и в республики Средней Азии.

Глава 1

В один из дней такая комиссия нагрянула в дом, где жила Фрося. Её родственника обвинили в незаконных сборищах, в подрывной деятельности против советской власти, в сокрытии золота и драгоценностей. После обыска и изъятия компромата судьба этой семьи была предрешена — сутки на сборы и в дальнюю дорогу.

Один из членов этой комиссии, участвующей в обыске, был Степан, он отвёл Фросю в сторону и шепнул:

— Фрося, уходи быстрей отсюда, а иначе загремишь со своими родственничками, хватай, что под руки попадётся, я помогу тебе выйти через чёрный ход со двора…

Он вывел растерянную девушку на улицу и посоветовал, прежде чем вернуться назад в избу к другим членам комиссии:

— Слышь, Фрося, дождись меня около костёла, я скоро приду, и мы решим твоё будущее…

Степан привёл девушку к себе в дом, где он жил один и предложил без обиняков:

— Выходи за меня замуж, и это нужно провернуть как можно скорей, чтобы не было пересудов…

Разве такого предложения и объяснения ожидала девушка, но положение Фроси и в самом деле было незавидным. Что оставалось ей? Возвращаться в деревню и ждать Алеся или вернуться в дом к родственнику и разделить его участь, отправившись в изгнание? Не лучше ли было принять предложение от человека, который ей не был противен, и, более того, она питала к нему вполне дружеские чувства. Любви не было, но она на этот раз проявила несвойственную ей слабость:

— Стёпушка, как же я буду жить с тобой в одной хате до свадьбы?..

Степан нахмурился:

— За кого ты меня принимаешь, я разве не ведаю, где мы живём и сколько вокруг досужих языков…

Степан и правда не позволил себе никакого насилия по отношению к испуганной девушке, более того, завёл её в хату, а сам ушёл жить в кузню.

— Ты не думай, у нас будет всё по-людски со свадьбой и прочим, а ты пока тут хозяйничай, обвыкай…

Фрося не часто встречалась со своим женихом, тот или работал, или заседал в различных комиссиях, но, сталкиваясь иногда во дворе, она ловила на себе его похотливые взгляды, и по сердцу пробегал холодок, то ли от страха, то ли от отвращения. Она уже точно для себя решила, что полюбить жениха вряд ли сможет, но всё же надеялась, что со временем привыкнет, живут же так многие бабы и ничего.

Вместе с ней в доме обосновалась мать Степана, и это во многом спасало ситуацию, и без того сплетен хватало, городишко-то маленький. Летом сорокового года сыграли скромную свадьбу, на которой не оказалось родственников Фроси, а только Степанова родня, руководители местной власти и несколько ребят и девушек из бедных семей, развлекавшихся вместе с молодожёнами когда-то на завалинке.

На свадебном столе было всё, как положено. Он был заставлен традиционными для этих мест закусками, всюду между блюдами красовались бутыли с самогоном, местными винами и наливками, и даже напротив высокопоставленных гостей блестели сургучом пробки от бутылок казённой водки. Молодёжь и подвыпившие пожилые люди лихо отплясывали под аккомпанемент местных знаменитых музыкантов еврейского происхождения. Скрипка, кларнет и барабаны в руках виртуозов творили чудеса, зазывая танцующих в круг на польку, лявониху и другие зажигательные танцы, а в перерывах молодёжь под общий смех состязалась в частушках под залихватскую гармошку.

И вот последний пьяный гость покинул двор, родственницы и соседки, наскоро кое-как прибрав со столов, разбрелись по своим дворам, а на крылечке осталась сидеть молодая пара — Степан в новом костюме и Фрося в нарядном белом свадебном платье с фатой, покрывающей её шикарные волосы. В печальных глазах невесты застыли слёзы, а сердце готово было выскочить из груди, кровь пульсировала в висках вместе с неотвязной мыслью: «Боже мой, что я наделала, что я наделала…»

Степан выкурил подряд две цыбарки, взял Фросю за руку и молча завёл в дом. Они прошли в заднюю комнату, жених сорвал фату и впился жадно в сочные губы невесты, а Фросе вспомнился в этот момент нежный поцелуй Алеся перед отъездом в Варшаву, и сердце защемило тоской.

Степан резко отстранился и стал быстро раздеваться, многозначительно поглядывая на зардевшуюся Фросю. Под грузным телом мужчины заскрипела кровать, она взглянула в его сторону и увидела, что тот уже лежит, накрывшись до груди лёгким одеялом.

— Стёп, а Стёп, отвернись, пожалуйста, неловко как-то…

Но Степан даже и не подумал, он лежал на боку, положив на согнутую руку голову, и, ухмыляясь, разглядывал оробевшую невесту:

— Ну-ну, давай быстрей, и так столько время рядом ходил, как кот около сметаны… — и загоготал.

Фрося стыдливо сняла свадебное платье и, обнажённая, быстро юркнула с другой стороны кровати, натянув одеяло до глаз.

Они полежали молча некоторое время, потом Степан притянул к себе упругое тело невесты, подмял под себя, и, неловко раздвинув ей ноги, вошёл в девственные глубины, до сих пор не ведавшие соития с мужчиной…

Пронзительная боль от низа живота, казалось, прострелила в голову, суетливые и резкие толчки в глубине её тела отзывались ударами пульса в висках, но вдруг эта пытка закончилась, и на Фросю накатила мысль, а как же это произошло бы с Алесем… И из глаз по щекам побежали к губам горькие слезинки.

Глава 2

Степан неуклюже отвалился от измученного тела Фроси, развалился на своей половине кровати и вскоре захрапел. Молодая жена до утра не сомкнула глаз, душу разрывала тоска, обида и горечь о невозвратном, и подспудно тяготила мысль о допущенной страшной ошибке.

Как только стало светать, она подскочила с ложа, быстро оделась, умылась и пошла выполнять обязанности хозяйки: подоила корову, насыпала зерна курам и вывалила свиньям обильные остатки со вчерашнего свадебного стола.

Вернувшись в хату, обнаружила, что муж уже поднялся, сидит за столом и пьёт из кружки простоквашу.

Степан посмотрел хмурым взглядом на Фросю и заметил:

— А тебе не кажется, что подобает подавать завтрак мужу перед тяжёлым рабочим днём?..

Фрося потупилась:

— Стёпа, а откуда я знала, когда ты поднимешься, ведь надо по хозяйству управиться…

— Ну, так теперь подгадывай…

Он свернул цыбарку из махорки, выкурил, сидя на крылечке, и отправился в кузню, откуда через несколько минут раздался стук молота о наковальню.

Жизнь вошла в свою колею, Фрося занималась домашним укладом, приводя холостяцкую хату мужа в порядок уже на правах полноценной хозяйки. Дом был ещё почти новым и большим, она тщательно выдраила полы, вымыла окна, и в комнаты хлынул весёлый свет летнего дня… Затем она навела красоту на кухне, развешала занавески, в доме стало чисто и уютно, но на Степана это не произвело особого впечатления. Он ничем не выразил радость по этому поводу и благодарность молодой жене, хотя было видно, что остался доволен.

В часы, когда они оставались вместе в доме, не часто можно было услышать доверительную беседу двух только что поженившихся молодых людей, и те сводились в основном к обсуждению хозяйственных нужд, ближайших покупок и разговорам о необходимых заготовках и запасов на зиму.

Почти каждую ночь Степан подминал под себя безвольное тело жены и с неистовостью молодого самца без предварительных ласк проникал в её лоно, а после кульминационного толчка отваливал, ложась на спину с удовлетворительным выдохом.

Фрося больше не чувствовала боли от этого проникновения и дальнейшей возни мужа в её глубинах. Даже иногда что-то приятное возникало в ней, заполняя теплом низ живота и разливаясь короткой сладостной дрожью по всем клеточкам просыпающегося тела… Порой так хотелось продления этого волнующего момента, но почему-то Степан, не чувствуя её желания, изливался горячей тугой струёй и покидал её, не одарив даже поцелуем, и от этого молодая женщина чувствовала себя раздавленной и испачканной.

Уже через месяц в нужный срок к Фросе не пришли месячные, о чём она и поведала мужу, думая, что этим сообщением она выведет их отношения на более любовный лад, и ожидала, что обрадованный муж станет ласковей относиться к ней.

— Слышишь, Стёпа, а я, кажись, понесла…

— Понесла или кажись?..

— Понесла, понесла, уже почитай неделя задержка…

— А ты что думала, я мужик справный во всём…

Улыбаясь, он заметался по хате, схватил бутыль с самогоном, кое-какую снедь и ушёл к новым друзьям отмечать эту радость.

Грустная Фрося сидела на лавке в горнице и шила себе платье на несколько размеров больше, предвосхищая предстоящую полноту от беременности, зная, что скоро оно ей понадобится. И всё же хотела дождаться мужа и обсудить их радость, планы на будущее и, возможно, ласки потенциального счастливого отца.

Степан ввалился в избу далеко за полночь.

Он был омерзительно пьяным, зацепился за порог, с матюгами упал на циновку и потребовал:

— Что вылупилась, снимай с мужа сапоги и помоги раздеться…

В покрасневших глазах его плясали злые огоньки. Фрося обиженно качала головой, сквозь зубы поругивала и помогала ему раздеваться:

— Ну, приподнимись, дай стянуть с тебя штаны, вон какой бугай вымахал, тебя тягать, так и скинуть можно, не ровён час… Нет, чтобы вместе отметить нашу радость, так попёрся куда-то и неизвестно к кому, а я у него, как прислуга и свиноматка, вот осчастливил…

Степан вдруг резко оттолкнул её и с ненавистью в пьяном голосе и с ехидным смехом бросил ей в лицо:

— Что? Не того хотела бы раздевать, не за тем хотела бы ухаживать, не от того хотела бы понести ребёнка?.. — и столько в этих словах было неприкрытой ненависти к ней и к несостоявшемуся её жениху, что у Фроси мороз пошёл по коже. Она резко выпрямилась, швырнула в угол сапог, что держала в руках. Тыльной стороной руки откинула со лба прядь волос и смело посмотрела ему в глаза:

— Ах ты, мой касатик, правды захотел, так ты её уже сам и высказал. Что думал, начну отнекиваться или ноги тебе целовать, спаситель хренов, бесплатную батрачку в дом взял и ещё в чём-то упрекаешь, за всё время доброго слова от тебя не услышала…

Фрося схватила с кровати подушку с одеялом и с треском захлопнула за собой дверь в будущей детской комнате.

Глава 3

Назавтра Степан встал как ни в чём не бывало, попил простокваши, съел с жадностью яичницу со свиными шкварками и ушёл на кузницу, не сказав Фросе ни слова.

Нет, больше не было несправедливых попрёков, не смотрел больше Степан с той неприкрытой ненавистью на Фросю и не смеялся ехидно ей в лицо, но внутри у молодой женщины что-то сломалось и, похоже, навсегда. Она перестала быть той покладистой Фросей, что пришла в дом Степана, не бежала к нему навстречу, когда он заходил в дом с работы, не пыталась его разговорить, а молча ставила еду перед ним и занималась своими делами.

Наконец он не выдержал и обратил на это внимание:

— Что ходишь, как надутая индюшка, мову отняло? Подумаешь, что-то спьяну сказал, гордая выискалась, хватит ломать комедию, сегодня же возвращайся в нашу спальню, я в монахи ещё не записывался…

Фрося смерила его презрительным взглядом, пожала плечами и отвернулась. Степан попытался обломать жену:

— Ты что, сука, из себя корчить начала, шваль подзаборная, до конца жизни должна мне руки целовать, как ксёндзу.

Я её подобрал, я её от беды спас, живёт, как сыр в масле катается, а на тебе, норов показывает, и ночи ждать не буду, быстренько пошли в спальню…

— Нетушки, мой милёнок, с сукой подзаборной и спи, а я к лету рожу и уеду назад в деревню, а с тобой, постылым, жить не буду.

Степан от этих слов обезумел и бросился со сжатыми кулаками на Фросю, в ответ навстречу ему она выставила ухват:

— Нет, Стёпушка, не на ту нарвался, сунешься с кулаками, размозжу тебе голову, лучше в тюрьму пойду, чем под тебя лягу…

И Степан отступил… Трудно сказать, что на него так подействовало, угроза или стыд за тот ночной пьяный скандал, но с этого момента он больше никогда не пытался поднять на Фросю руку, хотя в остальном мало что изменилось в их отношениях.

Правда, ночью она всё же иногда подпускала его к своему телу, но длилось это очень недолго, беременность протекала не совсем гладко.

Вначале её мучил дикий токсикоз, а потом она стала жутко отекать, и стала болеть поясница, то ли от трудной домашней работы, то ли от беременности.

В эти месяцы Степан стал внимательней относиться к жене, начал помогать по хозяйству, выполняя вместо неё тяжёлую работу, даже предлагал ей полежать и не суетиться, не требовал постельных услуг и старался в эти минуты быть не то что ласковым, но каким-то заботливым.

На смену затянувшейся зиме пришла благодатная весна, зазеленели травы и деревья, зацвели сады, но последний месяц Фросиной беременности вовсе превратился в страшную муку. Приближался срок родов, поясничная боль и отёки достигли кульминации, и Степан позвал к себе местную бабку-повитуху, слывшую на всю округу целительницей и знахаркой.

Та вошла в дом, присела на лавку и всмотрелась в молодую беременную женщину, молчала и качала головой, что-то шепча себе под нос, а затем изрекла:

— Я могу попробовать принять роды, но не уверена, что спасу жизнь обоим. Младенец, а будет мальчик, или мать при этом уйдут на тот свет. Ты, хозяин, коль надумаешь, зови, но не позже завтрашнего вечера, потом уже будет поздно, спасать будет некого, плод лежит неправильно.

Уже выйдя за порог дома, сказала Степану:

— Там на краю города есть молодой жид-лекарь, свёз бы ты её к нему, чует моё сердце, что только он может помочь страдалице… — и, что-то бормоча, удалилась.

Ночью у Фроси начались роды. Вначале сошли воды, а затем тело стали скручивать схватки со страшными болями.

Степан подогнал к дому коня с подводой, на руках перенёс на неё корчившуюся жену и погнал лошадь на другой конец Постав к известному на всю округу, несмотря на молодость, еврейскому врачу.

Подвода с Фросей буквально подлетела к добротному дому, где жил врач Меир со своей молодой женой Ривой. Степан начал неистово колотиться в запертые на ночь ворота. Ему открыла калитку запыхавшаяся, явно беременная жена доктора, и, узнав в чём дело, распахнула настежь ворота, впустив на двор Степана с подводой, на которой корчилась от боли рожающая женщина.

Вслед за молодой хозяйкой Степан внёс в дом Фросю и уложил на указанный ему топчан.

По зову Ривы в комнату вбежал молодой врач совершенно несолидного возраста и вида, с взъерошенными после сна чёрными кудрями. Посмотрев на Фросю, сразу оценил положение, выпроводил из комнаты в прихожую Степана, на ходу отдавая жене какие-то распоряжения.

Наступило утро, а Фрося всё не могла разродиться, нечеловеческие крики роженицы сотрясали стены дома. Молодая, уже на солидном сроке беременности жена доктора почти не отходила от Фроси, смачивая губы ей водой, обтирала тело мокрым полотенцем и следила за состоянием пульса и кровяного давления.

Всё чаще в комнату, где лежала Фрося, входил и выходил с озабоченным видом молодой врач, отмахиваясь от вопросов мужа, картавя:

— Простите, не до Вас, дорогой, не до Вас…

Степан бегал по двору, курил одну за другой цыбарку и иногда с его глаз текли слёзы.

Уже под вечер во двор к нему вышел врач и уставился на Степана уставшими выпуклыми глазами и спросил напрямик:

— Кого будем спасать, а то скоро и спасать будет некого…

Степан ковырял сапогом землю и молчал, врач смерил его осуждающим взглядом и изрёк:

— Попытаюсь спасти обоих. Если не получится и если меня отдадут под суд, позаботьтесь о моей жене и ребёнке…

Родить нормально Фрося уже не могла. Ребёнок рвался наружу, роженица от боли и потери крови потеряла сознание, а пуповина, обкрученная через тельце малыша, сделали роды невозможными.

И Меир решился на операцию, которую до сих пор никогда не делал, а только читал о редких удачных случаях Кесарева сечения.

И вот марля с морфием на лице у Фроси, ассистирует врачу его молодая беременная жена, уговорившая мужа на эту операцию. Скальпель разрезает кожу на животе, и начинается борьба за жизнь…

Глава 4

Меир отлично сознавал весь риск и из специальной литературы знал, что лишь пятая часть женщин остаётся после такой операции в живых, но он не мог отказать Фросе в праве на жизнь. Хотя он ставил под угрозу благополучие и, возможно, даже жизнь своей семьи. Об этом он сообщил Риве, почему-то нисколько не сомневаясь в её ответе, потому что прекрасно знал свою обожаемую жену:

— Ривочка, ты осознаёшь степень ответственности, ведь не дай бог что, и наша участь будет незавидной. Ты же видела этого мужлана, если что не так, у нас прямая дорога в Сибирь, а то и того хуже…

— Милый Меирчик, ты же великолепный хирург и Господь тебе поможет, посмотри, какая она красивая и какая она несчастная… Такое чувство, что мужу безразлична её судьба, он только о ребёнке, похоже, беспокоится…

— Дорогая, я ведь могу без проблем освободить женщину от плода, и тогда её жизни ничего не будет угрожать…

— Меирчик, но ведь есть шанс спасти жизнь обоим, я верю в силу твоего таланта, я уверена, ты сделаешь это успешно, ведь какое будет для неё горе — потерять в таких муках выношенного ребёнка… А если бы я была на её месте…

— Я бы спасал вас обоих…

— Так представь, что это я…

Лицо эскулапа приняло одухотворённое выражение, и смелым движением руки он нанёс на низ огромного живота роженицы вертикальный надрез.

Нет смысла описывать течение этой сложной операции, известной ещё много веков назад, но завершающейся, как правило, печальным исходом, в результате которого мать чаще всего погибала, да и младенца далеко не всегда удавалось спасти.

Уже через четверть часа Меир подал Риве спасённого от пут пуповины, почти задохнувшегося и захлебнувшегося ребёнка, это был мальчик, а сам продолжал бороться уже за жизнь женщины.

Рива бережно обтёрла тёплой влажной пелёнкой тельце малыша, тихонько шлёпнула его по попке, и мальчик зашёлся таким криком, что Степан услышал на улице, и улыбка осветила мрачное его лицо.

Рива уложила быстренько завёрнутого в пелёнки малыша и вернулась к операционному столу, где Меир, испачканный кровью и слизью, своими тонкими изящными пальцами колдовал в чреве опавшего после извлечения плода живота. Уже с помощью своей незаменимой ассистентки он наносил и наносил один за другим швы, и молил бога, чтобы хватило у пациентки сил, крови и везения.

Все швы внутри завершены, последний стежок на коже живота, и врач сорвал с лица Фроси марлевую тряпочку, смоченную морфием. Отойдя от операционного стола, он с хрустом потянулся и швырнул резиновые перчатки в мусорный бачок:

— А теперь будем молиться мы нашему, а они своему богу.

Уставший врач вышел из операционной, чтобы привести себя в надлежащий вид и побыстрей вернуться к умирающей, а возможно спасённой роженице. Нужно было срочно подменить не менее уставшую жену, которой было совсем нелегко на восьмом месяце беременности выдержать все эти испытания физического и морального толка.

Путь ему заслонила мощная фигура Степана, и тот вопрошающе взглянул на доктора:

— Ну, что скажешь…

— Мальчик живой и, похоже, здоровенький, а жизнь Вашей жены в руках божьих… Я сделал всё, что мог, всё, что может сделать современная медицина, но роженица потеряла очень много крови, очень много крови, простите мне надо умыться и подменить уставшую жену.

Степан сиплым от недосыпания и огромного количества выкуренной махорки голосом спросил:

— Только минуточку, доктор, а что нужно от меня, и когда я смогу забрать малыша?..

— На ваше усмотрение, на ваше усмотрение… — рассеянно произнёс доктор и поспешил по своим делам.

Глава 5

Степан даже не помыслил взглянуть на, возможно, умирающую жену и на только что родившегося ребёнка. Он запряг коня в подводу и поехал в сторону дома, надо было подумать о крещении и последующей замочке первенца с друзьями, подыскать кормилицу в случае смерти жены, приготовить люльку для малыша и ещё много-много всего предстояло ему сделать и осмыслить в свете создавшихся обстоятельств.

Неделю Степан замачивал своего наследника, заходя каждый день под вечер в пьяном виде к доктору справиться о состоянии находящейся без сознания супруги и о здоровье новорожденного. Он привозил продукты и деньги врачу и уезжал, подержав парочку минут на руках малыша, и только издалека смотрел на бледное лицо жены.

Неделю сражалась за жизнь Фрося с помощью сердобольной Ривы и искусного врача Меира, и молодой здоровый организм женщины победил. На седьмые сутки после операции она открыла глаза и, вопрошающе взглянув на докторшу, сидевшую возле её кровати, и прошептала:

— Скажите, что с ребёночком?..

Рива смочила с доброй улыбкой потрескавшиеся губы Фроси:

— Миленькая, ребёнок жив и здоров, у тебя замечательный мальчик, дай бог здоровья и долгих лет жизни моему Меиру, благодаря его таланту и самоотверженности, вы оба остались живы…

Через неделю после того, как Фрося пришла в себя, Степан увозил от доктора очень ещё слабую жену и хорошо набирающего вес сына. Всё время, пока Фрося была без сознания, жена доктора подносила к груди матери новорождённого, и диво, у той пошло молоко, поэтому не пришлось искать кормилицу или начинать поить ребёнка коровьим молоком.

Дома Фрося быстро приходила в себя, появился аппетит, на исхудавшем лице начал появляться румянец, большие, тяжёлые, наполненные молоком груди буквально разрывали сорочку, и Степан, задерживая на них взгляд, не раз уже смотрел на Фросю осоловевшими от вожделения глазами, но та в ответ только качала отрицательно головой:

— Нельзя, доктор говорит нельзя…

Фрося представить даже не могла, что она допустит к своему телу мужа, она поняла, как мало она значит для него, что в дом он взял не подругу, а удобную хозяйку, будущую мать своих детей, и близость с ней нужна ему только для удовлетворения мужской похоти. Никаких нежных чувств он к ней не питает и питать уже не будет.

Ей даже страшно было подумать, что Степан вновь овладеет её телом, и у неё не раз уже возникали мысли покинуть его и уйти в свою деревню.

Ещё две недели Фрося наведывалась на проверку к врачу, и Меир её заверил, что всё уже в порядке, молодой организм победил. Она целовала его руки и благодарила, благодарила, благодарила…

Уходя от доктора, она крепко обняла уже дохаживающую последние дни перед родами Риву, расцеловала несколько раз нежно в обе щёки и заверила:

— Милая Ривочка, я никогда не забуду твои добрые руки и сердце и буду до конца жизни молиться за твоё здоровье и за здоровье и благополучие твоих близких. Для меня вы с Меиром святее, чем дева Мария. Дай бог тебе успешно разродиться, я буду любить твоего ребёнка, как своего, вы для меня стали почти родными…

Ох, кто тогда мог подумать, насколько её слова окажутся пророческими…

Несмотря на то, что Степан входил в различные комиссии и правления новой власти, они тайно, по традиции, в окружении родни и друзей молодого отца, окрестили мальчика в местном костёле. Службу проводил старый ксёндз, дядя Алеся. Сына окрестили Станиславом, и все присутствующие на крещении приложились поцелуем к руке священника.

Фрося, наклонившаяся поцеловать руку ксёндзу Вальдемару, взглянула вопрошающе в глаза дяди бывшего жениха, и тот чуть заметно покачал отрицательно головой.

Через несколько дней проезжавшая на телеге в сторону леса соседка сообщила, что у пани докторши родилась девочка, а назавтра было двадцать второе июня сорок первого года.

Глава 6

Весть о начале войны между Германией и Советским Союзом пришла в Поставы почти вместе с рёвом пролетающих самолётов, вместе с грохотом бомб и снарядов, ведь граница была совсем рядом.

Уже на второй день Степана призвали в армию. Он собрал вещевой мешок с провизией, покидал туда кое-какие личные вещи, прижал к груди Стасика и уверенно заявил Фросе:

— Скоро вернусь с победой, ты меня жди… Может, получится нам наладить жизнь по-иному…

Фрося вздохнула:

— Нет, Стёпа, что-то мне в это слабо верится… Видно, судьба нам расстаться, к осени уйду в деревню, у меня же там есть домик и даже коровка. Стасик и я окрепнем, соберу урожай с огорода и уйду, а твоя мать пусть поживёт здесь до твоего возвращения…

— Фрося, не дури, к осени, я думаю, война закончится, я вернусь, и мы заживём на зависть всем. Ты мне ещё нарожаешь парочку деток, я же мужик справный, работящий, в меру пьющий, может быть, и любить тебя научусь… — не обращая внимания на холод отчуждения, он неловко притянул к себе жену, поцеловал в лоб и уверенно зашагал к месту сборного пункта.

А уже через несколько дней к центру города по булыжной мостовой промчались с грохотом немецкие мотоциклы, и через несколько минут над крышей здания горкома партии вместо красного полотнища затрепетал на ветру флаг с фашисткой свастикой.

Как и большинство жителей города, Фрося сидела, притаившись, в своей избе под гнётом тоски и неизвестности, горько вздыхая и вытирая подступившие слёзы. Она оплакивала не уход Степана на войну, с которой он мог и не вернуться, а свою горькую долю, детство в вечной нужде, юность на чужих подушках и замужество с нелюбимым человеком. Да теперь ещё осталась одна с ребёнком на руках в объятом страхом и паникой городе без родни, без друзей, а только с горечью недолюбленной и недолюбившей.

Тем временем жизнь в Поставах входила в определённое русло. Повсюду расклеивались листовки, в которых сообщалось о том, что коммунисты и евреи должны сдаться специальным службам. Тех, кто прячется, население обязано выдавать, и за это было обещано материальное вознаграждение, а в случае скрытия таковых, виновников ожидал расстрел.

Нельзя сказать, что все и повсеместно откликнулись на призывы фашистских властей, но, к сожалению, подобные люди находились — кто-то из страха, кто-то из ненависти к коммунистам и евреям, а были и такие, что поддавались искушению лёгкой наживы.

В других листовках был призыв к молодёжи — к неженатым юношам и незамужним девушкам о том, что они обязаны зарегистрироваться на бирже труда для отправки на работы в Германию. А ещё шли сообщения о наборе здоровых и молодых мужчин в полицию для содействия германским властям…

Стало известно, что уже расстреляли несколько коммунистов, выданных пособниками фашистов, а таких нашлось немало среди жителей ещё недавно польского города.

А затем дошла весть, что всех евреев, проживающих в Поставах и в близлежащих сёлах и местечках, не успевших эвакуироваться, согнали в большой дом врача Меира.

У Фроси заныло сердце в предчувствии беды, и не зря. Проходившая мимо забора соседка сообщила, что туда и приблизиться невозможно, вокруг полно полицаев.

Глава 7

Однажды поздним вечером, когда уже стемнело и вступил в силу комендантский час, Фрося услышала негромкий стук в калитку дома. Сердце у молодой женщины подпрыгнуло и бешено заколотилось. Никто и никогда в такое время к ней не приходил. Раздираемая страхом и любопытством, тихо приблизилась к калитке и спросила шёпотом:

— Кто там?..

И сквозь тонкие деревянные жерди она услышала тихий, почти забытый и такой любимый голос:

— Это я, Алесь…

Фрося быстро отвернула щеколду и, открыв калитку, тут же оказалась в объятиях молодого человека, ощутив на своих губах его горячий поцелуй. Она понимала, что нужно отстраниться, что не имеет права отвечать на эти жаркие проявления любви, но ничего не могла с собой поделать. Не в силах противиться губам и рукам любимого человека, Фрося сама всё плотней и плотней вжималась в тело Алеся.

Наконец они оторвались друг от друга, вдвоём порывисто дыша. Фрося взяла Алеся за руку и потянула за собой в избу, приложив свой палец к его не остывшим ещё от поцелуев устам. Они вошли в дом, Фрося закрыла двери на все запоры, и между ними образовалась пропасть. Молодые люди смотрели влюблёнными глазами друг на друга и не могли произнести не слова.

Вдруг за дверью спальни заплакал ребёнок. Фрося порывисто открыла дверь комнаты, взяла на руки сына и вышла в горницу к Алесю.

— Фросенька, я всё знаю, мне дядя всё рассказал. Он умолял меня не ходить к тебе, но я не мог не придти. Я люблю тебя и не представляю больше жизни в разлуке. Я не имею никого права осуждать тебя, что ты не дождалась меня. Да и как можно осуждать? За что? Сам во всём виноват, а вот простишь ли ты меня и позволишь ли любить и оберегать, зависит только от твоего слова.

Фрося показала жестом присесть ему на лавку возле стола, а сама присела напротив и продолжала молчать. Ребёнок на руках был как щит от любимого и самой себя.

Алесь после затянувшейся паузы продолжил:

— Дядя преднамеренно отправил меня в Варшаву, чтобы разлучить нас с тобой, но я его не осуждаю. У меня самого не хватило воли противоречить ему и побороться за своё счастье. Я это осознал почти сразу, как только приехал в Варшаву, но вернуться уже не мог, германские власти не пропускали никого на территорию Советского Союза.

Ты не представляешь, как я страдал без тебя, до меня доходили письма от дяди и друзей, и я всё знаю о тебе. Только не знал, любишь ли ты ещё меня или нет?

Мне сообщили, что ты чуть не умерла от родов, что тебя спас наш врач Меир. Не буду скрывать, мне известно, что ваши семейные отношения со Степаном не кажутся людям хорошими, причём во многом, и поэтому я пришёл сегодня к тебе.

Мне и сейчас было очень тяжело вернуться сюда из Польши, но я владею хорошо немецким, польским, белорусским и русским языками и добился, чтобы меня послали в Поставы работать в комендатуру переводчиком. Ты, не думай, что я немецкий прихвостень, я их ненавижу. Ты не можешь даже представить, что они делают с евреями… Но я очень хотел быть поближе к тебе, оберегать тебя, и если ты позволишь, то и любить тебя…

Наконец Фрося разомкнула уста:

— Алесик, как ты не понимаешь, я замужняя, у меня есть муж, который ушёл на войну, у меня есть ребёнок от него, и, даже если я соглашусь быть с тобой, как на это посмотрит твой дядя, наша католическая вера, соседи и родня Степана?..

— Фросенька, милая, мне на всех наплевать — и на веру, и на соседей, и на родню… С дядей мы рассорились, и, похоже, навсегда. Я высказал ему всё в лицо, обвинил в том, что он разрушил моё счастье. Сказал, что из-за него я упустил любимую девушку, и, если будет твоя воля, я постараюсь наверстать всё то, что мы потеряли за эти два года разлуки. Теперь только твоё слово, а ребёнок ко мне привыкнет, а я уже смотрю на него, как на своего.

— Лесик, не горячись, ступай домой, всё обдумай, что ты сейчас мне тут наговорил. Мне надо кормить грудью ребёнка, а при тебе я это делать не могу… Не перебивай меня, ты ещё не дослушал. Я завтра оставлю открытой калитку и дверь дома, и если ты не передумаешь, если ты действительно так любишь меня, то приходи ко мне в полночь, я буду тебя ждать. Мы оба подумаем о нашей дальнейшей судьбе, но я знаю точно, что теперь я не мыслю жизни без тебя…

Но сейчас уходи. Завтра ночью, если переступишь этот порог, я стану твоей и только твоей, а что будет потом, мне уже всё равно, я за тобой сбегу хоть на край света.

Алесь внимательно вгляделся в лицо Фроси, кивнул и молча вышел за дверь.

Глава 8

Молодая женщина, растревоженная неожиданной встречей с казалось бы утерянной любовью, не спала всю ночь… Она металась на кровати, вставала, ходила по горнице и вновь возвращалась в постель, но так и не сомкнула глаз до утра. Вопросы обрывками мыслей крутились и путались в голове, но достойных ответов не находилось. К этому времени Фрося окончательно поняла, что от Алеся не отступится, она готова была всё бросить, взять ребёнка и бежать за любимым на край света, несмотря на то, что творится вокруг…

Утром, привычно покормив Стасика грудью, занялась хозяйством, управилась со скотиной и стала возиться на кухне. Неожиданно она услышала немецкие команды, крики полицаев и шарканье ног по булыжной мостовой. Оставив дома всё, как есть, бросилась наружу.

Подойдя к забору, сквозь штакетник увидела, что по дороге в оцеплении немецких автоматчиков и полицаев, вооружённых винтовками, поднимая пыль, движется толпа людей. Некоторых из них она сразу узнала, это были евреи их города.

Из толпы Фрося сразу выделила взглядом дорогих её сердцу Меира и Риву с ребёнком на руках. Душу Фроси сдавила щемящая боль. Она всё сразу поняла, ведь Алесь ей рассказал о несчастной судьбе евреев Польши.

Дом, в котором жила Фрося, находился почти на краю города, и офицер из команды сопровождения принял решение сделать привал у последнего на выходе колодца. В первую очередь самим хотелось напиться в этот жаркий августовский день и уже потом дать попить жаждущим евреем, ведь им предстоял ещё очень далёкий путь.

Рива присела, чуть отойдя от обочины дороги на бугорок, достала грудь и стала кормить ребёнка. Волею судьбы она уселась совсем недалеко от забора, за которым стояла взволнованная Фрося. Меир в это время отошёл набрать воды в колодце.

Фрося тихо позвала из-за забора:

— Пани докторша, пани докторша, это я, Фрося, — та, которую вы с мужем спасли недавно от смерти, которой вы сделали операцию, и на свет появился мой сынок. Быстренько перекинь ко мне через забор ребёнка, я позабочусь о нём и сохраню для вас, а иначе не ровён час, погибнет, а вы возвратитесь, и я верну вам дитя… быстрей, быстрей, умоляю, быстрей…

Рива спрятала грудь, оглянулась на охранников, чтоб никто не заметил, что-то вложила в пелёнки, подбежала к забору и, буквально кинув в распростёртые над забором ладони Фроси ребёнка, быстро сквозь слёзы зашептала:

— Береги её, сбереги её, сбереги мою девочку, миленькая, сбереги мою доченьку… Её зовут Хана, там, в пелёнках, всё для тебя, только цепочку одень Ханочке, когда вырастет, береги её, сбереги её, сбереги мою доченьку… — и, размазывая по лицу пот и слёзы, побежала в колонну под злые окрики полицаев.

Фрося прижала к груди ребёночка и, взлетев буквально на крыльцо дома, скрылась за дверью. Мысленно она истово молила Бога, чтобы охранники ничего не заметили. Захлопнув за собой дверь, прижалась к ней спиной и зарыдала, а в ушах всё стоял шёпот Ривы: «Береги её, сбереги её, миленькая, сбереги мою доченьку…»

Рива встала в колонну рядом с мужем, взяла из его рук какой-то узел с вещами и прижала к груди, уткнув в него лицо, оттуда пахло её Ханочкой. Плечи матери, собственноручно отдавшей в чужие руки ребёнка, сотрясали рыдания. Ничего не понимающий Меир тряс жену за плечо, пытаясь сквозь горький плач жены разобрать слова и выяснить, куда девалась их доченька.

Колонна углубилась по дороге в лес, и Рива, тесно прижавшись к Меиру, икая от плача, сбивчиво рассказала, в какие руки попала их девочка. И тот успокоился, насколько можно было успокоиться в их положении:

— Ривочка, моя голубка, возьми себя в руки, наши горе и слёзы, похоже, только начинаются, а ты, может быть, сохранила жизнь нашей Ханочке. Даст Бог, мы вернёмся живыми и здоровыми и вновь обретём свою доченьку, а лучших и надёжней рук, в которые ты её вручила, и придумать нельзя.

Глава 9

Фрося долго стояла, прислонившись спиной к двери, прижимая к груди лёгонькое тельце двухмесячной девочки, и шептала:

— Хана, Ханочка… Ты, будешь Аня, Анечка…

В голове быстро созревало решение, о котором ночью она поведает Алесю, а если он не придёт или не согласится, она выполнит задуманное сама. Из тяжёлых размышлений её вывел послышавшийся за дверью спальни громкий плач голодного Стасика, которому сразу на руках отозвалась тоненьким плачем недокормленная матерью девочка.

Фрося тряхнула головой, отгоняя всякие непрошеные мысли, и поспешила в спальню к сыну. Быстро перепеленала по очереди двух детей, при этом из пелёнок девочки на пол выпал какой-то маленький свёрток, на который Фрося не обратила внимание. Положив к себе на колени большую подушку, она поудобнее разместила малышей и приложила их одновременно к обеим грудям.

Стасик привычно овладел соском и жадно зачмокал губами, глотая быстро бегущее материнское молоко. А вот девочка никак не могла приспособиться к непривычному соску, к непривычному запаху, к непривычной струе молока и то хватала с жадностью сосок, то отрывалась, всплакивала и опять хватала…

Фрося нежно целовала девочку в щёчку, шептала ей ласковые слова, и ребёнок успокоился, приноровился и ритмично начал тянуть из разбухшего соска благодатную пищу обретённой любящей матери.

Дети наелись и отвалились от грудей и сладко засопели носиками. Фрося положила их на широкую кровать и начала метаться по дому. Разложила на полу горницы большое покрывало и стала сбрасывать туда различные вещи своего гардероба и кухонную утварь. Набросав достаточно, перевязала крест- накрест двумя крепкими узлами и стала собирать в мешки продукты, всё, что можно было забрать с собой и что было так необходимо для будущей жизни.

Она быстро распихивала по мешкам все запасы сала и копчёного мяса, крупы, соль, сахар. Побежала в огород, собрала созревшие к этому времени огурцы, помидоры, подкопала пару вёдер картошки. В вёдра летели морковь с капустой, свекла с кабачками, горох, фасоль и всё, что попадалось под руки из того, что росло на её богатом участке.

Целый день она возилась то в огороде, то со скотиной, то кормила детей, то стирала пелёнки, то паковала вещи и продукты. На ходу ела, пила и вновь бросалась что-то делать, что-то собирать в дорогу.

Вывел её из этого состояния скрип открываемой входной двери, а надо сказать, что она, несмотря на всю суету сборов, не забыла оставить открытой калитку и входную дверь в избу, сердце почему-то подсказывало — любимый придёт…

На пороге стоял Алесь, держа в руках бутылку с вином и коробку конфет. Он удивлённо смотрел на Фросю, застывшую посреди узлов и мешков, всю расхристанную, с уставшим лицом, с запавшими глазами, но в которых пылали диковинные огоньки.

Фрося села на ближайший узел у её ног, показала Алесю на лавку у стола и уставшим голосом поведала:

— Алесик, мы не можем встречаться в этом доме, я не хочу, а теперь ещё и не могу здесь оставаться. Я собираюсь до утра убраться отсюда, и ты это уже, наверно, понял по этим узлам. Мне надо достать подводу с лошадью, и надеюсь, ты в этом поможешь.

Я собираюсь уехать в свою деревню, где родилась и жила до приезда в Поставы, у меня там есть домик родителей, там я не была три года, и про мою теперешнюю жизнь там никто ничего не знает.

Да, в той деревушке и двух десятков домов нет, и моих родственников не осталось. И если ты меня любишь и хочешь быть со мной, то сможешь туда приезжать свободно, я скажу соседям, что ты мой муж, ведь про настоящего там ничего неизвестно.

Ты не спеши соглашаться, я тебе ещё не всё рассказала. Но ты должен дать мне слово, что сохранишь в тайне то, о чём сейчас узнаешь от меня. Даже если мы расстанемся, пусть это останется нашей сокровенной тайной, и в этом ты должен поклясться всем святым, что есть в твоей душе. Это не касается нашей любви, но грозит нашей жизни и не только нашей.

Поэтому ты можешь прямо сейчас подняться и уйти, и я тебя не осужу, и потом, когда ты узнаешь всё, а я вынуждена тебе довериться, ты просто поможешь нам добраться до деревни и навсегда уйдёшь из моей жизни, но то, что узнаешь, похоронишь в себе тоже навсегда.

Алесь подошёл к узлам, в один из них засунул находившиеся до сих пор в его руках бутылку вина и конфеты и с улыбкой сказал:

— Это для того, чтобы отметить начало нашей совместной жизни в деревне, и, какая бы у тебя не была тайна, я согласен разделить её с тобой, даже если это смертельно опасно, я буду оберегать тебя до последнего вздоха.

Мне, пожалуй, надо поспешить за подводой, при комендатуре есть в хозяйстве и автомобили, и лошади, по дороге что-нибудь придумаю для сторожа, все знают, что я работаю переводчиком при коменданте.

Он поднялся, чтобы уйти за подводой, но Фрося подошла к нему, обняла за шею, крепко поцеловала в губы, взяла за руку и повела в спальню. Неизвестно, что мелькнуло в его голове, но то, что он увидел, превзошло все его ожидания… На кровати рядышком лежали два младенца, и в тусклом свете керосиновой лампы он обратил внимание на чёрненькие бровки и реснички второго ребёнка, которого он ещё не видел. Алесь вопросительно взглянул в глаза Фроси…

— Вот это и есть моя большая тайна, которую ты обещал унести вместе со мной в могилу, это дочь врача Меира, жизнь которой мне вручила сегодня его жена Рива. Ты понимаешь, что нам грозит, и что тут мы не можем оставаться ни дня.

Алесь какое-то время смотрел внимательно на детей, что-то обдумывая и решая, у Фроси бешено стучало сердце, она не замечала бегущих по её щекам слёз, хотела ещё что-то сказать и не могла, а потом и не успела.

Алесь нежно ладонью вытер слёзы с её лица, притянул к себе и поцеловал так, что у неё закружилась голова, а затем, быстро отстранившись, сказал:

— Фросенька, милая и храбрая моя жёнушка, у нас будут двойняшки, но только к моему возвращению подстриги у девочки бровки и реснички, чтоб они так не бросались в глаза… — и побежал к выходу.

Глава 10

Время после ухода Алеся тянулось ужасно медленно. Фрося успела накормить и перепеленать детей, воспользовалась советом Алеся, подстригла у девочки бровки, реснички, а заодно и головку. Сходила подоила корову, нежно погладила на прощанье по лоснящемуся боку свою полюбившуюся кормилицу. И корове, и свиньям, и курам насыпала корму, совершенно не представляя, как поступить с живностью.

Надо было как-то сообщить матери Степана о своём отъезде, чтобы она позаботилась о хозяйстве. Привычно, без содрогания, зарезала двух курей и усмехнулась, ведь именно с двумя курами она пришла из деревни в город.

Ещё издали она услышала подъезжающую к её воротам подводу и стала поспешно выносить из дому узлы и мешки, ведь надо было это сделать как можно быстрей. Скоро начнёт светать. А Фросе хотелось незаметно убраться затемно, чтобы никто не стал свидетелем их отъезда, похожего на бегство.

Алесь, не заводя подводу во двор, стал перетаскивать на неё приготовленные вещи, что не заняло и полчаса. Фрося вручила расторопному любимому заранее написанную записку, чтобы тот прикрепил её к соседям на калитку. В ней сообщалось, что она уезжает в другой город, пусть свекровь побеспокоится об избе и хозяйстве Степана, и пусть её не ищут, она назад не вернётся…

Пока Алесь бегал к соседнему дому, Фрося в последний раз зашла в избу, чтобы забрать детей. Подойдя к кровати, она наступила на какой-то маленький свёрток, подняла, не понимая, что это такое, но вдруг вспомнила, как что-то выпало из пелёнок девочки, когда она первый раз пеленала её. Фрося, не разворачивая, сунула машинально этот свёрточек в карман сарафана, подхватила детей на руки и, не оборачиваясь, побежала со двора уже бывшего её дома.

Вернувшийся Алесь помог ей забраться с детьми на подводу, устроил её поудобней среди узлов, чмокнул на лошадь, и они быстро поехали в сторону леса… — благо, что Фрося жила почти на краю Постав.

До её деревни было всего чуть больше десяти километров, и вместе с рассветом они подъехали к ветхому домику Фроси. Хозяйки в это время выгоняли коров на пастбище и с любопытством смотрели на вновь прибывших, узнавая молодую женщину, здороваясь и задавая вопросы.

Фрося наспех познакомила любопытствующих с мужем, издали показала свою двойню и быстро распрощалась с односельчанами, сославшись на неотложные дела, а их и впрямь было немало.

Раскрыв старые рассохшиеся ворота, они въехали во двор дома, где прошло детство Фроси. Изба встретила нежилой затхлостью и убогостью, но должна была скрыть их от назойливых глаз и сохранить в своих стенах все тайны и пылкие чувства двух влюблённых друг в друга молодых людей.

Накормив детей, Фрося помогла Алесю отодрать доски с окон, распахнуть их настежь, впуская свежий августовский утренний воздух в пыльное помещение.

Узлы уже стояли посреди горницы. Фрося в первый раз вручила детей Алесю, а сама поспешно стала приводить в порядок старую деревянную кровать, принадлежавшую прежде родителям. Она понимала, что Алесю срочно надо было возвращаться в город, иначе у него будут неприятности и будет много вопросов, на которые он не имеет права давать ответы, поэтому она расцеловала его, перекрестила и подтолкнула к порогу:

— Миленький, возвращайся побыстрей, я буду очень ждать, мы будем очень ждать…

Глава 11

После отъезда Алеся Фрося заметалась по избе и двору. Растопила печь, чтобы просушить хату, благо, что дрова были, правда, слегка подгнившие, но на топку ещё годны. Предварительно вынесла детей на улицу, постелила на траве какое-то старое одеяло и, положив на него малюток, сама продолжала хлопотать, приводя дом в относительный порядок. Разложила по местам привезённые вещи и продукты, сняла паутину, вымыла полы и окна… — после этого в избе стало намного светлей и уютней.

Зашла соседка тётя Маня:

— Фросенька, голубушка, ты так неожиданно явилась, надо было сообщить о своём приезде, и мы бы с бабами подготовили бы хоть слегка хату, а то вы как снег на голову. А мужика ты ладного подхватила, и видно, что любит тебя, я всегда знала, что ты не в своего отца, скорей в мать, ведь она тоже в своё время этого поляка в нашу деревню привезла…

А коровка твоя жива, хоть уже и старенькая, но молоко ещё даёт неплохо, и вечером после пастбища я пригоню её сюда, ты готовь в сарае для неё место…

Глядя на детей, полюбопытствовала:

— А чего у тебя такие разные детки, мальчик-то белявенький, крупненький, а девчурка такая малявочка и глазёнки, как угольки…

Фрося, смеясь, ответила:

— Я сама не понимаю, так уродились, девочка очень болела после родов и поэтому так подотстала в весе и росте, но ничего здесь на деревенском воздухе окрепнет и догонит мальчика…

— А, как звать-то твоих деток и мужа?..

— Деток зовут Стасик и Анечка, а мужа Алесь, он работает в городе и будет часто наезжать домой, поможет мне устроиться…

— Бедовая была твоя матушка, не пошла за местного парня, пришлого полюбила и всю жизнь с ним промаялась. Прости господи, непутёвый был твой батюшка, всё места себе не находил, всё искал лучшей доли, так и сгинул где-то, наверно… А ты молодчина, правильно, что в деревню вернулась в это лихолетье, до нас-то война почти и не доходит, живём-то далеко от дорог…

Я очень рада, что ты удачно устроила свою жизнь, у тебя такой красивый и заботливый муж и славные детки. Я всегда любила тебя, Фросенька, такую красавицу и такую работящую, вот тебе Бог и послал счастье…

Чуть-не чуть Фрося выпроводила словоохотливую соседку, сославшись на огромное количество хлопот, но осталась довольна этим разговором, через полчаса вся деревня будет в курсе того, что она рассказала тёте Мане, а это освобождало её от косых взглядов и ненужных вопросов.

День пролетел в заботах. Кроме ранее вымытых в избе полов и окон, она натаскала про запас воды из колодца, стоящего недалеко от ворот дома. Затем натопила ещё не совсем прохудившуюся баньку, дров в поленнице было достаточно, тут и вечер наступил.

Приняла корову от пастуха, завела в сарай на приготовленное заранее место. Привычно подоила свою старенькую бурёнку и осталась довольной, молока им хватит, можно будет и сметанки сделать, и маслица сбить.

Перед сном вымыла в лохани деток, в которой в детстве купали её саму, накормила и уложила их на единственную в хате кровать. (Они с сёстрами спали когда-то кто на полатях, кто на печи, а кто и на лавке).

День выдался нелёгким, уставшая Фрося села на лавку, поставила локти на стол и, положив голову на ладони, глубоко задумалась… Начало темнеть, а Алеся всё не было и не было, но сердце почему-то не хотело верить в плохое. К счастью, вскоре она услышала цокот копыт о грунтовую дорогу и скрип подъезжающей подводы.

Она стремительно выбежала из дому навстречу любимому и сразу же оказалась в его объятиях. После жарких поцелуев они наконец занялись неотложными делами, завели подводу во двор, распрягли лошадь и определили её в сарай рядом с коровой. Затем, быстро перетащили в дом с подводы какие-то вещи, привезённые Алесем.

Пока они были заняты этими хлопотами, он всё рассказывал и рассказывал Фросе про этот такой длинный-предлинный день:

— Фросенька, когда я проезжал мимо дома Степана, видел копошившихся во дворе людей. Среди них я узнал его мать, так что за хозяйство не беспокойся, оно в надёжных руках.

На работе никто не задавал каверзных вопросов, и я получил разрешение пользоваться подводой с лошадью на постоянной основе. Могу тебя обрадовать, я попросил два дня выходных у коменданта и, представляешь, тот даже не поинтересовался зачем, дал без возражений.

Я тут привёз кое-какие свои вещи и продукты, а завтра с утра поеду в Мядель или в Вилейку и куплю там на базаре молодых курей и парочку поросят, пора нам обзаводиться хозяйством…

Фрося ласково обвила руками шею Алеся, и они впились друг в друга жарким поцелуем… Молодые люди почувствовали невероятное возбуждение, разливающееся по всему телу. Трудно было скрыть взаимное влечение и желание, они с неохотой оторвались друг от друга, часто дыша и смущённо отводя глаза, ведь всё это между ними было впервые…

— Пойдём в баньку, мой дорогой муж, а потом я стану тебе настоящей женой…

Глава 12

Взяв сменную одежду, держась за руки, Фрося с Алесем поспешили в баню. В предбаннике они почувствовали неудобство и смущение, и не удивительно, ведь им предстояло оголиться друг перед другом.

Нет, они не могли так быстро преодолеть себя, ведь только души их соединились, а тела ещё не познали той близости, после которой можно было бы мыться вместе.

Покрасневший от смущения Алесь вышел наружу, а Фрося стала стягивать с себя сарафан. Из кармана выпал на пол всё тот же свёрточек, она машинально положила его на полочку и зашла в баню, где с удовольствием отдала тело горячему пару, венику, воде и мылу.

Намылась, оделась, закрутила волосы полотенцем и, выйдя на улицу, позвала Алеся:

— Мойся, дорогой, побыстрей, я приготовлю нам постель…

Пока Алесь мылся в бане, Фрося расстелила на полу в горнице одеяла, накрыла их свежей простынёй и кинула подушки. Затем покормила детей и, раздевшись догола, легла, замерев в ожидании и в предвкушении…

Сердце отчаянно стучало, казалось, что вырвется наружу, в голове роем неслись мысли, память неотвязно возвращала назад, в ту злополучную брачную ночь после свадьбы со Степаном:

— Боже мой, как это будет на сей раз, каким окажется Алесь в постели, ведь в жизни он такой ласковый…

Она сама себе улыбнулась, думая о том, как странно всё сложилось в её жизни. У них уже двое деток, и только сейчас будет первая брачная ночь, и то без венчания, в грехе, и в каком, ведь она официально замужняя за другим, но совесть на сей счёт почему-то была спокойна…

На смену этим мыслям приходили и другие. Насколько ей близость с мужчиной на сей раз будет неприятна, но ведь и со Степаном она иногда чувствовала подобие наслаждения, просто тот обрывал это быстро своей грубостью и равнодушием к её желаниям.

— Боже мой, больше года пробыла замужем, а волнуюсь сильней, чем в первый раз. Может быть, я такая неумёха и холодная женщина, что и Алесю со мной будет неприятно. Нет, такого быть не может, ведь я люблю его, и всё сделаю для того, чтоб он получил удовольствие от нашей близости…

Вскоре вошёл в избу Алесь, в свете керосиновой лампы увидел их ложе и Фросю под одеялом, смотревшую на него волнующим взглядом. Алесь поспешно затушил лампу, разделся и юркнул к ней под одеяло.

Возбуждённый мужчина склонился над лицом любимой женщины и стал покрывать поцелуями глаза и лоб, нос и уши, а затем жадно впился в жаркие губы Фроси. Его уста не спеша изучали бархат шеи и груди, а руки нежно гладили низ тела любимой. Всё в ней закипело внутри, она потянула на себя Алеся, раздвинула широко ноги и, чувствуя его неловкость и неумелость, помогла своей рукой войти в себя, и он тут же взорвался внутри неё горячей волной непреодолимого желания.

Они некоторое время продолжали лежать в том же положении, нашёптывая ласковые слова, нежно касаясь губами лица друг друга. В Алесе от касаний губ и рук Фроси, от близости и пылкости её пышных форм, от нерастраченной любви к дорогой ему женщине быстро окрепло желание вновь обладать её влекущей притягательной плотью, и Фрося мгновенно откликнулась на этот зов…

Опьянённые страстью тела шли навстречу с такой бесстыдной жадностью, что затмевало всю их неопытность, и Фрося вдруг почувствовала, что горячая волна от головы хлынула до низа живота, и она впилась зубами в подушку, чтобы сдержать крик, рвущийся из её груди… И в этот же момент Алесь застонал, его тело стало невесомым, и фонтан вожделения пролился росой в сочащееся лоно.

До утра они так и не сомкнули глаз, познавая каждую клеточку тела друг друга, ласки сменяло соитие, нежные слова слетали с губ вместе с криками в сладкие мгновения высшего наслаждения. Они делились ощущениями и признаниями в любви, и не было ничего на свете в эти минуты дороже их счастья.

Под утро Фрося зашла в спальню к детям покормить и перепеленать их. Она взглянула на себя в маленькое зеркало, висевшее на стене, и поразилась свету, который лился из её синих сапфировых глаз. На губах играла улыбка, и она прошептала нежно признания в адрес самого любимого человека на земле:

— Алесик, милый мой Алесик, как я тебя люблю, как бы я смогла жить без тебя…

Когда она вернулась к их ложу, на нём уже стояла открытая бутылка вина и коробка шоколадных конфет, а навстречу ей улыбался Алесь:

— Давай, любимая, отметим нашу свадьбу, — правда, без музыкантов и свидетелей…

— Но зато с любовью… — продолжила улыбающаяся Фрося.

В эту ночь они забыли про всё на свете, что где-то идёт война, погибают люди, в руины превращаются дома, в лагерях и гетто томятся обездоленные, и что их счастье — только плата за все будущие страдания…

Глава 13

Бледный рассвет заглянул в окна и осветил пристань влюблённых, которые так и не уснули до утра.

Утомлённая и счастливая Фрося выбралась из их импровизированного ложа. Подошло время доить корову и выгнать её в стадо. Она прошлась немного по дороге на пастбище со старым пастухом, который знал её ещё с пелёнок, весело поболтала с ним, распрощалась и вернулась в дом.

То, что она увидела, не могло не напугать. Её взгляду предстала страшная картина — под дулом винтовки сидел на лавке Алесь, из разбитых его губ по бороде на рубашку стекала кровь.

Винтовку держал перед лицом Алеся советский солдат в грязной рваной форме. Двое других, таких же оборванных военных, шныряли по избе, выискивая, чем можно здесь поживиться, пихая в вещевые мешки сало, мясо, хлеб, помидоры и огурцы… На ходу они хватали из чугунка грязными руками вчерашнюю холодную картошку.

В спальне от крика заходились проснувшиеся от шума дети. Один из военных, судя по форме, офицер, потребовал:

— Так, панночка, будьте добры отдать золотые вещи и всё, что у вас есть годное на продажу или на обмен, и лучше добровольно, если вы хотите остаться в живых…

— Ах, пан офицер, дозвольте мне пройти в комнату к детям, неужто не слышите, как они разоряются. Там в комнате хранятся обручальные кольца, я их вам отдам, только идите от нас с миром…

— Поторопись, поторопись, панночка, пока твоему муженьку кишки не выпустили…

Фрося забежала в спальню и достала припрятанные обручальные кольца, своё и Степаново, которое он снял, уходя на войну. Она положила их на стол, а рядом вынутые из ушей серёжки, подаренные свекровью на свадьбу:

— Эх, вы, защитнички, с кем воюете и кого обираете… У нас больше ничего нет ценного, мы только переехали из города, забирайте, что награбили, и поспешите за своими драпающими войсками, а то не ровён час немцы сюда нагрянут…

Офицер сгрёб одной рукой жалкое золото со стола, а второй влепил Фросе звонкую пощёчину, от которой она упала на пол. Алесь хотел броситься на помощь жене, но получил удар прикладом винтовки по голове и рухнул рядом с Фросей.

В комнате заходились от плача дети, рядом лежал потерявший сознание Алесь. Фрося поднялась на ноги и смерила презрительным взглядом военных:

— Что воевать с бабами и безоружными — герои, но ничего под Богом ходим, отольются вам наши слёзы…

Один из бандитов в военной форме поднял винтовку и наставил на Фросю, но в спальне кричали дети, солнце всё выше поднималось над деревней, и офицер скомандовал:

— Уходим, а то и правда немцы нагрянут, хрен с ними, пусть живут, мы ещё вернёмся… — и они быстро покинули развороченную избу.

Последний уходящий солдат обернулся от дверей и с отвращением плюнул в лицо Фроси:

— Скажи ещё спасибо, что с тобой не позабавились, польская шлюха…

Глава 14

Алесь пришёл в себя и мутным взглядом оглядел комнату. Рядом с ним на полу сидела Фрося и прикладывала к его разбитой голове железное полотно топора. В дальней комнате заходились от плача Стасик с Аней.

Алесь взял топор из её рук и кивнул в сторону плача:

— Фрось, иди успокой ребятишек, я тут сам управлюсь…

Она подскочила и побежала к орущим малышам. Через короткое время всё в доме пришло в относительный порядок, накормленные дети вновь спали, а расстроенные молодые люди приводили в надлежащий вид разгромленную избу.

Фросе совершенно не было жалко отнятого золота, но запасы провианта их резко уменьшились, хотя Алесь заверил:

— Не расстраивайся из-за этого, голодать мы не будем, завтра я постараюсь возместить с лихвой утраченные продукты. Как я и собирался, поеду в город на базар и куплю запланированное и многое другое. Но теперь я боюсь оставлять тебя одну с детьми в деревне, ведь это не последние окруженцы, продвигающиеся по лесам на восток.

Эти отморозки изъяли у меня все немецкие деньги, что были при мне, и поэтому придётся вначале вернуться в Поставы за деньгами, а лишь потом я смогу поехать на базар… К сожалению, мне придётся выехать завтра рано утром. Но, боже мой, как я теперь боюсь оставлять тебя одну.

В ответ Фрося взяла в руки топор и положила возле входных дверей:

— Пусть только сунутся, раскрою им башки, пущу вход без сомнений, это не грех — постоять за себя и за детей. Алесик, береги себя, ведь тебе придётся мотаться по дорогам…

— Не волнуйся, у меня есть документ, с которым я могу свободно перемещаться по Белоруссии…

— С этим документом тебя быстро красноармейцы расстреляют, будь осторожен, пулю можно схлопотать и от тех, и от других.

Днём она прошлась по деревне и узнала, что разграбили не только их дом, это была большая группа отступающих окруженцев, и что в одном доме была изнасилована одинокая молодая женщина, а в другом дед Панас стал оборонять своё добро, кинулся с топором на солдата, и тот заколол его штыком.

Бабы сидели у гроба Панаса, плакали и сокрушались, что нет им защиты от этих бандитов, и не знают они теперь, кого больше бояться, — немцев, полицаев или этих мародёров.

Несмотря на всё пережитое у Алеся и Фроси опять была сладкая ночь любви. Их истосковавшиеся тела жадно навёрстывали упущенное.

Ранним утром Фрося кормила грудью попеременно детей, а Алесь смотрел на неё влюблёнными глазами. Он не мог отвести взгляда от её одухотворённого при кормлении лица, от её полных красивых грудей и нежно шептал ей всякие глупости, от которых она рдела красным маком и опускала смущённо ресницы, прикрывая от удовольствия горящие синим пламенем глаза.

Вернувшись после доения коровы, она обнаружила Алеся, стоящего на коленях рядом с кроватью, забавляющегося с детьми. Он им что-то ворковал нежным голосом, гладя по сытым животикам, и новая волна любви пробежала по сердцу молодой матери.

Алесь уехал, а на душе у Фроси стало очень неспокойно, и как-то сразу всё стало валиться из рук. Незваные слёзы набегали и набегали на глаза, ей было грустно и скучно без любимого.

Она теперь была настороже, оглядывалась и прислушивалась, но в округе стало тихо, — видимо, сентябрьские холодные ночи остудили пыл бандитов, или все окруженцы уже покинули здешние места, а, может быть, их всех уже переловили немцы…

Наконец под вечер явился уставший Алесь. Ещё издалека заслышав подъезжающую подводу, Фрося выбежала к нему навстречу, как была босиком, и повисла на шее. Он нежно целовал свою любимую и на руках занёс назад в избу.

Затем они разгружали подводу, на которой в мешке хрюкали два поросёночка, и в клети хлопали крыльями полдюжины курей. Привёз Алесь и другие продукты, пополнив исхудавший после ограбления запас. Когда он снял в избе пиджак, Фрося увидела на ремне кобуру с пистолетом и в испуге уставилась на мужа, но тот успокоил её, что оружие выдал ему комендант после его рассказа об окруженцах, ведь скрыть разбитые голову и губы было невозможно, да и лишним не будет, мало ли что…

Назавтра Алесь укатил на целую неделю в город, ведь ему надлежало каждое утро являться на службу. Вовсю шли уже сентябрьские дожди, и просёлочную дорогу изрядно разбило, а рисковать с властями было чревато неприятностями.

На этот раз Фрося отпустила его с лёгкой душой, зная, что любимый приедет к ней на выходные. К его приезду в субботу она готовила баню, в которую они на этот раз пойдут вместе как муж и жена.

И опять шум подъезжающей подводы, и опять Фрося бежит навстречу Алесю и повисает на его шее, и соседка тётя Маня, увидев это, заулыбалась во весь свой беззубый рот. Уже через полчаса вся деревня будет знать, как их Фроська встречает мужа, такую любовь не часто можно было встретить в деревне, где в основном сватали девиц, и далеко не всегда за любимых парней. В ходу была фраза: поженятся — слюбятся.

Дети накормлены, корова надоена, проверены новые постояльцы сарая.

Фрося радостно сообщила Алесю, что поросята прожорливые, а куры уже начали нести яйца на новом месте, и это хорошее подспорье в их хозяйстве.

Взявшись за руки, они весело побежали в баню и стали поспешно раздеваться, уже нисколько не стесняясь друг друга.

Не заходя в натопленную баню, Алесь страстно обнял обнажённую Фросю и впился истосковавшимися губами в её податливые зовущие уста…

Баня подождёт. Стоя в предбаннике, они с неистовостью предавались соитию, и ничего в этом не было удивительного, их желание подогревала молодость, нерастраченность чувств и, конечно, безумная любовь друг к другу.

Потолок старой баньки чуть не рухнул от неистового крика Фроси, они медленно отпрянули, часто дыша и вытирая пот со лба.

Облокотившись о полку, Алесь неожиданно натолкнулся рукой на маленький свёрток. В свете керосинки он приблизил его к глазам и посмотрел на Фросю:

— А что это такое? Может быть, твои родственники забыли, и лежит здесь с давних времён…

Фрося заулыбалась:

— Алесик, послушай историю этого свёрточка. Представляешь, уже больше месяца я не могу удосужиться посмотреть, что там находится.

Когда в первый раз развернула пелёнки, чтобы перепеленать Аню, после того, как забрала её у Ривы, на пол упал этот свёрток. Мне тогда было не до него, и в пылу сборов я совсем забыла о нём.

А когда убегали из Постав, нечаяннно наступила на него и второпях сунула в карман, а затем выложила, когда мылась в бане, и снова забыла. Давай вместе посмотрим, открывай…

Алесь развернул плотную тряпицу, и в его руках оказался кожаный мешочек. Затем раскрыл мешочек, и их взору предстали золотые вещи…

Он доставал по одной вещице. На ладони Фроси легли довольно-таки массивные серьги с камешками — скорей всего, это были бриллианты… колечко, и тоже с большим камнем, — и, похоже, тоже с бриллиантом… такими же камнями усыпанная золотая брошь…

Затем Алесь положил на ладонь Фроси два обручальных кольца, по видимости, Меира и Ривы, а в самом низу лежала тоненькая цепочка с маленькой шестиконечной звёздочкой…

Фрося удивлённо смотрела на эти красивые золотые вещи, а в голове стоял звон, и сквозь него пробивался шёпот Ривы:

— Её зовут Хана… Там, в пелёнках, всё для тебя, только цепочку одень Ханочке, когда она вырастет, береги её, сбереги её, сбереги мою девочку…

Глава 15

Блеск золота и камней не произвёл на Фросю никакого впечатления, да и не знала она истинную цену этим вещам. Единственное, что она сразу для себя уяснила, — это то, что цепочку с этой странной звёздочкой она обязана сохранить для Анечки. Алесь же, напротив, отлично понимал, какую ценность имеют эти золотые вещи с драгоценными камнями, и был поражён, что они пролежали столько времени в бане. И что ещё ранее эти драгоценности валялись на полу, и только по случайности Фрося впопыхах всё же подняла свёрточек.

— Фросенька, это очень дорогие ювелирные изделия. Они, похоже, достаточно старинные… наверно, передавались по наследству. И как хорошо, что мы не знали о существовании этих вещей во время налёта на наш дом. Представляешь, ведь при обыске солдаты могли их обнаружить, или под страхом смерти мы сами могли их отдать в руки грабителей…

Находка несколько подпортила ощущения от первого совместного мытья в бане, хотя горячий полок не стал исключением для их любовных игр… Но всё же раз за разом они возвращались к теме, куда спрятать найденные золотые вещи, кто знает, какие ещё грабители могут нагрянуть к ним в избу, время-то очень неспокойное.

Фрося совершенно не знала, какое укромное место для этого подходит, и поэтому доверила Алесю распорядиться судьбой нежданного богатства. В любом случае они этим даром воспользоваться не собирались. Совместно они пришли к выводу, что в случае благоприятного исхода, после войны они вернут всё хозяевам, только бы те остались живы…

Мало того, Алесь предложил Фросе самой спрятать цепочку для малышки, а куда, про это он не должен и не хочет знать, — не будем, мол, о плохом, но на всякий случай.

Алесь также сообщил Фросе, что он помирился с дядей и почти всё рассказал ему про их отношения, только не про место нахождения её с детьми. Старый ксёндз смирился с их любовью, тем более Алесь заверил его, что когда наступят спокойные времена, они сделают всё по-людски, всё по-божески, а пока дядя сказал, что будет молиться за них.

Лучшего места для хранения этого золота, чем костёл, Алесь придумать не может, поэтому он отвезёт эти драгоценности дяде, а в его благородство он верит безоговорочно. Фрося без сомнений согласилась с доводами любимого. На этом порешили, и актуальность темы сошла на нет.

Осень и зиму Фрося с детьми и часто приезжающий к ним Алесь прожили спокойно. Война почти не ощущалась в этих местах. Немцы в деревню Курачичи не наведывались, полицаев в их деревне тоже не было, поэтому люди продолжали жить в привычном ритме, мало зная, что творится на фронтах, не ведая о размерах насилия и притеснениях населения, чинённых фашистскими властями в далеко и близлежащих городах и сёлах.

Фрося просила Алеся выяснить что-нибудь о судьбе евреев Постав, в большей мере волнуясь за судьбу Ривы и Меира. Но полученные сведения были скудны: доктора и его жену отправили в Минское гетто, там нечеловеческие условия, люди гибнут от голода, холода и болезней, их расстреливают и травят газом.

Накануне пасхи Фрося почувствовала тошноту, да и по другим признакам поняла, что забеременела, несмотря на то, что ещё продолжала кормить детей грудью.

Фрося поспешила поделиться своими предположениями с Алесем, хотя в её памяти жила реакция Степана на весть о её беременности. Трудно описать те эмоции, которые испытал будущий отец, он обцеловал свою жёнушку от макушки до пальчиков ног:

— Милая моя Фросенька, какую ты мне подарила радость, я сделаю всё от меня зависящее, чтобы ты успешно разродилась, не приведи господь повторения твоего состояния при первой беременности. Мне, конечно, очень дорог наш ребёнок, но твоя жизнь у меня на первом месте.

После неожиданной, но приятной вести о беременности Фроси Алесь боялся, чтобы она не перетрудилась, работая по дому и хозяйству. Наступила весна, и они готовились к посадкам на огороде. Как можно было прожить в деревне без картофеля и других овощей.

— Фросенька, я приеду в выходной, заплачу местным бабам, и вместе с ними вспашем и засеем…

Фрося смеялась от души:

— Алесик, дорогой, я чувствую себя хорошо, а тошнота скоро пройдёт, беременность ведь не болезнь…

Она никогда не признается Алесю, но в памяти жили все её мучения с первой беременностью — страхи нет-нет, а терзали душу, ведь теперь нет рядом её спасителя Меира и его добрейшей Ривы.

Глава 16

Подсохли после вешних вод просёлочные дороги, успели только посеять картошку, как к ним в деревню нагрянула немецкая заготовительная команда на грузовиках в сопровождении отряда полицаев. Голосили бабы, ругались мужики, а с дворов тащили к грузовикам коров и свиней, сворачивали головы и закидывали в машины курей, уток и гусей. Полицаи шастали по избам и изымали самогон, сало, масло и яйца.

На беду или на счастье Алеся не было в тот момент в деревне, иначе ему пришлось бы предъявить свои документы работника комендатуры, но это могло иметь негативные последствия, ведь односельчане не знали, кем и где работает муж Фроси.

Фрося держала на руках детей и смотрела с горечью, как смеющиеся наглые немецкие солдаты вытаскивают из сарая одну из двух свиней, уже вполне подходящую по размеру для заготовки сала и мяса, как забирают половину её курей, и только корову оставили на месте, видя, насколько она стара.

Затем во двор вошли двое полицаев, и один из них узнал Степанову жену:

— Ба, знакомые люди! Фрось, что ты тут делаешь, вот кого не ожидал встретить в этой глуши. Интересно, а откуда у тебя вдруг стало двое детей, где твой муженёк, он у тебя был весьма лояльным к новой власти, поди, и сгинул уже за неё, а может тут у тебя под юбкой прячется…

— А, Петрусь, привет, это же моя деревня, я тут родилась и выросла, Степан ушёл воевать за Советы, а я сразу же уехала сюда, ведь все знают, что я с ним не очень ладно жила…

— А второе дитя от кого прижила?..

— Бог с тобой, это соседская девочка, мать заболела, просила присмотреть…

— Ну, конечно, когда бы ты могла успеть вторым ребёнком обзавестись, ты ведь накануне войны родила, я даже со Стёпкой замачивал, пока ты там у этих евреев отлёживалась… Кстати, а как насчёт того, чтоб нам горло с дружбаном промочить, да и на зуб чего-нибудь взять?

— Петрусь, вы присядьте там во дворе, а я вам чего-нибудь соберу, но не обессудь, ведь не осень ещё…

Она забежала в хату, посадила на пол детей и вынесла полицаям бутылку с самогоном, кусок сала и другой закуски, они остались довольными, что не надо было насильно изымать харчи, и в память о прошлой дружбе со Степаном заверили, что на сей раз в её двор больше не нагрянут.

Когда через несколько дней явился на выходной Алесь, Фрося поведала ему о произошедшем и о своих страхах, ведь теперь в Поставах станет известно о её местонахождении. Алесь, как только мог, успокоил, сказав, что полицаю вряд ли есть дело до неё. И кому он будет рассказывать, ведь Фросю мало кто знал в городе, а мать Степана в деревню не поедет, по крайней мере из-за возраста.

Фрося обняла мужа:

— Алесик, я за себя не боюсь, страшно за детей, особенно за Анечку, она такая чернявенькая, я боюсь за тебя, ты постоянно ездишь через лес, а шального люда становится всё больше и больше. Я боюсь за нашего будущего ребёнка, которого люблю уже во чреве, потому что это твоя кровинушка во мне… Давай уедем отсюда туда, где нас никто не знает…

Алесь обнял любимую, нежно гладя по волосам, груди и животу, и сообщил:

— Фросенька, со мной связалась Поставская подпольная организация, они скоро собираются организовать в наших лесах партизанский отряд. Городишка у нас маленький, все друг друга знают, а костёл является очень хорошим местом для явки, и, знаешь, дядя мой не возражает, потому что у него отношения с немцами не сложились. От меня в будущем ждут информативную помощь, да и мало ли на что смогу сгодиться… И поэтому ты сама должна понять, никак не могу покинуть Поставы.

Фрося молча всё выслушала и выдохнула:

— Алесик, как я боюсь, как я боюсь, как я волнуюсь за тебя, как я волнуюсь за нас…

Глава 17

Тем временем ситуация в деревне после налёта немецкой заготовительной команды успокоилась. Селяне залатали дыры в подворьях, завезли на рынок излишки продуктов и закупили всю недостающую живность — от коровы до курицы.

Алесь также каждый раз привозил Фросе новых обитателей сарая, кроме коровы у них уже были четверо подходящих поросят, во дворе бегали два десятка курей с цыплятами, среди них гордо выхаживал петух. Гордостью Фроси стали и пять гусынь с гусятами — это будет и мясо к зиме, и отличный пух…

Огород тоже стал хорошим подспорьем в это лето. Как не хочешь, а зима — тяжёлая пора для деревни. Алесь с Фросей с помощью односельчан подновили избу и сарай, и у них было всё готово к прибавлению в семействе.

Малыши Стасик и Анечка уже вовсю ходили своими ножками и целыми летними днями возились в куче песка, которую для них насыпал Алесь во дворе, напротив крыльца дома. Дети всё же странно смотрелись рядом друг с другом, увалень с льняными волосами Стас очень отличался от чернявенькой дробненькой Ани. Фрося постоянно стригла ей коротко бровки и реснички и старалась, чтобы девочка всё время была в платочке, ненароком кто-то досужий доложит, куда надо, о своих подозрениях, а ведь случаи такие были, Алесь про это рассказывал.

Беременность Фроси на этот раз протекала очень даже спокойно, растущий живот нисколько не мешал ей заниматься немалым хозяйством, а приезжавший летом часто Алесь старался максимально облегчить её хлопоты. Они по-прежнему были внимательны и ласковы друг к другу.

Накануне Нового 1943 года Фрося с помощью деревенских баб успешно разродилась мальчиком, которого, несмотря на мороз, повезли крестить в Мядель. Это было намного дальше, чем Поставы, но бережёного бог бережёт. Ребёнку при крещении дали имя Анжей, но сами они между собой стали его звать Андрейка, и нет смысла говорить о том, как были счастливы Алесь с Фросей.

Сын унаследовал тонкие черты лица отца, а пшеничные волосы и сапфировые глаза — от матери.

Соседка тётя Маня всё удивлялась:

— Это же надо, какие трое разных детей, ну, совсем не похожи друг на друга…

Фрося только смеялась в ответ. После родов она чувствовала себя очень даже хорошо. Груди её, как и в первый раз были полны молока, малыш хорошо набирал вес, был спокойным, и матери не доставляло большого труда справляться с тремя такими маленькими детьми.

Как-то в конце января Алесь приехал на выходные и застал вытопленную баньку:

— Фросенька, мы сегодня будем вместе мыться…

— Конечно, дорогой, и не только… — и она звонко рассмеялась.

Алесь подхватил её на руки и закружил по избе:

— Сладкая моя девочка, как я по тебе соскучился, по твоим ласкам, телу, по твоей неуёмной страсти…

— Только моей?!..

— Нет, конечно же, нет, я тебя так хочу, что не могу уже дождаться, когда детки отойдут ко сну…

А потом была банька и ночь, в которой они не заснули до утра, отдаваясь пылкости любви…

Глава 18

Снова наступила весна, а вместе с ней опять явилась немецкая заготовительная команда. На этот раз сельчане были предупреждены Алесем об их прибытии заранее, он подсуетился и выяснил сроки, а также маршрут этих мздоимцев, и пастух увёл коров подальше в лес. Люди, что могли, попрятали, но всё равно убытки от этого наезда были ужасными. И вновь, как и прошлый раз, горевали бабы и негодовали мужики.

А летом в их лесах объявились партизаны, началась рельсовая война, взлетали на воздух составы с фашистами, оружием и бензином, подрывались мосты, совершались налёты на комендатуры в крупных сёлах, уничтожались полицаи…

Но партизанам нужно было чем-то питаться, поэтому начались рейды по деревням. Так называемые лесные братья выгребали у крестьян из закромов порой больше, чем немцы. Не обошла подобная напасть и деревню Курачичи, куда народные мстители тоже наведывались не раз, и после них бабы ещё долго голосили, проклиная этих освободителей.

Фрося старалась улаживать всё мирным путём и без сопротивления отдавала сало, яйца, картошку и подносила удальцам самогонку, а те, видя на её руках трёх малолетних детей, сильно не обирали.

После появления в их местах партизан Фрося стала очень волноваться за Алеся, ведь от Постав до деревни было порядка десяти километров, а он один на подводе, да большую часть лесом, наезжал в выходные к ней, и ясно, что немногие из партизан знали о его подпольной деятельности.

Отшумело лето, убран огород, подполом хранились на зиму картошка, свекла, морковь, капуста, в бочках — засоленные сало, капуста, огурцы и даже грибы.

Доходили слухи о том, что Красная армия отбросила фашистов от Москвы, Волги, Кавказа и Ленинграда и устремилась на запад, многое из этого Фросе рассказывал Алесь, а та — по секрету бабам.

Партизан становилось всё больше и больше, освобождались военнопленные, кто-то бежал из гетто, начались репрессии среди местного населения за оказание помощи партизанам, и многие пожилые мужчины и подростки вливались в их отряды.

К Фросе по ночам иногда стучались уже проверенные, не раз приходившие из партизанского отряда люди, и она заранее готовила для них мех с продуктами.

Алесь стал наведываться не регулярно, между его встречами с Фросей и детьми возникали всё большие и большие паузы… Во время этих редких встреч Алесь рассказывал о том, как лютуют гитлеровцы, что становится всё трудней выпрашивать на выходные подводу с конём, и что он уже не раз просился в партизанский отряд, но подпольное руководство не соглашается, считая, что от него больше пользы в комендатуре.

Зима выдалась лютой, Фросе было совсем нелегко справляться с тремя малышами, ждать помощи ей было не от кого. Алесь по-прежнему наведывался домой в деревню крайне редко, и на душе у Фроси становилось всё пасмурней. Страх за дорогого человека разрывал сознание, мысли одна мрачней другой приходили в голову.

Однажды, уже в конце зимы, тихий стук в двери разбудил Фросю, стук был условный — партизанский, и она открыла дверь. В сени ввалились трое партизан, стуча валенками, оббивая снег. Фрося приложила палец к губам, призывая к тишине, предупреждая, что спят дети, и впустила их в горницу, и в первом высокорослом и грузном партизане с автоматом на груди она узнала Степана…

— Ну, здравствуй, Фрося…

Глава 19

Стены, вещи и лицо Степана поплыли в глазах Фроси. Страх и боль сковали сердце, она молчала, тупо уставившись на стоящего напротив неё законного мужа, такого явного и такого нелюбимого.

Наконец молчание прервал один из партизан, пришедший со Степаном:

— Что знакомую встретил?

Хмурый Степан оглянулся на него и сквозь зубы проронил:

— Да, знакомую, хорошо знакомую… Ребята выйдите, нам потолковать надо…

Партизаны не стали пререкаться и пошли в сарай, где Фрося всегда оставляла для них мех с приготовленными продуктами. Только поторопили Степана, чтобы он долго не задерживался, и с ехидными улыбками вышли из дому. Когда за ними закрылась дверь, Степан грузно сел на лавку возле стола и жестом показал Фросе сесть напротив:

— Ну, что молчишь, нечего рассказать или не хочешь? А, может, стыд глаза ест? Думаешь, я ничего не знаю, ищешь, паршивка, как выкрутиться? Всё я про тебя, сука, знаю! Знаю, что сбежала в деревню со своим польским козлёнком, а что живёшь здесь, подсказал старый дружок из полиции, которого мы недавно за яйца взяли.

А тут прошлись по домам, и многое мне открылось, хотя кое-какие вопросы остались. Ах, поди ты, с муженьком живёт, тот с города наезжает, такой порядочный, антыллегентный, тьфу ты! Три ребёночка у них славненьких, третьего мальчонку уже здесь родила…

Вот, стервоза, при живом-то муже в блуд кинулась и ещё дитя приплодила с полюбовником?! Вот только не пойму, а третий-то откуда? Пшек твой, как выяснилось, у немцев служит, это на него похоже, доберусь, кишки выпущу, а вот что с тобой делать, жёнушка?

Чем больше Степан говорил и бросался грязными словами, тем сильней в душе Фроси разгоралась ненависть к нему и желание бороться за свою судьбу, за своего любимого, за своих детей… Она резко поднялась с лавки, подпёрла бока руками и бросила ему в лицо:

— Ах, откуда ты выискался такой славный защитник Родины, под какой юбкой прятался, пришёл тут обирать обездоленных баб, детей и стариков и хорохоришься!

Ты мизинца Алеся не стоишь, воспользовался тем, что мне некуда было деваться, взял в дом к себе батрачку, бабу в постель, чтоб удовлетворяла твои скотские потребности, самку для твоих детей, а сам и слова ласкового в мой адрес не произнёс, а когда помирала от родов, наблюдал спокойненько, издохну или нет. Уже другую себе подыскивал дуру и пил не за моё выздоровление, а за то, что ты самец исправный, и только благодаря доктору и его жене я осталась живой, да продлит господь им жизнь.

Послушай, мой дорогой бывший муженёк, ты можешь меня убить сейчас, вон какой автомат навесил на грудь, но учти, что обездолишь трёх детей, один из которых всё же твоя кровь. А что ты дальше будешь делать, как с этим жить?!

И чем больше распалялась Фрося, тем ниже клонилась голова Степана, и в прежде горящих злостью и презрением глазах появилась неуверенность и даже мольба. А Фрося продолжала:

— Уходи, Степан, ты мне ничего плохого в жизни пока не сделал, я на тебя никакой злости не таю, у меня есть от тебя ребёнок, и этого факта не скроешь, хотя я очень бы хотела уехать на край земли от тебя, от этой проклятой войны и от терзаний в душе. Сейчас ты узнаешь кое-какие вещи, которые обязан просто похоронить на дне своей памяти, иначе я тебя и в гробу достану.

Начнём с того, что Алесь является подпольщиком и уже давно, с начала войны помогает партизанам ценными сведениями, но с кем он связан и как доставляет сведения, я не знаю, и тебе знать не положено.

А теперь пойдём, посмотри на своего сына, я тебе запретить этого не могу, хотя Алесь его любит и воспитывает, как родного…

С этими словами Фрося подошла к Степану, взяла его за огромную руку и повела в спаленку, где сопели носиками спящие дети. Степан посмотрел на широкую кровать, попеременно переводя взгляд с одного ребёнка на другого. Вначале он долго разглядывал в тусклом свете керосинки лицо своего сына, и тепло разливалось по его сердцу… Затем взгляд только скользнул по личику самого маленького и он сразу отвернулся от него, потому что опять в душе закипела злость. Но тут его взгляд упёрся в миловидное личико девочки, смугленькой, с чёрными кучерявыми волосиками и с характерным носиком… Он перевёл взгляд на Фросю, в котором застыл вопрос.

Фрося, всё так же держа его за руку, вывела из спальни, усадила на лавку, где он сидел раньше, и заговорила:

— Это девочка Меира и Ривы, врачей, которые мне спасли жизнь, и которым я поклялась сберечь ребёнка, и только моя смерть может этому помешать. Если случится так, что они не вернутся с этой проклятой войны, я воспитаю её, как свою дочь.

И последнее, что я хочу тебе сказать, уходи и дай судьбе распорядиться, идёт война и никто не знает, как мы из неё выйдем, но не вмешивайся в ход жизни, поднимешь на Алеся руку или скажешь кому-то о моей девочке, я тебя собственными руками порешу… — и она указала взглядом на топор, стоящий у входных дверей.

Степан с поникшим видом пошёл к выходной двери, на пороге остановился, поднял голову, вгляделся в лицо Фроси и с горечью в голосе заговорил:

— Зря ты так, Фросенька, я, может, не умею так красиво говорить и ухаживать, как твой полюбовник, но я тебя люблю. Ты красивая, работящая и умеешь за себя постоять. Может, я где-то и виноват перед тобой, но никогда не желал тебе плохого, живи, как хочешь, я уйду с вашей дороги и буду обходить стороной твоего, хм, муженька, а по поводу маленькой жидовочки можешь не волноваться, никому до этого нет дела, это твоя воля и твой удел.

Уцелею, надеюсь, позволишь узнать сыну, кто его отец?

Фрося, глядя прямо в лицо Степану, молча кивнула, слова застряли в её горле, и на глаза набежали слёзы…

Глава 20

За Степаном давно уже закрылась дверь, а Фрося стояла и стояла посреди горницы, по её щекам текли горькие слёзы, сколько же бабе надо выплакать слёз за её жизнь.

Алесь появился в деревне как-то утром уже только в начале марта, когда просели сугробы, и просёлочная дорога к полудню превращалась в кашу из снега и грязи. Сразу было видно невооружённым глазом, как он осунулся, во взгляде появилась какая-то отрешённость и печаль, и, только помывшись в баньке, обласканный, изнеженный Фросиными руками, губами и телом, расслабился и поведал о последних событиях, происходящих вокруг него:

— Фросенька, душа моя изболелась, мне так трудно стало вырываться к вам. Ведь истинной причины для выходных и получения подводы я коменданту назвать не могу. Пешком сейчас сюда не добраться, а подводы у нас наперечёт.

Здесь у вас относительно тихо, а в Поставах приближение фронта стало ощущаться всё больше и больше. Это и переполненные вагоны с раненными, и усиленное движение техники по железной дороге и по шоссе, и частые воздушные бои, и гром канонады, слышимой по ночам… И, главное, — это появившаяся дикая ярость в действиях распоясавшихся оккупантов…

Отношение коменданта ко мне резко изменилось, он стал подозрительным и грубым, сам часто присутствует на допросах пойманных партизан и подпольщиков, поэтому мне приходится быть переводчиком при нём, а это для меня невыносимо. Людей пытают всякими изощрёнными методами, а иногда просто избивают до смерти, и в мою сторону уже не раз из уст пытаемых я слышал оскорбления и угрозы… Нет, этого я уже выдержать больше не могу.

Если меня не перебросят в партизанский отряд, то могу проколоться. Господи, когда это всё закончится, когда мы с тобой сможем зажить спокойно, отдавая свою любовь друг другу и детям!..

Фрося в свою очередь поведала ему о неожиданном приходе в их дом Степана и об их тяжёлом разговоре, и это тоже настроения не добавило.

— Фросенька, боже мой, этого только нам не хватало, вдруг он, опьянённый своей ненавистью, устроит нам какую-нибудь пакость. Ведь с моим провалом и вам не сдобровать, а если ещё станет известно про Анечку, то гибель нам всем обеспечена…

— Алесичек, я почти уверена в том, что он не причинит нам вреда, он хоть и груб, но не подлец, я почему-то доверяю ему… А вот, что он не будет преследовать тебя, особой надежды у меня нет. Хоть я ему пригрозила, что в случае, если он тебя тронет, прикончу его, но сам понимаешь, у ненависти глаза большие. Я умоляю тебя, любимый, будь осторожен, и тебе, как можно быстрей, нужно уйти из города в партизаны, а иначе тебе грозит опасность с двух сторон…

— Ах, Фросенька, если бы всё зависело от меня, и если бы я мог, то взял бы тебя с детьми и увёз бы куда подальше от этой проклятой войны, от этих досужих глаз и от этого Степана…

Фрося понимала, что этот разговор причиняет её любимому страдания, и она резко сменила тему:

— Алесик, пойдём к деткам, Андрейка так потешно ходит и уже лепечет вовсю. А Анечка не даёт спуску ни в чём Стасику, тот вроде физически намного её крепче, но во всём уступает, а как смешно они разговаривают между собой, я слушаю и не могу сдержать смеха…

Алесь забавлялся с детьми и постепенно оттаивал душой. А после того, как вкусно пообедали и уложили детей спать, ласки жены заставили забыть обо всём на свете, и их любовные утехи вновь вознесли любящих друг друга людей на небеса блаженства… Вернулся покой, и реальность происходящих событий отодвинулась куда-то за край сознания.

После обеда и ласк жены Алесь покинул деревню, тепло распрощавшись с Фросей и детьми, ему надо было засветло попасть в город — дороги неспокойные, и ночью его ожидала встреча со связным из партизанского отряда.

Фрося стояла у ворот дома и смотрела вслед удаляющейся подводе, которая с трудом продвигалась по разбитой просёлочной дороге. И до тех пор, пока подвода не скрылась в лесу, Алесь всё оглядывался и махал Фросе рукой…

Далеко не первый раз Фрося так провожала любимого, но на этот раз сердце сдавила такая тоска, что невольные слёзы брызнули из глаз: что это такое, неужто предчувствие беды?!.

Глава 21

Наступила весенняя распутица… До середины апреля, до самой пасхи, а именно на это время выпал почитаемый в народе праздник, не было никаких слухов ни из города, ни из партизанского отряда.

Ближе уже к маю, как-то ночью раздался условный стук в дверь, и на пороге появились партизаны, которые чаще других приходили к Фросе за продуктами. Они поведали, что вынуждены уходить подальше в леса, потому что карательные отряды эсэсовцев стали устраивать рейды и облавы против атакующих с тыла народных мстителей. Сопровождаемые местными полицаями немцы обложили так, что невозможно пробраться сквозь этот заслон на восток, на соединение с наступающей Красной армией.

Взяв, как обычно, приготовленный Фросей мех с продуктами, партизаны, тепло распрощавшись, удалились.

Наступила долгая, тревожная тишина, только где-то вдали по ночам слышались взрывы снарядов и бомб.

В прозрачном голубом небе сельчане теперь наблюдали только за самолётами, летящими на запад, с красными звёздами на крыльях. Деревня жила своей обычной жизнью и только иногда сюда доходили разрозненные слухи о происходящем в непосредственной близости.

После мартовского приезда Алесь больше в деревне не показывался, и все работы, связанные с посевом картофеля и других овощей, легли на Фросю тяжёлым бременем, ведь на её руках было трое малолетних ребят.

С трёхлетними Стасиком и Аней проблем было больше, чем с полуторагодовалым Андрейкой. Мальчишки, предводимые шустрой девочкой, залазили во все дыры, куда вроде бы и залезть нельзя, вечно перемазывались, царапались и получали ушибы.

За работой и вознёй с ребятнёй Фросе, казалось бы, скучать было некогда. Но тревога за Алеся росла с каждым днём, и после тяжёлого дня в хлопотах по дому и хозяйству, после того, как она укладывала спать уставших за день детей, приходили порой бессонные ночи, и наутро подушка была мокрой от слёз.

Вскоре, с наступлением погожих июньских дней, канонада стала слышна не только ночью, но и днём, и всё чаще над деревней пролетали на запад эскадрильи самолётов со звёздочками на крыльях.

И вдруг неожиданно наступила тишина. Кто-то из сельчан, побывавших в городе, сообщил, что Поставы уже освобождены Красной армией, и там налаживается мирная жизнь.

Фрося упросила тётку Маню до вечера присмотреть за хозяйством и детьми, а сама с самого утра отправилась пешком в Поставы. Менее чем через два часа она достигла окраины города. Прошла мимо своей, а точней, Степановой избы, но в груди ничего не ёкнуло. Она быстро зашагала в сторону костёла, больше ей идти было некуда.

Вдалеке громыхали поезда, мимо проносились машины с открытым верхом, на которых ехали весёлые солдаты, они лихо свистели вслед молодой и красивой женщине. Но та, не обращая внимания на всё происходящее вокруг, целеустремлённо приближалась к костёлу.

Фрося открыла тяжёлую дубовую дверь католического храма и с солнечного света попала в тишину и полумрак под сводами костёла. Внутри никого не было, она подошла к боковому портику, встала на колени и стала неистово молиться. Губы молодой женщины шептали давно непроизносимые слова молитвы, она осеняла себя крестами, и слёзы беспрестанно лились и лились из её прекрасных печальных глаз.

И понятно было, за кого она молилась, чьё имя шептали промокшие и просоленные от слёз губы…

Она молила святую деву Марию и Господа сохранить жизнь её любимому и умоляла простить и отпустить им грехи во имя их с Алесем большой любви…

Вдруг она почувствовала руку на своей голове, подняла глаза и увидела стоящего над ней старого ксёндза Вальдемара, дядю Алеся…

Глава 22

Фрося с затаённым страхом поцеловала руку дяде Алеся:

— Святой отец, я смиренно прошу Вас меня исповедать, а затем проявить ко мне милосердие и сообщить, что Вам известно об Алесе…

Фрося по-прежнему стояла на коленях, прижав руки к груди, и с такой надеждой смотрела на ксёндза, что тот не выдержал и отвёл от её пронзительного взгляда свои печальные глаза.

Через несколько секунд пожилой человек справился со своими эмоциями, посмотрел в упор на молодую женщину и кивком пригласил следовать за ним.

Фрося зашла вслед за ксёндзом в ризницу и опустилась перед ним на колени:

— Святой отец, я хочу исповедаться, рассказать Вам о своей недолгой и такой запутанной жизни. О моём грехе — о безумной любви к Алесю. Покаяться в том, что я не смогла противостоять искушению и начала жить с мужчиной, не скрепив союз с ним законными узами брака, освящённого католической церковью. Помехой этому было не расторгнутое до сих пор официальное замужество с другим человеком.

Более того, от греховной связи с Алесем у нас есть ребёнок, которого мы незаконно тайно крестили…

Слёзы непрестанно текли по бледным щекам молодой женщины:

— Отец Вальдемар, я приношу своё искреннее покаяние перед ликом святой девы Марии, но не могу отречься от своей любви к Алесю…

Ксёндз слушал Фросю с напряжённым вниманием. В его глазах можно было прочитать не столько осуждение, сколько сочувствие и понимание. Дослушав до конца не то исповедь, не то рассказ Фроси, он поднял её за плечи с колен и усадил напротив себя на стул:

— Дочь моя, ты нарушила святые каноны католической веры и отступиться от содеянного не можешь и не хочешь. Я по-человечески тебя понимаю и готов смириться с твоей волей и волей моего племянника. Дети не несут ответственности за поступки взрослых, хотя изрядно принимают на себя страдания за эти прегрешения. Поэтому и ваш сын — незаконно крещённый парой, не состоящей в законном браке перед ликом Господа, не несёт на себе грех родителей, хотя его крещение не является действительным.

Дочь моя, мне ведомо, что ты скрываешь от фашистов еврейское дитя, но не кори моего племянника за то, что он открыл мне твою святую тайну. Я обещал ему унести её с собой в могилу. Твой благородный поступок заслуживает всякого Божьего поощрения, дитя Иисусова народа, спасённое католичкой, обласкано Божьей милостью, да и будет так, аминь.

Дочь моя, я не вправе отпустить твои грехи, ты каешься, но не отрекаешься, поэтому на всё воля Божья, только воля Божья, аминь…

А теперь пройдём в мои покои и поведаем друг другу о мирских делах, обсудим события текущие и подумаем о будущем…

Они вышли из костёла и вошли в небольшой домик, стоящий невдалеке от бокового выхода из храма, где находились спальные покои ксёндза Вальдемара и где раньше с ним проживал его племянник. Дядя Алеся усадил Фросю в кресло, приготовил для них чай, поставил на столик лёгкие закуски и сел напротив. Фрося, не сводившая с него глаз, тут же прервала молчание:

— Святой отец, умоляю, только скажите мне сразу, жив ли Алесь?.. — и её глаза, наполненные любовью и мукой, буквально утопили священника безмерным страданием…

— Не знаю дочь моя, не знаю, но я поведаю тебе о том, что мне известно до последних вестей о нём, но тогда, по тем слухам, он был жив.

После рейда гитлеровцев против партизан где-то в конце апреля или в начале мая были доставлены в Поставы и помещены в застенки несколько пленных, среди них и твой по закону муж Степан. Все пойманные партизаны были раненными. Начались допросы и пытки пленных гестаповцами, и Алесь вынужден был присутствовать при этих изуверствах переводчиком.

Однажды ночью он и ещё один из подпольщиков ликвидировали охрану и на подводе вместе со спасёнными пленными бежали в лес. Они скрылись в неизвестном направлении.

Хорошо, что в неизвестном, ведь назавтра разъярённые немцы пытали меня, дознаваясь, где находится сейчас мой племянник, но ничего вразумительного я им сообщить не мог и поклялся в этом именем Божьим, и нисколько не покривил душой.

Поверь мне, дочь моя, до сих пор мне ничего не известно о судьбе беглецов, хотя я пытался выяснить у властей победителей что-нибудь об участи этой группы, но они или впрямь не знают ничего или надёжно скрывают правду. Будем надеяться с тобой на лучший исход и помолимся за них Господу нашему…

А теперь поговорим о тебе и твоих детках, дочь моя Фрося… Алесь меня очень просил — в случае, если, не дай Бог, с ним произойдёт что-то ужасное или сложится ситуация, подобная этой, разыскать вас и оказать всяческую помощь. И, безусловно, я не мог отказать ему в этой просьбе, он единственный мой племянник, оставшийся от рано упокоенной моей сестры, я его любил с детства и многое сделал из того, что в моих силах, чтобы он получил достойное образование, воспитание и обзавёлся добропорядочной семьёй.

Мой грех, ох, мой грех, что я воспротивился вашему браку, за это вы — в большей степени — и я несём Божье наказание. Но, что сделано, того не вернёшь, поэтому выслушай старика и попробуй внять доброму совету…

Ты должна знать, что в любом случае, пока я жив, вас не оставлю без поддержки — ни тебя, ни всех твоих трёх деток, среди которых мой кровный внук.

Так вот, пока не закончится окончательно война и пока всё вокруг не успокоится, оставайся в своей деревне, подальше от лукавого, что сидит в душах злобных людей. Я буду наведываться к вам как можно чаще и постараюсь сделать всё, что в моих силах и возможностях, чтобы облегчить твою участь.

Где находится деревня, в которой ты нынче проживаешь, где вы с Алесем свили греховное гнездо, я знаю, и даже если бы ты не пришла сегодня ко мне, я бы вас всё равно отыскал…

Я буду постоянно справляться о судьбе той группы партизан, бежавших вместе с Алесем и, возможно, мне повезёт и удастся что-то выяснить, и при любой вести я буду держать тебя в курсе, какой бы не была эта весть. А пока буду молиться за жизнь своего племянника, за тебя и твоих деток…

Фрося снова упала на колени перед ксёндзом Вальдемаром и стала целовать ему руки:

— Святой отец, я не могу подыскать нужные слова для выражения своей благодарности за то, что не убили во мне надежду, за Ваше доброе и отзывчивое сердце. Я буду каждый день вместе с вами молить Бога, чтоб даровал жизнь моему любимому человеку…

Ксёндз поднял её с колен, по-отечески приобнял и, поцеловав в лоб, растроганным голосом тихо сказал, подталкивая мягко в спину к выходу:

— Ступай с богом, дочь моя, тебя ждут твои детки…

Глава 23

Никем из знакомых не замеченная в городе, Фрося благополучно добралась пешком обратно в деревню, и дни в ожидании вестей от любимого потекли в унылом однообразии. Спасала только возня с малыми детьми, которые не давала ей времени на то, чтобы придаваться постоянной хандре. Подрастающие ребятишки своими шкодами, милым лепетом и любовью непроизвольно отвлекали её от горьких мыслей о неизвестной судьбе дорогого сердцу человека.

Жизнь в деревне в эти месяцы трудно было назвать спокойной, невдалеке в лесах шастали бандиты и бежавшие от возмездия Советской власти полицаи. Они часто наведывались к сельчанам за провиантом и, в случае отказа или скрытия необходимого для их выживания, грабили, угрожая смертью, а иногда угрозы воплощали в жизнь.

Советские власти на территории западной Белоруссии, где местное население не очень-то их жаловало, продолжили довоенные репрессии и высылку неугодных элементов на необъятные просторы Сибири. Заготовительные команды шныряли по сёлам и действовали почти так же, как в своё время немцы с полицаями и партизаны.

В эти команды входили зачастую офицеры и солдаты после контузий и ранений, на их милость и снисхождение уповать не приходилось, поэтому они не оставляли в покое местное население, требуя сдачи продуктов для нужд армии и безжалостно подчищали подполы, клети и сараи.

От всех этих налётов Фросю оберегали малолетние дети, не поднималась рука у военных обездолить эту симпатичную, молодую многодетную мамочку. Были уже попытки проникнуть в постель под тёплый бочок молодухи, но пока хранил её Бог, твёрдый характер и спрятанный у входа топор.

До наступления осенней распутицы дважды в деревню наведывался ксёндз, привозил подарки детям, кое-что из продуктов и баловал сладкими угощениями. Фрося с дядей Алеся сидели за кружками травяного чая и обсуждали текущее положение дел. Пожилой человек сокрушался, слушая рассказы мужественной женщины, но ничем пока успокоить не мог. В Поставах, как и по всей стране, была установлена карточная система, и многие жили впроголодь, спасали только подсобные хозяйства. Вестей об Алесе не было никаких, как и обо всей группе, бежавшей с ним в ту ночь.

Фрося со священником приняли трудное решение зимовать ей с детьми в деревне, на том он и покинул их, немного понянчившись перед прощанием с внучатым племянником, не оставляя без внимания и других двух деток.

Зимой сдохла так долго спасавшая семью от нужды старая корова, и Фросе стало намного тяжелей обеспечивать питанием детей. Выручала иногда тётя Маня, но это были уже крохи по сравнению с тем, когда было собственное молоко.

Наступила весна, отсеялись тем, что осталось от всех набегов мздоимцев, и вместе с посевной докатилась до их местности долгожданная весть о победе, но не было в их глухомани фейерверков и криков «ура». Неумолимый голод подступал и к этим недавно ещё зажиточным усадьбам Фросиных односельчан, что уж можно было говорить о матери с тремя малолетними детками…

В погожие майские дни, после долгого перерыва, их приехал навестить старый ксёндз. Он привёз с собой кое-какие продукты, собранные из своих скудных запасов, чтобы хоть как-то поддержать Фросю и её ребятишек, всё больше ощущающих нужду. К сожалению, у него не было утешительных вестей о судьбе Алеся.

Печально глядя на молодую женщину, он не советовал пока переезжать в город, очень уж неспокойно было вокруг, шли аресты пособников и тех, кто сочувствовал фашистам, а также попали под репрессии властей и семьи полицаев. К нему тоже уже наезжали энкэвэдэшники справляться об Алесе, и почему-то их не убедило его заявление о подпольной деятельности племянника.

В течение лета старый Вальдемар несколько раз наведывался к Фросе с детьми в деревню, даже иногда оставался ночевать, если его заставала здесь непогода. Всё больше и больше молодая женщина и пожилой человек находили друг с другом общий язык. Безусловно, их роднила тоска о пропавшем любимом человеке.

Деятельной натуре Фроси было тесно и скучно в рамках повседневного однообразия. Ей хотелось быть поближе к происходящим вокруг изменениям в послевоенные годы в Западной Белоруссии, ставшей окончательно частью Советского Союза. Город невыносимо манил её к себе, даже такой маленький, какими являлись Поставы. Об этом она постоянно твердила при встречах Вальдемару, надеясь, что там она скорее узнает о судьбе Алеся.

И вот в начале осени ксёндз приехал за Фросей с детьми на трёх подводах с какими-то незнакомыми мужиками. С помощью здоровяков они быстро погрузили её небогатый скарб и все оставшиеся съестные запасы с убранного к этому времени огорода.

Фрося усмехнулась, очевидная гримаса судьбы, так она покидала деревню и три года назад — зарезали двух последних оставшихся кур, забили опять досками окна и оставили за спиной сиротливо одинокий дом. Дом, в котором родилась Фрося и её сын Андрей, и где они, несмотря на все невзгоды войны, провели с Алесем свои самые счастливые дни, полные пылкой и беззаветной любви друг к другу.

Вальдемар выделил Фросе с детьми почти все покои в его домике, а сам приютился в комнате возле кухни, где раньше проживал его племянник. Прежде тихая обитель пожилого человека превратилась в развороченный улей, а иначе и быть не могло, ведь для детей жизнь только начиналась, и их неугомонность радовала, а порой, бывало, и раздражала непривычного к этой детской возне ксёндза.

Маленький провинциальный город жил своей неспешной жизнью, быстро залечивая нанесённые войной уродливые раны. Постепенно возвращались с войны мужчины, кто с наградами, а кто, и таких было немало, покалеченные телом и душой. Безусловно, появление жены Степана в доме ксёндза, да ещё с тремя такими не похожими друг на друга детьми, не могло пройти незамеченным для окружающих, но Фросю, прожившую в Поставах всего три года до войны, особо никто не знал, и поэтому разговоры скоро сами по себе утихли. Мать Степана к этому времени умерла, а другой его родне до них не было дела.

На все запросы в государственные ведомства о судьбе племянника старому ксёндзу до сих пор не было ответа. Но однажды к нему в костёл зашёл один из подпольщиков, пользовавшийся надёжной явкой в стенах католического храма в годы оккупации, работающий сейчас в органах НКВД. Этот человек, занимающий в серьёзном заведении невысокий пост, по-дружески посоветовал священнику пока не высовываться, в связи с негативным отношением Советской власти к церкви, и намекнул на другие обстоятельства в их биографии, имея в виду, что Алесь прибыл в Поставы из оккупированной немцами Польши…

Фрося и старый Вальдемар по-прежнему не теряли надежду, отсутствие вестей всё же лучше дурной вести. Ничего Фрося не могла выяснить и о судьбе Меира с Ривой. Да и где она могла получить такую информацию в это растревоженное событиями время, а тем более в их захолустном городке.

Ей удалось узнать, что несколько еврейских семей после войны вернулись и поселились на краю города, и она отправилась к ним. Фрося смутно надеялась, а вдруг им что-нибудь известно о судьбе молодой пары, всё же врачи в Поставах были очень популярными людьми.

Но все попытки оказались тщетными, эти евреи были в эвакуации и поэтому уцелели. Никто из них не состоял в родстве с Меиром и его женой, они ничего не знали об их судьбе, но обещали обязательно сообщить, если что-нибудь вдруг станет известно.

Глава 24

Время в послевоенный период летело стремительно — дни перетекали в месяцы, а те складывались в годы… Наступил и покатился дальше сорок седьмой год.

Однажды в один из жарких летних дней Фрося привычно для себя возилась на своём маленьком огородике возле домика ксёндза. Она тщательно полола грядки от одолевших сорняков, которые на диво вырастали гораздо быстрей, чем побеги будущего урожая овощей.

На Фросе было одето старенькое полинявшее на солнце платьице, её пышные волосы растрепались на ветру, а босые ноги были перепачканы землёй. Пот выступил на загорелом лице и плечах, она вся ушла в работу и в свои нелёгкие думы…

Вдруг молодая женщина встрепенулась и резко распрямилась, почувствовав на себе чей-то назойливый взгляд. Она внимательно всмотрелась… Из-за ветхой изгороди, скрывшись в тени листьев старой яблони, кто-то испытующе изучал её глазами. Фрося приложила ладонь ко лбу и, сотворив таким образом незамысловатый козырёк от слепящих её ярких лучей солнца, пристально вгляделась сквозь прищуренные веки в человека, наблюдавшего за ней. Сердце подпрыгнуло в груди и резко опустилось, в стоящем за забором мужчине она узнала Степана…

На заплетающихся ногах Фрося побрела между грядок огорода к изгороди. И чем ближе она подходила, тем более явно были заметны перемены, произошедшие с её бывшим мужем. Чёрная повязка закрывала, по всей видимости, потерянный левый глаз, на лбу красовались уродливые шрамы, уходящие под волосы, ставшие не светло русыми, а какими-то пегими от обильной седины. Лицо было бледным, с нездоровым румянцем на впалых, давно не бритых щеках. Он держался рукой за край изгороди, и она увидела, что на некоторых пальцах не хватает фаланг. И самое главное, что больше всего поразило её, это был его затравленный и обречённый взгляд, в котором затаилась поселившаяся навечно печаль.

Подойдя к изгороди, Фрося прошептала побледневшими губами:

— Где Алесь, что ты с ним сделал?..

Степан криво усмехнулся:

— Хорошо встречаешь муженька, вопросом о полюбовничке… Поверь мне, зря ты бросаешься такими несправедливыми словами, а мне есть, что тебе рассказать… Может, всё же впустишь в дом или хотя бы во двор?..

Фрося непослушными руками отворила калитку:

— Заходи, заходи, присядь на лавку, сейчас принесу тебе воды напиться, всё же жарковато сегодня. А в доме дети спят…

Степан вошёл как-то боком, волоча левую ногу, и она увидела насколько он худ и сутул, прежнего удальца-кузнеца было вовсе не узнать. Фрося подала Степану большую кружку студёной воды из колодца, и снова предложила ему присесть на лавку, стоящую в тени около дома, а сама осталась на ногах. Он грузно сел, достал папиросы и прикурил, сломав несколько спичек дрожащими руками.

Фрося стояла в двух шагах от неузнаваемого Степана и буквально буравила его взглядом, ожидая, когда тот начнёт свой рассказ. Сердце сдавила такая тоска, что захотелось завыть раненым зверем.

— Присядь Фросенька, присядь, мой рассказ будет не коротким, да и ты ведь знаешь, какой я говорун… — был бы лучшим, тогда бы, может, и не отвергла, не поменяла бы на другого, умеющего красиво говорить и ухаживать…

Фрося села на край лавки, по-прежнему не сводя взгляда с изменившегося лица Степана. Она вся подобралась, душа её натянулась, как тетива лука, мысленно боясь вспугнуть рассказчика и потерять последнюю надежду хоть на какие-то вести о любимом человеке.

— Тебе и без моего рассказа, наверное, кое-что известно, но ты не перебивай меня, так мне будет легче, чтоб не запутаться.

Мы в партизанском лагере считали уже дни, когда соединимся с частями Красной армии. Но в эти же дни гитлеровцы вовсе озверели и послали на нас карательные команды. Было принято решение уходить подальше на запад, но оставить небольшое подразделение для отвлечения фашистов от основного отряда партизан. Так вот, немцы обложили нашу группу в небольшом лесочке, нас было всего пятнадцать человек, которые должны были сбить фашистов со следа, а к тому времени, как мы попали в окружение, оставалось и того меньше, семь или восемь, и все были ранены. На нас обрушился шквальный огонь из автоматов и пулемётов, а потом спустили собак… — что это были за волкодавы, и передать невозможно.

Нас троих, последних оставшихся в живых, раненных и обкусанных собаками, захватили в плен. Пришёл в себя я уже здесь в Поставах, в подвале местного гестапо. А потом начались допросы и пытки. Комендант и его подручные всё хотели дознаться, куда ушёл основной отряд партизан.

Трудно передать все те издевательства, боже мой, как нас только не пытали. Переводчиком у них был, как ты понимаешь, твой Алесь, но я не питал к нему в момент пыток ненависти, ты ведь мне сообщила по секрету, что он работает у немцев на нас.

Однажды, он выбрал подходящий момент и шепнул мне, чтобы мы начали хоть что-то говорить, а иначе замучают до смерти. Ведь благодаря нашим отвлекающим действиям основной партизанский отряд вышел из окружения. Он так же мне шепнул, чтобы мы держались и были наготове, что нас постараются в ближайшее время освободить.

На третью ночь нашего пребывания в мрачном подвале мы вдруг услышали какую-то возню за дверью… Вскоре они распахнулись, и вошли Алесь с незнакомым пожилым человеком.

Наши спасители помогли нам выбраться наверх, а было это для нас совсем нелегко, болело всё тело от ран, пыток и укусов собак. Глаз мне выбил кастетом на допросе фашист.

Когда они перетаскивали нас к подводе, я успел заметить двух убитых немецких охранников у входа, — похоже, наши спасители их укокошили. Кроме меня и двух других ребят из партизанского отряда, освободили ещё двух мужиков, сидевших в подвале, у тех было состояние намного лучше нашего, по крайней мере, они были на своих ногах и даже помогали Алесю и подпольщику перетаскивать на подводу наши израненные тела.

Я совершенно не помню, как выезжали из города и в какую сторону поехали, потому что потерял сознание, но мы уносили ноги от преследователей до самого утра без остановки. И только на рассвете встретивший нас крестьянин, связанный с подпольем, через болото доставил на какой-то островок, где мы и просидели до следующей ночи. Затем трое наших спасителей обработали, как могли, наши раны и впервые за несколько дней сносно накормили. А когда все уснули, ко мне подсел Алесь, и мы с ним поговорили по душам…

— Фрось, дай что-нибудь выпить, душа горит, горло пересохло, да и тяжело мне всё это вспоминать… — и Степан умоляюще посмотрел на женщину…

Из-за спины раздался старческий голос ксёндза:

— Перекури, Стёпа, я сейчас принесу тебе выпить и закусить. А ты, Фросенька, не беспокойся, детки давно уже спят, они нам не помешают послушать Степана, не торопи его… Раньше или позже узнаем правду, от этого уже ничего не изменится, а пока будем узнавать то, что до сих пор нам было неведомо…

Глава 25

Степан, жадно затягиваясь, курил свою очередную папироску, опустив понуро голову почти до колен. Неожиданно Фрося почувствовала к нему щемящую жалость, даже захотелось погладить замордованного жизнью человека по седым волосам. Она вдруг ясно осознала, сколько пришлось пережить Степану, а с чем ещё в дальнейшем предстоит столкнуться, даже представить было трудно.

Вернулся Вальдемар, принёс пол-литровку водки, нарезанное сало, краюху хлеба и солёные огурцы. Степан дрожащими руками скрутил сургучовую пробку с бутылки и посмотрел на Фросю и ксёндза… Те отрицательно покачали головой. Он налил почти до краёв железную кружку и в три глотка осушил её до дна, шумно выдохнул, понюхал хлеб и захрустел огурцом… Фрося с Вальдемаром увидели, как мало зубов осталось во рту у Степана. Тот опять взялся за бутылку, но Фрося решительно задержала своей рукой его руку и показала взглядом на закуску:

— Закусывай, Стёпа, закусывай и рассказывай, пожалуйста, дальше, а то завалишься… Питок ты, похоже, хороший, а силёнок пока явно маловато…

Он не стал спорить, сокрушённо вздохнул, положил на хлеб кусочек сала и стал тщательно жевать, не поднимая глаз. Закинул оставшиеся крошки хлеба с ладони в рот, закурил очередную папиросу и продолжил рассказ:

— Алесь мне сказал: «Ты, Степан, не держи на меня зла». И так умно пояснил: «Это выше нас, то судьба, а от неё не сбежишь. Мы с Фросей с первого взгляда полюбили друг друга, а вмешательство в нашу судьбу моего дяди и тебя только создали нам дополнительные сложности и лишние переживания, и всё равно мы оказались вместе. А теперь только та же судьба сможет нас разлучить… И даже если бы не было этой проклятой войны, мы бы наперекор всем и всему связали бы свою жизнь одним узлом.

Мы все трое совершили очевидные ошибки и за это платим сполна. Неизвестно, как мы выйдем из этой передряги, но поклянись, если останешься жив, то не обидишь её и моего ребёнка, как и сиротку Анечку, которая, может быть, и не узнает никогда своих родителей. Ведь сердце и руки Фроси стали для неё материнскими… Для меня же все трое деток были родными, я никогда не делал между ними различия…»

Рассказ Степана прервали рыдания Фроси, она обхватила голову руками и медленно раскачивалась в такт горькому плачу. Степан замолк, а Вальдемар ласково гладил её по пышным волосам, а у самого в глазах стояли слёзы…

Фрося быстро взяла себя в руки и, вытирая глаза ладонью, кивнула Степану, чтоб он продолжал повествование.

— А я ему толкую: «Ты вот здоровый и сильный, а я весь перекалеченный, так скорей ты вернёшься к ней и к детям. Даже не буду тебя просить воспитать как следует моего сына, я знаю, что он будет в надёжных руках. Просто, когда он повзрослеет, расскажи ему обо мне. Ведь сыну не за что будет стыдиться своего отца, никого никогда не обманывал, трудился от души, воевал, не прячась за чужие спины…»

А Алесь задумался и молвит: «Не всё в руках божьих, многое зависит от воли людей и обстоятельств, будем уповать на то, что мы оба останемся живы, и пусть вряд ли будем друзьями, но, по крайней мере, не останемся врагами».

Я ему: «Ну, какой я могу быть тебе враг, ведь ты спас мне жизнь и я должен быть тебе обязанным до гробовой доски». А он в ответ: «Я тебя, Стёпа, спас, как бы спас и любого другого, кто был бы на твоём месте, просто так распорядилась судьба. Но я почему-то рад, что так случилось, ведь косвенно чувствую себя виноватым перед тобой…»

— Так мы с ним проговорили почти целый день, а назавтра к ночи мы двинулись дальше на восток — туда, откуда наступали наши войска и откуда слышалась канонада. Сопровождавший крестьянин покинул вскоре наши ряды, ведь дальше начинались незнакомые для него места.

А мы старались днём отсидеться где-нибудь в болоте или в бурьяне, а по ночам продолжали движение, благо было тепло, и для лошади хватало корма, ведь вовсю зеленела трава. Правда, съестные запасы подходили к концу, и пожилой подпольщик, участвовавший вместе с Алесем в нашем освобождении, рискнул пойти в возникшее на нашем пути следования село что-нибудь раздобыть нам на пропитание. Но, видно, нарвался на засаду немцев или полицаев и не вернулся. Мы слышали пальбу с двух сторон. Скорей всего, его в той перестрелке убили.

На шестую ночь мы неожиданно оказались между двух огней, между наступающими нашими войсками и отступающими немецкими. Мы попали в настоящий ад, вокруг взрывались снаряды, наши самолёты бомбили позиции фашистов, вокруг ревели танки, самоходки, а мы затаились в каком-то овраге.

Лошадь убило шальным снарядом почти в начале этого боя, а нас, уцелевших, осталось только трое: Алесь, я и один из тех незнакомых мужиков, спасшихся со мной из гестаповского подвала в Поставах. Наутро нас обнаружил передовой отряд наступающих советских бойцов, который доставил нас в тыл, где мы попали в руки особистов…

Степан заёрзал на лавке и умоляюще посмотрел на Фросю. Та взяла бутылку водки, налила полкружки и подала Степану. Он одним глотком жадно осушил содержимое и стал медленно закусывать, было видно, что дальше рассказывать ему будет ещё трудней.

Глава 26

Степан закурил очередную папиросу, всмотрелся в лица внимательных слушателей, поправил повязку на глазу и продолжил:

— Мы сидели возле какого-то штаба и вдыхали запах свободы и солдатской кухни, ведь мы последние дня два почти ничего не ели и говорили между собой, что скоро нас определят кого в госпиталь, а кого на передовую. И так станет хорошо, не надо будет скрываться и искать врага, он будет перед тобой, бей его, гада, и гони назад в неметчину. А нам даже не дали поесть, а сразу потащили на допрос.

По кабинету взад и вперёд прохаживался капитан. Вы даже представить себе не можете, что у него был за взгляд. Он смотрел на нас сразу, как на преступников. Наверное, минут десять так ходил и буравил нас подозрительно поочерёдно, а мне и сидеть-то было трудно, болела раненая нога, гноился выбитый глаз, страшно хотелось пить и кушать.

А тут капитан резко выдернул пистолет из кобуры и как заорёт:

— Лазутчики, предатели, немецкие выкормыши!.. — и каждому из нас тычет этим пистолетом в лицо.

И тогда наш третий уцелевший, которого мы толком и не знали, вдруг быстро заговорил:

— Товарищ капитан, этот, — он кивнул в мою сторону, — точно из партизан, а этот, — он глянул в сторону Алеся, — был переводчиком у немцев, сам лично это видел. А я из крестьян, помогал партизанам, чем только мог.

А капитан так ехидно:

— Помогал партизанам, говоришь, разберёмся, кому ты помогал, поищем свидетелей, вы, западники, все одним миром мазаны, немецкие прихлебатели…

Ну, а ты, великий партизан, как туда попал, из-под бабьей юбки или окруженец? — и уставился на меня, как на лютого врага…

— А я, как происходило, так и излагаю… что, мол, был в окружении. Нас захватили в плен. Потом какое-то время находился в лагере для военнопленных. Нас посылали на работу восстанавливать мост. Оттуда я бежал вместе с другими ребятами. Пробирался в родные места, наткнулся на партизан и остался в этом отряде, где и провоевал до тех пор, пока меня не захватили эсэсовцы во время карательного рейда.

Рассказываю ему, как мы тогда с небольшой группой партизан отвлекали фашистов от основного отряда. А он на меня опять как закричит:

— Трус поганый, когда другие жизни отдавали за Родину, он в плен сдавался, шкуру спасал! Ещё выясним, может, ты немцами был завербован и к нам подослан, ничего, расколем и тебя.

А потом он резко повернулся к Алесю:

— Ну, а ты вражеская морда, что скажешь, почему не воевал в рядах Красной армии, дезертир? Почему на фашистов служил, сытой жизни хотел? Почему сюда припёрся, скрыться захотел или подослан?

А Алесь так спокойно ему в ответ:

— Я не мог вступить в ряды Красной армии, потому что в Поставы прибыл из Польши, ведь на Родине не был с тридцать девятого года, а у немцев пришлось служить по заданию местного подполья…

И тут капитан со всей силы ударил его пистолетом по лицу так, что кровь брызнула во все стороны…

— Сволочь, мразь! Фашистский выродок, кому здесь туфту вправляешь!.. — и опять пистолетом по лицу. Алесь и упал на пол, потеряв сознание от этого страшного удара…

Фрося вскрикнула и закусила кулак. Лицо ксёндза побледнело до мелового оттенка. Степан вновь закурил и продолжил:

— Я понимаю, каково вам это слушать, а я это всё видел, как капитан ещё несколько раз ударил ногой лежащего без сознания Алеся. Потом он вызвал солдата, и тот облил его холодной водой, привёл в сознание и усадил на стул.

Мне было больно смотреть, как текла кровь на рубаху… И тут я уже не выдержал и говорю нашему палачу, ведь он и взаправду был подпольщиком, это же можно выяснить в Поставах. И это факт, что мы были спасены им из застенков гестапо… Вот, товарищ подтвердит это, — и кивнул в сторону того крестьянина, что сидел рядом со мной, с которым мы делили все тяготы плена и дороги на пути к соединению со своими.

Как я только успел это ещё сказать… Капитан кинулся ко мне, схватил за грудки и давай трясти, и так, что все раны открылись, а их на теле у меня было немало после зубов и когтей немецких собак и пыток гестаповцев.

Потом он приказал нас увести, и вот тогда мы в последний раз встретились глазами с Алесем. Ох, сколько в них было боли, печали и обречённости. И ещё чего-то, что он не мог мне в этот миг сказать… — возможно, это и то, чтобы я при встрече рассказал вам нашу тяжёлую историю.

Фрося плакала, уткнувшись в колени. Вытирал слёзы со своих дряблых щёк старый Вальдемар, а Степан продолжал:

— Больше после того я Алеся не видел. Говорят, таких отправляют в застенки НКВД и там проводят полное расследование, затем судят и кого расстреливают, а кого отправляют в Сибирь в лагеря. Но про его судьбу я больше ничего не слышал, хотя пытался выяснить у заключённых, с которыми вместе потом два года отсидел в одном из таких лагерей, куда меня отправили после госпиталя, где слегка подлатали.

Вот и весь мой рассказ, работник с меня уже никакой, да и вины, кроме того, что сдался в плен, на мне не обнаружилось, и вот комиссовали и отпустили домой «защитничка Родины», так меня назвали перед освобождением…

Степан горько усмехнулся, вывернул остатки содержимого из бутылки в кружку и долго с причмоком тянул водку, пока не допил до дна.

Вытер рукавом губы, подышал часто, понюхал хлеб, кинул кусочек в рот и, поднявшись, заплетающимся языком произнёс:

— Пойду я уже, с сыном повидаюсь в другой раз, а вы сильно не горюйте, может, ещё где живой ваш Алесь.

Глава 27

После возвращения Степана и его сбивчивого жуткого повествования о своих злоключениях резко сдал старый Вальдемар. Ксёндз как-то осунулся, пропала прежняя живость и неутомимая пытливость в глазах, он с трудом поднимался с утра на службу в костёл, а если таковой не было, то вовсе оставался до полудня в постели. У него пропал аппетит, и он подолгу сидел без движения на лавке около дома и думал какую-то свою, одному ему известную думу.

У Фроси самой было очень тяжело на душе, и мысли постоянно возвращались к рассказу Степана, в котором она пыталась отыскать лазейку для своего любимого, а вдруг он всё же жив и вот-вот вернётся, вернулся же Степан после трёх лет отсутствия.

Степан несколько раз наведывался, но постоянно был пьян и только издали смотрел на своего сына. Он вытирал рукавом слёзы со здорового глаза и уходил, махнув в сторону Фроси рукой.

Однажды он всё же явился трезвым, долго сидел молча на лавке, курил и наконец выдавил из себя:

— Фрось, возвращайся ко мне, это же наш общий дом, мне там одному тошно, бери детей и переезжай. Ты не думай, мне от тебя ничего не надо, просто перед людьми и собой не будет стыдно. Дом-то большой, места на всех хватит, а я, если хочешь, буду жить в кузне, всё равно с меня работник уже никакой.

А у нас там большой огород, подсобки для скотины хорошие, постепенно обзаведёмся опять коровкой, свинками и птицей. Подумай о детях, не ровён час, отойдёт в мир иной ксёндз, а я вижу, что он явно сдаёт в последнее время, куда ты денешься с ребятами, только и останется в деревню возвращаться.

Фрося на сей раз не расплакалась и не разозлилась, а спокойно ответила Степану:

— Эх, Стёпа, столько пережил, столько настрадался, а души бабьей так и не понял. Если бы вернулся Алесь, хоть безногий, хоть безрукий, хоть слепой, я за ним пошла бы на край света, а ты меня зовёшь в дом не то как жену, не то как мать твоего ребёнка, а не то работницей в неустроенное хозяйство. Да, ты всё хорошо продумал и опять хочешь воспользоваться моим безнадёжным положением.

Стёпушка, только я ведь уже не та девчонка, которую ты завёл когда-то к себе в дом, как корову на бойню. Да, ты понимаешь, что мне особо деваться некуда, хорошо, поди, рассчитал, что такое бремя, как трое малолетних детей, в это нелёгкое время — обуза немалая… А, может, ещё и думаешь, что баба молодая, природу-то не обманешь… — смотришь, и в постель пустит. А там и покатится жизнь, а куда… — а какая разница, абы перед людьми не было стыдно и себе удобно.

Послушай, Стёпушка, пока жив Вальдемар, и речи ни о чём эдаком не пойдёт, я его не брошу, как не бросил он меня в трудный час. Я всё сделаю, чтобы его последние годы, месяцы или дни не были бы одинокими, и чтоб я всегда могла подать ему воды, когда он будет в ней нуждаться.

Я тебя сразу предупреждаю, что буду ждать Алеся до тех пор, пока не умрёт последняя надежда. А уйду ли я в деревню или в твой дом, или ещё куда-нибудь, сейчас тебе не отвечу.

И если захочешь и сможешь создать новую семью, я буду за тебя только рада, а развод можем оформить хоть завтра.

Ты бы хоть к сыну своему подошёл…

Степан выкурил очередную папиросу и посмотрел прямо в глаза Фросе:

— А что я ему скажу, где был, откуда появился, почему не живу с мамой?.. Да и кто знает, что он у меня спросит, ведь ни на один вопрос у меня нет ответа…

Фрося понимала, что Степан нисколько не виноват в сложившейся нынешней ситуации. И осознавала, насколько он находится в затруднительном положении в своём отношении к сыну, но ничего нового добавить к сказанному ранее не могла.

Она ждала Алеся.

Глава 28

Раздавленная и опустошённая горьким рассказом Степана, Фрося до самого Рождества промаялась мыслями об Алесе. Кроме своих переживаний она ещё изводилась, глядя на то, как быстро чахнет старый ксёндз.

В конце концов Фрося решилась пойти в местное отделение НКВД. После долгих объяснений ей всё же выписали пропуск, и она зашла в просторный кабинет начальника. За массивным столом восседал уже немолодой человек с уставшим лицом с глубоко посаженными внимательными глазами. Он молча указал ей на стул напротив себя:

— Ну, с чем ко мне пожаловала такая красавица?.. Просто так сюда не приходят, излагай всё по порядку, в чём суть твоего дела…

Фрося мяла в руках снятый с головы платок, не решаясь заговорить, не зная, с чего начать и как обставить свою просьбу.

Внимательно смотревший на неё начальник подбодрил улыбкой:

— Ну, не мнись, гражданочка, нет у меня времени на сантименты, я тебя слушаю…

И Фрося заговорила. Она говорила быстро, забегая вперёд и возвращаясь к сказанному, боясь, что её вот-вот остановят, и она может не успеть задать этому приятному на вид человеку свои главные вопросы…

О, как она хотела получить ответы… Фрося поведала вкратце о своих последних десяти годах жизни, о своей семье, о том, как пришла в город, как жила у родственников и у них же работала. Как после прихода Советской власти этих родственников депортировали в Сибирь, а от этой участи её спас будущий муж Степан. Как он практически вынудил её выйти за него замуж. Она, смущаясь, потупив голову, передала историю о своём замужестве со Степаном, о её нелюбви к нему.

Затем, краснея, призналась в своей связи с Алесем, в их большой взаимной любви… Рассказала и о том, как укрыла и прятала всю войну у себя дочь врачей Меира и Ривы. О жизни в деревне во время войны, о том, как она помогала продовольствием партизанам, про службу Алеся переводчиком в комендатуре, о его участии в подполье, о его героическом спасении пленённых партизан, о её возвращении в город, жизни у ксёндза, о возвращении Степана и о его печальном рассказе. А под конец своих откровений попросила со слезами на глазах выяснить судьбу Алеся за последние почти четыре года. Также попросила что-нибудь узнать о судьбе Аниных родителей.

За всё время её сбивчивой речи, похожей на исповедь, начальник ни разу её не перебил и не задал ни одного уточняющего вопроса. Он не сводил с её лица взгляда, в котором плескалось то удивление, то восхищение, то негодование, и всю эту гамму чувств Фрося видела во время своего долгого и сумбурного повествования.

Она вдруг будто сдулась, неожиданно замолчала и только продолжала нервно мять в руках свой ни в чём не повинный платок. Пожилой человек поднялся, заложил руки за спину, стал ходить взад вперёд по кабинету за её спиной и наконец заговорил:

— История твоя запутанная, и многое нужно было бы в ней уточнить, хотя основное понятно. Ты должна хорошо уяснить, в какое трудное время мы сейчас живём. Только недавно отгремела война, на которой были герои и были предатели. Ты, наверное, сама видела, сколько появилось в оккупации подлецов в роли полицаев и других пособников фашистов.

Я бы мог с тобой и не разговаривать, твоё дело в рамках государственных достаточно мелкого масштаба, но ты своей откровенностью, своим благородным поступком произвела на меня благоприятное впечатление, и я попробую что-нибудь для тебя сделать. Но повторяю, время очень тяжёлое, и разобраться органам, кто враг, кто сочувствовал врагу, кто был предателем и пособником фашистам, весьма трудно. Не исключаю, что могли попасть под подозрение и не совсем виновные люди, но, как говорит наш великий вождь, — лес рубят, щепки летят.

Твой… — как это правильно выразиться… — ну, скажем, — приятель, попал на территорию уже оккупированной нашей страны из Польши, где в то время уже два года хозяйничали фашисты. Был он там завербован или нет, не ты, не я не знаем, как и не знают точно органы разведки. Да, он состоял здесь в подполье и передавал какую-то информацию для партизан и высшего командования, но где гарантия, что он не вёл двойную игру, думаешь, не было такого?.. Было и много.

Повторяю, я не буду тебе ничего обещать, далеко не всё в моих силах, но попробую что-то выяснить. Ты проживаешь у ксёндза, у дяди твоего Алеся, который формально считается врагом народа, но вы не состоите с ним в официальной связи, и это хорошо, но ты живёшь в доме у священника, а религия в нашей стране не только не поощряется, а искореняется, и это тоже не в твою пользу. Думаю, что тебе надо вернуться к законному мужу, если он готов принять тебя, а иначе за твою судьбу я тоже не ручаюсь, это мой дружеский совет вне протокола.

А теперь о твоём втором вопросе, для меня более тяжёлом для выяснения, чем первый. Очень, очень много евреев погибло за годы войны. Их уничтожали в гетто, в концлагерях, а сколько просто расстрелянных и зарытых во рвах по всей территории нашей страны, и не только, — и никто не вёл этим жертвам учёт.

Я сам был среди тех, кто освобождал Освенцим, это лагерь смерти. Видел печи, где сжигали людей, видел газовые камеры, где их травили, видел тех оставшихся в живых, до сих пор они мне снятся, и большая часть из этих людей были евреи.

Даже те, кто выжил, не все вернулись в свои дома, города и сёла, многие покинули свою страну, не желая возвращаться к разорённым очагам. Ничего этого я тебе не должен был говорить, но это опять без протокола, потому что я уже понял, как ты умеешь хранить тайны. У тебя и так хватает проблем в это тяжёлое послевоенное время, и впереди ещё немало, воспитывай свою доченьку вместе с сыновьями, ведь почти семь лет ты это делала, рискуя собственной жизнью…

Он пододвинул стул поближе к Фросе и сел рядом с ней. Оторвал её руки от вконец измятого платка и, взяв их в свои ладони, посмотрел ей в глаза:

— Запомни — всё, что я тебе здесь сейчас сказал, в твоих интересах забыть. Никому об этом нельзя рассказывать, затаись, девочка, у тебя трое деток. Я не хочу, чтобы тебя выслали куда-нибудь в Сибирь или в Среднюю Азию, как пособницу предателю, а таким на данный момент считается твой Алесь. А ещё ты проживаешь в доме его дяди, который к тому ещё и представитель религиозного культа, это крайне опасно для тебя…

Фрося прямо посмотрела в глаза своему доброжелателю, слёзы на её щеках высохли, и она сказала ему тихо, но без видимого страха:

— Спасибо вам за всё, Вы очень добры ко мне, и я Вашу доброту никогда не забуду. Постараюсь последовать большинству Ваших советов, но я не могу сейчас бросить Вальдемара, он стар, болен и, скорее всего, его дни сочтены. В будущем я обязательно затаюсь, ради детей я готова поступиться даже своей гордостью, а, может быть, уеду всё-таки опять в деревню, я не хочу обездолить своих детей и всё сделаю от меня зависящее, чтоб они выросли здоровыми и счастливыми… Я сейчас ни в чём не уверена, пусть время рассудит, ведь старшим детям скоро в школу, а в деревне школы нет и им придётся добираться на учёбу за много километров, я всё обдумаю, обещаю…

И всё же я очень вас прошу, разыщите мне, пожалуйста, Алеся…

Начальник НКВД поставил стул на место, уселся в своё кресло, улыбнулся ей впервые широкой улыбкой и кивнул ей в сторону двери, и, когда она почти дошла до неё, вдруг сказал:

— Будь счастлива, девочка, такой дочерью я бы гордился…

Глава 29

После визита в органы Фрося вернулась домой задумчивая и посерьёзневшая. Не плакала и не металась. Посидела какое-то время в уединении, собралась с духом и пошла к Вальдемару.

Постаревший и осунувшийся ксёндз сидел на привычном месте на кухне возле окна и смотрел, или так казалось, наружу, и, как часто в последнее время, думал о чём-то своём. Он вскинул на Фросю глаза, и тёплая грустная улыбка коснулась его губ.

К этому времени Вальдемар уже не мог выстоять всю службу в костёле, и по воскресеньям читать проповедь приезжал молодой ксёндз из Вильнюса. Да и верующих, приходивших в костёл, становилось всё меньше и меньше.

Посещали службы в основном женщины и старики. Запрещено стало проводить различные обряды, и только тайно иногда совершались крещения и венчания. Старый ксёндз очень переживал по этому поводу, но боялся выступать против властей.

Фрося с Вальдемаром немного посидели молча и наконец женщина всё же прервала молчание. Она поведала о своём визите в органы НКВД и, опуская некоторые подробности и моменты их разговора с пожилым следователем, рассказала о сути беседы с душевным капитаном и обещании мужчины попытаться что-то выяснить о судьбе Алеся. Фрося старалась многое скрыть от дяди Алеся из того, о чём её предупредил энкавэдэшник. Не могла она нанести ещё большие душевные раны увядающему Вальдемару.

Старик покачал головой и заговорил:

— Доченька, ты славная девочка, и я много думал о твоей дальнейшей судьбе. Трудно сказать, сколько мне ещё отпущено Богом, но, скорее всего, немного, но на всё его воля. Не перебивай меня и слушай, это очень важно для тебя и твоих детей.

В моём кресле в левом подлокотнике есть тайник, я научу тебя им пользоваться, это кресло заберёшь с собой, там хранится золото, что передал мне на хранение Алесь, а также десяток русских золотых червонцев… — и тем, и другим ты воспользуешься по мере необходимости. Но будь осторожна, полно вокруг злого люда, поэтому, когда появится нужда в деньгах, не ходи менять золото к цыганам или к другим барыгам, а найди менялу-еврея, такие были, есть и будут, но только не здесь. Поезжай или в Вильнюс, или в Гродно, там пойди в синагогу, и кто-нибудь подскажет тебе нужного человека. Евреи, конечно, тебя обсчитают, но точно не ограбят.

Я не хочу в тебе убивать надежду на возвращение Алеся, но я его точно не дождусь, и ты не тешь понапрасну надежды, особенно я это понял после твоего рассказа о посещении НКВД. Если даже когда-нибудь он вернётся, то ещё неизвестно, в каком физическом и моральном состоянии, посмотри хотя бы на Степана. Ты скрываешь, но тебя явно предупредили, что оставаться со мной опасно, и не отрицай, оно и так понятно, я же вижу, какое гонение властей на веру и верующих.

После моей смерти этот дом отойдёт костёлу или властям, и ты не сможешь тут оставаться, поэтому тебе надо серьёзно подумать о будущем. Если тебя интересует мнение старого человека, то на твоём месте я бы принял предложение Степана, как-никак у него добротный дом, ты сможешь опять наладить хозяйство, у детей будет определённый статус, и есть шанс помочь в принципе хорошему человеку вновь обрести себя, а так он сопьётся и скоро сгинет. А с тобой он возьмётся за ум, начнёт работать, и пути Господни неисповедимы… Ты имеешь на него большое влияние, ты поможешь ему встать с колен, а он поможет тебе поднять деток.

Не спорь со мной, а подумай, я тебя не неволю и не тороплю, но повторяю, дни мои сочтены…

Фрося взяла в свои ладони вялые руки старика и, покрыв их поцелуями, сквозь слёзы заговорила:

— Я благодарна Богу, что он даровал мне встречу с такими хорошими людьми, как Вы и Алесь, но он почему-то Вас быстро и отбирает, посылая мне испытания и муки. До последнего вздоха я не покину Вас и об ином не может быть речи, а о дальнейшем я подумаю потом.

Может быть, и прислушаюсь к Вашему совету, он полностью совпадает с тем, что мне говорил и начальник из органов, но не лежит у меня сердце к Степану, и в свою деревню больше возвращаться не хочу, не могу я там находиться без Алеся, да и детям там будет плохо.

Не торопите меня, пусть пока всё идёт своим чередом… В конце концов, есть золото, о котором Вы мне рассказали, а за него, по крайней мере, можно, наверное, купить домик. Вы же знаете, что работы я не боюсь и не дам пропасть нам с детьми…

Отдадимся на волю Господа…

— Аминь… — произнёс глуховатым голосом ксёндз.

Глава 30

После посещения органов безопасности и разговора с Вальдемаром в жизни Фроси ничего практически не изменилось. Она вела размеренно своё хозяйство. Содержала в чистоте и порядке дом, обстирывала, обглаживала, готовила пищу и занималась детьми. Вальдемар старел на глазах, он совершенно перестал вести службы в костёле, ходил, уже опираясь на палочку, некогда величавая осанка поддалась времени, и теперь в согбенной фигуре трудно было узнать прежнего величественного ксёндза Постав. На редкие теперь службы в костёле он ходил как обычный мирянин, с трудом высиживая проповеди молодого ксёндза, наезжающего по-прежнему иногда из Вильнюса.

Вальдемар принял на себя полностью роль дедушки. Теперь он часто собирал вокруг себя детей Фроси и занимался с ними, разложив бумаги и карандаши, ведь старшие уже готовились осенью поступать в школу.

Стасик к занятиям не проявлял большого желания, усердия и способностей. Ему трудно давалось обучение, буквы плохо запоминались и путались в его голове, да и в счёте он явно был тугодумом. На выручку ему всегда спешила Аня, получая замечания от дедушки. Девочка была очень сообразительная, она уже бойко читала и считала, и аккуратно выписывала буквы, отличаясь чистописанием.

Но больше всего удивил Андрей, который однажды неожиданно подсказал старшему брату ответ на задачку, заданную для старших. Дети почти не выходили со двора их дома, и поэтому пятилетний мальчик присутствовал на всех занятиях со старшими братом и сестрой. После той подсказки Вальдемар привлёк и его к полноценным занятиям, и младший порой опережал даже сообразительную сестру, особенно в решении задач.

Зато Стас проявлял недюжинные способности, возясь в сарае со всякими деревяшками и железяками. Он вечно что-то мастерил, орудуя весьма умело молотком, ножовкой и клещами.

Андрейка был ближе к Анечке. Они в дальних уголках огорода делали секреты, вырывая ямки, укладывая туда траву, листики и цветочки и закрывая это сооружение стекляшками, зарывали землёй, а назавтра с утра спешили разыскать свой секрет, а потом придумывали новый.

Дети редко ссорились, во многом благодаря девочке, которая проявляла миролюбивый характер и не позволяла старшему обижать младшего, а сама имела на обоих несомненное влияние, выдумывая игры и занятия.

Степан изредка наведывался к Фросе и именно к Фросе, на детей он совершенно не обращал внимания и даже не смотрел на своего сына, который и не подозревал, что это его отец. Опустившийся мужчина приходил всегда пьяным и неухоженным и всё пытался вызвать Фросю на разговор, но она уже твёрдо решила, что даже ради своего и детей блага не вернётся в его дом и спасать бывшего мужа от никчемной жизни не будет, да и для чего…

Она не чувствовала за него никакой ответственности. При желании он мог бы ещё работать и завести новую семью. Не такие израненные после войны нашли себе занятия, а у неё было о ком заботиться. Она жалела Степана, но немногим больше, чем других инвалидов войны.

Сердце её буквально разрывалось от жалости, когда она глядела на многочисленных людей, ставших жертвами окаянной войны, обитающих около пивных, просящих милостыню, на костылях, безногих на колясках, слепых с палочками и просто опущенных до предела, растерзанных нелёгкой судьбой.

Иногда она проявляла к Степану снисхождение, когда он с трясущимися руками, с красным воспалённым своим единственным глазом приходил к ней и канючил дать ему опохмелиться. Морщась и дёргаясь, он выпивал полкружки водки, закусывал солёным огурцом, а потом, сморкаясь в кулак и с подвыванием всхлипывая, начинал просить за всё прощения и клясться, что это уже в последний раз, что завтра он начнёт работать в своей кузне или пойдёт проситься на работу в слесарную мастерскую.

А к середине лета грянул гром среди ясного неба, в один из погожих дней, когда Фрося, как всегда, возилась на огороде, вдруг пожаловал Степан, до этого с месяц не показывавшийся здесь. Причина была проста, он не появлялся пред глазами Фроси после того, как бывшая жена прогнала его со своего двора, отказав в очередном похмелье.

На этот раз он был трезв и даже имел достаточно респектабельный вид — выбрит, подстрижен и опрятно одет. Потоптавшись нерешительно у калитки, попросил дать ему зайти во двор для серьёзного разговора.

Они присели на лавку около дома, где когда-то Степан поведал о последней его встрече с Алесем. Помявшись и закурив свою привычную папироску, он вдруг заявил:

— Фрося, мне нужен развод, как ты на это смотришь?..

Увидев, как удивлённо вскинулись вверх брови женщины, быстро продолжил:

— Ты не собираешься вернуться ко мне, да и я потерял всякую надежду на это, а я познакомился с одной вдовой, точнее, нас познакомили, и она предлагает переехать к ней на хутор, где у неё большое хозяйство. Она не бог весть какая красавица, так и я же сейчас не тот, что был раньше. У неё двое почти взрослых детей, я уже был там и с ними познакомился.

Но она настаивает на законном браке и хочет, чтобы я усыновил детей…

Увидев, что Фрося хочет его перебить, он замахал руками, останавливая её, и продолжил:

— Ты потерпи, знаешь, что я говорун небольшой, не перебивай меня, мне и так было нелегко прийти к тебе на этот разговор. Так вот, если ты не против моего предложения, а я думаю, что нет, то мы оформим развод, и я тут же уеду жить на хутор в свою новую семью, а ты с детьми переезжай в наш дом, я его отпишу тебе и нашему сыну. Мне он совершенно не нужен, ведь я все эти годы после моего ухода на войну ничем тебе не помогал. Ты растишь нашего сына без моей поддержки, но ни разу не пожаловалась на материальные трудности и не требовала от меня алиментов.

Фу, вот и сказал, что собирался, две ночи почти не спал перед этим, я же тебя как-то побаиваюсь и, честное слово, уважаю. Не отказывайся от дома, можешь переезжать туда и со своим стариком, мне-то всё равно… — и как-то заискивающе посмотрел на Фросю.

Ошарашенная женщина поковыряла босой ногой землю около лавки, подняла глаза на Степана и ответила:

— Я согласна, Стёпа, и готова идти разводиться хоть сегодня, только хочу перейти обратно на свою девичью фамилию и перевести на неё детей, им скоро в школу, и нам не нужны проблемы и путаница с метриками. Пусть все трое будут на одной фамилии.

Я согласна и дом твой принять, потому что здесь оставаться нам уже не с руки. Нас в любой момент могут выселить, прав ни у ксёндза, а тем более у нас с детьми на это место проживания нет никаких. Тебе не в чем себя винить, и я перед тобой ни в чём не виновата. Что случилось, то случилось. Ты не стал для меня хорошим мужем, а я для тебя, наверное, хорошей женой, ты не смог стать настоящим отцом, и за это я тебя тоже не слишком корю, так распорядилась судьба. Я рада за тебя, что ты устраиваешь свою жизнь, душа уже изболелась смотреть, во что ты превратился, а сегодня приятно глянуть на тебя, будь счастлив и не поминай лихом.

Они договорились и уже назавтра занялись всеми формальными делами. Фрося смело заходила во все кабинеты, куда следом боком протискивался Степан, и нигде им не чинили препятствий. Единственное, где-то надо было подождать неделю, а где-то и месяц, но за две недели до первого сентября всё утряслось, развод был оформлен, дом переписан, и фамилии, и отчество детей стали одинаковыми, в графе фамилия стояла Господарский или Господарская… — все дети были записаны на Алеся.

Глава 31

После окончания оформления всех бумаг на передачу собственности Фросе Степан взялся помочь переехать ей с детьми и с немощным уже Вальдемаром на их новое место жительства — в дом, который он когда-то построил собственными руками. Ставший вдруг опять расторопным, Степан вместе со здоровыми мужиками, нанятыми на погрузку за магарыч, в течение нескольких часов на дребезжащем газике доставили все узлы и кое-какую мебель, включая, конечно, и кресло Вальдемара, туда, где теперь предстояло жить Фросиной семье.

Степан отвёл руки Фроси с деньгами в сторону и сам рассчитался с грузчиками. Газик с помощниками уехал, а Степан затоптался на пороге, не зная, что сказать на прощание бывшей жене. Та взяла его за руку и отвела к калитке, здесь никто не мог их подслушать:

— Стёпа, ты не думай, я тебе зла никогда не желала и сейчас от души за тебя радуюсь. Я, наверное, в большей степени виновата в произошедшем между нами, но основная моя вина перед тобой состоит в том, что я тебя никогда не любила. Видит бог, я пыталась приноровиться к тебе, и, возможно, если бы ты проявил ко мне хоть немножко тепла, заботы и ласки, мы бы прожили с тобой долгую совместную жизнь, ведь живут так многие пары и ничего, дети рождаются и без любви. Я ведь это точно знаю.

В случившемся между нами расколе нет никакой вины Алеся. Если бы ты был по отношению ко мне чутким и внимательным мужем, я бы никогда не дала своим чувствам одержать верх и, храня тебе верность, ждала бы до последнего с войны. Я же, ещё провожая тебя на фронт, предупредила, что с тобой не останусь, но теперь уже нечего об этом говорить. Ступай с миром и будь счастлив, а захочешь когда-нибудь найти дорогу к сердцу сына, я не буду чинить препятствий…

Она наклонила к себе голову Степана и, поцеловав его в лоб, перекрестила и подтолкнула за калитку их бывшего совместного дома.

За семь долгих лет отсутствия Фроси некогда уютный кров пришёл в страшное запустение. Не поправил положение проживший целый год здесь Степан, при нём внутренние покои тоже не обрели лучший вид, потому что для него это чаще было лежбище для отсыпания после беспробудных пьянок, а аккуратностью он никогда и прежде не отличался.

Фросиной активной натуре в обретённом жилье было где разгуляться, и она развернула кипучую деятельность. Снесла на огород и спалила всю рухлядь из комнат, включая кровать, на которой зачали восемь лет назад со Степаном Стасика. Выкинула всю оставшуюся одежду и обувь бывшего хозяина, ведь всё нужное он забрал с собой. Ей не хотелось держать здесь никакого напоминания о прежней жизни — это был теперь её дом.

Дети с увлечением помогали матери избавляться от хлама, ещё бы, такой вышел грандиозный костёр. Они со смехом и криками таскали и кидали в огонь старые тряпки, бумаги и деревяшки…

Увидав возню в соседнем дворе, в их калитку зашла молодая женщина, которая совсем недавно поселилась рядом с ними. Без всяких предисловий и условностей, остановившись возле Фроси, затараторила скороговоркой:

— А меня зовут Ольгой, я недавно вышла замуж за парня, за вашего соседа. Мы с ним познакомились на фронте, где я была санитаркой, у меня даже награды есть. Мы ещё там договорились, что он после войны приедет за мной в мой посёлок. Я три года его ждала и дождалась…

А я всё поглядываю и поглядываю на этот запущенный двор и огород, вижу, что здесь живёт большой мужчина, но явно какой-то контуженый…

Я так рада, что у меня теперь будет такая симпатичная соседка с чудесными детками… Я тоже уже понесла, и как хорошо, что рядом у меня будет молодая, но уже опытная мать, даст бог, и станем подружками…

Так, болтая без умолку, она взялась помогать наводить чистоту и порядок в избе и во дворе. Работа шла спорно и слаженно, чувствовалось, что Оля справная хозяйка, но под присмотром свекрови она не могла проявить себя, на что тут же пожаловалась:

— Ты, Фросенька, счастливая, будешь полноценной хозяйкой в своём доме, не то, что я, вечно рядом маячит матушка любимого мужа… — что делаю, как делаю, для чего делаю и почему не делаю… Тьфу ты, надоело, а придётся мириться, своего-то угла нет, и вряд ли в ближайшем будущем будет…

Шустрая соседка пыталась всячески выведать у Фроси о муже, о детях, о старом Вальдемаре… Похоже, она что-то слышала от свекрови, да и как могло быть иначе в их маленьком городе, а ещё и по соседству. Но ей так хотелось подробностей из первых уст, получить сведения, которые не могла получить от своих домочадцев.

Фрося вдруг прервала работу, усадила любопытную новую подругу на один из узлов и, улыбаясь, поведала:

— Не выспрашивай меня ни о чём, я очень запуталась в жизни и самой мне всё и распутывать, а соседям не советую этого делать, если хотят жить мирно со мной рядом.

Оленька, ты мне очень даже нравишься, у меня никогда не было близкой подруги, и мы с тобой очень даже можем подружиться, но очень прошу, не лезь в душу. Всё, что я захочу, сама тебе расскажу, но не пытайся из меня что-нибудь выуживать и не мети, пожалуйста, языком по околице, я не боюсь, но мне будет обидно за тебя и за себя, ведь ты предлагаешь стать подружками.

А теперь, чтобы удовлетворить твоё любопытство, всё же поделюсь тем, что посчитаю нужным сообщить.

Во время войны я жила в своей деревне с другим мужчиной, а тот израненный или, как ты говоришь, контуженый — мой бывший муж Степан, и твоя свекровь с ним хорошо знакома. Младший мой сын от второго мужа, который пропал без вести на войне, и я его до сих пор жду, а старик этот — его дядя.

Стасик и Анечка — двойняшки, девочка родилась очень слабенькая и какое-то время находилась под наблюдением врачей, но теперь, слава богу, ты видишь, вполне здоровенькая…

Вот, Оленька, и весь мой сказ, и если я тебе после этого мила, то буду очень рада иметь такую славную подружку, да ещё по соседству. Родится в добрый час у тебя ребёночек, я с радостью тебе помогу, в чём только смогу.

Вот переживём эту зиму, а потом обзаведусь хозяйством, надо коровку прикупить, как без неё с детками, хочу завести и поросят, и курок… Ох, сколько всего надо, поеду в деревню, продам свой дом и за вырученные денежки прикуплю, дай Бог, задуманное…

Было видно, что Оля не осталась удовлетворённой услышанным, но она поняла, что другого из Фроси не выудит, в глазах той пылал синий пламень, в котором можно было сгореть, а она этого явно не хотела, её тянуло к новой старшей подруге, такой умудрённой, решительной и красивой.

Первого сентября Фрося надела своё лучшее ещё довоенное платье, взяла за руки своих старших деток и повела в первый класс.

Вместе с другими родителями и детьми они стояли во дворе школы, и директор по одному вызывал из толпы первоклашек и распределял по классам:

— Господарская Анна…

И девочка подошла к первоклашкам.

— Господарский Станислав…

И туда же пошёл мальчик.

Удивлённые и любопытные глаза учителей, родителей и детей уставились на этих таких непохожих друг на друга двойняшек.

Глава 32

Фрося с помощью своей новой подруги быстро привела дом в надлежащий порядок, и он снова заблестел чистотой и уютом, как это было, когда Фрося впервые вступила сюда хозяйкой и будущей женой Степана. С тех пор прошло уже больше восьми лет…

Несмотря на бедность обстановки, новые обитатели дома от души радовались простору комнат и двора. Оля каждую свободную минуту забегала к Фросе, ей было интересно находиться рядом с более опытной, сильной и красивой женщиной, а разница в возрасте у них на самом деле была незначительная.

Фрося тоже хорошо относилась к Оле, принимая с теплом в душе их приятельские отношения, а надо заметить, что подруг в её жизни никогда не было. В деревне она росла рядом со своими старшими сёстрами, а здесь в городе до замужества даже не успела обзавестись тесными отношениями с другими девушками. Про годы войны, прожитые в деревне, и говорить не стоит, там был Алесь, а этим всё сказано.

Вальдемар не пожелал жить вместе с ними в избе, захотел устроиться в кузнице, и ему там с помощью рукастого мужика за бутылку водки отгородили угол, куда поместились его кровать, шкаф, книжная полка и, конечно, заветное любимое кресло.

Рядом с выходом из кузницы вкопали деревянную лавку, и он с удовольствием выбирался наружу посидеть на ней, погреться на солнышке, а возле него копошились подрастающие Фросины дети.

На новом месте возле них поселилась и бедность. Она стала ощущаться во всём — в первую очередь в скудности питания, ведь кормились они только тем, что собрали с куцего огородика при доме, где они жили раньше с Вальдемаром рядом с костёлом. Дети быстро подрастали, старая одежонка становилась короткой и тесной, а на обновки не было никаких средств. И приходилось их матери что-то выкраивать из своих старых платьев и ненужных уже Вальдемару костюмов.

Переезд на новое место явно благотворно сказался на самочувствии старого человека, и он взял на себя полностью занятия с первоклашками, а Андрейка вовсе целыми днями находился с ним рядом.

И когда было Фросе ещё возиться с детьми, ведь на её плечи легли заботы о большой семье. Она что-то вечно копошилась: то на кухне, то стирала, то обшивала, то убирала, а ещё стала бегать в город искать работу, а с этим в их маленьком городке было совсем плохо. Не было ни заводов, ни фабрик, а в немногочисленных магазинах давно все места продавцов были заняты, и она, уставшая, печальная, но несломленная, возвращалась домой, с мыслью завтра дальше продолжить поиски.

Подошла зима, а работы так и не было, надо было на что-то решаться, и однажды вечером Фрося зашла к Вальдемару, уселась на его кровать и напрямик сказала:

— Мы дальше так жить не можем, мне надоело смотреть, сколько осталось в подвале картошки, свёклы и других овощей, отмечая с сожалением, как тают последние крохи, и отлично понимая, что их до весны всё равно не хватит. Денег у нас нет и взять неоткуда, милостыню же просить не пойдём. Дом мой в деревне три гроша не стоит, мне дороже туда ехать, чтоб продать его, а купит ли сейчас кто-то эту развалину, тоже сомневаюсь.

Всё, я приняла решение, поеду в Вильнюс, возьму с собой брошь — ту, что оставила мне Рива, — и постараюсь продать её там. Как я это сделаю, ещё не знаю, но я это сделаю, и Вы не должны этому противиться…

Во время всего запальчивого монолога невестки Вальдемар не сводил с неё взгляда, серьёзно всматриваясь в пылающие синевой глаза и зарумянившиеся от волнения щёки. В этом не было ничего удивительного, ведь она так долго не могла решиться на этот разговор… Невольно тёплая улыбка разукрасила морщинами его старческое лицо:

— Поезжай, детка, я уже сам об этом не раз думал, боюсь только отпускать тебя одну, но посвящать в это кого-либо совершенно нельзя.

Возьми эту брошь, а ещё одну царскую золотую монету, надо только придумать, куда их на тебе спрятать, время неспокойное, полно воровского люда в поездах. Найди синагогу — это еврейский молельный дом, вроде костёла, там покрутись немного, потихоньку порасспроси о предмете твоих намерений, и, думаю, у тебя хватит смекалки найти нужного человека. Я тебе уже говорил, что евреи могут обсчитать слегка, но никогда не ограбят…

На том и порешили. Фрося сообщила своей подружке Оле, что уезжает в деревню продавать дом и вернётся только через несколько дней, а пока просила помочь Вальдемару справиться с хозяйством и детьми, на что та согласилась без всяких возражений.

Перед выходом Фрося скрутила в большой узел свою шикарную косу, внутрь которой тщательно запаковала брошь, а монету, не мудрствуя лукаво, спрятала под стельку своих разбитых валенок. Выслушав последние наставления Вальдемара и расцеловав на прощание спящих деток, ночью пешком отправилась на вокзал.

На промёрзшем вокзале купила практически на последние деньги самый дешёвый билет до Вильнюса в общий вагон без спального места. Да и чего зря тратиться, ведь находиться в пути всего какие-то четыре часа… Тем не менее, ей предстояло первый раз в жизни ехать в поезде, первый раз в большой город и первый раз делать то, что никогда в жизни не делала, но с верой, что всё пройдёт благополучно.

Глава 33

Нельзя сказать, что Фрося со спокойной душой отправлялась в это короткое путешествие. У неё был повод волноваться, ведь она ещё ни разу не была ни в одном городе, кроме своих маленьких Постав, а тут Вильнюс — крупный центр, да ещё другая республика.

Пока она мысленно накручивала себя страхами, к платформе неожиданно, с рёвом и дыша паром, прибыл состав, и вместе с немногочисленными пассажирами молодая женщина вошла в холодный поезд.

Сидя в заставленном чемоданами, узлами и коробками тесном вагоне, она исподволь присматривалась к рядом сидящим людям, ища кого-нибудь, похожего на еврея. Кто знает, а вдруг уже сейчас повезёт, и она сможет получить нужную ей информацию о той синагоге и, чем чёрт не шутит, обретёт полезное знакомство.

Никого подходящего вблизи себя она не обнаружила и успокоилась, — будь, что будет, — и прикрыла глаза. Поезд, лязгая и дёргаясь, останавливаясь на частых остановках, ещё до света прибыл в Вильнюс. Фрося вместе с остальными сошедшими здесь пассажирами потянулась на выход. Выйдя из здания вокзала, она вдруг поняла, что совершенно не знает, что делать дальше и куда идти.

Увидев милиционера, смело подошла к нему и спросила, не знает ли он, как найти в их городе самую большую синагогу. Служивый на плохом русском языке указал, в какую сторону идти, и подозрительно посмотрел на Фросю. Ей ничего не оставалось, как улыбнуться в ответ и объяснить, что хочет наняться к евреям на работу. Тот покачал головой и посочувствовал, что далековато, мол, топать, — синагога находится в старом городе, и лучше до неё доехать на автобусе или такси.

Денег на такси у Фроси не было, а автобус ещё не ходил, и она смело пошагала в своих растоптанных валенках по замёрзшему, едва просыпающемуся неизвестному городу.

Фрося быстро шла в ту сторону, которую ей указал милиционер, с уверенностью, что всё у неё получится, как надо, как они задумали с Вальдемаром. Идя по узкому тротуару, она крутила головой, обращая внимание на то, что в Вильнюсе совсем не ощущалось недавнее окончание войны.

В этом она убедилась позже ещё не раз, не увидев на улицах многочисленных безногих инвалидов на грохочущих по мостовой колясках, с уродливо подвёрнутыми под себя колошвинами от брюк. Не было и просящих милостыню слепых, трясущихся с похмелья у пивных, одноруких и одноногих, и просто контуженых с выпученными глазами и открытыми ртами с пеной на губах. Таких было много даже в их маленьких Поставах.

Просящих милостыню она всё же увидела, располагающихся на свою унизительную работу на ступеньках, ведущих к входу в костёл, в который Фрося и зашла.

Внутри величавого храма ещё никого не было. Она опустилась возле боковой загородки на колени и истово помолилась святой деве Марии, прося о помощи и поддержке в трудном её деле. Положив последний крест, вышла из костёла и зашагала дальше в нужном ей направлении.

По дороге в синагогу всё чаще стали встречаться идущие навстречу люди, и она почти у каждого спрашивала, как быстрей дойти до цели её путешествия. Но далеко не все откликались на её просьбу, брезгливо морщась, слыша русскую речь. Видя это, она перешла на польский, и стало полегче, — знавших и с удовольствием отвечающих на этом языке было гораздо больше.

Когда уже совсем рассвело, она по узким улочкам старого Вильнюса подошла к неприметному зданию, стоящему в глубине двора, это и была синагога. Еврейский молельный храм близко не напоминал католический, даже тот, что был у них в Поставах. По одному, парами и группами туда заходили люди, сплошь мужчины, в странных шапочках, а у некоторых от ушей развевались на ветру длинные кучерявые пряди волос, что даже несколько позабавило Фросю.

К этому времени она так намёрзлась, что забыла все наставления Вальдемара не спешить и приглядеться, и смело подошла к первому попавшемуся еврею:

— Скажите, уважаемый, я могу пройти внутрь вашего храма, мне очень надо поговорить с вашим священником?..

Рассерженный еврей замахал руками, забрызгал слюной и крикнул ей в лицо:

— Гей авек фун дамент а сикшэ!..

Нет, она не поняла, что ей сказал рассерженный человек, но догадалась, что хода в эту синагогу ей сейчас нет. Надо действительно походить и приглядеться, с наскоку, похоже, ничего не получится.

Прошло несколько часов, Фрося окончательно замёрзла, ходя взад-вперёд и кругами возле синагоги, хотелось очень кушать и в туалет. В скором времени наружу стали выходить евреи, шумно что-то обсуждая, смеясь и переругиваясь на непонятном для Фроси языке.

Она увидела трёх вышедших вместе мужчин, на вид весьма респектабельных, и решилась попытать своего счастья. Интуиция подсказывала ей, что эти люди будут посговорчивей. И на сей раз уже не столь решительно приблизилась к ним, попросила разрешения обратиться, от волнения путая русские, белорусские и польские слова:

— Пше прашем, панове, шановны товарыши, кали ласка, будьте добры…

Она смешалась и замолчала…

Люди, к которым она обратилась, прекратили между собой разговаривать и внимательно взглянули на молодую симпатичную женщину, стараясь понять её сбивчивую речь. И она от отчаянья вдруг решилась на то, о чём никогда и помыслить не могла:

— Вы меня простите, что я прервала ваш разговор, но здесь мне не к кому обратиться, помогите, пожалуйста. Я воспитываю девочку вашего народа, которую укрыла во время войны, и я хотела бы кое-что выяснить у вашего священника…

Мужчины переглянулись между собой и вдруг все разом заговорили, замахали руками. Наконец старший из них обратился к Фросе на вполне хорошем русском языке:

— Пойдём, девочка, к нашему раввину, и ты расскажешь всю свою историю, в тепле и за кружечкой чая, в которой ты, похоже, очень нуждаешься…

Он взял Фросю за локоть и повёл к боковому входу в синагогу, постучал, что-то сказал открывшему дверь мужчине на своём языке, и тот впустил их вовнутрь здания.

Глава 34

Фрося внимательно осмотрелась вокруг.

Комната, как комната, совсем не напоминает даже подсобные помещения в костёле, которые она хорошо изучила после того, как стала жить у Вальдемара.

Жаром исходила большая железная печка, громоздившаяся в углу и от блаженного тепла, после того, как она намёрзлась возле синагоги, у Фроси даже выступили слёзы.

После бурных объяснений на непонятном языке, приведших её сюда мужчин с хозяином этой комнаты, все разом вдруг замолчали и стали прощаться. Одарив дружескими улыбками Фросю и пожелав ей «мазл тов» (счастья-пер.), они вышли наружу, и она осталась один на один с пожилым человеком, взглядом напоминающим ей чем-то ксёндза Вальдемара.

Он показал ей, где находится туалет, а затем предложил снять полушубок, в комнате было, действительно, очень жарко натоплено.

С улыбкой предложил присесть поближе к массивному длинному столу, где стояло много грязных кружек после выпитого чая и какие-то в вазочках печенья. Быстрыми движениями налил ей в чистую большую кружку из пузатого самовара кипятку, добавил заварку, пододвинул сахарницу и вазочку с оставшимися печеньем.

Всё это пожилой человек проделал молча, даже не глядя на гостью.

Фрося хотела, как можно быстрей что-то выяснить для себя у этого, показавшемся ей симпатичным человека, она догадывалась, что это и есть тот раввин, о котором говорили ей те мужчины, проводившие её в эту комнату.

Видя, её нетерпение он остановил её жестом и заговорил сам:

— Сударыня, время терпит, пока подкрепись, отогрейся, а потом мы уже с тобой наговоримся всласть.

У него был удивительно высокий голос, говорил он с большим акцентом, но в его словах чувствовалась душевность и какая-то притягательная сила.

Пока Фрося с большим удовольствием пила согревающий её чай, он не спеша ей поведал:

— Меня зовут Рувен, я раввин в этой синагоге, всю войну провёл в Вильнюсском гетто и чудом уцелел, но потерял почти всех своих близких. Эта война очень жестоко обошлась с еврейским народом, бог послал нам трудно поддающееся разумному толкованию тяжёлые испытания.

Ты, деточка, конечно же, не знаешь глубокую историю нашего народа, хотя, по всей видимости, католичка, а в вашей библии можно кое-что из этого подчерпнуть…

Наш народ всегда восставал из пепла, восстанет и сейчас, но для этого надо время и много физических и моральных сил…

Всё это раввин излагал тихим печальным голосом, но вдруг он поднял голову и пристально взглянул на Фросю:

— Эти уважаемые люди, что привели тебя сюда, сказали мне, что девушке есть, что рассказать, и я уже готов тебя выслушать, потому что ты уже допила свой чай и, думаю, что достаточно согрелась.

Пожилой человек взглядом подбодрил Фросю.

— Деточка, можешь, конечно, налить ещё себе чайку, и всё же, потихоньку начинай свой рассказ.

Прежде, чем ты начнёшь своё повествование, я всё же добавлю к выше мной сказанному — каждая спасённая еврейская душа сулит милость божью, в твоей благородной душе искорка господня, а твой рассказ о спасённой девочке прольётся бальзамом на мою израненную душу…

Фрося заёрзала на стуле, она не знала с чего начать, что следует рассказывать, а что, возможно, нужно утаить. Она, конечно, хотела попробовать выяснить что-то про Меира с Ривой и в тоже время очень боялась этого, настолько она сроднилась мыслью, что Анечка её родная дочь, она даже подумать не могла, что придётся с ней расстаться.

Видя, нерешительность молодой женщины, раввин подбодрил её дружеской улыбкой:

— Давай детка, начинай сначала и смотришь спокойно дойдёшь и до того момента, когда в твои благословенные руки попала девочка, про которую ты нам поведала, расскажи кто её родители, как их фамилия, где ты их потеряла на проклятых дорогах войны, как ты сегодня живёшь в эти тяжёлые послевоенные годы, и мы попробуем что-то выяснить, в чём-то помочь, а ты говори, говори деточка, говори…

И с Фросиной души, словно камень сняли, она начала рассказывать и почему-то с каждым произнесённым ею словом становилось легче и спокойней на душе.

Она взволнованно и сбивчиво поведала о своей семье и как очутилась в Поставах.

О неудачном своём замужестве, о последующих за этим тяжёлых родах.

С дрожью в голосе, она рассказала об участие в спасении жизни её и сына, прекрасного врача и человека Меира и о его несравненной жене Риве, которая, как родная сестра ухаживала за ней, когда она была на грани жизни и смерти.

О том, как на фронт ушёл её нелюбимый муж и как появился опять в её жизни Алесь, племянник местного ксёндза, с которым их разлучили за два года до начала войны.

Наконец, в своём повествовании, она добралась до того места, когда по булыжной мостовой гнали колонну евреев, как она среди них увидела Меира с Ривой и ребёнком на руках, описала со слезами, как через забор несчастная мать передала ей свёрток с девочкой, и она укрыла у себя Анечку, имя настоящее которой Хана…

Фрося увидела, как после последних ею сказанных слов, раввин Рувен вытер украдкой набежавшие слёзы:

— Продолжай детка, продолжай, не спеши, нам уже некуда спешить…

Фрося комкая в руках, снятый с головы платок, продолжила:

— В ту же ночь, я сбежала с помощью своего любимого Алеся в свою глухую деревню, откуда я родом, где мы прожили всю войну.

Для соседей мой любимый человек был представлен мужем, и отцом двойняшек, за которых мы выдавали детей…

Глядя в умные, проницательные глаза раввина, она также поведала о том, как Алесь хорошо относился к её сыну и к Анечке. Что у них через полтора года родился совместный ребёнок. О том, что Алесь служил в комендатуре переводчиком и выполнял задания местного подполья:

— Я должна вам сказать, что он очень грамотный, потому что его дядя местный ксёндз, который дал ему образование в Европе.

Дядя, это тот ксёндз Вальдемар, который сейчас живёт вместе с нами, он очень сильно помог мне после окончания войны, но нынче он стар и болен.

Он же мне посоветовал ехать в Вильнюс и обратиться в синагогу за помощью к евреям…

Рувен покровительственно кивнул и Фрося продолжила свой получившийся таким длинным рассказ.

Она, смущаясь, рассказала, что во время войны в их деревне объявился её настоящий муж Степан, оказавшийся в партизанах. И, что она честно во всём ему призналась, и попросила уйти с их с Алесем дороги. А потом Степан попал в руки к немцам, а Алесь его вызволил из плена и они вместе с другими спасёнными пробирались на встречу Красной армии. Какие им выпали на пути трудности и, как, уже одолев их, попали в руки НКВД, где их жестоко пытали.

Медленно, но она приближалась к дням, предшествующим сегодняшнему:

— Степан вернулся почти через три года, а Алесь пропал и от него у меня нет никаких вестей, но я всё ещё надеюсь на его возвращение.

Мой бывший муж, слава богу, сошёлся с другой женщиной и ушёл с моей дороги навсегда.

У меня есть добротный собственный дом, который нам оставил Степан, но нет никакого хозяйства, всё пропало во время войны.

Мы находимся в очень затруднительном положении, нас ждёт, по всей видимости, голодная зима, а, что мы будем весной садить на огороде, я ума не могу приложить.

Собственно говоря, поэтому я и приехала в Вильнюс, чтобы обратиться к евреям за помощью, и очень надеюсь её получить…

Всё это она говорила очень быстро, сбиваясь и поправляясь, что-то уточняя, и добавляя к прежде сказанному, Рувен сидел, подперев бороду рукой, качал головой в такт её рассказу, и не сводил своих мудрых и печальных глаз с лица Фроси, и та не понимала, одобряет он её, порицает или просто вежливо выслушивает.

И она вдруг замолчала, как будто выпустила пар, и опустила голову, чувствуя, что как-то не так всё передала, и может быть, и не надо было вовсе всё рассказывать, утомлять пожилого мужчину своим совсем не интересным повествованием, а тем более жаловаться на трудности жизни человеку, который сам столько пережил и неизвестно, каково ему и сегодня живётся…

Глава 35

Повисла гнетущая тишина, даже было слышно, как где-то капает монотонно из крана вода. Наконец раввин с шумом выдохнул воздух, и спросил:

— А какую помощь ты хочешь от меня получить, может денег за твой героический поступок или желаешь, что бы мы забрали девочку, и облегчили ваше существование, убрав один рот?…

А, может ещё что-то, о чём ты не договариваешь?…

Фросю будто стегнули кнутом по сердцу, плеснули кипятком в лицо, сыпанули песка в глаза — она вскочила на ноги и поспешно стала натягивать свой полушубок, от волнения не попадая руками в рукава.

Раввин быстро приблизился к ней, положил руки на плечи и с силой усадил обратно на стул:

— Не кипятись, давай во всём разберёмся, я понимаю, ты не на исповеди у ксёндза, но я тоже не человек с улицы и являюсь по вашему святым отцом. Так, что, будь добра, не бушуй, а доверься, если пришла ко мне, а иначе будешь с этим жить всю жизнь, что не использовала выпавший тебе шанс.

В гетто, кто не цеплялся за свой последний шанс, погибали, а жизнь это самое дорогое, что нам даровал господь. А ты спасла одну такую жизнь и может быть кому-то дала этот шанс найти свою кровинушку. Давай начнём с конца на этот раз…

Фрося, смело посмотрела прямо в глаза присевшему напротив пожилому человеку и заговорила запальчиво, с обидой в голосе:

— Нет у меня лишнего рта в семье, все, слава богу, сыты, одеты и досмотрены. Сейчас конечно тяжёлые времена, но я найду выход, мои дети будут не хуже других, а может быть и лучше многих устроены в жизни…

Да, я хотела бы выяснить судьбу родителей Анечки, было бы справедливо вернуть им тот шанс, о котором вы мне говорили. Хотя, я так прикипела к ней душой, что она для меня ничем не отличается от моих сыновей, я даже представить не могу себе, что придётся с ней расстаться…

Вдруг она подскочила и сорвала с головы платок и стала распускать свою великолепную косу, скидывая одновременно с ноги валенок, помогая себе второй ногой. Раввин Рувен смотрел на эти действия молодой женщины с широко раскрытыми глазами и открытым ртом, даже в горле у него что-то забулькало.

Наконец Фрося вытащила из глубин густых волос брошь и положила на стол напротив раввина, а затем, оторвав стельку валенка, вытащила золотую монету и положила рядом. Оцепенение спало с Рувена, и он разразился таким звонким заливистым смехом, что зазвенели даже рядом стоящие пустые чашки.

Он пытался сквозь хохот что-то сказать Фросе и не мог. Старый еврей махал руками и гоготал. Слёзы, обильно выступившие на глазах, текли по щекам, он не успевал их вытирать. Развеселившийся раввин промокнул слёзы ладонью и смог, наконец, успокоиться, и резко перестал смеяться…

— Ах, моя девочка, ах, хитрюша, я же сразу понял, что ты не спроста пришла сюда, а куда тебе с этим можно было ещё пойти?!

Не выдержал, и вновь залился смехом. Но, увидев, что Фрося опять начинает сердиться, прекратил неожиданно смеяться, ещё раз посмотрел на золото и заговорил уже серьёзно:

— Спрячь свои чудесные волосы, не гоже в таком виде находиться в божьем храме, тем более, в присутствии мужчины, хоть и такого старого, как я. Обуй валенок, ножка замёрзнет и поведай об этих вещах, для чего ты мне их показала, хотя конечно я догадываюсь, ведь к еврею пришла…

Он усмехнулся вслед своим ироническим словам.

Фрося, привела себя в порядок и на этот раз без утайки поведала о происхождении этих и других золотых вещей.

Она доверчиво рассказала раввину, как они попали к ней, как она их хранила всю войну и какой совет ей дал старый Вальдемар, поэтому она, собственно, здесь и находится. С волнением рассказала ещё про цепочку с маленькой шестиконечной звёздочкой и о том, что Рива просила сохранить эту вещичку для Ханочки, со слезами повторив прощальные слова несчастной матери.

Раввин растроганный рассказом Фроси пожевал губами и поинтересовался у молодой женщины, есть ли у неё, где остановиться в Вильнюсе. Узнав, что нет, помотал негодующе головой, пожурил за её безалаберность, заодно вспомнив нехорошим словом ксёндза, пославшего её в такую авантюрную поездку, приступил к делу:

— Ладно, девочка моя, все мы умные задним умом, в конце концов всё получилось, как должно. Создатель привёл тебя ко мне, а я сделаю для тебя всё, что в моих силах…

И так, сейчас я тебе напишу записку к старому Соломону, он живёт здесь недалеко. Я попрошу, что бы он предоставил тебе постель и стол. Ему же отдашь своё золото, можешь не волноваться, он сделает для меня всё в лучшем виде, думаю к вечеру ты получишь деньги.

Подумай только, куда ты их спрячешь, это будет порядочная пачка. Утром зайдёшь сюда и мы ещё с тобой поговорим… Правильно тебе сказал твой ксёндз, евреи не ограбят, если только немного обманут…

Так вот, тебя не обманут, а просто высчитают комиссионные, никто же не будет делать ничего даром. Это же не детей еврейских спасать, рискуя собственной жизнью…

При этих последних своих словах он ласково и тепло посмотрел на Фросю. Успокоенная женщина отвернулась и поспешно спрятала в бюстгальтер золотые украшения. Раввин написал и сложил записку:

— Так, моя девочка, адрес написан на лицевой стороне этой же бумаге, найдёшь легко, здесь близко.

А теперь, моя милая хитрюга, скажи, а ты знаешь, как фамилия Меира и Ривы, если нет, то узнай обязательно у себя в Поставах, напишешь мне, я завтра дам тебе свой адрес, думаю, что тебе ещё придётся сюда приезжать и не раз, что-то непохоже, что скоро наладится нормальная жизнь при советах…

Глава 36

Выйдя из синагоги, Фрося быстро отыскала нужный ей адрес и постучала в двери квартиры, расположенной на втором этаже. Скоро она расслышала шаркающие шаги и шелестящий голос, который что-то спросил на непонятном языке. Фрося не растерялась и быстро проговорила, что она от раввина Рувена, от которого у неё для Соломона записка и дверь тут же открылась.

Согбенный старичок с пушком редких седых волос на голове пропустил её во внутрь квартиры, обставленной, наверное, такой же старой мебелью, как её хозяин. Соломон показал ей на скрипучее кресло, предложил присесть, а сам кряхтя, сел напротив, достал массивные очки и стал читать записку, поданную ему Фросей.

Прочитав наверно десять раз, снял очки, посмотрел вылинявшими глазами на молодую женщину и спросил:

— Ну, и где?…

— Что где?…

— Мадам, ви пришли мне мозги морочить или дело делать?…

Тут Фрося догадалась, рассмеялась, отбежала в прихожую, достала золотые вещи из бюстгальтера и, вернувшись, положила на протянутую ладонь старика. Тот опять надел очки и стал внимательно рассматривать брошь, а затем чуть коснулся взглядом монеты. Сняв опять свои очки, Соломон поднял глаза на Фросю:

— Детонька, я сейчас уйду, мне эти вещи надо показать кое-кому…

А кому, это тебя не касается, может уже сегодня я принесу тебе и гелт, ты не знаешь, что такое гелт?!

Голд — золото, а гелт — деньги.

Там на кухне ты найдёшь, что тебе покушать. У меня нет гойской еды, но и от курочки тебя надеюсь, не витошнит. Есть там сыр, масло, даже парочка яиц, в общем, что найдёшь, то и кушай… Вам можно кушать мясное с молочным, нам нельзя, хотя, если честно признаться, я себе это иногда позволяю. Я, деточка, так наголодался во время войны, ох, как я наголодался… но не будем вспоминать плохое, и Рувену не говори, что я нарушаю кашрут, я всё равно скажу ему, что ты обманываешь.

Да, там на кухне есть хлеб и белый батон, а ещё пирог. Ох, какой пирог, мне вчера Бася принесла! Бася, это моя единственная уцелевшая дочь, да будут продлены богом годы её жизни, а было их у меня четверо, трёх моих деток и Хаечку, это моя не дожившая до моих седин жена, уничтожили проклятые фашисты…

Старый Соломон поморгал своими выцветшими глазами:

— Иди детка сюда, в этой маленькой комнате стоит кровать, в шкафу возьмёшь чистое бельё, можешь ложиться отдыхать. А я пойду, время нечего попусту тратить на разговоры с тобой…

Фрося с аппетитом покушала предложенную ей старым Соломоном еду, напилась чаю, воспользовалась советом старика, постелилась, разделась и провалилась тут же в сон.

Когда она проснулась, уже наступило утро следующего дня. Фрося подскочила, как ужаленная и заметалась по маленькой спаленке. Одевшись и выйдя наружу, увидела старика сидящего в своём излюбленном кресле, как будто вчера он никуда и не уходил:

— Ах, выспалась девонька, сделай нам чаёчка, позавтракаем и можешь отправляться к Рувену, он написал, что ждёт тебя с утра.

На вопрошающий тревожный взгляд Фроси, он ответил:

— Не беспокойся, всё в порядке, хорошие вещи и хорошие за них дали деньги. Всё остальное узнаешь у Рувена, мы своих не бросаем, а ты наша, ты наша девонька…

Прошелестел взволнованно старый еврей. Фрося вышла из квартиры Соломона в приподнятом настроении, размахивая холщовой сумкой, в которую добрый старик сунул копчёную курицу, кусочек масла и остаток так понравившегося ей вчера пирога. Он также вручил ей видавший виды потёртый кошелёк:

— Девонька, там немного денег тебе на дорогу и на расходы по мелочам. Всё остальное тебе расскажет Рувен, ты поспеши к нему, он уже ждёт.

Фрося тепло распрощалась со старым Соломоном и он заверил её, что она может всегда останавливаться у него без стеснения:

— Девонька, если надо будет опять продать голд, старый Соломон тебе всегда поможет и сделает для тебя хороший гелт.

Через несколько минут Фрося уже стучалась в боковую дверь синагоги, ей тут же открыл Рувен, заведя в комнату, усадил её за стол и начал говорить:

— Так вот, моя девочка, твои вещи мы хорошо продали, но деньги ты получишь уже только в Поставах. С тобой поедет один из наших — молодой человек, который тебе их передаст уже там на месте. Это большие деньги и мы опасаемся, что бы тебя не ограбили лихие люди, а таких сейчас много. А теперь о главном — мы нашли кое-кого, кто знал твоего врача и его жену.

Их корни из Литвы. Родители отправили сына учиться во Францию, а уже оттуда он вместе с молодой женой остановился в Поставах, решил обрести там хорошую практику, а затем вернуться обратно в Литву.

Но потом, как ты знаешь, вошли советы, а вскорости началась эта проклятая война, а дальше ты уже знаешь больше нашего. Фамилия их Янковские. А теперь слушай ещё более важные вещи — Меир, к великому сожалению, погиб в Минском гетто, а Рива уцелела.

Её видели здесь в Вильнюсе в сорок пятом, но все её родственники погибли и она воспользовалась предоставленной ей возможностью и переехала срочно в Польшу, а оттуда в Палестину, большего никто не знает, и узнать в ближайшее время не представляется возможным. Может в будущем что-то и выяснится о её судьбе, но пока такая политическая обстановка, что не стоит обращать на себя внимание властей. Все наши, кому я рассказал о твоём поступке, восхищены тобой и хотели бы познакомиться, увидеть тебя и девочку собственными глазами. Но я думаю пока не время, ты спокойно поезжай к деткам. А теперь про цепочку с Маген Давидом, а именно так она называется, храни её у себя до тех пор, пока девочке не исполнится двенадцать лет, и если будет на то твоя воля, то привези её сюда, и мы ей устроим бат-мицву, это посвящение в женщины у евреев, так тебе будет понятно. Но повторяю, на всё твоя воля, если даже ты захочешь, что бы она осталась гойкой, не еврейкой, то в этом тебе тоже никто не сможет перечить. Пока ничего мне не отвечай, потому что ты и себе пока не можешь ничего ответить.

Просто прими к сведению и вспоминай о нашем разговоре. Я понял, что ты очень умненькая и ушлая девочка, но всё же хочу тебя предупредить, ты везёшь большие деньги, будешь делать какие-то покупки, поверь старому человеку, прожившему и повидавшему немало, как только увидят, что ты стала подниматься на ноги, сразу же найдутся доброхоты, которые обратятся куда надо, поэтому трать понемногу, а ещё лучше займись каким-нибудь гешефтом, то есть каким-то делом, что приносит деньги, выращивай что-нибудь и продавай на базаре, делай масло, сыр, сметану и тоже продавай на базаре, можешь что-то шить и тоже продавать на базаре — короче, ты должна стать базарной торговкой и тогда к тебе трудно будет придраться. Денег ты получила немало, но поверь, они имеют такое свойство — быстро заканчиваться, если тебе опять надо будет что-то продать из золота, то можешь ко мне не обращаться, а прямо иди к Соломону, он всё устроит, а ко мне заходи просто попить чаю, поговорить, рассказать о жизни, может быть услышать хороший совет, ты уже вошла в моё сердце, как реки входят в моря. Ах, вот и Ицек…

В комнату зашёл молодой человек: среднего роста, худощавый, с тонкими чертами лица на котором выделялся длинный нос с горбинкой, у него были тонкие губы, кучерявые крупные локоны тёмно-русых волос спадали на плечи…

Фрося всплеснула руками, и у неё вырвалось:

— Езус Мария, как на Иисуса Христа похож!

Вошедший молодой человек непонимающе смотрел на молодую женщину, то на смеющегося раввина и пожимал плечами, злясь от непонимания.

— Заходи, заходи Ицечек, это Фрося, которую ты должен сопровождать в Поставы, а то, что похож на вашего Иисуса Христа в том нет ничего удивительного, ведь он как не хочешь, а из нашего народа…

И опять разразился смехом, на этот раз вместе с ним смеялись и молодые люди.

Глава 37

Молодые люди договорились встретиться на перроне, перед самым отходом поезда и Ицек тепло распрощавшись с рувеном, вышел из синагоги.

Вслед за ним и Фрося стала прощаться со ставшим ей новой опорой в жизни раввином Рувеном. В душах молодой женщины и пожилого человека зародилась взаимная симпатия и привязанность, над которой время и обстоятельства не властны. Фрося уже у самых дверей хотела стать на колени и поцеловать руку раввину, как она раньше целовала ксёндзу, покидая костёл:

— Нет, нет, моя девочка, у нас это не принято. У нас и прикасаться до чужого мужчины не дозволенно, а у некоторых ветвей еврейской религии и смотреть на чужую женщину не положено…

Отечески улыбаясь, Рувен погладил Фросю через платок по пышным волосам.

— Ты, мне стала, как дочь. Я потерял во время войны четверых детей и жену, у меня было трое сыновей, а единственная моя дочурка была примерно твоего возраста…

С этими словами он подтолкнул её лёгенько в спину на выход. Уже в проёме двери Фрося успела заметить слёзы на глазах пожилого человека.

До отхода поезда оставалось ещё больше двух часов, она пересчитав деньги в кошельке, который ей вручил Соломон, поняла, что может купить для детей какие-то угощения, а также, безусловно, продукты, которых и в помине не было в их скромном рационе питания. По дороге на вокзал она заходила в магазины, ассортимент товаров тут явно был намного богаче, чем в их Поставах и это ещё мягко сказано. С радостью в душе она купила кое-какие продукты, которые с днём с огнём не найдёшь в их городе, на которые, впрочем, у неё в послевоенные годы никогда не было денег.

Впервые для детей купила небывалое для них угощение, три маленькие шоколадки, а также леденцы для старого Вальдемара к чаю. С небывалым волнением опустила в свою приятно отягощающую руку сумку кругляш сыра, кольцо колбасы, кусочек копчёного сала с мясной толстой прожилкой и сдобные бублики.

Боже мой, сколько ей хотелось скупить с этих аппетитных прилавков, но кошелёк заметно похудел, а сколько выручено денег за проданное золото, она пока даже представить не могла.

На вокзал она явилась за пол часа до отправления поезда и стала искать взглядом на платформе своего попутчика. Но молодого человека всё не было и не было, в душе у Фроси стала зарождаться вполне объяснимая тревога. Когда до поезда оставалось всего пять минут, рядом с ней вдруг неожиданно возник Ицек, к её удивлению значительно пополневший.

Он был одет в съеденную молью облезлую шубу, в одной руке держал небольшую сумку, а в другой билеты. Время на разговоры уже совершенно не было, они поспешили на посадку. Когда молодые люди уже расположились на своих местах в плацкартном вагоне, Фрося укоризненно посмотрела на Ицека:

— Разве так можно пугать, я все глаза проглядела…

А тот улыбнулся в ответ:

— Так надо, всё объясню в Поставах…

Фросе объяснять больше ничего не надо было, она полностью успокоилась. Ещё два дня назад даже представить не могла, что так резко повернётся её судьба, хотя для этого она сделала немало.

Большую часть дороги они молчали, Фрося ловила на себе изучающие взгляды Ицека, а он, встречаясь с ней глазами, быстро отводил свои и заливался краской. Фрося неожиданно подумала, что если бы не было в её жизни Алеся, она, наверное, смогла бы ответить на этот пламенный призыв, Ицек, явно, был ей симпатичен.

В Поставы они прибыли уже ближе к ночи и пешком пошагали к дому. Подойдя к своему жилищу, Фрося постучалась в калитку и вскоре услышала стук палочки, и шаркающие шаги по скрипучему снегу старого Вальдемара. Спросив на всякий случай, кто там, и удостоверившись, он быстро открыл калитку, и удивлённо посмотрел на Фросиного сопровождающего.

О многом догадавшийся старый и мудрый Вальдемар повёл их в свою комнату в кузнице.

Как только они зашли во внутрь, Ицек быстро скинул свою несуразную шубу, затем безразмерный свитер, развязал узлы странного платка, обвязанного вокруг его худого тела, и водрузил это дорогое сооружение, хранившееся всю дорогу на нём, на пол и взглянул с улыбкой на Фросю.

Совершенно не трудно было догадаться, что находится в этом платке. Фрося небрежно затолкала его ногой под кресло, будто это была сетка с картошкой и предложила, им присесть и поговорить, а пока она сбегает в дом, посмотрит на спящих детей, и приготовит что-нибудь к чаю.

И не ожидая согласия, тут же вылетела за дверь. Когда она вошла через какое-то время в комнату, где оставались Вальдемар с Ицеком, держа в руках чайник и чашки, то удивлённо заметила, как совершенно чужие, первый раз встретившиеся люди, разные по возрасту, происхождению и образованию, увлечённо разговаривают между собой. А ведь в поезде они и двух слов не сказали с Ицеком друг другу, Фрося обидчиво поджала губы.

После чаепития молодой человек заспешил на вокзал к поезду, на котором два дня назад в это же время уезжала Фрося. Он одел ставший ему ужасно большим свитер, наверх свою облезлую шубу, распрощавшись тепло с Вальдемаром и явно смущаясь, не глядя в глаза, с Фросей, растворился в ночи. Вальдемар усмехнулся:

— Очень занятный молодой человек, между прочим, провоевавший почти всю войну в Литовском батальоне, закончил войну в Германии, имеет несколько боевых наград…

Фрося удивлённо пожала плечами:

— А я только знала, что он племянник Соломона, у которого я гостила и который оказал мне помощь с продажей нашего золота.

Фрося достала из-под кресла старый платок, который снял со своего тела Ицек и развернула.

Их взгляду предстали пачки денег различного наименования, перетянутые аптекарскими резинками…

Фрося не всплеснула руками, не охнула, а медленно подняла свои ясные сапфировые глаза на Вальдемара:

— Надеюсь, теперь наша жизнь полностью изменится, я уже знаю, как поступлю с этими деньгами.

Глава 38

Пересчитав деньги, вырученные за золото, Фрося с Вальдемаром остались очень довольными. Теперь им не угрожает голод, более того, к весне можно будет купить корову, парочку поросят и конечно, курей. Фрося обстоятельно рассказала вальдемару про свои приключения.

Она с юмором описывала все свои ошибки и промахи, а вспоминая, смеялась от души.

С волнением рассказывала про свои встречи и разговоры.

Описывала в красках людей с кем ей довелось сойтись душой, об их участии в её судьбе, очень тепло отзываясь о раввине Рувене и старом Соломоне.

Вальдемар не перебивал её, слушая сбивчивый рассказ, то кивая, то сокрушённо качая головой, то улыбаясь, а то, укоризненно глядя на Фросю. После того, как она закончила своё повествование, Вальдемар какое-то время посидел молча, постучал пальцами по колену и, наконец, заговорил:

— Ты, Фросенька умничка… не могу сказать, что всё делала и говорила правильно, но главное ты сделала, а победителей не судят.

Я во многом согласен с раввином и кто знает, возможно, после моей смерти тебе есть резон переехать в Вильнюс, здесь у тебя нет ни одной родной души, а там, в лице новых твоих попечителей, скорей всего, найдёшь поддержку и помощь. Пути господни неисповедимы…

Затем продолжил:

— Пока тебя не было, мне здорово помогла с детьми твоя подружка Ольга, но будь с ней поосторожней, она не в меру любопытная и болтлива и может даже не со зла, доставить массу неприятностей, будь всё время с ней начеку.

У нас с тобой в биографии по меркам сегодняшних властей далеко не всё благополучно, а ещё начнёшь хозяйство разводить… а зависть один из самых страшных грехов, а ему подвластны очень многие и я боюсь за тебя.

У меня не лежит душа к совету твоего раввина, торговать на базаре. Это еврейский подход, это они любят делать, как они говорят, гешефт. А ты, католичка, деревенская девчонка, знатная хозяйка, но кто его знает, за тебя не берись, может и торговкой будешь отменной…

Фрося улыбнулась на последние слова старика:

— А вы забыли, что до того, как пришли новые власти, я работала в лавке у своего родственника и у меня очень даже хорошо это получалось.

Вальдемар, не стал больше её разубеждать, а только заметил:

— Пусть только будет всё на пользу тебе и детям, на любой работе, главное, не потерять своё лицо и совесть. Бог, всему судья. Да, тут ты мне рассказала, что Рива выжила в гетто, я думаю, что мы должны возблагодарить бога за его милость, я согласен и здесь с твоим раввином, что не стоит сейчас проявлять активность в её поисках, это опять столкнёт нас с властями, что весьма не желательно. Судьба решит, что и как будет, всё в руках господа.

В связи с этим вспомнил: — Да, вчера мне твоя подруга Ольга поведала, а ей об этом свекровь, что летом сорок четвёртого года тебя разыскивала молодая еврейка, очень худая и болезненная, очень даже может быть, что это была Рива, но соседка ничего не могла о тебе рассказать, потому что ничего не знала, ты ведь исчезла внезапно и неизвестно куда, и думаю, что это было к лучшему…

Глава 39

Последнее сообщение Вальдемара повергло Фросю в невероятное волнение. Мысли заметались заполошенной птицей, радость смешалась с горечью, трудно было теперь ей представить жизнь без её Анюты.

Увидав её смятение, Вальдемар заметил, что не стоит сейчас так брать близко к сердцу то, что от нас не зависит, всё в руках божьих, время разместит всё по местам. Дети вырастут, сами расставят приоритеты, а две матери гораздо лучше, чем ни одной.

Трудно сказать, что успокоило Фросю, слова ли старика или радость от мысли, что Рива жива и возможно они когда-нибудь встретятся. Последнее сообщение Вальдемара для Фроси не было неожиданным, ведь и раввин Рувен отыскал следы Ривы, но всё равно, мысли нет-нет, а возвращались к этой теме.

Интересно всё же, а какой будет встреча Анечки с настоящей матерью… а Ривы с Фросей…?! Покажет только время, а пока её ожидало столько хлопот, что многие мысли отошли на задний план. Имея в наличии приличную сумму, Фрося развернула бурную деятельность, понимая, что деньги кушать не будешь, не обуешь и не наденешь.

Она активно закупала картошку и другие овощи, семена для будущей посевной, понимая, что огород главное подспорье в хозяйстве, имеющее огромное значение для пропитания её не малой семьи.

Ближе к весне, пока ещё не развезло просёлочные дороги, она наняла полуторку и отправилась в свою деревню. Кто знает, может в последний раз. Там она в первую очередь зашла в баню, достала из-под доски на полке в парилке спрятанную цепочку с шестиконечной звёздочкой, что бы в будущем надеть на шейку своей дочери.

А, что наденет, в этом она почему-то была уверенна. С горечью узнала, что её соседка тётя Маня год назад умерла и теперь в рядом стоящем доме жили совсем незнакомые люди. Фрося пробежалась по деревне, со всеми хозяевами поздоровалась, поговорила, прощупала настроение и по мере возможности, выяснила, какие у кого есть излишки на продажу.

Она предложила селянам, скупить у них по выгодным обоим сторонам ценам запасы продуктов, чтоб им не надо было самим везти их на базар. И в полуторку полетели мешки и бочонки. Купила также десяток кур, двух поросят, договорилась с новыми соседями, что к маю, они приведут к ней молодую тёлку, а за это она отпишет им свой деревенский дом.

Выполнив удачно всё намеченное, Фрося отправилась довольная домой. Нет, они не пропадут, она не позволит детям страдать от недоедания, ходить в одежде с лапиками и в дырявых башмаках с чужих ног. После того, как она заехала во двор, всех разместила, всё расставила и рассыпала, с довольной улыбкой вошла в дом.

Хотелось быстрей узнать у детей, как они справлялись с дедушкой, сыты ли, как дела в школе… И, конечно же, хотелось рассказать про свою удачную поездку и показать новых жильцов сарая…

Ей не понадобилось много времени, что бы увидеть у Стасика огромный синяк под глазом и разбитую губу.

Глава 40

Фрося, как только увидела лицо сына, сразу же накинулась на него с упрёками:

— Стас, я от тебя этого не ожидала, ты оказывается драчун и забияка, ты позоришь нас с Вальдемаром, я проучу тебя миленький за это как следует…

Фрося пытала его о причине драки, старалась выяснить, кто зачинщик и кто обидчик, но всё было напрасно, он стоял, опустив голову молча, а только достал из кармана записку от учительницы и протянул матери. Та взяла листок и прочитала, что её срочно вызывают в школу, завтра она обязана явиться с утра к началу занятий вместе с детьми, иначе они не будут допущены к урокам.

Фрося, как прочитала, так и осела на лавку, уставившись на сына, а потом на дочь. Аня подбежала к матери, обняла её за шею и быстро заговорила:

— Мамочка, миленькая, не ругай Стасика, он ни в чём не виноват, мы на большой переменке прыгали в классики, а я же лучше всех играю, и когда уже рисовала второй домик, Петька, этот дылда, двоечник придурковатый, начал меня обзывать по всякому, кидаться камешками, а все остальные ребята только смеялись.

Ну, тут Стасик и бросился на этого Петьку, врезал ему кулаком, как следует, тот и свалился, а Стасик наклонился над ним, прижал к земле, и говорит, чтоб он поклялся, что никогда больше не будет обижать его сестру.

А, Петька схватил его за ноги и Стасик упал.

А потом, подбежали остальные ребята и стали лупить Стасика лежачего ногами.

Что я должна была смотреть на это и молчать или бежать к учительнице, а они пока бы его избивали?! Я схватила стоящую там метлу с палкой, и как давай их лупить по чём попало. Все и разбежались, трусы… Они герои, когда все на одного. А тут прибежала учительница и стала кричать, требовать объяснений, а сама никого не слушает, а только на нас со Стасиком орёт. А, что тут объяснять, Стасик молчит, у меня метла в руках, а все вопят, он начал, а она дурная чуть не убила нас палкой…

Лучше бы я их убила!

У Фроси похолодело на душе, она привлекла к себе детей и спросила, задыхаясь от ярости:

— Как он обзывался?

Стас по-прежнему молчал, не поднимая головы, но Анечка опять затараторила:

— Мамочка, он тыкал в меня пальцем и так гадко распевал, жидовка, жидовочка, жидовка, жидовочка… Вам вечно больше всех надо, всюду лезете, всех обманываете… жидовка, жидовочка…

Мама, а что это такое жидовочка и кого я обманываю, и куда я лезу?

А остальные тоже ржали, как кони и тыкали в меня пальцами.

Фрося дала девочке выговориться и вздохнула:

— Анюточка, это плохое слово, вы сделали всё правильно. Наказания не будет, завтра с утра пойдём вместе в школу, я поговорю с вашей учительницей.

Глава 41

Фрося уложила детей спать, а сама зашла к Вальдемару.

Она рассказала пожилому человеку о произошедшем в школе, о том, что завтра ей предстоит с утра идти к учительнице, держать ответ за выходку детей:

— Пусть меня бог простит, но я не знаю в чём их вина.

Брат заступился за сестру, а она в свою очередь за брата.

Как теперь объяснить им, значение этого мерзкого слова, которое они услышали из уст одноклассника, другие тоже хороши, ведь все ополчились на моих деток. Надо как-то закрыть рты несносным ребятам, а как это сделать, когда… скорей всего, об этом они слышат дома от родителей.

И, учительница тоже хороша, не разобралась и всю вину возложила на Стасика с Анюткой, а они ведь пострадавшая сторона.

Ужасно то, что мне самой надо что-то объяснять своим детям, а мне так этого не хочется делать, они ещё такие маленькие, что бы судить взрослых…

Старик расстроился не меньше Фроси:

— Фросенька, я тебя прошу, будь сдержанной. Ты, поймёшь по ходу разговора, как и что сказать, но не перегни палку, детям ведь дальше там учиться… Я сам возьму на себя эту тяжёлую миссию и постараюсь доходчиво разъяснить им межнациональные и межконфессиональные отношения, и постараюсь отвлечь от мыслей об их непохожести друг на друга.

Мне кажется, что ещё не пришло время девочке узнать об её происхождении, хотя надолго откладывать тоже нельзя, но это сделаешь ты сама, в своё время…

Вальдемар попытался доходчиво довести до сведенья Фроси, что, когда и как сказать педагогам в школе, а главное, что бы она не опустилась до площадной брани, а Фрося могла это сделать, и предостережение было не напрасным.

На том и порешили.

Утром Фрося с детьми зашла в школе сразу в учительскую. Их встретили с надменным видом рассерженная учительница и с холодным взглядом директор школы. Игнорируя Фросю, они сразу же накинулись на детей, обвиняя их во всём произошедшем, даже не пытаясь выяснить у малолеток о причине драки, требуя публичного извинения перед лицом всего класса за возмутительное поведение. Не стесняясь присутствующих сына и дочери, начали упрекать мать в плохом воспитании и в попустительстве дурным наклонностям.

Неизвестно сколько бы ещё продолжались эти вопли и нравоучения, но Фрося резко прервала этот хор несправедливых упрёков и предвзятого отношения к ней и её детям. Она обняла за плечи и вывела Стаса и Аню из учительской, закрыла за ними дверь и повернулась к педагогам. Лицо Фроси окаменело, глаза горели огнём возмущения и подперев бока руками, выдохнула:

— Вот, что я вам скажу многоуважаемые педагоги, нет на мне вины, что у меня родились такими разными дети. Возможно, у меня в родне или в родне мужа были евреи и поэтому девочка унаследовала их черты. Но я не об этом хотела в большей степени вам сказать, а хочу строго предупредить, если вы не пресечёте нападки на моих детей со стороны учеников в школе, я пойду в органы НККВД и там расскажу, что в вашей школе существует не здоровое положение, что детей травят на национальной почве, а учителя и директор школы этому потворствуют, а вы, должны хорошо знать, что в нашей стране это карается по закону!..

Все эти и другие умные слова ей вечером вдалбливал читающий газеты бывший ксёндз. От возмущения у Фроси многое вылетело из головы, но и того, что она в запале выдала, было достаточно.

После Фросиного выступления настроение и отношение к случившемуся у преподавателей резко поменялось. Они заулыбались, стали заискивающе успокаивать Фросю и на все лады расхваливать её детей. Директор школы за время соловьиного пения учительницы, собрался с мыслями и обратился к Фросе:

— Уважаемая мамаша, дети не должны устраивать самосуд, а если возникает какой-либо инцидент, обязаны обращаться к учителю и тот примет соответствующие меры. Прискорбно, что в нашей школе произошла такая мерзкая драка. Я заверяю вас, что мы не знали сути конфликта между детьми, ни одна сторона ведь не призналась, а теперь, когда всё выяснилось, мы проследим, чтоб впредь подобного не повторилось.

На этом все и разошлись, учителя и дети на урок, а Фрося домой.

Она на сей раз одержала явную победу, но на душе у неё всё равно остался неприятный осадок. Она отлично понимала, что «на чужой роток не накинешь платок», а Анечка унаследовала все типичные черты своего народа.

Глава 42

Перед пасхой Фрося собрала от своих курей три десятка яиц и отправилась осваивать базар. Не смотря на косые взгляды постоянных торговок, она смело заняла свободное место за прилавком.

Узнав предварительно приемлемую цену, развернула тряпицу со своим скромным товаром и начала торговать. Дело было перед праздником, яйца были особо ходким товаром, ещё чувствовались отголоски войны — продуктов в магазинах не хватало и поэтому уже через пол часа она счастливая шагала со скромной выручкой домой.

Дело было сделано, она заявила о себе на базаре.

Прошли праздники, сменяя друг друга: Пасха, Радуница, Первый Май и День Победы. Фросе наконец, привели из деревни её молодую коровку, которая стала сразу же всеобщей любимицей семьи, её нарекли ласковой кличкой Рыжуха. Старшие дети вышедшие на каникулы и подключившийся к ним Андрейка, с энтузиазмом выгоняли молочную кормилицу попастись на свежую травку.

Дом их к этому времени уже не стоял крайним в разрастающемся городе, но всё равно до пастбища было недалеко.

А Фрося с большим увлечением осваивала базар, по мере созревания на её огороде редиса и укропа, петрушки и моркови. А позже она уже на приобретённой тележке доставляла на базар молодую картошку, свеклу, огурцы, помидоры, капусту и всё то, что считала возможным продавать, пользуясь на базаре заслуженным авторитетом хорошей хозяйки и торговки. Позже она наладила домашнее производство масла, творога и сметаны — эти продукты пользовались огромным успехом. Все быстро привыкли к бойкой торговке, лёгкой на улыбку и острое слово. Продавцы и покупатели уже не представляли без неё рынка. Перед Пасхой родила её соседка-подружка Оля и уже летом она составила Фросе компанию. Старые торговки завидовали симпатичным молодкам, у которых мигом раскупали товар. Старый Вальдемар махнул на Фросю рукой, понимая, что теперь у людей не будет вопросов о происхождении достатка в их доме, но часто укорял строптивую молодуху:

— Фросенька, ты себя загоняешь хозяйством и базаром, у тебя не остаётся совершенно времени на воспитание детей, и можно было бы подумать о своём будущем, не гоже молодой женщине жить без мужчины.

Сам он окончательно потерял надежду на возвращение Алеся, прошло уже пять лет, как от того не было никакой весточки. А Фрося продолжала ждать и почему-то верила, что её любимый жив. И часто ночью тихонько плакала в подушку, тоскуя об уходящей молодости, и о нерастраченных желаниях.

Не зря вёл с ней все эти разговоры Вальдемар, ведь в Поставы стал наезжать, когда раз в месяц, а когда и чаще Ицек из Вильнюса. Молодой человек явно запал на Фросю. Он приезжал всегда с подарками, угощениями для детей, подолгу сидел с Вальдемаром, вёл с ним беседы, а взглядом всё время искал Фросю. Ицек буквально пожирал её глазами, искал повод уединиться, а той было не до гостя. Она носилась по двору и огороду, то курам задать зерна, то свиньям готовила пойло, то доила корову или шила, варила, убирала, стирала… А когда вечером они всей семьёй и гостем садились ужинать, у неё уже не было ни сил ни желания на ухаживания Ицека, хотя отношение к нему было весьма дружеским.

Глава 43

Время стремительно неслось, перелистывая листки календаря, отмеряя дни и месяца, складывая их в годы.

Стремительно улетала молодость Фроси, лишь изредка отмечая значительные и незначительные события. А к значительным можно смело отнести вызов Фроси в местное отделение НКВД, где дружески когда-то отнёсшийся к ней начальник, сообщил радостную весть, что Алесь жив, что он отбывает длительный срок в одном из лагерей необъятной Сибири.

Пожилой человек сообщил Фросе печальным голосом, что Алесь лишён права на переписку на десять лет. Возможно, в будущем, будет ему послабление, а пока ей надо запастись терпением, а ещё лучше, устраивать свою личную жизнь, ведь никакие брачные узы их не связывают. Он также по-дружески ей посоветовал, лучше быть подальше от врага народа, каковым официально числится её Алесь. Также, этот доброжелательный начальник предупредил, что бы она не делала никаких запросов, если не хочет навлечь на себя и детей, а также Вальдемара неприятности, а иначе их могут выслать в места не столь отдалённые, как пособников врага.

Фрося хорошо должна уяснить, что по всем признакам, они являются не благонадёжной семьёй. Не смотря на серьёзный тон предупреждения, на несправедливость обвинения, на расплывчатость настоящего и будущего их отношений с любимым человеком, Фрося возвращалась из органов окрылённая новостью, о которой тут же поведала дяде Алеся.

Вальдемар находился уже несколько лет, словно в замороженном состоянии, был в полном рассудке и здорово помогал Фросе, занимаясь со школьниками, а их, как не хочешь, в семье было уже трое. Он давно уже никуда не выходил со двора, по-прежнему передвигался на своих ногах, хотя и с палочкой, только с каждым годом ниже и ниже пригибался к земле. Надо сказать, что новость его не потрясла так, как Фросю. Он Спокойно выслушал сбивчивый рассказ возбуждённой женщины, кое-что уточнил, спокойно заметил, что для него это сообщение очень мало что значит, ведь встретиться с племянником ему уже не суждено.

Безусловно, весть о том, что Алесь жив, не может его не радовать, но, увы, он ясно представляет, в каком состоянии духа и физическом тот пребывает в том лагере, где условия жизни далеко не курортные. Живёт, по всей видимости, он там с болью в душе за несправедливое наказание среди не самого интеллигентного люда и кто его знает, что в таком положении лучше жизнь или смерть, но это всё в руках божьих. А ей, Фросе, стоит всё же подумать о своей жизни, годы-то уходят, дети подрастают и пока она имеет влияние на мужчин своей природной и душевной красотой, стоит задуматься о предложениях воздыхателей.

А надо сказать, кроме Ицека, который по-прежнему наведывался иногда к ним в Поставы, уже явно давший понять Фросе о своих намерениях, были и другие мужчины, которые пытались подъехать к такой красивой молодухе, ставшей в свои тридцать с лишним, как наливное яблочко лицом, и статью, бойкая на язычок, прилично одевающаяся, и такая рачительная хозяйка, известная уже на весь город, благодаря своей торговой деятельности в базарные дни.

Нет, Фрося не прислушалась к советам Вальдемара, весть о том, что Алесь жив, окрылила её новой надеждой, она тут же дала понять Ицеку, что бы он больше не приезжал к ним, не будоражил детей, потому что где-то у них есть живой отец и тот удручённый покинул Поставы с твёрдым убеждением больше никогда не появляться на горизонте у Фроси. Что касается других её воздыхателей, то все они наталкивались на острый язычок и потихоньку отсеивались, понимая тщетность их надежд.

Глава 44

Старшим детям Фроси исполнилось по двенадцать лет, и она, помятуя о том, что говорил ей когда-то раввин Рувен, собралась ехать с девочкой в Вильнюс.

Но для того, чтобы отправиться туда, надо было предварительно поговорить с Анечкой, рассказать ей историю её рождения и спасения, о её где-то живущей матери, и, главное, признаться в том, что она, Фрося, ей не родная мать. А это было самое трудное и самое неприятное в предстоящем разговоре.

Анечка к этому времени превратилась во вполне сформированную девочку с чертами девушки. Она уже очень отличалась от своих многих сверстниц развитыми формами. Несмотря на стройность, у неё была достаточно пышная грудь, под осиной талией выдавались выразительные бёдра, на тонкой шейке гордо восседала головка с пышными чёрными кудрями. Хотя лицо трудно было назвать красивым, его всё же портил крупноватый нос с горбинкой, но в чёрных глазах было столько огня и таинственной глубины, а в смуглых бархатных щёчках, полных губках было столько чувственности, что она казалась очень даже симпатичной.

А к этому добавим, что Фрося ничего не жалела на своих детей. Они были одеты, обуты совсем не хуже детей начальства и интеллигенции города.

И вот в один из майских дней 1953 года Фрося выпроводила по каким-то делам мальчишек из дому, заперлась с дочерью в спальне и начала этот тяжёлый разговор, который мог перечеркнуть всю их жизнь. Она усадила Аню напротив себя на кровать, взяла её ладошки в свои натруженные мозолистые руки, стала мять и поглаживать их и никак не могла решиться начать разговор.

Девочка смотрела на мать непонимающим взглядом и молча ждала, когда она заговорит.

— Милая доченька, мне очень тяжело рассказывать об этом, но думаю, что пришло тебе время узнать правду, хотя я не совсем уверена, что поступаю правильно, но, думаю, будет хуже, если это откроется, когда ты будешь совсем взрослой. Я надеюсь, что ты правильно меня поймёшь и не осудишь…

Аня не выдержала и поторопила мать:

— Ну, мамочка, я сейчас умру от любопытства и страха, рассказывай, пожалуйста, побыстрей…

И Фрося поведала девочке, как она тяжело рожала Стасика, как при родах им спасли жизнь талантливый врач Меир и его жена, добрейшей души человек, замечательная Рива. О том, что Аня родилась накануне войны, двадцать первого июня. И как в августе этого же года гнали пешком евреев их города мимо Фросиного дома. Как Рива вручила в её руки жизнь маленькой девочки Ханочки, такое настоящее имя Ани, как в ту же ночь с помощью её любимого человека, отца Андрея, они покинули этот дом и скрылись в её деревне, где она сама родилась и выросла, там они прожили почти до конца сорок пятого года.

Потом Анечка должна уже хорошо помнить, как они жили рядом с костёлом у Вальдемара. И, конечно же, Анечка помнит, как переехали уже сюда, в этот дом.

О том, что только через несколько лет Фрося узнала, что Рива их разыскивала сразу после войны. Она всё же уцелела каким-то образом в еврейском гетто. Меир, настоящий отец Ани, погиб, светлая ему память. Обо всём этом Фросе поведали в Вильнюсе, где Рива жила какое-то короткое время.

После того, как Рива потеряла надежду отыскать дочь, она уехала в Польшу, а оттуда уже в Палестину. И где, наверно, да будет милостив к ней господь, она до сих пор и живёт, эта страна теперь называется Израиль, там, наверно, живут все евреи.

Фрося очень бы хотела выяснить всё о судьбе Ривы, но между нашими странами плохие отношения, и Вальдемар умоляет этого не делать, чтобы не навлечь на них большие неприятности.

Фрося говорила и говорила, перескакивая от события к событию. Сбивалась, уточняла что-то и всё рассказывала, и рассказывала, будто боялась остановиться. Она поведала девочке о том, как они жили в деревне, как она ездила в Вильнюс к евреям, про беседы со старым раввином Рувеном, о том, как ей там помогли евреи кое-что продать, поддержали советом и делом.

Мелькали события, имена, а Фрося всё не могла остановиться, глядя в глаза дочери, в которых, плескались недоумение и страх, непонимание и осознание чего-то…

Фрося вдруг схватила с комода заранее приготовленный маленький свёрточек, судорожными движениями развернула его, и на ладони девочки легли красивые золотые вещи: колечко со сверкающим камнем, с такими же камешками серёжки и два массивных обручальных кольца…

Аня уронила украшения на кровать и смотрела во все глаза на Фросю. Её всегда яркие губки побледнели, большие глаза стали просто огромными, в бездонных глубинах тёмных зрачков металось такое количество чувств, что Фросе стало страшно за дочь. Но слёз в этих колодцах не было, и она впервые подумала, что зря она затеяла разговор, хотя и понимала, что обратного пути уже нет, просто всё нужно было как-то переварить, ведь им теперь с этим придётся жить…

Аня вдруг крепко обвила руками шею Фроси и стала целовать в лоб, в глаза, в волосы, без конца повторяя:

— Ты, спасла мне жизнь, ты спасла мне жизнь, мамочка, ты спасла мне жизнь!..

Глава 45

Фрося нежно обняла за хрупкие плечи дочь и слёзы буквально хлынули из глаз, пропитывая солёной влагой чёрные кудряшки Ани. Взволнованная дочь сидела, тесно прижавшись к матери и успокаивающе гладила её по руке, переваривая всю ту информацию, что свалилась на её такую ещё юную головку.

Наконец, девочка отстранилась, села опять на то же место, где сидела раньше и в её глазах вдруг резко загорелся огонь осознания:

— Мамочка, так я е-е-ев-рей-ка?

— Да, моя милая, по рождению ты еврейка, дочь замечательных родителей Меира и Ривы. Вот эти золотые вещи скорей всего их фамильные драгоценности, и, наверное, старинные, но я в этом совершенно не разбираюсь.

Они принадлежат тебе по праву наследства. Мне удалось их сохранить для тебя, кроме одной только вещички. Пришлось, продать очень красивую брошь, но благодаря этому мы смогли подняться на ноги и перестали жить в бедности…

Фросе хотелось ещё многое рассказать дочери, но та вдруг перебила её и быстро заговорила:

— Мамочка, так у меня где-то живёт, я даже не знаю, как её назвать, настоящая мама, которая меня родила и которая ничего не знает обо мне. Я бы конечно хотела с ней встретиться, познакомиться, она же не виновата, что так получилось, но ты для меня была, есть и будешь моя самая любимая, самая родная, самая смелая на свете мама. У меня есть самые лучшие и дорогие братья, которые до самой смерти будут моими родными братьями, а Вальдемар дедушкой…

Фрося с улыбкой остановила бурный поток слов девочки и продолжила:

— Доченька, успокойся, я и не сомневаюсь в твоей любви ко мне, к братьям и к дедушке. Сейчас разговор идёт не об этом. Ты, должна знать, что всё, что будет в моих силах, я сделаю для вас, для моих дорогих детей. Постараюсь изыскать все возможности для того, что бы ты могла успешно окончить школу, поступить в институт и получить хорошую профессию. Так же я это сделаю и для сыновей, но тут многое зависит только от вас самих. А теперь вернёмся к началу нашего разговора.

Я бы могла утаить от тебя факт твоего рождения, ведь об этом знают только Вальдемар и евреи в Вильнюсе. Как я не хотела им там рассказывать о тебе, но была вынуждена, а иначе никогда не получила бы от них помощи. Ведь раввин Рувен и так, сразу понял, что я что-то не договариваю. И я открылась, о чём нисколько не жалею. Ты, вот пока, наверное, не догадываешься, а я знаю точно, что вокруг тебя много разговоров и домыслов.

И, хоть никто здесь ничего не знает о моём поступке, но глядя на тебя, у многих возникают вопросы. Возможно, такие вопросы иногда рождаются и в твоей умной головке, особенно, когда глядишься в зеркало, а если пока нет, то в будущем обязательно возникнут. А взрослой девушке, мне было бы намного тяжелей объяснить то, о чём я рассказала тебе сегодня. Трудно сказать, как бы ты тогда отреагировала на мой рассказ. А если бы ты, не дай бог, случайно от кого-то узнала правду и как бы я тогда смотрела в твои глаза?!..

С этими словами Фрося открыла комод и из-под стопки белья достала ещё какую-то маленькую вещичку:

— Послушай, моя девочка, Рива, когда передавала тебя в мои руки, прошептала мне, что в свёрточке, который ты уже видела с золотыми вещами, лежит цепочка и она умоляла меня, что когда ты вырастешь, чтоб я тебе одела её на шейку…

И вдруг у Фроси опять зазвучали набатом в ушах прощальные слова Ривы:

— Береги её, сбереги её, сбереги мою девочку, миленькая, сбереги мою доченьку!..

Её зовут Хана, там, в пелёнках всё для тебя, только цепочку одень Ханочке, когда вырастет, береги её, сбереги её, сбереги мою девочку!..

Фрося мотнула головой, отгоняя наваждение и аккуратно одела на длинную лебединую шейку Анечки тонкую золотую цепочку с маленьким кулоном в виде шестиконечной звёздочки, с такими нашитыми жёлтыми звёздами на груди шли по брусчатке их Постав, евреи, гонимые фашистами в гетто, где большинство погибло от голода, болезней, расстрелянные, отравленные газом или отправленные на верную смерть в концлагерь.

У растревоженной дочери было ещё много вопросов к матери и она буквально закидывала ими. Далеко не на все вопросы Фрося могла ответить внятно и доходчиво, как ни крутись, а это ещё был ребёнок, хоть и умненький и серьёзный. Да, и чего греха таить, многого Фрося сама не знала и не понимала.

— Анюточка, ах, Анюточка, помолчи немного, придёт время и ты сама во всём разберёшься, возможно, и в моей жизни тоже, я сама в ней никак разобраться не могу. А пока мы должны решить с тобой главный вопрос, ехать нам в Вильнюс или нет, что бы совершить там, в синагоге, так называется еврейская церковь, обряд посвящения в женщину, так объяснил мне раввин. Он сказал, что все еврейские девочки достигающие двенадцатилетнего возраста проходят этот обряд.

Собственно говоря, поэтому я и завела с тобой сегодня этот разговор, ведь чуть больше, чем через месяц твой настоящий день рождения…

Фрося внимательно посмотрела на дочь, она сама окончательно ещё не решила, хочет или нет этой поездки, этого ритуала, этой встречи девочки с представителями её народа, но где-то в глубине души она понимала, что в будущем это сыграет значительную роль, а что в жизни Ани, так это точно. Фрося поднялась, собрала оброненные на кровать золотые украшения, завернула их в прежний свёрток и положила в ту же выдвижную полочку комода. Все её движения стали медленными, она не хотела торопить девочку, ведь не часто детям такого возраста приходилось решать такие не детские задачи. Аня перебирала цепочку на шее, рассматривала эту странную звёздочку и всё не решалась ответить матери, хотя ответ у неё был готов сразу. Наконец Фрося посмотрела на дочь в упор:

— Анюточка, пора тебе уже ответить мне, ведь я тебя не неволю, но ты сама должна на этот раз принять решение.

Аня подняла широко распахнутые глаза и тихо ответила:

— Мамочка, я хочу поехать…

Глава 46

Накануне своего настоящего дня рождения Аня вместе с мамой отправилась в Вильнюс. О маршруте и цели поездки кроме них знал только один Вальдемар. Нельзя сказать, что он одобрительно отнёсся к этой затее Фроси, впрочем, как и ко многим другим, строптивая невестка выслушивала внимательно старика, но часто делала по своему. Он считал, что прошло уже много лет, девочка воспитана в традициях советской семьи и приобщена, в какой-то мере, к католицизму. Она знает несколько молитв, хотя в открытую религиозность не проявляет, следуя его совету, боясь последствий, о которых он всё время напоминает детям. А тут ещё иудаизм на голову девочки, которую в школе кормят совсем другой идеологической пищей. Но с Фросей спорить бесполезно и старик прекратил выражать своё несогласие, только посетовал, что совсем потерял авторитет и придётся с этим уже смириться, не его сейчас время. Аня чуть дождалась, пока они отправятся с мамой в большой город, каким в её приставлении был Вильнюс.

Ведь до сих пор она никуда дальше Постав не выезжала, да и куда было?! Какие-то родственники у них были, но они жили за границей и об их судьбе им ничего не было известно. Через четыре часа поезд кряхтя подошёл к вокзалу. Нетерпеливая Аня чуть дождалась этого момента. На этот раз Фрося смело сошла на перрон и взяв в одну руку ладонь дочери, а в другую объёмную сумку, уверенно зашагала к стоянке такси. Комфортабельная «Победа» быстро доставило их по знакомому уже маршруту к синагоге. Летом светает рано и поэтому к их приходу служба в синагоге давно уже началась. Мать с дочерью вынуждены были ждать снаружи конца службы, внутрь их естественно не впустили.

Не положено женщинам находиться в главном зале храма, а тем более не еврейкам, что им на входе и объяснили. Аню это возмутило до глубины души и она уже сожалела о своём решении приехать сюда:

— Мамочка, как это так, мы что второй сорт или даже третий? Мало того, что не еврейки, так ещё и женщины…

Фрося только улыбалась, в прошлый приезд ей многое стало известно от раввина Рувена о еврейских традициях:

— Успокойся девочка, со своим уставом не лезут в чужой ряд. Я уже это проходила, а моё положение, когда я приехала в первый раз сюда, было куда сложней…

Служба закончилась, раскрылись двери и на улицу стали выходить люди, как и в прошлый приезд Фроси, среди прихожан были одни мужчины, всё в тех же смешных шапочках. Аня поняла, что это и есть евреи, люди с которыми она по рождению связанна корнями. Это были в основном пожилые люди, многие с книжками в руках. Они громко переговаривались на непонятном языке, который был совершенно непохож на английский, уже изучаемый ею в школе. Фрося подняла свою тяжёлую сумку, взяла за руку дочь и пошла к знакомой боковой двери и смело постучалась. На пороге появился улыбающийся, значительно постаревший раввин Рувен. К радости Фроси, он сразу же узнал её.

Старый раввин сердечно поздоровался и пристально вгляделся в лицо рядом стоящей с ней девочки… Не робкая Аня оказавшись под этим внимательным, изучающим её взглядом, смутилась и опустила глаза:

— Входите, входите… Сколько же это лет прошло с той нашей памятной встречи и что на сей раз привело сюда красавицу маму и её милую дочь?

Фрося не ответила, а многозначительно посмотрела на пожилого человека, который без слов обо всём догадался. Дело в том, что зайдя во внутрь, Фрося увидела тот же, что и в прошлый приезд, большой стол, за которым сидело несколько пьющих чай евреев, не сняв своих диковинных шапочек.

Они поздоровались с вошедшими на своём языке, это было хорошо понятно по их кивкам и улыбкам. Рувен быстро переговорил с ними на своём языке и те распрощались, по-прежнему улыбаясь гостям, покинули комнату. Пожилой человек усадил новых гостей за стол, налил им чаю из того же самого пузатого самовара, как и в прошлый давний приезд Фроси, как и тогда подвинул вазочки с печеньем, при этом, не сводя ласкового взгляда с Ани:

— А-шейнэ идише мейдул…

Как будто про себя произнёс раввин и пояснил для гостей:

— Я сказал, что очень красивая еврейская девочка…

И обратился к Ане:

— Пей, майнэ таерэ тэй, пей, моя дорогая чаёк и угощайся сладостями, а мы пока поговорим с твоей мамой… Я не забыл, тебя зовут Фрося?

Женщина в ответ подтвердила кивком.

— Ну, расскажи о причине вашего приезда, чует моё сердце, что на сей раз, ты появилась у меня по другому случаю, чем в прошлый раз…

И Фрося поведала раввину про цель их визита:

— Уважаемый Рувен, я всё рассказала девочке о её происхождении и о том, как она попала в мои руки.

У меня нет никакого тайного смысла, благодаря вашей помощи, моя семья очень хорошо стоит на ногах, просто так повелело моё сердце. Я ей всё поведала, но ни к чему не принуждала, она сама изъявила желание сблизиться со своим народом, а я этому препятствовать не буду. Уважаемый раввин, мы бы очень хотели узнать, можно ли сейчас в связи со смертью вождя народов, выяснить что-нибудь о судьбе Ривы?…

Это ведь несправедливо, что она до сих пор не знает, что её дочь жива, хотя я этого и очень страшусь, для меня потерять Анечку, почти равносильно смерти…

Фрося, положила на свою ладонь кулон, висевший на цепочке на шее у Ани и показала Рувену:

— Моей девочке сегодня исполнилось двенадцать лет, мы специально приехали в этот день, как вы мне и говорили почти пять лет назад.

Для того, что бы отметить этот праздник, я привезла свеженькие продукты со своего огорода, со своего погреба, из-под своей коровы и только вчера зарезанных курей… Вы не волнуйтесь, сало я не стала брать с собой, я ведь узнала у ксёндза, что евреи свинину не едят…

Фрося ещё не успела договорить, как раввин опять зашёлся своим звонким заливистым смехом на высоких нотах, он гоготал так же, как и в ту первую их встречу. Он опять вытирал ладонью слёзы со щёк и глаз, выступившие в изобилии:

— Вот что, мои дорогие, сейчас вы пойдёте куда-нибудь погулять, если хотите, то можете остановиться у хорошо тебе знакомого Ицека. Он живёт теперь в квартире Соломона, а тот уже два года, как умер, да будет благословенна о нём память. Сейчас ступайте с миром и приходите в пять вечера, а сумку с продуктами забирай к Ицеку, а тут мы сами всё приготовим, будет праздник.

Глава 47

Чтобы скоротать время и заодно навестить старого хорошего знакомого, Фрося с Аней отправились в гости к Ицеку. Они смело постучались в знакомую Фросе дверь квартиры, где раньше жил старый Соломон, а теперь проживал его внук. Мать с дочерью хорошо помнили, как он тепло к ним относился, когда наезжал в Поставы.

Дверь открыла молодая, но весьма не симпатичная женщина. Не трудно было догадаться, что это и есть жена Ицека. У неё был широкий нос, толстые губы, круглый подбородок, а в выпуклых сонных глазах при виде гостей, отразилось удивление и недовольство. Женщина была неряшливо одета, выпирающий на засаленном халате живот, говорил о том, что она беременна. Фрося стоя на пороге, попыталась объяснить, кто они и к кому пришли, но та не впускала их в дом, подозрительно оглядывая, явно подыскивая повод выпроводить непрошенных гостей.

И когда Фрося уже собиралась развернуться и уйти, из-за плеча жены вдруг выглянул Ицек. Он доброжелательно заулыбался гостям, что-то гневно сказал на своём языке неприятной женщине, а та, не осталась в долгу и Фрося с Аней стали присутствовать при семейном скандале, явно разыгравшемся из-за них. Фрося подняла свою тяжёлую сумку и развернулась, чтобы уйти, кивнув дочери следовать за ней, но Ицек поспешно отодвинул в сторону свою сварливую жену, взял за руки гостей, и завёл в квартиру. Чувствовалось, как ему неприятно и стыдно перед гостями за поведение жены.

Он усадил их на диван и поинтересовался о цели визита, и чем может помочь. Фрося сообщила ему о причине, заставившей их зайти к нему в дом, и зачем они приехали, что им нужно скрасить время где-то до пяти часов вечера, а затем им следует явиться в синагогу на торжество.

— Ицек, нам возможно нужно будет переночевать одну ночь и я готова за это заплатить.

На что Ицек протестуя, замахал руками:

— Бог с тобой Фросенька, о чём ты говоришь, заверяю, что у нас хватит места для вас и я буду очень рад оказать эту услугу, а о деньгах даже слышать не хочу.

Присутствующая при этом разговоре его жена на этот раз молчала, не выказывая ни гневного протеста, ни особой радости.

После того, как Фрося сообщила, что они привезли целую сумку свежих продуктов с собственного хозяйства, настроение у жены Ицека резко улучшилось. Она тут же завладела сумкой и пошла на кухню, заявив, что скоро они будут обедать. Ицек был сконфужен поведением своей беспардонной жены, но Фрося его успокоила:

— Не волнуйся, всё в порядке, мы вас сильно и надолго не стесним, переночуем ночку и поедем домой, там же у меня хозяйство, дети и Вальдемар…

Как она мысленно жалела такого хорошего парня попавшего в объятья «мерзкого удава». К пяти вечера Фрося с Аней в сопровождении Ицека, отдохнувшие и сытые явились в синагогу. Когда они зашли в боковую комнату, сразу увидели накрытый праздничный стол, на котором стояли бутылки с традиционным сладким вином, тарелки с многочисленными закусками, с аппетитнын запахом и видом, а посередине в громоздких подсвечниках возвышались двенадцать больших свечей. Вокруг стола стояли мужчины и женщины, подростки и дети, которые шумно приветствовали вошедших, хлопая и выкрикивая:

— Мазл тов, Мазл тов!

Фрося шёпотом объяснила растерянной дочери, что это им все желают счастья… Ошеломлённую Аню взял за руку раввин Рувен и подвёл к тому месту у стола, где стояли свечи. Он поставил её напротив себя и стал читать молитву… Все мужчины кивали головами и иногда вслед за раввином произносили:

— Амэн.

Сквозь поток странного непонятного языка Аня явно услышала имена — Меир и Ривека, она поняла, что это имена её родителей. Раввин произнёс последние слова молитвы, все хором сказали дружно:

— Амэн!

И отголоском с опозданием в полной тишине вдруг прозвучал тихий голос Ани:

— Амэн…

Затем, раввин вдруг подошёл к Фросе, взял её за руку, подвёл к Ане, стоящей напротив свечей. Он вручил ей зажжённую тринадцатую свечу и предложил зажечь двенадцать, стоящих на столе:

— Эти свечи олицетворяют все годы жизни девочки, которые ты подарила спасённой еврейской кровинушке. Мы знаем, что где-то живёт мать, родившая эту замечательную девочку и даст бог, когда-нибудь они встретятся и упадут друг другу в объятия…

Все присутствующие в разнобой закричали:

— Амэн, амэн!..

А раввин продолжил:

— Евреи не становятся на колени ни перед богом, ни перед людьми, но ты должна знать, что не существует тех слов благодарности за твой душевный поступок, потому что он шёл от веления твоей благородной души… Мы знаем, что Ханочка, позволь мне сегодня её так называть, стала для тебя Неотъемлемой частью жизни, настоящей дочерью, которая воспитывается наравне рядом с двумя твоими сыновьями. Мы высоко оцениваем и сегодняшний твой поступок — ты, привела девочку к своему народу, и это зачтётся тебе перед богом, а люди уже сейчас выражают благодарность, восхищение и любовь…

Женщины плакали навзрыд, прослезились и мужчины, слёзы потекли из глаз и у Фроси с Аней. Мать, не вытирая их, поджигала одну за другой свечу, вспоминая каждый годик прожитый вместе с дочерью. Когда последняя свеча была зажжена, раввин, уже весело глядя на Фросю с Аней, заговорил:

— Все! Твоя дочка уже взрослая и сама несет ответственность за свои поступки. Ей исполняется 12 лет. Как готовиться к этому дню? Как его праздновать? И в чем его смысл? Рамбам пишет: «Девочка в двенадцать лет и один день, мальчик — в тринадцать лет и один день достигают совершеннолетия в исполнении заповедей». Это возраст перехода из детства в отрочество. Во многих культурах существует церемония перехода от детства к отрочеству. Характер этой церемонии зависит от исторических обстоятельств, культурных ценностей и прочего. В иудаизме характер этой церемонии определяется двумя словами: принятие ответственности. Ответственности за что? За свои отношения с людьми (доброта, помощь, честность и так далее) и со Всевышним (соблюдение заповедей и изучение Торы). Ответственность за мысли и намерения, и за слова, и поступки. Бат-мицвой называют и девочку, достигшую двенадцатилетия, и день достижения двенадцатилетия.

У еврейской женщины есть три самых главные «женские» заповеди — соблюдение чистоты семейной жизни, отделение халы и зажигание субботних свечей. Эти три заповеди — основа существования еврейского дома и всего еврейского народа.

Глава 48

После возвращения с празднования Бат-Мицвы, Фрося с Аней благополучно вернулись домой. Перед отправлением поезда они сделали многочисленные покупки, благо, здесь в Вильнюсе, было что купить и чем порадовать домашних. Дни потекли обычным порядком и казалось, ничего в их жизни не изменилось. Фрося по-прежнему занималась хозяйством. В воскресный день вместе со своей подругой Олей отправлялась на базар, в доме царил порядок и покой. Они договорились с дочерью, что пока Аня не будет носить свою цепочку с шестиконечной звёздочкой, чтобы не навлекать лишние вопросы братьев, а особенно чужих людей и та безропотно согласилась.

Дети несмотря на одинаковое воспитание, по мере взросления, очень разнились друг от друга, как внешне, так и наклонностями и привычками. Стасик в свободное время вечно что-то мастерил под навесом около сарая, следил за порядком в их разросшемся хозяйстве, чинил, когда надо было забор, загоны для свиней, косил траву на зиму для коровы, не чурался никакой грязной работы, был молчун, всё реже участвовал в детских развлечениях сестры и младшего брата. Учился он весьма средне и то, благодаря во многом Ане, которая следила за ним, заставляла делать уроки, объясняла терпеливо не понятное, умудрялась подсказывать на уроках, и даже, вытаскивать контрольные и диктанты, рискуя навлечь на себя недовольство учителей.

Сама же она училась с лёгкостью и хорошо, была активная общественница, много читала, в том числе достаточно серьёзную литературу и библиотекарша ей тихонько подсовывала редкие книги, и любила со смышлёной девочкой их обсуждать. Аня с восхищением приобщалась к миру поэзии и сама втайне от всех писала стихи, показывая только некоторые младшему брату, который ей устраивал разнос.

Она, конечно, расстраивалась, но эта критика помогала ей совершенствоваться. Она страшно не любила огород и только в силу своего покладистого характера, снисходила к этой повинности, и помогала матери справляться с огромным хозяйством. Хотя, Аня разбила личный палисадник, где она разводила редкие цветы, срезая их, со вкусом формировала красивые букеты, расставляя по вазам и бутылкам в доме.

Цветов было много, Аня иногда к воскресенью без особой радости готовила их на продажу. Зато Фрося с удовольствием их продавала на базаре и хвалила дочь, что та вносит значительную лепту в их бюджет.

Андрейка, очень отличался от старших детей, он был стройный и осанистый, в нём проглядывались благородные черты отца и миловидность матери, полностью вобрал в себя цвет её необыкновенных глаз.

Он рос мечтателем и фантазёром, и так же, как и его сестра, тоже любил читать, но его любимые книги были совершенно другого жанра. Парнишка, зачитывался приключениями и фантастикой, его часто можно было видеть с томиком Жюль Верна или Майн Рида, Фенимора Купера, Беляева и Уэльса… Андрейка часто подсаживался к деду Вальдемару, закидывал его вопросами, а тот только радостно улыбался, серьёзно объяснял малолетке непонятные для него вещи из разных аспектов жизни. А вот, домашнюю работу Андрей не только не любил, а просто ненавидел и Фросе приходилось применять наказания, лишая его любимых книг или походов с ребятами на озеро, что бы заставить помогать старшему брату.

Оба брата хорошо ладили с сестрой, а между собой не находили общего языка и только страх перед физической силой Стаса, устранял открытый конфликт, готовый перейти от бранных слов к потасовке. Аня всячески старалась сгладить острые углы, возникающие в отношениях между братьями. Она крепко любила обоих, с каждым из них находила общие интересы и главное, она очень не хотела, что бы эти распри доходили до матери. Ведь той и так было не легко управляться со всем и со всеми.

Вальдемар потихоньку сдавался набегающим годам. Фросе приходилось вызывать к нему на дом врача, потому что старик задыхался, часто жаловался на боли в сердце. У него отекали ноги, даже по двору ему теперь было тяжело передвигаться.

Он стал плохо видеть, совсем плохо слышал, теперь Андрей читал ему вслух газеты и делал это так вызывающе громко, что Стасик с Аней покрикивали на него, утверждая, что слышно даже на соседней улице, и жаловались матери, что он читает так преднамеренно, чтоб позлить окружающих.

Фрося отмахивалась от детей, она понимала, что дни Вальдемара уже сочтены, очень печалилась по этому поводу. Ей было трудно представить, как она будет жить без этого человека, являющегося ей поддержкой, а также связью с любимым. Мысль о встрече с Алесем не покидала Фросю никогда. Всё, что она делала — покупала или продавала, хвалила или наказывала детей, справляла обновки или выкидывала старьё… всё, всё мысленно обсуждалось с дорогим её сердцу человеком. Фрося памятуя о том, что её Алесь, человек образованный и разносторонний, и чтобы при встрече с ним, каким то образом, хоть немного соответствовать его уровню, пыталась читать газеты и даже книги, но усталость, накопившаяся за день, наваливалась на неё, она так и засыпала с книгой в руках, открытой на первых страницах…

Глава 49

Прошло полтора года с памятной поездки в Вильнюс…

И однажды Фросе пришло письмо из КГБ, так нынче называлась та серьёзная организация, которой многие и название произнести боялись вслух. Её вызывали туда официально, не объясняя причину приглашения. Фрося никому ничего об этом вызове не рассказала, а сама в назначенный день и время явилась в Комитет Безопасности, где ей выдали пропуск.

Она вновь очутилась в знакомом уже кабинете. За массивным столом сидел совсем другой человек, её доброжелателя, в лице пожилого капитана, уже не было. Это был молодой подтянутый мужчина, коротко подстриженный, чисто выбритый, на неприметном серьёзном лице выделялись пристальные бледно-голубые глаза, изучающие её недоверчивым взглядом. Он предложил Фросе присесть напротив себя на стул для посетителей и долго всматривался в лицо и фигуру молодой женщины, пока она не покраснела от смущения:

— Ну, что ж, Ефросинья Станиславовна, пришла пора нам с вами познакомиться. Тут, у нас скопилось достаточно материала, что бы покопаться в вашей биографии…

— А, что в ней такого интересного, что бы копаться?…

Перешла Фрося к защите, хотя мысленно вся похолодела.

— Не говорите, не говорите…

А потом начался настоящий допрос, вопросы просто сыпались на голову женщины, они то касались прошлого, то настоящего, то о детях, то о Вальдемаре, то вдруг о бывшем её муже, о её доходах, хозяйстве, торговле на базаре и казалось конца не будет этой словесной пытке. Фрося во время всего этого допроса боялась только, что будут вопросы связанные с её поездками в Вильнюс, она понимала, что там у неё очень слабое место, попробуй расскажи, чего ездила, куда, зачем и к кому… Но этот момент в её жизни каким-то образом не попал в досье и она вспомнила добрым словом своих советчиков Вальдемара и Рувена. Воистину, мудрые люди и неважно, что один ксёндз, а второй раввин.

Фрося уже изошла сотней потов, когда молодой человек, представившийся Владимиром Ивановичем, вдруг произнёс хмуро посмотрев на неё:

— А теперь я хотел бы спросить у вас, уважаемая, что вас связывает с заключённым, осуждённым по очень серьёзным статьям Алесем Цыбульским?…

Фрося подняла глаза на мучителя и спокойно ответила:

— Любовь…

Это слово вырвалось у Фроси непроизвольно, но если бы даже она обдумывала ответ, то не нашла бы лучшего определения. И впервые на лице следователя появилось подобие улыбки. Он развязал папку, лежащую перед ним на столе, достал оттуда письмо и протянул Фросе:

— Так вот, заключённому Алесю Цыбульскому вышло послабление за хороший труд и примерное поведение. Ему разрешена переписка с близкими людьми, одно письмо в месяц…

Неожиданно молодой следователь перешёл резко на обращение на ты:

— Ты, говоришь, что вас с ним связывает любовь, что ж, придётся поверить, хотя я не уверен, что ему там всю любилку не отбили…

И он криво усмехнулся.

— А, так, как кроме тебя у него есть только престарелый дядя, который, как я выяснил, уже не может самостоятельно передвигаться, сам читать и прочее, то я беру на себя смелость, всё же вручить это письмо тебе.

Следователь многозначительно посмотрел на взволнованную женщину и после паузы продолжил:

— Оно, собственно говоря, тебе и адресовано. Письмо открыто, я ознакомлен с содержанием, захочешь написать ответ, тоже приноси открытым и сразу предупреждаю, что тщательно его проверю, не на ошибки, а на лояльность. И, ещё, я обязан тебя уведомить об этом, твой любимый получил также право на посылку в десять килограмм один раз в пол года, но это уже твоя воля посылать её или нет. Вопросы есть?

Если у тебя вопросов нет, то у меня пока тоже, бери письмо и будь свободна…

Фрося всё простила неприятному следователю и резкий тон разговора, фамильярное обращение на ты, каверзные вопросы, даже раздевающий взгляд… — у неё в руках было письмо от Алеся.

Глава 50

Фрося вышла за ворота Комитета Госбезопасности, облокотилась спиной на забор и развернула долгожданное письмо. На морозном ветру оно трепетало и корчилось в руках взволнованной женщины, словно сопротивляясь открыть тайну запечатлённую в нём. Сердце гулко стучало в груди, отзываясь набатом в висках. Фрося заставила себя успокоиться, с усилием распрямила вырывающийся из рук на ветру листок, вчиталась в строки, написанные любимым человеком, от которого все эти годы разлуки ждала с нетерпением эту весточку:

«Здравствуйте, горячо любимая Фросенька, дядя и дети! Трудно передать моё волнение, когда я взялся за написание этого письма. Прошёл не один месяц и год, как мы расстались и всё это время я думал, волновался за вас, не имея ни малейшей информации о вашей жизни. Милая Фросенька, обращаюсь в первую очередь к тебе, потому, что отлично осознаю, что мой дядя, если ещё жив, к этому моменту находится в весьма преклонных годах и мне хочется верить, что ты вняла моему совету, обратилась к нему в трудный час, когда судьба нас развела на долгие годы. После того, как я отбыл…» — дальше шли слова, тщательно заштрихованные чёрными чернилами — «… за хороший труд и примерное поведение, так гласит официальная формулировка, я получил послабление и нахожусь сейчас в посёлке Таёжный, считаюсь расконвоированным на вольном поселении. Я снял комнату у одной бабки, которая взяла меня на проживание в счёт будущих заработков, но работу пока найти не могу, но очень надеюсь, что в ближайшее время смогу устроиться. Мне очень не легко писать это письмо, отлично понимая…» — и опять шли тщательно заштрихованные строки — «… теперь мне положено одно письмо в месяц и посылка в десять килограмм раз в пол года. Фросенька, мне очень неудобно обращаться к тебе с этой просьбой, зная, что на твоих руках трое детей, но если ещё есть какой-то резерв, то вышли, пожалуйста, долго хранящиеся продукты, а особенно тёплые вещи, в которых я очень нуждаюсь. Я не хочу больше возвращаться к теме посылки, поэтому только одно последнее предложение, если нет возможности собрать её, не напрягайся, я сумею обойтись, ведь до сих пор обходился. Фросенька, как бы я хотел в этом письме обласкать тебя хотя бы словами, но сдерживает мысль, что ты за эти годы могла найти себе какое-то надёжное пристанище и если так, то я ни в коем случае тебя не осуждаю, просто тихо уйду с твоей дороги. В любом случае, напиши, пожалуйста, хотя бы одно письмо, в котором опиши вкратце вашу жизнь, про моего дядю и конечно про детей, они уже такие большие. Всё же, в конце своего послания я не могу сдержать себя и не написать, что все эти годы со дня нашего с тобой расставания, я думал о тебе дни и ночи, вспоминал все наши счастливые минуты, смакуя по капельке каждый момент, проведённый нами вместе, целуя каждую клеточку твоего прекрасного тела, мысленно тону в твоих необыкновенных глазах и ощущаю невероятно сладкий вкус твоих губ. Надеюсь, что ты простишь мне эту допущенную вольность в словах, ведь это всё, чем я на сегодня владею. Моя память — мой друг и враг, в зависимости, что она мне подкидывает. Повторяюсь, но всё же скажу опять, что мне очень трудно писать это письмо, ведь пишу фактически в неизвестность и со слабой надеждой, но она всё же есть… И поэтому буду ждать с нетерпением твоего ответа.

Обнимаю вас крепко, с надеждой на лучшее будущее, всегда ваш, Алесь.»

Глава 51

Фрося даже не заметила, как добежала до дома, открыв калитку, сразу же устремилась в кузницу, где жил Вальдемар. Тот, как обычно в последнее время, сидел в своём любимом кресле, углубившись в воспоминания или размышления. Фрося зная о том, что старик плохо слышит, громко поведала ему о вызове в органы и о письме Алеся. У дяди Алеся от волнения задрожали руки и губы. Он попросил, задыхаясь от нахлынувших чувств, прочитать ему быстрее послание от его любимого единственного племянника, весточку, которую уже и не ждал.

Фрося читала медленно, смакуя каждое слово, восторгаясь красивым стилем написания письма её несравненным Алесем. Она читала, совершенно не глядя на Вальдемара и когда дошла до конца письма, оглянулась и увидела, как у пожилого человека перекосилось лицо, на губах выступила пена, и он завалился на бок, сползая с кресла. Фрося закричала с воем раненного животного, сразу же уяснив всё горе происходящего. Она подхватила безвольное тело на свои сильные руки и уложила аккуратно на кровать.

Вальдемар был ещё жив. Из перекошенного рта со свистом вырывался воздух, а в груди булькало и клокотало, он был без сознания. Крайне расстроенная Фрося бегом помчалась за врачом, когда тот прибыл и осмотрел больного, то объявил вердикт: это тяжелейший инсульт, поразивший левую сторону и исходя из возраста, физического состояния пациента, можно смело сказать, что жить ему осталось считанные дни… В один день к Фросе пришла радость и беда. Печальная женщина сидела у постели больного, только изредка её подменял кто-то из детей.

Она почти не обращала внимание на хозяйство, вовсе забыла про базар, а только находясь рядом с постелью умирающего друга, а именно им и являлся старый Вальдемар все эти прожитые вместе годы, бережно смачивала губы, постоянно что-то ему говорила, гладя по холодной руке.

Фрося его мыла и переодевала, чесала спину, что бы не было пролежней, терпеливо кормила с ложечки, радуясь каждой капле еды попадающей в его организм. Она сдерживала себя, как только могла, в его присутствии не вздыхала и не плакала. Хотя в редкие часы, когда отходила от ложа больного, давала волю горьким слезам. На пятый день после того, как его разбил инсульт, Вальдемар неожиданно открыл глаза, а точнее, правый глаз. Он отыскал мутным взглядом лицо Фроси, пытаясь что-то сказать, но из перекошенных губ срывалось только мычание. Фрося сразу стала стараться угадать желания умирающего друга, но тот на каждый Фросин вопрос закрывал глаз и она вдруг догадалась, вынула из кармана кофты зачитанное до дыр письмо от Алеся, глаз старика остался открытым. Догадка Фроси намного облегчила общение.

После этого Фрося и дети, когда сидели у постели с пришедшим неожиданно в себя безнадёжно больным Вальдемаром, таким образом, вели с ним беседы, реагируя на открывание и закрывание глаза. У Фроси сразу на многое развязались руки, потому что дети стали почаще задерживаться у ложа больного, особенно проявлял любовь и внимание к дедушке Андрей, который мог часами сидеть и беседовать при помощи вопросов и ответов с живым, пытливом глазом Вальдемара. Любящие руки и души сделали невозможное.

Они кормили больного с ложечки кашками и супчиками, вели непрестанно разговоры, мыли и переодевали, подсаживали и выносили на улицу безвольное тело… и считанные дни растянулись на месяцы.

Глава 52

Вальдемар пришёл в себя. Никто не знал надолго или нет, но на сердце стало полегче, дети помогали старику скрасить его неподвижное одиночество и Фрося смогла выдохнуть, оглядеться вокруг. Жизнь снова заструилась, стекая днями в месяцы и Фрося наконец-то, села за ответное письмо к Алесю. Помня о заштрихованном чёрными чернилами в весточке любимого, она тщательно подбирала слова в своём послании:

«Здравствуй, мой любимый, не на миг незабываемый, мой дорогой муж и верный друг, Алесь!

Трудно передать ту радость, какую я ощутила, получив твоё долгожданное письмо. Всё это время нашей разлуки, когда на протяжении долгих лет от тебя не было никакой весточки, ты всё равно продолжал жить в моём сердце и в моих думах. Я отвергала все сомнения звучащие в словах добрых и злых людей, не допустила ни одного мужчину ни к своей душе, ни к своему телу, я только твоя…»

Фрося несколько раз перечитала написанное и осталась не очень довольна собой, до неё вдруг дошло, что это первое письмо в её жизни выходящее из-под её пера.

Впрочем, как и весточка от Алеся тоже была первой полученной ею за все прожитые немалые уже годы. Она вновь обмакнула перо в чернила:

«Трудно описать все годы разлуки, но я кратенько всё же постараюсь. Как ты мне посоветовал, я явилась после окончания войны к твоему дяде.

Он встретил меня очень хорошо, помог не только советом, но и делом. По его настоянию, мы с детьми переехали из деревни к нему в дом, где прошли твои детство и юность, где так много напоминало о тебе. В этом доме мы провели почти четыре года. Как раз тогда, когда мы проживали у твоего дяди, вернулся в Поставы Степан и мы от него выяснили кое-что неизвестное, досель произошедшее с тобой, это нас расстроило, но и вселило надежду. Он не особо домогался меня, понимая отлично, что это бесполезно, хотя очень нуждался в хозяйке и опеке. Но даже если бы я поверила в твою погибель, то всё равно бы с ним не сошлась. Милый Алесик, прости, что много пишу о Степане, но это необходимо для рассказа о дальнейшей нашей жизни. Он вернулся очень покалеченным телом и душой, Совершенно не обращал внимания на детей, даже Стасик так и не узнал, что это его отец. Пил беспробудно и казалось сгинет в какой-то канаве или убьют в пьяной драке, но, слава богу, нашлась какая-то женщина, не знаю каким образом, но притянула его к себе. Мы развелись без всяких претензий к друг другу, а за это он отписал нам свой дом, где мы благополучно живём с детьми и Вальдемаром до сих пор. Прости, что не пишу вначале своего письма о твоём дяде, ставшем в эти годы другом, наставником, незаменимым помощником мне и детям. Так вот, сообщаю печальную весть, что состояние его здоровья крайне неважное. Он и так был очень слаб, почти не ходил, очень плохо видел и слышал, жаловался на сердце, а когда я читала ему письмо от тебя, ему стало совсем плохо, его разбил инсульт, теперь он лежит неподвижно. Но господь услышал мои молитвы и вчера он открыл глаза. Видно по нему, что до него доходит то, что мы ему говорим. Мы стараемся понять, что он нам хочет сказать, закрывая и открывая глаза при наших вопросах, и ответах, таким образом и общаемся… Врач сказал, что ему осталось жить считанные дни. Мы с детьми, которые очень любят своего дедушку, постараемся скрасить их, но на всё воля божья…»

Фрося вновь оторвалась от написания письма, на сей раз для того, что бы вытереть набежавшие слёзы:

«Детки уже взрослые, старшим по четырнадцать с половиной лет, а младшему тринадцать. Дети у нас хорошие, уважительные, мне во всём помогают, хорошо учатся и ведут себя в школе. В следующий раз я тебе обязательно напишу обо всём поподробнее. Так много хочется написать, а мысли разбегаются, я ведь никогда раньше не писала писем, а за эти годы нашей разлуки произошло столько событий, хотя в основном они связаны с детьми. Боже мой, как я по тебе соскучилась, по твоему голосу, рукам, губам… Будь моя воля, я бы сегодня бросила всё и поехала бы к тебе, но состояние здоровья Вальдемара и дети сдерживают меня. Но ты всё равно напиши мне, возможно ли такое, хотя я и сама узнаю, где надо об этом. Вместе с письмом я тебе вышлю посылку, ты не волнуйся, мы живём хорошо. У меня большое хозяйство. Я продала дом в деревне, ты о нём знаешь и ещё кое-что, и купила корову, и другую живность. У меня большой огород, а справляться на нём я умею, ты же это помнишь. Излишки я продаю на базаре, это тоже является хорошим подспорьем. Дорогой мой муж и отец наших детей, я пишу это письмо, а думаю уже о следующем, и конечно о нашей встрече, как только я смогу, то приеду к тебе, чего бы мне это не стоило. Целую тебя всеми недоцеловаными поцелуями, я очень, очень, очень люблю тебя!»

Фрося несколько раз перечитала написанное и осталась довольна, придраться, пожалуй, тут не к чему, обцеловала листок с двух сторон и вложила в конверт. Завтра она отнесёт письмо и посылку к тому молодому начальнику в то мрачное заведение…

Глава 53

Душа Фроси рвалась к любимому человеку и неважно, что между ними лежали огромные просторы необъятной страны. Осуществить желаемое, мешали два обстоятельства и каждое из них лежало неподъёмным грузом, не давая сдвинуться с места.

После того, как Вальдемару стало лучше, Фрося вплотную занялась комплектованием посылки для Алеся. Нет, у неё не было трудностей, чем заполнить ящик, а проблема заключалась в том, что послать в первую очередь, что самое необходимое, что бы облегчить существование любимого в тяжёлых условиях Сибири, безденежья и отсутствия элементарных продуктов питания, а в последнем он, по всей видимости, очень нуждался. Боже мой, сколько ему пришлось пережить, наголодался, небось, сердечный!.. С этими мыслями Фрося ходила с утра до вечера, доводя себя до слёз. Дети, видя мамино состояние, старались быть с ней поласковей. Ограниченность веса доводило Фросю буквально до отчаянья. Она тщательно продумывала всё до мелочей, а куча вещей и продуктов росла, и росла. Накануне, перед тем, как начинать комплектовать посылку, Фрося собрала всех детей вместе, попросила отнестись серьёзно к тому, что она им сейчас поведает и не задавать много вопросов, а принимать сказанное на веру, потому что не всё она имеет право открыть им, это не безопасно:

— То, что я сейчас вам сообщу, имеет для вашей дальнейшей жизни наиважнейшее значение. Милые мои детки, мне трудно было решиться на этот разговор, но откладывать уже некуда. Вы у меня достаточно взрослые и я очень надеюсь, что поймёте меня и не осудите. Несколько дней назад пришло письмо от вашего отца, который является и племянником вашего дедушки Вальдемара. Он отбывает длительный тюремный срок очень далеко от дома. Вы должны мне поверить, к сожалению, так бывает, но он не в чём не виноват, ни перед страной, ни перед людьми. Даст бог, справедливость восторжествует и его оправдают. Сколько времени ему отбывать ещё там, я не ведаю, но знаю точно, что обязана поехать к нему, что бы скрасить его одиночество и в чём только сумею, постараться оказать ему помощь. Сейчас ему вышло послабление, он уже не живёт под конвоем, а может в предписанном для его жительства месте работать и заниматься своими обычными житейскими делами. Я верю, что мы дождёмся конца срока его заключения и вернёмся оттуда вместе домой, и заживём дальше дружной большой семьёй.

Все эти дни пока я сидела у кровати Вальдемара обдумывала, как осуществить задуманное. И вот к чему я пришла в своих размышлениях…

Фрося оглядела своих детей… Лица у них были сосредоточенными, они не сводили взгляда с матери. Никогда она так с ними не разговаривала и поэтому, они почувствовали всю ответственность текущего момента.

— Вы, не спешите с ответом, это достаточно серьёзный шаг с моей стороны и с вашей, потому что это касается вашей дальнейшей судьбы, а она неразрывно связана с моей. Пусть господь продлит время жизни вашему дедушке, но вы же сами отлично понимаете, что срок, отпущенный ему, подходит к концу, но пока он жив, я никуда не уеду. Теперь, что касается вас… Буду говорить обо всех по отдельности. Стасик, ты заканчиваешь восьмилетку, учиться дальше в школе ни ты, ни я, ни учителя не видим толку. Ты, учиться не любишь, не проявляешь особого усердия, да и способности твои не тянут на покорение институтов. Поэтому я тебе предлагаю два варианта, но настаиваю на первом, но решать только тебе… Первое, летом после окончания восьмилетки, готовишься и поступаешь в наш техникум Сельскохозяйственного оборудования. Ты продолжаешь жить в нашем доме, за хозяйством и тобой присмотрит Оля, хотя ты и сам у меня достаточно самостоятельный, и хозяйственный парень. Второй вариант, ты едешь с нами, а там, что будет я сама ничего не знаю, но как-то будет. Пока не отвечай, думай.

Анютка, с тобой ещё сложней, но и у тебя есть два, а то и три варианта… Первый, ты остаёшься вместе со Стасиком дома и продолжаешь учиться в школе, всё остальное то, что я говорила твоему брату. Я тебе очень доверяю, но это будет для тебя сложно по многим причинам и у меня не лежит к этому сердце. Второе, хотя я думала вначале третье, ты вместе с нами едешь в Сибирь, а там, то же самое, то, что я говорила Стасику, всё покрыто неизвестностью. Ну, а третий вариант, мы едем с тобой в Вильнюс, к знакомым тебе уже людям, я с ними договариваюсь об опеке над тобой оплачиваю проживание и ты продолжишь обучение пока в школе, а там смотришь, и в институт поступишь, к этому мы в любом бы случае пришли, просто получилось на парочку лет раньше.

Ну, а теперь Андрейка… Ты едешь со мной к папе и других вариантов не будет, даже и не может быть, поэтому готовься к путешествию, а это ты любишь, об этом ты мечтал. Мне нужен и в пути и там, на новом месте надёжный помощник, что бы поддержать меня и нашего папу в трудной его жизни…

Всё это Фрося выдала на одном дыхании, обвела любящим взглядом своих детей, поднялась и ушла к Вальдемару. Почти обо всём из того, что она сказала детям, она поведала ему, только опустила ту часть в своём рассказе, что это она осуществит только после его кончины. Старый больной человек это и сам понимал, как и то, что жить ему осталось совсем немного. Он внимательно смотрел на неё умным понимающим взглядом. После долгих манипуляций с закрыванием и открыванием глаза, она поняла, что Вальдемар полностью с ней согласен с распределением ближайшего будущего детей.

Глава 54

Пришло время паковать посылку, а это оказалось совсем нелёгким делом.

Поздним вечером этого же дня, когда состоялся серьёзный разговор матери с детьми, они все вместе стояли в комнате заваленной кучей вещей и продуктов.

Андрей не разделял всеобщего волнения, его мысли были уже далеки от дома, а вот Стасик с Аней видели, насколько в этот раз выглядит растерянной мать, такого им наблюдать ещё не приходилось. Видя это, дети взяли инициативу в свои руки.

Стасик встал около всего наваленного возле посылочного ящика и стал командовать сестрой, указывая, что и когда подавать, а сам тщательно стал укладывать вещи вперемешку с продуктами, сурово поглядывая на мать, которая подсовывала то или иное, считая это первостатейным. В посылку легли валенки, тёплые шерстяные носки, овчинная жилетка, два свитера, ватные штаны, трусы, майки, сало, парочка колец сухой колбасы, чеснок, банки с тушёнкой, парочка кусков мыла… и весы показали оптимальный вес, десять килограмм. Фрося держала в руках пухлую пачку банкнот, но сын отрицательно покачал головой:

— Мам, ты же сказала, что посылку будут проверять, не дойдут до него эти деньги…

Тогда Фрося сорвалась с места и побежала в комнату к Вальдемару, где дежурил в тот момент Андрей. Мать попросила его выйти на минутку, сказала что ей надо кое о чём переговорить с Вальдемаром.

Наспех сообщив о своём решении и получив от него согласие, достала из тайника золотую монету, счастливая вернулась обратно в дом. Стасик и Аня удивлённо смотрели на маленькую невиданную ими ранее монетку в руках матери. Та объяснила детям, что цена этого кругляша во много раз дороже всех этих денег, что она хотела положить в посылку ранее. Фрося смотрела на аккуратно уложенные вещи и продукты, и не могла сообразить, куда засунуть золотой червонец, что бы он благополучно дошёл до Алеся.

Стасик достал из ящика кусок сала, ножом аккуратненько впихнул внутрь монету, а затем тщательно загладил отверстие, ни Фрося, ни Аня следа проникновения не увидели. Теперь только остаётся уповать на то, что сало при проверке не изымут и по дороге не украдут, а Алесь обнаружит без эксцессов эту ценную передачу. Отправка письма и посылки особых трудностей не вызвало, хотя пришлось укладывать вещи в ящик по новой после тщательной проверки офицером госбезопасности. Хорошо, что Фрося предусмотрительно взяла с собой в комитет Стасика, который быстро всё распределил обратно по своим местам.

На сей раз, ей не пришлось встречаться с неприятным Владимиром Ивановичем, открытый конверт с письмом принял дежурный и отнёс к нему в кабинет. Через пару минут он возвратился, и сообщил, что всё в порядке, принято, они могут спокойно отправляться домой.

Глава 55

После того, как письмо и посылка успешно ушли к Алесю, жизнь Фроси потекла в нудном ожидании новой весточки от любимого. В следующую ночь после серьёзного разговора с детьми, к Фросе в комнату в ночной рубашке проскользнула дочь, улеглась на кровать рядом с матерью, крепко обняла за шею и зашептала ей на ухо:

— Мамочка, ты же ведь не сомневалась, что я соглашусь с тобой и сделаю всё, как ты скажешь. Я не помню уже нашего папу, но по твоим рассказам он самый лучший в мире человек и я чувствую, как ты его любишь. Конечно, ты должна к нему поехать, скрасить его одиночество, мы не должны тебе в этом помешать, а наоборот, обязаны всячески способствовать этому. Мне конечно, страшно одной ехать в чужой город, к мало знакомым людям, но ты правильно сказала, что всё равно через два года это бы случилось. Я же хочу стать врачом и ты знаешь почему, конечно, во многом, благодаря твоим рассказам о Меире и Риве, мне так трудно называть их своими родителями. За два года я приспособлюсь к большому городу, подучу литовский язык и надеюсь, что поступлю в институт без всякого блата и взятки, о которых вы говорили с раввином Рувеном.

Может быть, так случится, что вы с папой вернётесь очень скоро домой и я буду каждые выходные приезжать к вам в гости. Я и так, пока тебя не будет здесь, постараюсь почаще приезжать к Стасику, он же ведь мальчишка и за ним нужен глаз да глаз. Мы уже завтра начнём готовиться с ним к поступлению в техникум. Он, конечно, большой тугодум, но я знаю, как на него повлиять. Ничего, посидим за книжками подольше и он, что поймёт, что зазубрит. Конкурс в наш техникум ведь небольшой, главное, хоть на троечки сдать экзамены. А, вот, я волнуюсь за Андрейку. Он же такой у нас талантливый, а в голове ветер. Как он там, в той тайге будет учиться, наверно и книг подходящих под рукой не окажется. Хотя ты говорила, что папа очень умный и образованный, дед тоже говорил об этом, но ты проследи за ним, а то он уже хвастается, как будет ходить в тайгу на охоту, ловить в речках каких-то хариусов, омулей и не помню уже, ещё кого-то. Он целый вечер просидел над картой, что-то мерил, высчитывал, шептал, а глаза, как у безумного. Мам, Стасик тоже с тобой согласен, он останется здесь дома и очень хочет поступить в техникум, ведь ты знаешь, как он любит всякие машины, моторы, что-то мастерить, чинить или разбирать, и тогда про всё забывает…

Аня, шептала и шептала в ухо матери про себя и братьев, про деда Вальдемара, которого ей безумно жаль. Представляла будущую встречу с папой, как хорошо и дружно будут жить всей большой семьёй, когда они вернутся из далёкого края… Фрося ласково улыбалась в темноте, а дочь продолжала нашёптывать:

— Мамуль, я буду жить и учиться в Вильнюсе, у меня будет возможность по субботам иногда посещать синагогу, я хочу побольше узнать о еврейском народе, думаю, что мудрый дядя Рувен мне в беседах не откажет… Мамочка, ты должна мне часто писать письма, ведь я буду по тебе страшно скучать, мы же с тобой ещё никогда не расставались даже на день, а тут, вовсе неизвестно на какое время. Я хочу быть такой же умной и сильной, как ты мамочка, ты такая смелая, а я страшная трусиха, как бы я тоже хотела, кинуться за любимым на край света, про такое я только в книгах читала, а тут, моя мамочка… ты героиня!..

Фрося не перебивала дочку, гладила по хрупким, но уже девичьим плечам и закусив до боли губу, слушала сладкий шёпот её дорогой девочки. Так обнявшись, они и уснули. На завтра после школы подошёл к маме Стасик, он уже был на пол головы выше совсем не низенькой Фроси и пробурчал:

— Мам, я согласен с тобой и Анькой, буду поступать в техникум, останусь дома, только можно, что бы тётя Оля не сильно меня опекала, сварить там что-нибудь, я и сам могу, ты знаешь, если надо, я и за скотиной посмотрю…

Фрося откинула со лба сына непослушную чёлку, ласково сказала:

— Сынок, я тебе полностью доверяю, вы с Аней у меня самостоятельные ребята. Пойми, мой мальчик, я уезжаю не на один день и не на один месяц, поэтому выслушай меня внимательно. Свиней зарежем, мясо с салом, что тебе оставим, что с собой заберём, нам там это очень даже сгодится. Курей тоже не будет, ни к чему тебе возня с ними, вернёмся с папой, заведём новых. Оля будет приходить, доить и кормить корову, за чистотой в доме слегка присмотрит, постирушку устроит, да, и когда-то тебе супец сварит, негоже без горячего жить. Ты не волнуйся, ей нет времени особо с тобой нянькаться, второго скоро родит… Анютка будет к тебе наезжать часто, она мне обещала, вы только ладьте, у меня и так за вас сердце изболелось…

— Что ты, мама, мы же с ней никогда не ссоримся, она бурчит и пусть, я же знаю, что она мне только добра желает.

Фрося встала на цыпочки и поцеловала своего могучего сына в лоб. Зайдя в комнату к Вальдемару, она застала такую картину — Андрейка, сидя на кровати у деда, показывал ему географический атлас, где красным и синим карандашом были проведены линии, пунктиры, стрелки и кружочки. Он быстро что-то рассказывал деду, а тот только успевал закрывать и открывать глаз. Взъерошив волосы младшему, встретилась взглядом со стариком, тот долго не отводил взгляда своего единственного глаза от Фросиного лица, пока по щеке его не покатилась слеза. Фрося выпроводила сына из комнаты, затем встала на колени перед кроватью, взяла в свои руки безжизненную ладонь Вальдемара и стала покрывать поцелуями.

Глава 56

Через полтора месяца, наконец, пришло второе долгожданное письмо от Алеся. Вся семья собралась около постели Вальдемара и Фрося вслух взволнованно читала послание из далёкой Сибири:

«Здравствуйте дорогие мои дядя, Фросенька и детки!

Трудно передать с какой радостью я получил и прочитал весточку из далёкого моего дома. Как же это приятно, когда тебя помнят, любят и ждут. Как я счастлив, что в моей большой семье всё благополучно и молю бога, что бы дядя меня дождался, ведь в воздухе запахло весной и все поселенцы ждут оттепели. Милая Фросенька, я потрясён тобой, многие из наших получают письма, в которых их жёны и близкие жалуются на тяжёлую жизнь, бедность, скудность в пропитании, и какого им стоит труда отправить к нам посылку. Я восхищаюсь тобой моя жёнушка, твоей сноровке и хозяйственности, трудолюбию, и смелости в принятии решений… Фросенька, из твоего письма я понял, что дети находятся в добром здравии, хорошо учатся и являются твоими надёжными помощниками. Мне очень приятно, что мой дядя, да, продлит бог ему годы жизни, так гармонично влился в вашу семью, я очень ценю его участие в вашей судьбе. Кто бы мог подумать, что мой дядя Вальдемар, который в своё время заменил мне отца с матерью, теперь стал дедушкой моих детей и я уверен, что во многом благодаря его опеке и воспитанию они выйдут во взрослую жизнь достойными людьми…»

Часть письма Фрося прочитала скороговоркой, даже пропуская некоторые слова и слегка зардевшись. Потому что, отдельным абзацем шло обращение к ней, в котором было столько нежных слов любви и благодарности за её верность, отзывчивость, доброту. Он снова и снова возвращался к тому, что, как высоко он оценивает её хозяйственность, сноровку и предприимчивость. Особую благодарность выражал за посылку, все вещи и продукты пришлись кстати, а про сало высказался так, что Фрося радостно заулыбалась, когда прочитала:

«Дорогие мои люди, я резал сало на кусочки и душа моя наполнялась непередаваемым теплом, ведь его касались милые мне руки, а последний кусочек был самым вкусным, этот вкус я буду ещё долго помнить…»

Фрося повернулась к Стасику и поцеловала его в щёку, а тот только передёрнул плечами:

— Ну, мам, брось ты свои нежности, я что маленький.

— Нет сынок, такое маленький не придумает.

Дальше в своём длинном письме, Алесь просил Фросю не горячиться и сто раз обдумать прежде, чем решиться ехать к нему в Таёжный.

Он предупреждал насколько это сложно и как может плохо сказаться на будущем детей, хотя для него это было бы подарком судьбы. Фрося читала эти слова и весело посматривала на детей, а те ей в ответ улыбались. Вот, письмо дочитано, дети с матерью стали бурно обсуждать прочитанное, даже сдержанный Стасик и тот, стал выражать радость, что их затея удалась. На это Аня ему заметила, что бы он был такой умный в техникуме, а то уже три дня бьются с одной и той же задачкой по алгебре. Андрей, так вовсе начал пространно распространяться про то, как они скоро поедут с мамой в Сибирь, где будут делать пересадки, какие города будут проезжать и как он с папой будет ходить на охоту и рыбалку… Аня даже закрыла ему ладошкой рот, а Стас погрозил кулаком. Сквозь этот радостный шум вдруг все услышали громкий вздох Вальдемара и как по команде обернулись в его сторону, и увидели, что его лицо расслабилось, рот открылся, а два широко открытых глаза незряче уставились в потолок в последнем обращении к богу…

В последний путь проводить бывшего ксёндза на старое католическое кладбище пришло достаточно много людей. Бывшие прихожане на поминках тепло вспоминали отца Вальдемара, его проповеди, отзывчивое сердце и беззаветное служение богу. Закончились поминки, все разошлись, только Фрося сидела за разорённым столом, уронив голову на руки и тихо с подвыванием плакала. Никто её не трогал, Оля с Аней убирали со стола посуду и оставшиеся продукты, стараясь при этом громко не бренчать, а Стасик с Андреем разбирали, уносили в сарай столы и лавки.

Прошло девять дней, в узком семейном кругу отметили эту скорбную дату и Фрося одна отправилась на кладбище навестить, поговорить с Вальдемаром, как она это делала с ним живым все последние двенадцать лет. Даже своей смертью он как бы освободил дорогу для Фроси, что бы она могла осуществить задуманное, поехать к его мальчику оказавшемуся в таком тяжёлом положении…

Глава 57

Закончилась пасхальная неделя, а за ней подступила посевная, но на этот раз Фросе некогда было особо заниматься огородом, она совсем закинула базар, все помыслы и поступки закрутились вокруг предстоящего отъезда к Алесю.

В первую очередь надо было подумать о получении разрешения на въезд в зону поселения. Она записалась на приём в КГБ к знакомому ей начальнику, Владимиру Ивановичу. И снова тот же кабинет, те же пристальные глаза буквально пожирают её взглядом. Фрося не отводя от него своих сапфировых широко распахнутых глаз, поведала, в чём заключается её просьба:

— Владимир Иванович, я бы хотела к середине лета уже отправиться вместе с сыном к мужу в Сибирь, очень вас прошу, не тянуть с запросом. И в свете последних событий, происходящих в нашей стране, хотела бы ходатайствовать перед властями, чтобы вернуть доброе имя моего мужа, ведь я нашла несколько свидетелей его подпольной деятельности…

Молодой человек поднялся с кресла, обошёл стол, заложил руки за спину и стал нервно ходить взад-вперёд за спиной Фроси. После долгого молчания он, наконец, заговорил:

— Уважаемая Фрося, я думаю, что разрешение на поездку к Алесю Цыбульскому ты получишь, но это займёт какое-то время. Заявление с ходатайством о реабилитации надо написать, приложить документы и имена свидетелей и где положено, разберутся в этом вопросе.

Но сейчас не для протокола, ты только мне скажи, зачем тебе это надо, столько мороки, столько проблем, ехать к чёрту на кулички за лишениями к человеку с которым переспала несколько раз, к человеку который за двенадцать лет неизвестно в кого превратился, бросать хозяйство, достаток, привычный уже образ жизни. А я тебе предлагаю всё оставить, как есть и своё покровительство…

И с этими словами плотно положил ладони к ней на плечи. Фрося не вскочила, не закричала, осталась сидеть, как сидела, только руки лежавшие на коленях сжались в кулаки.

Не поворачивая головы, она заговорила:

— Быстренько сними свои нахальные, похотливые руки с моих плеч гражданин начальник, покровитель одиноких, обездоленных баб. Привыкли тут, что мы рта боимся открыть. Вам плевать на наших детей, на наши натруженные спины и руки в мозолях от тяжёлой, часто не женской работы. Вам стоит закорючку поставить и мы уже в Сибири. Ты можешь сейчас лишить меня возможности поехать к любимому и замечу, не на курорт, человеку, который под страхом смерти выполнял задания подполья в логове у врага, а его, толком не разобравшись, запёрли на длительный срок в неволю, на медленную смерть, от жены, от детей, от нормальной жизни. Так почему не воспользоваться бабёнкой и не предложить ей покровительство в постели, а куда она денется, раздвинет ноги, жить то хочется. У баб, ведь за детей сердце болит и страшно до жути, оказаться в лапах органов. Найдутся такие и немало, что примут изголодавшего кобеля в объятия, а куда нам деться. Но не на ту нарвался начальничек, не сделаешь то, что тебе положено сделать, так я на тебя управу найду, не те времена, кое-что тоже понимаем и слышали. А если всё же удастся тебе угробить мои надежды и своей властью ещё больше обездолить бабу, так я тебя из-под земли достану, своими вот этими руками, перелопатившими гектары земли, перевернувшими тонны навоза, шею твою перекручу, как курёнку!..

Последние слова она уже не говорила, а шипела. Молодой начальник уже давно убрал руки с её плеч, обошёл стол и уселся на своё место. В комнате воцарилась зловещая тишина, которую через пару минут нарушил, взявший себя в руки Владимир Иванович:

— Так вот, уважаемая Фрося, я тебе ничего не говорил, а ты мне ничего не отвечала. В самое короткое время тебе придёт разрешение на въезд в зону поселения, я сделаю для этого всё, что от меня зависит. Что касается апелляции, то это решается на верхах, приноси ходатайство, в том виде, как я тебе говорил раньше, пошлю в инстанции без промедления…

Он вновь устремил на Фросю свой пристальный взгляд, но на этот раз на губах его играла чуть заметная дружелюбная улыбка:

— А ты баба-гром, уважаю, ступай и не серчай на меня, ты мне с первого взгляда понравилась, но не с того края я к тебе подъехал, а может быть, и нет того края, с которого можно к тебе подойти. Повезло твоему муженьку, не часто встретишь таких верных и смелых баб.

Он кивнул Фросе, дав понять, что визит окончен. Она поднялась и пошла к дверям, и уже взявшись за ручку, произнесла:

— А я думала, что отсюда сама уже не выйду, выведут.

И широко улыбнулась молодому человеку, провожающему её совсем не казённым взглядом.

Глава 58

После посещения Комитета Госбезопасности Фрося утвердилась во мнении, что проблем с поездкой к Алесю не будет и она начала улаживать намеченное в хозяйстве и с детьми.

Отослав Алесю вторую посылку уже с вещами необходимыми в летний период и кое-какими продуктами, она на этот раз не стала рисковать золотой монетой. Кто знает, может так случиться, что они с Андреем раньше посылки прибудут в тот далёкий и манящий посёлок Таёжный.

В письме к Алесю, она с прискорбием сообщила о смерти Вальдемара, но не словом не обмолвилась о том, что ждёт разрешения на въезд в зону поселения и конечно о том, как она не дождётся минуты встречи с ним. Кто его знает, как всё удастся осуществить и когда, не стоит зря волновать любимого, ему и без этого не легко. Да и честно она себе признавалась, что хочет нагрянуть к нему, как снег на голову, вот, будет сюрприз…

Отсеявшись на своём не маленьком огороде, отправилась в Вильнюс, надо было срочно решить вопрос с Анечкой. И, вот новая встреча с весьма уже постаревшим раввином Рувеном, который как всегда тепло и приветливо встретил Фросю, и внимательно выслушал её рассказ, вникнув в суть проблемы. Что касается продажи золотых вещей или монет, то сразу предложил обратиться к Ицеку, у которого, он уверен, сохранились связи Соломона. А вот на счёт проживания и опеки Ани ответить однозначно в данный момент не мог, но был уверен, что они найдут выход. Он велел Фросе прогуляться по Вильнюсу, а пока займётся этим делом, надо с кое-с кем посоветоваться. Фрося не долго думая сразу же пошла к Ицеку, попробовать решить проблему с золотом. Тот встретил её приветливо и радостно, несмотря на недовольные косые взгляды его жены, которые сразу же потеплели после того, как Фрося вручила ей авоську с продуктами.

Пока «сердечная» Клара устраивала их на кухне, Фрося быстро шёпотом поведала Ицеку о цели её визита и тот заверил, что проблем не будет, пусть привозит, всё будет устроено, не хуже, чем было при дедушке Соломоне. Вскользь она поделилась по-дружески о проблеме с Анечкой, в то же время не допуская мысли, что может оставить девочку у него. В небольшой захламлённой старой мебелью квартире Ицека уже бегало двое маленьких детей. Как же не хотелось Фросе, чтоб Анютка превратилась в няньку, ведь её доченьку ожидали два последних класса школы, а впереди по плану институт. Ицек вдруг встрепенулся:

— Моя мама живёт одна в двухкомнатной квартире и как мне кажется, с удовольствием взяла бы на проживание к себе девочку такого возраста. Она постоянно жалуется, что неважно себя чувствует и нуждается, как в помощнице, так и в напарнице, потому что из дому почти не выходит.

Я почти каждый день к ней забегаю, приношу продукты и всё, что ей необходимо. Моя мама, человек странный, но добрый, а болезни придумывает себе от скуки, она достаточно образованная и я почему-то уверен, что они с твоей Анюткой вполне поладят.

Фрося первый раз услышала от Ицека такую длинную речь, и улыбнулась.

— Я поговорю с Рувеном, что он мне предложит и очень может быть, что уже сегодня познакомимся с твоей мамой.

Фрося приняла к сведению этот вариант, инстинктивно она почувствовала, что это то, что ей нужно.

Но всё же решила дождаться, что посоветует раввин. Вернувшись в синагогу, она узнала, что у Рувена варианты ещё хуже, везде семьи с детьми, а определять дочку в няньки она категорически не хотела. Она собиралась оставить для дочери приличные деньги, что бы та не испытывала нужды ни в питании, ни в одежде, ни в мелочах. Фрося рассказала Рувену про предложение Ицека и тот радостно улыбнулся, похвалил её за проявленную инициативу, сказал, что этот вариант наиболее подходящий, что он знаком с мамой Ицека, она хоть и со странностями, но очень добрая, покладистая женщина.

С этим Фрося и вернулась в Поставы, отложив визит к маме Ицека на следующий раз, когда приедет уже с Аней.

Глава 59

Лето пришло в Поставы обычной для этого времени и региона погодой. Солнечные дни сменяли дождливые, вокруг всё зеленело и цвело, радуя взгляд. Старшие дети Фроси готовились сдавать экзамены за восьмой класс и Аня насела на Стасика не шуточно. Парень жаловался маме улыбаясь, что у него уже болит спина и затылок от затрещин сестры. Фрося с Олей утрясали последние вопросы с хозяйством, ведь отъезд уже был не за горами и они решили, что забьют только одну свинью, что бы можно было взять сало и мясо в дорогу, а оставшееся пойдёт на пропитание здесь Стаса.

Соседка заверила, что присмотрит с помощью мальчика за остальной живностью, не стоит пока избавляться от неё, кто знает, как ещё всё повернётся. Оля успокоила подругу, что по мере возникновения надобности, они уже со Стасиком решат как распорядиться второй свиньёй и курами.

Решение поехать в Сибирь к мужу старшей подруги, вызывало у Оли восхищение и любопытство, Фросе было нелегко устоять под градом ее бесконечных вопросов, на многие у неё самой не было ответов. К середине лета всё завертелось с невероятной быстротой. Экзамены в школе позади, Аня стала круглой отличницей, а Стас с помощью сестры вышел в середнячки и тут же сдал успешно экзамены в техникум.

Теперь счастливый парнишка возился во дворе и в кузне, где устроил свою мастерскую. Фрося категорически запретила выкидывать кресло Вальдемара и они перенесли его в избу, Стасик теперь стал полноправным хозяином кузницы. Тут и подоспело сообщение о том, что Фросе с Андреем разрешено воссоединиться с Алесем, с правом проживания в посёлке Таёжный и подготовка к отъезду пошла полным ходом.

В первую очередь Фрося опять отправилась в Вильнюс, чтобы познакомиться с мамой Ицека.

Аню она решила пока не брать с собой, хотелось самой осмотреться, чтобы зря не травмировать девочку.

Она взяла три монеты из тайника Вальдемара, ведь ей сейчас нужна была очень большая сумма наличных денег — предстоит далёкая дорога и проживание в Сибири, определённую сумму надо было оставить Стасу у Оли и немало средств надо было для того, что бы определить Аню, устроить её быт, и мало ли какие возникнут ещё траты…

Ицек без лишних разговоров отнёс куда надо золото и принёс Фросе огромную сумку наличных денег, и спрятал у себя в сейфе в сапожной мастерской, которая находилась в подвале дома, где он проживал. После того, как операция с обменом была успешно завершена, он повёл Фросю, знакомиться и окончательно договариваться о проживании Ани, со своей мамой. Ицек отпёр своим ключом входную дверь, провёл Фросю через длинный коридор в большую комнату, служившей залом, спальней и кабинетом для пожилой женщины.

В огромном кресле, обложившись книгами, газетами и каким-то рукоделием сидела дородная матрона в атласном халате. На могучую грудь спускались два, а то и три подбородка, на крупном носу сидели, как влитые роговые очки. Женщина посмотрела вначале на входящих через стёкла очков, а потом поверх их и заговорила первая, картавя и проглатывая букву л:

— Ну, здгасте, здгасте, Ицечек, я так понимаю, что это и есть мама той несчастной девочки, котогая будет жить у меня. Кгасивая, ничего не скажешь, кгасивая женщина. Деточка, меня зовут Бася, как ты могва догадаться, я и есть мама этого шлемазэва, гаспгекгасного сыночка, будь он только жив и здогов. Пгисаживайся, пгисаживайся догогуша… Сынок, сдевай нам чаёк и пгинеси что-нибудь пегекусить. Скажи мивашенька, девочка умеет убигать в квагтиге, пгиготовить покушать, она чистоповотная?… я очень не люблю ггязнуль.

Ицек смущённо смотрел на Фросю, а та только улыбалась, ей почему-то сразу понравилась эта женщина и у неё отлегло от сердца, она поняла, что её девочке будет здесь хорошо.

Бася явно была очень словоохотлива, но ведь её доченьке тоже в «карман за словом не клади»…

Глава 60

Кто бы мог подумать, но Фрося с лёгким сердцем собиралась покинуть свой дом и такое хорошо налаженное хозяйство. Нет слов, сердце болело за старших детей, которые, как не крути, всё же были ещё очень молодыми для самостоятельной жизни, но она свято верила, что это ненадолго. Ходатайство в высшие инстанции о разбирательстве в деле Алеся Цыбульского уже пошло по назначению, об этом ей сообщил Владимир Иванович, когда она явилась к нему за документами на въезд и проживание в Таёжном вместе с мужем.

В середине августа Фрося с Аней собрали скромный чемоданчик с вещами девочки и отправились в Вильнюс устраиваться на новом месте, а это было, ох, как не просто. Надо было окончательно оговорить все условия проживания у Баси, записаться в школу, желательно в русскую, ведь изучать по полной программе литовский язык уже было поздно. Фросе ещё предстояло решить вопрос с финансами и от этого тоже пухла голова. Анюта ещё была очень мала для того, что бы решать это самостоятельно, а кому поручить эту миссию?!.. Оставить деньги у Баси явно было не целесообразно, та далека была от хозяйственных проблем, жила в своём налаженном мирке, рассчитывая полностью на опеку сына. Можно и нужно было бы доверить эти функции Ицеку, надёжней товарища трудно было ещё сыскать, но при наличии такой сварливой и жадной жены это было крайне сложно. Раввин Рувен был уже очень стар и болен, вешать на его голову эту проблему Фрося не хотела, да и трудно ему было бы этим заниматься, а вот посоветоваться можно… Ранее предупреждённый телеграммой Ицек встретил их на вокзале. Дело в том, что в руках и на плечах пассажиров были неподъёмные сумки и мешки.

Фрося везла для своей девочки и её хозяйки гору продуктов из собственного хозяйства, с таким грузом она не могла расхаживать по городу, а надо было дотянуть до места. Ицек всегда весёлый и доброжелательный, когда рядом не было его «чудесной» жены, смеялся от души, глядя на эту картину:

— Фрося, ты думаешь, в Вильнюсе исчезли продукты из магазинов или этого хватит на всю жизнь?!

Та, пыхтя под грузом сумок в двух руках, отшучивалась:

— Ну, пусть хоть недолго Аня побалует Басю моими разносолами, тут и на твою долю рассчитано.

— Ах, брось, моя Кларочка всё равно сгноит от жадности, пусть лучше всё останется у мамы.

Он взвалил часть неподъёмного багажа на себя и они вышли с вокзала в город, взяли такси и поехали к его матери. Зайдя в квартиру, увидели Басю на том же месте в кресле, в окружении того же набора её увлечений, как будто и не прошёл месяц с момента, как они расстались. На этот раз она не осталась сидеть в кресле, а кряхтя медленно поднялась и пошла на встречу гостям:

— Здгасте, здгасте! Ах, деточка, какая ты худенькая, кгасивенькая, настоящая идеше мейдул! Какие гвазки, какая стгойная фигугка!

Не обращая внимания на сына с Фросей, она взяла Аню за руку и повела предназначенную для неё комнату.

— Смотги догогая, это твоя кговать, в этой пововине шкафа будут твои вещи, а в дгугой мои, ты не пегеживай, поместимся, сколько мне уже надо, пагочка тгусов и пагочка хаватов… Сюда, в этот угоу, твоя мама купит тебе стоу, где ты будешь девать угоки. Мой шлемазл повесит над ним поуки для книг, я думаю, что тебе будет у меня хогошо. Зови меня тётя Бася.

Ты не знаешь идиш?!.. я тебя быстгенько научу.

Фрося с Ицеком только переглядывались и улыбались, слушая многословную пожилую женщину.

Аня подбежала к маме, обняла и зашептала сбивчиво:

— Мамочка, лучше и придумать нельзя, тут здорово, я согласна здесь жить, а тётя эта, просто чудо…

Оставив большую часть продуктов и Аню у Баси, Фрося с Ицеком отправились к нему домой, надо было вручить привычную авоську с Фросиными разносолами, его жене, что-то всё же достанется её мужу и детям. Главное, надо было замаслить Кларочку подношением и тогда она не будет пилить мужа за то, что он уделяет много внимания, по её понятию, чужим людям. После того, как хозяйка получила в свои руки продукты и удалилась на кухню, Ицек с Фросей спустились в подвал, где располагалась сапожная мастерская, хозяин отпёр большим ключом потайную дверь за шкафом и достал объёмную сумку с деньгами за золотые монеты:

— Фросенька, ты не волнуйся, те люди с кем я связывался, расплатились честно и тут поставим точку, мне за мои хлопоты ничего ты не должна, даже на этом не настаивай, а особенно, не упоминай об этих деньгах при моей жене…

В подвале их дома у него была своя сапожная мастерская, где он чинил обувь, а для знакомых и доверенных лиц выполнял индивидуальные заказы, из-под его искусных рук выходили прекрасные зимние сапоги, туфли и босоножки, поэтому он в деньгах особенно не нуждался. С сумкой набитой деньгами они отправились в синагогу к старому раввину, который как всегда очень тепло встретил молодую женщину. Фрося изложила ему суть своей просьбы, посетовав, что с этим, ей здесь в Вильнюсе больше не к кому обратиться. Рувен надолго замолчал, закрыл глаза и погрузился в раздумья. Наконец он встрепенулся:

— Доченька, мне очень приятно, что ты вверяешь нам судьбу девочки, которая так дорога тебе, мы, безусловно, проявим к ней максимум внимания и окажем всевозможную помощь.

Я не могу и не хочу хранить деньги в синагоге, и поэтому дорогой Ицек, их мы доверим твоему сейфу.

Ты будешь приносить мне определённую сумму раз в месяц, а мы с девочкой будем разрешать её проблемы и тратить деньги по уму.

У меня есть подходящие женщины на примете, которые с радостью отзовутся на мою просьбу и купят, когда это будет надо необходимое для неё. Девочка может приходить ко мне в любое время, я, если ты не возражаешь, потихоньку введу её в курс иудаизма и истории еврейского народа… Ну, а остальное решайте с Ицеком и Басей…

И он ласково улыбнулся Фросе.

Та, в свою очередь, тепло улыбнулась в ответ:

— Уважаемый Рувен, если бы я была против, то не привезла бы к вам девочку на бат-мицву.

Простите, если не правильно произношу это слово…

Раввин засмеялся:

— Такую гойку я бы мог многим еврейкам поставить в пример.

И снова они в квартире у Баси, где застали просто идеалистическую картину — девочка и пожилая женщина сидели напротив друг друга, пили чай из больших старинных кружек из фарфора в прикуску с вареньем, конфетами и пирогом с маком. С первого взгляда, было ясно, что они нашли общий язык и от этого у Фроси стало легко на сердце, и она с оптимизмом посмотрела в будущее. Закрывшись в спальне Ани, Ицек с Фросей распределили деньги по двум сумкам.

В последний момент Ицек отделил пачку денег, которые он должен был взять с собой на хранение и затолкал в сумку к Фросе:

— Фрося, тебе эти деньги в ближайшее время будут намного нужней, а здесь на месте мы разберёмся, в обиде никто не останется.

И с этими словами он покинул квартиру мамы, ведь завтра их ожидало столько дел. На решение насущных проблем пошли связи, деньги и личное обаяние.

В считанные дни вопрос с пропиской и с устройством в школу были благополучно разрешены. В предназначенной для Ани комнате разместился письменный стол, а над ним книжные полки, источали приятный запах новой мебели. Мать с дочерью увлечённо бегали по магазинам.

Фрося прикупила для девочки необходимую одежду и обувь, школьные принадлежности и всякие мелочи, на что у неё хватило фантазии и житейского опыта.

И, вот наступил момент расставания.

Мать с дочерью уселись в комнате Ани на кровать, взялись за руки и не знали, что друг другу сказать перед долгой разлукой. Потом крепко-крепко обнялись и заплакали навзрыд, как две взрослые женщины. Да, Аня начинала уже вполне взрослую самостоятельную жизнь.

Глава 61

К сожалению, не всё в жизни складывается так, как задумывает человек, так и в случае с Фросей.

Лето стремительно таяло, а подготовке к отъезду, казалось не будет конца.

Наконец, приступили к последнему этапу, сбору сумок в далёкую и трудную дорогу.

Надлежало всё продумать досконально, столько всего необходимо было взять с собой, но, к сожалению, многое всё же пришлось оставить в Поставах.

Вещей и продуктов набралось столько, что рассчитывать на свои силы было не реально, а учитывая пересадки, то вовсе утопия.

Хозяйственный Стасик взялся за упаковку, пытаясь равномерно рассредоточить поклажу, но как он не старался распределить всё самое необходимое, всё равно богаж получился чуть подъёмный.

На долю Андрейки, достался большой вещевой мешок и две не столь тяжёлые сумки с продуктами на ближайшие дни в дороге.

А про то, что нужно было тянуть на своих руках и плечах Фросе, и говорить не приходится, ведь ехали они не на один месяц, а учитывая суровый климат Восточной Сибири, пришлось запастись изрядным количеством тяжёлых тёплых вещей.

Немалые деньги, что они брали с собой, припрятали в разных местах, не дай бог, что случится, пропажа не будет столь катастрофической. Большую часть крупных банкнот и ещё одну заветную монетку Фрося положила поближе к своему телу, так будет надёжней, ведь, по всей видимости, им в дороге предстоит провести больше десяти суток, от этой мысли кружилась голова, но ближайшая встреча с любимым затмевала все предстоящие тяготы пути.

Накануне отъезда приехала домой Аня, проститься с мамой и братом, кто знает насколько растянется предстоящая разлука, а от мысли о растовании с матерью у дочери на глазах выступали слёзы, но она их тщательно скрывала, что бы не расстроить до конца и так измотанную до предела нервами мать.

Ночь перед отъездом Фрося спать так и не легла, всё старалась напоследок прибрать, устроить и дать распоряжения.

Она, буквально, задёргала Стасика с Аней, а больше всего подругу Олю, что им уже хотелось помахать вслед уходящему с ней поезду.

Перед тем, как выйти из дому, мать обняла своих старшеньких и залила слезами светло-русую и чёрненькую головку.

Где-то в глубинах сознания она понимала, что поступает не совсем правильно, руководствуясь не здравым смыслом, а импульсами.

Прощание вышло скомканным, поезд идущий до Москвы в их Поставах останавливался всего на две минуты.

Стасик только успел поднять сумки в тамбур и спрыгнуть на платформу, а уже состав тронулся, только и осталось провожающим и отъезжающим помахать друг другу руками.

Вряд ли Фрося с Андреем когда-нибудь смогут восстановить в памяти все тяготы их невероятного путешествия. Трудная пересадка в Москве, затем многодневный переезд до Иркутска, потом ещё одна пересадка и многочасовое томление в общем вагоне до Благовещенска, и вот десятидневный железнодорожный путь их окончен. Теперь по разбитым дорогам им предстояло добраться до затерявшегося в тайге посёлка с прозаическим названием Таёжный.

Фрося усадила на сумки крайне измученного Андрея, а сама побежала на поиски попутного транспорта, потому что, как она выяснила, автобус ходил в тот посёлок только через день и именно сегодня его не было. Без всякого смущения, не скупясь на щедрые посулы и улыбки Фрося обращалась ко всем, кто попадался под руки, а таких было не так уж много, Сибирь не слишком заселена народом.

На эту активность в поисках попутного транспорта подхлёстывало измученное лицо сынишки и желание быстрей упасть в объятия к любимому человеку.

И, как часто в её жизни бывало, опять повезло, довольно скоро она нашла водителя старенького газика, который ехал в нужном им направлении, и только за пятьдесят километров сворачивал в другую сторону. Фрося пустила вход своё обаяние, деньги и прикупив солидную выпивку, разрешила эту сложную, казалось бы не решаемую задачу, водитель взялся всё-таки довести до самого дома мужа этой ладной и щедрой бабёнки. Фрося с Андреем с воодушевлением погрузились в кузов дребезжащей от старости и разбитых дорог машины и двинулись отмерять последние до встречи с Алесем добрых три сотни километров. Осознание того, что уже близок конец их мучениям и предвкушение близкой встречи, не дали им раскиснуть окончательно. Быстро темнело, в воздухе уже вовсю ощущалось веянье приближающейся осени.

Несмотря на жуткую тряску, неудобство и холод, уставшие мама с сыном укрылись брезентом, обнялись, и крепко заснули под завывание мотора, и свист встречного ветра. Уже далеко затемно въехали в посёлок, газик затормозил возле довольно большого и добротного дома, из окон которого лился тусклый свет на улицу. Кроме этого света из окна и звёзд на небе не было вокруг никакого другого освещения. Фрося резво выпрыгнула из кузова на землю и стала топать и махать руками, разгоняя застоявшуюся кровь в ногах и теле. Она подала руки сонному Андрею и тот тут же очутился рядом с мамой. Вышедший из кабины шофёр помог спустить на землю сумки, получил расчёт и довольный быстро удалился, запачкав воздух выхлопными газами.

На шум из дома на крыльцо вышла, накинув телогрейку на плечи, совсем ещё не старая женщина. Вот, тебе и бабка! Предчувствие беды и ревность больно хлестнули плетью по сердцу Фроси. Стоящая на крыльце женщина пыталась разглядеть приехавших в тусклом свете пробивавшемся из окна:

— Откуда будете таковские и до кого приехали?

Фрося подошла почти вплотную, подняла голову, стараясь получше разглядеть хозяйку избы и сдерживая себя, спокойно спросила:

— Простите, Алесь Цыбульский здесь проживает?

Та, высокомерно передёрнула плечами, приоткрыла дверь и в образовавшуюся щель нараспев позвала:

— Алеська, тут до тебя приехали, соизволишь выйти или как?…

В появившемся рядом с женщиной на крыльце мужчине Фрося с большим трудом узнала своего мужа. Хоть и плохо было видно, но она сразу разглядела нынешнего Алеся, прежде высокий стройный с благородной статью, а сейчас на них смотрел удивлённо и со страхом, сутулый, с крутыми залысинами, с непонятной всклокоченной бородой пожилой человек. Фрося в упор уставилась на мужчину, о встрече с которым мечтала больше двенадцати лет. Она приросла к месту, не смея сделать шаг на встречу, язык будто присох к нёбу, а тело налилось свинцом. Хозяйка избы, наконец, прервала явно затянувшееся молчание и спросила:

— Знакомые, что ли?

На этот раз Алесь разомкнул уста и заискивающе быстро проговорил:

— Александра Кирилловна, это моя жена с сыном приехали ко мне…

Женщина хмыкнула, резко развернулась в сторону двери и кинула ехидно через плечо:

— Вот, и принимай в своих хоромах, а в моей избе им делать нечего…

Дверь с резким стуком закрылась за спиной Алеся. Фрося по-прежнему стояла не шевелясь, продолжая рассматривать возведённого на невероятные высоты ею человека, а тот на ватных ногах одолев четыре ступеньки крыльца, подошёл к жене, неловко обнял, и ткнулся лицом в плечо.

Глава 62

Из ступора их вывел голос Андрея, он дёрнул Фросю за рукав:

— Мама, мне холодно и я хочу кушать…

Фрося отшатнулась от Алеся, взяла за руку сына и подвела к отцу:

— Ну, знакомьтесь, это Алесик твой сын, которого ты, конечно же, не узнал…

Она горько усмехнулась.

— И в этом нет ничего удивительного, ведь Андрейка за это время так вырос.

Когда ты его видел в последний раз, ему было всего полтора годика, помнишь…

Затем она повернулась к мальчику:

— Андрейка, а это твой папа, с которым тебе предстоит познакомиться и я надеюсь, что он нас совсем не разочарует…

С этими словами она подтолкнула друг к другу отца и сына. Алесь неловко обнял мальчика, гладя и похлопывая его по худеньким плечам, слов он явно не находил. И опять заговорила Фрося:

— Итак, горячей встречи не получилось, на которую мы очень даже рассчитывали, но нас сейчас больше всего волнует ближайшее будущее. Понятно, что у твоей хозяюшки мы остановиться не можем. Похоже, ты не очень то верил, что мы приедем к тебе, спокойно пригрелся около мягкого бока молодухи. Дура, я дура, навоображала себе неизвестно чего, сколько впустую растраченных лет ожидания, сколько пролитых горьких слёз, и сколько навыдумывала детям про любящего и благородного отца.

Лучше я бы и дальше жила фантазиями и согревала ими детей, а не бросила на произвол судьбы подростков, и хорошо налаженное хозяйство.

Даже представить не могла, что будет такая встреча и такой приём, а ты, поэтому так и отговаривал в последнем письме, а я всё сводила к твоему благородству.

Ладно, что сейчас пережёвывать, разбираться во всём будем потом, а пока подскажи вариант, где мы с Андрейкой сможем нормально переночевать, не ходить же мне по хатам и набиваться на постой.

Алесь оглядел внушительную горку сумок, кивнул, мол подождите и зашёл в избу, из которой вскоре вернулся к ним, обутый в кирзовые сапоги, в потёртую телогрейку и с кепкой на голове, и завернул за дом к сараю. Через короткое время он вывел оттуда лошадь, запряженную в подводу. Фрося с помощью Алеся и Андрея погрузили на неё сумки и зашагали рядом с груженой подводой вдоль чуть виднеющихся в темноте домов посёлка. За время всего пути они не произнесли не одного слова, даже говорливый Андрейка проглотил язык от непонимания ситуации, ещё добавились к этому голод и усталость. Где-то через четверть часа добрались до двухэтажного здания, освещённого тусклым фонарём над входом, в свете которого можно было прочитать вывеску «Дом колхозника». Наказав Андрею караулить подводу, Фрося с Алесем зашли внутрь здания и увидели мужичонку с протезом вместо ноги, спавшего на стульях около входа. Услышав хлопнувшую за ними закрывающуюся дверь, он сел, протёр кулаками глаза и уставился пьяненькими глазами на вошедших:

— А, учитель, какими ветрами и что за бабёнка рядом с тобой?

Алесь объяснил:

— Привет Кузьмич, это моя жена приехала с сыном издалека.

Ты же понимаешь, что мне некуда их определить на ночлег, окажи, пожалуйста, услугу…

— Так не положено чужих селить, это же постоялый двор для колхозников и командировочных. Сам понимаешь, будут у меня неприятности, а потом отдувайся, ещё и место могу потерять, а куда я без ноги работать смогу пойти?!..

Пока комендант гостиницы бубнил всё это и другое, пока Алесь его увещевал, Фрося сбегала к подводе и вернувшись, водрузила на стул рядом с мужичком бутылку водки и кусок сала. Глазки у того сразу прояснились, на губах появилась плутоватая улыбка и уже совсем другим голосом он заявил:

— Ну, куда я от вас денусь, неужто оставлю бабу с пацаном на улице, возьму всю ответственность на себя, чай мы не люди, чай не понимаем, а начальству про то и знать не надо.

Занимай доченька комнату на втором этаже под номером два, она большая, санузел рядом и кран с водой. Надеюсь, документы в порядке, а то сами понимаете, посёлок у нас такой, много ссыльных и поэтому милиция поинтересуется, кто и откуда, а если что не так, так отдуваться то мне.

Фрося заверила, что у них полный порядок с документами, есть разрешение на въезд и проживание в посёлке и она надеется, что они у него надолго не задержатся.

Втроём быстро подняли сумки в предложенную им комнату и Фрося мгновенно распорядилась:

— Андрейка, располагайся пока без меня, сходи в туалет, помойся с дороги, как-никак больше десяти дней тело воды не видело.

Приготовь нам что-нибудь на ужин, сходи к коменданту за чайником, тот обещал, а я пока провожу папу, ему нельзя здесь оставаться на ночлег.

Выйдя из гостиницы на улицу, Фрося уселась на подводу и показала Алесю на место рядом с собой:

— Так вот, мой дорогой муженёк, я не буду разбираться в твоих отношениях с той бабой, надеюсь, разберёшься за ночь сам. Завтра я найду для нас жильё и тогда состоится думаю, нормальная встреча, а будет ли совместная жизнь или расставание решим позже, с плеча рубить не хочу. Как я понимаю, ты работаешь в школе учителем, молодец, хорошо устроился, не тайгу рубишь. Я осознаю, прошло двенадцать лет, ты многое пережил и могу только представить, как тебе было больно терпеть несправедливость, но ты же вышел из войны с руками и ногами, не слепой, не глухой, и за это возблагодарим бога. Ничего не говори мне сегодня, не надо мне клятв и обещаний, завтра будет наша встреча, может быть, мы и забудем про сегодня, спокойной ночи…

Фрося спрыгнула с подводы и не оглядываясь, вошла в гостиницу.

Глава 63

Фрося вернулась в гостиницу, поднялась в свою комнату, ей хотелось не плакать, а выть и биться головой о стену. Около стола хозяйничал Андрей, на тряпице уже лежало нарезанное сало и лук, солёные огурцы и ломти чёрствого серого хлеба, рядом стоял старенький закопчённый чайник и две эмалированные кружки. Несмотря на то, что настроение у женщины было на грани панического, голод всё же не тётка и они приступили не то к обеду, не то к ужину. Скудная трапеза проходила в полном молчании, мать с сыном тщательно жевали опостылевшее за дорогу сало, захрустывая вялым солёным огурцом.

Нет, ни такой ужин в первый день по прибытию они ожидали. И только тогда, когда уже потягивали из железных кружек горячий чай, завели вялый разговор. Порадовались, что, наконец, сегодня поспят в нормальных постелях, без тряски и качки, без шума входящих и выходящих пассажиров…

Андрей сообщил маме, что помылся в довольно сносных условиях и объяснил, как пользоваться туалетом и душем. За едой они лениво переговаривались, вспоминали сумасшедшую дорогу, пересадки, попутчиков, виды из окна поезда…говорили обо всём, только не касались самого главного, их будущего, неприятной и непонятной встречи с Алесем. Мальчик подсознательно понимал, что маме сейчас очень плохо, что она растеряна и расстроена, такой он её никогда ещё не видел, и поэтому не стал касаться того, что неминуемо приведёт к слезам, а этого он совсем не хотел. Ему бы и самому впору расплакаться, потому что в голове был полный сумбур, он не понимал происходящего вокруг него, но было ясно, что всё сложилось не так, как представляла это мама, но Андрей верил, что она обязательно найдёт выход из создавшегося положения, не было ещё такого случая, чтоб она его не находила.

Фрося ушла приводить себя в порядок после утомительной дороги и долгого отсутствия возможностей отдаться благодати воды. Она долго плескалась в горячей воде, смывала накопившуюся за дорогу грязь и усталость, только боль души не могла смыть, и она непроизвольными слезами текла и текла по щекам горькими слезами вместе со струями душа.

Когда чистая и румяная вернулась в их комнату, Андрей уже мирно посапывал в своей кровати, отвернувшись к стенке. Фрося погладила сына по шёлковым после мытья светлым волосам:

— Милый мой мальчик, сколько тебе пришлось преодолеть трудностей, мытарств в поездах и на пересадках, такое и не каждому взрослому одолеть, а он практически не роптал, вместе с ней переносил спокойно все эти тяготы, а всё потому, что их грела мысль о скорой встрече с мужем и папой…

Расстроенная женщина уселась на кровать и стала тщательно расчесывать свои по-прежнему шикарные волосы. Машинально водя расчёской по пшеничным прядям, она думала и думала свою нелёгкую думу. Конечно, можно было бы, несколько дней отдохнуть в этой гостинице и только тогда отправиться в обратную дорогу. После такого тёплого приёма, что устроил им Алесь, это было бы вполне логично.

В конце концов, у неё хватит моральных и душевных сил преодолеть эту тяжелейшую душевную травму.

Справится с этим и Андрей, он всё же ещё ребёнок, а дети быстрей забывают неприятности.

Научится она жить и с разочарованием, как долго жила ожиданием. Ведь она вполне сносно существовала с детьми обеспеченной и налаженной жизнью, у неё было много забот с хозяйством, бойкая торговля на базаре, уважение и любовь детей, хорошие отношения с соседями и многими знакомыми в Поставах, сердечная подружка Оля, что ей ещё не хватало…

Не хватало Алеся, но не этого скрюченного, подавленного, да, похоже, ещё и неверного. Все эти годы его отсутствия рядом, она не помышляла о других мужчинах, ей это было не нужно, душа и тело никогда не загорались на похотливые взгляды, она в корне обрезала попытки ухаживания со стороны некоторых смельчаков, давая им всем понять, что она мужняя и верная жена. Что теперь?!..

Можно конечно вернуться домой, продолжить коротать дни, как делала это раньше, что мало баб живёт без мужиков в это послевоенное время. Дети конечно уже достаточно взрослые, хотя пока очень нуждаются в маме, но ещё несколько лет и все разлетятся из гнезда. Ну, тогда можно хлопотать вокруг внуков, меньше отдаваться тяжёлой работе на огороде и со скотиной.

От всех этих размышлений у неё стало так тоскливо на душе, что захотелось горько расплакаться, но она понимала, что время для слёз не подходящее, что сейчас надо бороться, отчаянно сражаться за себя, за сына, и, возможно, за судьбу Алеся. Не душила больше ревность, обжигала сердце обида, как он мог променять её на какую-то другую бабу, ведь у неё даже мысли о другом мужчине не возникало, а ведь Ицек каким мог быть для неё хорошим мужем, а главное, каким хорошим отцом для её детей и настоящим другом по жизни. Последней мыслью перед тем, как она заснула, была всё же мысль об Алесе, о том Алесе, который во время войны приезжал в деревню и любил её, любил, любил…

Глава 64

Фрося проснулась достаточно поздно, когда розовый рассвет уже заглянул в комнату гостиницы, и осветил убогую обстановку их временного пристанища. Она быстро соскочила с кровати, привела себя в порядок, попила холодного чая остававшегося в кружке со вчерашнего ужина, написала коротенькую записку ещё спавшему сыну и полная энтузиазма, и деятельности вышла на утреннюю улицу, совершенно, незнакомого посёлка. Она не стала ничего расспрашивать у страдающего похмельем управляющего гостиницы и пришедшей на работу уборщицы, ей хотелось самой разобраться в размера, и в повседневной жизни посёлка. Оглядевшись по сторонам, заметила, что в оба края от гостиницы тянулись одноэтажные дома, среди них были добротные хаты и весьма неказистые избёнки. Невдалеке она заметила отделение милиции, куда ей предстоит зайти прописаться, если они останутся здесь в посёлке на долгое проживание. Да, и так стоило дать знать о себе, что она появилась в Таёжном, мало ли что, лучше не ссорится с властями. Обогнув гостиницу, к великой своей радости заметила вывеску «Сельпо» и поняла это шанс, где она сможет получить самую лучшую и надёжную информацию о посёлке, о людях живущих в нём, и, возможно, что-то выяснит о временном жилье и будущей работе…

Фрося целеустремлённо зашагала к магазину. Войдя во внутрь уже открывшегося торгового заведения, сразу заметила за прилавком крепко сложенную молодуху примерно её лет и небольшую очередь с двумя женщинами с кошёлками и милиционером. Все, как по команде обернулись в её сторону, во взглядах читалось явное любопытство. Понятное дело новый человек в их местах, куда по редкой случайности только присылают очередного заключённого из лагеря на поселение. Фрося нисколько не смущаясь, подошла к прилавку и встала в очередь за милиционером, разглядывая полки с небогатым ассортиментом товаров. Продавщица не спешила отпускать стоявшую напротив покупательницу и как можно было, когда глаза неотрывно смотрели на вновь вошедшую. Фрося собралась с духом, вскинув гордо голову, задорно улыбнулась всем присутствующим:

— Меня зовут Фрося, я приехала в ваш посёлок с сыном к находящемуся здесь на вольном поселении, моему мужу, Алесю Цыбульскому, который работает у вас в школе учителем…

Это она выпалила на одном дыхании и сняла все большие вопросы, а малые пусть крутятся у них в головах, на это уже было Фросе наплевать. Женщины сделали необходимые покупки и оглядываясь на новенькую, вышли из магазина. Милиционер, купив пачку папирос, предупредил Фросю, что та обязана в течении трёх дней зайти к ним в отделение прописаться и вышел вслед за женщинами. Фрося и улыбающаяся продавщица остались один на один, что, впрочем, им обеим и нужно было. Работница торговли уложила свои крупные груди на прилавок, подпёрла руками бороду и затараторила:

— Милашенька, а зачем ты приехала в такую глушь, что ты здесь делать будешь, муженёк то твой, похоже, уже пристроенный, Шурка своего не упустит, та ещё стерва. Она работает заведующей столовки, безмужняя, почитай с сорок первого, как овдовела и после этого в её объятиях немало мужиков перебывало, твой тоже угодил на постой и прочее…

В этот момент ещё одна покупательница зашла в магазин.

Ей быстро поведали кто такая Фрося, отпустили товар и продавец заняла свою излюбленную позицию, обласкав пышной грудью прилавок:

— Я не буду понапрасну наговаривать, со свечкой у ног их не стояла, но сама понимаешь, с мужиками то в наших местах после войны не густо, вот эти поселенцы и заполняют холодные постели наших горячих одиноких баб.

Ах, да, прости, совсем заболталась, забыла даже представиться, меня зовут Аглая Никаноровна, можешь просто звать, Глашка. Ты, мне сразу глянулась, красивая, куда там Шурке до тебя, где думаешь жить, чем заниматься?…

Фрося поняла, что нельзя терять время зря, тем более, сама Аглая подтолкнула её к решительному разговору, и кинулась, как в омут головой:

— Глашенька, мне надо в первую очередь найти хорошее жильё, деньги у меня есть, потом можно уже и о работе подумать. Никакого труда я не боюсь, ведь баба деревенская и на огороде могу, и со скотиной, я и в магазине работала, и на базаре торговала, а если надо, могу, убраться, и постирать… Глашенька, ты же работаешь в таком месте, что про всех и про всё знаешь, я тебя очень прошу, помоги с жильём определиться, в накладе не останешься, век не забуду, да и подругами стать можем…

Аглая явно смутилась от напора Фроси и зауважала, заметив, как та не отреагировала на её грязные сплетни о муже.

В открытом взгляде новой знакомой не было мольбы, а житейская деловитость, уверенность в себе, да яркие синие глаза, и приятный голос шедший из груди со странным выговором внушали доверие. Аглая почувствовала, что не может не помочь этой женщине, попавшей в очень нелёгкую ситуацию:

— Так подружка, поболтай со мной ещё часик, думаю, что найдём о чём, нам есть, что друг другу рассказать, а потом должны завести товар, как только приму, закроем лавку и пойдём решать твои проблемы…

И Аглая хитровато посмотрела на Фросю.

Глава 65

Навесив большой замок на двери магазина, Аглая в сопровождении Фроси направилась по центральной улице посёлка, вскорости свернув в тихи переулок.

Продавец магазина, знавшая здесь всех и обо всём, во время их не долгого пути, показывала руками Фросе, где что находится:

— Смотри подружка, вон школа, где твой ненаглядный учительствует, куда и мальчишку своего определишь, а вон там санчасть, мало ли что, но лучше пусть туда враги наши ходят. Видишь то серое здание, это столовка, где Шурочка заправляет, а вон там лесопилка, а за овражкомм слесарная мастерская — вот и все наши достопримечательности…

Через каких-то пять минут они подошли к добротному дому, где оказалось и живёт с мужем и двумя дочерьми новая знакомая Фроси. Аглая усадила гостью за большой обеденный стол и стала метать закуски. На столе появились домашняя колбаса, копчёное мясо, солёные грибочки и огурцы, большая вяленая рыбина, достала из печки чугунок с вареной картошкой, брусничный квас и, наконец, посередине этого изобилия оказалась бутылка водки. Хозяйка сразу пресекла все возражения, налила по пол стакана водочки, размашисто звонко чокнувшись, гранёными стаканами, провозгласила:

— За знакомство!..

После выпитого они дружно налегли на закуску, аппетитно хрустя и пережёвывая вкусные угощения. Аглая быстро налила ещё по четверти стакана и отставила бутылку в сторону, что бы Фрося не сопротивлялась натиску:

— Сейчас ещё по маленькой и будем вести серьёзные разговоры, как водится у нас сибиряков…

У Фроси от выпитого зашумело в голове, тело стало невесомым, лицо расслабилось и жизнь показалась совсем не в мрачных красках.

Она только посетовала, что там, в гостинице остался один-одинёшенек сын. Аглая тщательно закусив, поднялась из-за стола, на её раскрасневшемся лице играла плутоватая улыбка:

— Пойдём, пойдём подружка, я тебе покажу хоромы, которые возможно будут твоими, если ты уладишь отношения со своим муженьком, а я думаю, что уладишь, баба ты бойкая и хваткая, своё не упустишь…

С этими словами они вышли за порог, уже по убранному огороду прошли с полсотни метров и Фросиному взгляду предстала добротная времянка с небольшой горницей, и двумя спаленками. Фрося обратила внимание на наличие русской печи с палатями и выложенной из кирпича плитой для готовки пищи. Аглая не мешала Фросе разглядывать жилище, при этом рассказывая:

— Раньше, до смерти свекрови со свёкром, мы жили здесь со своей семьёй, а уже почитай второй год, как эта времянка пустует, я не хотела пускать сюда чужих людей, зачем мне посторонние во дворе, прибыток малый, а хлопот может быть много, вот, дети подрастают и кто знает, а вдруг понадобится. А тебе сдам жильё с радостью, потому что ты сразу пришлась мне по душе. Я почему-то уверена, что мы будем добрыми соседями и, возможно, хорошими подругами. Можешь не сомневаться, мой муж не будет против.

Всё, чтобы я не делала он одобряет, никак не пойму или я такая справная или ему безразлично, что вокруг происходит…

Ты увидишь, он очень хороший муж и человек, и безгранично любит меня…

Аглая дружеским жестом обняла Фросю за плечи и повела со двора:

— А теперь мне пора возвращаться на работу, а ты беги к сыну и улаживай свои семейные отношения с муженьком, а вечером можете уже перетаскивать свой скарб, и начинать жизнь на новом месте. Ты, подруга не дрейфь, Сибирь слабых не любит, а ты баба сильная и не только физически, но и духом, другая бы уже руки на себя наложила, шуточки сказать, на другом конце света оказаться без кола и двора, без минимальной поддержки со стороны, а сразу же взяла быка за рога…

Аглая заливисто засмеялась:

— Хотя я всё же не бык, а совсем наоборот…

И продолжила хохотать…

Успокоившись, серьёзно заметила:

— К вечеру печь в вашей времянке будет протоплена, а мы будем ожидать вас на ужин, где по русской традиции за столом под водочку познакомимся поближе. Думаю, что мужикам, детям, а особенно нам, будет о чём поговорить…

Около магазина они расцеловались, как старые закадычные подруги и Фрося чуть шатаясь зашагала в сторону гостиницы. Зайдя в комнату, она застала обрадовавшую её взгляд картину — за столом заваленным книгами и географическими картами сидели Алесь и Андрейка, увлечённо о чём-то разговаривая.

Фрося взволнованно подумала:

— Словно вернулись времена, когда мальчик так сидел и внимал старому Вальдемару.

Хотя, что удивляться, Алесь был достаточно образован и как, никак учительвствовал в школе.

Было видно, что отец с сыном уже хорошо разнокомились и нашли общий язык, и это, безусловно, не могло не радовать. Ещё чуть осоловевшими глазами от выпитой с Аглаей водки, Фрося посмотрела на Алеся и радостно подумала, что всё будет в порядке. Лицо его было чисто выбрито, он был одет, наверное, в лучшую из того, что у него имелось, одежду, с удовольствием отметила одну из двух рубах высланных ею в посылке. В глазах Алеся уже не чувствовалось вчерашнего затравленного взгляда, но явно читалась вина и мольба о прощении:

— Ну, что мужички расселись, больше делать нечего что ли?! А, ну, давайте сворачивайте свои занятия, успеете ещё наговориться, надеюсь для этого скоро будет больше времени и место, куда лучше…

Сынок, запаковывай обратно сумки, к вечеру мы уже должны перебраться на наше новое место жительства, не спрашивай куда, скоро сам всё увидишь. А мы с папой выйдем немножко прогуляться, а то мне нужен свежий воздух, иначе завалюсь, не привыкла я так водку пить, как местные…

Алесь с Фросей бок о бок вышли из гостиницы и муж повёл жену по ему ведомому любимому маршруту. Через пятнадцать минут они оказались на берегу довольно широкой и красивой реки, к берегам которой как будто бежали на перегонки стройные лиственницы с разлапистыми елями. На песчаной отмели там и сям громоздились валуны, на один из которых они не договариваясь уселись спина к спине. Вода журчала и плескалась недалеко от их ног, уже прохладный для наступающего сентябрьского вечера ветерок ласкал и охлаждал их разгорячённые взволнованные лица. Алесь развернулся к Фросе, и попытался обнять, бормоча слова прощения и любви, но Фрося резко отшатнулась, убрала его руки со своих плеч и заговорила, чеканя каждое слово:

— Я предполагаю, через что ты прошёл, я понимаю, что двенадцать лет ты не знал женской ласки, я могу допустить, что ты не был уверен, что скоро попадёшь домой и не был уверен, что я до сих пор жду тебя, не допуская даже мысли о ком-то другом. Я не собираюсь тебя упрекать и донимать расспросами, что было, то было, вопрос не в этом, а в том, что будет… и вот, на него ты сейчас ответишь, и от этого, возможно, зависит вся наша будущая совместная жизнь. Можешь даже не отвечать, а лучше действуй…

Сообщаю, что я сняла времянку у вашей продавщицы магазина Аглаи, уже сегодня вечером жильё будет готово к нашему заселению. Не затягивай долго с ответом или уходи навсегда из моей и детей жизни, или иди упаковывать свои вещи…

Глава 66

Некогда пылко любящие друг друга люди ещё немного посидели на валуне, любуясь начинающимся закатом, молча поднялись и быстро пошли в сторону посёлка. Возле гостиницы Алесь придержал за руку Фросю:

— Подождите меня, я скоро, нищему ведь только подпоясаться…

И он быстро пошагал, не оглядываясь в сторону своего проживания. Буквально через час Алесь забежал в их комнату в гостинице, заявив, что около входа ожидает полуторка, надо грузиться и можно отправляться на новое место жительства. Похватав сумки, они устремились вниз. Пока её мужчины укладывали не хитрый багаж в кузове машины, Фрося в спешке рассчиталась с управляющим гостиницы, который посокрушался, что они так быстро съезжают, но приняв деньги, где был довесок, как раз на заветную бутылочку, расплылся в улыбке, и пожелал им добра на новом месте. Буквально, через считанные минуты они подъехали к дому Аглаи, она тут же вышла на порог с мужем, было понятно, что они их поджидали. Мужчины потащили сумки во времянку, где предстояло жить Фросе, Алесю и Андреке, а женщины тем временем зашли в избу, где Аглая повернула к себе сына Фроси:

— Ну, симпатяга, вылитый папаша, зови меня тётей Аглаей, иди знакомься с моими красавицами, может невесту себе подберёшь.

Около стола суетились две симпатичные девочки примерно тринадцати и одиннадцати лет. Поднося закуски к столу, они искоса поглядывали на мальчика и хихикали, а тот от этих взглядов смутился окончательно. Сестрички привлекли мальчика к работе и коммуникабельный Андрейка быстро нашёл с ними общий язык.

Аглая суетясь в последних приготовлениях к ужину, скороговоркой тараторила Фросе:

— Мы с мужем познакомились на фронте, где он был командиром роты, а я связисткой. Я не буду тебе описывать наши геройские подвиги на войне.

Главное, что мы полюбили друг друга и наша любовь, наверное, спасла нас от вражеских пуль и снарядов.

Каждую свободную от службы минутку мы посвящали нашей любви, отлично понимая, что любая наша встреча может быть последней, и бог миловал. После войны мой будущий муж уговорил поехать к нему в этот посёлок, где мы поженились и народили этих двух девочек, а сама я с Урала. У меня не осталось близких родственников, родители умерли во время войны, старший брат погиб, поэтому моя семья, самое дорогое, что есть на земле.

Вот, таков мой короткий сказ о себе, а теперь пора уже и к столу…

Фрося хотела сбегать, как она мысленно нарекла, в свой домик, расспотрашить сумки и внести свою лепту в богато накрытый стол, но Аглая остановила этот порыв, пожурив, что они, слава богу, собрать стол и сами в состоянии, а зима ожидается долгой, и запасы продуктов ещё, как сгодятся при Фросиной пока неустроенности. Вернулись мужчины и все расселись за столом, и за чарочкой, другой быстро сблизились, нашлись общие разговоры и интересы. Муж хозяйки дома, а звали его Николаем, оказался знатным охотником и рыболовом, Андрейка смотрел на него во все глаза, тот обещал взять Алеся с сыном в ближайшее время на знатную рыбалку. Девочки вскоре увели мальчишку в свою комнату, где он мог показать себя во всей красе всезнайки и они слушали его с открытыми ртами, уже втайне влюбившись в нового знакомого. Хозяева не стали долго задерживать за столом гостей, все их посиделки ещё впереди, а сейчас пора было соединившийся через много лет паре располагаться на новом месте.

Аглая лукаво смотрела на новую подругу, а та отводила смущённо глаза.

Приняв от хозяйки постельное бельё, Фрося в сопровождении мужа и сына отправилась на новое временное место жительства. Андрей получил в своё распоряжение хоть и маленькую, но отдельную комнату, где незамедлительно стал раскладывать свои немудреные пожитки. Фрося тоже стала устраивать их с Алесем спальню, стелить постель, укладывать в шкаф немногочисленные привезённые с собой вещи, заодно разобрала вещевой мешок Алеся, получив от него на то разрешение. Муж в это время вышел на улицу перекурить.

Фрося для себя отметила, что Алесь стал курить и много. Андрей быстро улёгся в постель, развернул по привычке книгу и прочитав несколько страниц, уснул сморенный усталостью от последних, свалившихся на его юную голову событий. Фрося отложила его книгу, выключила свет и вернулась в свою спальню. Алесь сидел на кровати, опустив голову на руки. Женщина выключила свет и стала раздеваться. Она услышала, что её примеру последовал и муж. Они почти одновременно легли с разных сторон кровати, накрылись одеялом и повисла тягостное молчание. Через какое-то время Алесь повернулся к жене и попытался притянуть её к себе, но Фрося мягко отстранила его руки:

— Алесик, мы ещё не готовы. Я не буду тебя упрекать ни в чём, но я не хочу скотской близости, я хочу хотя бы приблизительно тех отношений, что у нас были в деревне. Я понимаю, что двенадцать с лишним лет никуда уже не денешь, но я хочу хоть капельку из того, что у нас было раньше, я хочу хоть капельку от прежнего Алеся, я хочу опять завоевать твою любовь, твоё сумасшедшее желание, твою готовность пойти за мной хоть на небеса, хоть в преисподню. Я расскажу тебе, как жила все эти двенадцать лет нашей разлуки, о твоём благородном дяде, о том, как росли дети, о том, как мне удалось в эти трудные годы выстоять и жить на зависть многим, как я отваживала все ухаживания разных кавалеров, а среди них были и порядочные. Про поездки в Вильнюс и про многое другое, двенадцать лет не шутка, а потом ты поведаешь мне о своих тяготах лагерной жизни, и что этому сопутствовало, о твоём освобождении. и конечно о твоей нынешней работе…

И Фрося стала рассказывать Алесю с подробностями длинную двенадцатилетнюю историю её жизни без него. Когда она закончила свой рассказ, Алесь только вздохнул в ответ и начал своё повествование…

Глава 67

Алесь заложил руки за голову, вздохнул и начал свой рассказ:

— Поверь мне, Фросенька, начиная с того момента, как я вас покинул в деревне весной сорок четвёртого и вернулся на свою беду в Поставы, начались мои мытарства, душевные, а затем и физические муки.

Сколько пришлось пережить, перестрадать, но вряд ли был такой день, когда бы я не вспоминал тебя и наших деток. Я умолял руководство подполья, разрешить мне уйти в партизанский отряд, а они считали, что от меня больше пользы будет от работы в комендатуре. А потом был злополучный эсэсовский рейд против партизан, в результате которого попали в плен Степан с товарищами. Какими глазами они смотрели на меня во время допросов, этого словами не передать. Да, и мучили их нещадно, у меня кровь стыла, глядя на эти зверские истязания. Мы с одним из членов подполья решили совершить нападение на тюрьму и попытаться освободить заключённых, что нам и удалось. Ты, об этом знаешь из рассказа Степана, вплоть до того момента, когда мы с ним расстались на допросах особистов. Он должен был тебе рассказать, как мы, выбравшись из Постав, кружились по лесам, про то, как мы, скрывались на болоте, как двинулись на встречу наступающей Красной армии, как трое из нас уцелевших попали в руки гэбистов, которые мало слушали из того, что мы им рассказывали, они, казалось, всё знали наперёд. Тот третий, вовсе не партизан или подпольщик, уцелевший вместе со мной и Степаном, спасая свою шкуру, подставил меня, рассказав, что я работал переводчиком при коменданте Постав, ничего не зная при этом про мою подпольную деятельность. К чести Степана, он пытался обратить на это внимание, но у него самого нашли немало к чему придраться, поэтому его защита меня, ни к чему хорошему не привела. Каждую ночь комиссар вызывал меня на допрос, морил жаждой и голодом, и избивал так, что я порой терял от боли сознание, всё требовал подписи, где я признаюсь в предательстве, и работе на немцев. В конце концов, я подписал эту злосчастную бумагу, что бы закончить все эти мучения. После этого состоялся полевой суд, по решению которого мне дали пятнадцать лет строгого режима. Ну, а потом, как говорится, чем дальше, тем страшней, лагерь, тяжёлая работа на лесоповале, полуголодное существование, зимой околевали от холода, летом одолевал гнус и зной…

Что тебе сказать, как выжил в этих страшнейших условиях, сегодня и самому не верится.

Сколько я навиделся смертей, люди умирали от голода, от побоев, от травм на работе и болезней, в междоусобных драках погибали те, кто не соглашался с властью в бараках уголовников. Нас ведь считали не политическими, а врагами Родины. Я уже к концу первого года заключения был на грани смерти, от тяжёлой работы, от недоедания и вечного страха перед конвоирами и урками. Но, как всегда вмешался его величество случай. В соседний лагерь доставили большую партию немецких военнопленных и у заключённых стали дознаваться офицеры охраны, кто владеет немецким языком, я откликнулся, хотя и боялся провокации. Но нет, меня перевели на работу в канцелярию, где я стал переводчиком и писарем. С этого момента моя жизнь в лагере стала значительно легче. Работа, сама понимаешь, физических усилий не требует, да, и для меня хорошо знакомая. Канцелярия, санчасть и кухня это места привилегированные, отношение других заключённых к нам тоже не столь агрессивное, ведь мы на виду, а подставляться лишний раз никто не хочет. Легче то легче, но всё равно барак, а вокруг люди разлагающиеся физически и морально. Что я тебе буду описывать все почти одиннадцать лет этой жизни, если можно назвать это жизнью. Постепенно как-то втянулся, жил одной верой, что, когда-нибудь это кончится и я встречусь с вами. Конечно, ты мне сейчас не поверишь, после того, как увидела эту Александру, но это же опять случай. После смерти вождя народов стали выходить нам послабления. И вот, приехала какая-то комиссия, было принято решение, дать группе особо отличившихся заключённых выход на поселение. К тому времени уже всех немцев из лагеря отправили в Германию и меня из писарей и переводчиков перевели на уборку территории. Работа тоже блатная, но я знал, что под меня уже копают и скоро эта привилегия закончится, и кто знает, возможно, на лесоповал опять бы попал. Но, тут вот эта амнистия и я отправился сюда в Таёжный на поселение. Явился я сюда с зэковским чемоданчиком, в котором сменная пара нижнего белья, трусы, майка, кальсоны и запасная рубаха, вот, и весь мой гардероб, не считая того, что на мне. Да, ещё были подъёмные деньги, которых могло хватить только на месяц, на хлеб супец в местной столовой и на временное проживание в рабочем бараке. У меня и сейчас вид не очень, а тогда вовсе были кожа да кости, никому такой великий работник не нужен был. Хотя в рабочих руках, ещё какая нужда есть, а приду, посмотрят и от ворот поворот. Промыкался я так больше трёх недель, опять голод, холод и полная безнадёга, потому что катастрофа с работой, хоть ложись на дорогу и помирай, ведь денежки почти уже на нуле. Другие наши пошли кедрачить — орехи кедровые заготавливать, но и они меня в свою бригаду не взяли, кому нужен балласт. Вот, сижу я в столовке, свой тощий супец кушаю с кусочком хлеба и думу думаю. Тут и подошла ко мне Александра Кирилловна, она ведь заведующая этой столовой. Подсела, слово за словом и предлагает переехать к ней жить, что поможет устроиться на работу в школу, а когда будут деньги, тогда рассчитаюсь, я конечно тут же согласился, в моём-то положении не согласиться. Вот, я и перебрался к ней со своим чемоданчиком. А тут щедрая и сытная сибирская еда, домашний уют, а через несколько дней на работу в школу приняли, учителем истории, географии и немецкого языка. Нет, Фрося, не чёрт меня попутал, а разомлел я от домашнего тепла и заботы, Александра, хоть женщина жёсткая, даже грубая, но не жадная, по крайней мере, я забыл, что такое голод, холод и страх перед завтрашним днём. Тебе трудно мне сейчас поверить и мне очень трудно это опровергнуть, но вас я никогда не забывал и при первой же возможности написал письмо, поверь мне, не ради посылки. Ведь к этому времени я уже жил достаточно сытно и деньги копил на обратную дорогу, что бы к вам приехать не с пустыми руками. После того, как получил первое твоё письмо, я сразу же хотел уйти от Александры, но дал слабину, подался на её уговоры и слёзы, остался. Вот этого я себе сам простить не могу.

Да, и, послушал своих новых друзей, которые посоветовали мне не быть очень щепетильным в вопросах морали. А потом пришла твоя такая ценная посылка, я радовался, как ребёнок, прижимая к лицу каждую вещичку, зная, что она согрета твоими руками. А Шура, глядя на это страшно бесилась, стала каждый день напоминать, что спасла меня от голодной смерти. Какое барахло подобрала — отмыла, откормила, обогрела, да ещё к тому же устроила на такую престижную работу… и, что я мог возразить… Мы с учителями и другими интеллигентами посёлка собираемся в выходной, в тесном интересном кругу выпить, поиграть в карты, поболтать на высокие темы… я ведь по подобному общению ужасно соскучился, для меня это просто отдушина. И вот, я в очередной раз собираюсь на нашу посиделку, режу сало для закуски, а Александра стоит над головой и пилит меня безбожно, не любила она, когда я уходил куда-то, и вдруг нож дзинк, на стол выкатывается монета. Сноровистая Шурочка схватила её в руки, рассматрела, на зуб попробовала, чуть не лизала, сказала, огогого, золотая, это же царский червонец. Она, её куда-то и сбыла, а может и не сбыла, по крайней мере, мне так сказала, вручив довольно пухленькую пачку денег. И опять я хотел рассчитаться с ней и уйти, но она страшно рассердилась, и заявила, что доложит куда надо, что я получил в посылке царскую золотую монету, если покину её, то пойду я ровнёхонько назад в лагерь, и твоей жёнушке тоже не позавидуешь, займутся и ею органы…

Когда пришла твоя вторая посылка, если бы только ты видела, как она перебирала всё в ящике, всё искала монету, я так обрадовался, что там её не оказалось. Я слабак и, конечно, не достоин твоего уважения. Не мог даже представить, что ты всё бросишь и приедешь ко мне, но глубоко ошибся, таких, как ты, просто нет на свете. Фрося, я отдал ей все деньги, что собрал до этих пор, оставил у неё все вещи, что справил, живя у неё, что бы только закрыть ей рот, что бы она не смела даже приблизиться к тебе в посёлке. Я её перед уходом предупредил, что лучше пусть молчит, а иначе я задавлю её собственными руками, как того постового немца возле тюрьмы в Поставах. Вот, и весь мой рассказ, который вряд ли добавил в твоей душе уважения ко мне, но я очень, очень хочу, что бы ты прежними глазами посмотрела на меня, не с укором, не с жалостью, а с любовью. Я не буду больше пытаться овладеть твоим телом, пока не овладею душой, пока ты сама не позовёшь меня в свои объятья…

Глава 68

Во время всего тягостного рассказа Алеся, Фрося не проронила ни слова. Она лежала на спине, сцепив руки на груди, по щекам текли бесприсстанно слёзы, которые она не вытирала. Уже давно прозвучало последнее слово, а в воздухе насыщенном тишиной и тревогой сталкивались мысли двух когда-то очень любивших друг друга, нынче почти чужих людей. Им предстояло преодолеть отчуждённость, боль и жалость, обиды и разочарования, а главное, самих себя. Каждый из них думал, что наступит момент, когда лопнут все возникшие преграды между ними, созданные временем, обстоятельствами и личным восприятием действительности, каждый верил, что этот момент наступит и очень скоро, по крайней мере, они сделают для этого максимум из того, что зависит только от них самих. Фрося погладила Алеся по оставшимся на голове волосам, вздохнула и повернулась к нему спиной, тот вздохнул в ответ, и отвернулся в другую сторону.

На утро Алесь с Андрейкой быстро позавтракали и поспешили в школу, последнему пора было начинать занятия. Фрося слегка прибравшись, засела за письма. Ей предстояло написать три письма, Ане, Стасу и Оле. Трудно давалось каждое слово, обращённое во фразы. Не хотелось разочаровывать близких людей, но и писать о восторгах встречи явно не удавалось, не могла она преодолеть свойственную ей прямоту и искренность, письма выходили какими-то холодными, серыми, натянутыми и расплывчатыми. Она это объясняла дорогим людям усталостью после очень тяжёлого переезда. Дописав письма, захватив вместе с ними свои документы и разрешение на въезд в зону поселения, Фрося отправилась в милицию.

Уже знакомый милиционер тщательно всё проверил, задал несколько анкетных вопросов, поинтересовался адресом проживания в данный момент и размашисто поставил печать в паспорт Фроси о прописке. Затем она подала ему написанные накануне письма.

Тот удивлённо хмыкнул:

— Гражданочка, времена нынче наступили другие, хотя порядок, есть порядок.

И принял от Фроси её послания.

Выйдя из милиции, Фрося отправилась прямой наводкой в магазин к Аглае, необходимо было решить очень много вопросов в ближайшее время и тут новая подруга могла оказать неоценимую помощь. Та встретила её широкой улыбкой и с жаром приветствовала, обратив внимание на посветлевшее после ночи лицо. Та, на намёки новой подруги только махнула с улыбкой рукой, никак не отреагировав словами. Действительно, Фрося отдохнула от немыслимо тяжёлой дороги, за короткий срок ей удалось решить столько судьбоносных проблем и горела жаждой деятельности.

Она наметила на ближайшее будущее новые задачи, сидеть, сложа руки не собиралась.

Осмотрев скудный товар магазина, Фрося поинтересовалась:

— Аглашенька, а где я смогла бы в ваших местах купить необходимую одежду для моих мужиков и конечно зимнюю обувь для себя и Андрея и прочие мелочи. Деньги у меня пока есть, не хочется выглядеть горькими бедняками, да, и надо кое-кому доказать, что я не лыком шита. Аглая звонко рассмеялась:

— Да, ты ведь уже всем и всё доказала, у нас ведь сплетни быстрей собачьего лая доходят до ушей.

А твои проблемы решу в два счёта, завтра в районный город Сосновск едет мой хорошо знакомый заготовитель, могу походатайствовать, чтобы он тебя взял с собой, и помог там решить твои проблемы. Но хочу предостеречь тебя подруга, он ещё тот проныра, из евреев же, но если бы ты только знала, какой он отличный мужик, только распущенный чересчур, оно понятно, бывший блатняк…

— Ну, этого я не боюсь, насиловать не будет, а коль попробует, дам достойный отпор, а с евреями, поверь мне, я умею ладить…

По расплывшемуся в улыбке лицу Фроси, новая подруга ничего не поняла.

В назначенное время с утра, Фрося стояла возле магазина, держа в руках большую сумку для покупок, куда она положила тормозок с продуктами на дорогу, ведь путь не близкий захочется покушать.

Аглая стояла на пороге магазина, специально выйдя, проводить подругу и познакомить её с заготовителем, согласившимся опекать, и оказать всякое содействие Фросе в районном центре. К магазину рыча, подъехал мощный ЗИС, с железным кузовом и на землю из кабины выпрыгнул худой, невысокий, моложавый мужчина. Черты лица у него тоже были мелкими, не считая длинного носа — узкое лицо, тонкие губы, ввалившиеся щёки и острый подбородок, всё это венчала шапка густых чёрных волос, на которых каким-то образом держалась кепка с залихвастки загнутым кверху козырьком:

— Аглашенька, радость моя, какая же ты пухленькая, как булочка сдобная, так и хочется укусить.

И быстрым движением ущипнул ту за пышную грудь. Та, смеясь, отвесила ему лёгкий подзатыльник:

— Получишь ты у меня охальник, вот, пожалуюсь Коле на приставучего Сёму и тогда вряд ли посмеешь распускать руки с замужними бабами.

И погрозила ему кулаком:

— Смотри Сёма, не смей, в дороге распускать руки с попутчицей, не позорься перед новой жительницей нашего посёлка, и, между прочим, теперь моей подругой. А то, если она на тебя пожалуется, голову тебе сверну набок, хотя она и сама может за себя постоять. В этом можешь быть уверен…

— Ах, солнышко, за кого ты меня держишь, разве Сёма что-нибудь берёт без спроса, ни хо, ни на, как на базаре, ваш товар, мои деньги и наоборот…

И залился булькающим смехом, чем-то напоминающим смех раввина Рувена. Затем, вдруг посерьёзнев, он резко повернулся к Фросе, смерив её в одну секунду своими проницательными глазами от макушки до носок туфель и остановил свой пронзительный взгляд на сапфировых глазах будущей попутчицы:

— Кое-что уже про тебя слышал, не знаю, как про чужое, но своё не отдашь.

И протянул руку для знакомства. Ладонь у Сёмы была на удивление широкой и сильной.

Он не отпустил сразу руку Фроси, повернул ладонью кверху и присвистнул:

— О, эти руки немало перелопатили в своей жизни, а эти чудные глазки немало слёз пролили, душа истосковалась, тело неналюбилось, а человек, похоже, прекрасный, прыгай в кабину, сейчас поедем…

Аглая ему ехидно заметила:

— Сёмочка, ты же не цыган, ты же еврей…

— Для тебя или твоей подруги это важно, какой я национальности?

— Баламут, ты же знаешь, что я тебя обожаю и глупо с твоей стороны задавать мне подобный вопрос, а с моей подругой в дороге без меня выясните отношения по этому и другим вопросам.

— Лебёдушка, я человек, который видит людей сразу насквозь, а иначе бы в этой жизни мы с тобой не встретились.

И уже с подножки машины крикнул:

— Не волнуйся за подругу и вопросов глупых ей задавать не буду…

Глава 69

Семён открыл дверцу кабины и Фрося легко вспрыгнула на подножку, игнорируя поданную руку помощи, уселась на место рядом с водителем. Шустрый заготовитель хмыкнул, обошёл машину и занял своё место за рулём. ЗИС завёлся сходу, утробно заурчал и сорвался с места. Фрося ожидала расспросов, пошлых шуточек, намёков на интимную близость и готовилась дать достойный отпор, но ничего этого не было. В кабине повисла тишина. Семён внимательно смотрел на дорогу, даже не оборачиваясь в сторону попутчицы. Фрося отвернулась к окну и рассматривала мимо пролетавшие пейзажи. А там было на что посмотреть, осень была в самом разгаре, тайга желтела, багровела, алела лиственными деревьями среди вечно зелёных елей, сосен и лиственниц. Иногда в просветах мелькали водоёмы, то речка подставляла взгляду песчаную отмель, то озеро синело блюдцем среди осенних красок, а то выглядывали рыжие кочки обсыпанные красными ягодами среди мрачной черноты болот.

Мощный автомобиль поглощал километр за километром, молчание стало тяготить Фросю. Она повернулась в сторону водителя, тихо попросила:

— Семён, расскажите, пожалуйста, о себе…

Тот не отрывая по-прежнему взгляда от дороги, спокойно заметил:

— Обращение на вы не принимается, потому что оно сразу обозначает дистанцию и в таком случае, какая может быть доверительность в общении…

Фрося улыбнулась и кивнула в знак согласия. По-прежнему не отрывая взгляда от дороги, Семён тихо заговорил:

— Меня никто, никогда не просил рассказать о себе, в основном дознавались, допрашивали, выбивали признания. Я смутно помню своё детство, но оно было точно достаточно светлое. Мы жили не то в Москве, не то в Ленинграде, не то ещё в каком-то крупном городе.

Мама с папой были, скорей всего, партийными работниками или чекистами, потому что помню кожаные куртки, кобуру с пистолетом, поездки в легковых автомобилях на дачу, где меня опекала нянька, вот её я хорошо помню, ведь большую часть своей тогда жизни я проводил с ней, а родители вечно принимали каких-то гостей, пили, кушали, спорили и хорошо, если мама зайдёт, поцелует меня на ночь.

А потом, как-то ночью, я проснулся от страшного шума — мама громко плакала, папа ругался так, что стены дрожали. Я слышал какие-то чужие грубые мужские голоса, стук железных подков сапог, с треском двигалась мебель и многие другие звуки, каких мне раньше слышать не приходилось. Я хотел закричать, заплакать, но няня закрыла мне рот ладошкой и шептала на ухо, что бы я молчал, гладила меня по голове, и тихо плакала.

К нам в комнату заглянул какой-то дядька, смерил нас взглядом и ничего не сказав, вышел. Затем стукнула входная дверь, стало тихо. Мы с няней вышли из своей комнаты и застали страшную картину разгрома в зале, и в родительской комнате. Повсюду валялись бумаги, фотографии, вещи, торчали выдвижные полки, пугая пустотой или хаосом. А на завтра, помню, пришли какие-то две тётки, одна из них была в кожаной куртке. Они долго о чём-то говорили с моей няней, та плакала, о чём-то их просила, но они были неуклонны, махали руками, что-то сердито выговаривая. Лиза, так звали мою няню, причитая, одела меня, вручила тёткам чемоданчик с моими вещами, обцеловала, смочив всего своими слезами, беспрестанно о чём-то умоляя их, но о чём, не помню. Одна из тёток взяла меня за руку и вывела из квартиры и я навсегда покинул спокойное детство. А потом был детский дом, где я жутко мёрз и голодал, где надо мной издевались воспитателя и детдомовцы, ведь я был ни к чему не приспособленный нянечкин воспитанник. Потом мы с одним пацаном сбежали, влились в ватагу беспризорников и стали промышлять на базарах, на вокзалах, в богатые дома тоже не брезговали залезать. Тянули всё подряд, кушать то хотелось каждый день, но не всегда это удавалось. Вожаки и старшие ребята нас оббирали нещадно, ведь без них мы вовсе бы пропали. Меня несколько раз ловили, определяли в колонии, но я уже почувствовал вкус свободы, был знаменитый форточник, ты же видишь какая у меня комплекция, этим и пользовались в шайках беспризорников. У меня появились авторитет, кличка и порой очень даже сносная жизнь. Я не буду тебе описывать все мои путешествия, все мои подвиги… об этом и следователи не дознались, и я постарался забыть.

Но за год до войны попались мы на крупной краже, получилось даже с мокрухой, то есть, с убийством, кто-то из наших замочил охранника, и я загремел уже, как совершеннолетний на приличный срок. Вот такие дела, в этих местах я и отбывал наказание. А теперь перерыв на обед, без жутких рассказов и воспоминаний…

Машина остановилась на обочине, сквозь деревья виднелась с одной из сторон водная гладь озера, туда и направились Семён с Фросей, захватив с собой съестные припасы.

Глава 70

Семён постелил брезент под раскидистой сосной, стоящей на высоком берегу таёжного озера и они уселись перекусить. Одновременно стали выкладывать продукты на середину для общего обеда. Фрося развернула тряпицу с салом и взглянула на Семёна, тот в ответ залился своим выразительным смехом на высоких нотах:

— Фросенька, я еврей только по паспорту и по тому, как меня принимают или не принимают в разных коллективах. По жизни я самый настоящий русский человек, а скорей, интернациональный. Там, где я прошёл школу жизни национальность не имела главного значения, хотя еврейство по первости мне, наверно и спасло жизнь, когда я попал в лагерь. Но сейчас не будем об этом, режь своё сало, отведай моего вяленого мяска, рыбки и всё, то, что твоя душа пожелает от нашего аппетитного стола…

— Семён, между прочим, сало белорусское, сама выращивала свиней.

— А я думал, что ты полячка, у нас в лагере было много поляков, твой выговор очень похож на польский.

— Ну, ты почти угадал, я же из западной Белоруссии и наполовину полячка.

— Ты, очень красивая и яркая, поди, от мужиков отбоя не было.

Фрося взглянула прямо в чёрные бусинки внимательных глаз Семёна:

— А мне никто не нужен был, я ждала Алеся…

Семён хмыкнул, положил большой шмат сала на чёрный хлеб и аппетитно впился острыми зубами в этот бутерброд. Доедали они уже в полном молчании. Перекусив, и побродив вдоль берега живописного озера, уселись в машину и продолжили путь. Фрося тепло взглянула на сидящего за рулём человека, становившемся ей всё симпатичней и симпатичней:

— Сёма, расскажи, как дальше у тебя сложилась жизнь, хотя понимаю, что это не легко, ведь тебе столько пришлось пережить.

Семён горько усмехнулся, и продолжил:

— Пока шло следствие, пока ждал суда, всё было не так уж и плохо. У меня уже был воровской авторитет, а в тюрьме это котируется, весть об этом приходит в камеры вместе с тобой. Я не буду тебе описывать тюремную жизнь, иерархию и порядки, это тебе совсем ни к чему. И, вот состоялся суд, получил свой срок и немалый, пошёл по этапу на зону, в лагерь, а там другие порядки, другие авторитеты, а тут ещё скоро война началась, стало так голодно и холодно, что многие богу души поотдавали. Вот тут-то мне и пригодилось моё еврейство — все рвали кто себе, бугры, план, пайка… Не выполняешь план, урезают пайку, не подмажешь бугру, сделает вечно не выполняющим этот злосчастный план и получалось, пайка урезанная, сил работать нет, план не выполняешь, пайка становится ещё меньше. Уйти в отказ работать, как делали некоторые воры, особенно кто в законе, я не мог, кишка тонка, вот и подыхал, казалось нет спасения, но нет. Прознали евреи, что их однородец дубу скоро даст, вытянули из этого планового болота, сначала в медчасть подлечиться, потом на уборку бараков определили, казалось жизнь стала сносной, можно и до конца срока дотянуть. А тут приехала комиссия, стала блатных в армию фоловать, мол, кто желает кровью грех свой искупить, пожалуйста, записывайтесь в штрафные батальоны, живыми останетесь, срок спишут. А у меня то десятка, а тут такой шанс и на волю выйти, и очиститься от судимости, ведь с ней всё равно жизни на свободе практически нет. Ну, я в первых рядах и отправился на передовую, а шёл сорок второй, мясорубка та ещё, немцев, где остановили, где пытались оттиснуть, а где-то ещё сами наши драпали без оглядки. Загнали нас опять в какие-то бараки под усиленной охраной, жрачка, правда, уже сносная, стали по быстренькому обучать, как винтовкой, автоматом, пулемётом пользоваться, гранаты кидать, по-пластунски ползать и другим премудростям войны, только, как выжить не учили. Недели с две поупражняли и в окопы. Там отсиживаться не дали, надо какую-то деревню освободить, а фашисты засели на высотке и шпарят оттуда с пулемёта, голову не поднять, пушки ещё не подтянули, везде же грязюка, бездорожье. Некогда ждать, генерал хочет прославиться и вот, штрафной батальон на ту высотку, а сзади заградотряд, отступишь, пулю от своих схлопочешь. Вот, так и брали те высотки, где нас выкашивали десятками, а то и сотнями. Так ладно если легко ранят, всё кровь пролил, срок убрали, после ранения, так ещё комиссия решает, а не сам ли ты себя или товарищи помогли, хотя и такое бывало, но в основном погибали или получали такие ранения, что лучше срок было мотать. Меня наверно бог хранил, почти год никакой царапинки, а потом Курская дуга, осколочные ранения от недалеко разорвавшегося снаряда, два осколка в грудь, в правую руку и страшнейшая контузия. Пришёл в себя, весь в бинтах и ничего не слышу.

Один осколок и сейчас сидит где-то рядом с сердцем, а так всё зажило, как на собаке, слух правда начал возвращаться только через месяца три. Потом опять фронт, но уже не штрафбат, а в роте связистов, всяко бывало, но войну закончил в сорок пятом в Чехословакии, без новых ранений и без особых наград. Война закончилась, а куда податься не знаю, поехал в Москву, думал легче будет устроиться. А куда устроишься, специальности то никакой, образование одни коридоры, а тут ещё наши блатные меня срисовали и опять малина, опять воровские налёты. А душа больше не лежала к этой романтике, ведь понимал, что обязательно где-то проколюсь, и что, опять тюрьма, лагерь…

Вот, я и рванул через всю страну в места, где можно от всех спрятаться, начать новую жизнь. Приехал в эти края, поменял кучу работ, выучился на шофёра и уже шесть лет работаю заготовителем пушнины. Я прикипел душой к этим местам, к этой природе, к этим людям, люблю тайгу, люблю свою ЗИСоньку, днями бывает разъезжаю по этим дорогам, чаще всего без попутчиков и нисколько этим не тягощусь. И вот, впервые рассказываю свою историю, при этом, почти незнакомому человеку, но я сразу понял, что тебе можно доверять, и вверять свою судьбу. Я уверен, что и твоя история жизни далеко не сахар, но если захочешь, расскажешь на обратном пути, а сейчас выезжаем на основной тракт, километров через десять будем в Сосновске, не Москва, но и не наш посёлок.

Глава 71

Незаметно для Фроси машина, разбрызгивая лужи, въехала на окраины Сосновска.

Сибирский районный центр почти ничем не отличался от Постав, одноэтажные дома вскоре сменили двух и трёхэтажные. Семён предложил вначале справиться с его делами, а потом он поможет Фросе сделать её покупки, как-никак он здесь всё знает, да и постережёт от местных воришек. Фрося из кабины машины наблюдала, как везде радушно встречают Семёна, люди улыбались ему навстречу, хлопали по плечам и от души смеялись его бесконечным шуткам. Довольно быстро он справился со своими задачами и переключился на Фросины.

Действительно, с помощью Семёна, она достаточно быстро прикупила необходимое из того ассортимента, что нашла в местных магазинах, ничего особенного, но на зиму её муж, сын и она сама стали более или менее одеты и обуты. Покушав в уютном ресторанчике, где её кавалер очень галантно ухаживал за дамой, они не мешкая, отправились в обратную дорогу, путь то не близкий. Свернули с основного тракта уже с наступающими ранними осенними сумерками. Стал накрапывать дождь и капли его звонко и усыпляюще барабанили по крыше машины. Семён включил фары, которые освещали только петляющую дорогу и выхватывали из темноты раскоряченными чудищами подступающие близко к машине деревья. Под монотонный рёв мотора и шум дождя Фрося незаметно задремала. Через какое-то время её разбудил голос Семёна:

— Нет, подружка, так не пойдёт, прекрати спать, а иначе я вслед за тобой заклюю носом и моя ЗИСонька впишется в тайгу. Ты, так сладко посапываешь, что и у меня глаза начали слипаться. А главное, мне же не терпится послушать твой обещанный рассказ о себе…

Женщина встрепенулась, сон мгновенно отступил, мысли вернулись в далёкое и не столь прошлое…

Фрося не понимала почему, но ей самой нужно было выговориться, кроме Вальдемара, Рувена и того, другого из прошлого Алеся, она никому никогда не открывала душу, ей захотелось поведать кому-то обо всём без утайки, и даже, никому-то, а именно вот этому, только что встреченному мужчине, к которому сразу почувствовала симпатию и доверие:

— Ах, Сёма, разве можно сравнить твою полную событий жизнь, с моей тусклой…

Моё детство и девичество прошло в глухой деревне, кроме школы, в которую мы бегали за четыре километра, однообразная жизнь в небольшом домике, где у родителей кроме меня было ещё три старших дочери. Я с ранних лет привыкла работать на огороде и ухаживать за скотиной. Наша семья в деревне была пришлая и наверное самая бедная. Отец мой не был пьяницей, но ужасный романтик, всё хотел разбогатеть, поэтому уехал в Варшаву, где следы его пропали. Так я дожила до восемнадцати лет, а потом…

И Фрося войдя в повествование, начала рассказывать, практически чужому человеку, все перепитии своей жизни с момента приезда в Поставы и до этих пор…

Она не испытывая особого смущения поведала даже о том, как она в браке со Степаном не познала радости женского интимного счастья и только Алесь смог разбудить в ней это несравнимое ни с чем чувство, и во многом поэтому она поехала сюда к нему на другой конец света, наверное, принимая их страсть за возвышенную любовь. Все двенадцать лет разлуки она боготворила Алеся в мыслях, ни одного мужчину даже представить не могла на его месте, хотя претендентов было предостаточно, но она их отметала без раздумий. А вот сейчас не может в себе разобраться, нет, не потому, что он связался с другой женщиной, просто она не видит в нём прежнего Алеся, благородного и возвышенного, гордого и целеустремлённого. А может быть, он таким и не был… Просто, очень может быть, что в своём одиночестве, она нарисовала себе этот образ. Хотя, что там говорить, за три года, что они были вместе, Алесь ни разу не дал усомниться в своей любви к ней и в своём благородстве.

Конечно, могло так случиться, что долгие годы проведённые в лагере сломали его морально, он ухватился за первую попавшуюся юбку, которая посулила сладкую пищу и постель:

— Ах, Сёма, Сёма, вот распустила с тобой нюни, а всё потому, что не могу сама теперь разобраться, в своих чувствах к нему нынешнему, а может такое быть, что и в прошлом ошибалась. Ведь ничего из того, что я о нём напридумывала, он и проявить не успел.

Оглядываясь назад, я отлично понимаю, что все его благородные поступки были продиктованы силой обстоятельств, но одно бесспорно, он меня тогда любил…

Фрося в сердцах тряхнула головой, будто отгоняя наваждение, вернулась в своём рассказе к своим тяжёлым родам, о том, как молодые врачи Меир и Рива спасли ей и сыну жизнь. Вдруг по щекам потекли слёзы. Она перешла к рассказу о Анечке.

— Я могу долго говорить о моей ни с кем несравнимой доченьке, из-за которой, вынуждена была всю войну отсидеть в деревне, куда наезжал ко мне Алесь, где мы жили, как муж и жена, даже сыночка смастерили… Фрося впервые, с момента, как стала выворачивать душу наизнанку перед Семёном, засмеялась:

— Вот с этим Андрейкой, я и приехала сюда к его папе, ему уже скоро четырнадцать лет…

Рассказ получался сбивчивым.

Фрося перескакивала от одного события к другому, то, несясь стремительно вперёд, то, неожиданно возвращаясь обратно, размышляя вслух, насколько всё было, сделано правильно или не очень. Постепенно она подбиралась к сегодняшнему дню.

И, по мере приближения к событиям развернувшимся в Таёжном, начинала осознавать, что вряд ли её поступок можно оправдать.

Ведь она сорвалась с насиженного места, раскидав по чужим людям ещё далеко не взрослых детей.

И как теперь объяснить Андрейке скоропостижный отъезд обратно в Поставы. И как оторвать от только что обретённого отца, про которого она прожужжала ему все уши.

За время всего рассказа Семён ни разу не перебил её, не задал ни одного встречного вопроса, не торопил и не уточнял, просто слушал, иногда мыча себе что-то под нос. Своим рассказом и размышлениями Фрося как будто просила совета, как будто ждала одобрения или несогласия, ведь даже раввину Рувену, она так не раскрывала душу. Неожиданно Фрося замолчала, у неё появилось не приятное чувство, что выкачали весь воздух из груди, ей не стало легче, а наоборот все её поступки за последнее время показались один глупей другого. И, тут неожиданно Семён разразился своим неповторимым смехом:

— Фросенька, я таких геройских баб отродясь не встречал, вряд ли найдёшь вторую, кто мог бы сравниться с тобой по жизненной сноровке, по умению принимать мгновенно судьбоносные решения, ты ещё говоришь о благородстве Алеся, да, он тебе в подмётки не годится, и сюда приехала правильно, а иначе жила бы в мире иллюзий, ждала, и неизвестно дождалась бы ещё своего благородного пана.

А если бы даже дождалась, я далеко не уверен, что в нормальных жизненных условиях, вы нашли бы общий язык.

Что вам мешает сейчас зажить дружной семьёй?!

А раз ты осталась, приняла его под свою крышу, значит на что-то надеешься…

Нет, тебе советники не нужны, ты всегда слушала только своё сердце, слушай и дальше…

Я буду последним дураком, если попытаюсь тебя соблазнить, хотя мысли эти у меня зародились сразу, как только тебя увидел, в тот же миг, как взглянул в твои глаза почему-то подумал, вот она, та, которую я искал всю жизнь. И, ещё большим буду идиотом, если начну давать тебе советы, но знай, на Сёмку, ты можешь всегда положиться, как на самого верного друга, а придёшь в объятия, сделаешь самым счастливым человеком на земле.

Глава 72

Разбрызгивая лужи, разрывая темноту фарами, ЗИС подъехал к дому Аглаи. Шустрый Семён помог Фросе занести сумки во двор, махнул на прощание рукой и скрылся в темноте ночи. Женщина ещё какое-то время прислушивалась к утихающему вдали рёву машины и к стуку своего сердца. Неизвестно сколько бы она так стояла, но на шум из дому и времянки вышли обитатели, чтобы приветствовать Фросю, и помочь ей донести тяжёлые сумки. Аглая не стала докучать подруге вопросами, оставив это на завтра и Фрося очутилась в уютном своём домике в компании мужа и сына. Андрейка радовался обновкам, примеряя их, беспрестанно рассказывал маме о школе, об учителях и о том, как они с папой интересно проводят время за занятиями по истории, географии и языкам. Алесь же не в пример сыну помалкивал, кидая на жену подозрительные взгляды. Отправив сына спать, Фрося с Алесем уселись почаёвничать. Выслушав короткий рассказ жены о поездке, мужчина неожиданно, ехидно заметил:

— А, что этот блатняк не приставал к тебе, что-то слабо верится, он же не пропускает ни одной юбки в округе. Все знают, что он сердцеед отпетый, к каждой находит ключик, к кому словечком подкатит, к кому подарочком, проныра и прохвост, в двух словах…

Фрося оторвала взгляд от чашки с чаем и взглянула в лицо мужа. Бледное невыразительное лицо с обострившимися чертами, высокие залысины пересечённые мелкими шрамиками от заживших ран после побоев, потухшие глаза без признаков былого обожания к ней, плечи не просто сутулые, а какие-то поникшие, как будто ожидающие неожиданного удара сзади. Невольно она стала сравнивать его с Семёном, а ведь тот и другой прошли немало кругов ада, на долю одного и другого выпало немало жизненных несправедливостей, оба уцелели в этом страшном сражении за существование на земле.

Один добровольно ушёл на фронт, чтобы вырваться из лагеря, а другой нашёл там тёплое местечко и спокойненько ждал окончания срока, смирившись с несправедливостью.

И вдруг она спросила:

— Алесик, а ты подавал ходатайство о разбирательстве в твоём деле, ведь я слышала, что в последнее время многих амнистируют и даже реабилитируют, всё же ещё остались в живых те люди, с кем ты был связан в подполье. Кстати, я подала такую бумагу перед отъездом сюда, но я так мало знала и мало кого отыскала…

— Фрося, я же тебе рассказывал, что последние годы в лагере жил достаточно вольготно по меркам зоны, не голодал, был приближен к начальству, общался с немецкими пленными, многие из которых были очень даже интересными людьми и что, мне надо было обратить на себя внимание, чтобы опять затаскали по следователям, вновь дрожать и ждать побоев… спасибо, натерпелся сполна…

В воздухе повисла гнетущая тишина, некогда любящие и понимающие друг друга люди, явно не находили общего языка. Фрося несколько минут обдумывала сказанное Алесем и вдруг выпалила:

— А знаешь, я сейчас не очень уверенна, что ты после освобождения, вернулся бы к нам в Поставы и мой приезд к тебе не выглядит сейчас разумным решением, но всё же есть и положительные моменты, я не живу больше в розовых очках, и вернула сыну отца, которого он похоже боготворит. И ещё, я не думаю, что у тебя есть основания на претензии к моему моральному облику, а у меня есть… и прекрати эти выпивки, от тебя каждый день пахнет спиртным.

И с этими словами резко поднялась и отправилась в спальню.

Глава 73

Разочарование Фроси мужем с каждым днём всё возрастало… В субботний вечер Алесь вдруг собрал свёрток с закусками, прихватил бутылку водки и заявил, что они с учителями и другими интеллигентами посёлка традиционно каждую неделю в эти вечера встречаются за партией преферанса, где немножко расслабляются водочкой, интересными разговорами, что он и так пропустил один такой вечер в связи с её приездом. Фрося вдруг вскинулась:

— А почему ты не спросишь, как я к этому отношусь или тебе всё равно?…

Я поехала в город, чтобы обеспечить нас зимней одеждой и обувью, и то, ты мне разнос устроил…

— Фросенька, ну, это уже устоявшаяся традиция, для меня это отдушина…

— А, что нам мешает пойти туда вместе, неужто опозорю или прийдусь не ко двору?

На последнюю реплику Фроси, Алесь никак не отреагировал, а молчком вышел из дома. На плохое настроение Фроси оказывало влияние и вынужденное безделье.

Это ей, привыкшей с утра до вечера хлопотать по хозяйству, решать кучу домашних вопросов — готовить, убирать, стирать, торговать на базаре?!

Понятное дело, с тремя детьми и больным пожилым человеком не заскучаешь. И, вдруг для неё наступила пора, когда время девать просто было некуда. Приготовить обед, устроить лёгкую постирушку и прибраться, для этого много времени не требуется. И хоть деньги ещё оставались, но она понимала, что они не бесконечны, доводить ситуацию до критической — это не по её характеру. В начале октября пришли письма от старших детей, это несколько разбавило серые и печальные будни. Стас коротко поведал, что учёба у него ладится, что дважды уже на выходной приезжала Аня и надоела ему с поучениями и с её помешательством на уроках. Тётя Оля сильно не надоедает, но супы ему варит регулярно и заставляет переодеваться.

Коровка чувствует себя хорошо, свинка тоже. Дальше шли вопросы в основном к Андрейке и привет папе. Письмо Ани было намного длинней и разнообразней. Она с энтузиазмом описывала занятия в школе, где ей приходится в быстром порядке осваивать литовский язык, но с этим она не задержится, у неё уже есть подружки, которые ей в этом помогают. С тётей Басей у неё полное взаимопонимание, та дождаться не может, когда она вернётся со школы, вздыхает, когда уходит прогуляться с подругами или идёт в синагогу к раввину Рувену, который передаёт ей огромный привет, тётя Бася и Ицек тоже кланяются ей. За Стасика пусть она не волнуется, он присмотрен, тётя Оля с него глаз не спускает. И она хоть через неделю, но будет его навещать и проверять положение дел в техникуме… Опять следовало в письме дочери много вопросов про Андрейку и она очень просит его самого писать ей письма. С жаром пишет, как скучает, как она её любит и гордится, ведь её героическая мама, как жена декабриста поехала за мужем в Сибирь. В конце письма передаёт привет папе и надеется на скорую встречу. По прочтении писем, настроение у Фроси значительно не улучшилось, что она могла детям сообщить об их чудесной встрече…

Через несколько дней в магазине Аглаи Фрося увидела знакомого уже милиционера и на всякий случай спросила его о работе.

Тот, не долго думая, предложил ей убирать в их отделении милиции, на что Фрося сразу же согласилась. Алесь же выразил своё недовольство:

— Фрося, мы же живём в маленьком посёлке, все друг у друга на виду, а тут, жена учителя и уборщица…

— Ах, простите, институтов не кончали, вы, пан учитель, разве об этом раньше не знали?! Ты, может быть считаешь, что на твою учительскую зарплату мы славно проживём?

— А почему и нет, что нам больше всех надо?

— Дорогой муженёк, я тебе, на всякий случай, напомню, что у меня кроме тебя, есть трое детей. Я не хочу тебя упрекать, но пока ты живёшь на моём иждивении, а деньги у меня не бесконечные…

Трудно сказать, чем могла бы закончиться эта перепалка, но в дом вошёл Андрей и родители замолчали, хотя не переставали кидать недовольные злые взгляды друг на друга.

Глава 74

Уже в конце октября в Таёжном наступила настоящая сибирская зима. На дома, деревья и землю лёг пушистый белый снег, искрящийся под солнышком и редкие прохожие шли на встречу друг другу, дыша морозным сиреневым паром.

В один из таких ясных дней Фрося возвращалась с работы, (она уже второй месяц работала в отделении милиции, где убирала помещение по четыре часа в день). Молодая женщина шла медленно по поселковой улице, наслаждаясь этим зимним днём, с удовольствием вдыхая чистый морозный воздух. Спешить ей было некуда, она полностью ушла в свои не лёгкие думы, не замечая ничего и никого вокруг. Вдруг дорогу ей заслонила чья-то тень. Фрося подняла глаза и увидела злое лицо женщины, которую не столько узнала, сколько догадалась, что это Александра, бывшая пассия её мужа. Фрося попыталась её обойти, но та вновь заслонила дорогу:

— Что, дорогуша, не помнишь или делаешь вид, что забыла ту ночь, когда явилась в наш посёлок зачуханной курицей?…

Женщины были примерно одного роста, но явно было видно, что заведующая столовой на хороший десяток лет была постарше и на добрый десяток килограмм побольше.

— Нет, я не забыла ту ночь и вас начинаю вспоминать, но мне это не доставляет никого удовольствия, прошу, дайте мне пройти, а то неровён час зашибу…

— Ах, ах, ах… какие мы гордые!..

А, где была твоя гордость, когда уводила от меня отогретого и откормленного мужика?…

Весь посёлок судачит, что живёте между собой, как кошка с собакой… поганка, сама не гам, и другому не дам!..

— А чего это он не остался у такой добренькой пригожуньи? Да и сейчас гвоздём не прибила к себе и верёвкой не связала…

— Ты, польская курва, наверно не понимаешь, с кем связываешься, я же могу и обратиться кое-куда, про вашу монеточку рассказать…

После оскорбительных своих слов и угроз Александра Кирилловна могла ожидать, чего хочешь, но не того, что Фрося зайдётся заливистым смехом. А та, уперев руки в варежках в бока, издевательски хохотала:

— Вот уж, дура-баба, кто же тебе поверит или кто признается, что это наша монета, она же у тебя, вот ты и доказывай, объясняй в органах, где ты её взяла…

А, ну, прочь с дороги!..

И Фрося оттолкнув плечом в сугроб растерянную Александру, высоко подняв голову, пошла, не оглядываясь, своей дорогой.

Приближался Новый год и Фросю всё чаще посещала мысль, что пора возвращаться домой в Поставы. Она честно себе признавалась, что её затея провалилась, никакого семейного счастливого будущего с Алесем не предвиделось, а такое положение отношений, как сейчас, её ни в каком разе не устраивало.

Конечно, она понимала, что надо дать Андрею закончить учебный год.

Удерживало от поспешного отъезда и то обстоятельство, что сын всем сердцем привязался к отцу, который в свою очередь очень много время проводил с Андреем.

Кроме того, что отец занимался с ним по школьной программе, он также привил мальчику любовь к иностранным языкам, уже известным ему немецкому и польскому, они дополнительно вместе стали изучать английский. Отец с сыном читали одни и те же книги, подолгу потом их обсуждая и Фрося видела, что Андрей буквально в рот смотрит многознающему Алесю.

Он разделил любовь сына к географии и истории, особенно древнего мира и мифологии, а также стал приобщать способного парня к философии Платона, Сократа, собираясь в будущем начать знакомить и с более современными Вольтером, Кантом и даже Фрейдом. Несколько раз муж Аглаи, Николай, брал мальчика на охоту, тот уже сносно бегал на лыжах и пользовался охотничьим ружьём, и имел уже личные трофеи, подстрелив двух зайцев и куропатку. Душа радовалась за сына, а вот у самой на душе было муторно. Отношения с Алесем окончательно приняли характер холодной сдержанности. Муж больше не проявлял интерес к жене в постели и даже перебрался в комнату сына, потому что Фрося поставила ультиматум, не желая терпеть запах водки и перегара в непосредственной близости от себя. По-прежнему, не считаясь с мнением Фроси, по субботам Алесь уходил в свою интеллигентную компанию, возвращаясь только к утру под изрядным хмельком. Фрося уже не пыталась его образумить от пьянства, не напрашивалась в его компанию, а пустила всё на самотёк. Она всё чаще ловила себя на мысли, что к посевной не плохо было бы, вернуться в Поставы…

Но не только эти мысли одолевали Фросю, она часто вспоминала Семёна.

Как не старалась, но не могла забыть ту поездку в город в начале осени и своего попутчика, такого невзрачного, но такого симпатичного. С тех пор прошло почти три месяца, но ей так и не довелось встретить его.

Фрося не выдержала и стала расспрашивать о нём Аглаю:

— Аглашенька, скажи подружка, а Семён заезжает иногда к тебе в магазин, что-то он мне не встречается?

— А, как же, и довольно часто, всё приветы тебе передаёт, а я забываю тебе их вручать, это же не конфета…

Подруга, видя интерес Фроси к этому человеку, поведала, хитро улыбаясь:

— А, знаешь, он не женат и даже не слышала, что бы раньше был. Говорит, что живёт на выселках, где у него есть маленький домик, в окружении двух охотничьих собак. Про него много вокруг судачат, ведь одинокий мужик в наших местах редкость, баб-то хоть поле засевай, хочешь верь, а хочешь нет, а дыма без огня не бывает, но говорят, что он вовсю обхаживает молодух. В Сибири одиночек хватает, мужики то спиваются, то гибнут в тайге, то, как уедут на большую землю, и с концами. А вот, что к замужним подруливает, я такого не слышала…

И Аглая залилась смехом. Успокоившись, посерьёзнев, сказала:

— Фросенька, мне на все эти слухи наплевать, а мужик он очень хороший, душевный и отзывчивый, всегда придёт на выручку, поможет и словом, и делом, а надо и деньгами…

Вдруг она взглянула в упор на зардевшуюся Фросю:

— А, что это подружка, ты так Сёмкой заинтересовалась, неужто в вашей совместной поездке сладенькое было, а ведь, говорят, что обычно, он к замужним не пристаёт… то-то, тут намедни тоже про тебя спрашивал, не собираешься ли ты уезжать в родные места и с чего это он взял…

Лицо Фроси вдруг окончательно залила краска смущения и она отвернулась, чтобы ретироваться, но услышала вдогонку:

— Ой, мила душа, да тут не всё просто… и с мужем вы, как не родные, уже весь посёлок об этом судачит…

Глава 75

Одновременно отметили наступление Нового Года и День Рождение Андрейки. Гостей было немного, семья Аглаи и Фроси, а также пригласили участкового милиционера, Василия Митрофановича, с которым у Фроси сложились хорошие отношения на работе.

Участковый с мужем Аглаи Николаем, были очень хорошими друзьями и партнёрами по охоте и рыбалке.

Он пришёл в гости с женой и с сыном, одноклассником Андрея Петькой. Вместе с детьми получилась совсем не маленькая компания, поэтому решили разместиться в большом доме у Аглаи с Николаем.

Минут за десять, перед тем, как часы должны были пробить двенадцать, вещая, о том, что наступил Новый год, раздался стук в дверь и на пороге появился Семён, обряженный под деда Мороза с большим мешком за спиной. До того не очень весёлая атмосфера за столом сразу преобразилась. Дед Мороз доставал из своего необъятного мешка подарки и вручал каждому с шуткой, прибауткой или куплетом частушки. Дошла очередь до Фроси и ей на плечи лёг большой белый пуховый платок, Семён спел ей заливисто частушку:

Обниму твои я плечи,
и погреемся ладком,
для ревнивых я замечу,
не рукою, а платком…
Компания разразилась смехом, весело комментируя происходящее.

Фрося уткнулась носом в ласковый пух платка и смущённо зарделась, улыбаясь Деду Морозу. Алесь с самого начала праздничного стола сидел мрачнее тучи, ведь его ждали в другой компании, но ради сына он снизошёл до этой, а тут ещё этот паяц появился…

Дети быстро наелись, им было скучно сидеть со взрослыми за столом и они выбежали на улицу катать новогоднего снеговика, их весёлые голоса слышны были даже сквозь плотно закрытые окна.

А взрослые выпили за здоровье именинника, за уходящий, а потом и за Новый год — захмелели, расшумелись, затянули застольные песни, где равных не было голосистой Аглае, но и другие старались не отстать. Фрося видела, что эта компания не впервой собирается вместе, и она, выпив несколько рюмочек водки, легко влилась в общее разгульное настроение.

Раз за разом Фрося наталкивалась на пронзительный взгляд Семёна и чуть выпив, уже не отводила смущённого своего взгляда, а прожигала насквозь мужчину своими пылающими, сапфировым пламенем, глазами.

Один только Алесь не находил здесь своего места, все и всё его раздражало в этой гулянке простолюдинов.

В конце концов, он отвёл Фросю в сторону:

— Мне надо сходить, поздравить с Новым Годом моих друзей и партнёров по картам.

Я вижу, тебе здесь и без меня не скучно и дом рядом, провожать не нужно, а я скоро вернусь…

Фрося понимала, насколько это выглядит некрасиво, но ещё хуже было затевать скандал, она не говоря ни слова, отвернулась и ушла к столу. Никто из компании даже не заметил отсутствия Алеся или, не показали виду, что он их покинул. Фрося с грустью подумала, а ведь любовь и внимание мужчины не только выражаются близостью в постели, а желанием каждую минутку, каждое мгновение быть рядом, находить общий интерес, и идти на встречу желаниям и маленьким радостям любимой.

У них с Алесем кроме постели очень мало, что было в их совместной жизни в течение трёх лет и тех утех было, что кот наплакал.

Они ведь никогда не были вместе в шумных компаниях, не принимали гостей и никуда не выходили вместе из дому.

Двенадцать лет она самозабвенно ждала его, на самом деле не зная, какой он человек, а ведь между ними пропасть и не меньшая, чем была со Степаном.

Аглая сразу увидела перемену в настроении подруги и толкнула мужа в бок. Николай включил граммофон и мужья пригласили жён на танго. Семём подошёл к Фросе:

— Я хоть и пониже буду тебя ростом, но готов дышать партнёрше в грудь…

Весёлые огоньки буквально плясали в его бусинках чёрных глаз.

— Если ты не откажешь, я с удовольствием подержусь за твоё прекрасное тело…

Фрося улыбнулась, протянула Семёну руку и они вышли в круг танцующих.

Взволнованная женщина заметила шёпотом:

— Ты меня прости за неловкость, ведь я впервые танцую танго, для меня это так неожиданно и приятно.

— Ах, Фрося, какая ерунда, мы ведь не на балу у Наташи Ростовой.

— Сёма, я ведь кроме нескольких девичьих посиделок, больше ни на каких танцульках и не была.

— Да, не волнуйся ты, я тоже танцор не великий, а где мои танцевальные салоны находились, ты уже примерно знаешь…

И он, смеясь вывел Фросю из круга.

Они недолго топтались около хорошо танцующих пар, не разнимая рук, отошли к столу и уселись рядом. Семён посмотрел долгим ласковым взглядом в глаза Фроси, и тихо сказал:

— Я по тебе скучал, хотел забыть и не могу, я ни на что не претендую, но если, если только…

И Фрося закрыла его губы поцелуем. Она и сама не знала, как это у неё получилось, но об этом совершенно не жалела, почувствовав сладкое томление в душе и теле.

Глава 76

Ближе к утру гости разошлись, дети и Николай улеглись спать, а Алесь до сих пор так и не вернулся.

Аглая с Фросей дружно, быстро навели порядок, убрали, помыли посуду и уселись пить чай. Аглая хотела завести разговор о семейных отношениях Фроси, но та её остановила:

— Не надо пока подруга этого касаться, я сама скоро разберусь, тогда уже и поговорим по душам. Запуталась я в себе и пора уже что-то распутывать, а что-то возможно и по новой запутывать…

И как-то невесело засмеялась. Вернувшись от Аглаи, Фрося не легла спать, а достала вещевой мешок Алеся и стала туда складывать его немногочисленные вещи. Четыре месяца достаточный срок, чтоб разобраться в чувствах и определить будущее.

Она со своей стороны определилась окончательно, Алесь — перевёрнутая страница.

Фрося осмотрела книжную полку сына, нет, книги трогать она не будет, пусть сами между собой разберутся. Поставила у входных дверей раздувшийся за эти месяцы мешок Алеся и уселась ждать. Она сидела за столом, уронив голову на руки и думала тяжёлую свою думу. Уже не первый раз в жизни она находилась в нелёгком положении, но в этот раз ситуация была хуже некуда, потому что далеко не всё зависело от неё. Алесь — ушёл в прошлое, как когда-то Степан, она уверенна, что сумеет объяснить старшим детям суть произошедшего между ними, а вот Андрейка… Бесспорная ошибка, что она его взяла с собой, а надо было ехать одной, разобраться и принимать решение. Ведь она настолько была уверена в своей любви и в любви к ней Алеся, что даже допустить не могла нынешнее положение вещей. А тут ещё Семён упал на её голову… Что она нашла в этом человеке, но её тянуло к нему со страшной силой. Нет, Семён здесь не при чём, ещё до встречи с ним всё рухнуло в одночасье, когда Алесь вышел на крыльцо Шурочкиного дома.

Вернуться и что дальше?! Старшие дети уже определенны, в её опеке не нуждаются. Нуждаются, конечно, в средствах, так в них она им никогда не откажет и неважно, где будет находиться, и с кем свяжет свою судьбу.

Андрея сорвать сейчас отсюда крайне сложно, середина учебного года.

И, самое страшное, как теперь поколебать и разорвать тёплые отношения с отцом, благотворно сказывающееся на его развитии. Ох, отрыгнётся это ей когда-нибудь, чует сердце.

И она сама… потерявшая надежду, связанную с Алесем, невероятно трудные объяснения со Стасом, Аней и Олей, да, и с другими любопытствующими. Пожалуй, это она переживёт без особых душевных усилий, дети Алеся ведь практически не знают, не считая её фантазий, им не надо привыкать и отвыкать, а время скоро накинет платок на чужой роток.

Больше всего пугало беспросветное одиночество, потеря цели и уходящая молодость, в которой она по-настоящему так и не познала бабьего счастья, не считая меньше, чем трёхлетнего периода любовных отношений с Алесем, под страхом, урывками, беременной и после родов. Чем больше размышляла Фрося, тем больше ей становилось жалко себя, так жалко, что хотелось выть и разом покончить этим предвещающим серость будущим.

А Семён?! А, что она для Семёна… новое развлечение для распутного мужика, потешится и бросит, сколько у него таких перебывало, Аглая, и та, зубы скалит. Ну, и пусть потешится, ну, и пусть бросит, что она потеряет… невинность, авторитет, доброе имя?!.. Фрося, горько усмехнулась от этих мыслей — невинность она потеряла так, что и вспоминать не хочется, втоптал муж в кровать в первую брачную ночь пьяным, походя, без ласки и нежных слов, как бык корову покрыл. Авторитет… ну, да, уборщица, сказал Алесь, стыдно в общество интиллегентное привести, вырвала из рук любовницы и не подавилась.

Доброе имя… а кто может палку кинуть в её огород, двух мужиков имела, так ни одного же не обманула, каждому по сыну подарила, что она виновата, что один был бык безмозглый, а второй козёл с бубенцами, кроме звона ничего путного.

Дура! Да, вроде нет… Наивная, так тоже нет, просто доля такая несчастная. И снова мысли вернулись к Семёну, на радость или беду она его повстречала, а если бы не повстречала… Нет, однозначно, с Алесем нынешним не осталась бы, она и так дала им много шансов, а губить свою молодость даже ради сына она не будет.

В это время боком в дверь протиснулся Алесь и натолкнулся сразу же на горящие ненавистью глаза Фроси:

— Погулял хорошо, дорогой муж, там же было общество не чета нашему. Вот, хочу только узнать, почему ты припёрся ко мне тогда в сорок первом, к замужней бабе с дитём, к неотесанной деревенщине, читающей от случая к случаю, что в руки попадётся, чаще цены в магазине? Почему написал то письмо, от которого я с ума сошла и полетела бы к тебе в тот же день, только больной твой дядя и дети сдерживали? Что, готовил платформу, куда можно будет после поселения удобно пристроиться и неважно, что деревенская баба, зато достаток, а умное общество везде можно найти. И, тут рожки склонил, пошёл на поводке в приготовленное жилище, расплатился с вдовушкой за тепло и заботу, а скорее, выгнала, в чём стоял, а тут опять, баба-дура, одела, обула, да и накормит, приберёт, обстирает, ещё и супружеский долг не надо выполнять, там похоже и нечем, страшные урки всю хотелку отбили…

Фрося уже давно не сидела, а стояла напротив Алеся и хлестала словами, как справедливыми, так и просто оскорбительными, но ей уже было всё равно, вся горечь, что накопилась в её душе, хлынула кипящим потоком. Она не плакала, не кричала, а выплёскивала всю накопившуюся в ней горечь ровным голосом, почти шёпотом. Алесь стоял, втянув голову в плечи, дёргаясь, как от ударов под градом Фросиных едких слов, весь хмель набранный за эту ночь улетучивался по мере того, как до него доходил смысл происходящего. Ведь вроде всё наладилось: интересная работа в школе, приятное общество единомышленников и людей, равных по развитию, эрудиции и наклонностям, обретённый сын, любовь которого внесла дополнительный смысл в его жизнь, которому было приятно отдавать накопленный багаж знаний, и быть в его глазах авторитетным и уважаемым. И он решил попробовать всё это спасти. Алесь неожиданно упал на колени перед Фросей, и стал целовать её ноги, плакать и умолять о прощении:

— Фросенька, я не знаю, что со мной происходит, но я тебя не узнаю, никак не могу привыкнуть к тебе такой решительной, волевой и неприступной.

Я клянусь, что в корне изменюсь, перестану совершенно пить, в ближайшую субботу введу тебя в своё общество.

Фросенька, это ведь ты меня отвергла, а я с наслаждением смотрю, как ты раздеваешься.

Если ты позволишь мне вернуться в нашу спальню, то клянусь, что с этого дня буду услаждать каждый день твоё тело…

От всех этих пьяных излияний Алеся, Фросю всю коробило, она пыталась остановить этот поток лжи и лести, но не успела, к своему ужасу, она увидела Андрейку стоящего в дверях своей комнаты, и наблюдающего эту мерзкую картину.

Глава 77

От неожиданности и ужаса Фрося похолодела, страшная боль сдавила виски, сердце сжалось так, что нечем было дышать, но она понимала, что нужно срочно выходить из создавшегося отвратительного положения. Преодолев дурноту и стыд, она подняла глаза на сына:

— Андрейка, сыночек, уйди в свою комнату и закройся, я потом с тобой поговорю.

И, когда за сыном закрылась дверь, обратилась к растерявшемуся, стоящему на коленях Алесю:

— Всё, хватит ломать комедию, поднимайся на ноги и уходи навсегда из моей жизни. Вещи я твои собрала, проверь, может что забыла, на это и на разговор с сыном я тебе даю пол часа, если ты за это время отсюда не уберёшься, даю слово, погоню кочергой.

И с этими словами ушла в свою комнату, плотно закрыв за собой дверь. Зайдя в комнату, упала, в чём была одета, на кровать и горько, горько разрыдалась. Она плакала так, как не плакала никогда в своей жизни, выливая слезами всю накопившуюся в душе боль и горечь, сердце разрывал стыд за себя, за Алеся перед сыном, ставшего свидетелем безобразной сцены. Постепенно слёзы иссякли, она успокоилась и незаметно уснула, сказалась накопившаяся усталость, бессонная ночь, и желание уйти от реальности происходящего. Вдруг сквозь тяжёлый сон, она почувствовала чьё-то присутствие рядом, чьи-то руки на своих плечах. Фрося резко отстранилась, села на кровати. В тусклом свете уходящего дня она увидела растерянного Андрейку:

— Мамочка, ты спишь и спишь, во сне вздыхаешь, всхлипываешь и стонешь…я уже сто раз заходил в твою комнату, и тётя Аглая спрашивала про тебя. У неё опять собрались гости за столом. Она сказала, что если мы сами не придём, то они нагрянут все вместе, и вываляют тебя в снегу.

Мальчик вздохнул и отвернулся:

— Папа ушёл, мы с ним поговорили, он обещал, что мы будем с ним встречаться, только он не знает пока где и когда. Мамусь, я тебя никогда не брошу, мне трудно понять, что у вас произошло, но я понял, что вы никогда не будете больше вместе и не надо ничего мне объяснять, я же уже не маленький, книги читаю и в кино видел…

Фрося привлекла к себе сына, крепко обняла и поцеловала его в лоб:

— Сынок, какой ты у меня уже взрослый, какой ты у меня умный и как мне нужна была сейчас твоя поддержка. Давай, быстренько переодевайся и пойдём дальше праздновать Новый Год.

Фрося вымыла заплаканное, сонное лицо студеной водой, распустила по плечам свои пышные волосы и улыбаясь, вошла вместе с Андрейкой в дом к Аглае, где уже вовсю шумело застолье. Её глаза сразу стали искать Семёна, а было это не так просто, в этот раз за столом в большой горнице Аглаи была внушительная компания. Кроме вчерашних гостей здесь находилось ещё человек десять совершенно незнакомых Фросе людей. Аглая подбежала к подруге, обняла за плечи и зашептала:

— Фросенька, я обо всём догадываюсь, видела, как уходил со двора с пришибленным видом и с вещами выдворенный твой муженёк… Может быть, так и лучше, ты ещё такая молодая, такая красивая, Сёмочка, вон места без тебя не находит, всё просил меня сходить за тобой.

Всё это она шептала скороговоркой, ведя Фросю вокруг стола и знакомя с незнакомыми уже подвыпившими, весёлыми людьми.

Обнимая по-прежнему за плечи, подвела к Семёну.

Тот с радушной улыбкой потеснился, посадив плотно рядом с собой зардевшуюся женщину. Застолье продолжало свою кипучую деятельность, провозглашались тосты, звенели рюмки, стучали о тарелки вилки, все говорили, перебивая друг друга, смеялись плоским шуткам и Фрося почувствовала себя здесь на своём месте. Ей стало весело и уютно, волновала близость рядом сидящего Семёна и казалось, что события сегодняшнего утра были страшным сном. Она лихо выпила штрафную, поздравив всех присутствующих с Новым Годом и закусывая, смеялась чьей-то шутке.

Вдруг она услышала страстный шёпот Семёна, склонившегося к её уху:

— Фросенька, давай сбежим в мой дворец, там так холодно без королевы, ЗИСочка моя за углом, шепни только Аглашке, чтоб за парнем присмотрела. Ну, не задумывайся, считаю до пяти…

Ему не пришлось вовсе считать, Фрося поднялась, взяла его за руку и пошла к дверям на выход, по дороге наклонилась к подруге, прошептав несколько слов, та, поцеловала её в щёку, подтолкнула к выходу. ЗИС взревел и помчался по тёмным улицам посёлка, быстро миновав его, углубился в черноту тайги, натужно одолевая скользкую колею просёлочной дороги. Пока Семён и Фрося с момента побега не проронившие ни одного слова, думали какими словами нарушить молчание, они уже въехали в поселение и остановились возле маленького уютного дворца Фросиного короля.

Глава 78

Семён выскочил из кабины, помог своей даме сойти с подножки и за руку повёл к домику. Отперев дверь и раскрыв её настежь, скинул с плеч медвежий полушубок, кинул в прихожую под ноги своей королеве:

— Я не могу занести тебя в дом, силёнок маловато на такую пышную женщину, поэтому войди в мои хоромы на мою шубу, а считай, что восходишь на подобающий королеве трон.

Смеясь, Фрося увлекла его на косматый мех, они встали друг перед другом на колени и слились в горячем поцелуе. Ещё вчера она даже помыслить не могла об этом, а теперь двое обезумевших от желания людей срывали друг с друга одежды, не переставая целоваться, улеглись на шубе, прикрывшись её полушубком, не замечая, что в нетопленной избе почти минусовая температура. Через несколько мгновений уже обнажённая женщина лежала на мягком косматом ложе, опьянённая жаркими поцелуями, нежными руками желанного мужчины, обследовавшего её тело и от этих прикосновений разгорался забытый пожар внизу живота, разрывая мозги на части бурно пульсирующей кровью. Токи страстного желания бежали мурашками по коже, разгорячённое увлажнённое лоно искало встречи с тем, что погасит этот невероятный сладкий огонь, пожирающий изнутри голодное и жаждущее тело. Оторвавшись от губ женщины, уста мужчины совершали медленное путешествие, изучая нежную бархатную кожу шеи, прикусывая уши, спустились к груди, целуя и покусывая, посасывая взбухшие соски, играя с ними языком…

Фрося уже не могла сдержать рвущийся наружу крик, она стонала, извивалась, руки, как две белые птицы порхали по спине опытного любовника, низ тела до неприличия совершал поступательные движения, ища бессознательно то, что напоит изнемогающее от желания лоно. А губы искусителя продолжали совершать путешествие по телу… Обцеловав каждую клеточку живота, губы достигли впадины пупа, куда влажный кончик языка проник, доводя и так обезумевшую женщину до новых криков и стонов. Воспалённые высохшие губы любовницы шептали слова любви, склоняли имя любовника на все ласкательные лады, а потом начали умолять овладеть ею, войти в неё, разорвать её… нет больше сил выдержать эту окаянную муку.

И вдруг голова Семёна скользнула между ног Фроси, обцеловывая атлас внутренней стороны бёдер, он впился ртом в разбухшее от неимоверного желания лоно, проникая языком в пышущие жаром, истекающие вожделенной влагой глубины, выныривая и нежно касаясь кончиком языка трепещущего выступа. Бёдра женщины обхватили голову искусителя, движения навстречу набрали невероятную скорость, она разразилась бурным оргазмом, сопровождающийся истошным криком раненного зверя или подбитой птицы. Тело Фроси распласталось на меху шубы, кровь толчками билась в висках, в голове шумело, каждая клеточка тела жила воспоминаниями поцелуев, губ и языка, сквозь прерывистое дыхание раздавались затихающие стоны, и в этот момент… опытный любовник приподнялся на руках, мягко пальцами раздвинул сочившееся от бурного оргазма лоно и медленно, медленно вошёл в него своим вздыбившимся скакуном, погружаясь в глубины давно жаждущей соития плоти. На миг женщине показалось, что кровь остановилась, зазвенело в ушах. Появилось такое ощущение, что все чувства сконцентрировались в слиянии двух ищущих наслаждения органах. И разом, казалось бы, остывающая плоть женщины возродилось к жизни. Она выгибалась и выгибала навстречу партнёру своё сильное тело, ноги непроизвольно поднялись вверх и два пронзительных крика — мужчины и женщины — одновременно разорвали тишину, опадая прерывистым дыханием.

Фрося лежала, прикрыв глаза, а Семён нежно целовал её во влажные веки и реснички, в опухшие, потрескавшиеся губы, ушки и за ушками, по шее возвращаясь опять к губам. Она мягко его отстранила, села, стеснительно прикрывшись углом шубы и заливисто засмеялась:

— О, только ради этого стоило проехать десять тысяч километров. Мне уже почти тридцать семь лет, ты будешь помладше, но ненамного. До сих пор я не смогла обрести ни надёжного любящего мужа, ни получила и маленькой толики постельного бабьего счастья… но за эти несколько минут я получила то, что можно будет вспоминать до конца своих дней… И неважно, как сложатся наши отношения, я ни на что особенное не претендую, мне достаточно сейчас вот этой любви, я готова её черпать ковшом большой медведицы, и мне наплевать на все разговоры вокруг, только не на мнение обо мне сына. Я поняла, что ты очень опытный любовник и сколько у тебя было женщин, представить не берусь, да и не хочу. Возможно, я новая игрушка в твоих жаждущих развлечения руках и я готова ею быть, но единственной, пока ты играешь со мной. Ай, ничего не говори, тебе лучше идёт, когда ты молчишь и играешь на мне лучше, чем любой баянист на баяне. Сегодня я твоя единственная, это я знаю точно, а что будет завтра, не надо обещаний, я им больше не верю…

Вскоре любовники, одетые в шубы на голое тело и обутые в валенки на босые ноги, бегали по дому — затопили печь, приготовили закуски и выпивку, но всё осталось на столе нетронутым, потому что разгорячённые жаром печи, движением, а главное близостью влекомых друг к другу тел, они слились в долгом нежном поцелуе…

Скинуты шубы и валенки, и они уже под тёплым ватным одеялом жадными руками и губами изучают все впадинки, выступы пылающих желанием тел. И, неважно, что за окном воет вьюга, а на градуснике за минус тридцать, что за плечами у них уже долгая тяжёлая жизнь, что завтра совершенно не выглядит ясным… есть только сегодня, есть только это мгновение, в котором они вдвоём одни на целом свете.

Глава 79

Фрося выбралась из-под одеяла, вскочила на ноги, подняла за руки сопротивляющегося Семёна и затанцевала от холода и счастья:

— Ну, хозяин, грей хату и корми гостью.

Она совсем не стеснялась своего обнажённого тела, а ведь она впервые демонстрировала его при ярком свете, а мужчина бежал по нему пылающим взглядом и жаркими губами:

— Сёма, Сёма, хватит, хватит, я сейчас сомлею в твоих руках…

Счастливая женщина подставила свои распухшие от поцелуев уста для очередного слияния с губами опьянённого любовью мужчины. Чуть не чуть они оторвались друг от друга, даже их жаркая любовь не могла нагреть стылый воздух избы. Накинув на голые тела полушубки, а на ноги валенки недавние страстные любовники забегали по дому, по новой растапливая печь и накрывая стол для позднего ужина, на них напал невероятный голод. Они шалили за столом, как малые дети, то подбрасывая, друг к другу в тарелку лакомые кусочки, то облизывая, друг другу руки и губы, надолго опять замирая в поцелуе:

— Фросенька, солнышко моё ясное, а не пойти ли нам опять в постельку?…

— Сёмчик, неужто спатьки захотел?

И они, смеясь нырнули под уютное одеяло. Загораясь от ласк ненасытного мужчины, Фрося шептала:

— Сёмочка, ах, ты мой Сёмочка, я уже получила столько наслаждения, сколько не имела за всю свою почти двадцатилетнюю бабью жизнь…

И она сделала то, на что бы не осмелилась ещё минуту назад, обхватив пальцами рук ту часть мужского тела, на которую раньше и смотреть стеснялась, ввела самостоятельно в разгорячённое лоно. Накрывшись с головой ватным одеялом, они с наслаждением предавались любовным ласкам и опять Фрося млела под руками и губами Семёна, и опять их соитие было подобно вулкану с кипящей лавой.

Уже под утро уставшие и разомлевшие от любовных утех, они снизошли до серьёзного разговора. Семён облокотившись, навис над Фросиным лицом, глядя прямо ей в глаза, заговорил:

— Я, как только тебя увидел возле магазина Аглаи, сразу понял, что ты моя погибель или самая большая любовь, которую, не столь щедрая судьба, послала мне на радость или беду. После той нашей совместной поездки в город прошло больше трёх месяцев, а я всё это время думал и мечтал только о тебе. Я запретил себе приближаться к тебе, зная, что ты замужняя и что никогда не пойдёшь на то, что бы изменить, ведь это было написано в твоих необыкновенных глазах. Я и не хотел от тебя краденой любви, я хотел тебя всю без остатка, такую, как сегодня. Фросенька, я не прошу верить мне, это твоё право, но все эти месяцы после нашей первой встречи, даже помыслить не мог о другой женщине. Но я так же знал, что далеко не всё благополучно в твоих отношениях с мужем, в посёлке ведь не укроешься. Твой уже бывший, а я уверен, что бывший, вёл себя так, что впору его было задавить за это поведение по отношению к тебе.

Трясясь в своей ЗИСоньке по нашим бескрайним дорогам, я в своих думах огорчался и радовался одновременно.

Огорчался, зная, как ты страдаешь, потеряв долго лелеянную надежду и радовался, что есть шанс добиться любви необыкновенной женщины, которая поселилась в моей душе.

Не буду скрывать, я ждал тебя, как в детстве ждут обещанный подарок. Заходил часто в магазин к Аглае и как будто попутно интересовался тобой. Да, я набился в гости к твоей подруге, чтобы вместе встретить Новый Год, чтобы вместе с тобой посидеть за праздничным столом и хоть на расстоянии любоваться твоей красотой, наслаждаться звуком голоса. Я не знаю, стал ли я причиной произошедшей быстрой развязки между тобой и Алесем, но если даже и так, то нисколько не жалею об этом. Уже сидя за столом напротив тебя, я понял, что за это счастье я буду бороться и только моя смерть сможет оторвать меня от тебя, и даже оттуда сверху я буду любить, наслаждаться тобой…

От последних слов Семёна, Фросю передёрнуло и она хотела что-то сказать в ответ, но он прикрыл нежно ладонью ей рот:

— Ты, необыкновенная женщина, после двенадцатилетнего воздержания, храня, как святыню верность кратковременному мужу, после таких мытарств встретившись с ним, но, разочаровавшись в нём, не допустить до своего тела, вопреки всем канонам брака, а при первой же встрече со мной в интимных условиях, отдалась, как последняя шлюха или как будто нас связали долгие встречи или какие-то обязательства. Мой милый Фросик, я тебя никогда не обижу, всё, что в моих силах я сделаю для тебя, что бы ты была счастливая… Ты, вольна жить и поступать, как тебе заблагорассудится. У тебя живут вдалеке двое ещё не до конца оперившихся детей и здесь недостаточно взрослый сынишка, который только что обрёл своего отца, по сути, не зная его с рождения. А я в этой жизни вольный ветер, с тяжёлым детством и юностью, с неопределённой взрослой жизнью, но мой порыв залетел в твою душу, и меньше всего на свете я хотел бы её сгубить или даже нанести рану. А теперь одеваемся, я отвезу тебя к твоему сыну. Не надо, что бы в его головёнке зрели неприятные мысли о матери, тем более, найдутся доброжелатели, которые будут стараться это сделать и думаю, что одним из первых это будет его отец.

— Сёмушка, мне наплевать на все языки посёлка, меньше всего теперь меня волнует, что думает и скажет обо мне Алесь, а вот в глазах сына, я действительно не хочу выглядеть потаскухой, не хочу, чтобы ему было стыдно за мать, поэтому меня вполне устраивает быть почти тайной любовницей.

И она сорвала с Семёна со смехом одеяло. Машина затормозила около дома Аглаи. Фрося самостоятельно спрыгнула с подножки, махнула рукой на прощание и скрылась за калиткой. ЗИС поурчал минуту и тоже сорвался с места, скоро звук мотора стих вдалеке. Фрося увидела в окне кухни свет и тихонько постучала в дверь, тут же Аглая впустила её в дом. Она обняла подругу, усадила за стол и налила чаю:

— А я ждала тебя, знала, что зайдёшь. Можешь мне ничего не рассказывать, всё написано у тебя на лице. Умеет этот баламут делать счастливыми баб…

Ох, подруженька, только бы потом тебе не горевать, ведь мужику уже далеко за тридцать, а всё один и замечу не бедный, на такой работе бедных не бывает. Посмотри, не курит, почти не пьющий, аккуратный, щедрый, не злобливый, весёлый и совсем не дурак, послушаешь, будто академик… А бабы около него постоянной никогда не было, никто про это не знает.

Да и те, кто рядом с ним замечен был, ни одного плохого слова про него не сказали, чудеса, да и только. Я боюсь за тебя, ты такая ранимая, гордая и попала в Сёмкины сети…

Фрося слушала подругу и улыбалась, всё, что та говорила об её любовнике, нисколько не чернило его в её глазах, а более того, выставляло в наивыгоднейшем свете. Не хотела она больше далеко загадывать, хватит, на двенадцать лет вперёд загадала, а что вышло…

— Аглашенька, тебе трудно меня понять, вы, как повстречались с Николаем, так и живёте, как неразлучная пара лебедей. Всё у вас слаженно, у каждого есть своя жизнь, свои интересы, но в кровати и за праздничным столом всегда вместе, я же вижу, какими глазами вы смотрите друг на друга, а ведь вы вместе почти столько, сколько я была в разлуке, и похоже, до сих пор не пресытились друг другом. Ах, не хочу я загадывать наперёд, ждать неизвестно чего и каждый день вырывать больше и больше седых волосинок, наивно надеясь, что этим можно продлить молодость. Как же мне приятно чувствовать себя любимой, желанной, не обманутой, а королевой на троне. А дальше будь, что будет, я не о чём не жалею. Буду нянчить внуков и вспоминать свою сумасшедшую любовь, сознавать, что не зря всё же прожила эту бестолковую жизнь.

Глава 80

Прошла неделя после той бурной ночи, а ощущение сладкого томления до сих пор жило в теле и душе Фроси. Семён все эти дни не показывался, но женщина списывала отсутствие любовника на занятость его на суматошной работе. Он ведь ей рассказывал, что бывает в разъездах две, а порой и три недели. Пришли письма от старших детей, в которых они в силу своего темперамента и характера, описывали свою подростковую жизнь. Всё у них шло своим чередом, да и материнское сердце чувствовало, что там вдали, всё нормально, не в пример её разброду в мыслях и поступках здесь… Фрося скучала, но не волновалась, тем более, в письме сына, подружка Оля приписала несколько строк, где заверяла, что Стасик присмотрен, а если честно, то он в этом и мало нуждается. Аня приезжает каждые две недели и гоняет брата, как следует по предметам техникума, у него хвостов нет. Она также писала, что очень скучает, что для неё базар без Фроси, не базар, да и поболтать не к кому зайти. Фрося вспомнила подружку, их походы на базар, посиделки за кружечкой чая, а бывало и за рюмочкой водки и пусть та не далёкая в своём развитии, так, она и сама далеко от неё не ушла.

Конечно, Оленька изрядная сплетница и весьма любопытная, но сердечная и верная, всегда в трудную минуту придёт на помощь. Да, мысли о возвращении в Поставы всё чаще посещали Фросю, но тут теперь был Семён и пока он с ней, как она сможет тронуться с места. Болело сердце за Андрейку, Алесь не показывался, в школе были каникулы и всё это время он не виделся с отцом. У Фроси не было сведений, куда съехал от неё Алесь, но это её и не волновало, ей было наплевать, даже если он вернулся к Шурочке, а вот насчёт их будущих встреч с Андреем надо было подумать. Может быть, она и погорячилась, запретив отцу являться к сыну, в конце концов, её это ни к чему не обязывает.

Седьмого января весь православный мир справляет рождество и Фрося помогала Аглае готовить обильные закуски, опять ожидали большое количество гостей. Они сидели за столом и вместе с девочками лепили пельмени, болтая и распевая песни. Вдруг за окном услышали звон бубенцов, стук копыт коней о замёрзшую дорогу, которые неожиданно затихли напротив их дома. В тот же момент они услышали весёлые звуки гармошки и голос Василия Митрофановича, строгого милиционера, распевающего:

— Ой, мороз, мороз…

Стукнула дверь калитки и через несколько секунд кто-то затопал на крыльце, сбивая снег с валенок. Аглая открыла дверь и в комнату с морозным паром ввалился Семён. Фрося руками в муке зажала зардевшиеся щёки, глядя на любимого человека, так неожиданно появившегося перед ней:

— Фросенька беги за сыном, Аглашка, девочки мигом одеваться, кони и Вася с семьёй мёрзнут в санях, быстренько, быстренько!..

Николай, ну, где ты там, наливай, чаю хотя бы, праздник то всеобщий, неважно, что Фрося католичка, а я иудей, так и Иисус был евреем, так, что мой как есть праздник…

Он навёл такую суматоху, что никто не знал, за что хвататься, но прошло несколько минут и шумная ватага расположилась на санях и тройка разудалых коней под задорный смех детей и взрослых, под заливистый звон бубенцов понеслась по посёлку, вызывая восторг, и зависть у всех проходящих мимо. Василий Митрофанович опять растянул меха гармошки и все сидящие в санях дружно затянули:

— Ой, мороз, мороз…

Вернувшись после прогулки по морозцу на санях, шумная компания ввалилась в дом к Аглае, куда ещё чуть позже пришли с десятка полтора гостей и началось весёлое разгульное застолье. Перед тем, как усесться за праздничный стол, Семён напросился зайти во времянку к Фросе и пока та переодевалась в выходные одеянья, зашёл в комнату к Андрейке, откуда уже вдвоём вышли в приподнятом настроении. Андрей, так вовсе светился начищенным самоваром. И сын, обняв маму за плечи, поведал ей на ухо:

— Мамочка, завтра мы с дядей Семёном, дядей Николаем, с дядей Василием и Петькой пойдём с утра на охоту.

Мамуль, ты правда меня отпустишь с ними?

Фрося благодарно посмотрела на Семёна:

— Конечно отпущу, в такой компании, я бы и сама согласилась поохотиться…

Ближе к вечеру Семён и Фрося незаметно для всех, им так по крайней мере казалось, покинули застолье.

Они на весело урчащем ЗИСе, горя страстным томлением, помчались в своё королевство плотской любви.

Домик Семёна на этот раз принял их уютным теплом, они быстро раздевшись, юркнули в кровать и предались страстному танцу любви двух ненасытных тел. И снова душа Фроси отлетала и возвращалась в тело, опять не знающие удержу в фантазиях руки, губы и язык Семёна доводили женщину до вершин блаженства, и та в свою очередь всё смелей и смелей брала инициативу в свои руки и губы, приводя мужчину в быстром порядке в готовность к новым любовным подвигам. Далеко за полночь Семён привёз Фросю к её жилищу, завтра охота и перед этим надо было хоть немножко передохнуть. Вернувшийся после охоты сын задурил матери голову, перескакивая в своём рассказе с места на место, описывая, кто, что сказал, кто, что сделал и, как вёл себя на охоте, у кого какое ружьё, и кто в конце концов, кого подстрелил… Фрося радовалась за сына, что хоть что-то из того о чём он мечтал, сбывается. Она теперь была уверенна, что и рыбалка, о которой тоже мечтал Андрей, станет явью, после того, как сойдут снега, ведь он в этих вопросах очень рассчитывал на отца, но теперь понятно, что зря, но это не огорчало, ведь сейчас всюду рядом был Семён, а нет, так Николай с Василием Митрофановичем.

Глава 81

Закончились зимние каникулы и возобновились занятия в школе. Андрей возвращался домой со школы в пасмурном настроении.

Фрося точно не знала, но догадывалась о причине переживаний сына, но не хотела влезать в душу, ожидая, что он сам выйдет на разговор. Почти каждые выходные, если позволяла погода, он с мужчинами ходил на охоту. Николай с удовольствием брал с собой мальчика, который уже прекрасно освоил лыжи, ни в чём не уступая бывалым охотникам, прилично стрелял и его трофеи исчислялись десятками. На следующую зиму он был уверен, что пошьёт заячий, а то и медвежий тулуп из собственных трофеев, о чём он писал восторженно брату и сестре. Однажды Фрося застала мальчишку плачущим в своей комнате и решилась поговорить с ним:

— Сынок, не таись от меня, ты уже достаточно взрослый, что бы мы могли нормально и откровенно поговорить между собой. Если дело во мне, в моей связи с дядей Семёном, так и скажи, я попытаюсь тебе доходчиво объяснить наши с ним отношения. Или тебя мучает что-то другое, может ты скучаешь по нашим Поставам, так и об этом подумаем…

— Нет, нет!..

Перебил мать Андрей, всхлипнув:

— Мам, я подошёл в школе к папе, чтобы поговорить, узнать, когда мы с ним встретимся и возобновим уроки английского, вместе сходим в тайгу, как он обещал. А он… он знаешь, что сказал?!.. что не гоже им в школе обозначать их родственные отношения, что мол это не приветствуется в учительском коллективе.

Что сейчас у него нет собственного жилья, куда бы он мог пригласить сына и поэтому наши уроки продолжить пока невозможно. А про тайгу и вовсе говорить не стал, сославшись на то, что плохо умеет ездить на лыжах и ружья у него охотничьего нет, и права на него он не имеет.

Может, ближе к лету они выберутся на парочку дней пожить в палатке, порыбачить, наговориться всласть и повторил, что не стоит афишировать наши родственные отношения при других учениках и учителях…

И мальчик снова захлюпал носом. Фрося не могла ничем помочь сыну в этом вопросе, это зависело не от неё, а идти на поклон к Алесю она не собиралась.

О возвращении Алеся под крышу их дома не было и речи, а призвать того к выполнению своих отцовских обязательств было обречено на провал, он то и отцом официально не являлся.

Насильно к любви и вниманию не призовёшь, всё, что она могла сделать в этой ситуации, лишь позволить встречаться отцу с сыном под крышей их дома, о чём и поведала обрадованному пареньку. Для себя Фрося окончательно поняла, что образ любимого Алеся ею был придуман от начала до конца, они с ним стали жертвами обстоятельств и не более того, но Фрося решила дать времени всё расставить по своим местам.

Да, у них сразу же не сложились отношения с некогда любимым человеком, но сына он принял очень хорошо и проявлял к нему отцовскую сердечность и внимание.

Она признавалась себе, что не хотелось бы, чтоб Алесь и в этом вопросе её окончательно разочаровал.

Надо бы в ближайших письмах как-то объяснить суть происходящего старшим детям и подружке Оле, чтоб поменьше у них было вопросов по возвращению в Поставы.

Но сейчас нужно было что-то сказать Андрею, как-то его успокоить и к чему-то подготовить:

— Сынок, ты же знал, что мы не навсегда сюда едем, как бы то не было, но ты обрёл отца, возможно, он и правду говорит, всё успокоится, вы снова будете встречаться, заниматься с ним, и даже, когда мы уедем с этих мест, вам ничего не мешает поддерживать отношения.

— Мам, а ты не против, чтоб я с ним встречался?.

— Ни в коем случае, для тебя он отец, я буду рада, если ты для него останешься сыном.

Фрося видела, что разговор их пошёл мальчишке на пользу, он явно воспрял духом, а она… У неё самой было неспокойно на душе, Семён объявлялся крайне редко, не смотря на его тепло, внимание и подарки, на их сумасшедшие страстные порывы, он всё равно оставался секретом за семью печатями, и сохранял в их отношениях определённую дистанцию.

Как-то в пятницу с утра к отделению милиции подъехал ЗИС Семёна.

Увидев его в окно, Фрося стремительно выбежала на крыльцо, ища глазами любимого. Шофёр выскочил из кабины и бегом устремился к обожаемой женщине, и на глазах немногочисленных соглядатаев, привлёк к себе Фросю, жадно впился страстным поцелуем, заставив ту испуганно оглядеться. Когда он, наконец оторвался от неё, Фрося заметила:

— Сёмочка, ты с ума сошёл, люди же вокруг…

Семён небрежно отмахнулся:

— А, ну их, мы, что подростки, всё равно болтают про нас на каждом перекрёстке, так подкиненм им пищу.

Ты, лучше выслушай меня внимательно — я договорился с Колей, они с Васей, его Петькой и конечно с Андреем сегодня после обеда уходят на два дня на далёкую охоту на оленя, там, на зимовке ночевать будут…

Фрося не понимающе смотрела на мужчину.

— Фрось, каникулы же весенние в школе, зима кончается, скоро развезёт и какая охота…

— Сёмочка, я от тебя с ума сойду, а мы тут при чём, чего ты радуешься?

— Глупенькая, как только они уйдут, я заезжаю за тобой и мы ко мне во дворец на целых два дня!

Представляешь, два дня и ночь… и мы всё это время вдвоём, сказка!

Меня они тоже звали, а я сослался на жуткую занятость, ещё бы…

И Семён разразился своим неповторимым смехом. Отсмеявшись, добавил:

— Ну, не могу я при парне забирать его мать на всю ночь, а тут, почти целых двое суток… Фрось, ну, о чём ты думаешь?

— Сёмушка, только о том, как мы будем любить друг друга этих два дня.

И, они уже вместе залились смехом.

Глава 82

Фрося часто потом в своей памяти возвращалась в эти незабываемые дни, проведённые в домике Семёна, которые они прожили без оглядки на прошлое, наслаждаясь только настоящим.

Никогда не забудется разливающаяся по телу и душе нежность любимого мужчины, который своими ласками сумел разбудить в ней страстную женщину. В тёплом домике Семёна было всё приготовлено, чтобы эти дни превратились в благодатный оазис любви. Совершенно не надо было думать о закусках, хозяин наготовил столько, что хватило бы на роту солдат. Фрося с интересом читала наклейки на бутылках стоящих на столе, многие из них она никогда не видела: шампанское, вишнёвый ликёр, армянский коньяк и болгарское сухое вино…

Также к их услугам была хорошо протопленная банька, на выходе из которой их поджидал графин с холодным квасом. Фрося смотрела на всё это изобилие и изысканность, и улыбалась:

— Сёмочка, ты это всё приготовил для меня?… Красиво, но мне с тобой было незабываемо великолепно и на медвежьей шубе, а затем отлично пошла водочка под сало.

— Фросенька, но шуба уже была, а теперь раздеваемся и в баньку.

Семён лежал на полке на спине, заложив руки за голову, а Фрося склонившись над ним, целовала его в лоб и глаза, в губы, в грудь, нежно касаясь губами рваных шрамов, от полученных на войне ранений… Он тяжело дышал и тихо подстанывал:

— Сладкая моя, ниже, ниже…

В грудь Фроси упёрся твёрдый дрожащий от вожделения жезл Семёна.

Она вдруг решительно отбросила в сторону свою деревенскую стеснительность, неопытность и предрассудки — обняла ладонями древко воинственно настроенного копья, взяла в рот багровую головку и лизнула языком. В ответ она услышала сладкий протяжный стон Семёна:

— Фрось, ты чудо, ещё, ещё…

И она осмелела, язык, поигрывая, бродил по всему стволу, губы то спускали кожицу, то поднимали кверху, руки нежно гладили два готовых разорваться, раздувшихся от прилива семени мешочка… Семён под напором её ласк, выл и извивался, а в лоне у Фроси горел такой невообразимый пожар, от нахлынувшего желания, что оно буквально истекало влагой…

Возбуждённая до крайности женщина вдруг отпрянула и умоляюще посмотрела на мужчину… Семён мигом соскочил с полка, присел за спиной у Фроси, взял в ладони пышные груди, поглаживая и играя пальцами вздувшимися сосками, одновременно покрывая поцелуями шею, плечи и лопатки:

— Сёма, Сёмочка, миленький, если ты сейчас не войдёшь в меня, я умру…

Семён не дал долго себя упрашивать, потянув и Фросю, повернул задом, взялся за широкие бёдра и нагнул к полку. Она понимающе упёрлась руками о горячие доски, но любовник бородой нагнул её ещё ниже и в разгорячённое лоно ворвался смерч, уносящий все посторонние мысли, только волны страсти и наслаждения возносили их на гребень обоюдного счастья… Сладострастный крик сотряс своды баньки и любовники тяжело дыша, вылетели наружу. Они поочерёдно, передавая графин друг другу, пили квас и не могли напиться, Фрося, тяжело дыша, прилегла головой на плечо Семёна, и слушала его прерывистое дыхание, они долго ещё не могли отдышаться:

— Сёмушка, у меня такое чувство, что я заново родилась или что-то новое родилось во мне…

Как, ни странно, но Семён на Фросину шутку ответил серьёзно:

— Фросенька, а пусть бы так и было, ведь у меня кроме тебя на земле, нет ни одного родного человека.

Глава 83

Поздняя сибирская весна набирала силу. На дворе вовсю уже хозяйничал апрель, но по-прежнему всё ещё вокруг высились сугробы, но из уже посеревшего и рыхлого снега. В полуденные часы солнце приступало к своей работе, воздух оглашался звоном многочисленных ручьёв и ручейков. В один из таких погожих апрельских дней во времянке у Фроси появился Семён. Был он по-прежнему нежен к Фросе, приветлив к Андрейке, но по его внешнему виду было видно, что он чем-то или сильно расстроен или чувствует себя крайне неважно. На расспросы Фроси только грустно улыбался и отшучивался в ответ:

— Фросенька, душа моя, всё, как обычно, просто я печалюсь, что вынужден уехать по делам на север, при том, на длительный срок.

— Сёма, а может быть можно как-то эту поездку отменить или кого-то другого направят, а если хочешь, я с тобой поеду?…

Душа Фроси не могла смириться со скорой разлукой на неопределённый срок, настырная интуиция подсказывала, что здесь что-то не так. В присутствии Андрейки разговор получался комканным, Семён притянул к своим губам ухо Фроси:

— Любимая, обещаю, я последний раз уезжаю надолго от тебя, а когда вернусь, я тебя никуда от себя не отпущу…

И с этими словами он надел Фросе золотое колечко с голубым камешком под цвет её глаз. Ошеломлённая женщина смотрела на свой палец, а слёзы готовы были дождём хлынуть из глаз. Семён нежно поцеловал Фросин пальчик с кольцом и отвернулся. С помощью Андрея в их времянку из необъятного ЗИСа он заносил и заносил какие-то сумки, свёртки, мешки… и попросил пока ничего не распаковывать, потому что у него осталось очень мало времени, только попьёт чайку и в дорогу. Фрося смотрела с недоверием на любимого мужчину — и без того худое лицо осунулось, весёлость казалась наигранной, в ещё больше обозначенных еврейских печальных глазах, казалось застыла вся скорбь всего его гонимого народа. Прежде стремительные движения стали какими-то суетливыми, он явно куда-то спешил и скорее всего у него было не всё благополучно. Семён медленно пил горячий чай в прикуску с кусковым сахаром, поднимал глаза от кружки и смотрел, смотрел на Фросю, и казалось, не мог насмотреться, но кроме обычной нежности в его глазах читалась безграничная печаль.

А когда женщина встречалась с ним взглядом, он их быстро опускал, будто стеснялся или хотел что-то скрыть. Фрося, глядя на него с возрастающим беспокойством, гнала от себя непрошенные мысли, сердце женщины почему-то сжималось в груди в предчувствии чего-то недоброго. Она молча проводила его до машины и прежде чем, он вскочил в кабину, тесно прижался к ней, своим исхудавшим телом, и прошептал, целуя в шею:

— Ты, для меня самая лучшая женщина и человек из всех людей, кого я встречал в своей жизни… Милый Фросик, я очень, очень очень хочу, чтобы ты была счастливой.

Взволнованная женщина не успела ничего сказать в ответ, машина уже сорвалась с места, а ей было, что ему сказать… Фрося ещё долго смотрела вслед умчавшемуся автомобилю, душу разрывало предчувствие чего-то печально необратимого. Ей не понравилось никак выглядит Семён, ни его настроение. Она не могла поверить в то, что он охладел к ней, да, она этого и не чувствовала, но что-то или кто-то хотел разбить её такое хрупкое, только недавно обретённое счастье. Фрося постояла ещё немного на улице, подышала полной грудью, набирающим весеннюю силу воздухом, и вернулась в дом. Там вовсю хозяйничал Андрей — везде по полу валялись распотрошённые сумки и мешки.

Сын кинулся к маме:

— Мам, мам посмотри, что для меня привёз дядя Семён!

Мальчишка восторженно крутил в руках разъёмные бамбуковые удочки, мечта всех рыбаков, для многих просто не доступная. На столе стояли коробочки с наборами крючков, блёсен, катушки с разной толщины лесками, наборы поплавков и прочие неизвестные Фросе приспособления ценные для рыболова, каким хотел стать её сын. А тот уже примерял высокие резиновые сапоги с лихими заворотами и брезентовую куртку с капюшоном. Таким счастливым сына Фрося не видела никогда в жизни, а у неё становилось всё тяжелей и тяжелей на душе. Она вздохнула и присоединилась к сыну, и стала вытаскивать на свет из сумок и мешков новые, и новые подарки. Многие из них были предназначенные ей — тут были кофточки, юбки, платья, чулки, носки… и боже, чего здесь только не было из женского нижнего и верхнего гардероба. Она смотрела с восхищением на добротные ботиночки, осенние и летние туфли на каблучке, таких нарядов она никогда не носила, такое она никогда и не видела, но почему тоской сжимается сердце, почему непрошенные слёзы текут, текут по щекам… Фрося непроизвольно всхлипнула, прижав к груди вещи предназначенные для Стасика и Анютки:

— Сёма, Сёмочка, я за тобой пойду на край света, только вернись ко мне…

Андрей с восторженными восклицаниями, удивлённо извлекал и извлекал из мешков и сумок на сей раз невиданные ими раньше банки с американской тушёнкой и консервированной колбасой, рыбные консервы, мешочки с фасолью, горохом и разными крупами. Под конец Фрося развернула шикарное пальто из букле с чернобуркой, а к нему шапку из лисьего меха. Она стояла посередине комнаты обряжённая в пальто, шапку, ботиночки, гладила и гладила дрожащими пальцами дорогой материал и ласковый мех. Волны благодарности и любви набегали на израненную душу, сталкиваясь с порывами мыслей и вопросы жалили иголками: зачем, почему, за что?!.. Ведь это шикарное пальто он сам должен был накинуть ей на плечи…

Она так вошла в свои размышления, что сразу не заметила и не услышала, стоящего напротив Андрейку, который держал в руках раскрытую, средних размеров кожаную сумку. В ней лежал завёрнутый в плотную бумагу довольно большой и тяжёлый пакет, а наверху конверт, на котором крупными буквами было написано: для Фроси, лично.

Глава 84

Взяв сумку с пакетом и письмом, Фрося поспешила в свою комнату, закрыла за собой дверь, уселась на кровать, уронив рядом возле ног на пол тяжёлую сумку с неизвестным содержанием.

Она держала в дрожащих руках конверт, не решаясь открыть его, ей не хотелось знать правду, в то же время, хотела ясности и боялась её. Наконец, пересилила себя, достала сложенный двойной лист, исписанный мелким красивым почерком, развернула и начала читать:

«Милая, ни с кем не сравнимая, лучшая из лучших, красивейшая из красивых, любимая женщина, моя драгоценная Фросенька!!!

Я понимаю, какое волнение и недоумение вызовут мои подарки, эта сумка и это письмо. Я не буду тебя успокаивать, обнадёживать и обещать наше счастливое совместное будущее. Будь моя воля, оно так и было бы, но это не зависит от меня, поэтому, сегодняшняя наша встреча скорей всего была последней.

Я умоляю простить меня, что она вышла такая невзрачная, но по-другому нельзя было, иначе для нас всё могло бы окончиться намного трагичней, а я этого совсем не хотел. Ты, мне подарила почти четыре месяца любви, такой любви, о которой я даже не мог и мечтать — беззаветной, искренней до последней клеточки тела, до последней затаённой мысли. Ты пошла на встречу моей любви, словно сорвалась с утёса и полетела в бездну, не зная, не желая знать, что тебя там ждёт внизу, острые камни или нежная перина…»

Фрося уронила руки с письмом на колени, не решаясь читать дальше, слёзы застилали глаза, но ответов на многочисленные вопросы так и не было и она справившись с собой, вытерев лицо, продолжила погружаться в трясину горя, а что горя, она уже не сомневалась:

«Я пишу эти строки, а перед моими глазами стоит твоё необыкновенно-красивое лицо залитое слезами, как бы я хотел выпить их до капельки, а ещё больше не допустить, что бы они пролились из твоих небесно-сапфировых глаз, но повторяю, я не в силах этого сделать, как и не в силах был сказать это всё лично тебе при встрече.

Пишу, а передо мной, твоё заплаканное лицо и звучит полюбившийся голос с характерным для тебя акцентом.

Я уверен, что ради меня, ты бы сорвалась с места в чём стоишь и полетела бы на край света, но в этом нет никакой необходимости.

Не пытайся обо мне что-то разузнать, я думаю, что это невозможно, все концы подчищены, домик свой я продал, с работы уволился и сразу от тебя я поехал в Сосновск, где сдаю свою ЗИСочку, и уезжаю из этих мест. Ни у кого про меня не спрашивай, я ни с кем не поделился своими планами, кроме тебя никто не знает, что я уже уехал и возможно навсегда. Ты сейчас прочитала слово „возможно“, да, моя любовь, есть маленький шанс, что мы ещё встретимся и если так будет угодно богу, то я тебя отыщу хоть в раю, хоть в аду, но я умоляю, ты на это не надейся, просто будет, значит будет.

Я не знаю даже, имею ли право давать тебе советы или нет, будем считать, что мой голос совещательный и ты его учтёшь при принятии важного решения.

Моя несравненная Фросенька, я не вижу смысла вам с Андрейкой оставаться долго в Таёжном. Сибирская глушь, есть сибирская глушь, а твой мальчик очень смышлёный и развитый, ему нужно жить в большом городе, поступать в будущем в приличный вуз, а здесь его ждёт судьба далёкая от его предназначения. Большинство из здешних мужиков спиваются от однообразного образа жизни, таких, как Николай с Василием много не встретишь. Это только мой совет, ты женщина ушлая, в хорошем смысле этого слова и сама найдёшь правильное решение, как распорядится своей судьбой, и помочь определиться детям со своим будущем. Я тебе рассказывал, что помыкался в своей жизни изрядно и пока не встретил тебя, думал, и дальше катится по намеченному судьбой маршруту.

А сейчас, как никогда хочу его изменить, потому что у меня есть ты. Знай, я уезжаю не от тебя, а ради тебя и ради нашего возможного общего будущего. Я перечитываю сейчас все написанные мной строки и целую каждую буквочку, потому что сейчас их читают твои глазки, значит, я целую их, впитывая в себя горечь твоих слёз. Я очень сожалею, что в твоей нелёгкой судьбе оказался только мимолётным фрагментом, но как бы я хотел до конца досмотреть рядом с тобой фильм под названием „Наша жизнь“! Но, увы. Я бы мог ещё долго писать тебе про свою любовь, но я больше не хочу и не могу истязать наши души, поэтому, прочитай сейчас вот эти мои строки внимательно: пакет можешь не разворачивать, там лежит очень крупная сумма, я уверен, что ты сумеешь ими распорядиться, просто будь аккуратна в хранении, транспортировке и ни с кем не делись о наличии у тебя этих денег. У меня на земле нет ближе тебя человека, хоть прожил я, как Иисус тридцать три года, а с тобой по-настоящему сроднился только три месяца как, но они значительно перевешивают всю мою предыдущую жизнь. Я ничего от тебя не прошу, только одно, вспоминай меня хорошим словом и светлыми мыслями…

В мыслях с тобой до последнего вздоха, Семён Вайсвасер.»

Глава 85

Фрося прочитала второй и третий раз письмо любимого человека, она внимательно вчитывалась в каждое предложение: боже мой, что, что скрыто за этими строчками?!.. В её душе не было злости, не было недоверия, но и не было отчаянья — она понимала Семён в беде, похоже, на пороге смерти и ей нечего предаваться унынию, жалости к себе, нужно что-то делать, нужно спасать, помочь ему, нужно быть рядом с ним…

Она не стала разворачивать пакет с деньгами, закрыла сумку и засунула её поглубже на полку, где хранилось её нижнее бельё, уверенная, что туда даже случайно не залезет Андрейка. Прочитала раз и другой, а потом и ещё десятки раз внимательно письмо, выучив почти наизусть содержание, пропустив сквозь сердце каждое словечко, решила для себя, что его нужно уничтожить, не желательно что бы оно стало достоянием кого-либо. Семён в письме не предупреждал её об этом, но таинственность его исчезновения, упоминание о крупной сумме денег и предназначенные только для неё нежные сокровенные слова пусть останутся только в её памяти и душе. Прочитав в последний раз строки любимого, она начала медленно и тщательно рвать листки письма на мелкие кусочки, про себя повторяя его содержание, как молитву. Затем, вышла из своей комнаты уже с сухими глазами, на лице не было ни тени улыбки, ни тени печали, а во всех её движениях и взгляде читалась решительность и желание действовать. Подойдя к печке, швырнула на горячие угли обрывки письма, молча вместе с сыном стала разбирать вещи и определять по местам дорогие дары Семёна. Андрей прочувствовал настроение матери и не допекал её вопросами, а с приобретенными богатствами уединился в своей комнате. Наведя порядок, Фрося позвала сына обедать, за едой сообщила ему, что Семён уехал с этих мест и возможно, навсегда. Она пока не знает, куда и почему, поэтому не надо задавать никаких вопросов. Говоря всё это, она не смотрела сыну в глаза, голос её был бесцветным, ровным, она вся ушла в себя.

И Андрейка удовлетворился этим объяснением, поняв, что другого не будет, хотя вопросов крутилось в его голове не считанное множество. Наступил вечер.

По времени Аглая должна была уже вернуться с работы и Фрося отправилась к подруге. Та сразу же догадалась по её виду, что что-то случилось и им надо срочно поговорить по душам. Фрося с благодарной грустной улыбкой посмотрела на свою чуткую подружку, и предложила прогуляться по вечернему посёлку та сразу же без лишних вопросов согласилась, отлично понимая, что в их разговоре не должны были присутствовать лишние уши, даже её мужа и девчонок. Одевшись, они вышли за калитку и побрели по тёмным улицам посёлка, освещённые только яркими весенними звёздами, и дыша чистым вечерним воздухом, чуть подмерзающим к ночи. Фрося не сдерживая слёз, подробно поведала Аглае про отъезд Семёна, про его подарки и письмо, опустив только строки о деньгах и личного характера. Аглая внимательно слушала рассказ Фроси, не перебивая, без восклицаний и встречных вопросов. Она посерьёзнела, куда девалась обычная игривость и весёлость подруги, только раз за разом кидала на Фросю быстрые взгляды, стараясь осознать всю степень её горя. Они даже не заметили, что давно идут в полной тишине, последнее слово повествования Фроси проглотили уши Аглаи и вечерний воздух Таёжного.

Теперь уже Фрося кидала вопросительные взгляды в сторону подруги, ей далеко было не безразлично, узнать мнение Аглаи, и, возможно, получить какие-то ответы.

Наконец, та заговорила:

— Фросенька, я тебя сразу предупредила, что он, человек сам себе на уме. Сёмка где-то лет семь прожил и проработал в этих местах.

Врядли кто-то из здешних толком знает о его прошлом и настоящем. Я же тебе рассказывала о слухах вокруг него, о женщинах, которых он обихаживал, и ни одна не кинула в его огород камешка. Сёмка везде был душой компании — весёлый, щедрый, обаятельный и при этом мало пьющий, не курящий, аккуратный и вежливый, а говорит так, словно профессор какой-то, хотя многие утверждают, что он бывший блатняк, отбывал в этих местах срок заключения. Я тоже заметила, что в последние недели две, он выглядел неважно — похудел, осунулся, пропала его резкость и шаловливость. Даже смеялась над ним, что неужто так любовь подействовала… а он отшучивался, что за такую любовь умереть не страшно. Да, позавчера он заезжал ко мне в магазин, вручил четыре больших пакета, сказал, что это подарки для всех моих членов семьи, что бы мы их открыли на пасху. А вручает заранее, потому что его в это время здесь не будет, срочная командировка. Теперь, я смотрю на это по-другому, он обнял меня порывисто на прощание и сказал, как-то просительно: Аглашенька, если какая будет нужда, помоги во всём Фросеньке, будто это делаешь для меня… Я ему, ты о чём, я и так для неё сделаю, что в моих силах, ведь лучшей подруги у меня ещё никогда не было и на всём свете не сыскать… И, так ему напрямик: Ты, чего тумана напускаешь?… А он, со своей обвораживающей улыбочкой — да, я пошутил, но всякое в жизни бывает… Вот и всё, теперь многое становится понятным, как и многое совсем не ясно…

Фрося резко остановилась, развернулась к Аглае лицом:

— Аглашенька, ты завтра едешь в Сосновск за товаром, там у тебя есть много знакомых, я умоляю тебя, узнай на вокзале, куда он брал билет, ведь скорей всего он уехал на поезде, а он человек приметный и его тоже многие знают в городе, я сама это видела. Семён попал в беду, я точно теперь знаю, сердце не обманешь.

Если ему плохо, я должна быть с ним рядом…

Глава 86

События вокруг Фроси разворачивались стремительно.

Аглая с самого утра уехала в Сосновск за товаром и, конечно же, за нужными для неё сведеньями. Фрося проводила Андрейку в школу, а сама занялась домашними делами. Отделение милиции по договоренности с Василием Митрофановичем в последнее время она убирала после обеда, да и работы там всего было на два часа. Наводя порядок в доме, Фрося ушла в свои думы настолько глубоко, что лёгкий стук в дверь заставил её вздрогнуть.

Она никого не ожидала в этот час и удивлённая пошла открывать нежданному гостю. Распахнув дверь, она увидела на пороге Алеся, ничего не говоря, отодвинулась в сторону и пропустила его в дом. Тот боком протиснулся мимо женщины, словно боясь до неё дотронуться, снял шапку и затоптался на пороге. Фрося, закрыв дверь, прошла в комнату, присела к столу, посмотрела пристально на бывшего мужа:

— Ну, что топчешься, снимай куртку и присаживайся, рассказывай, что привело тебя ко мне…

Алесь присел, суетливо устраиваясь на табурете напротив бывшей жены, поднял на неё глаза, изучая несколько секунд лицо и заговорил:

— Фрося, выслушай меня, пожалуйста…

Она молча смотрела на него, не проявляя нетерпения и он осмелев, продолжил:

— К великому моему огорчению, не всё у нас получилось, как мы этого хотели, как это виделось издали.

В большей степени, в нашей размолвке моя вина, но не отрицай, есть и твоя. Ты разыграла из себя оскорблённую добродетель, а могли бы здесь сразу зажить нормальной семейной жизнью и сыну было бы хорошо, и мы бы опять обрели потерянные чувства…

Фрося резко вскинула голову, но тот замахал руками, призывая не мешать договорить:

— Нет, нет, не перебивай, у меня важные новости и серьёзное предложение. Вчера меня вызывал к себе Василий Митрофанович, вручил казённое письмо, в котором сообщалось, что рассмотрено ходатайство гражданки Ефросиньи Станиславовны Госпадарской по делу гражданина Цыбульского Алеся Яновича, рассмотрено там-то и там-то, в составе таких-то и таких-то и принято решение амнистировать последнего, учитывая его хорошее поведение, прилежный труд в лагере, жизнь без замечаний на поселении, и прочее и прочее… короче говоря, я получил справку об освобождении, могу в ближайшее время уехать отсюда на все четыре стороны, не считая некоторых крупных городов Советского Союза. Фрося заулыбалась, выражая радость от новости и желая поздравить Алеся, но тот опять поднял руки, прося дать ему высказаться до конца:

— Так, вот Фросенька, ты опять в моей судьбе сыграла значительную роль и нет смысла сейчас рассыпаться в благодарностях, потому что их может быть гораздо больше, но всё зависит только от тебя. До летних каникул осталось меньше, чем полтора месяца, думаю уже отработать, хочется по человечески расстаться с коллективом школы, довести своих учеников до конца учебного года, где они сейчас здесь найдут преподавателя сразу по трём предметам, да и нашему сыну надо также завершить учебный год.

Оставаться здесь добровольно я не хочу, правда и в других местах не много есть людей, кто меня ждёт, кто во мне особо нуждается. Моё намерение уехать отсюда, продиктовано в первую очередь тем, что здесь я потерял себя, потерял тебя, потерял спокойное семейное будущее.

Фросенька, я не буду ходить вокруг, да около, а перехожу к главному… Уже ни для кого в посёлке не секрет, что твой Сёмочка охладел к тебе и это не диво, ты, что первая его жертва. Да, ходят слухи, что он вовсе отсюда сбежал, говорят, что дом свой продал и с работы уволился. Ты, не смотри на меня так презрительно, у меня нет злорадства, просто излагаю голые факты. Я не спал сегодня всю ночь, много передумал и пересмотрел в своих поступках, и поведении. Я пришёл к тебе сделать важное предложение, от которого выиграют все и мы с тобой и наши дети. Что было, то было, не стоит ворошить кое-что негативное, возникшее между нами, в этом не мы виноваты, а это сумасшедшее время, не от нас зависящие события и человеческий фактор, но всё можно если не исправить, то залатать.

Мы ещё можем успешно устроить для нас и детей нормальное будущее, в котором будем рядом, я и ты.

Пройдём бок о бок вместе дальше по жизни, мне верится, что вернутся, пусть не прежние, но сердечные отношения, ведь были у нас с тобой счастливые дни и ты ещё, вон какая цветущая женщина.

Я готов хоть сегодня перейти к тебе сюда пожить до нашего с тобой отъезда домой. Обещаю, что никаких компаний без тебя, никаких карт, пьянок и даже брошу курить.

Клятвенно обещаю, что ни одним словом не попрекну тебя за связь с Семёном, ведь у меня и у самого рыльце в пуху.

Мы спокойно соберёмся и в июне тронемся вместе домой в наши Поставы. Слава богу, едем не на пустое место и дом, и хозяйство есть у нас, а к осени я обязательно куда-нибудь устроюсь на работу, хоть в школу, хоть в кантору. А есть у меня и ещё задумка, тут знающие люди просветили, что я имею право на выезд в Польшу, где у меня ведь есть родственники, я там родился и насколько знаю, у тебя тоже найдутся близкие, вот и сбежим с этой страны, которая нам сделала столько добра, так обласкала, что я её покину без всякого сожаления…

Алесь с каждым своим высказанным словом становился всё увереннее. Фросе даже показалось, что он расправил плечи, в глазах появился прежний огонь, в голосе чувствовалась убеждённость, вера в то, о чём он говорит и, конечно же, было видно, как к этому разговору он тщательно готовился, всё продумал и взвесил до мелочей. Всё выглядело в его речи аргументировано, излагал доходчиво и полновесно, не оставляя даже лазейки для дополнительных вопросов.

Глава 87

После своей хорошо продуманной речи Алесь мог ожидать любую реакцию со стороны Фроси, но только не такую — она вдруг разразилась хохотом, смеялась так, что на глазах выступили слёзы. Отсмеявшись, вытерла тыльной стороной руки глаза, и посмотрела серьёзно на мужчину:

— Алесик, неужели ты думал, что я откликнусь на твои предложения, ради своего спокойного будущего забуду твоё предательство, пренебрежительное отношение к себе и твою неспособность понять, оценить любящую женскую душу.

Я ведь смирилась и готова была тебе простить связь с распрекрасной Шурочкой, но только не пренебрежение к себе.

Ты растоптал все мои представления о тебе, вызвал у меня чувство гадливости и жалости, а с этим счастливое совместное будущее не построишь.

Мне не в чем оправдываться перед тобой, если я в чём-то виновата, то только перед своими детьми, но и тут, все мои ошибки и поступки совершены из-за тебя, из-за моей выдуманной любви к тебе. Я не буду реагировать на ту грязь, которая пролилась из твоих уст в сторону Семёна, одно скажу, ты его мизинца не стоишь. Я тебе сейчас кое-что скажу и очень надеюсь на твоё благородство, что ты не будешь распространяться об услышанном по посёлку.

Семён попал в беду, я и сама пока не знаю в какую, но в ближайшее время я поеду за ним, и постараюсь выяснить, и чем только смогу, помочь.

Сколько продлится моя поездка я не знаю, потому что мне предстоит отыскать его следы.

Слышала, что у тебя хватило ума и такта, всё же не вернуться к Александре Кирилловне, а обитаешь в какой-то каморке при школе. После моего отъезда, возвращайся сюда во времянку, поживи вместе с сыном, который в тебе души не чает и скрась его существование во время моего отсутствия.

Хотя, в случае твоего отказа, с этим отлично справится Аглая. Летом, после окончания учебного года мы с Андрейкой по любому возвращаемся в Поставы. О твоём пребывании здесь, я сама договорюсь с Аглаей, за это можешь не волноваться. Как сложится твоя дальнейшая жизнь, решать только самому тебе, тут я, уже не твой советчик и попутчик. Я только умоляю тебя, не обидь Андрейку, ему и так пришлось немало перестрадать из-за наших не сложившихся отношений…

Вот, и весь мой сказ.

Алесь молча поднялся со стула и с побитым видом, опустив плечи, двинулся на выход к дверям. Уже на пороге, оглянулся:

— Жаль Фрося, очень жаль, я всё же рассчитывал на твоё благоразумие, но может всё и к лучшему, с твоим темпераментом мне по жизни было бы, наверное, не справиться. С твоим предложением пожить здесь я, безусловно, соглашусь, подготовь только сына и Аглаю. Мне, совершенно, нет дела до твоего Семёна, поэтому твои предупреждения напрасны.

И уже перешагнув порог, вдруг оглянулся:

— Фросенька, поверь мне, я желаю тебе только счастья, может ещё быть, что мы встретимся, я сделаю всё для того, чтобы при нашей новой встрече выглядеть в твоих глазах достойным, если не твоей любви, то уважения.

Я тебя никогда не забуду и буду вспоминать нашу любовь, а этому ты уже помешать не можешь…

Уже давно закрылась за Алесем дверь, а Фрося всё сидела и сидела на лавке, безвольно опустив руки на колени. Не было больше горьких слёз, не было и гордости за себя, а была пустота, из которой она в данный момент не видела выхода. Только что она своими словами уничтожила предложенное ей спокойное будущее, но не жалела об этом, как когда-то не пожалела об отвергнутом Степане. Она понимала, что ей лучше пробиваться по жизни одной, чем с мужиками, к которым не испытывала уважения, с которыми она себя чувствовала сильным полом, а мужчины эти видели в ней только ломовую лошадь, двухжильную бабу, за спиной которой можно спокойно нести бремя жизни.

Не повстречайся на её жизненном пути Семён, кто его знает, может быть, она и приняла бы предложение Алеся, ведь в его словах было достаточно здравого смысла, что мало баб живёт с мужьями, не годящимися в подмётки. Ведь в Поставах никому не известно о произошедшем в Таёжном, а десяток тысяч километров надёжно укроют всю нелепицу произошедшего с ними.

Семён дал почувствовать ей, что такое быть по-настоящему любимой, желанной женщиной, принял её такой, какая она есть, не пользовался, а высоко оценил её достоинства, о которых она и сама не подозревала. Он пробудил в её теле своими ласками, своим испепеляющим огнём такой вулкан страсти, с которым, наверное, теперь можно жить в памяти до конца своей жизни. Но она не хочет жить только памятью, не хочет она присутствия рядом с собой ни Степана, ни Алеся, никакого другого мужчины, она хочет быть рядом с Семёном.

Где же ты, почему так поступил, куда уехал, зачем?!..

Душа разрывалась на части от всех этих дум, от всех этих вопросов, в ней было место для любви, но не для осуждения Семёна. Женская интуиция подсказывала, просто вопила, ему плохо, он в беде и она должна быть рядом с ним, неважно осуждённым, ограбленным или больным… Конечно же, больным, боже мой, какая она была слепая, его болезненный вид, худоба, бледность, потерянный взгляд… как она могла не распознать в этом плохое самочувствие, поверила в его усталость, в плохое настроение и чёрт знает во что. Дура и есть дура, он смертельно болен, в памяти выстроились все слова в письме, которое он оставил ей на прощанье. Глупышка, он не хотел доставить ей хлопот, а оставил с разбитой душой. Но он же писал, что есть лучик надежды, что они ещё возможно встретятся, а если есть, то они встретятся, и не собирается она жить и ждать, хватит, наждалась. Надо, надо его найти, во что бы это мне не стало, надо его найти, подставить руки и любящим сердцем поддержать в трудную минуту, у него же нет на земле ни одной родной души. Сердце, сердце… ну, конечно же, сердце, эх, как же я забыла, он ведь рассказывал что-то об осколке, который до сих пор сидит под сердцем.

Глава 88

Фрося быстро собралась и побежала в поселковый медицинский пункт. Она знала, что там работает старый врач, но как говорится, бог миловал и она с ним не встречалась. Возможно, надо бы дождаться Аглаю, но потерять столько времени, это было выше её сил.

Необходимо было срочно кое-что для себя выяснить и для этого она несла небольшую торбочку с бутылкой водки и лёгкой закуской. Если на её родине в Западной Беларуси многие двери открывали деньги, то в Сибири главным ключом всегда была, есть и будет водка, это не столько плата за услугу, сколько дань уважения, традиция и характер русской души. И, вот она на ступеньках высокого порога в медпункт. Постучав в дверь, решительно вошла внутрь здания, но попала в приёмную, где за столом сидела молоденькая медицинская сестра. Фрося поздоровалась, и спросила:

— Скажите, пожалуйста, не могу ли я увидеть доктора?

Девушка оценивающе смерила взглядом Фросю с ног до головы:

— Вы, что не знаете общие правила, на приём надо записываться, я для этого здесь и сижу.

Фрося попыталась объяснить заносчивой секретарше:

— Я не больна, мне нужно по личному делу и очень срочно…

На то, девушка ответила свысока:

— Уважаемая, по личным делам приходят не в медпункт, а домой, будьте добры, покиньте помещение.

Раздосадованная неожиданным препятствием, Фрося, решила без спросу пройти в кабинет к доктору, но девушка спрыгнула со своего стула и преградила ей дорогу, обрушив на голову нахалки такую брань, что не у сведущего уши бы завяли. На шум из кабинета вышел щупленький мужчина, с пышной седой шевелюрой и в очках в тонкой железной оправе:

— В чём дело барышни, из-за чего такой шум, очереди вроде нет, никто не рожает?

Он улыбаясь смотрел на разъярённых фурий. Медсестра и секретарша по совместительству начала сбивчиво рассказывать:

— Григорий Матвеевич, эта нахалка рвётся в кабинет без записи, без документов. Толкует про какие-то личные вопросы, а так у нас не полагается, нас учили, что нужно предварительно записываться и вы же требуете, чтобы был порядок и соблюдение очерёдности…

Поселковый врач смотрел сквозь очки прищуренными близорукими глазами на Фросю и по-прежнему улыбался:

— Если я не ошибаюсь, ко мне пожаловала мадам Фрося, с которой я, к сожалению, не имел счастье быть знакомым, ваш… хм, Алесь, в своё время, не нашёл нужным нас представить друг другу, хотя думаю напрасно, очень даже напрасно.

Леночка, душечка, успокойся милая, не бывает правил без исключений, будем считать это исключением, такие женщины зря ко мне не приходят. Будь добра, принеси нам, пожалуйста, чуть попозже чаёк.

И с этими словами, на глазах изумлённой девушки он открыл перед Фросей дверь в свой кабинет:

— Ну, проходите, проходите барышня, присаживайтесь, меня зовут, как вы слышали, Григорий Матвеевич. Что вас привело ко мне, по внешнему виду не скажешь, что плохо себя чувствуете, а здоровые сюда обычно не приходят. Не смущайтесь, поставьте свою котомочку на пол, я слушаю, любопытно, что вас привело ко мне…

Фрося присела на край стула и всмотрелась в доброе лицо поселкового доктора, она поняла, что её бутылка здесь будет не кстати, но ей была необходима информация, и надо было как-то всё же, достучаться до души этого симпатичного человека:

— Григорий Матвеевич, я знаю, что подобную информацию вы не вправе мне дать, но я вас умоляю хоть словечко, хоть пол словечка, мне негде больше выяснить это. Дело в том, что мой… дорогой мне человек недавно покинул эти места и я подозреваю, что причина скоропостижного его отъезда плохое самочувствие, но кроме этих подозрений я ничем не располагаю.

Мне важно, очень важно узнать хоть что-нибудь об этом и если вам хоть что-то известно, очень вас прошу, поделитесь со мной.

Я обязана его отыскать и быть рядом с ним в трудную минуту! Это Семён Вайсвасер, он работал в этих местах заготовителем…

— Ах, вы про Сёму, ну-ну… Да, я не имею права разглашать кому-либо информацию об истории болезни пациента, правда, он, по сути, таковым у меня и не был.

Фрося в отчаянье приложила руки к груди, но не успела даже слова вымолвить.

— Помолчите, помолчите, милая барышня, я постараюсь вам кое в чём помочь. Сёма действительно в последнее время очень плохо себя чувствовал и заходил ко мне за обезболивающим лекарством, но не более того. Я только знаю, что у него ещё с войны остался осколок, находящийся в районе сердца, но все обследования он проходил в Сосновске, вот туда вам и следует обратиться…

Фрося вскочила со стула, схватила руку доктора и стала целовать, произнося слова благодарности:

— Милый доктор, Григорий Матвеевич, вы открыли мне окно в неизвестность, я уже завтра поеду в Сосновск и постараюсь получить хоть какую-то информацию, которая мне поможет его отыскать. Я счастливый человек, на моём пути всегда встречаются только хорошие люди…

— Нет, моя девочка, это ты хорошая, я, как только тебя увидел, сразу же захотел всю душу тебе отдать.

Ты, обязательно отыщешь своего Семёна, я верю в тебя…

Ах, Алесь, Алесь, как же ты был не прав, такую женщину упустить…

Котомочку свою заберите, куда вы так помчались…

— Нет, нет, это доктор вам, простите, но это на удачу, как я вам благодарна…

И за Фросей захлопнулась дверь. Она подскочила к растерянной секретарше, обняла её за шею и расцеловала в обе щёки, и махнув на прощанье рукой, стремительно сбежала с лестницы медпункта.

Тьма несколько рассеялась, надо было срочно двигаться дальше…

Глава 89

Вечером Фрося с Аглаей собрались на совет, а им было, что обговорить и обсудить. Оказывается не всё так просто, рейсовый автобус ходил из посёлка в Сосновск только два раза в неделю и он так медленно тянулся, что сделать два конца в один день на нём не представлялось возможным. Это здесь в Таёжном, Фросе удалось получить достаточно легко информацию от Григория Матвеевича, а Сосновск всё же не их посёлок, там настоящая больница, по всей видимости суровые принципиальные врачи, у которых разузнать о Семёне не представляется лёгким делом. Аглая посоветовала сильно не спешить, а всё продумать досконально, найти нужных людей, подходящий транспорт, и не смотря на нетерпение Фроси, на этом пока всё же порешили.

Уже на следующий день Аглая успешно справилась с поставленными задачами. Через два дня Фрося поедет в Сосновск с новым заготовителем, на бывшем ЗИСе Семёна, с водителем она уже договорилась. Также она позвонила кое-кому в Сосновск и ей пообещали, что окажут Фросе всяческое содействие, естественно за определённую мзду, так, что той надо будет, как следует вооружиться, понятно, спиртным и денежками.

— А дальше подруга, будем смотреть, когда и как рванёшь за Семёном.

Андрейка останется у меня, можешь не волноваться, он будет под хорошим присмотром.

Совсем скоро наступят летние каникулы, вот и будет с моими девчонками на речку бегать, купаться, рыбку ловить, а когда и Коля его на настоящую рыбалку возьмёт с собой, раз нам бог сына не сподобил, пусть мужики получают удовольствие от общения друг с другом, по весне такой знатный улов, что тебе и присниться не может…

Фрося понимала, что отзывчивая подруга старается успокоить ей душу и она была ей за это очень благодарна, но надо было и дальше воспользоваться её добротой:

— Ах, да, Аглашенька, тут намедни ко мне заходил Алесь, я потом тебе расскажу о нашем разговоре, но пока у меня к тебе ещё одна очень большая просьба.

Пусть он, во время моего отсутствия, поживёт в твоей времянке.

Алесь многое осознал, но это уже меня мало касается, но пока я буду в отъезде, пусть они поживут вместе с сыном, ведь ты знаешь, как Андрей за ним гоняется.

Пусть насладится общением с отцом, ему это только на пользу…

— Вот, это да! Интересная новость. О чём может быть разговор, конечно, конечно, можешь не волноваться, я за мужиками пригляжу…

Фрося в приливе благодарности обняла свою подругу и облила слезами:

— Аглашенька, чтоб я без тебя только делала?!..

Я уже говорила Григорию Матвеевичу, что я очень счастливый человек, на моём жизненном пути встречаются только хорошие люди.

— Дурочка, ты дурочка, это ты очень хорошая, я же понимаю, что скоро уедешь из наших мест навсегда и что я буду без тебя делать. Я так к тебе привыкла.

И Аглая залилась вместе с подругой слезами.

Фрося без приключений добралась до Сосновска с не в меру говорливым парнем, работавшим вместо Семёна на его ЗИСоньке.

По приезду в город, они договорились о месте и времени встречи, и разбежались по своим делам.

Достаточно быстро Фрося нашла районную больницу и в регистратуре обратилась к женщине, которую ей рекомендовали для содействия. Та вышла наружу, отошла от окошка регистратуры, расспрашивая Фросю шёпотом, какую информацию она хочет получить. В карман медработника незаметно для всех легла купюра в размере ста рублей и эта бумажка очень оживила их разговор. Не прошло и пол часа, а Фросе уже было известно, что у Семёна Вайсвасера зашевелился осколок в области сердца, полученный чуть ли не пятнадцать лет назад во время войны, что это смертельно опасно, он нуждается в очень сложной операции, которую, конечно же, здесь сделать не смогут, да, и смогут ли где-то в другом месте, тоже неизвестно, поэтому ему дали направление в Москву на обследование, и срочное решение чрезвычайно важного для него вердикта специалистов с мировым именем. Кроме этой информации работник регистратуры, подогретая не малой купюрой для того времени, смогла только добавить, что Семён Васвасер направлен в центр кардиологии в Москве, что его жизнь находится в зоне риска, но надо надеяться на опыт знаменитых докторов. С этой информацией Фрося поспешила на вокзал, где выяснила, каким образом доберётся до Москвы.

Она не задумываясь, забронировала билет и расстроенная, но полная энтузиазма отправилась в Таёжный готовиться к срочному отбытию в столицу, отлично сознавая какие трудности ей предстоит преодолеть в ближайшем будущем. На сей раз, она отправлялась в длинную и сложную дорогу уже не осенью, а в разгар весны, когда с каждым днём становилось всё теплей и теплей, и спрятать на себе крупную сумму денег было уже достаточно сложно. Но и тут подруги нашли выход, который их двоих насмешил до слёз. Фрося внезапно стала беременной с порядочным животиком, месяцев на пять-шесть, подушечка с деньгами великолепно это инсценировала. Андрей воспринял отъезд мамы очень даже спокойно. Он был весь в предвосхищении скорого прихода в их дом отца, с которым им предстоит жить опять под одной крышей, а это сулило возобновление занятий по языкам, истории, географии и по другим гуманитарным предметам. Его душа тянулась к отцу и с этим фактом Фрося смирилась, хотя в будущем это не сулило ничего хорошего. Начался рыбный сезон и Андрейка горел азартом от будущих выездов со взрослыми, полюбившимися ему по зимней охоте дядей Колей, дядей Васей, и с другом Петькой, а может быть ещё, и папа сподобится, а это было бы выше предела его мечтаний…

Всё было готово к отъезду и вначале мая Фрося без страха за себя отправилась опять в неизвестность. Аглая только качала головой — это же надо, деревенская девка, для которой десятитысячные города Поставы и Сосновск до сих пор были самыми крупными городами, в которых Фрося бывала, а тут многомиллионная Москва и ещё с невообразимым количеством приезжих. Тогда Фрося рассказала со смехом подруге как она ездила в Вильнюс, где у неё тоже не было ни одной знакомой души и не пропала. Аглая с Николаем проводили Фросю до Сосновска, посадили на поезд и снова колёса вагонов отстукивают километры под её тревожные мысли…

Глава 90

Длинной. изнуряющей дороге, казалось, не будет конца.

Трудно сказать почему, но сибирская железнодорожная эпопея далась Фросе гораздо легче.

Скорей всего потому, что туда она ехала полная надежд и душевного подъёма, а здесь голова разрывалась от грустных мыслей и неопределённости.

В дорогу ей Андрей дал две книжки, заверив мать, что ей они понравятся, но до Фроси трудно доходил смысл прочитанного, часто долго не переворачиваемую страницу заливали слёзы.

Больше недели в пути и вот, наконец, Фрося выходит на Казанском вокзале столицы.

Вокруг шум, толчея, от снующего туда, сюда пёстрого люда у неё даже закружилась голова. Расторопная Аглая подсказала, что по прибытии в Москву, сразу же надо брать такси и ехать гостиницу, которая обязательно должна быть вблизи того Кардиологического центра, где, по всей видимости, находится Семён. Фрося заглянула в туалет вокзала, где с удовольствием избавилась от своей инсценируемой беременности.

Деньги успешно перекочевали в сумку и отправилась ловить такси. Конечно же, эта поездка обошлась Фросе в копеечку, но зато ушлый таксист привёз куда надо и сам договорился о свободном номере в гостинице.

Скоро всё окупилось сполна, Фрося погрузила тело в горячую ванну, ведь она впервые в жизни мылась в таких комфортных условиях, а тем более нуждалась и очень в этом после недельной дороги.

Разве Фросе привыкать к таким зигзагам судьбы, конечно, это нельзя было сравнить с поездкой в Вильнюс и даже с путешествием в далёкую Сибирь, но когда есть цель, для неё, кажется, нет ничего невозможного. После того, как она привела себя в порядок — надела одно из подаренных Семёном шикарных платьев, босоножки на маленьком каблучке, распустила по плечам свои пышные волосы и вышла, надо было перекусить.

В ресторан при гостинице она не пошла испугавшись огромного количества вилок и ножей, которые увидела на столах.

Поэтому покинула гостиницу и зашла в какую-то простенькую столовую, обнаруженную не вдалеке, и покушала наконец-то, пусть не вкусной, но горячей пищи. Лёжа на широкой кровати, а номер она взяла на одну из страха за большие деньги, что были при ней, Фрося засыпала с приятной мыслью, что уже завтра встретится с Семёном. Утром Фрося легко вскочила с кровати полная энтузиазма, в душе жила радостная мысль, что уже сегодня она увидит своего любимого и неважно, будет он после или до операции, главное, что она окажется рядом. В туалете к ней неожиданно подступила тошнота. Что это такое, неужто вчера отравилась в той столовке, но вряд ли, засыпала то спокойно, если б что не так почувствовала бы симптомы раньше. Тошнота, как появилась, так и исчезла, она отмахнулась от всяких сейчас ненужных мыслей, быстренько оделась и побежала в гостиничное кафе перекусить, когда она ещё нормально покушает сегодня. Но, вдохнув в себя запахи еды, снова почувствовала подступающую к горлу тошноту, стремительно выскочила наружу и побежала в туалет, находящийся по счастливой случайности рядом. И опять закрутились тревожные мысли, что это такое?! Отбросив идею перекусить, она отправилась искать центр кардиологии, но то, что скоро предстало её взгляду, превзошло самое смелое воображение — за массивными чугунными воротами в глубине парка прятались многочисленные громоздкие корпуса медицинского учреждения. Теперь в её душу вкралось сомнение, вряд ли она легко здесь отыщет следы Семёна. На воротах обратилась к вахтёру, не подскажет ли он, как она сможет разыскать лежащего здесь в больнице человека. И тот рукой указал на ближайшее здание, пояснив, что здесь находится регистратура, пусть барышня там поинтересуется. В регистратуре, где она выстояла огромную очередь, даже слушать не стали, а отправили в приёмный покой. Фрося, не возмущаясь, пошла по указанному направлению. И там, равнодушные к её проблеме люди, отфутболивали один к другому, пока, наконец-то, у одного из окошек, глядя на расстроенное лицо Фроси, женщина не поинтересовалась:

— Успокойся родимая, скажи лучше, когда тот, кого ты ищешь, лёг на стационар…

На этот вопрос Фрося даже приблизительно не могла ответить, растерянно, глядя на доброе лицо женщины.

Та сжалилась над провинциалкой и выдала ей большую регистрационную книгу за последний месяц поступлений в больницу. Фрося устроила ее на краешке свободного подоконника и стала водить пальцем, а следом глазами по строчкам, тщетно стараясь отыскать фамилию своего любимого человека. Трижды она прошлась по строчкам, но там его не было. Женщина, принимая книгу обратно, догадалась по печальному взгляду Фроси, что та потерпела неудачу:

— Гражданочка, а вы уверенны, что он лежит именно здесь, может надо поискать другой больнице?

Услышав в голосе женщины участие, Фрося печально поведала, что выяснила в далёком Сосновске, что именно сюда он получил направление на обследование, а возможно и операцию, в этот кардиологический центр.

— Ах, миленькая гражданочка, так не здесь ты его, по всей видимости, ищешь, тебе надо в поликлинике о нём справляться, возможно, его ещё не положили или назначили какие-нибудь проверки, а может быть он ожидает очередь на стационар. Ой, даже не знаю, кто тебе там даст такую справку, ума просто не приложу и сегодня скорей всего, уже приём врачей больных закончен.

И пока женщина размышляла в слух, Фрося аккуратненько подсунула под громоздкую регистрационную книгу, что она возвратила, сотенную купюру. Книга тут же была убрана вместе с банкнотой. Женщина с кем-то переговорила в глубине помещения и вышла к Фросе:

— Пойдём, милая, выйдем на улицу и потолкуем.

Они уселись на парковую скамейку в тени, уже, густо зелёного тополя и добрая работница заверила Фросю:

— Послушай девонька, дело твоё не простое и самой тебе с ним никогда не справиться.

Даже за такую бумажку, ты не найдёшь у кого можно выяснить в какой кабинет и по какому вопросу обращался такой-то гражданин. Сегодня ступай туда, откуда пришла, а завтра к полудню приходи на эту же лавочку, а я к этому времени постараюсь сделать, что от меня зависит.

Напиши здесь на бумажке его данные, приложи ещё парочку сотенных и иди себе спокойно отобедать, что ли, на тебе ведь лица нет, ты такая бледная.

Фрося побрела обратно к воротам на выход, на больших часах расположенных на центральном корпусе медицинского центра, стрелки уже подходили к четырём часам дня. До сих пор во рту у Фроси ещё не было маковой росинки и она решила зайти в ближайшую столовую покушать, но при одной только мысли к горлу подступила тошнота. Решив, что это от голода, она всё же зашла в ближайшее кафе, с трудом скушала гречневой каши с сосисками и запила компотом, но это ей далось с трудом, тошнота волнами подкатывала и подкатывала, и Фрося поспешила выйти наружу.

Из кафе она прямиком побрела в свою гостиницу.

Фрося почувствовала страшную усталость, надо отдохнуть, как следует, к завтрашнему дню всё пройдёт.

Глава 91

В гостиничном номере Фрося не находила себе места, противная тошнота отступила, но тяжёлые мысли не давали покоя:

— Где же ты, мой миленький Сёмочка, что с тобой и как мне тебя отыскать? Что ей приготовит завтра?

Уже не было той уверенности в скорой встрече с любимым.

Чтоб убежать от мрачных мыслей, Фрося покинула гостиницу и отправилась побродить по Москве. Наступил тёплый майский вечер, на улицах было полно людей, все куда-то торопились, только ей спешить было некуда. В витринах магазинов было тесно от всевозможных продуктов и нарядов. Фрося с восторгом разглядывала мебель, люстры, ковры и посуду.

Для глаз деревенской женщины всё это было диковинно и поражало воображение. Она любовалась фасадами старинных зданий, останавливалась, читала надписи на памятниках, впечатляло, какое количество легковых машин проносилось мимо неё и, неожиданно, она оказалась около станции метро. После некоторых колебаний, всё же решилась спуститься в подземку и удовлетворить своё любопытство, проехать хоть несколько остановок на невиданном до сих пор ею транспорте.

Фрося нерешительно ступила на эскалатор и съезжая вниз, так засмотрелась на потолок, стены и людей, что чуть не упала, сходя с бегущей лестницы.

И подумала с улыбкой: экая неловкая, одним словом, деревня.

Поразилась внутреннему убранству, облачённой в мрамор станции метро, разглядывала мозаичные росписи на стенах и потолке, вместе с шумной толпой людей втиснулась в вагон, пронеслась несколько остановок. Затем, проделала такой же путь обратно, побоявшись путешествовать долго под землёй, не ровён час, заблудиться можно. В гостиницу вернулась, когда уже совсем стемнело и на улицах зажглись яркие фонари. От всех пережитых за сегодня волнений, впечатлений и от долгого нахождения на ногах, накопилась такая усталость и она понежившись недолго в ванне, завалилась на широкую кровать, и быстро уснула, с мыслью, что, возможно, где-то здесь в огромной Москве находится её Семён, который не знает ничего о том, что, она так близко от него. Утром она не почувствовала тошноты и обрадовалась, списав вчерашнее состояние на усталость, после долгого переезда в поезде. В буфете гостиницы попила горячего какао с булочкой и намного раньше назначенного времени явилась на заветную скамейку. Устроилась уютно в тени старого тополя, и стала ждать вестей от доброй женщины из регистратуры. Разомлев от тёплого воздуха и запаха исходящего от деревьев, трав и цветов, незаметно для себя задремала. Из этого сонливого состояния её вывел голос, присевшей рядом знакомой женщины:

— Ну, и задала ты мне задачку, милочка, хорошо, что я здесь работаю уже долгое время, и многих знаю, от санитарок вплоть до профессоров. Ну, не смотри ты на меня, как на лик святой богоматери, кое-что выяснила, но думаю, что это тебя мало обрадует. Да, твой милёнок прошёл тут обследование, но его срочно отправили в Киев, там есть новый светила в области кардиологии — некий Амосов и твой Семён Вайсвасер срочно уехал туда ещё пять дней назад. Как мне сказали знающие и понимающие люди, дела у него неважные, у нас в центре не взялись сделать ему операцию, это чревато летальным исходом, так, что крепись, милочка, будь готова ко всему и молись на того Амосова.

Фрося вдруг побледнела, к горлу подступил ком и она неожиданно потеряла сознание. Очнулась уже на каталке в приёмном покое, рядом хлопотала знакомая ей вестница и другие люди в белых халатах. Вскоре явилась медицинская сестра, взяла у Фроси анализ крови из вены и заставила сдать анализ мочи.

Её отвезли в какую-то палату, чтоб она полежала спокойно, пока будут готовы результаты. К этому времени ей стало значительно лучше, она попыталась встать, но её остановила всё та же сердобольная женщина из регистратуры:

— Лежи, милочка, лежи, напугала ты меня до смерти, это же надо так к сердцу взять, знала бы, не бралась бы за это дело.

Прошло часа два и возле них появилась улыбающаяся сестричка:

— Вставайте гражданочка, вставайте, вы совершенно здоровы, у вас всего лишь восьмая неделя беременности.

Глава 92

Выйдя из ворот кардиологического центра, Фрося медленно побрела в сторону гостиницы. Дома, магазины, учреждения, переходы, светофоры…всё виделось, как в тумане. Звуки, доходившие до неё сливались в сплошной гул — уши будто были заложены ватой, прежний весёлый уличный переполох огромного города доходил до слуха, шипящей волной или шуршащей листвой, куда только прорывались резкие гудки машин. Как же так, из-за всей суматохи после внезапного отъезда Семёна, она потеряла чувство реальности происходящего вокруг, а ведь действительно, в апреле у неё не было месячных, а уже по срокам приблизились следующие. Какое к чёрту отравление, она беременна, беременна, беременна…

В памяти всплыла банька, где они с Семёном предавались так страстно любви и то своё ощущение, новой зарождающейся в ней жизни… Боже мой, и это в тридцать семь лет, трое почти взрослых детей. И надо было ЭТОМУ случиться в такой неподходящий момент, когда будущий отец находится на грани жизни и смерти, и находится ли ещё… нет, конечно же, он жив, и скоро, очень скоро, возможно, уже завтра или послезавтра они увидятся, ведь в Москве она смогла отыскать его следы, отыщет и в Киеве… А, что делать с беременностью?!.. Конечно, ещё не поздно сделать аборт, что бы освободить себе руки и тело, но, как это сделать и где?… Срок приближающийся к оптимальному для аборта, а она в чужой Москве, по пути в не менее чужой Киев и, возможно, именно сейчас Семён больше всего нуждается в ней. Разве она может прекратить поиски любимого человека, находящегося в критическом состоянии и уехать в Поставы, что бы решить этот неожиданно возникший вопрос. Там, она обязательно, нашла бы возможность для избавления от нежелательной беременности, не официально, так подпольно. Но, на это уйдёт столько времени…

Хотя за неделю, максимум за десять дней, она справиться с этой задачей и продолжит поиски, ведь до Киева от Постав ночь езды на поезде, как и от Москвы. Но, нет у неё недели, счёт идёт уже, возможно, на дни и очень, даже, может быть, что сейчас он лежит на больничной койке после сложнейшей операции, а ему некому даже губы смочить. И, какая она всё же эгоистка, думает только о себе. Да, у неё есть трое взрослых детей, а у Семёна…

Он же ясно сказал, что кроме Фросе у него на земле нет ни одного родного человека…

Да, и, ведь надо обязательно спросить Семёна, как он относится к будущему отцовству, почему она на себя берёт всю ответственность. Не хочется даже об этом думать, а вдруг… так, пусть на земле останется его кровиночка, а у меня цель в жизни, а иначе, как и чем мне жить, для чего, для кого?!..

Ради детей…так и сейчас я им не больно нужна, а моральную и материальную поддержку они получат от меня всегда, без всякой связи, рожу я ребёночка или нет…

Жить ради себя… Ну, да, ездить по курортам, разодеться в меха, крепдешин и парчу…и выруливать по Поставам… Фрося улыбнулась этим своим сумасбродным мыслям, не смотря даже, на всю трагичность её положения. Заметив уютный скверик и свободную скамеечку, уселась, мысли дальше потекли широкой рекой: когда она родит, ей будет уже почти тридцать восемь лет, уже по возрасту бабушка, а тут пелёнки, распашонки, кормление грудью, муси-пуси… А, что, даже здорово, дом есть, хозяйство восстановить нет проблем, соседи… так, плевать ей на их разговоры и так, что было мало… Вот, перед взрослыми детьми неудобно как-то, но они же у неё хорошие, поймут мать, а не поймут, примут, как факт, а куда им деться… Скоро разлетятся, кто куда, а мне что ждать внуков, так доверят ли ещё.

В голове становилось всё ясней и ясней, вернулись реальные звуки и обострилось зрение. Она увидела, что невдалеке из лотка продают мороженное и ей до спазм в животе захотелось этого редкого для неё угощения, что купила сразу пять порций разного наименования, и с невероятным удовольствием скушала. И так, на вокзал за билетом, и в Киев, к Семёну!..

Часть 2

Глава 1

После последней пары студенты весело с шумом покидали аудиторию. Громко переговариваясь, смеясь и толкаясь, двинули на выход из университета. Несколько студентов задержались в вестибюле. Сбившись в кучу и бурно обсуждая тему последней лекции, они, как бы между прочим, артистично жонглировали латынью… — да и понятно, ведь это были будущие медики.

— Ань, Аня… что ты тут стоишь, к тебе мама приехала и ждёт у входа! — крикнула от дверей вышедшая раньше других ребят девушка.

Стройная черноволосая студентка всплеснула руками и, быстро распрощавшись с друзьями, побежала на выход, стуча каблучками. Выскочив на улицу, девушка сразу увидела свою маму и младшего брата, стоявших с сумками у одной из колонн старого здания.

— Мамочка, Сёмочка!.. Какая радость, какая неожиданность! Что же вы не сообщили о приезде, я бы вас встретила, отпросилась бы с последней пары. Господи, как я соскучилась!..

Аня прямо-таки упала в объятия матери, покрывая поцелуями её лицо. Затем она переключилась на тихо стоящего рядом с матерью младшего брата:

— Сёмочка, миленький, а ты подрос, такой серьёзный стал, куда там…

Старшая сестра подхватила на руки пятилетнего Сёмку и стала его тискать и щекотать.

Мальчик для своих пяти лет был явно недорослем: щупленьким, с мелкими чертами лица, только выделялся тонкий нос с горбинкой и пышная шапка чёрных кудрей…

— Ну, Анька, отстань, задушишь, мне уже надоело тебя ждать, ты всегда последняя выходишь, а нам с мамой тут околачивайся, можно подумать, больше делать нечего…

Аня и Фрося залились смехом от такого серьёзного заявления мальчугана. Сестра присела на корточки, её лицо оказалось как раз напротив лица братика, она потёрлась лбом о его лоб:

— Семечка моя дорогая, как я тебя люблю, я бы тебя скушала, не сердись, мы сейчас заедем к тёте Басе, а потом пойдём в город и я тебе куплю мороженное, какое ты захочешь…

— Ну, ладно, ладно, я и не сержусь вовсе, просто я тоже очень соскучился по тебе… — и он вручил свою маленькую руку сестричке.

Фрося привычным жестом остановила такси, и они мигом домчались до дома, где по-прежнему проживала Аня, занимая комнату у ещё более постаревшей и потолстевшей Баси.

Аня открыла своим ключом дверь, и не успели они переступить порог квартиры, как услышали:

— Анечка, догогуша, наконец-то ты пгишва. Ты же знаешь, что мне пвохо без тебя, пога уже кушать, я же говодная. И что мы будем кушать, я же ничего не пгиготовива, тут такое кино показывали, я тебе потом гасскажу…

— Тётенька Басенька, мама приехала с Сёмкой… — девушка, стуча каблучками домашних тапочек, вбежала в зал, где в своём неизменном кресле восседала Бася. Она склонилась над ней и поцеловала в щёку свою любимую хозяйку.

Бася, узнав, что у них гости, стала выкарабкиваться из кресла, кряхтя и пыхтя натужно, при этом массивное тело и три подбородка тряслись, как холодец. Подошла Фрося и вместе с Аней помогли старой женщине принять вертикальное положение, и та тут же прижала к себе Фросю, несколько раз попеременно расцеловала её щёки:

— Фгосенька, вапочка, как вы давно не пгиезжали, мы с Анечкой часто о вас газговагиваем. Сёмочка, дгужок, ты когда гасти будешь, надо хогошо кушать, а то будешь маленький и в агмию не возьмут… — и она прижала застеснявшегося мальчика к своему огромному животу.

Фрося занесла на кухню свои тяжёлые сумки и стала выгружать в новенький холодильник «Зил-Москва» привезённые продукты. Чего только тут не было: и свиное мясо, и куры, и разделанный индюк, солёное и копчёное сало, яйца, масло, сметана и любимые Анечкой маринованные огурчики и помидорчики… — девушка только радостно восклицала, видя это вкусное изобилие.

Мать с дочерью в четыре руки быстро нажарили сковороду мяса, сварили картошку и уселись обедать, успев попутно во время готовки обменяться накоротке последними новостями в университете, о жизни в Поставах, и, конечно, сестра хотела побольше сразу же узнать о нынешних делах своих взрослых братьев, Стасе и Андрее.

Аня тормошила словами Фросю, стараясь как можно быстрей всё выяснить об отсутствующих здесь братьях, но мать осаживала дочь:

— Анютка, мы остаёмся здесь ночевать, за вечерним чаем я тебе постараюсь подробно рассказать, поделиться соображениями, а в чём-то и посоветоваться. Не будем пока отвлекаться от нашей словоохотливой хозяйки, она тоже хочет участвовать в разговоре, и Сёмка начинает скучать…

Глядя в глаза матери, Аня поняла, что им предстоит серьёзный разговор. Ей было о чём поведать. Она нуждалась в своевременном совете близкого человека, которым как раз и была её мама. Много пережившая в своей нелёгкой судьбе, она не сломалась и оставалась по-прежнему красивой, умной, практичной и рассудительной женщиной, не раз бравшей на себя ответственность за происходящее в трудные периоды жизни.

Не чаявшая души в Анечке, Фрося по мере её взросления научилась хорошо понимать её трудности и проблемы и стала надёжной опорой и настоящим другом для своей выросшей малышки, которая отвечала ей не меньшей взаимностью и без сомнений доверяла все свои девичьи секреты, сердечные тайны и душевные муки.

Готовая прислушаться к подсказке матери, девушка могла в любой момент спокойно настоять на своём, а упрямства Ане было не занимать. Фрося, в свою очередь, тоже чувствовала в дочери родную душу, с которой могла без страха и сдержанности вести разговор на любую тему, и так сложилась жизнь, что кроме неё это было делать больше и не с кем.

Глава 2

Для Фроси с Семёном подобная еда была не в новинку. Домашнее меню у них было достаточно скромным, да и времени на приготовление каких-то сложных блюд у Фроси просто не было. Варёная картошка с жареным свиным мясом, вприкуску с солёным или маринованным огурцом, были в постоянном их рационе. А вот для Баси с Аней это был настоящий праздник живота, и они нахваливали обед на все лады:

— Фгосенька, мы с Анечкой такими вкусностями газве питаемся, мы чаще всего пельменями, сосисками, макагонами…

— Ай, мамочка, когда нам с этой кухней возиться, я то в университете, то в библиотеке, а иногда с девчонками в кино сбегаем… А тёте Басе тоже некогда — то кино, то концерт, то новости… когда ей едой заниматься… — девушка залилась смехом под осуждающее покачивание головы её любимой хозяйки, которая, в свою очередь, души не чаяла в своей квартирантке.

Фрося радовалась, глядя на них, осознавая, как им повезло в своё время с Басей, но чего греха таить, на её жизненном пути в основном только и встречались хорошие люди, а то, что в личной жизни… — так что об этом… — судьба, а её не обманешь.

— Мам, ну, мам, сколько вы ещё будете сидеть, Анька обещала мороженым накормить, а всё лопает и лопает картошку, можно подумать первый раз…

Аня выскочила из-за стола и взялась за грязную посуду. Фрося остановила её:

— Идите, идите уже, а то этот нытик все мозги продырявит, только попробуй ему что-нибудь пообещать, ночь спать не будет, а я сейчас помою посуду и пойду схожу на кладбище, надо раввина Рувена проведать, как мне его не хватает…

— Ой, мамочка, совсем забыла, раввин Пинхас хотел с тобой поговорить… — при этих словах Аня почему-то опустила глаза.

Фрося ничего не сказала дочери, хотя и внимательно посмотрела на неё, достала из ридикюля деньги и вручила девушке, та зарделась:

— Мамочка, ну, зачем, у меня есть, я недавно стипендию получила…

Мать на это только махнула рукой и улыбнулась:

— Идите вы уже кушать мороженное, а мне некогда с вами заниматься, надо ведь и в синагогу зайти, хотя после смерти Рувена пусто стало на душе…

За Аней с Семёном закрылась дверь. Бася, кряхтя и тяжело дыша, опустилась в своё излюбленное кресло и вдруг произнесла:

— Фгосенька, это не моё дево, но у Анечки есть пагень, он намного стагше её, Ицек говогил, что он быв женат и гебёнок есть у него, но я тебе ничего не говогива…

Сердце матери замерло на мгновение, а затем бешено заколотилось, в висках застучала кровь, подгоняя тревожные мысли. Конечно, она понимала, что когда-нибудь подобное случится и у её детей появятся пары, но это всё были отвлечённые рассуждения, а здесь она впервые столкнулась реальностью.

У Стасика с Андреем, наверно, тоже были девушки, но они воспринимались, как само собой разумеющее, по поводу их Фрося не заморачивалась и близко к сердцу не брала, а тут новость как обухом по голове, да ещё и со стороны, и явно не с одобрением выбора, а Бася со своим сыном Ицеком были не последними людьми в её жизни.

— Басенька, я сегодня вечером поговорю с дочерью, спасибо Вам, что предупредили, но я думаю, что она и сама рассказала бы мне обо всём, но всё равно спасибо…

Сердце матери подсказывало, что это правда.

— Ай, Фгося, Фгося, я же не со зла, ты же знаешь, как я люблю нашу девочку и хочу ей только счастья, я надеюсь, что ты вегишь мне…

Фрося наклонилась к расстроенной старой женщине и поцеловала её в щёку:

— Конечно верю, кому же мне тогда верить, если не Вам…

Фрося накинула плащ, хоть и конец апреля, но вечерами прохладно, а ей ещё предстоит столько дел. Надо посетить кладбище, где покоится рав Рувен, и в синагогу заглянуть, поговорить, что же ей интересного хочет сообщить раввин Пинхас, который занимает место умершего два года назад Рувена, да и Ицека теперь необходимо срочно навестить, от него она получит исчерпывающую информацию об Анином ухажёре, если действительно такой есть.

После кладбища она зашла в хорошо ей знакомую боковую комнату в синагоге, где её встретил раввин Пинхас, мужчина лет пятидесяти, рослый с широкими плечами, с красивым круглым лицом. С лысоватой головы на плечи спадали локонами длинные волосы, пышная окладистая борода спускалась на грудь, что-то величественное исходило от него, и Фрося робела в его присутствии. После смерти старого раввина она только дважды встречалась с ним, и то, когда они были не одни.

— Ааа, мадам Фрося, проходи, проходи, давненько поджидал. Знаю, знаю, что не часто бываешь в нашем городе и не всегда есть время для посещения синагоги. Да будет его память хранима в наших сердцах, Рувена нет, а я осведомлён, как вы трепетно относились к друг к другу, но поверь мне, что в моей душе к тебе не меньше уважения, чем было у него.

Скоро вечерняя молитва и у меня почти нет времени на разговоры, а жаль, но, надеюсь, впредь ты чаще будешь навещать меня, нам есть что обсудить…

Глава 3

Фрося с Пинхасом уселись за знакомым уже старым и длинным столом, и новый раввин так же, как это делал раньше Рувен, налил из самовара в большие кружки чай, выставил вазочки с печеньем, вареньем и другими сладостями. Затем он откашлялся, прикрыв рот ладонью, погладил бороду и, обхватив своими толстыми пальцами кружку с чаем, заговорил:

— Прежде, чем я поведаю о том, о чём я хотел рассказать, мне всё же хотелось бы услышать от тебя историю твоей жизни. Это не праздное любопытство, я много слышал о тебе от других, но это ничто, по сравнению с тем, что ты сама откроешь мне, если, конечно, захочешь. Ты пришла не на исповедь, я не ксёндз, и ты передо мной не добропорядочная католичка. Меня не интересуют подробности из твоей личной жизни, хотя наслышан, насколько она не проста, но это твоё сокровенное и ты вправе хранить это в глубинах своей души.

Повторяю, это не праздное любопытство, потому что в дальнейшем разговор пойдёт о твоей дочери Ане, поэтому мне важно выяснить кое-какие подробности из твоей жизни. И если ты не хочешь рассказать вкратце о своей нелёгкой судьбе, то расскажи, пожалуйста, историю появления у тебя Анечки и всё, что связано с ней в дальнейшем.

Не пугайся, пожалуйста, никто у тебя не отберёт дочь, она уже достаточно взрослая и самостоятельная, я хорошо знаком с нею и не раз вёл душевные разговоры, таких девочек ещё надо поискать. Она всегда отзывается о тебе с такой любовью, с таким теплом, что многие мамы могут этому позавидовать.

Возможно, ты знаешь, что на Ближнем Востоке есть страна Израиль, ставшая Родиной для многих евреев после ужасной войны, на которой наш народ понёс такой урон, что без слёз и говорить трудно. Но тебе и самой известно об этом не понаслышке… Так вот, в Израиле мы обнаружили следы биологической матери Ани, и больше того, я получил письмо от Ривы Янковской, адресованное тебе…

Фрося вцепилась побелевшими пальцами в столешницу, краска отлила от лица, в широко раскрытых глазах, уставившихся на Пинхаса, отразилась и радость, и боль… — они так и плескались, сменяя друг друга.

— Уважаемая Фросенька, в Израиле открыт мемориал памяти жертв евреев во второй мировой войне, но кроме жертв Холокоста в нём свято чтят всех праведников мира, а именно таким человеком ты и являешься, так называют людей, которые ценой собственной жизни спасали от гибели евреев.

Сегодня политические отношения Израиля и Советского Союза трудно назвать дружескими, поэтому мы осторожно подойдём к этому вопросу. Но мне хотелось бы, чтобы ты с доверием отнеслась ко мне, с таким же, как прежде относилась к раву Рувену, — вечная ему память! Тогда мы сможем обойти все подводные камни, приготовленные нам жизнью, — ну, если не все, то многие из них.

Как я тебе уже говорил, Анечка часто бывает здесь и мы подолгу разговариваем с ней. Ты не подумай, здесь нет моей инициативы в том, что она хочет пройти геур, это переход к иудаизму, по рождению ей это и не обязательно делать. Я даже знаю от многих участников того празднества, что она здесь отмечала бат-мицву с твоим участием и ты зажгла двенадцать свечей за каждый ей подаренный год жизни, но, конечно же, ты об этом тогда и не думала.

Не осуждай дочь, что она доверила мне сообщить тебе об этом, она знает, что ты поймёшь её, но боится, что не сможет объяснить толком свои намерения.

Должен предупредить, что я ничего не рассказывал ей о матери, живущей в Израиле. Это, если захочешь, сделаешь ты сама. К сожалению, если бы ты даже настаивала, у меня уже нет времени выслушать твой рассказ, через пятнадцать минут начнётся вечерняя молитва, и мне надо поспешить обратить мысли и молитвы к богу вместе с добропорядочными евреями, которые уже собираются в синагоге. Завтра после утренней молитвы я готов встретиться с тобой, но ты сама решишь, захочешь ли этого после разговора с дочерью и прочтения письма Ривы Янковской…

С этими словами он подал Фросе голубой конверт с яркими иностранными марками.

Глава 4

Выйдя из синагоги, Фрося медленно побрела по вечернему Вильнюсу. На улицах зажглись фонари, и в их свете ярко зеленели молодыми листочками кроны деревьев, стоящие вдоль дорог на тротуарах. Пахло весной, обновлением природы, мимо неё в одну и другую сторону спешили люди, у каждого из них была своя жизнь, свои заботы, свои хорошие и плохие новости.

Фрося переваривала всё сказанное ей равом Пинхасом. Она не могла до конца осознать, насколько это является хорошим или плохим для неё, что грядёт за этим, как это повлияет на её дальнейшую жизнь… Надо или нет завтра явиться в синагогу к раву Пинхасу, хочет она или нет рассказать о себе раввину, внушившему ей доверие своей откровенностью и добротой слов…

В зажатом под мышкой ридикюле лежало письмо от Ривы, которое она хотела и боялась прочитать. Бедная, бедная Рива, через столько лет узнать, что её дочь жива, что она уже взрослая девушка, и ничего-ничего не знать, как она росла, училась, какой у неё характер, какие наклонности, что она знает о своей настоящей матери…

Фрося оглянулась, зайти в кафе и читать на людях письмо явно не стоило, она была уверена, что без слёз не обойдётся. Вернуться в квартиру к Басе и там прочитать письмо ей тоже не хотелось, не будет же она прятаться от Ани, от её таких проницательных глаз, а читать вместе без предварительного ознакомления она не отваживалась, кто знает, что в этом письме…

Она вдруг резко тряхнула головой, будто отгоняя непрошеные мысли, и уверенно зашагала в сторону дома, где жил Ицек. Фрося увидела, что в подвале дома, где он работал сапожником, горит свет. Ну, слава богу, не надо являться пред ясные очи его «обаятельной» жены, вот уж выбрал пару, так выбрал.

Ицек, увидев Фросю, вскочил со стула, раскрыл объятья и, широко улыбаясь, пошёл навстречу неожиданной гостье… Расцеловав Фросю, он усадил её на стул для клиентов и внимательно всмотрелся своими печальными глазами в лицо некогда любимой женщины, да кто ж знает, может, и поныне:

— Хорошо выглядишь, время на тебя не влияет, как будто и не прошло пятнадцати лет с первой нашей встречи…

Фрося, несмотря на то, что на душе у неё было неспокойно, рассмеялась в голос, вспомнив, как первый раз увидела Ицека и подумала, что Иисус Христос сошёл с иконы, как заливисто хохотал раввин Рувен, когда она поведала ему об этом:

— Ицечек, расскажи о том, что пыталась мне ввести в уши твоя мама, насколько это серьёзно, и что ты знаешь об этом парне?..

Ицек смутился, отвёл глаза и сказал:

— Ой, эта мама, всегда со своей прямотой… Фросенька, его зовут Михаил Шульман, как ты понимаешь, он из наших. Ему уже за тридцать, был женат, но его жена умерла при родах, и у него осталась на руках дочка, которой уже четыре года.

Он бывший журналист, работал в газете «Советская Литва», говорят, что был сильным журналистом, но его оттуда попёрли за антисоветскую агитацию, хорошо, что не посадили, но сейчас он практически не работает, так перебивается случайными заработками.

У него тяжёлый характер, он вечно спорит и что-то доказывает, любит шумные пьяные компании, курит, как паровоз… Говорят, что пишет стихи и романы, но никто не берёт их печатать… — может, плохие, а может быть, опасные для издания… Я в этом мало смыслю, но только одно знаю, что он для нашей Анечки неподходящий кавалер, а она ему в рот смотрит, вот мы и хотели тебя предостеречь на будущее…

Всё это Ицек буквально выпалил и с облегчением, с шумом выдохнул воздух. Фрося понимающе кивнула головой. Что она могла ответить и сказать, не переговорив предварительно с дочерью, хотя и не понимала, как сможет выйти с ней на разговор об этом мужчине, если она сама этого не захочет:

— Ицек, ты можешь меня оставить здесь на полчасика одну, мне надо прочитать письмо, которое мне передал раввин Пинхас, оно от Ривы, матери Ани. Мне надо спокойно, без свидетелей прочитать его и, наверное, поплакать…

Глава 5

Дважды просить не пришлось. Ицек снял рабочий фартук и закрыл за собой дверь мастерской на ключ, чтобы никто не мог побеспокоить Фросю.

Оставшись одна, она достала из ридикюля странный голубой конверт необычайной удлинённой формы. Вгляделась в буквы, написанные на английском и русском языке. По-русски был написан адрес Вильнюсской синагоги, а на английском — явно адрес Ривы, и Фрося вгляделась в латинский шрифт.

Куда ей?! Английским она не владела, как, впрочем, и многими другими языками, но умела читать по-польски, а тут буквы были очень похожи. Фрося разобрала — письмо пришло из Иерусалима.

Нет, она не могла больше оттягивать вскрытие письма, любопытство победило страх и неуверенность, пальцы быстро отвернули загнутый клейкий край конверта, и на свет появились два листа плотной белой бумаги, исписанные мелкими буквами. Фрося сразу отметила, что почерк был неразборчивым, и это усилило её нетерпение:

— Фросенька!

Я долго подбирала слово, которое можно поставить перед твоим именем. В голове крутилось и «милая», и «дорогая», и «уважаемая», и «несравненная», и, боже мой, какие только эпитеты не приходили в голову, но ни один не соответствовал тому, какой ты заслуживаешь. Я ужасно волнуюсь, эмоции перехлёстывают через край, и поэтому не нахожу достойных слов, отражающих ту нежность к тебе, что поселилась в моей душе.

Не буду тебе описывать, каким образом до меня дошла весть о том, что моя доченька жива, здорова и учится в университете. Благодаря твоей отзывчивой душе она уцелела, и я до конца своей жизни буду молиться Всевышнему за то, что он послал мне ангела в твоём лице. Мысленно целую каждую клеточку твоих божественных рук, которые вынянчили нашу девочку (слово нашу было жирно подчёркнуто).

Милая моя сестричка Фросенька, от тех людей, которые мне привезли счастливую весть о Ханочке (я знаю, что ты её называешь Анечкой), мне удалось выяснить, как она выглядит и чем занимается.

Фросенька, постарайся меня понять, и заранее прошу прощения, что своим письмом рву твою ни в чём не повинную душу, но у меня к тебе будет много, очень много вопросов, и, надеюсь, на большинство ты сможешь, если захочешь, милостиво ответить.

Тут я задумалась и не знаю, о чём спрашивать… Может, о том, когда ты заметила её первый зубик, когда и как она сделала первый самостоятельный шажок, любила ли она куклы, животных, природу…

Нет, это невыносимо, я не буду больше задавать вопросов, иначе сойду с ума. Мне очень тяжело даётся каждая строка этого письма, потому что невероятно трудно передать всю боль, что я пережила, потеряв дочь, и эту радость, когда вновь обрела её. Но радость эта далеко не полноценная, потому что я по-прежнему не рядом со своей дочерью, и, по сути, только начинаю с ней знакомиться, как будто делаем с ней первые шажки.

Ты решишь сама, о чём поведать мне в первую очередь, а о чём в ходе дальнейшей переписки. А теперь я напишу вкратце о себе, начиная с того момента, когда я передала в твои руки нашу девочку.

Меир, когда увидел меня без Ханочки, чуть с ума не сошёл, но я ему объяснила, в какие руки она попала, и он успокоился, насколько можно было успокоиться в нашем положении. Нас пешком гнали до Мяделя, а там, собрав тысячи евреев со всех окрестных городков и местечек, усадили в товарный поезд и привезли в Минск, поместив в местное гетто. Однако предупредили, что, возможно, скоро повезут дальше в Польшу в Варшавское гетто или Освенцим.

Сразу скажу, что из Минска мы никуда не уехали. В гетто мы нашли себе комнату в полуподвале и стали мыкаться, как и многие другие несчастные люди. Вокруг было много больных, калеченных, свирепствовали инфекции… Наши знания пригодились, мы стали работать с Меиром в организованном небольшом госпитале. Конечно, почти не было лекарств, бинтов, ваты и прочего необходимого для лечения людей, но перебивались тем, что попадало под руки, чем делились добрые люди и что выменивали на оставшиеся золотые вещи у полицаев и немцев, да и местные граждане тоже не брезговали обменять буханку хлеба на золотое кольцо.

Мы с Меиром проводили в этой больничке дни, а бывало, и ночи напролёт, благодарные люди нас подкармливали, чем только могли, хотя и голодать приходилось довольно часто.

Почти каждый день крытые машины вывозили партии людей, которые назад никогда не возвращались, и до нас доходили слухи, что их расстреливали, травили газом в специальных машинах-душегубках.

В гетто была подпольная организация, которая была связана с лесом — с партизанами. Руководством подполья было принято решение переправить нас с Меиром в один из партизанских отрядов. Эти события происходили летом сорок третьего, когда уже наметился некоторый перелом в войне. Мы согласились без размышлений, понимая, что наша очередь быть расстрелянными очень близка. До сих пор нас спасала только наша больничка, куда наведывались часто полицаи, а бывало, и немцы, ведь Меир сразу дал понять, какой он сильнейший врач.

Во время нашего побега Меир был убит. Оставалась самая малость до обретения свободы, но нас обнаружили. Одна из пуль проклятых полицаев сразила моего любимого мужа.

В отряде я лечила партизан, а после прихода советских войск я вернулась в Поставы в надежде отыскать тебя с моей доченькой… Но от тебя и след простыл, никто после того августовского дня, когда гнали колонну евреев мимо твоего дома, тебя не видел, как сквозь землю провалилась.

У меня не было ни сил, ни слёз, ни средств и времени горевать. В наш дом меня не впустили, даже остановиться мне было не у кого, люди забыли, наверное, сколько добра им сделали мой Меир и я.

Приехав в свой родной Вильнюс, я тоже нашла очень мало своих близких и знакомых, всех съела эта проклятая война. Тогда была возможность попасть в Польшу, а оттуда в Палестину, чем я и воспользовалась, благодаря группе энтузиастов. Ведь в Вильнюсе и в Поставах меня больше ничего не удерживало. Муж погиб, дочь пропала бесследно…

Фрося оторвала от глаз первый лист письма, её ожидал ещё второй, но она отложила их на рабочий стол Ицека и, подойдя к водопроводному крану, тщательно вымыла промокшее от слёз лицо.

Глава 6

Фрося с замиранием сердца читала письмо Ривы, и все её невзгоды отходили на задний план. Разве она выстрадала столько, сколько досталось на долю этой сильной и прекрасной женщины?..

— Фросенька, прошло уже восемнадцать лет, как я покинула страну, в которой, оказывается, осталась моя кровинка. Нашей девочке уже двадцать два года, а на моих руках она была всего два недолгих месяца. Я не видела, как она сделала первые самостоятельные робкие шаги, не слышала первого милого детского лепета из её уст, не отвела в первый класс и не ввела в аудиторию университета. Всё это видела, слышала и сделала ты, моя сестричка, и, если это тебя не коробит, я и дальше буду так тебя называть…

Не знаю, покажешь ты или нет моё письмо нашей доченьке, мне трудно даже предположить, как она отнесётся к тому, что у неё есть родная, а точнее, биологическая мать, ведь по-другому я себя и назвать не могу, только два месяца я прикладывала к своей груди её зовущие материнское молоко губы.

Открывать или нет нынешнее положение дел и сложившиеся новые обстоятельства, решать только тебе. Повторяю, всё это зависит только от тебя, как сложатся наши отношения с моей потерянной кровиночкой, и так, как ты поступишь, по-любому будет правильно. Ни за одно из принятых тобою решений я не буду тебя осуждать, но почему-то глубоко уверена, что ты проявишь милосердие и найдёшь правильный выход из создавшейся ситуации.

Фросенька, я ничего не знаю о том, как сложилась твоя жизнь, насколько ты счастлива или нет в супружестве, по-прежнему ли замужем за Степаном? Так, кажется, звали твоего мужа?.. Даже не могу предположить, сколько у тебя детей и какого они возраста, и где ты в данный момент проживаешь…

Исходя из рассказа моих знакомых, сообщивших о том, что моя девочка жива и здорова, поняла, что ты по-прежнему продолжаешь жить в Поставах, но я не знаю твоего настоящего адреса. Только хорошо помню, где находился твой дом, ведь моя память тысячу раз проигрывала момент, когда я собственноручно передала тебе во имя спасения свою доченьку. И я благословляю этот момент и преклоняю перед тобой колени, все дальнейшие события показывают, что мне вряд ли удалось бы сохранить ей жизнь.

Я не хочу больше в этом письме рвать тебе и себе душу, и так достаточно выплеснула на тебя своих переживаний. Если ты найдёшь правильным написать мне в ответ, то я буду регулярно слать тебе свои весточки.

Поверь, сестричка, в мою искренность, я буду писать тебе не только для того, чтобы справляться о доченьке, но и для того, чтобы узнать, как ты поживаешь, и если тебе это будет интересно, сообщать о том, как продолжается моя жизнь.

Я пока не знаю, как это сделать, но обязательно хочу помочь вам материально, мне это вполне под силу.

А теперь о том, как я устроилась и как живу здесь в Израиле…

Я добралась в Израиль только в конце сорок седьмого года, и почти сразу же здесь началась война за независимость. Нужны были воины, очень требовались, конечно же, и медики, а я, как не хочешь, дипломированный врач, хоть и без документов.

Но на войне не нужны документы, надо было спасать человеческие жизни, и я сразу же попала работать в больницу Адаса в Иерусалиме. Война позже закончилась, а я так и осталась работать в этой больнице, на том же месте, в хирургическом отделении, Меир бы мной гордился.

Долгое время я даже помыслить не могла, что на месте моего погибшего мужа может оказаться другой мужчина, хотя на протяжении всего этого времени ко мне подъезжало немало ухажёров.

Но жизнь продолжается, в пятьдесят пятом году я была в Штатах на семинаре, куда меня послали от больницы, и там я познакомилась с одним профессором, светилом в области кардиологии, и у нас возникли дружеские отношения, быстро переросшие в любовные.

Мой нынешний муж, зовут его Майкл Фишер (речь идёт о том профессоре, с которым я познакомилась на семинаре), был тоже вдовцом, его жена лет за пять до этого умерла от онкологии, по стечению обстоятельств он оказался евреем.

Мой будущий муж, конечно, хотел, чтобы я перебралась в Штаты, но об этом даже помыслить не могла, ведь если случится, не дай бог, ещё какая-нибудь страшная война, я должна быть рядом со своим народом, потому что навидалась предостаточно предательства, равнодушия и откровенного антисемитизма в стране исхода.

Это, конечно, ни в коей мере не касается тебя, но таких, как ты, были единицы. Я не хочу здесь писать об этом, я думаю, что и ты не раз сталкивалась с проявлениями нетерпения одного народа к другому, и что греха таить, возможно, и с нашей девочкой у тебя тоже были проблемы, ведь она типичной еврейской наружности…

Майкл принял беспрецедентное решение — оставил кафедру, преподавание, практику в известной клинике и приехал ко мне в Израиль, где мы и живём вместе до сих пор. Муж гораздо старше меня, почти на двенадцать лет. У него в Штатах остались двое взрослых сыновей, но он хотел нашего совместного ребёнка, а, может быть, он пошёл на это и ради меня, зная, как я тоскую о потерянной дочери. Но в начале пятьдесят восьмого у нас родился сынок, которого мы назвали Меиром.

Сейчас нашему мальчику шестой год, и мы души в нём не чаем. Мы с мужем работаем в одной больнице, он ещё преподаёт в Иерусалимском университете. У нас хороший дом с садом в живописном районе Иерусалима, на высокой горе.

Милая моя сестричка, как бы я хотела тебя обнять и расцеловать, как бы я хотела принять тебя в своём доме, и если бы надо было, то и разделить кров. Я уверена, что мы нашли бы общий язык и общие интересы, ведь волей судьбы у нас есть одна дочь на двоих, на которую я только с робостью претендую, боясь обидеть твои материнские чувства. Но ты пиши мне о ней, дай погреться хотя бы издали её успехами, её красотой и умом. Мне так приятно, что она выбрала нашу с Меиром профессию, думаю, что не последнюю роль в этом выборе сыграла ты.

Я бы писала и писала тебе, мне хочется выложить тебе всю душу, поделиться самым сокровенным, ведь у меня после войны не осталось ни одного родного человека, потом появился муж, сын, а теперь и вы с Ханочкой.

Возможно, у тебя, кроме того сына, которого мне посчастливилось принять в свои руки после его рождения, есть и другие дети, — знай, они всегда найдут место в моей душе, и если я смогу чем-то помочь, то сделаю это с большим удовольствием, ведь финансово мы очень хорошо обеспечены.

Дорогая моя сестричка, очень прошу тебя, не задерживайся с ответом, для меня твоё письмо будет светлым лучом из мрачного прошлого. Очень хочется надеяться, что если ты расскажешь обо мне Ханочке (разреши мне её так называть), и она примет в свою душу несчастную мать, потерявшую много лет назад свою кровиночку, и напишет мне письмо, то я мысленно упаду на колени пред тобой и буду целовать стопы твоих ног, потому что твоё согласие на наше общение будет святым поступком.

А если ты решишь, что ей не надобно обо мне знать, я пойму тебя и не буду осуждать, а просто буду надеяться, что хоть иногда ты будешь мне писать и сообщать, как складывается жизнь нашей доченьки.

Вот и пришло время заканчивать моё письмо, мне оно далось очень нелегко, ведь, по сути, я пишу в неизвестность, но почему-то, заканчивая его, я больше и больше становлюсь уверенной, что оно найдёт адресата, и ты проявишь ко мне сестринскую любовь и милосердие. Мой муж тоже верит в это…

Миллион раз целую тебя, пусть хоть несколько поцелуев моих через тебя перейдут и Ханочке…

Фросенька, ты не представляешь, сколько слёз я пролила, пока дописала это письмо. Будьте здоровы, счастливы, в Судный день я испрошу у Бога прощения, очищения от грехов, главный из них — разлука с моей доченькой…

Глава 7

Когда Ицек открыл дверь своей мастерской, он застал Фросю не просто плачущей, — она рыдала в голос по-бабьи, с подвыванием, качаясь взад и вперёд, словно евреи на молитве, повторяя несвязно и неразборчиво какие-то слова… Ицек подскочил к Фросе, схватил её за плечи, поднял со стула и начал трясти:

— Фросенька, Фросенька, успокойся, что с тобой, что случилось? Я же никогда тебя такой не видел… Что, что в этом письме, кто тебя обидел так?..

Фрося уставилась на Ицека мутным взглядом, по щекам из широко распахнутых сапфировых глаз текли и текли слёзы, которые она стирала рукавом плаща, не замечая, что тот уже насквозь промок.

Ицек усадил её обратно на стул, вытащил откуда-то чистое полотенце, намочил под краном холодной водой и стал вытирать лицо обезумевшей от горя женщины… — так он, по крайней мере, думал. В руках у Фроси оказалась большая железная кружка, наполненная холодной водой. Она жадно пила, зубы громко стучали о край кружки, часть воды стекала по подбородку на грудь.

Напившись, Фрося взяла себя в руки и ещё слезливым голосом, икая и задыхаясь, сказала:

— Ицек, дорогой мой дружок, у моей Ани нашлась настоящая мать, которая всё о ней знает, у которой война, а потом случайно я, отняли кровинушку…

— Что ты будешь делать?.. Впрочем, ты же знала, что она осталась жива, что она где-то живёт в Израиле, и насколько я знаю, и Ане это известно…

— Ицечек, одно дело — нам известно, а другое — ей теперь известно, что её дочь жива и выросла без её материнского тепла. Ицек, поймай мне такси, я хочу срочно увидеть свою дочь…

Через несколько минут Фрося уже звонила в дверь квартиры Баси. Ей поспешно открыла Аня, широко улыбаясь, но, увидев лицо матери, сразу посерьёзнела, помогла ей снять плащ, и, обняв за плечи, провела в свою комнату, плотно закрыв дверь.

Сёмка и Бася в этот момент, как обычно, смотрели телевизор. В Поставах ещё не было телевизионной вышки, и для мальчика телевизор был необычайным чудом.

Аня усадила мать на свою кровать, обняла и стала целовать в заплаканные глаза:

— Мамочка, мамулечка миленькая, родненькая, что случилось, боже мой, я ведь такой тебя никогда не видела… Мамочка, ну, скажи, что случилось? Может, я могу тебе помочь, может быть, я в чём-то виновата, я всё объясню, ты меня поймёшь…

Фрося отстранила мягко от себя готовую расплакаться дочь, раскрыла ридикюль и подала ей голубой конверт, не проронив ни одного слова.

Аня взяла в руки странное письмо с яркими иностранными марками и сразу о многом догадалась. Смуглое её лицо побледнело, она, не мигая, смотрела на мать.

— Читай, читай, доченька, это письмо не только мне, оно в основном тебе. Если ты мне разрешишь, я буду присутствовать. Мне будет очень трудно находиться в другом месте и рядом с кем-то, пока ты читаешь это письмо… Читай, доченька, читай, моя душа сейчас разорвётся от боли…

Аня продолжала смотреть, не мигая, своими искрящимися, медового оттенка глазами на мать, не соображая, как ей правильно поступить, чтобы успокоить самого дорогого человека на свете. От этого взгляда Фросина душа опять взорвалась щемящею болью. Она упала лицом на подушку и горько заплакала.

Тут же она почувствовала руки дочери на своих плечах, которая обнимала и покрывала поцелуями её сохранившие прежнюю пышность волосы:

— Мамочка, я не буду читать это письмо, которое принесло тебе столько горя, меня оно не касается…

— Доченька, доченька, касается, и очень касается… Это не слёзы горя, я плачу от радости за тебя, за Риву и за себя, что смогла сберечь тебя от всего того, что выпало на долю твоей матери… — матери Риве, за то, что ты осталась жива, за то, что ты есть у нас, читай, я постараюсь больше не плакать…

Глава 8

Аня уселась за свой рабочий стол, за которым она готовилась к занятиям в университете, а ранее делала уроки к школе и, включив настольную лампу, развернула первый из двух листов письма, смоченного слезами матери. Фрося буквально не сводила взгляда с лица дочери, на котором, по мере продвижения глаз по строкам, отражалась вся гамма чувств — переживания и сострадание, проблески радости и сочувствия, удивление и удовлетворение…

Всё можно было прочитать по внешнему виду Ани, но только не печаль, она не плакала и не улыбалась, а сосредоточенно скользила и скользила по строкам, и Фрося всё больше понимала, насколько взрослой стала её дочь.

И вот послание прочитано до конца, Аня развернулась на стуле в сторону матери и пристально оглядела её понурую фигуру:

— Скажи, почему ты так плакала, зачем так изводила себя, что ты возомнила или решила за меня?..

Фрося слушала взволнованный голос дочери и не знала, что ответить.

После небольшой паузы Аня продолжила:

— Мы же знали, что она выжила в гетто, и тебе ведь сообщили, что после войны Рива пыталась нас разыскать, и нам было известно, что сейчас она живёт в Израиле… Мы просто не знали, как дальше сложилась её судьба. И я очень рада, что у неё в дальнейшем всё наладилось, что у неё подрастает сынишка, что у меня есть где-то ещё один братик… — и Аня задорно улыбнулась.

Но, глядя на мать, поняла, что та опять сейчас расплачется, подбежала к ней и обняла за плечи:

— Мамочка, ты ни в чём не виновата ни перед ней, ни передо мной, а, более того, мы с Ривой должны возблагодарить Бога, что он в нужную минуту послал нам именно тебя, потому что я даже представить себе не могу, что на твоём месте мог бы оказаться другой человек. Ты, без всяких сомнений, спасла меня, ты подарила мне жизнь, потому что настоящие родители, каждый день ходившие под смертью, вряд ли смогли бы сохранить её мне в гетто.

Разве ты могла хоть на секундочку представить, что я отрекусь от тебя, что я смогу забыть всё то, что ты для меня сделала и продолжаешь делать… Неужто ты думаешь, что я так просто кинусь на шею чужой для меня женщине только потому, что она родила меня…

Ах, мама, мамочка, я собиралась сегодня серьёзно поговорить с тобой, но твоя реакция на это письмо перечеркнули всё то, что я хотела тебе рассказать и всё то, что я хотела в ближайшее время сделать…

От последних слов дочери Фрося быстро пришла в себя, слёзы мгновенно высохли, и на лице отразились любовь и озабоченность, ведь сегодня вечером им нужно было столько много выяснить и определить. Ей сразу вспомнились предупреждения Баси и Ицека, намёки и не просто намёки раввина Пинхаса, и письмо Ривы отошло на второй план:

— Всё, доченька я успокоилась. Пойми, моя девочка, я обыкновенная, малообразованная баба, у которой, прямо скажем, не совсем хорошо сложилась судьба. Я не имею в виду вас, детей, с этим мне как раз очень повезло. А вот личная жизнь явно не удалась, я осталась одна с четырьмя детьми, трое от разных отцов, и четвёртая, то есть ты, которой я отдала всю свою материнскую любовь, зная, что где-то тоскует родная несчастная мать, давшая тебе жизнь и расставшаяся с тобой ради твоего спасения.

Не перебивай меня, я ещё не закончила на эту тему… Конечно, ты можешь мне возразить и напомнить, что я через раввина Рувена пыталась выяснить о судьбе Ривы, но видит бог, я не собиралась с тобой расставаться, потому что не представляла жизни без тебя.

Нет, я не боялась, что ты отречёшься от меня, но я не могу, пойми, не могу отказать Риве в праве на любовь к тебе и на сердечное общение с тобой. Она в самый ответственный и опасный момент вручила в мои руки самое дорогое, что у неё было, свою единственную кровиночку. Доверила мне тебя, твою будущую судьбу.

Ты даже представить не можешь, какой она прекрасный человек! Они ведь с твоим отцом, рискуя карьерой и своим благополучием, спасли меня и жизнь Стасика. Я тебе об этом когда-нибудь обязательно расскажу поподробней…

И даже если бы они не спасали мне с сыном жизнь, и даже если бы они были мне совершенно чужими людьми, я всё равно не могла бы отказать матери в праве знать, как дальше будет складываться судьба дочери. Она не виновата в том, что проклятая война разлучила вас.

Да, она отдала тебя, по сути, в чужие руки, но она не избавлялась от тебя, она тебя спасала, и я рада, что это именно мои руки приняли тебя, потому что я не представляю теперь жизни без тебя…

Это письмо не должно повлиять на тот разговор, который нас с тобой ожидает после ужина, мы и так с ним припозднились, хотя Басю с Сёмкой не оторвать от телевизора, не зря говорят, что старый, что малый… — и на лице Фроси опять заиграла улыбка.

Глава 9

Фрося решительно проследовала в ванную, где освежила лицо холодной водой, стараясь убрать с него следы недавних горьких слёз.

Быстро вдвоём с Аней накрыли стол и с трудом оторвав Басю с Сёмкой от экрана телевизора, уселись ужинать.

Пожилая женщина внимательно смотрела на Фросю, то через очки, то поверх их:

— Фгося, пагшиво выглядишь, от этих деточек одни цогосы, цогос, это гоге, пусть наши вгаги их знают…

И переведя взгляд на Аню, покачала осуждающе головой.

Мать заверила добрую женщину:

— Басенька, Аня пока здесь не при чём, просто сегодня выпал на мою долю очень тяжёлый день.

Раввин Пинхас передал мне письмо от Ривы из Израиля, и оно разорвало мне сердце.

Я знаю, что вы в курсе нашей истории, а трагедия заключается в том, что Риве через двадцать два года стало известно о том, что её доченька осталась жива.

Я обязательно дам вам прочитать это письмо, ведь вы для нас совсем не чужой человек…

— Ах, Фгося, Фгося, две мамы, гогаздо лучше, чем ни одной, а ведь и так могво свучиться…

После ужина старая и малый уселись опять у телевизора, а мать с дочкой уединились на кухне.

Вымыли посуду, налили по большой кружке чаю и уселись напротив друг друга:

— Доченька, а теперь давай по порядку.

Начнём, пожалуй, с рава Пинхаса, что ты мне должна была рассказать…

Видя неуверенность дочери, Фрося решила подтолкнуть её:

— Пинхас, мне что-то начал рассказывать про твой переход в иудаизм, но ты и так еврейка, и не качай мне головой.

Мы ведь справляли тебе, ты должна хорошо помнить, твою бат-мицву, я надеюсь, правильно назвала это посвящение в женщину…

Я знаю, что ты почти не снимая, носишь эту звёздочку на цепочке, прости, я забыла, как она называется на еврейском.

Думаю, что теперь тебе будет легче объяснить свой будущий поступок, зная, что я во многом в курсе происходящего…

Аня, выслушав словесный напор матери от души рассмеялась:

— Мамочка, от тебя никуда не денешься, повсюду у тебя связи, не успеешь ещё о чём-то подумать, а ты уже опережаешь события, люди просто наперегонки спешат поделиться с тобой информацией..

И посерьёзнев:

— Да, ты всё правильно говоришь.

В своё время, ты всё сделала для того, чтобы я почувствовала себя частью своего народа.

Мамулечка, но я ещё хочу и жить по возможности, выполняя какие-то заповеди, соблюдая традиции, и главное, я хочу знать историю своего народа.

Конечно, всё это я могу сделать, не принимая геура, но это будет как-то не честно.

Я не собираюсь стать глубоко верующей, носить длинные юбки, побрить после свадьбы голову и надеть парик, и многое другое, всё же мы живём в цивилизованное время.

Но я хочу каждую субботу зажигать шабатнюю свечу, соблюдать пост со всем еврейским народом в судный день, и по мере возможности соблюдать кашрут, то есть не кушать свинину и не мешать в еде мясное с молочным.

Ты не улыбайся, я не виновата, что ты сама привезла меня в Вильнюс, сама познакомила с раввином Рувеном, и позже ввела меня в еврейское общество, поселив у тёти Баси.

Фрося слушала аргументы дочери всё выше приподнимая от удивления брови, не скрывая снисходительной улыбки…

— Мамочка, ты, опять улыбаешься, да, тётенька Басенька, совершенно спокойно относится к кашруту и ко многим еврейским традициям, но она всегда зажигает субботнюю свечу и тихо молится.

Ты не знаешь, но она всегда постит вместе со мной в Судный день…

А если бы ты знала, как она интересно рассказывает про жизнь в местечке, про ортодоксальных религиозных евреев, и конечно про то, сколько досталось нашему народу горя за всю его длинную историю.

А ещё, мы здесь иногда собираемся по выходным у кого-нибудь на квартире, я имею в виду еврейскую молодёжь, читаем интересные запрещённые книги, учим еврейские песни и делимся новостями о жизни евреев в Израиле и в штатах…

Фрося слушала Аню не перебивая, но по мере того, как та загоралась в своём объяснении, возбуждённо излагая этот национальный бред, лицо у неё всё больше и больше хмурилось.

Тяжёлые мысли крутились в голове, отдаваясь болью в висках.

Ох, нелёгкий день выпал на её долю, но его надо было пережить и не наделать страшных глупостей.

А, главное, предостеречь от ошибок дочь, она не знала, как правильно это сделать, мягко или жёстко, но главное, как можно мудрей:

— Анютка, а кто такой Михаил Шульман, что он значит для тебя и для твоей будущей жизни?

Кое-что мне про него уже рассказали, поэтому не напрягайся, ответь только на мои вопросы…

Фрося видела, как у Ани передёрнулись плечи, как в её ясных глазах загорались и гасли огоньки, как её руки, лежащие на коленях, не находили себе места…

Нет, она не торопила дочь, а спокойно смотрела на Аню, ожидая ответов.

Пусть её словоохотливая дочь сама разберётся в своих чувствах и попробует дать оценку своим поступкам и отношениям с другими людьми.

Пусть она сама дойдёт до истины или опровергнет её аргументы, тут она ей пока не помощник.

Фрося видела по дочери, что та теряет уверенность в правильности своих суждений, что она явно растерялась.

Мать боялась спугнуть Аню она чувствовала, что своими поспешными оценками заставит замкнуться её в себе и тогда она потеряет в лице дочери свою надёжную подругу, а скорее наоборот, она перестанет быть для дочери доверенной подругой.

Нет, ни то ни другое было не приемлемо, они должны были с честью выйти из этого трудного разговора!

Глава 10

Фрося не сводила глаз с дочери, стараясь по её лицу определить, насколько больно ранили хрупкую девичью душу материнские суровые слова.

Молчание явно затягивалось:

— Ну, ну дочь, я слушаю…

Наконец Аня решилась нарушить тревожную тишину:

— Мамочка, я не знаю, что тебе уже рассказали и наверное у тебя уже сложилось определённое мнение об этом человеке, и мне будет трудно опровергать или выставлять его в каком-то ином свете, не совпадающими с твоими сложившимися предубеждениями.

Но, я всё же тебе выскажу своё мнение, что значит для меня Миша.

Это умнейший человек, на всё в жизни у него есть свой взгляд, свой подход и всему он может дать оценку, при этом, не стесняясь в выражениях.

Он смелый, честный, умеет пошутить, а если надо, вести серьёзные разговоры…

Фрося закипая от возмущения, перебила дочь:

— При чём тут смелый и находчивый, я хочу знать, что ты чувствуешь к этому парню кроме этих характеристик, насколько далеко зашли ваши отношения, какие планы на будущее, а ты мне честный и весёлый, я тоже в девках бывала на посиделках, там тоже парни из кожи лезли, хотели казаться и весёлыми, и смелыми, и умными…

Я бы хотела спросить у тебя, собираешься ли ты оканчивать университет, ведь впереди остался последний курс, потом ординатура и возможно аспирантура, а ты мне про еврейские песни, про еврейскую историю, про штаты Америки и Израиль…

Что ты думаешь, КГБ уже не действует и считаешь, что уже не доносят?!

Как мне сказали, этот находчивый с треском вылетел из газеты и живёт теперь, как побирушка.

И, ЧТО ЭТОТ УМНИК, тебя туда же хочет затащить…

Нет, моя дорогая доченька, так не пойдёт, время декабристок закончилось, я была последней из них!..

И она горько рассмеялась:

— Скоро каникулы, что ты будешь делать во время их, помнится, собиралась в студенческий стройотряд?

Я сомневалась раньше, стоит ли тебе туда ехать, а теперь уверенна, стоит и очень даже.

Итак, начнём сначала — в иудаизм или как там это называется, можешь вступать или готовиться.

Я со своей стороны на этот счёт препятствий чинить не буду, там ты только ума наберёшься, а бога ещё никто не отменял, не считая коммунистов.

По мне, можешь, как и раньше ходить в синагогу, хочешь молиться, молись, изучай на здоровье божьи заветы, историю народа, может и меня потом глупую просветишь.

Завтра я пойду к Пинхасу и мы с ним эту тему обсудим.

В ближайшие дни подавай заявку в стройотряд, физическая работа и свежий воздух тебе не навредит.

Что касается твоего парня, ты позволишь мне с ним поговорить или сама объяснишь ему, что хочешь всё же стать врачом, а не подзаборной бродягой или корячиться на моём огороде…

Фрося била словами наотмашь, не жалея хрупкую девичью душу, она понимала, что только этой жестокой правдой сможет удержать от пагубного влечения свою заблудившуюся дочь.

Она смотрела на растерянное лицо Анютки и было видно, что та, что хочешь, могла ожидать, услышать от матери, но только не такой исповеди, не таких голых фактов, против которых не было аргументов.

Вся романтика навеянная в их группе, все громкие декларации и призывы потонули в жёстком тоне матери.

Там, в той группе была, теперь она вдруг осознала, безнадёжность и мнимая борьба, заранее обречённая на провал.

Фрося, видя, насколько сильно расстроилась дочь, вдруг смягчила голос:

— Анютка, не принимай за любовь восторг юной души, поезжай на каникулы со студентами и там, вдали от этого парня проверишь свои чувства.

А, когда вернёшься, тебя ожидает тяжёлый последний курс в университете, если не передумаешь, то учёба в синагоге, вот только беда, придётся мне свиней всех извести, а иначе и дом ко мне не зайдёшь…

И она откинув голову, неожиданно от души рассмеялась.

Аня не поддержала смеха матери даже не улыбнулась:

— Мам, не надо тебе встречаться с Мишей, я сама с ним поговорю, всё выложу ему начистоту, о чём ты мне сейчас сказала.

Я очень хочу стать врачом, и ты меня серьёзно напугала, я поняла, что ты права, ты во всём права, а я дура, романтическая дура…

И редкий случай, Аня заплакала…

Глава 11

Фрося не спешила, успокоить расстроенную дочь, она знала, что иногда нужно и поплакать, особенно им, бабам.

Аня продолжала всхлипывать, иногда поднимая зарёванные глаза на мать и та, наконец, смягчилась:

— Всё, хватит Анютка, горя никого не произошло, просто ты начинаешь по-настоящему взрослеть.

У меня детство закончилось, когда мне было восемнадцать лет, у тебя попозже, а именно — сейчас.

Наступает пора, когда нужно принимать самостоятельные решения и я по себе знаю, что это ох, как не легко.

Хорошо, когда рядом с тобой есть люди, которые вовремя подскажут, одёрнут или направят, но всё равно, решение жизненноважных вопросов только за тобой, потому что твоё будущее зависит от того, какое ты сама выберешь направление сегодня.

Доченька, я ничего не имею против этого Миши, как человека, он сам выбрал свой путь, кроме того, у него нелёгкая судьба и чует моё сердце, что его горести ещё не закончились.

Свяжешь или нет, ты с ним свою жизнь, от меня это очень мало зависит.

Что ты чувствуешь по отношению к нему мне понятно, а вот, что он думает о будущем своём, твоём и может быть совместном вашем, я не знаю.

Конечно, если ты не хочешь, чтобы я с ним встречалась, то не надо, но я хочу услышать от тебя внятный ответ на мои предложения, предупреждения и рассуждения о твоём ближайшем, и не только, будущем…

Аня вдруг порывисто поднялась со стула, уселась, как в детстве к маме на колени, обняла её за шею, уткнулась лицом в волосы, ещё немножко повсхлипывала и притихла.

Фрося нежно гладила своей жёсткой наработанной рукой дочь по голове в чёрных кучеряшках, давая ей время успокоиться, сама она была совершенно спокойна.

К ней пришла уверенность, что в ближайшее время, ничего дурного её девочка не сделает.

Безусловно, она приняла правильную линию разговора, а от слёз у дочери только легче станет на душе, сколько она сама выплакала их в своей жизни и не вспомнить.

Вдруг Аня резко отстранилась, вскочила на ноги и заметалась по маленькой кухне, а затем резко остановилась напротив матери:

— Мамочка, мне нечего возразить, против твоих слов. Ты, безусловно, права.

С Мишей я разберусь сама, я не хочу, чтобы вы схлестнулись с ним в словесной перепалке, хотя я уверенна, что победу он не одержит…

И лицо её озарила улыбка.

— Завтра же я запишусь в студенческий стройотряд, но с раввином Пинхасом, ты, пожалуйста, всё же поговори на счёт геура, он лучше тебе объяснит что, зачем и почему.

Я обязательно стану врачом, потому что я этого очень хочу.

Мамочка, я не разочарую тебя, ведь ты столько души и денег вложила в моё образование.

Я постараюсь стать достойной памяти моего отца Меира и оправдать надежды мамы Ривы.

В ближайшее время обязательно напишу ей письмо, но отправишь ты в своём конверте, негоже мне светиться, как не хочешь, а это связь с заграницей и так за последний период наделала много глупостей.

Ты, абсолютно права, меня в следующем году ждёт распределение, а это тоже во многом зависит от моей лояльности и общественной активности.

Всё, мамочка, хватит обо мне, но только замечу, что сам Господь привёл тебя в эти дни в Вильнюс, боже мой, сколько я могла наделать ошибок!

Фрося, глядя на изменившееся настроение дочери оттаивала душой, она видела снова свою Анечку задорной, порывистой, улыбающейся… а ума и сноровки этой девочке занимать не надо, сама, кого хочешь за пояс заткнёт:

— Говоришь, Господь меня привёл, нет, моя доченька, не Господь, а материнское сердце. Ведь, я думала вначале ехать в Ленинград к Андрею, но в последний момент резко передумала, не зная даже, чем руководствуюсь, но поменяла билеты и рванула сюда, поэтому даже не предупредила о своём приезде, а Андрейке отбила телеграмму.

Ох, он революционер ещё покруче тебя будет. После того, как его не приняли в институт международных отношений, озлобился на весь белый свет, не стал поступать в институт иностранных языков, а пошёл в геологический, решил так удовлетворить свою душу путешественника и это не так уж страшно.

Страшно, что стал колючим и отдаляется от семьи, и с этим мне тоже надо разобраться.

Про Стасика особенно рассказывать нечего, во двор нашего дома скоро зайти будет невозможно, недавно приволок старую «Победу», и целыми днями возится с ней, как с работы придёт, поест и всё что-то стучит, крутит, смазывает… двух слов за день от него не услышишь.

После возвращения со службы, он так и работает на заводе тракторных запчастей, там его очень ценят, рукастый этот хлопец у меня.

Если вы с Басей не против, Сёмку я оставлю временно у вас, не хочу я его тянуть в Ленинград, ведь там мне даже остановиться негде.

Ну, вот, всё тебе выпалила, а теперь спать, завтра у нас тоже весьма насыщенный день…

Глава 12

Утром Аня наспех позавтракала и убежала на свои лекции в университет, а Фрося отправилась в синагогу к раввину Пинхасу.

Утренняя молитва уже закончилась и она постучала в знакомую боковую в дверь.

Вчера было письмо от Ривы, а что за этой дверью ждёт её сегодня?!..

Пышнобородый раввин будто поджидал её:

— Доброе утро Фрося, рад, рад, почему-то был уверен, что придёшь ко мне с самого утра, ведь наш разговор вчера только начался.

По виду женщины он сразу догадался, что накануне у неё был не лёгкий вечер, а возможно и ночь.

Да, и не трудно было догадаться, она же получила неожиданное письмо из Израиля, о содержании которого было не сложно предположить.

Скорей всего и разговор с дочерью отнял немало душевных сил.

Припухшие от слёз глаза и побледневшее лицо ясно говорили о многом.

Фрося отказалась от традиционного чая:

— Уважаемый раввин, я не хочу отнимать у вас много времени, поэтому не будем ходить вокруг да около.

Моя дочь мне о многом поведала, даже о большем, чем бы хотелось.

Вы вчера только затронули эту тему, я имею в виду переход в иудаизм и поэтому сегодня с этого начнём.

Я всё равно не понимаю для чего ей проходить этот геур, она и так по рождению стопроцентная еврейка, и если ей хочется придерживаться определённых традиций, то я этому не помеха.

Я даже не могу пока предположить для чего, ей это понадобится официально, но если даже да, то и тогда, с этим не будет теперь проблем в свете того, что обнаружилась её настоящая мать, с которой у нас нет и не может быть разногласий.

Вы отлично знаете, что Аня учится в университете и не дай бог, дойдёт туда кляуза о её религиозности.

Мы хорошо понимаем какие будут тогда последствия, поэтому светиться ей здесь нужно, как можно реже.

Я прожила бок о бок со старым ксёндзом, дядей одного из моих мужей и он, несмотря на всю его набожность, умолял меня не играть в героя и не шутить с властями.

В органах КГБ я бывала и не раз, и только, благодаря предупреждениям ксёндза Вальдемара, я в Сибирь поехала, по своему почину, а не распоряжению властей.

В моей биографии по меркам властей далеко не всё чисто и ясно, достаточно того, что все три моих мужа по разным причинам отсидели в лагерях.

Простите меня за резкость, но вам нечего копаться в моей жизни, а после того, как нашлась мать Ани, то вовсе не стоит ворошить прошлое, факт появления у меня дочери, она может вам легко подтвердить, по тому же каналу, по которому вы получили от неё письмо, а до этого разыскали её в далёком Израиле.

И последнее, что решилась вам сегодня рассказать, а скорей всего попросить, и сама не понимаю даже почему это делаю, но кто его знает, может и тут будет в ваших силах найти какие-то концы…

Пинхас не сводил глаз с Фроси, в его глазах она не видела недовольства от её прямоты и напора, осуждения выше ею сказанного, а скорей восхищение:

— Да, Да, продолжай, пожалуйста, всё, что в наших силах и возможностях мы с удовольствием сделаем для тебя.

— Мой третий муж, а в законном браке я была только с первым, был тоже евреем, звали его Семён Вайсвасер.

Так вот, в конце двадцатых или вначале тридцатых его родителей арестовали, а они были какими-то шишками у новых властей.

Их дальнейшая судьба была сыну неизвестна, который волею судьбы после ареста родителей оказался на улице, он умер в пятьдесят седьмом от раны полученной на войне.

У меня остался от него сын Сёма, и возможно у него живут на земле где-то близкие родственники.

Я хочу попытаться найти кого-нибудь, ведь он подрастёт, и у него, возможно, возникнет ко мне масса вопросов…

Я умоляю вас, простите меня за сегодняшнюю болтливость, вчера был очень тяжёлый день и ночью я почти не сомкнула глаз, всё думала о предстоящем нашем разговоре.

Вы же знаете, что я сама привезла Анечку в Вильнюс и привела в синагогу, и нисколько об этом не жалею.

У неё тоже нет ко мне на этот счёт претензий.

Оттого, что я раскрыла правду о её происхождении, она меня меньше любить и уважать не стала.

Поэтому я хочу также поступить со своим сыночком, а вы бы его увидели, какой он Вайсвасер…

И Фрося вдруг разразилась заливистым смехом…

— А когда он пойдёт в школу, а возможно и раньше, у него возникнут трудности, я это уже проходила.

У меня такое чувство, что любовь к евреям кроме меня мало кто питает…

И она опять залилась смехом…

— Сообщаю вам, что все мои дети носят мою девичью фамилию, они Госпадарские.

Вот, вроде и всё, что хотела вам рассказать и, чем хотела поделиться, можете осуждать, не соглашаться, а можете и попросить уйти и больше не приходить…

После своего бурного монолога Фрося как-то приосанилась, плотно облокотилась о спинку стула и прямо посмотрела в глаза раввина.

Тот не задержался с ответом, может, что-то подобное он ожидал, а может быть природная сметка и мудрость подсказали ему мгновенные решения:

— Да, мадам Фрося, в смелости и находчивости тебе не откажешь, и я во многом с тобой согласен.

Судя по тому, что ты сейчас мне поведала и как поведала, бога в твоей душе предостаточно, а вот религиозностью явно не отличаешься, а ведь я хотел предложить тебе пройти геур вместе с дочерью, и об этом мы с ней говорили, но похоже она, а теперь и я, понимаем, что это бесполезно.

Ты, очень практичная и дальновидная, и хоть ты говоришь, что наделала в жизни много ошибок, но я вижу, что из всех передряг ты вышла с честью.

У тебя доброе отзывчивое сердце и ты у людей, которые встречаются на твоём жизненном пути, ничего не вызываешь к себе, кроме симпатии.

На счёт Ани, я вынужден с тобой согласиться, ей надо делать карьеру, иначе в этом мире еврею плохо.

Ей действительно нет нужды подтверждать своё еврейство при живой биологической матери, с которой, если я правильно понял, вы собираетесь поддерживать отношения…

Фрося утвердительно кивнула.

— Поэтому остановимся на том, что она самостоятельно будет изучать историю еврейского народа, выучит шабатнюю молитву и будет зажигать накануне субботы свечу, соблюдать кашрут и другие традиционные еврейские обряды, но это всё, если она захочет, потому что рождённому евреем не обязательно об этом перед кем-то отчитываться…

И раввин лукаво улыбнулся в свою пышную бороду.

Глава 13

Фрося следуя инструкциям Пинхаса, написала всё, что знала о Семёне Вайсвасере.

К сожалению, ей было известно очень мало, только то, что он ей рассказал в день их знакомства, по дороге в Сосновск.

Пинхас сокрушался, уж очень скупыми были сведенья о людях, которых ему следовало разыскать.

Но он заверил, что не всё так безнадёжно, ведь за последнее время очень многих репрессированных амнистировали, а фамилия её Семёна достаточно редкая.

Программа визита к раввину на этом была исчерпана и Фрося покинула синагогу, дав слово, навещать его при приездах в Вильнюс.

Ещё было очень рано, далеко до обеда, возвращаться в квартиру Баси и вести с ней пустопорожные разговоры совсем не хотелось.

Фрося огляделась, вдохнула свежий весенний воздух и медленно побрела в сторону Няриса.

Выйдя на берег реки, нашла уютную скамеечку и уселась, греясь на солнышке, и глядя на блики бегущие по воде, глубоко задумалась.

Разговор с Пинхасом всколыхнул в памяти далеко ещё не зарубцевавшуюся рану от её последней любви, а может быть, даже по единственной… яркой и такой скоротечной, от которой у неё остался сынишка.

Калейдоскопом мелькали картины с момента, когда она скоропалительно покинула Сибирь, даже не верилось, что это было ровно шесть лет назад.

Длинная тяжёлая дорога из Сибири в Москву, где она с трудом выяснила, что её Семён отправился в Киев к некоему светиле в области кардиологии Амосову.

Не задумываясь последовала за ним, при этом открыв для себя, поразившую её новость, что она беременна.

Вспомнились её душевные терзания, в связи с этим пикантным положением в самый неподходящий момент.

Тогда сразу не могла чётко определиться, как поступить с этой неожиданной беременностью, так это было не кстати по всем статьям, но всё разрешилось после встречи с умирающим любимым человеком.

Боже мой, она ещё успела застать его живым после сложнейшей операции, провести возле его кровати почти сутки, смачивая потрескавшиеся губы влажной марлечкой, шептать ему ласковые слова и умолять, что бы он открыл глаза:

— Сёмочка, миленький, ты хотел спрятать от меня свою боль и как раненный зверь решил отлежаться в логове, но я нашла тебя…

Дурачок, хотел сбежать от меня, чтобы уберечь от страданий, а чуть не разорвал моё сердце…

Сёмушка, не уходи от меня, ты нам так нужен, я беременная, ты скоро станешь папой…

Любимый мой, умоляю, останься со мной хоть здоровый, хоть больной, только не уходи…

Но, он не послушал.

Ранним утром, когда в окно ворвалось солнце яркими весенними лучами, он вдруг открыл свои печальные еврейские глаза и ей показалось, удивлённо посмотрел на неё, даже несколько раз сморгнул, и затих навсегда.

Как она кричала, глядя в широко распахнутые остекленевшие глаза Семёна, никак не могла смириться, не хотела поверить в то, что он всё же ушёл от неё.

Медперсонал просто силой оторвал её от тела любимого человека и тогда она дала себе слово, что обязательно оставит на земле память по Семёну, ведь кроме неё у него ни одной родной души не осталось в целом свете.

Теперь, даже трудно было представить, каких трудов ей стоило перевезти тело покойного из Киева в Поставы, где она и похоронила Семёна, с мыслью, чтобы хотя бы могила была рядом с ней.

Нет, могильный холмик это всего лишь место, куда она могла изредка придти и поплакать о своей горькой судьбинушке.

И, сидя рядом с надгробной плитой, она приняла твёрдое решение рожать, ведь так было судьбой уготовлено, понести ребёночка от Семёна и пусть останется настоящий живой след от её любимого человека.

С оказией вернулся из Сибири Андрейка, она встретила его в Москве, повзрослевшего, возмужавшего и недовольного возвращением в Поставы.

Он явно затаил в душе обиду на мать, которая, по его мнению, оторвала его от отца и полюбившейся Сибири.

Как он укоризненно смотрел на округлившийся живот матери, явно стесняясь её беременности…

Старший сын тоже смотрел не одобрительно, наблюдая за растущим животом матери, хмуря свои белёсые брови.

Стас ничего не говорил Фросе, но это молчание было хуже громких обвинений.

Только одна Анечка не давала ей усомниться в правильности решения, оставить ребёночка.

Дочь приезжала каждые выходные из Вильнюса, чем только могла, помогала беременной матери, волновалась за неё и интересовалась самочувствием.

Надо сказать, что беременность протекала не легко, как не хочешь, а ей уже было почти тридцать восемь лет и на ранней стадии пришлось столько пережить нервных и физических нагрузок.

И, как не крутись, а ей надо было восстанавливать хозяйство — вновь заводить курей, свиней, следить за огородом, доить корову и не перечесть, сколько всего навалилось на её плечи, а при её беременности справляться со всем этим было совсем нелегко.

Стас, демонстративно отмежевался от огорода и животных, хорошо ещё, что следил за порядком во дворе — чинил крышу, забор, укрепил кое-где развалившийся фундамент дома.

Возвратившийся в конце августа домой Андрей, если и помогал, то только из-под палки, а в основном сидел над книгами, словарями и картами.

Неоценимую помощь ей оказала Оля, соседка и подруга всё свободное время уделяла Фросиному хозяйству, и благодаря ей, они вместе быстро привели всё в прежний порядок.

Ах, Оленька, незаменимая помощница с первого дня их знакомства, всем была хороша, но была не в меру любопытная и совершенно не умела держать язык за зубами.

Её просто съедало отсутствие полной информации, она закидала Фросю вопросами и та, зная, что уже сегодня вечером всё станет известно Оленькиной свекрови, а завтра всем сплетникам Поставам, не вдаваясь в особые подробности, поведала ей вкратце о своей безумной любви.

Да, и как, можно было скрыть, когда тут и похороны Семёна, и уже явная беременность.

Чтобы не возникало вокруг неё лишних разговоров, Фрося рассказала Оле и о том, какая была встреча с Алесем, о том, как она ошиблась, что поехала к нему в Сибирь, и что по-сути ему там и не нужна была, о замечательных людях, которых там повстречала, о природе, погоде… и потихоньку вопросы подруги сошли на нет.

В начале декабря у неё родился мальчик, которого она не задумываясь назвала Семёном.

Господи, это же надо так, все её мальчишки унаследовали черты отцов, и даже характерами пошли в них, и только Анечка, как ни странно, разговор, конечно, не идёт о внешности, но темпераментом, жестами и вкусами очень и очень напоминала Фросю.

Кто его знает, может она с Ривой тоже похожи характерами…

Да, надо будет сегодня вечером обязательно написать ей письмо…

Ах, бедная Ривочка, я всё сделаю, что бы её тоска несколько поутихла, нам нечего и некого делить, это моя девочка, и если она станет немного нашей, кто от этого проиграет…

И, Анютка, пусть тоже напишет, нет, обязательно должна написать, сегодня же усажу, а то завтра уеду в Ленинград, и она засуетится и забудет в её суматошной жизни обо всём.

Да, сегодня она не та богатенькая Фрося, которая явилась из Сибири, ведь в шестьдесят первом, при переходе на новые деньги, потеряла столько, что страшно вспомнить.

Почти всё, то, что ей оставил Семён, превратилось в бумагу, разве она могла засветить такую огромную сумму, хорошо ещё Ицек в Вильнюсе подсуетился и малость спас, хотя люди шли на сделку требуя половину, а иногда и больше.

Нет, евреи не дураки, превращая бумажки в золото, будет наукой на будущее.

Ладно, проехали.

Нет, она особо не переживала о потерянных деньгах, ерунда, есть хозяйство, есть базар, есть заветное кресло, где осталось ещё четыре монеты от Вальдемара и золотые украшения Ривы… не пропадёт.

Глава 14

Фрося сидя на уютной скамеечке, так задумалась, так ушла в прошлое, что не заметила, как солнце скрылось за тучами, неожиданно подул порывистый ветер и накрапывающий дождик мигом превратился в ливень.

Она подхватилась и побежала на автобусную остановку.

Уже находясь в автобусе, взглянула на часы и ужаснулась, это же надо скоро пять.

Присела на пол часика, а оказалось, что больше, чем на четыре часа и это она, которая всю жизнь бегом, да, похоже, стареет.

Зонтика у неё с собой, конечно же, не было и промокшая до нитки она вместо того, чтобы явиться к обеду, пришла почти к ужину.

Как ни странно, Ани ещё дома не было, Сёмка сидя на полу рядом с Басей не отводил глаз от экрана телевизора.

Пожилая женщина сладко дремала в любимом своём кресле со свистом прихрапывая.

Услышав стук двери и шаги входящей, она встрепенулась, поправила на носу очки и уставилась на промокшую насквозь Фросю:

— Фгосенька, вапочка. газве так можно, мы с Сёмочкой так воуновались, тебя нет и Аня давно довжна быва пгидти.

Хогошо, что твой мальчик такой спгавный, нам сдевав пегекусить, а надо сказать, очень вкусное саво, боюсь я ского его не покушаю, ты знаешь, Анечка хочет стать настоящей евгейкой, можно подумать, что я не настоящая, есви люблю саво…

Фрося быстро переоделась и стала готовить ужин, ей было неловко перед Басей.

За Семёна она не волновалась, он был привычен, что мамы часто не бывает дома и, что полноценный обед у них был редким явлением.

В этом не было ничего удивительного, когда ей с готовкой особо возиться, столько дел по хозяйству, в дом ей никто ничего не принесёт.

Прямиком на кухню забежала пришедшая Аня, обняла маму и сразу выпалила:

— Мамочка, всё, в стройотряд записалась, с Мишей поговорила, мы остаёмся друзьями и в ту группу еврейской молодёжи, я пока ни ногой.

Да, кстати, ты поговорила с раввином Пинхасом, что он тебе сказал?

Фрося чмокнула дочь в щёку и отстранилась:

— Ну-ну, давай быстренько переодевайся и на кухню, совсем заморили голодом Басю с Сёмкой, хотя они похоже телевизором сыты.

Пока меня не будет, ты всё же постарайся мальчишку куда-нибудь выводить, а то он с утра до вечера будет сидеть у телевизора и слепить глаза…

Аня от души рассмеялась:

— Ну, мамочка, я с этим хорошо знакома, я просыпаюсь под телевизор и под его гудение и засыпаю.

Конечно, когда у меня будет свободное время, буду его вытаскивать из дому и в цирк свожу, и в зоопарк, и на улицу выгонять буду, пусть с мальчишками побегает.

Мама, я уже написала письмо Риве, между парами был перерыв, я отсела от всех и настрочила, может маловато, но пока не знаю, о чём особо писать.

— Анютка, Риве пока будет приятен сам факт письма от тебя, а со временем найдутся у вас общие темы, я в этом абсолютно не сомневаюсь…

После ужина Аня засела за учебники, а Фрося уединилась на кухне и написала ответное письмо Риве:

«Здравствуй, дорогая сестричка!

Мне тоже кажется, что наше такое обращение друг к другу наиболее уместное.

После нашей с тобой памятной и скоротечной встречи, когда ты передала в мои руки свою кровинушку, прошло столько лет и столько событий произошло в твоей и моей жизни, что никакого письма не хватит это описать.

Ривочка, твоё письмо меня очень взволновало, я глупая, вначале даже чего-то испугалась.

Я не знаю, кто из нас больше слёз пролил, ты, когда писала или я, когда читала, как только чернила выдержали, ведь это письмо предстояло ещё и нашей доченьке прочитать…

Нет, я не хотела расстаться с Анюткой, но я тебя с Меиром, ей богу искала, даже в органы обращалась…

О том, что ты осталась жива, я узнала только почти через четыре года после окончания войны.

Об этом мне сообщили здесь в Вильнюсской синагоге, а чуть позже поведала соседка, что ты спрашивала у неё обо мне, но я тогда находилась в деревне и про это никто не знал.

Ривочка, в ту же ночь, после того, как приняла из твоих рук Анечку, я уехала в деревню и затаилась.

Даже в моей глухой деревне внешность Анютки вызывала вопросы и недоумение, но мне удавалось отшутиться.

Там мы отсиделись до конца сорок пятого.

Во время войны я родила ещё одного мальчика, но не от Степана, а от другого человека, если ты помнишь, в Поставах был старый ксёндз Вальдемар, а у него был племянник Алесь?

Так, вот, он меня любил ещё до моего замужества, а потом уехал в Польшу, а тут вскоре наши места вошли в состав Советского Союза.

С приходом немцев, Алесь вернулся из Польши в наш город.

Степан в начале войны ушёл на фронт, перед тем, как мы расстались, я его предупредила, что с ним не останусь в любом случае.

Ты же должна помнить, как он относился ко мне во время родов и после…

Алесь помог нам с детьми перебраться в деревню.

Он работал у немцев переводчиком в комендатуре и был в местном подполье.

Я не буду тебе описывать подробно все события, но после войны его арестовали и отправили в Сибирь. Я до пятьдесят шестого года и не знала, жив он или нет.

Затем поехала к нему в те далёкие края, там мы разочаровались в друг друге и расстались.

Там же я встретила самую большую любовь в своей жизни, но она оказалась очень короткой, мой любимый человек умер, но я в тот момент была уже беременной и оставила от него ребёнка. У меня сейчас три мальчика и наша с тобой девочка.

Перед тем, когда ей исполнилось двенадцать лет я рассказала нашей девочке обо всём, кто её настоящие родители и как она попала ко мне.

Конечно, для Анютки это был шок, но она очень достойно из него вышла и не отреклась от меня и своих корней.

На её бат-мицву мы поехали в Вильнюс, к тому времени у меня со здешним раввином Рувеном сложились очень хорошие отношения и он устроил нашей девочке праздник по всем правилам, я зажигала двенадцать свечей, как сказал раввин, за каждый подаренный мной нашей доченьке годик…»

Фрося тяжело вздохнула, каково будет это читать Риве?!

«…Наша Анечка живёт в Вильнюсе у очень хорошей женщины, ни в чём не нуждается, заканчивает четвёртый курс университета, учится на врача, она захотела получить эту профессию, ведь я ей рассказывала, что вы с Меиром были врачи, и что твой муж спас нам со Стасиком жизнь.

Я ей рассказала, как ты, будучи беременной ею на восьмом месяце самоотверженно ухаживала за мной, когда я после родов находилась неделю без сознания.

Что именно твои руки приняли моего первенца и две недели ухаживали за ним, пока я чуть окрепла.

Ривочка, ты можешь гордиться нашей дочерью, она умненькая, скромная, внешне лицом и фигурой очень похожа на тебя, я ей скажу и она в следующем письме вышлет тебе фотографии.

Думаю, что для первого письма я тебе написала достаточно много.

Милая сестричка, можешь не волноваться, мои дети ни в чём не нуждаются, у меня большое хозяйство, я торгую на базаре, да, и что мне надо самой, а детям хватает, тем более Стасик уже работает и себя полностью обеспечивает.

Ривочка, конечно же, я к тебе питаю сестринские чувства, да, нет, гораздо большие, ведь мы две матери одной дочери.

Это наши первые друг другу письма и трудно сразу так окунуться в душу, но ты написала очень сердечное письмо и я попыталась ответить тебе тем же, но я же малограмотная, Алесь в Сибири даже меня стеснялся.

Пиши, задавай вопросы и мне тогда будет легче писать, отвечая на них.

Крепко тебя обнимаю и целую, привет мужу и сынишке.»

Фрося взглянула на часы, уже было за полночь.

Глава 15

На столе перед Фросей лежал сложенный вдвое листок — письмо Ани к Риве, которое она попросила прочитать перед тем, как вложит в конверт.

Фрося развернула лист:

«Здравствуйте!

Признаюсь, мне было очень тяжело взяться за написание этого письма, ведь я знаю про вас только по рассказам мамы.

Мне мама в своё время сообщила, что вы, слава богу, остались живы после ужасной войны и всего того, что вам пришлось пережить в гетто.

Вы, сильная женщина, нашли в себе душевные силы, после стольких тяжёлых потерь не пасть окончательно духом, а вновь сумели обрести своё место под солнцем.

Я ни в коем случае вас не осуждаю, за то, что вы вручили мою судьбу в руки мамы, а более того, благодаря вашему поступку скорей всего уцелела, не попав в адские условия гетто.

Не осуждайте и вы меня, пожалуйста, а постарайтесь понять, трудно так в одночасье, не обменявшись даже двумя живыми словами, прильнуть к вашей израненной душе.

Но я обещаю, что со временем постараюсь относиться к вам, как это положено дочери, ведь я не отрекаюсь от своих корней и с двенадцати лет считаю себя еврейкой, хотя до этого возраста понятия не имела о своём происхождении.

Мы с моей мамой, с мамой Фросей, долго обсуждали ваше письмо, вашу судьбу и кроме сострадания, и сердечного тепла в ваш адрес ничего не питаем.

Если когда-нибудь так случится и я смогу прильнуть к вашей груди, то с радостью отдам вам своё дочернее уважение.

Вы должны правильно меня понять, я уже вряд ли когда-нибудь смогу любить, вас той любовью, которую питаю к маме.

Безусловно, вы в этом не виноваты, но и моей вины в том нет.

Я не сомневаюсь, что вас шокирует моё обращение на Вы, мне пока трудно это переступить, но я обязательно пересилю себя и в следующем письме буду уже обращаться, как положено дочери к маме.

У меня здесь есть три брата, которых я очень люблю, но я с радостью приняла весть о том, что оказывается у меня есть и четвёртый, и я его уже мысленно люблю сестринской любовью.

Надеюсь, что он уже знает, что у него есть такая взрослая сестра…

Наверное, когда мне мама рассказала о моих настоящих родителях и о том, что вы были врачами, и что вы спасли жизнь ей и моему брату Стасику, тогда я видимо и приняла решение тоже стать врачом.

К этому моменту я уже заканчиваю четвёртый курс университета и всё сделаю для того, чтобы стать достойной памяти доктора Меира, моего героического отца.

Мама Рива…

Я с робостью пишу эти два слова, но надеюсь останется одно, ведь я не зову маму, мамой Фросей.

Я мысленно Целую вас с братиком Меиром и мой сердечный привет Майклу»…

Фрося дочитала письмо и всхлипнув, смахнула с ресниц слёзы:

«Моя девочка, почему у меня так получилось, не родная по крови дочка, оказалась намного ближе ко мне, чем мои сыновья, хотя, что ещё говорить о Сёмке, который стал усладой моей набегающей старости…

Невольно она вздрогнула, ласковые руки дочери неожиданно обвили сзади её шею:

— Мамочка, я не могла никак уснуть, не поговорив с тобой.

Завтра ты уедешь, а утром и на вокзале уже не пообщаешься, как следует наедине.

У меня столько вопросов к тебе…

Очень волнуюсь, как ты восприняла моё письмо к Риве…

Так ты мне и не сказала о вашем разговоре с Пинхасом…

И ещё, не думаешь ли ты переехать в Вильнюс, так хочется, что бы ты жила рядом со мной и что Сёмке делать в той дыре…»

Фрося обняла Аню за талию, усадила, как в детстве на колени и прижавшись лицом к худым лопаткам дочери, плавно покачивая из стороны в сторону, заговорила:

— Анюточка, ты написала, как чувствуешь и умеешь, я бы так не сумела, куда мне со своим образованием, это вы с Андрейкой говорите и пишите, как Лев Толстой.

И засмеялась, целуя дочь в шею.

— А теперь очень серьёзно, послушай девочка, не надо тебе сильно часто маячить в синагоге, с этим и раввин согласился.

Опасно светиться в божьих храмах, все эти процедуры — крещения, венчания и прочее, заносятся в церковные книги.

Думаю, что так обстоит и с этим геуром, а если даже нет, то обязательно найдутся добрые люди, которые донесут куда надо.

Тебе это совершенно ни к чему, ты ведь комсомолка, общественница и отличница, а за религиозный культ можно легко вылететь из университета…

Я тебя сама привела к твоему народу, а с появлением на горизонте Ривы, тебе этот геур сто лет сдался.

Басе и Ицеку ведь ничего не надо доказывать и подтверждать, так и тебе.

Не хочешь кушать свинину, не кушай.

Хочешь зажигать в субботу свечи, зажигай, молись, пости… кто тебе в этом может помешать, я точно нет.

Я тебе уже говорила, скажешь и свиней изведу со своего двора и стола, нам с Сёмкой, и от курей не тошно, а Стасу всё равно, мне такое чувство, что он даже не разбирает, что кушает, абы побыстрей сбежать к своим болванкам и гайкам.

А вот про Вильнюс или другой большой город пора подумать и ради Сёмки, и ради тебя с Андрейкой.

Ох, доченька, боюсь я эту нашу страну, не отпускает она грехи мнимые или настоящие, поэтому надо мне затеряться на её просторах.

Стас между работой и вознёй с железяками похаживает к одной девчонке…

Так, ничего себе, смазливенькая, работает у них не то учётчицей, не то диспетчером, не ровён час и в дом скоро невестку приведёт.

Я знаю себя, мне со своим характером не ужиться с кем-то в одном доме…

Нет, две хозяйки на кухне это гражданская война…

Всё, моя девочка, пора спать, завтра тебе с утра в университет, а в шесть вечера мой поезд на Ленинград.

Глава 16

Поезд Калининград-Ленинград, проходящий через Вильнюс, набирая ход, стремительно уносил Фросю от одних проблем к другим.

Расцеловав Аню с Сёмкой на перроне, мать отправилась к среднему сыну, которого явно потеряла в этой сутолоке жизни.

Сидя в уголке своего купе, она с интересом смотрела в окно.

Мимо пролетали поля и пролески, озерца и речушки, полустанки и деревни, также быстро промелькнули её Поставы, но ничего не дрогнуло в сердце.

Попив перед сном вместе со случайными попутчиками чаю, а это были молодая пара, совершающая свадебное путешествие, Фрося прилегла на жёсткую узкую полку и под ритмичный стук колёс поезда, несмотря, на тяжёлые мысли вскорости уснула.

Утром быстро убрав постель, не оглядывая купе, пошла совершить необходимые процедуры.

Хорошо отдохнувшая за ночь, освежила лицо холодной водой, наспех расчесала свои по-прежнему пышные волосы, вплетя в них привычно голубую ленточку, вернулась в купе.

Расположилась на своём месте возле окна, подняла глаза…

И, вдруг увидела, что её бесцеремонно разглядывает мужчина средних лет в форме морского офицера.

Сидевший напротив за столиком человек, нисколько не смутился, встретившись глазами с Фросей.

Поймав на себе удивлённый взгляд женщины, он улыбнулся:

— А не позавтракать ли нам вместе, так и скоротаем несколько оставшихся часов пути?

Не смотрите на меня так удивлённо, молодые люди сошли в Витебске, а я как раз там сел в поезд.

Так можно проспать всё царство небесное, всё же на посадке было достаточно шумно, а вы даже не пошевелились, наверно крепко вымотались до этого…

Фросе было не привыкать ездить в поездах.

Она легко сходилась со случайными попутчиками, ей не доставляло неудобств вести с ними ни к чему не обязывающие разговоры и, конечно же, вместе кушать, обмениваясь походной трапезой, ведь по отдельности это делать было весьма неудобно в узком пространстве купе, в присутствии чужих глаз.

Фрося доброжелательно улыбнулась в ответ:

— А почему и нет?!

И достала из-под своей нижней полки небольшую сумку, где у неё хранилась снедь, собранная в дорогу.

Она выкладывала на столик сало, колбасу, вареные яйца, солёные огурцы, литовский белый сыр, печенье, конфеты…

Мужчина уже не улыбался, а от души смеялся в голос:

— Уважаемая, это для нас двоих, а что мне тогда делать со своим тормозком?!

Продолжая смеяться, он пристроил на плотный лист, расстеленной Фросей бумаги, куски жареной курицы и домашний пирог, и после этого представился:

— Меня зовут Виктор, именем хотел бы и ограничиться, к чему тут звания и официальности за таким узким и почти семейным столом, даже обращение на ты будет уместно.

Фросю подкупила простота и подкупающая обаятельность мужчины, она не стала церемониться и протянула через столик с едой свою крепкую руку:

— Рада познакомиться, условия обращения друг к другу меня вполне устраивают, Фрося.

— Вот и отлично.

Сказал мужчина, пожимая осторожно своею ухоженной ладонью пальцы женщины, явно указывающие на то, что физической работы они не чураются.

— Мне бы хотелось предложить, выпить за знакомство по рюмочке коньячку, но не знаю, как ты на это посмотришь, всё же утро.

И женщина повторила уже раз сказанную в этом купе фразу:

— А почему бы и нет.

И Фрося задорно взглянула на симпатичного попутчика.

Из объёмного саквояжа Виктора на свет быстро появилась бутылка армянского коньяка и походные пластмассовые стаканчики.

Рюмочкой они не отделались, но на трёх остановились.

За выпивкой и едой они вкратце поведали о себе, не углубляясь, и не задавая друг другу конкретных вопросов.

Фрося сообщила, что едет в Ленинград к взрослому сыну, который учится там в институте, а живёт она в Поставах.

А Виктор поведал, что в отпуске проведал свою довольно старую мать, живущую в Витебске и возвращается на службу в тот же Ленинград, где он живёт, а служит естественно на Балтийском флоте.

За непосредственной беседой пробежали три часа, как три минуты, поезд подходил к Ленинграду.

Случайные попутчики быстро нашедшие общий язык, собрали вещи и приготовились к выходу.

Неожиданно Виктор поинтересовался:

— Фрося, а как я смогу отыскать тебя в Питере, так мы называем между собой по-прежнему Ленинград, я бы хотел продолжить наше знакомство.

У Фроси кружилась от выпитого с утра коньяка голова, мужчина явно произвёл на неё хорошее впечатление и она совсем не была против продолжения их знакомства, но даже и предположить не могла, где остановится, и об этом поведала Виктору.

Тот на секунду задумался и предложил встретиться возле Казанского собора в семь вечера, каждый из встречных укажет ей, где это находится.

Поезд остановился и пассажиры двинули к выходу.

Виктор подхватил свой саквояж и сумку Фроси, лёгкой походкой сбежал по ступенькам, и опустив ношу на перрон, подал руку спускающейся следом Фросе.

Невдалеке стоял Андрей и наблюдал за матерью и её бравым ухажёром.

Глава 17

— Привет, мама…

Подошедший не спеша, Андрей, чмокнул мать в щёку, проигнорировав протянутую руку для знакомства Виктора, подхватил тяжёлую сумку и пошёл по перрону в сторону вокзала. Фрося смутилась от бестактности сына, виновато посмотрела на элегантного морского капитана, стоявшего перед ней во всем блеске формы с белой фуражкой на голове:

— Прости Виктор, я с этим разберусь.

— А, ерунда, юный максимализм, жизнь обтешет.

Капитан порывисто притянул к себе Фросю, поцеловал в шею и прошептал:

— В семь у Казанского, буду ждать…

Ещё больше смутившись, Фрося отстранилась, кивнула и поспешила следом за сыном, который даже не оглядывался на мать.

Она догнала Андрея уже около входа на вокзал и молча пошла рядом.

Всю дорогу до остановки такси она искоса разглядывала сына: высокий, под метр девяносто, стройный, горделиво посаженная голова, светлый волнистый чуб спадающий на левую бровь, голубые, чуть светлее, чем у мамы глаза, узкое лицо и высокие скулы такие же, как у Алеся… — ничего не скажешь, симпатичный парень вырос у неё.

Подойдя к остановке такси, он соизволил заговорить:

— Мать, у меня нет денег на таксо, угощаешь?

Фрося задержала дыхание, гнев на сына готов был вырваться наружу, но она сдержалась, не место и не время, и непривычно тихо для себя сказала:

— А, что мне привыкать, небось и от денег не откажешься, я тебе присылала не так давно, неужто закончились?

Анютка девушка, вроде расходов и побольше, но очень скромно тратит, и никогда не попросит, знает, что на огороде денюжки не растут, в него надо труда вложить и немало.

А тебе то что, ты на нём не пашешь.

Подошла их очередь и наверно во время, недовольные друг другом мать с сыном уселись в машину, и Андрей назвал адрес.

Они подъехали к общежитию, где жил Андрей, Фрося рассчиталась и они поднялись на второй этаж в комнату, которую он занимал вместе с другими тремя студентами.

В этот момент в комнате находился только один парень, поздоровавшись с Фросей, он поспешно вышел, что бы не мешать встрече матери с сыном.

Фрося оглядела комнату, не хоромы, но ничего, так живёт большинство студентов.

Она уселась на кровать Андрея и стала вынимать из своей большой сумки продукты, привезённые для сына.

Она выкладывала на тумбочку стоящую у кровати куски сала, копчёного мяса, кольца вяленой колбасы и пару кругов литовского сыра купленного в Вильнюсе.

Скоропортящиеся продукты она не могла взять с собой, хранить их в общежитии было негде.

Андрей, увидев это богатство, явно повеселел:

— Ну, мать, ты в своём репертуаре, голод в ближайшие дни нашей братии не угрожает.

Вот, закатим пир, все святые вздрогнут.

Фрося смотрела на своего когда-то такого романтичного, мягкого парня, на которого она смело могла положиться во время трудного путешествия в Сибирь, он тогда был таким внимательным, заботливым… куда, что девалось.

Андрей смотрел на мать холодными безразличными глазами и эт