КулЛиб электронная библиотека 

Адепты Востока [Мэнли Холл] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Мэнли П. Холл АДЕПТЫ. ЭЗОТЕРИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ ВОСТОКА


От редакции

Пожалуй во все времена существования человечества, в его среде в той или иной форме существовало и некое Великое Знание, содержащее сокровенные тайны мироздания и человеческой души, таинство единения земного и небесного. И всегда, в любом уголке планеты были люди стремившиеся к этому знанию, собиравшие и хранившие его. Однако смысл их жизни заключался не только в овладении существующим уровнем оккультной науки, но и в её развитии, с тем, чтобы передать вновь познанное следующим искателям, которые приложат свой труд и внесут свой вклад, продолжив тем самым неуклонное продвижение от известного в Великое Неведомое.

Но не только люди совершенствовали это Знание. Само оно — по мере того как человек впитывает его — коренным образом преображает, совершенствует овладевающего им, и тот, поднимаясь по крутым ступеням духовного познания, сам становится источником священного знания для обычных людей. Многие из таких сверхлюдей (именуемых разными традициями Бодхисаттвами, Махатмами, Адептами…) оставляли свой яркий след в духовной культуре народов, и мы можем видеть это в любую эпоху на любом континенте. Они порождали и обновляли религии, философские школы, оккультно-мистические учения. Сами их жизни стали путевыми вехами и примером для подражания десятков поколений. Многие, объединяясь, создавали эзотерические посвятительные центры, которые с одной стороны хранили тайное знание о Вселенной и системы психо-духовной практики, а с другой — повседневным трудом стремились способствовать развитию духовного сознания простых людей. В целом же, согласно самым разным религиозным традициям и прозрениям мистиков, Адепты составляют единое Великое Братство, которое во все времена направляло духовное развитие человечества, последовательно внедряя в сознание народов всё новые знания, моральные и духовные качества, установки и устремления.

Предлагаемая читателю книга является первой частью фундаментального труда, посвящённого исследованию и обобщению материалов, связанных с работой Братства Адептов в истории человечества, с жизнью и деятельностью тех, кого принято называть Великими Посвящёнными. Она принадлежит перу одного из наиболее выдающихся и известных американских исследователей середины XX века, посвятивших свои труды всестороннему изучению эзотерической философии. На протяжении всей своей весьма плодотворной творческой жизни Мэнли Палмер Холл написал более ста пятидесяти книг и брошюр, множество журнальных статей, прочёл около семи с половиной тысяч лекций в различных странах.

Эта книга появилась в результате многолетнего кропотливого труда автора, собиравшего необходимый материал на протяжении более чем двадцати лет (с 1953 по 1975 год) и является одним из наиболее полных собраний исторических сведений — как легенд, так и достоверных свидетельств — освещающих само существование и деятельность загадочного Братства Адептов.

Вторая часть этого труда, изданная нашим издательством посвящена эзотерической традиции Запада, включая Европу и Америку.

С. Д. Фролов


Книга первая: СВЕТ ВЕД

Введение

Во всей религиозной литературе мира встречаются многочисленные упоминания об обществе просвещённых людей, являющихся хранителями основной мудрости расы. В период средневекового возрождения герметической традиции в Европе высшие посвящённые этого тайного братства назывались Адептами, так что представляется обоснованным и целесообразным сохранить этот термин и название. Современные писатели собрали обширный справочный материал по традиции адептства, но до сих пор отсутствовал труд, который можно было бы рассматривать как систематический обзор исторического аспекта этого вопроса. Разрозненных сообщений ещё недостаточно, чтобы объяснить понятие «Адепт». Существование развитых духовных типов, уже действующих в организованном человеческом обществе и через него, считается само собой разумеющимся у членов многих религиозных групп. Даже если бы само существование Учителей-Адептов было искусно скрыто, не слишком трудно восстановить главную тему по имеющимся вехам.

Психологи склонны истолковывать концепцию Адептов как расширение и облагораживание возникшей в человеческом сознании идеи народного героя. То, что героическая личность означает для отдельного человека, то же и школа Адептов («героическая раса» греков) значит для коллектива.

Человек, уверенный в своих потенциальных возможностях, о которых никто и не подозревает, при том, что его уверенность подкрепляется исторической панорамой развития человечества, без труда принимает доктрину, которая учит, что некоторые представители его собственного рода уже вышли в своём развитии за ограничения, налагаемые неразвитыми способностями и неизведанными ресурсами сознания. Невозможно отрицать, что великие мудрецы, основатели религий и менее известные мистики и святые открыли в себе необычайные источники духовного озарения и мужества. Не признать вдохновенное руководство значит подорвать благороднейшие убеждения расы. Материалистическая попытка объяснить все мистические откровения разными формами галлюцинаций бездоказательна и совершенно неудовлетворительна.

Во вселенной есть доказательство существования высшего интеллекта, проявляющегося в постоянном развитии живых организмов из самих себя и в соответствии с непреложными законами. Высший источник сознания, интеллекта и энергии древние называли Богом. Попытки развить идею Бога были сопряжены с необходимостью снабдить её привычными атрибутами. Со временем сама эта идея отошла на второй план, а Божество стали считать грандиозной личностью, подвергавшейся всевозможным ограничениям, налагаемым в зависимости от принятого толкования. Уже ранние размышления на эту тему дали толчок развитию концепции существования троицы, состоящей из Бога, мира и человека.

Бог был далёким, недосягаемым и по существу непознаваемым, мир — театром божественного проявления, а человек — благородным продуктом эволюционных процессов. В стародавние времена человеческий разум счёл необходимым заселить качественный интервал между Богом и человеком. Хорошо известные примеры свидетельствовали как о стремлении решить эту проблему, так и об осуществлении этого.

Нация, или государство, состояла не только из правителя и его подданных. Глава государства был беспомощен без руководящего органа, который проводил в жизнь его волю и его законы. В древнем мире предпочтение отдавалось монархической форме государственного правления. Человек в силу своего внутреннего содержания имел право на то, чтобы им правили в соответствии с конституцией. Человеческому существу принадлежала привилегия оказывать влияние на управление его собственными делами, но при этом он нуждался в руководстве, если приходилось решать более сложные вопросы, которые выходили за рамки его личного опыта. Вот так и вышло, что религиозные и философские системы представляли Бога действующим через божеств-покровителей, а они формировали аспекты конечной верховной власти. Следовательно, интервал между Богом и человеком был заполнен нисходящими чинами, или иерархиями разумов, которые были описаны Святым Павлом как престолы, доминионы и девять ангельских чинов.

В то же самое время человечество приняло вызов обитателей этого интервала и стремилось возвыситься до осознанного понимания Иерархии[1] через дисциплины духовного развития.

Единственным, что имелось в распоряжении для подобного восхождения к знаниям, была способность сознательного восприятия, замкнутая в сложном человеческом существе. Были созданы системы посвящения в форме мистерий для обучения науке возрождения человека, согласно которой внутренние способности души можно было стимулировать и раскрывать в соответствии с законами, управляющими подобными процессами в природе. В течение тысячелетий эти священные институты процветали совместно, а те, кто достигали мастерства, назывались посвящёнными. Это были не просто люди, получившие знания возвышенного толка; их более высокое развитие было результатом высвобождения внутренних способностей познания Бога. Через этих посвящённых учителей миру постепенно открылось существование традиции адептства. Вся доктрина исходит из одного главного допущения, а именно, что создание может познать Создателя. Далее считалось, что если такой возможности не существует, то и человеческое существование бесцельно.

Об Адептах иногда говорят как о народе, населяющем континент между небесами и землёй. Это значит, что тайное братство представляет собой не некое отдельное творение, а служит предзнаменованием человеческой судьбы. В конце концов действие естественного закона освободит способность внечувственного восприятия у большинства человечества. Поэтому посвящённые учителя упоминаются как Старшие Братья, которые уже достигли высшего состояния благодаря преданности благороднейшим идеалам, способным вдохновлять поведение смертного.

Расширение знаний приносит мастерство, что и подразумевает слово «адепт». Удивительные рассказы, являющиеся неотъемлемой частью традиции адептства, свидетельствуют о прибавлении мудрости. Адепт не маг, а мудрец. Он не подчиняет своей воле естественный закон и не вторгается в его структуры. Он просто пользуется ресурсами Природы, которые его внутреннее сознание делает доступными.

Так как предание об Адептах дошло до современного мира благодаря миграциям арийских народов, то уместно начать первый раздел настоящего труда с религиозных мистерий индуизма. По ходу повествования будет становиться более явной степень признательности к восточной мудрости. В тексте встречаются незнакомые имена и непривычные термины, но они объясняются по мере их использования и не должны смущать читателя. Риши древней Арьяварты были первыми арийскими Адептами; от них пошли удивительные доктрины и учения, которые Восток почитает ныне как Свет Вед.

Мэнли Палмер Холл

Лос-Анджелес, Калифорния

Происхождение брахманизма

Название дравиды, или дравидийцы, обычно относят к туземным неарийским народностям, которые с древности населяли ту часть Индии, что простирается от гор Виндхья до мыса Коморин. Согласно древним учениям, темнокожие дравидийцы принадлежат к народам, населявшим Атлантиду[2]. В результате ранних миграций ариев с севера или, возможно, по причине перенаселённости внутри их собственной культуры[3], дравиды, относящиеся к урало-алтайской языковой группе, перекочевали с территории Пенджаба и побережья Ганга в центральную и южную провинции Индии, где проживают и по сей день. Число дравидийцев составляет около 47 000 000, говорят они на одиннадцати различных диалектах[4]. Они оказывали значительное влияние [на индоариев] в сфере морали, а их права и привилегии [сохранялись и] передавались из поколения в поколение. Дравидийцы не придерживались кастовой системы, однако лишь до тех пор, пока среди них не поселились брахманы.

До проникновения в их среду ариев они признавали только два класса: патрициев и плебеев. Доброжелательное отношение и помощь со стороны буддистов и джайнов способствовали преодолению неприязни, которую дравидийцы испытывали к представителям арийской расы. Произошло своего рода смешение различных культур, что и явилось решением многих ранее возникших проблем. Доарийские дравиды, по всей вероятности, пользовались аккадским лунным календарём и создали свою мифологию, включавшую сказания о тридцати трёх божествах, принадлежащих к астротеологическому пантеону.

Как свидетельствуют древние руины и сохранившиеся социальные институты, в жизни дравидийцев, видимо, сочетались примитивные обычаи и высокий уровень развития культуры. Они исповедовали тотемизм, сооружали монолитные монументы и признавали родство по женской линии, а также создали обширную и весомую литературу и весьма преуспели в ремёслах.

Фактически древние дравидийцы ведут своё происхождение, по меньшей мере, от четырёх расовых корней, включая предков ариев. Именно среди столь неоднородного населения и возникла брахманическая религиозная философия. Самые ранние индусские писания обнаруживают отход от дравидийского поклонения стихиям и явлениям, связанным с процессом продолжения рода. Преобладающее влияние особенностей расовой принадлежности ариев в среде примитивных народов и определило основное направление культурного развития.

Подчёркивая важность брахманического учения, Елена Вильман-Грабовска пишет: «Вопреки богатой событиями истории, на самом деле именно брахманизм создал индусов, выделив их из ариев, дравидийцев и индусов-аборигенов; именно брахманизм способствовал моральному и социальному единению Индии и в некотором роде создал нацию этой страны»[5]. Брахманизм — это система религиозных обрядов и институтов, основанная и развитая брахманами, жреческим классом ариев-индусов. Первоначально слово брахман, очевидно, означало: жрец, или человек, который соблюдает обряды, предписанные для последователей Брахмы. С течением времени эта каста приобрела власть над арийскими народностями в Индии и при постепенном расширении сферы её влияния заняла наконец положение правящей иерархии. С ростом всеобщего признания превосходства брахманизма в политической и социальной сферах, всё большее распространение с одновременным совершенствованием получила его религиозная философия, что вылилось в так называемый брахманический период индуистской культуры.

Сэр Монье-Уильямс проследил историю развития религиозной мысли в Индии на протяжении трёх последовательных этапов, которые он назвал ведизмом, брахманизмом и индуизмом. При такой классификации ведизм определяется как период откровения, брахманизм — период организации и индуизм — период толкования. Немалое влияние на развитие религиозных убеждений индийцев оказывали условия, преобладающие в стране в этот важный период формирования мышления.

Когда арии, или индоарии, спустились в Индо-Гангскую долину, они отгородились от дравидийцев расовым барьером, защитив тем самым также и свою культуру. Желая воспрепятствовать исчезновению своей национальной самобытности, арии постепенно объединились и сформировали привилегированную социальную группу. И хотя этот замысел так никогда и не был полностью осуществлён, он явился лейтмотивом тех частей ведических текстов, главной мыслью которых стало сохранение чистоты арийской расы.

В первых арийских племенах, по-видимому, существовало деление на три класса: жрецов, воинов и земледельцев. Они сплотились вокруг своего философско-религиозного центра и постановили, что неарийское население не должно пользоваться правами и преимуществами привилегированных классов.

Усилившееся с течением времени обособление привело к формированию кастовой системы со строгим соблюдением традиций. Дальнейшее углубление кастовых различий закончилось тем, что брахманы, или каста жрецов, приобрели полномочия и привилегии, не сравнимые ни с одним классом священников на протяжении всей истории человеческого общества.

Обзор результатов исследований и заключений западных историков свидетельствует о состоянии общей неразберихи и поразительном отсутствии хронологических данных. Создаётся впечатление, что показную пышность индийской цивилизации нельзя объяснить с исторической точки зрения. Поскольку известно, что большинство религиозных систем сталкиваются с подобной трудностью, индуизм можно назвать классическим тому примером. Для объяснения почти полного отсутствия фактической хронологии было выдвинуто множество самых разных толкований, в частности, что до 5-го столетия до нашей эры индусы не имели соответствующей письменности, а значит — и не имели возможности сохранить последовательное изложение своих устных преданий. Однако, как обычно, эта гипотеза входит в противоречие с кажущимися очевидными, но противоречащими ей фактами. При изложении индусских преданий проще всего воспользоваться знакомой строкой, с которой начинаются почти все сказки: «Жил-был когда-то…»

Индусские собиратели и толкователи фактов имели природное азиатское воображение. Неизменно пользуясь астроматематическими формулами древних брахманов, они в результате получили хронологические данные таких невероятных пропорций, что сами пришли в полное изумление. Эти открытия встретили полное неприятие со стороны западных учёных, находящих утешение в убеждённости, что арийская культура возникла во 2-м тысячелетии до нашей эры. Однако справедливости ради следует отметить, что, согласно высказываниям великих мудрецов Индии, примитивный брахманизм, из которого развились все более совершенные системы, возник в северной части центральной Азии никак не менее 100 000, а возможно даже 1 000 000 лет назад.

И ни в какой словесной перепалке не родится истина в отношении древности Вед. Все даты в ходе повествования будут вводиться там, где это представляется обоснованным с любой точки зрения, причём в отношении каждой из них достигнуто, можно сказать, некоторое соглашение между авторитетными источниками.

Поскольку темой настоящего обзора главным образом являются истоки традиции адептства, то критический анализ брахманической религии представляется нецелесообразным. Столь удивительна по своей сути доктрина, столь глубоко и всеобъемлюще её раскрытие, что любая попытка краткого и при этом удовлетворительного её изложения окончилась бы неудачей. И всё-таки без общей схемы, производной от величественной системы индуизма, невозможно объяснить, что собой представляет Невидимое Правительство Мира.

Концепция адептства, как её воспринимают сейчас в различных частях света, по своей сути брахманическая и подтверждается и разъясняется школами индийской философии. Учёным, стремящимся раздобыть дополнительные сведения, следует обратиться к таким источникам, как упанишады, брахманы и пураны. Главные идеи, заключённые в этом обилии религиозной литературы, вновь появляются в буддизме и его учениях, где рассказывается о буддах, бодхисатвах и архатах.

Древние индусские поэты ясно осознавали, что правомерность их этических, нравственных и социальных наставлений находится в прямой зависимости от теокосмологических изысканий. Без постижения хотя бы в малой степени природы вечно сущего принципа, возникающих из него божеств, строения вселенной, зарождения жизни на земле и духовных потенциалов собственно человека, законы и институты официальной религии оказались бы бесплотными призраками.

Следовательно следует считать обычной практику представление трудов религиозных авторов и даже великих исторических и литературных эпосов с сокращёнными вариантами священных теогонических и антропологических повествований. Таким образом принципиальные вопросы, обсуждаемые в отдельной работе, приводятся в надлежащее соответствие с главной темой. Представляется разумным следовать такому плану в рамках его прямого отношения к традиции адептства.

Не следует, однако, забывать, что происхождение Иерархии Адептов само по себе является лишь одним из аспектов индусской концепции вселенной, которая имеет касательство к судьбе человека и является главным брахманическим ключом к тайне эволюционных процессов, раскрывающихся посредством человечества.

Большинство древних народов рассматривали аналогию как наиболее удобный и простейший из мыслительных процессов. Закон этот заключён в герметической аксиоме: «Как вверху, так и внизу». Божественная воля действует через посредство главной модели, а творение — это утверждение этой модели. Вселенная развёртывается божественным разумом в бесконечной последовательности повторяющихся воплощений основной модели на разных планах, или уровнях. Таким образом, миры, расы, институты и все материальные тела представляют собой микрокосмы, или миниатюры первоначального замысла. Они различаются величиной (размером) и многообразием (количеством их частей), но только не тем, что составляет сущность их природы. Постичь что-то одно — это понять формулы всего. Все структуры — от мельчайшей до величайшей — раскрывают Главный План, а сам План разоблачает Проектанта. В этой упорядоченной схеме вещей нет места ничему нелогичному или неразумному.

 Вселенское древо индусов.


Брахманы провели тщательное изучение тела Бога (мироздания) с точки зрения анатомии, физиологии и биологии. Продолжая исследования, они пошли дальше, а именно, поняв, что человек имеет разум и сознание, действующие через посредство умственных способностей, они повернули свой ключ аналогий в замке и открыли дверь, ведущую из видимой вселенной следствий в невидимую вселенную причин. Они установили наличие первичного творческого импульса как возникающего на плане божественного сознания, раскрытия сотворённых вещей — на плане божественного разума и тел сотворённых вещей — на плане божественной формы.

Над этим огромным построением они поместили Иерархию управляющих сил, которые сами по себе являются атрибутами Верховного Существа. Эта Иерархия подобным же образом — в порядке от высшего к низшему — пронизывала уровни творения, формирования и воспроизводства, а на её низшей ступени был Гуру, почтенный учитель, или мудрец. Гуру, окружённый своими учениками, есть микрокосм вселенской мудрости, его предназначение — служить всему живому, а кроме того быть средством для полного её (мудрости) истолкования.

Таким образом, вселенная есть микрокосм космической мудрости, храм — микрокосм вселенского сознания, правительства наций — микрокосмы сообщества богов на Меру, горе Мира. Вечная Сила, понимаемая в смысле Вечного Учителя, вдыхает душу в концепцию учения. Тело учения — наука, разум учения — философия, дух учения — религия. Первоначальные касты, или классы раннего арийского общества, таковы: учёные и художники формируют касту вайшьев, землепашцев богов; философы относятся к касте кшатриев, воинов, то есть защитников истины. Священники — каста брахманов, поскольку в ходе учения наибольшую значимость имеют духовные знания. Религия — это не простая приверженность теологической системе, но духовная наука, совокупность всех знаний и подчиняющаяся строгим правилам дисциплина раскрытия человеческого сознания к познанию сути самой истины.

Согласно брахманской антропологической концепции, человеческая волна жизни делится на семь великих расовых потоков. Современные теософские мыслители дают этим расам следующие названия: полярные жители, гиперборейцы, лемурийцы, атланты и арии. Шестая и седьмая расы пока ещё не прошли стадию дифференциации, ибо они принадлежат будущему. Раскрывая специфический характер подобного деления на расы, следует отметить, что упоминание о полярных жителях, гиперборейцах и большинстве лемурийских групп как о видах имело целью подчеркнуть, что они ещё не достигли состояния настоящих человеческих существ. Четвёртая раса — атланты, смешавшись с остатками поздних лемурийцев, положила начало расселению атлантических народов. В соответствии с брахманической антропологией, атлантическая культура явилась границей раздела инволюционной и эволюционной дуг человеческого развития.

Культ умирающего бога, ставший одной из наиболее важных вех в истории происхождения эзотерической традиции, как полагают, впервые возник в Атлантиде, а значит, он уже существовал в среде дравидийцев в период вторжения ариев.

Отголоски доктрины о боге-спасителе, принявшем на себя грехи мира ради спасения своих детей, встречаются во всех главных разделах арийской религии. Пережив крушение язычества, эта доктрина сформировала ядро адвентизма[6] и мессианского отправления правосудия.

В более древней доктрине божественная жертва добровольно принимает смерть, чтобы спасти свой мир. Он, облекшийся в плоть, родился как человек, страдал и умер ради спасения всех людей. В эзотерических школах ученики стремятся освободиться от иллюзии мира, причём отнюдь не просто во имя эгоистических целей, но чтобы через них великий «кающийся грешник» мог получить отпущение грехов. В ходе эволюционного процесса одновременно достигаются две цели: человечество постепенно подводится к тому, что предначертано судьбой, и в то же время освобождается сам «спаситель», отождествивший себя с первоосновой человеческой жизни.

Божества брахманизма — это персонифицированные атрибуты вселенского сознания и вселенского разума. Теология раскрывается в более высоких измерениях сферы причин. Боги, то есть те, кто развивает божественный замысел, порождают организмы и вдыхают в них душу. Материальный мир с его бесконечным разнообразием — это вахан, или носитель форм реализации божественного замысла. Сознание едино в субстанции и многообразно в проявлении. Оно всепроникающе и путём медитации отображает внутри себя объективный космос.

Значит, мир поддерживается волей и йогой. Вселенская сила проверяет на практике творения, которые вначале себе представляет. Для того, чтобы на опыте познать продукты собственного мышления, эта сила сознательно признаёт реальность мысленных образов, отождествляется с ними и позволяет себе впитаться в них. Результатом этого непрерывного процесса придания видимой формы и отождествления становится полное проявление модели и полное погружение в неё самого принципа. Божество высвобождается в ходе обратного процесса, осуществляемого самим творением, постепенно побеждающим с помощью внутренней силы — Света Логоса — внешние проявления сна, которые реальны только пока они не познаны.

Работа Великой школы заключается в том, чтобы указать божественной силе, запертой в иллюзии, её собственный, ею же самой намеченный путь к освобождению.

Брама и Парашакти. Сознательная мудрость созидающей силы представлена здесь соединяющейся с женским аспектом под покровом тайны.


Исходя из допущения, что вселенная является неким сложным соединением, в котором всеохватывающее замкнуто внутри всеохватываемого, учёный-брахманист делил изучение этой проблемы на три части. В первой рассматривался грандиозный по масштабу и многообразию процесс, посредством коего боги (принципы сознания) нисходили в иллюзию, которой сами же и придали форму; во второй — реальное состояние этого сложного соединения в том виде, в каком оно раскрывается через одушевлённые и неодушевлённые творения, и особенно через самого символически значимого среди них — собственно человека; и, наконец, в третьей изучаются божественные науки, раскрывающие то, как в будущем сознание можно будет высвободить из формы путём изменения процесса, через который первоначально произошло его «втягивание» в форму. Этот метод освобождения сознания (богов) из состояния формоосознания через самоосознание в конечное состояние необусловленного осознания и составляет суть тайной науки Адептов.

Иерархия Адептов

Существует множество традиционных доказательств, подтверждающих, что Ригведа — это древнейшая из сохранившихся религиозных книг мира. Хотя текст и подвергался нескольким критическим пересмотрам, сохранённая неизменной древняя доктрина раскрывает основные принципы религиозно-философской системы первых ариев. Главная идея, составляющая ядро Ригведы, обросла множеством комментариев и толкований, явив миру удивительный кладезь древней мудрости. Как полагают индусские учёные, ведическая литература была передана богами через посвящённых учителей, чтобы управлять поведением расы, возникшей в нагорьях Гималаев. Агни, бог тайного огня, пересекал пространство в колеснице, запряжённой семёркой сверкающих лошадей, которыми были Риши, оберегающие и направляющие развитие эзотерической традиции.

Постепенно расселившись со своей родины, арии с течением веков стали господствующей на земле расой. В ходе длительной миграции арийские племена несли с собой свои законы и доктрины. Они не только создали системы теологии, но и способствовали широкому распространению знаний, организуя школы гуманитарных и естественных наук. Оставшиеся представители более старых рас, попавшие под влияние ариев, оказались под натиском доктрин ведической мудрости, что повлекло за собой бесчисленные реформации и новые истолкования прежних верований. Атланты были прародителями первых ариев, ведущих, вероятно, своё происхождение от древней семитской ветви атлантической расы. Разделение произошло, когда Вайвасвата Ману[7] осенил своим присутствием или вдохновил один из древних кланов, или родовых семейств, предначертав, что ему суждено стать проводником новой расы.

В эзотерическом смысле все арийские народы являются частями одного психобиологического организма. Разделение произошло внутри одной расы, тогда как сама раса никакому делению не подверглась, будучи «выделенной» для высшей участи. Первой ветвью ариев стали индусы. Однако не совсем правильно было бы рассматривать ариев-индусов как отдельную субрасу — в действительности они были первой расовой структурой, возникшей благодаря им самим в их же собственной среде. Мудрецы и святые, появившиеся на заре индуизма, стали родоначальниками и духовными наставниками всего расового движения. Как дерево сокрыто в своём семени, так и древних индусов называли прародителями, ибо ничто, не пройдя через них, не могло появиться на свет. От индусов, следовательно, произошли четыре другие субрасы, подобно тому, как шесть земных континентов появились из седьмого Нерушимого Острова. Каждая возникающая субраса несла с собой Свет Вед, а посему религиозные учения ариев следует рассматривать не как отдельные откровения, а скорее как ступени раскрытия одной грандиозной духовной концепции.

В каком-то смысле неуместно говорить об ограниченных периодах существования и конкретных названиях ветвей арийской расы, однако для удобства необходимо дать им хотя бы общее определение. Свойства времени и окружающей среды, а также изменения в результате смешения сохранившихся племён лемурийцев и атлантов создавали средства для проявления различных потенциальных возможностей арийской струи в потоке жизни. Вторая субраса получила название арийских семитов, а истоком их культурного наследия стала цивилизация Ближнего Востока, включая мавританскую и арабскую. Сохранилось крайне мало сведений из древней истории этих групп, причём не следует считать, что субрасовое племя всегда занимало ту область, где его находят сейчас. Третью ветвь ариев составляют иранцы, и всё, чем они обязаны Ведам, обнаруживается в Зенд-Авесте и пастырстве нескольких Зороастров. Современные парсы являются хранителями тайн, связанных с культами огня, существовавшими у древних иранцев.

Четвёртую субрасу обычно называют кельтской, но её следует рассматривать как объединение групп греко-римской культуры. Изучение орфических доктрин обнаруживает многочисленные заимствования греками из культуры древней Индии. Пятая субраса известна как англосаксонско-тевтонская[8], которая ныне занимает господствующее положение в мировых событиях. Великое движение, выявляемое последовательным происхождением субрасовых групп, есть движение от религиозного через философское к научному.

Существовало множество указаний на ведение меновой и биржевой торговли, и арий останется в памяти поколений как крупный коммерсант. Мотивом большей части его успешных дел было обеспечение перевозки и сообщения, а значит, где бы он ни появлялся, везде создавал рынки и торговые центры. Как следствие преобладающего воздействия ария возник созданный им же комплекс политических систем и сопутствующих им проблем. Ныне его духовное наследство так глубоко погребено под деятельностью в материальной сфере жизни, что он почти забыл своё право первородства. Однако, всё ещё ограниченный массой связанных между собой священных книг, он, хотя и мучимый мыслями о бесчисленных сектантских разногласиях, тем не менее поклоняется имеющим самые разные имена богам первых ариев.

В ходе длительных и сложных расовых миграций арии приносили с собой и традицию адептства. И везде, куда падали лучи ведического света, возникали и успешно действовали тайные школы. Это духовное наследие послужило основой создания философской империи. Из одной ясной доктрины развились все искусства, науки, профессии и ремёсла, которыми ныне занимаются арии. Истины, издревле оберегаемые в обителях и храмах, заперты теперь в расовом подсознании. Арии, стремясь найти в себе ключи к тайне собственного происхождения и судьбы, соприкасаются с потоком откровения, изливаемого Вайвасватой Ману. Как видимое правительство ариев склоняется к мировому содружеству, которое есть не более чем воссоединение разбросанных обломков, так и внутренний опыт искателя истины открывает единый Свет, заключённый в крови расы.

Предкам ариев было раскрыто, что управление расовым развитием находилось в ведении неких попечителей. Эти Адепты-князья некогда были владыками правителей, ставших таковыми божьим соизволением. Этих Адептов, иногда называемых Трансгималайским Братством, закон Ману призывал руководить расой и без вмешательства в права человеческого существа обучать посредством опыта. Подобно смиреннейшему созданию внутри своего духовного имения, Адептам следует строго соблюдать вселенские законы и быть скорее слугами, чем Господами Великого Плана. Как мудрый родитель оберегает своего ребёнка, не затмевая его индивидуальности, точно так же и Иерархия может действовать только в соответствии с сознательной волей руководимого. Иерархия проявляется с того момента, когда человек начинает искать свет, однако прежде, чем наступит такое время, она не в состоянии навязать развитие.

Ману дал законы для регулирования общественного поведения, а Иерархия раскрывает божественный план для персонального развития. Сотни сект и школ стояли как ворота, ведущие в неизведанный мир. Те, кто прошли через эти ворота, открыли единую религию и единый порядок. Восточный мудрец и западный праведник идут одним путём, хотя некоторые из них и не осознают тождественности своих методов. Греки и китайцы, египтяне и персы, мусульмане и евреи исповедуют единую тайную доктрину ариев. Путь от несходства к согласию, от иллюзии к реальности — это всегда и везде путь йоги. Мир был введён в заблуждение различием языков и неверно понял слова, выражающие идеи. Все великие учителя, ставшие основоположниками нескольких религий, ныне получивших широкое распространение среди арийских субрас, должны считаться Адептами, или святыми личностями, которые восприняли традицию адептства как переживание внутреннего сознания. Некоторые ничего не знали об источнике их вдохновения, а потому не могли утверждать единство доктрины. Каждый из них приходил именно в тот момент и в то общество, которое наиболее сильно нуждалось в духовном руководстве.

Независимо от целей Великой школы появились лидеры на интеллектуальном уровне, которые отнюдь не достигли внутренней чистоты. Сообразуясь исключительно с собственными пристрастиями и мнениями, они ввели в мир материалистические принципы поведения, которые сохранились только потому, что потакали личному эгоизму и невежеству. Такие доктрины, хотя и стали приемлемыми благодаря передаваемому из поколения в поколение одобрению, не могли быть согласованы с арийской мудростью. Разделять идеи подобных школ — значит постепенно приходить всё в большее замешательство, пока сердце и разум, испытав отвращение, не отвергнут то, что внутренне для них неприемлемо. И неважно, как долго разум следует ложным учениям, ибо внутреннее «я» не полностью подвержено их пагубному влиянию. Всегда обнаруживаются чрезвычайные обстоятельства, которые подвергают испытанию компетентность верования.

Постепенная концентрация внимания на вероучениях и вероисповеданиях определяет переходный этап в человеческом развитии. С иллюзией необходимо соприкоснуться, познать её на опыте и преодолеть. Независимо от промежуточных обстоятельств, арии, став закалённее и мудрее, возвращаются к жизненному пути прародителей. Человек не властен над неизбежным, он имеет право только искать, открывать и принимать. Изначальная религия-мудрость разделилась на две великие ветви, сформировавшие восточные и западные школы мистерий.

Долгое время в этих религиозных институтах проходили посвящение подготовленные ученики и изучались священные науки. Восточное направление мистерий было подобно легендарному баньяну, ветви которого пустили на земле корни, став новыми деревьями. И именно таким образом буддизм осуществил необходимые реформы в Индии, а учения Лао-Цзы и Конфуция способствовали развитию духовной культуры Китая. Западные мистерии процветали в Халдее и во всём своём великолепии возродились в Египте. Египтяне объединяют в себе качества первых ариев и развитого племени атлантов. После провала реформ Эхнатона для египетской религии наступили тяжёлые времена. Эзотерическая традиция, возродившись в Греции, была перенесена на Ближний Восток Моисеем, жрецом египтян.

Самыми знаменитыми в истории считаются греческие мистерии, однако, будучи перенесёнными на римскую почву, они мало-помалу приходили в упадок, пока наконец не прекратились совсем. Между тем, как из восточной, так и из западной школ выходили посвящённые философы, чьи системы постепенно приняли на себя всю тяжесть лидерства в умственной и духовной сферах. Адепты-посвящённые Пифагор, Платон и Аристотель были в действительности проводниками ведической доктрины. Пифагор несомненно имел непосредственный контакт с Индией, а Платону, попытавшемуся отправиться в подобное путешествие, помешали бушующие на протяжении всего маршрута войны. Во всей этой структуре чрезвычайно важное место отводилось идеалистической философии, образующей среднее звено между миром непосвящённых и классом посвящённых. Она притягивала к себе тех, кто смутно сознавали возможность лучшей участи, и призывала их подготовить свои сердца и умы к внутреннему просвещению. Таким образом внутренний мир каждого искателя истины превращался в святилище, где он мог достичь посвящения, даже если приходили в упадок физически существовавшие системы.

Именно на Ближнем Востоке, где встретились Азия и Европа, алхимия мистерий явилась почвой для создания таких общностей, как каббалисты, неоплатоники и гностики. Образование подобных групп можно сравнить с первыми попытками перекинуть мост между различными религиозными сферами и восстановить единство эзотерической традиции. Многого удалось добиться, однако мир оказался не готовым увековечить возникшие впоследствии институты, хотя они и выжили благодаря именам и учениям их знаменитых лидеров.

В раннем христианстве проявляются фрагменты многих систем, включая египетскую, греческую и халдейскую. Наследие это так и не получило всеобщего признания, в чём кроется страшная ошибка, которая ещё может иметь трагические последствия. Так была утеряна благоприятная возможность обнародования вселенской Доктрины, а Хранители Пламени были вынуждены, удалившись со сцены, найти себе приют в тайных обществах. Эти скрытые, но мощные группировки служат источником потока мистицизма, изливающегося на ортодоксов и постоянно приводящего их в смущение.

Термин йога, по-видимому, отражает основной принцип арийской мудрости. Всякое истинное развитие ведёт к единению[9], и путь этот преодолевается в результате последовательных откровений. Всеохватность божественного плана опровергает исключительность погрузившейся во мрак цели. Сегодня все толкуют об одном мире, одной религии, одном человечестве, одной вселенской нужде и одной божественной силе. Всё большее осознание этой насущной потребности в признании единства и есть путь йоги. Постоянное подтверждение этой потребности и нахождение средств для её удовлетворения — это не результат формального изучения, а нечто, называемое интуицией, или внутренним чутьём. Это внутреннее сознательное восприятие божественного замысла. Степень убеждённости, которая должна быть достигнута для того, чтобы понять этот вывод, есть «познание Вед». В основу книг и священных писаний ариев положен неписаный закон — божественный план, существующий в божественном разуме. И в случае потери или уничтожения этих книг Веда не канула бы в вечность, ибо она — правовая основа ариев, законы, познаваемые оракулом сердца и раскрываемые священством ментальных способностей.

Таким образом концепция Вед получает новое, расширенное толкование. При выводе формул современный учёный должен исходить исключительно из непреложных законов, признаваемых им с той же не вызывающей сомнений, даже слепой верой, какую проявляет простой человек, планирующий свою деятельность в соответствии с периодическим наступлением дня и ночи.

На уровне божественного плана Веда выражает неизменные, вечно самоутверждающиеся принципы. Первые священные писания показывают эту непреложность, а вовсе не субстанцию вещей, как на то уповают провидцы и мистики. Подобно тому, как учёные достигают своих целей, пользуясь законами природы, так и Адепты осуществляют свои замыслы, познавая и направляя энергию Вед. Отступить — значит потерпеть неудачу. На обоих планах, духовном и научном, действует одно правило: узнавай и пользуйся.

У многих может возникать ощущение, что традиция адептства — это чистая фантастика, однако разве допустимо считать полностью невероятной возможность существования личностей, сведущих в науке жизни и искусстве жить? Мир создал великих художников, обладающих поразительной виртуозностью музыкантов, искусных архитекторов и выдающихся учёных. Все эти гении считаются исключениями, но признаются таковыми потому, что их работы служат свидетельством их способностей. Человек всегда признавал возможность превосходства и с древних времён учился тому, что немногие преданные и дисциплинированные смертные становятся Учителями тайных наук о душе. Однако душа невидима, а науки о душе отнюдь не проявлены в их трудах, а посему несведущим в подобных вопросах не дано распознать Адептов и посвящённых. И всё же в христианских и нехристианских священных книгах содержатся многочисленные рассказы о святых и мудрецах, которые вели праведную жизнь, творили чудеса и вели свой народ из тьмы к свету лучшей жизни. Стоит ли разом отвергать эти рассказы как галлюцинации или фантазии нездорового рассудка? Какую пользу принесёт отрицание того, что вдохновляло нации и определяло их судьбу?

Вполне возможно отыскать и письменные свидетельства об Адептах-Учителях. Невозможно изучать какую-либо религию, не обращаясь к историческим описаниям явления и деятельности этих учителей. Они появлялись среди всех народов и в критические моменты выступали как мудрецы, реформаторы и наставники.

Не менее важным было и послание, которое они несли людям. И всегда происходило одно и то же, поскольку враг был один — духовное невежество. В Китае существуют легенды о мудрецах, обитающих вдали от людей в Нефритовых Горах, вершинами касающихся неба. В Индии рассказывают о великих йогинах, чьи ашрамы и обители располагаются над верховьями Ганга. У дервишей и суфиев есть свои тайные учителя, странствующие в поисках тех, кто достоин приобщиться к мистериям. Не разумнее ли предаться размышлениям и проявить уважение? Эти описания не предназначены для прочтения с целью покритиковать, подвергнуть осмеянию или отвергнуть их только потому, что они противоречат всеобщему предвзятому мнению. Если у вселенной есть основание и цель, то как эти основания и цели обслуживаются и осуществляются? Иерархия Адептов — единственно возможное объяснение того поразительного и точного управления, что определяет будущее человечества, причём иерархия сама по себе странным образом составляет неотъемлемую часть Вед. Закон представляет законодателя и порождает из себя своих служителей. Вопреки общему мнению, первичен не законодатель, а закон.

«Востоковеды, — пишет Е.П. Блаватская в "Тайной Доктрине", — хорошо понимают, что не в состоянии устранить вехи, которым следуют всё более поздние религии и которые установлены в «библии человечества», называемой Ригведой. И именно там на заре мыслящего человечества были заложены краеугольные камни всех религий и символов веры, каждого храма и церкви, построенных с начала до конца, и они всё ещё там». В конце концов человечество придёт к прямому соприкосновению с сущностью Вед, но срок этот ещё не наступил.

Око дангма (орган внутреннего видения) ещё не раскрыто. И пока момент этот не наступил, Адепты будут служить посредниками между законом и людьми. Их долг облечь эту вечную истину в форму иносказаний и мифов или представить в виде, доступном для понимания.

Первые законы были достаточно простыми для истолкования и принятия, но по мере развития умов и сердец давались более сложные откровения. Поскольку восприятие у человека идёт через посредство органов внешнего ощущения, Веда была представлена в форме священных писаний и толкований. До людских умов её доводили риши и гуру. Она включалась в историю, а её законы и правила излагались в учебниках гуманитарных и естественных наук. Пока человек осознавал законы, действующие вокруг, у него недоставало силы познать законы, действующие внутри него, а потому Адепты были подобны пасущим овец пастухам и владельцам овчарен. Рассказы о них можно отыскать в преданиях о царях-пастухах, правивших в стародавнее время.

Все передаваемые подобным образом знания были всего лишь внешней стороной учения. Однажды индус-гуру попросил своего ученика разломить боб и описать, что он найдёт внутри. Ученик сделал то, что ему было велено, и сказал: «Во-первых, там есть кожура, или оболочка, внутри которой находится более мягкая субстанция, или мякоть. В середине мякоти имеется крошечная, напоминающая росток структура, очень похожая на зародыш». Весьма довольный его ответом учитель задал следующий вопрос: «А что находится внутри зародыша?» Ученик был сбит с толку и ответил: «Ничего, учитель». «А! — произнёс гуру. — Это именно то ничто, которое есть всё и без которого видимое лишено и жизни и смысла». Для тех, кто имеет объективные представления о тайнах каузальной[10] вселенной, в корне существования заключено «ничто». И только те, кто обладает способностью духовного восприятия, могут на опыте познать безмолвие источника жизни. Адепты указывают путь и освещают интеллектуально, или рационалистически, сложные явления. В поисках истины Веда есть ничто и всё. Однако, хотя её проявления бесконечны, суть её может раскрыться только с помощью тайных наук о душе. Сами же Адепты в равной степени непостижимы. Этих служителей Вед можно назвать руками и ногами Великого Владыки. Когда Владыка известен, они также становятся узнаваемыми. Познание Вед раскрывает Иерархию. Но до этого момента никого из них нельзя оценить по достоинству.

Веды

Имя Вьяса, означающее того, кто подробно излагает или развивает, открывает или толкует тайну профанам, давали в древние времена как почётный титул высочайшим посвящённым учителям Индии. В пуранах упоминается о двадцати восьми Вьясах как о назначенных хранителях и проводниках ведической доктрины. Одному из них, известному как Ведавьяса, было доверено составление ведических писаний и совершенствование их литературной формы. Брахманы полагают, что Ведавьяса жил и творил примерно за 3100 лет до христианской эры, что приближает время его жизни к началу кали-юги. Составлялись эти писания на берегах озера Манасаровар, за Гималаями, в области, ныне известной как Тибет. Гимны Ригведы приписывают святым и мудрецам, жившим в разное время, даже с разницей во много веков, по-видимому, имея целью подчеркнуть, что труд этот составлялся на протяжении многих тысяч лет.

О содержании четырёх главных Вед можно судить по их названиям. Ригведа — это книга гимнов; Самаведа — книга внутреннего мира, или святости; Яджурведа — книга литургических формул и Атхарваведа — книга магических заклинаний. За исключением Яджурведы, эти произведения представляют собой сборники метрических гимнов и стихов. Содержащиеся в Ведах космологические и теологические доктрины были расширены и приведены в определённую форму в брахманах и сутрах, а в упанишадах им была придана более явная философская направленность.

Самой древней формой религии в Индии является анимизм, до сих пор исповедуемый некоторыми примитивными племенами. В отношении ранних верований доарийских народов этого обширного региона можно сказать, что ведическое жертвоприношение было магией симпатии, к которой прибегали, чтобы обеспечить благотворное воздействие солнечного света и дождя в соответствующее время года. Ведические поэмы служили, по крайней мере частично, средством выражения примитивной религии народа, которому было не знакомо искусство письменности. Они сохранялись, передаваемые устно из поколения в поколение, до тех пор, пока развитие культуры не позволило собрать их вместе с другими писаниями в священные книги.

Один из Вьясов, как утверждают, был автором «Махабхараты», а двадцать восьмой представитель этой группы знаменитых мудрецов стал составителем уттара-мимансы, вдохновившей одну из шести школ, или систем, индийской философии. 1400 год до н. э., с которым соотносят его западные востоковеды, следует считать датой слишком поздней. Время его расцвета приходится, вероятнее всего, на более ранний период. Существовали и другие Вьясы, не включённые в упомянутую здесь группу. Хотя подобный метод принимается далеко не всеми востоковедами, возможно, было бы разумнее повнимательней изучить письменные источники индусов.

В третьей эпохе каждого цикла Вишну принимает облик Вьясы и «разделяет Веды». Это означает, что некая часть великого учения ограничивается специальной тематикой и отделяется от остальных, чтобы послужить основой некой школы. В период Вайвасваты Манвантары риши делили Веды двадцать восемь раз. Все Вьясы, которых уже не стало (т. е. двадцать восемь), — это формы, воплощения Ведавьясы, поскольку в индийской философии все частности выделяются из общих и всеобъемлющих принципов, что применимо к эзотерической традиции, равно как и к различным расам и видам живых существ, населяющих семь континентов. Вишну как всепроникающий есть свет духа. Изливаемый со страниц священных писаний, он раскрывает свою лучезарность через Вьяс, поэтов-мудрецов, выступающих толкователями вечного учения (Вед) для людей, живущих в разные временные циклы. Необходимо понять, что в индусской хронологии в необычайно сжатом виде представлены грандиозные космические события, как и повторения этих событий на других планах проявления. Только символист, способный правильно истолковать определённые намёки и сведения, в состоянии расставить элементы структур в нужном порядке и последовательности.

Согласно некоторым авторитетным источникам, существуют восемнадцать видья, или частей истинного знания. Первые четыре раскрываются в Ведах, состоящих из четырёх отдельных произведений, рассматриваемых как одно целое. Каждая из Вед поделена на разделы. Ригведа состоит из пяти частей; Яджурведа — из восьмидесяти шести; Самаведа — из тысячи и Атхарваведа — из девяти. Оригинальные писания, определяемые как бесконечные, были сокращены Ведавьясой до указанной выше формы. Как утверждают сами индусы, ни один человек не имел никакого отношения к созданию Вед, и, хотя имя Вьясы и связывают с этими книгами, его следует считать лишь составителем Вед. Он действовал только как редактор этого грандиозного собрания мудрости, первоначально раскрытой самим Брахмой.

Веды, кроме всего прочего, соотнесены с определёнными стихиями: Ригведа — с огнём, Яджурведа — с воздухом и Самаведа — с энергией Солнца. Создаётся впечатление, что эти три раздела считались основными частями всего произведения, в которое Атхарваведа была включена позднее. Следует заметить, что имя Вьяса было дано мудрецу Двайпаяне в качестве почётного титула после того, как он закончил составление этого огромного труда. В третьей главе «Бхагавата-пураны» перечислены двадцать два воплощения Вишну. В семнадцатом воплощении он явился как Вьяса и разделил Веды для преподавания всему человечеству. В Бенгалии Ведавьяса считается сыном Парашары и отцом Панду.

Согласно брахманической мифологии, у бога Брахмы было пять голов. О первой из них упоминают только как об эзотерической тайне. Устами четырёх других были сообщены четыре Веды. Таким образом, становятся понятными редкие ссылки на пятую Веду, или тайную книгу, вышедшую из пятых уст. И если главный источник индийской эзотерической философии заключён в Ведах, то их мистическая теология берёт начало в упанишадах, где раскрывается тайна непосредственного познания Бога через божественную науку.

Брахма Вирадж. Первое андрогинное проявление Брахмана, бесполой созидающей силы.


Брахму следует отличать от Брахмана, который есть вселенский безличный принцип, источник всего сотворённого и то конечное, в котором существование, будучи поглощённым, растворяется вновь. Брахма — это периодическое овеществление этого принципа и в этом качестве подвержено рождению и распаду. Возвратное поглощение Брахмы Брахманом вызывает пралайю, то есть постепенное возвращение реально существующего, или объективного, в его субъективный неизменный принцип. Следует понять, что Веды соотносятся с невыразимой истиной так же, как Брахма с Брахманом. Через одинаковые промежутки времени великая Доктрина выходит из состояния своего вечного пребывания, чтобы доставить удовлетворение сердцу и разуму Брахмы. Черпая знания из этого грандиозного руководства, сам Создатель в период своего объективного существования достигает статуса совершенного мудреца и отходит ко сну, познав свой собственный вечный и необусловленный источник.

В Ведах отражена величественная концепция космогонии. В Ригведе нашли своё воплощение две теории: в одной вселенная рассматривается как творение великого архитектора, а согласно другой — как результат естественного воспроизводства. В Ведах нет прямого указания на веру в метемпсихоз, однако она обнаруживается в одной из брахман. Теория перевоплощения, развитая в упанишадах, оказала влияние практически на всю индусскую философию[11].

В своей работе «Мистическое масонство» Дж. Д. Бак, доктор медицины[12], объединил интерес к истории и философии масонского братства с изысканиями в области теософии. Кратко выражая связь между ведической традицией и происхождением эзотерических школ, он пишет: «Итак, предшественником Вед была Великая Ложа Адептов, которые создавали религию, вдохновляли цивилизацию и преподавали трудную для понимания науку, принёсшую величие древней Индии. И если остаются только предания и разрушенные монументы, то они всё же превосходят все современные достижения человечества. Древнее правительство было патриархальным; правитель был ещё и учителем-посвящённым и считал народ своими детьми. В те давние времена царствующий принц не считал ниже своего достоинства в одиночку отправиться в пустыню и, сидя у ног вдохновлённого свыше отшельника, набираться знаний, которыми он вновь смог бы поделиться со своим народом. И когда раскроется истинный смысл ведического символизма, то вместо преподавания суеверий и идолопоклонства в нём, возможно, обнаружат тончайшую завесу, когда-либо созданную между Величайшей Мудростью и людским восприятием».

В приложении к книге доктора Бака приведена схема, иллюстрирующая происхождение религиозных и философских учений от ложи Адептов через Веды. Эта приведённая здесь схема весьма выразительна и не требует дополнительных толкований. Учёный доктор был уверен, что из Вед как из центра вышли восточное и западное направления тайной доктрины. Все великие школы религиозной философии, процветавшие в арийском обществе, были хранителями Света Вед. И в каждой из них сущность Вед облекалась в одежды теологического или философского покроя.

Рис. ниже: Схематическое изображение развития Религии Мудрости.


Таким образом, все известные великие кодексы человеческой этики подразделены на высшую часть, где увековечена традиция адептства, и низшую часть, в которой истинный смысл скрывается, а учение толкуется на уровне морали и общественной полезности. Согласно диаграмме, «голосоведение»[13] Вед показывает, с исторической точки зрения, как в результате смешения платонизма и доктрины ессеев возникло эзотерическое христианство. Неспособное сохраниться исключительно в виде морального кодекса, раннее церковное христианство при посредстве доникейских отцов церкви сформировало вторичный альянс с платонизмом и ессеизмом, чтобы проявиться в жизнеспособной форме христианства Константина.

В своей синхронологической таблице религий мира, опубликованной в книге «Реки жизни», её автор, генерал-майор Фёрлонг проследил развитие религиозных учений Индии с присутствующего в каждом из них культа зарождения и пришёл к мнению, что их появление относится примерно к 9000 году до н. э. В прилагаемых комментариях генерал заметил, что им была предпринята попытка комплексной систематизации, наглядно отображающей смешение религиозных течений, и что приведённые даты следует рассматривать как в значительной степени гипотетические. На 2300-й год до н. э. он указал как примерное время появления Ригведы и возникновения учения аватар. Объединение Вед он отнёс к концу ведического периода, т. е. примерно к 1800 году до н. э. В это же время им отмечено начало эры мантр, формирование нравственных и общественных законов и церковного права, а также составление Яджурведы и Самаведы. Первое сообщение о Меру, горе Бога, появилось, по мнению Фёрлонга, на сто лет позднее, что совпадает с датой основания Афин. Временем появления свода законов Ману он определил 900 год до н. э., то есть век формирования философии Капилы. Яскаведу (пятую Веду?) он относит к периоду творческого расцвета Будды и Конфуция, незадолго до рождения Пифагора. Отвечая намерению генерала Фёрлонга представить обзор этих сложных взаимосвязей, в настоящем издании приведена составленная им краткая схема. Тот факт, что результаты его изысканий в высшей степени спорны, само собой, не требует доказательств.

В «Махабхарате» Вьяса, описанный как составитель Вед, представлен в облике угрюмого безобразного карлика («а dark dwarf»). А слепой царь в этой великой эпической поэме — это его старший сын, Дхритараштра. Такая символика, возможно, означает, что образ Вьясы, искажённый противоречивыми легендами, представляется некой призрачной личностью. Горас Уилсон, выдающийся авторитет в области священных писаний индусов, утверждал, что вполне вероятно, что Веды были окончательно собраны и скомпонованы школой или школами учёных брахманов, среди которых Вьяса был формальным главой. Возможно, что мудрец являлся персонификацией этой группы учёных или они рассматривали его как силу, или принцип, обусловивший их программу собирания и компановки отдельных частей.

Профессор Макс Мюллер пришёл к выводу, что если учесть огромный труд по составлению Вед, «Махабхараты», пуран, «Вьяса-сутры» и даже подготовку прозаических комментариев к «Йога-сутре» Патанджали, то весь объём приписываемой Вьясе работы неизбежно должны были выполнить несколько человек, или его следовало отнести скорее к целому литературному периоду, чем к некоему человеку. Развивая дальше свою концепцию, знаменитый востоковед продолжает: «Нам надо научиться смотреть на Бадараяну, Джаймини, Капилу и другие подобные имена просто как на эпонимических героев различных философий, с тем чтобы, независимо от времени сведения этих систем к форме сутр, определённые воззрения можно было бы назвать их именами»[14].

Профессор, вероятно, высказывал больше, чем знал, когда предположил, что известных авторов некоторых индийских священных писаний можно воспринимать только как некие имена или набор интеллектуальных способностей. Египтяне приписывали таинственному Гермесу авторство множества литературных произведений, безусловно, не принадлежащих перу одного человека. На самом деле Гермес был мудростью, которая и является истинным и вечным автором. Позднее, хотя некоторые философы и носили его имя, это означало лишь то, что они как избранные были осенены божественным разумом.

Вьясы принадлежали к той же эзотерической системе персонификации атрибутов универсального ума, что в равной степени относится и к другим призрачным учителям, сведения о которых невозможно обнаружить ни в исторических источниках, ни в хронологических указателях, связанных с происхождением рас и народов.

«Махабхарату» назвали национальной сагой Индии. И хотя в отношении места, занимаемого ею в индусской литературе, она сопоставима с греческой «Илиадой», всё же это произведение обладает несравнимо большей ценностью. Значительная часть этого труда относится к классу писаний, а кроме того, в нём содержится «Бхагавадгита», индусская книга псалмов. Главная тема «Махабхараты» — битва между двумя родственными семьями, сыновьями Панду и сыновьями Дхритараштры. Эти великие кланы назывались пандавами и кауравами. В конце сыновья Панду побеждают, а Дхритараштра, лишившись всех своих детей, решает удалиться вместе с супругой, царицей Гандхари, в местечко на берегу Ганга, чтобы в благочестии и молитве прожить там остаток дней.

В «Ашрамавасикапарве»[15] великого эпоса рассказывается о прибытии старого слепого царя в уединённое жилище Вьясы. Там Дхритараштра был посвящён в обычаи лесных пустынников и получил наставления от великих мудрецов, следовавших приказаниям Вьясы. Оставшись чрезвычайно довольными искренностью старого царя, почтенные отшельники, известные строгим аскетизмом, нанесли ему ответный визит. Среди них присутствовали «рождённый на острове» Вьяса со всеми своими учениками и другими людьми, наделёнными великой мудростью, и царский мудрец Шатаюпа, человек весьма преклонных лет, обладающий множеством неоспоримых достоинств.

Знаменитый аскет Нарада предсказал, что по истечении трёх лет Дхритараштра в сопровождении своей супруги Гандхари отправится в края Куберы, где ему окажет великие почести «Царь Царей». Поедет он туда в экипаже (летательном аппарате), движимом усилием его воли, а тело его украсится небесным орнаментом. Одарённый праведной душой, он, если пожелает, будет странствовать в сферах небожителей.

Нараду причисляют к Праджапати и часто говорят о нём как о Риши. Согласно преданию, он был любимым сыном Сарасвати, богини мудрости и музыки. От своей божественной матери мудрец унаследовал выдающиеся способности ко всем искусствам и особенно прославился своим умением играть на вине[16]. Обычно его изображают весёлым озорником. Нарада постоянно путешествовал, и не было в трёх мирах такой тайны, которую не раскрыл бы его живой и пытливый ум. Он обладал многими атрибутами греческого Гермеса и был призван богами разносить их послания во все уголки вселенной. Его близко связывают с Кришной, с которым он однажды состязался в музыкальном искусстве. Нарада, однако, не устоял против воплощённой космической гармонии. В древних легендах он выступает как оратор и толкователь тонкостей эзотерической доктрины.

Позднее жившего в уединении Дхритараштру посетил Юдхиштхира, захвативший власть в государстве кауравов. Победителя, приветствовавшего побеждённых, пригласили занять подобающее ему место. По этому случаю к новому правителю вышел Вьяса, окружённый учениками. Затем прославленный Вьяса взял искусно сделанное сиденье из травы куша, положил его на шкуру чёрного оленя, а сверху накрыл куском шёлка. Вьяса осведомился о духовных свершениях Дхритараштры, и царица Гандхари рассказала ему, что её слепой престарелый супруг всё ещё глубоко скорбит о ста своих сыновьях, потерянных им на поле Курукшетры. Их жёны горько оплакивают погибших, и в траур оделись все потерявшие в сражении своих любимых.

Выслушав её, Вьяса произнёс: «Будь благословенна ты, о Гандхари, этой ночью ты увидишь своих сыновей и братьев, друзей и родственников словно пробудившимися от крепкого сна». Выслушав наставление Вьясы, собравшиеся отправились на берег Ганга, где провели день, совершая священные обряды. Когда же на землю опустилась ночь, аскет Вьяса, обладающий поразительной духовной энергией, искупался в священных водах реки и призвал тех, кто сражался на стороне пандавов, и тех, кто в битве поддерживал кауравов, и даже благословенных царей разных государств. Вдруг воды сильно зашумели, и цари, во главе с Бхишмой и Дроной, со своими армиями тысячами стали подниматься из вод Ганга. Все они были облачены в неземные одежды, а в ушах у них горели бриллиантовые серьги. В них, недоступных гневу и зависти, не было и следа гордыни и злобы. Небесные музыканты без устали играли в их честь хвалебные гимны, а барды воспевали их подвиги. Героев, украшенных гирляндами восхитительных цветов, ожидали апсары. Силой своего покаяния и аскетизма Вьяса даровал божественное зрение слепому царю Дхритараштре, и старец впервые увидел своих сыновей. И ушли все горести войны, родственники заключили друг друга в объятия и, уладились все споры. Действо длилось всю ночь, а наутро всё это огромное воинство, вместе с колесницами и животными, вернулось в реку.

Ходит молва, что Вьяса, удалившись от мира, остался тем не менее бессмертным-смертным и всё ещё «обитает» в Бадарикашраме. Такое название носит один из матхов, или святых обителей, основанных Шанкарачарьей. Находится он в Кедарнатхе в Гималаях. Именно там в возрасте тридцати двух лет умер Шанкарачарья. Там же расположен и храм, где служит брахман Намбутири. Шанкарачарья основал четыре главных матха в каждой из четырёх стран света. Нужно ли под всем этим понимать, что Вьяса (систематизирующий разум) обрёл тайное прибежище в системе толкования философии, основоположником которой был Шанкарачарья?

Когда организация арийской расы по указаниям Вайвасваты Ману стала достаточно интегрированной и утончённой, чтобы возникла потребность в восполнении культурных ценностей, религия таинств «воплотилась» в систему обрядов и обычаев, впоследствии управляющую поведением ариев. И как следствие, Веда, или бессмертная Доктрина, сама по себе безымянная, была раскрыта в Ведах. От Вьяс произошли мудрецы, ставшие хорошими пастырями, или хранителями Вед. Через них путём последовательных редактирований и переработок постепенно высвобождались возвышенные истины религии. Мало-помалу исправлялись ошибки, ставшие результатом смешения дравидийских и арийских традиций. Когда средства выражения расы были усовершенствованы, Вьясы предоставили ключи для раскрытия тайного символизма древних писаний. Таким образом раса приобретала своё философское наследие.

И всякий раз когда требовалось более полное раскрытие Вед, наготове был один из инструментов божественного разума. И любой мудрец или святой, выступающий толкователем учения, становился — исключительно при данных обстоятельствах — Вьясой. Согласно восточной системе, таких великих религиозных реформаторов Запада, как Лютер, Уиклиф и Кальвин, следовало бы считать Вьясами, поскольку все реформы являются своего рода повторным редактированием и перекомпоновкой прежних доктрин. Человеческий разум по мере своего развития неизбежно требует, чтобы его религиозные воззрения придавали силу и оправдывали умственно-душевный рост. Таким образом, старые толкования, ставшие бесполезными, периодически отбрасываются, а основное учение представляется в новой формулировке с использованием современных терминов. Процесс этот может осуществляться серией религиозных соборов, однако более часто это происходит вследствие появления отдельной личности, дающей стимул к более полному утверждению личной веры. Индусы, наблюдающие этот упорядоченный процесс в природе, пришли к убеждению в существовании взаимосвязи событий. У великого потока Вед были свои Вьясы, являвшиеся, когда в этом возникала необходимость; свои Вьясы были и в разных сектах, создаваемых в результате общих реформаций. Реформы, в свою очередь, подвергались преобразованиям, а новые формулировки излагались в обновлённом виде. Таким образом религии развиваются и в своё время приносят соответствующие плоды. Из плодов освобождаются семена, которые, падая на благодатную почву восприимчивости человеческой натуры, оживают и прорастают, чтобы стать новыми вероучениями. История Вьяс объясняет механизм развития религии.

Вайвасвата Ману

Когда во исполнение божественного замысла приходило время появиться какой-то определённой человеческой расе, «Всепроникающий» приходил в состояние мыслителя. Он таким образом становился ментальным воплощением самого себя и существовал как божественная сила в качестве разума. В результате подобного действия «Всепроникающий» становился, с точки зрения человеческого плана, первым Ману, Сваямбхувой, чье имя означает «сын самосущего». В этой системе религиозной философии первый Ману представляет собой коллективный разум волны жизни всего человечества. Он является завершённым человеком, эквивалентным Антропосу гностиков и каббалистическому Адаму. Воплощение Ману Сваямбхувы происходит путём последовательных материализаций семи сил, или принципов, в скрытой форме присутствующих в первичной ментальной сущности. Человечество становится телом Ману, а человеческие разумы вместе образуют его разум. Процесс раскрытия разума Ману, подобный раскрытию лепестков лотоса, осуществляется посредством возникновения шести рас из родительской расы.

С появлением каждой расы проявляется один из семеричного потенциала разума Ману. Эти потенциалы также персонифицированы, и из Сваямбхувы по порядку появляются пять других Ману, а затем седьмой. Каждый из них представляет ментальную цельность, сконцентрированную в ментальной сущности. Ману воплощаются в расы, которые не только становятся их телами, но также и объективно совершенствуют институты, через которые высшие энергии Ману стремятся к собственному освобождению. Первая раса вовсе не умирает, но как ребёнок исчезает во взрослом человеке, так и младенческое человечество проходит через ряд проявлений, достигая некоего подобия зрелости, и в конце концов старости. Ману пятой великой расы — расы ариев — есть её разум, коллективный гений, равно как и её индивидуальный потенциал. Великое существо, которое воодушевляет расу и рождает её из себя на плане разума, названо в древних писаниях Вайвасватой Ману. Он — сын Вивасвата, или Солнца.

За давностью времён чрезвычайно трудно, если вообще возможно, исторически установить, — что удовлетворило бы западных мыслителей, — великого предводителя, явившегося относительно незначительному расовому ядру или восставшего из него и давшего импульс развитию культуры, которая постепенно распространилась по всему индийскому континенту и в результате миграции стала властвовать над миром. Жизнь исторического патриарха сокрыта в глубине веков, стёрших сведения, необходимые для её изучения, а кроме того, индусы возвели его в положение полумистического героя, ведущего своё происхождение непосредственно от бога Брахмы. Этого жившего в древности главу рода почитают под именем Вайвасваты Ману, прародителя ариев, как законодателя и толкователя эзотерического учения, передаваемого в устной форме. Те институты[17], которые он пропагандировал, нашли распространение в человеческом обществе и стали основной моделью арийской этики.

 Индусский символ четырёх миров. Объединяющее в себе четыре аспекта существо показано помещённым внутри духовного тела Брахмы.


Законы Ману, согласно восточной концепции, были раскрыты, чтобы направлять развитие пятой коренной расы, которая рождена в великом круге Химавата и считается ныне арийской ветвью народов. Вайвасвата Ману был «отцом племён», и пять ветвей ариев, проявившиеся до настоящего времени, ведут своё начало от него, происходя одна из другой. Заключающий в себе жизнь-разум принцип Ману распространяется в его расе, которая таким образом становится расширяющимся воплощением его самого. Ману был доверенным лицом Верховного Божества и, пользуясь терминологией священных писаний, когда Предвечный испытывал желание стать «разливом» пятой расы, то есть принять её форму, он в качестве инструмента выбирал высочайшего Адепта предыдущей расовой группы. С точки зрения ментального принципа рас, четырнадцать Ману являются потенциалами Брахмы. Значит, раса — это воплощение некоего качества божественного разума. Качество это не только отличает одну расу от другой, но и заключает в себе судьбу существ, которых оно порождает. Деяния ариев раскрываются через развитие ментальных способностей арийских субрас.

Таким образом, в эзотерическом толковании Вайвасвата Ману, является разумом ариев. Всё созданное расой представляет собой проявления этого разума, и, строго говоря, бесконечно многообразные интеллектуальные достижения расового разума необходимо считать неотъемлемым свойством Ману. Ману — создатель религий, философий, наук, искусств и ремёсел, придуманных, изобретённых или заимствованных в собственной интерпретации его детьми из более ранних культур. Замыслы Ману простираются подобно тончайшим нитям, пронизывающим сферу его владычества. Каждая нить, как и священный шнур, тройная, поскольку сплетена она из духовной, умственной и физической энергий, которые должны проявиться через религии, философии и науки, возникшие из субъективной сферы расы. Таким образом, на плане расового развития Ману олицетворяет Брахму. Как творец Ману является источником жизненного импульса, вызывающего расу к жизни; как хранитель он формирует этические побуждения, охраняющие расовое развитие; как спаситель — содержит в себе образец во всей его конечной завершённости, которая заключена в ментальном потенциале расы.

В сохраняемой в тайне традиции ариев раскрывается вселенский план, осуществлением которого руководит Предвечное Божество через бессмертных существ и смертных, достигших уровня героев. Благодаря этой системе впервые стало известно о традиции адептства. Мир и его создания — это части одной огромной политической системы, источник которой заключён в Брахме. Божество само по себе — жрец-царь и вечный кающийся грешник, который должен нести бремя собственных деяний. Высшая Сила действует через человечество и на него посредством Невидимого Правительства, пребывающего в пространстве высших измерений на вершине земли-горы, мифической Меру.

Руководящий орган земли — миниатюра грандиозной структуры, находящейся вне пределов космического проявления. Как Солнце является видимым центром солнечной системы и надлежащим символом централизованной власти, так и Вайвасвата Ману представлен в некоторых генеалогиях как сын Сурьи, солнечный аспект Божества. Он считается Солнцем, или великим источником света ариев и центром расовой солнечной системы. Его сопровождают семь Риши, которые на расовом плане соответствуют планетам. Они составляют его свиту и к тому же выступают в роли тех, кто раскрывают или осуществляют его волю. Сохранились записи о том, что во время царствования Ману человеческая раса была целиком уничтожена потопом и в живых остались только сам царственный Адепт, семь Риши и их жены. В то время наступила всеобщая пралайя, или прекращение существования объективной вселенной. История эта подробно излагается в восьмой книге «Бхагавата-пураны». События развёртывались следующим образом.

Демон Хайягрива похитил Веду (вечную доктрину), охраняемую Брахмой, когда тот отдыхал в конце шестой манвантары (период шестого Ману); вся человеческая раса впала в разврат, не коснувшийся Вайвасваты и семи Риши, которые впоследствии правили в Дравире. В этот критический момент в облике маленькой рыбки явился бог Вишну. Совершив это, Владыка исполнил своё вечное обещание, ибо в «Бхагавадгите» он говорит: «Время, когда на земле иссякнет добродетель, станет временем моего прихода». Переносимая во всё большие водные пространства рыба — аватара Вишну — постепенно увеличивалась, пока наконец Сатьявата — (имя царя Дравиры до того, как он стал Ману и получил мистическое имя Вайвасваты) не опустил рыбу в океан, где она достигла огромных размеров. Затем аватара, повернувшись к преданному правителю, обратился к нему со словами: «Через семь дней всех провинившихся тварей уничтожит потоп, но ты будешь в безопасности на чудесным образом возникшем вместительном корабле. Поэтому собери все виды лекарственных трав и годных в пищу зёрен и вместе с семью праведниками, вашими женами и парами всех животных без страха взойди в ковчег. Затем ты пребудешь наедине с Богом и получишь ответы на все свои вопросы».

Сказав это, Вишну, остававшийся всё ещё в облике рыбы, исчез. Через семь дней воды океанов вышли из берегов, а на землю обрушились нескончаемые ливни. Сатьявата, сосредоточившись на субстанции Божества, увидел плывущий по волнам большой корабль. Он взошёл на его палубу, послушно выполнив все наставления Вишну, который вновь появился в виде огромной рыбы и дозволил, чтобы корабль привязали к нему морским змеем, как канатом. Когда потоп прекратился и воды спали, Вишну убил демона Хайягриву, вернул себе Веду, преподал Сатьявате божественное знание и назначил его седьмым Ману, дав правителю имя Вайвасваты.

Первые западные толкователи писаний были просто потрясены обнаруженным сходством потопа времён седьмого Ману и тем, что связывают с библейским патриархом Ноем. После потопа, как полагают, у Сатьяваты, впоследствии Ману, родилось десять сыновей, старшим из которых был Икшваку. У Ману была также и дочь Ила. Потомство Ману разделилось на две великие ветви: детей Солнца — от Икшваку и детей Луны — от Илы. Считается, что Ила вышла замуж за первого Буддху (Меркурия), сына Чандры (Луны). В отношении же семи Риши, хотя и встречаются упоминания об их женах, нет указаний на то, что они стали прародителями людских семейств.

Имя Ману встречается в Ригведе вместе с именами других мудрецов глубокой древности. Он там представлен как отец семейства, а в начале одной легенды описано, как ему приносят воду, чтобы он мог вымыть руки. Он был создателем священных обрядов и автором правового свода законов, правителем людей и риши, через которых были раскрыты священные тексты. Он описывается как царь и прародитель царей; там же встречается упоминание о его коронации. Множество раз в Ригведе рассказывается о жертвах, принесённых Ману, и о том, как он разжигал священный огонь и молил богов принять жертвоприношения мудрецов. Он, как утверждается, был первым, кто ввёл практику приносить жертвы во время обряда погребения. Он позаботился о человечестве, открыв людям отправляемый богами ритуал (эзотерические дисциплины). Ему приписывают раскрытие мантр. Известно и такое высказывание: «Всё сказанное Ману является лекарством». И другие носили то же самое имя, что является обычным в практике законного наследования.

«Законы Ману», авторство которых приписывается этому законодателю древности, оказали существенное влияние на индусскую культуру. Трудно определить, к какому времени относится этот свод законов, поскольку ранние тексты были подвержены искажениям. Сэр У. Джоунз, первый переводчик свода законов Ману, относит его к ведической эпохе, т. е. примерно к 1200 г. до н. э. Более поздние авторы полагали, что он был составлен в 4-м веке до н. э. Профессор Макс Мюллер и доктор Бернелл называют временем его создания начало христианской эры. Доказательство, лежащее в самих законах, подтверждает древнее происхождение этого труда и тем самым, видимо, относит обычай сатти, или самоубийство вдов, к более раннему периоду. В своде законов указывается, что сын должен вступаться за овдовевшую мать. Брахманы в нём названы владыками мира, а кшатрии, или каста воинов, должны были их защищать, каста вайшьев — собирать для них богатства, каста шудр — выполнять обязанности слуг. Огромной важности легендарные события оставлены в индийской литературе практически без внимания, что относится и ко многим божествам более позднего пантеона; там можно встретить упоминания лишь о ведических божествах. Кастовая система, впоследствии ставшая в Индии господствующей, возможно, была заимствована из «Чёрной Яджурведы», составленной, по всей вероятности, до 500 г. до н. э. В своде законов содержится учение о метемпсихозе как средстве очищения души.

В «Законах Ману», глава 1, стихи 32–34, 36–41, великие мудрецы приближаются к Ману, сидящему «в состоянии глубокого сосредоточения». Он объявляет им священные указы, впервые раскрывая пропорции и деяния божественного плана. Часто на вопросы мудрецов Ману отвечал так, будто сам был этой предопределяющей силой мира. Желая произвести на свет расу людей, Владыка стал наполовину мужчиной, наполовину женщиной, и из его женского аспекта произошёл Вирадж. Ману продолжил свою речь так:

(33) «Но знайте же, о праведнейшие из дваждырождённых, что я — создатель всего этого (мира), которого само это мужское существо, Вирадж, и произвело, исполнив покаяние».

(34) «Затем я, желая произвести живых существ, совершил подвиг тапасьи и (тем самым) вызвал к жизни десять великих владык, повелителей сотворённых живых существ…»

(36) «Они сотворили семь других Ману, преисполненных сияния, богов, местопребывания богов и великих риши неизмеримого могущества…»

(41) «Таким образом было всё это (мироздание), как движимое, так и недвижимое, создано этими высокими разумами посредством аскетизма и по моему приказу, (каждое существо) — в соответствии с (результатами) его действий».

Эти кающиеся праведники (мудрецы) своими спасительными советами и примером собственного аскетизма открыли человечеству пути добродетели и нравственности.

Риши

Термин риши, означающий «вдохновлённый», используется в ранней индийской литературе применительно к великим учёным и святым, через которых человечеству были раскрыты мантры, или части Вед. Присвоение подобного имени рассматривалось как знак уважения ко многим древним учёным и, имея в виду более поздние времена, к недавним и даже современным религиозным лидерам. Риши Востока, строго говоря, сравнимы с Адептами западной эзотерической традиции. Это человеческие существа, принадлежащие к нынешней волне жизни, которые чрезвычайным развитием своих духовных способностей и сил превратились в сознательные орудия божественного плана и естественных учителей непросвещённого человечества. Риши, как утверждают, ведут уединённую жизнь и часто для своих жилищ выбирают наиболее удалённые места. Они являются Магистрами эзотерических гуманитарных и естественных наук, имеющих отношение к их религиозной философии, и наставляют учеников, которым отдают немалую часть своего времени.

Риши-людей, с практической целью, не следует путать с Риши-Праджапати[18], толкователями, которые являются хранителями тайной мудрости Арьяварты, «страны Ариев». Слово «арий», которым стали называть ныне господствующую в Европе расу, происходит от санскритского арья, что значит «святой». Так некогда был назван Риши, который вёл ариев по пути спасения. Следовательно, арии — это «освящённые», или избранные для достижения архатства посредством раскрытых Риши дисциплин. Эзотерически Риши-Праджапати тождественны Иерархиям в описании Святого Павла и представляют собой сверхчеловеческих существ, передающих опыт предшествующих циклов эволюции земному человечеству. Под этими Иерархиями подразумеваются покровители, или старейшины, своего рода хранители эзотерических школ, подключающие человеческие институты в космическую схему.

В индусских писаниях, как правило, не всегда понятно, о ком идёт речь в каждом конкретном случае, то ли о Риши-Праджапати в смысле Иерархии, то ли о риши применительно к Адептам. Всё это ещё более усложняется индийской философией, где Адепты-люди объединены с их божественными прототипами. Эта грандиозная структура раскрывается через влияние Иерархии на систему эзотерических школ, организованных по её подобию. Высший постоянно отображается в низшем, или подчинённом, — все вещи одинаковы по сути, но различны по внешнему виду. Следует также помнить, что человек сам по себе есть воплощение иерархии. Когда Вайвасвата Ману стал отцом ариев, его сопровождали семь Риши. Эта мистическая семерица просвещающих сил неоднократно появляется в большинстве древних мифологических систем.

Голову Брахмы украшает ореол из семи лучей света. В северном буддизме они названы дхиани-буддами. Ими являются также «семь духов, следующих за своим Владыкой», упоминаемых в описании египетской погребальной церемонии. Эти стоящие перед престолом духи суть толкователи, или посредники, через которых божество проявляет сферу своего сознания. Подобно тому, как белый свет, проходя сквозь призму, разлагается на семь цветов, так и вечный свет Логоса, вначале разделённый призматической триадой, раскрывает свои семеричные потенциалы. Цвета служат проявлением и доказательством наличия первоосновы света. Использование той же символики применительно к свету мудрости позволяет объяснить феномен Риши. Их можно истолковать как семь истин, рождённых одной истиной, разделившейся при её прохождении сквозь тройную субстанцию мира. И когда семь цветов мудрости собираются вместе и воссоединяются, они вновь превращаются в чистый свет. Такова суть тайного ритуала Риши, которые путём определённых «самоограничений» возвращают свои цвета к чистоте бесцветного сияния.

В «Вишну-пуране», книга III, глава 1, приводится следующее описание семи Риши: «Это семь личностей, которые в течение нескольких манвантар защищали сотворённых существ. Поскольку весь этот мир пронизан энергией божества, последнему дали имя «Вишну» — от корня виш, что означает «входить», или «проникать», так как боги, Ману, семь Риши, сыновья Ману, Индра, повелитель богов, — все являются всего лишь олицетворением могущества Вишну»[19]. Таким образом, семь Риши появляются в каждой манвантаре как древние мудрецы, или советники. Согласно некоторым источникам, подобные личности каждой эпохи ведут своё происхождение по прямой линии от первых Риши, а в этом явно усматривается намёк на то, что они продолжают череду перевоплощений одной великой линии учителей.

В древних писаниях упоминается, что, когда Вайвасвата Ману создавал свою расу, семь Риши не основали каждый свой род и не стали прародителями людей. В сочинениях мадам Блаватской содержатся косвенные указания на то, что семь Риши Иерархии в действительности тождественны семи Праджапати, прародителям и творцам человечества, а также Кумарам, первым сыновьям (разумом-рождённым) Брахмы, отказавшимся производить потомство.

Эзотерически Кумаров было семь, а экзотерически — четыре. Их имена выражают степени человеческого интеллекта, поскольку сами они связаны с развитием принципа разума как отличительного признака человеческого существа. Согласно некоторым эзотерическим школам Востока, утверждается, что Кумары представляют собой волну многих эго, воплотившихся в людей-животных в конечных циклах третьей коренной расы. Этим объясняется описание, содержащееся в книге «Бытие»: «…тогда сыны Божии увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали их себе в жены, какую кто избрал» (Быт., 6:2). Более подробно об этом рассказывается в «Книге Еноха».

Кумары, или девственные эго, отказались создавать тела, но ожидали того времени, когда в результате эволюции формы будут созданы оболочки, пригодные для их воплощения. В назначенное время Кумары спустились и одушевили тела, дав начало развитию человеческого рода и обусловив переход от животного к истинно человеческому состоянию. Кумары привели с собой Иерархию сверхчеловеческих учителей, через которых была раскрыта грандиозная модель системы мистерий и основаны институты, необходимые для распространения сведений о ней на физическом плане. Риши поведали о божественных силах Кумар в отношении аспекта мудрости человеческого эго. По этой причине очень легко спутать между собой различные, если можно так выразиться, «сословия», или порядки существ. Дальнейшее развитие символики Кумар превращает их в Кумару, девственного воина, которого иногда представляют как бога войны. Санаткумара соответствует архангелу Михаилу, тайному богу Израиля. Михаил — это непобедимый девственный воитель, который фигурирует в легендах многих народов как известный во всём мире герой. В фольклоре он — победитель дракона, символизирующий в целом человечество в его аспекте героической души. Он участвует во всех религиозных мистериях в ритуале с умирающим богом. Каждый кандидат в лицах проигрывает драму народного героя. В этом и состоит наглядное проявление символики, и Кумара восстаёт в своём подлинном значении как коллективное эго человечества.

Религия мудрости не раскрывается через примитивную структуру животного человечества. Она проникает человеческий мир вещей, сопровождая снисхождение кумарических эго. В каббале имеется описание небесного университета, где обучался Адам до его падения. Эта коллегия бессмертных и была той Великой школой, которую человечество, ныне превратившееся в сплав умственных способностей и животных наклонностей, постепенно возрождает, развивая и оживляя её культурные институты.

Учителя, преподававшие в этом небесном университете, составляли одну группу Риши, а их ученики, отобранные из человеческой волны жизни, — другую. В процессе физического воплощения Кумары лишились своей осознанной мудрости. Они погрузились во тьму невежества, и «отцы» стали оберегать и направлять их на долгом и трудном пути обучения управлению своими животными оболочками. Эти отцы, по очереди отбирая носители-оболочки, пригодные для осуществления их целей, ниспосылали наитие или вдохновляли более развитых представителей, выделившихся из расового сплава. Это были поэты-мудрецы, на заре жизни общавшиеся с бессмертными и получавшие наставления, впоследствии объединённые в священные писания человечества.

Поскольку невозможно в деталях познакомиться с мнениями древних индусов о своих посвящённых мудрецах, доктрина может быть изложена лишь с относительной точностью. С момента возникновения самоосознающей жизни в мире всегда существовала Иерархия Адептов, состоящая из должным образом посвящённых жрецов-философов, которые служили «руками и ногами» Адепта-царя. Структура иерархии аналогична устройству собственно космоса, и через своих посвящённых Великая школа пронизывает человеческое общество наподобие артериальной системы. Основное назначение Адептов-Учителей состоит в посвящении человечества в величайшие таинства. Плотский человек, познавая мистерии и очищаясь от телесных ограничений, сможет возвыситься до воссоединения со своей божественной природой. Мысль эта красной нитью проходит в заключительных строках «Золотых Стихов», приписываемых Пифагору.

Такого рода освобождение становится возможным, если овладеть семью эзотерическими гуманитарными и естественными науками, ключи к которым, как говорят, хранятся у царя-брахмана. Подобно египетскому иерофанту, т. е. толкователю таинств, носившему «ключи от царства», индусский мудрец является хранителем семи толкований, посредством которых можно «открыть» великие Писания. Возможность достижения адептства следует рассматривать как неотъемлемое право первородства всех человеческих существ. Путь ученичества ведёт через мудрых к собственной мудрости. Искатель истины — это прежде всего ученик человека, обладающего глубокими знаниями, который, однако, и сам может стоять на одной из низших ступеней иерархии. По мере развития таланта студент продвигается вперёд, а взращиванию его духовных способностей обеспечивается надлежащее руководство. Как тело, развиваясь, переходит от младенчества к детству, от детства к юности и от юности к зрелости, так и невидимый внутренний человек должен дойти до зрелости, или до совершенства, следуя законам Бога и подчиняясь законам Природы. Ступени ученичества соответствуют степеням духовной зрелости. Когда внутреннее «я» оказывается должным образом и в достаточной степени просветлённым, ученика можно считать готовым к официальному посвящению в Великую школу. Как ученик он смотрит будто сквозь тусклое стекло, а как посвящённый он обладает видением лицом к лицу.

Связанная с посвящением символическая система торжественных мистерий античности разъясняет механизм процесса посвящения. У новичка проверяются характер и темперамент, у ученика — одарённость и умственные способности. Если окажется, что он обладает всеми необходимыми качествами, его талант развивается и усиливается. Если же его подготовленность сочтут недостаточной, ему советуют вернуться в общество и продолжить подготовку. Ритуальные драмы раскрывают тайну героической души и завершаются воскрешением из мёртвых. Вновь посвящённому сообщают, что он является персонификацией великого процесса, непрерывно протекающего вокруг и внутри него. Став посвящённым, он приобретает право называться «дваждырождённым». Впоследствии он становится одним из того философского племени, которое символизируется в Индии брахманом — человеком, рождённым дважды.

Как посвящённый он обладает определёнными привилегиями, подчиняется некоторым ограничениям и может прилагать дальнейшие усилия в своём стремлении достичь адептства. И если ему это удаётся, он переходит от почётного к активному членству в иерархии, и при этом перед ним открываются несколько возможностей выбора. Все они связаны с путями служения, и сделанный им выбор определит его будущий жизненный путь. Мистик сердцем познаёт реальность эзотерической традиции, а посвящённый открывает её посредством собственного разума. И только Адепт пребывает в средоточии тайны, отождествлённый с нею и предназначенный исключительно для её раскрытия через свой достигший совершенства организм. В каждой из школ индийской философии частностям даётся различное толкование, при том, что все они признают Свет Вед и Иерархию Риши, управляющих распространением эзотерической традиции.

Вряд ли в данной работе целесообразно подробно останавливаться на отличающихся большим разнообразием заключениях специалистов в отношении распределения эзотерических школ в настоящее время, мест, где они находятся, или личностей их учителей и учеников. По всем этим вопросам до сих пор ведутся бесконечные споры, а многочисленные секты выдвигают весьма сомнительные свидетельства в поддержку собственных притязаний. Искатель истины должен научиться умению различать, которое он сможет приобрести, не полагаясь на советы посторонних, а развивая способность суждения. Достаточно процитировать вечно действенную герметическую аксиому, которая гласит: «Когда ученик готов, находится и Учитель». Великие арийские Адепты раскрыли этой расе всю мудрость, какая только необходима, чтобы привести искреннюю душу к ногам Учителя. И отнюдь не отсутствие знаний, а недостаточная преданность и нежелание человека терпеливо выполнять упражнения, ведущие к самосовершенству, — вот что мешает профану достичь ступеней храма.

Риши — это Адепты древности. Доктор Бак называет их «истинно Величайшими и Совершенными Учителями», то есть, пользуясь терминологией масонов, он признаёт их как чудных светочей Великой Ложи древних времён. Эти мудрецы-праведники, как утверждают, не умерли, а, завершив на данное время свою работу, удалились в «леса», чтобы вести там жизнь погружённых в медитацию аскетов, ожидая, когда Владыка призовёт их продолжить свою работу. Существует легенда о том, что они останутся в лесах до прихода следующего аватара, а когда пробьёт час, они поднимутся и, встретив его, соберутся вокруг и в глубоких долинах или на вершинах гор станут охранять свою Ложу. Ришам предписано оставаться с человечеством и оберегать расу в течение тех периодов, когда Всевышний погружён в медитацию. Они — слуги Всевышнего и содержат в порядке его дом до того момента, как он, вернувшись, благословит их и обратится к ним со словами: «Вы прекрасно со всем справились, добрые и верные слуги».

Буддизм перенял иерархию Адептов вместе с её величественной структурой, и в буддистских произведениях можно найти более ясное изложение Доктрины. Этот вопрос будет рассмотрен в разделе, посвящённом передаче традиции адептов через буддизм. Невидимое Правительство Мира с его Адептом-царём и кругами Адептов, посвящённых и учеников задаёт нравственный тон восточному образу жизни. Согласно индусскому мистику, в природе не бывает случайностей. Жизнь разворачивается в соответствии с величественной программой. Человечеству неизбежно уготована высокая судьба; несчастья и трагедии принадлежат к миру призрачных явлений. Неразрушимое «Я» в каждом человеческом существе неизменно растёт, а превратности преходящего существования подобны испытаниям мистерий, проверкам на мужество и целостность. Ничто реальное не может быть разрушено; ничто нереальное не может сохраниться. Над тем, что представляется несправедливым, стоит всепобеждающая сила правоты. Не может быть никаких сомнений относительно Провидения, никакого страха перед будущим, никаких напрасных сожалений о прошлом. Невидимое Правительство охраняет и руководит, и курс его точен. Между трудными для понимания невидимыми причинами и видимыми следствиями, в которых также трудно разобраться, присутствует великое откровение Вед. Между богами и людьми пребывают излучающие яркое сияние Риши, учителя и посланцы Царя-Адепта. Они — подтверждения реальности веры. Столь благородная доктрина, столь осознанная убеждённость должны дать замечательный результат. Те, кто приняли её сердцем и поняли умом её обоснованность, могут с надеждой смотреть в лицо грядущим вечностям.

Гора Меру

Брахманизм, реформированный с философской и религиозной точек зрения Буддой и его архатами, распространился по всему огромному азиатскому континенту и соседним регионам. Несмотря на то что гора Меру, или Сумеру, не фигурирует в Ригведе, краткое упоминание о ней, встречающееся в «Рамаяне», наводит на мысль о том, что предмет должен быть знаком читателю. Весьма подробно эта тема раскрывается мудрецом Парашарой во второй главе второй книги «Вишну-пураны». В пуранической литературе вообще детально излагается концепция мировой горы, и многочисленные секты, унаследовавшие традиции, импровизировали на эту тему.

Пытаясь создать географию, которая физически согласовывалась бы с их космическими гипотезами, древние арии схематически изображали землю плоской и ограниченной замкнутой цепью гор. В кольце гор располагались концентрически чередующиеся зоны суши и воды. Это описание напоминает рассказ Платона об Атлантиде. В центре гор и морей находится Джамбудвипа, обитаемая земля. Это остров дерева джамбу, дерева мира, дававшего богам сому — напиток бессмертия. Корни дерева джамбу уходят в подземный мир Ямы, а вершина поднялась так высоко, что отбрасывает тень на Луну. Крона дерева джамбу раскинулась в небесном царстве богов, а его ствол служит поддерживающей осью вселенной. Эту концепцию можно узнать в авестийском «древе всех начал»[20]; тот же символизм возникает в Европе в виде Иггдрасиля, мирового ясеня из скандинавской мифологии.

Джамбудвипа по форме напоминает распустившийся цветок лотоса, его лепестки представляют собой обитаемые континенты, а середина взметнулась огромной выпуклостью, давая пристанище божествам. В пуранах описывается, как гора Меру, столп, или ось мира, поддерживающая и объединяющая три аспекта существования — небеса, землю и ад, возвышается посреди Джамбудвипы. Вершина Меру есть небесная земля в форме круглого плато, окружённого, в свою очередь, холмами. Над Меру поднимаются одна за другой сферы, расширяясь в духовной значимости и образуя небесный двойник расстилающегося внизу земного мира. Вершину Меру венчает град Брахмы, и многочисленные горы выступают на её поверхности подобно тычинкам из основания лотоса. Джон О’Нейлл полагает, что Меру означает «центральный», или «основной», подобно латинскому «medius» или староирландскому «medon». К тому же, кажется, здесь есть скрытый намёк на молодое деревце, вероятно, подразумевающее ось. Он считает, что корень «Brahm» — «Брахм» — означает «вращаться», «кружиться», и выдвигает предположение о том, что и в слове «Иггдрасиль» заключён тот же скрытый смысл. В великом финском эпосе «Калевала» ветви вселенского дуба загораживают свет с севера. Сказка о Джеке и бобовом стебле, особенно в русском варианте, является одной из форм изложения концепции мирового древа.

Во всех системах мироздания, включённых в космическую схему, есть своя гора Меру. Уже в 1808 году Дж. Д. Паттерсон в «Исследованиях Азии» поместил Меру на Северном полюсе, а Ленорман согласился с Ренаном в том, что эта идея уже возникала в древнегреческом мифе о Меропе. В японском буддизме Меру встречается как Сюми (Shumi) или Сомэйро (Someiro); оба названия эквивалентны Сумеру, т. е. центру вселенной. Это то же самое, что и гора Эльбурс (Alburz) у парсов. Меру сравнивается с колоколообразным дхатурой (плод), сладким на вкус и погружающим в сон, и с лотосом, жемчужиной Джамбудвипы, или культом золотой яблони жизни, также находящейся в центре «драгоценной Индии»[21].

Мудрец Парашара подробно описал мировую гору. Его рассказ в основном сводится к следующему: в сфере яйца Брахмы вращаются планеты. В самой середине яйца находится поддерживаемый эфиром земной шар — носитель высшего могущества Брахмы, представляющего по своей природе независимую силу. В земле есть семь пустот, обиталищ змеев и демонов. Золотая гора Меру проходит через середину земного шара и выходит на поверхность с двух сторон. На её верхнем конце располагаются Индра, боги и мудрецы. На её нижнем конце подобным же образом находят пристанище демоны. Гору-ось окружает со всех сторон великий океан, разделяющий, словно пояс вокруг земли, полусферы богов и демонов. Со всех сторон от Меру располагаются острова или континенты, вытянувшиеся подобно лепесткам перевёрнутого лотоса. В обоих направлениях от Меру посреди неба неподвижно стоят две Полярные звезды. Пещеры под Меру — это паталы, и в этих таинственных местах блуждают прелестные дочери дайтьев и данавов, пленяя даже самых строгих. Ниже семи паталов находится исходящее из самой тьмы ложе Вишну — Шеша. Это огромный змей с тысячью голов, каждая из которых отмечена мистическим знаком свастики. Именно на этом змее Вишну спит на протяжении периодов творения, и на многочисленных головах змея покоится мир.

На рис.: Гравюра на дереве с изображением вселенской горы (Япония, XVII век).


Из индийской литературы очевидно, что Меру находится на полюсе, поскольку определённо утверждается, что в месте её расположения градусы широты не имеют значения. Пещеры под горами относятся к семи телам планетарных глобусов. Под паталами располагаются отделения Нараки, двадцать одна часть ада. Солнце освещает все уголки поверхности Джамбудвипы, за исключением вершины Меру. Солнце движется вокруг мира таким образом, чтобы Меру всегда оставалась справа от него; следовательно, в то время как в южных краях царит день, за Меру — ночь. В «Исследованиях Азии» приводится индусский зодиак. Во внешнем круге представлены зодиакальные знаки; во втором круге — планеты и точки пересечения орбит. В центре находится земля, окружённая великим морем. На ней высится гора Меру, увенчанная лучезарным двором Брахмы. Приблизительно такова признанная классификация индусской космогонии, и очевидно, что она вдохновлена формой лотоса. Шесть сидящих на склонах Меру фигур, возможно, являются Риши в состоянии медитации.

Есть несколько различных подробных описаний горы Меру, и одно послужит тому, чтобы показать направление символизма. Высота Меру составляет восемьдесят четыре тысячи йоджанов[22]. Вершина горы в диаметре больше её основания, так что она напоминает семенную чашечку земного лотоса. Меру разделяется на три пика, на которых располагаются три священных града. Под ними находятся восемь городов, в которых пребывают регенты восьми направлений пространства. На самой высокой вершине раскинулся огромный град Брахмы, окружённый рекой Ганг. В «Бхагавате-пуране» эта священная река протекает через большой палец левой ноги Вишну. В «Вайю-пуране» эта река просто стекает с лунной сферы и не имеет отношения к Вишну.

Рис. ниже: Индусский зодиак. Планеты и созвездия сгруппированы вокруг земли, окружённой океаном. Посреди земли возвышается Меру, на вершине которой растёт Древо Жизни.


У святой горы четыре склона, которые обращены к главным сторонам света и имеют разные цвета: красный — к северу, жёлтый — к югу, белый — к востоку и тёмно-коричневый или чёрный — к западу. Четыре реки берут начало в одном источнике, находящемся под ногой Вишну на месте Полярной звезды. Они разделяются на вершине Меру и вытекают из зева коровы, слона, льва и коня. Реки орошают четыре области, в которых растут четыре древа жизни для различных человеческих родов (буддисты, кстати, признают только одно древо жизни). На вершине Меру живёт Индра со своим женским аспектом Индрани. На той же самой золотой горе, иногда называемой Кайласой, обитает Шива. Сумеру, Маха-Меру, Кайласа, Калайя и Суралайя — всё это названия одного и того же небесного пика.

В пышных чертогах на вершине и склонах Меру живут семь богов — главы небесной сферы. Они, по-видимому, умножаются или проявляются на различных уровнях святости как Риши, Септариши, Махариши, Ману или Муни. У Меру есть пара, или адский двойник, Ку-Меру. Он находится на крайнем юге и, вероятно, означает Южный полюс с его асурами, или злыми духами. Демон Асмодей бежал на юг. Ариман проделал в земле проход, и нечестивцы падали в него вниз головой, оказываясь в южной преисподней вверх ногами. По убеждениям халдеев, двенадцать южных дополнительных зодиакальных созвездий имели власть над мёртвыми. В египетской мифологии самая северная часть земли поднималась, пока не коснулась небес. На южной оконечности земли была другая гора, где обитали боги юга. Это были божества Аменти, пребывавшие на перевёрнутой территории, или в противоположном мире.

Как гласит предание, Индра, старинный индусский бог ветра и неба, лишился на некоторое время своего царства в пользу асуров, звёзд Северной полусферы, находившихся под властью Ямы, у которого был двор в Южном полярном круге. Индра и суры (добрые духи) правили из Северной полусферы. Метрополия Меру является Олимпом Индры, горой золотых россыпей. Индра соответствует римскому Юпитеру. Он сидит во главе небесного отряда, который размещается на вершине Меру. В пределах Меру находится самодвижущаяся колесница богов. Там пребывает четырёхликий Брахма, а также величайшие из тех, кто знают Веды, великие боги и боги, занимающие более низкое положение. Двор Брахмы составляет весь земной мир. Тысячи великих богов пребывают при этом прекрасном дворе. Там обитают и брахмариши, мудрые и замечательные учителя.

У дерева-оси мира есть три слоя, каждый из которых называется корой. Наружный слой — это Брахма, второй — Вишну и внутренний — Шива. Плавающий на воде лотос является эмблемой мира. Стебель выходит из пупка Вишну, спящего на дне океана, а цветок — это колыбель Брахмы для человечества. Меру включена в символику воспроизводства, олицетворяя мужской принцип. Считалось, что мир имеет сходство с символическим лингамом, которому до сих пор поклоняются приверженцы Шивы. Следовательно, зародыш является не только Меру, но и лингамом. Лепестки и тычинки — это горы, которые окружают Меру и к тому же являются символом йони.

В индусском искусстве бог Шива изображается в своём земном раю, Кайласе, находящемся на вершине одного из многочисленных пиков удивительной и таинственной горы Меру. Слово «Кайлас», или «Кайласа», возможно, имеет тибетское происхождение и является названием горы в Тибете к северу от священного озера Манасаровара. Этот пик достигает высоты примерно в 6700 метров, а формой в общих чертах напоминает индусский храм с удалённой конической верхней частью. Это известное место паломничества индусов. После заключения лхасского договора[23] западный Тибет стал открытым для народа Индии. Как индусы, так и буддисты торжественно совершают паломничество и обходят гору кругом. Это путешествие занимает в среднем три дня. Ритуал, конечно, чисто символический, и гора Кайласа просто олицетворяет недоступную Меру.

Согласно восточной эзотерической традиции, Меру находится на Северном полюсе аурического поля земли. На самом деле это вовсе и не гора. Она обозначает интеллектуальный фокус сил, которые правят и поддерживают планету. Ниже Меру располагаются сферы иллюзии, семь слоёв магнитного строения земли. Среди них, подобно острову, находится физический земной шар со своими континентами. Считается, что магнитный полюс планеты расположен непосредственно под Меру. Когда во время великих геологических процессов полярные шапки планеты отвердели, они образовали континентальные зоны, которые постепенно вытягивались в направлении экватора. Первые застывшие участки назывались Священными Островами, или Нерушимыми Землями. Северный остров соответствовал тому месту, которое теперь занимает огромная пустыня Гоби, и именно там были порождены первые живые существа. Обитавшие в небесном «надземелье» боги спустились на полярную шапку, названную «короной матери-земли». Создания, которым надлежало заселить планету, эволюционировали на магнитном плане раньше, чем возник физический земной шар. Когда планета уже была в состоянии сохранять физические формы, эти существа сошли на неё, чтобы стать основателями рас и родов.

Иерархия обитает на горе Меру. Божества, ответственные за руководство земным миром, собираются на совет в её огромном дворце для приёмов подобно богам-олимпийцам древних греков. Здесь же собираются риши-люди, великие мудрецы, служащие орудиями Царя Мира. Эта концепция планетарного правительства находит отражение внизу, превращаясь на земле в великую школу Адептов и Посвящённых. По аналогии со строением человека Меру соответствует разуму с его возможностями, а земной носитель разума — мозг — аналогичен формальному объединению Адептов, которое является Невидимым Правительством земли. От мозга исходят импульсы, контролирующие физическое тело и управляющие им, но источником этих импульсов является не мозг, а осеняющий его разум. Меру, планетарный разум, связана с великим солнечным орденом, или Иерархией, через тридцать два порядка высших существ, которые восходят к единению с сознанием Солнца. Как сам разум является атрибутом сознания, его распространением в более высокие субстанции мира форм, так и Меру расположена в той точке планеты, в которой духовная и материальная субстанции встречаются и создают нейтральную зону.

Символизм индусской географии, подобно Птолемеевой геоцентрической системе мира, является верным на его собственном плане, даже если кажется, что он нарушает современную гелиоцентрическую концепцию структуры солнечных систем. Именно земной элемент, или субстанция, а не планета помещён в центр аурического поля реальных, но невидимых энергий. Спуск богов с Меру эквивалентен вхождению сущности в тело в момент воплощения. Те же самые процессы повторяются на всех планах существования. Меру играет важную роль в традиции Адептов, потому что с её помощью объясняется нисхождение божественной мудрости в тайну зарождения. Религия мудрости не приемлет веру в то, что человек создаёт в самом себе просто под влиянием окружающих обстоятельств универсальные знания, необходимые для его защиты. Как жизнь входит в форму, чтобы стать личностью, так и Вселенская Истина нисходит в эту личность, когда организация последней становится достаточно совершенной и личность — просвещённой. Та же самая процедура, с помощью которой архат, превращаясь в подходящий приёмник, достигает идентичности с мировым сознанием, объясняет, каким образом Свет Вед, создав сначала планетарный разум (Меру), струится сквозь него, подобно небесной реке, и стекает четырьмя потоками, чтобы оросить равнины Джамбудвипы.

Таким образом, Меру представляет собой архетип грядущего мира и позднее ассоциируется с Майтрейей Буддой. В конечном итоге модель Меру будет отпечатана на всей социальной структуре человечества. Пока же, однако, эта модель отражена в школе Адептов, являющейся зародышем, или семенем, Меру. Школа раскрывается подобно символическому лотосу и распространяет своё могущество по всему миру, а её золотым сердцем является Чанг Шамбала северных буддистов. Это столица Адептов, находящаяся непосредственно под райской обителью богов. В Индии считается, что Совет Адептов происходит в Гобине, отдалённом святилище, расположенном в неприступной пустыне Шамо, или Гоби. Гобина стоит на выходящем на поверхность пласте азойской[24] горной породы, которая представляет собой старейшую материальную субстанцию земли. Этот выход пласта и есть Нерушимая Земля. Он несёт на себе первые отпечатки ног богов. Следовательно, Гобина является земной Меру, центром великих систем школ мистерий.

Расы и виды разворачиваются в соответствии с географией концепции Меру, а через них Правительство Мира медленно, но неизбежно совершенствуется. Меру есть печать, и земля обнаруживает на себе и внутри себя оттиск этой печати. Это, естественно, не место, а состояние сознания. Однако даже у сознания есть свои размеры и обиталище. В высшей степени символичные описания Меру ничуть не более удивительны, чем аналогичные рассказы о Новом Иерусалиме. Святой город божественного откровения, подобно обители индусских богов, имеет квадратную форму, омывается рекой жизни, освещается светильником (светом Бога), а в нём растёт дерево, предназначенное для врачевания народов.

Градом Божьим Святого Августина является Сумеру, а град зла этого доброго святого, который он называет Вавилоном, — не что иное, как Ку-Меру, или Южный полюс. Эта доктрина пришла из Египта, но, как признавали сами египтяне, первоначально она была занесена из Индии.

Аристотель придавал особое значение распространённой практике персонификации вселенских энергий и сил, создающей на этом пути пантеоны божеств. Вся концепция Меру является таким процессом олицетворения мировых посредников в целях интерпретации и объединения в различные сочетания принципов, которые сами по себе являются слишком абстрактными, чтобы их можно было понять.

Взойдя по лестнице планетарных зон, Святой Иоанн подошёл к маленькой дверце в небесной стене. Войдя в неё, он оказался в величественном духовном чертоге по ту сторону небес. Расширив толкование по примеру Св. Иоанна, можно сказать, что Меру — это не только гора на полюсе, а ещё и небесная земля, которая охватывает земную. По этой причине индусы утверждают, что зарождение физического мира происходило в утробе Меру. Таким образом, планета представляет собой эмбрион, плавающий в амниотической жидкости[25] и окружённый маточной оболочкой неба.

В индусской астрономии все планеты пребывают в эмбриональном состоянии. Действительно родились только Солнца. Описание находящейся под Меру преисподней со всеми её пещерами и туннелями относится к земле как к физической планете и к её эфирной оболочке. Как ещё не родившееся дитя получает питание от энергий его родителей, так и ещё не рождённая планета поддерживается жизненной силой Меру, которая её окружает. Великая школа повторяет этот процесс на более низком уровне. Её назначение заключается в том, чтобы довести находящееся в эмбриональном состоянии человечество до момента рождения во чреве мистерий. Человек рождается тогда, когда дух мудрости в нём достаточно окрепнет, чтобы обеспечить ему личный контакт с источником вечной жизни. А до той поры боги питают его через Адептов.

Парашара

История рождения Риши Парашары изложена в Адипарве[26] «Махабхараты». Она проходит через несколько глав, начиная со 178-й. Отцом мудреца был Шактри, сын Риши Васиштхи. Некогда жил царь по имени Калмашапада. Этот царь был страстным охотником и однажды, будучи в лесу, повстречался с Шактри, человеком высокой души и самым старшим из ста сыновей (учеников) Риши Васиштхи. Царь приказал мудрецу Шактри сойти с пути, чтобы дать ему пройти по узкой тропинке. Шактри ответил кротко и любезно: «О великий царь, вот мой путь. Это путь извечной религии. А согласно всем заповедям религии, царю надлежит уступать дорогу брахманам».

Возник спор. Царь требовал, чтобы его приказание было исполнено, а праведник отказывался уступить. В конце концов Калмашапада ударил святого плёткой. Мгновенно придя в ярость от такого применения физического насилия к святому лицу, Шактри проклял царя, объявив, что в тело Калмашапады войдёт злой дух и что отныне он будет каннибалом, блуждающим по земле и пожирающим человеческое мясо. Повинуясь проклятию Шактри, ракшаса по имени Кинкара вселился в царя, и тот пришёл в ужасное отчаяние и лишился рассудка. Позднее, изводимый злым духом, который обитал в его плоти, царь, скитаясь, случайно столкнулся с Шактри в уединённом месте. Он крикнул святому человеку: «Коль скоро ты наложил на меня это исключительное проклятие, то я начну жизнь людоеда с того, что съем тебя». Так сумасшедший царь убил Шактри и жадно проглотил его, подобно тому, как тигр пожирает свою добычу.

Впоследствии Адхрисанти пришла к своему свёкру, Риши Васиштхе, и поведала ему: «Я — Адхрисанти, жена Шактри! Я воздержанная женщина, исповедующая аскетизм». Потом Адхрисанти сказала Риши, что носит во чреве дитя, зачатое Шактри. Старый Риши очень обрадовался, потому что это должен был быть ребёнок его рода, а посему он отвёл женщину в своё уединённое жилище. Однажды Васиштха увидел бродящего в уединённом лесу царя Калмашападу. Он приблизился к помешавшемуся правителю и окропил его водою, освящённой святыми молитвами. Тут же к царю вернулся рассудок, и он приветствовал Риши такими словами: «О высокочтимый Риши, я твой ученик. Поведай мне, чего ты сейчас желаешь и что я должен исполнить». Риши повелел ему вернуться в его царство, править мудро и руководствоваться Ведами.

В приюте отшельника Адхрисанти произвела на свет сына, родившегося Учителем Вед. Ребёнок считал своим отцом Риши Васиштху, но мать, не желая, чтобы её сын обманывал самого себя, рассказала мальчику всю историю смерти Шактри. Вот так и случилось, что юноша, которому суждено было стать известным миру под именем Парашары, затаил в сердце смертельную обиду на ракшасов. Став взрослым, Парашара произнёс таинственные заклинания, с помощью которых решил уничтожить всех ракшасов. Эти демоны относятся к тому же классу, что и кабиры египтян и титаны древних греков.

Согласно легенде, древние народы Атлантиды разделялись на две группы: тех, кто сохранял внутреннюю связь с божественной силой, и остальных, лишившихся внутреннего зрения и посвятивших себя осуществлению материальных устремлений. Ракшасы были потомками последней группы, и в индусских писаниях они представляют собой примитивные создания более низкого порядка, которые противостояли ришам, преподававшим более прогрессивные и цивилизованные нормы нравственности. В более широком смысле эти демоны, или злые духи, были просто животными инстинктами и наклонностями, пытавшимися одержать победу над вдохновенными служителями Вед. Следовательно, ракшасы как некая группа были и остаются персонификациями атавистического порядка, или обращением к более примитивному типу и возрождением этого типа или его характерных черт на более поздних и более высоких уровнях развития культуры.

Парашара сидел перед тремя ярко горевшими огнями, и его собственное тело казалось четвёртым огнём. Языки пламени поглощали бесчисленных злых духов, молодых и старых. Чтобы положить конец этому ритуалу уничтожения, к Парашаре подошёл великий и великодушный Риши Атри с четырьмя другими мудрецами, и Риши Пуластья произнёс: «О Парашара, спокойствие — твоя высшая добродетель; так блюди спокойствие… О сын Васиштхи, то, что случилось с твоим отцом, произошло с ним из-за его же собственного проклятья. Шактри был взят на небеса по его же вине. О Риши, никакой ракшас не мог проглотить твоего отца; он сам подготовил свою смерть… Откажись от этого жертвоприношения. Пусть оно завершится».

Тогда Парашара отбросил зажжённые им огни и забросил их так далеко, что они упали в огромном лесу к северу от Гималаев, и эти огни можно увидеть там и по сей день. Благодаря покровительству мудрого Пуластьи и обладавшего божественно глубокими знаниями Васиштхи, Парашара, на которого снизошло просветление и который освободил своё сердце и разум от жажды мести и раскаяния, получил представления, позволившие ему создать Вайшнава или Вишну пурану, состоящую из десяти тысяч стансов. В «Вишну-пуране» ученик Майтрейя, кратко перечисляя ряд рассказчиков части «Бхагаваты», утверждает, что эта первая пурана была передана ему его гуру Парашарой, как того пожелал Пуластья.

Риши Пуластья был одним из тех, кого называли «рождёнными разумом сыновьями Брахмы». Согласно одной из версий, Пуластья произошёл из уха Брахмы. Рассказывают, что у патриарха Дакши было двадцать четыре дочери. Одна из них, по имени Прити, что означает «привязанность», стала женой Пуластьи. Этот Риши был отцом Вишравасы, а тот в свою очередь отцом Раваны, царя Ланки, который встречается в качестве отрицательного героя в «Рамаяне». Пуластья ездил в колеснице Солнца как один из семи стражей в месяце мадху, или чайтра. В третьей книге «Вишну-пураны» риши текущего великого цикла (манвантары) описываются как потомки по прямой линии семи рождённых разумом мудрецов. В этом ряду Даттоли был сыном Пуластьи. Складывается впечатление, что цель заключалась в том, чтобы с помощью ряда загадочных имён указать на проявление в каждом цикле определённых божественных сил и атрибутов. Их список слишком сложен для подробного рассмотрения в настоящей работе.

Когда у божества возникала необходимость проявиться, оно всегда выбирало одно из семейств, происходивших от Риши. В «Вишну-пуране» Парашара так объясняет эту тайну Майтрейе: «В крита-югу Вишну в обличье Капилы и других (вдохновенных учителей), радеющий о благе всех созданий, снисходит как их мудрость. В трета-югу он держит в узде нечестивых, выступая в обличье вселенского государя (некоего Чакравартина), и защищает три мира. В двапара-югу он в роли Ведавьясы делит одну Веду на четыре части и разбивает её на бесчисленные разделы; а в конце кали-юги (или четвёртого века) он появляется как Калки[27] и возвращает греховных на путь (нравственности). Таким образом вселенский дух сохраняет, создаёт и наконец разрушает весь мир».

Упомянутые здесь века являются югами, или четырьмя периодами времени, на которые разделён каждый цикл. В кали-югу Вишну появится как Калки, аватара на белом коне. Ссылаясь на написанную в форме диалога «Вишну-пурану», Е.П. Блаватская писала, что Парашара, арийский Гермес, давал наставления Майтрейе, индийскому Асклепию.

На рис.: Калки — аватара Вишну с Белым Конём (по рисунку индийского художника).


Даты жизни Парашары указываются по-разному, но считается, что он жил между XIV и VI веками до н. э. Подобная неопределённость, возможно, обусловлена тем, что этим именем называли нескольких людей, выступавших составителями или интерпретаторами «Вишну-пураны».

Божество покажется в обличье или в сопровождении белого крылатого коня с дивной сбруей. Конь изображается с поднятой левой ногой, но когда он опустит её на землю, нечестивые и грешные понесут наказание. Не является ли этот белый конь таинственным конём Муз, Пегасом, который возникает как некий важный символ во время происшедшей в XVII веке реставрации эзотерической доктрины в Европе?

Шесть систем

Профессор Макс Мюллер в предисловии к своей монографии о школах индийской философии особо упоминает о своём восхищении честностью, пронизывающей эти системы. Описывая древних мудрецов и их доктрины, он заявляет: «Если они — идеалисты, доходящие даже до нигилизма, то так и говорят, и если они считают, что вещественный мир нуждается в реальном, хотя и не обязательно видимом или осязаемом субстрате, то ни в коем случае не боятся говорить об этом. Они честные идеалисты или материалисты, монисты или дуалисты, теисты или атеисты, потому что их благоговение перед истиной сильнее их благоговения перед чем бы то ни было ещё».

Школы, которые развились на основе огромного количества священных книг и комментариев к ним, называются ведантой, пурва-мимансой, санкхьей, йогой, ньяей и вайшешикой. Термин «миманса», связанный с названием каждой школы, означает «исследование», или «метод изучения откровений великих учителей». И хотя все шесть систем не совсем сходятся во взглядах, их принято считать по существу взаимодополняющими. Индолог же считает, что эти исследования образуют эволюционную последовательность и каждая школа развивает или раскрывает главную концепцию. Каждая школа имеет собственные метафизические, религиозные и философские предписания.

Считается, что ведический период индийской философии продолжался с 1500-го по 600 год до н. э. В течение этого времени индийские системы проходили ритуалистические, теологические и спиритические этапы, почти всегда присутствующие на начальной стадии развития этической культуры. Эпический период продолжался с 600 года до н. э. до 200 года н. э. и отмечен преобразованием религиозной концепции. К эпическому периоду относится возникновение двух важных вероучений: джайнизма и буддизма. В этих школах приоритет принадлежал философским воззрениям, породившим то, что получило название идеалистического материализма. Период формирования и развития шести систем начался около 200 года н. э., и школы, возникавшие в этот период, продолжали пользоваться заметным влиянием.

Каждая из шести систем связана с именами, жизнями и учениями прославленных мудрецов и святых. В большинстве случаев исторические сведения скудны и составить их жизнеописания трудно; но считалось, что основоположники обладали выдающимися способностями и силами. В соответствии с определением слова «адепт», знаменитые люди, раскрывшие систему, имеют право быть причисленными к посвящённым учителям восточной мудрости. Существует странная путаница с использованием имён, под которыми несколько личностей становились продолжениями или проявлениями друг друга. Так как учитель всегда отождествляется со своей миссией и доктриной, которую пропагандирует, то возможно, что при упоминании ряда мудрецов подразумевается происхождение школы.

Система веданты основана на сутрах Бадараяны. Об этом учителе известно очень мало. Его считали святым, и он является одним из нескольких учёных древности, чей авторитет не уступает авторитету оригинального труда. Философию веданты можно кратко сформулировать следующим образом: «Нет ничего достойного обретения, нет ничего достойного наслаждения, нет ничего достойного познания, кроме одного Брахмана, ибо тот, кто знает Брахмана, есть Брахман». В данном случае термин «Брахман» означает «абсолютную реальность». Мокша, или вечное блаженство, есть освобождение от тирании внешних оболочек, которые беспрестанно меняются или переходят от настоящего состояния к будущему. Майя — это не материальная иллюзия, а выражение относительности как отличия от реальности. Просветление — это принятие, переживание того, что душа неизменно составляет единое целое с реальностью. Покров иллюзии — это принятие того, что менее значительно, чем Брахман. Цель нравственной дисциплины — не победа добра над злом или разгадка тайны бытия, а всего лишь переживание реальности как завершённости в Брахмане.

Мудрец Джаймини органично связан с появлением пурва-мимансы как текста, за который он несёт личную ответственность. Не будучи по существу философской доктриной, пурва-миманса превратилась в общую систему, занимавшуюся раскрытием сути долга (дхармы). Слово пурва означает «предшествующий», а название школы может быть переведено как «более раннее исследование». В этой школе отсутствуют какие бы то ни было указания на то, что мир нереален или что индивидуальные души всего лишь непросветлённые осколки целого. Выполнение долга состоит в соблюдении ряда обычаев, большей частью ритуальных, включающих добродетельные и этичные поступки. Сама жизнь считается ритуалистической, и каждый поступок, совершённый человеческим существом, где-нибудь или когда-нибудь производит соответствующий результат. Таким образом, спасение души оказывается следствием причины, приводимой в действие искателем истины.

В санкхье имеются свидетельства заимствования из доктрин веданты, йоги и ньяи. Развитие во всех его формах — это высвобождение в проявленное состояние скрытых потенциальных возможностей. По-видимому, здесь подразумевается, что за проявлением скрывается в ожидании высвобождения беспредельная сила. Человеческие души обособлены и индивидуальны, и освобождение есть свобода от пракрити (природы). Систему санкхья можно охарактеризовать фразой «свобода через распознавание». Человек обретает своё истинное место в модели вселенной путём осознания наличия высших качеств. Он должен усердно добиваться спасения, даже если по существу неразрушим. Разумное «я» является наблюдателем и остаётся им до тех пор, пока не поглощается вещами видимыми, слышимыми или допускаемыми на основании доказательств, предоставляемых органами чувств и способностями. Пракрити деятельна и изменчива, а пуруша (Я) озаряет объективную реальность изнутри и, следовательно, может быть единственным свидетелем. Практически санкхья учит тому, что неоплатоники называли «победой Я над обстоятельствами».

По индийскому преданию, создателем системы санкхья был Капила. Точных сведений о нём нет, но, по-видимому, это была историческая личность. Поскольку буддизм обнаруживает зависимость от его учений, то он жил, вероятно, до середины VI века до н. э. Существует множество легенд о жизни Капилы, но все они запутанны и противоречивы. Буддийское учение связывает имя Капилы с городом Капилавасту, местом рождения Будды Гаутамы. Возможно, в этом заключен тонкий намёк на происхождение буддийской доктрины.

О сохранившихся трудах Капилы ничего не известно. Те же, на которых имеется его имя или имена, приписываемые ему, похоже, относятся к более позднему времени. Он вспоминается главным образом как олицетворение философской концепции. Имена Капилы и Патанджали соединяются, обозначая источник философских школ санкхьи и йоги. Параллельное существование систем Капилы и Будды дало повод к появлению старинного выражения: «Если Будда знал закон, а Капила нет, то что есть истина? Если оба были всеведущими, то как же они могли иметь различные взгляды?». Профессор Мюллер не был внутренне убеждён, что Будда заимствовал что-либо из философии санкхьи. Индийские же учёные склонны не соглашаться с этим выдающимся германским ориенталистом.

Есть указание на атеизм Капилы. Он, как считают, утверждал, что нет никаких логических доказательств существования единого Бога. К тому же он пропагандировал учение о перевоплощении, а Патанджали выдвигал доводы против него в связи с признанием существования Верховного Существа, обычно называемого Ишварой, Владыкой. В «Бхагавата-пуране» ясно указывается, что Капила возродил санкхью. Это, вероятно, означает, что какая-то часть доктрины существовала до него. Подобное уклонение от ответственности за создание системы мышления — обычное явление во всей индусской религии. Всё является возрождением, а истоки обсуждаются редко. Капилу признают основателем школы санкхьи, которая несомненно базировалась на более ранних традициях.

Лучшее определение системы йоги можно дать, сравнив её с учениями школы санкхьи. Патанджали приписывают авторство «Йога-сутры», но и в этом случае учитель также выступает только в роли возрождающего учение и составителя книги. Патанджали иногда называют Шешой, Божественным Змеем. Период его жизни отнесён ко II веку до н. э., но это неизбежно вызывало споры, если он действительно дискутировал с Капилой. Возможно, он был тем самым Патанджали, грамматистом, а может быть, и нет. Так как он жил и работал примерно за двести лет до рождества Христова, то это можно объяснить недоразумением. Человек, называемый Вьясой, — вездесущий составитель — подготовил комментарий к «Йога-сутре», но этот мудрец вряд ли мог быть Ведавьясой.

Первоначальная концепция йоги являла собой протест против тирании разума. Истинное приобщение к реальности обретается путём пресечения умственной деятельности и достижения состояния самадхи. Существует несколько йог, которые подходят людям с теми или иными интересами и склонностями. Преодоление пути обучения происходит посредством наложения ряда ограничений на объективную жизнь, тело и эмоциональные и умственные функции. Слово йога означает «слияние», но не обязательно идентичность с любым личным представлением о Божестве. Через переживание самадхи совершенная жизнь в духе и духа познаётся как трансцендентность всех объективных процессов. Йог достигает правильного восприятия вечных истин, по сути лишённого каких-либо признаков или атрибутов. Цель заключается в удержании сознания в недифференцированном Бытии.

Система ньяи сформировалась как единое целое, по-видимому, около 150 года до н. э. Её фундаментальное руководство, «Ньяя-сутра», было написано или составлено святым логиком Готамой, называемым иногда Акшападой, «зрячими ступнями», то есть тем, чей взгляд устремлён на собственные ноги. Не следует путать этого Готаму, или Гаутаму, с Буддой. Слово ньяя означает «логика», но обозначенная таким образом система не ограничивается тем, что вкладывается в это понятие на Западе, и раскрывается как законченная философская система. Ньяя признаёт четыре источника истинного знания: восприятие, умозаключение, аналогию и надёжное доказательство. Важнейшим из них считается умозаключение. Многое в разработке силлогизмов ньяи напоминает категории Аристотеля. Как и перипатетическая система, эта восточная школа избегает непосредственного изучения Бога, или Первопричины. Божество само по себе всемогуще и всеведуще, и эти качества поддерживают вселенную. Бог, однако, не имеет таких атрибутов, которые приводят к вовлечению его в цикл существования.

Правильность знания не является самоочевидной. Факт необходимо доказать, применив его на плане действия. То, что не оправдывает разумных ожиданий, не может считаться истинным. Таким образом сдерживается склонность к религиозной спекуляции, а непрагматические идеи или доктрины просеиваются через сито распознавания. Индивидуум является самопобуждающимся агентом, обладающим качествами, которые делают возможным достижение достаточности. Личность и тело представляют собой отдельные сущности, а внутренний мир обогащается приобретением знаний. Всё невидимое или выходящее за пределы убедительного определения подлежит познанию или открытию путём построения строго упорядоченных умозаключений. Неизбежный вывод будет правильным, если процессы его получения адекватны и не содержат ошибок. Неотъемлемой частью школы ньяи является индуктивная система, развитая позднее в европейской философии Фрэнсисом Бэконом.

Система вайшешики ассоциируется с именем Канады, «поедателя атомов». Имена Канада, Канабхакша, или Канабхудж, имеющие одно и то же значение, относятся, вероятно, к атомистическим спекуляциям этого мудреца и являются прозвищами. Канада создавал своё основное произведение, «Вайшешика-сутра», между II и IV веками нашей эры. Именно в космогонии этой системы излагается теория атомов. Вселенная проходит через периодические циклы творения и разрушения, или проявления и непроявления. В течение Ночи Брамы, или периода растворения, частицы, из которых состоят элементы, остаются отдельными и диссоциированными. Новое возникновение космоса есть результат соединения душ и атомов. Это слияние происходит, первоначально, в более разрежённых элементах, и процесс их соединения продолжается до проявления всех структурных форм. Растворение представляет собой обратный процесс. Полное уничтожение невозможно, поскольку все формы в конечном итоге разлагаются на атомы, а они неразрушимы.

Всеобъемлющая концепция, естественно, приводит к развитию последовательной этической концепции. Души человеческих существ индивидуальны, но вечны. Отделённые друг от друга, они рассеяны в пространстве, но всё же проявления способностей души — понимания, ощущения и действия — ограничены концентрацией в телесном. Определение атома становится также и определением «я» и формулируется как «нечто существующее, не имеющее причины и вечное». Основным принципом школы является анализ, направленный на открытие характерных особенностей мира. Индивидуальность рассматривается как признак и доказательство истинности концепции частностей.

По словам профессора Хириянны (M. Hiriyanna), «можно считать, что эти шесть систем распадаются на три пары: ньяя — вайшешика, санкхья — йога и две мимансы, так как члены каждой пары согласуются друг с другом либо по общему метафизическому мировоззрению, либо по исторической основе, либо по тому и другому» («Outlines of Indian Philosophy»).

Тот же самый автор делает ещё одно важное замечание о том, что не стоит предполагать, будто шесть систем возникли в те времена, когда официально сформировались школы. Упоминания о «древних пророках», встречающиеся в преданиях об истоках, свидетельствуют об их глубокой древности. Действительно, эпоха сутр — религиозной литературы особенного для Индии типа, была периодом обращения к письменной форме. Более древние устные учения бережно хранились и увековечивались, передаваемые от учителя к ученику. Знания, вначале не предназначенные, как слишком священные, для открытого распространения, впоследствии стали доступными благодаря усилиям толкователей и реформаторов. После заката брахманических мистерий естественно последовал век откровения. Считалось целесообразным или даже необходимым расширить интеллектуальную жизнь людей. Этот процесс был почти идентичен объяснению орфической теологии древних греков в философских школах, созданных такими посвящёнными учителями, как Пифагор и Платон.

Сэр Уильям Джонс, первый востоковед, провёл несколько интереснейших аналогий между шестью индийскими системами и школами древнегреческой философии. Он приравнял веданту к платоновскому направлению, санкхью — к итальянскому, пурва-мимансу — к сократовскому, ньяю — к перипатетическому и вайшешику — к ионическому. Сэр Уильям пришёл к заключению, что логик Готама соответствует Аристотелю, Джаймини — Сократу, Вьяса — Платону, Капила — Пифагору, Патанджали — Зенону, а Канада — Фалесу. Даже если эти параллели и носят чересчур общий характер, то наблюдения интересны.

«Бхагавадгита»

«Бхагавадгита», или «Божественная Песнь», занимает главы с двадцать пятой по сорок вторую Бхишмапарвы[28] «Махабхараты». Она построена в форме диалога между героем Арджуной и богом Кришной, который проявил себя на земле, чтобы восстановить справедливость. «Песнь» настолько естественно занимает отведённое ей место, что было бы затруднительно представить её как более позднюю вставку. Поэтому индусские писатели склонны относить этот диалог к XIV или XV веку до нашей эры. «Бхагавадгита» — не только руководство для образованных и думающих людей Индии, но и произведение, глубоко почитаемое народными массами[29].

«Махабхарата» является одной из величайших эпических поэм индийской литературы. Считается, что главной сюжетной основой повествования послужила борьба двух древних кланов. Хоть и записанная только в начале христианской эры, она увековечивает события, произошедшие почти за три тысячелетия до этого. Ссоры связанных родством семейств кауравов и пандавов закончились войной.

Два клана со своими союзниками расположились на поле Куру, рядом с местонахождением современного города Дели. Арджуна, знаменитый стрелок из лука и предводитель пандавов, взглянув по ту сторону поля, увидел в рядах армии противника множество родственников и друзей. Ещё он увидел отважных и благородных мужей, искренне уверенных в правоте своего дела. Арджуна пришёл в ужас при мысли о том, что принесёт страдание и смерть многим из тех, кого уважал и кем восхищался. Арджуна обратился к владыке Кришне, принявшему человеческий облик и вставшему рядом с ним как возничий его боевой колесницы, и получил священные наставления.

Использованные символы достаточно очевидны. Поле Курукшетра — это объективная или иллюзорная вселенная. Пять принцев-пандавов олицетворяют присущие разуму способности восприятия. Арджуна, как воплощение принципа сознания, несёт громадный лук Гандиву. Он является расовым, или культурным, героем, искателем истины, объективным «я», которое размышляет о познаваемом. Рассредоточившиеся по полю армии воплощают в себе принцип двойственности, который мешает пониманию высшего единства. Каждая группировка искренне верит в справедливость своего дела, но на плане объективной реальности примирение невозможно. Долг Арджуны состоит в том, чтобы воспользоваться быстро разящим мечом для разделения истинного и ложного. Однако он не способен преодолеть воспринимаемую чувствами сферу внешнего мира с его привязанностями и антагонизмами. Армии взывают к сражению, ибо в раздираемом противоречиями мире умы спешат умереть за свои убеждения.

Арджуна стоит в боевой колеснице, и в этот решающий момент его душа познаёт мрак отчаяния.

Шри Кришна, Кудрявый Единый, представляет собой сверх-Я. Он олицетворяет переживание вечного, искомого и обретаемого на пороге страдания и ужаса. Арджуна твёрдо решил, что скорее позволит врагам убить себя, чем поднимет на них руку. Однако Кришна упрекнул принца за его недостаточную проницательность и напомнил ему о нестареющих учениях его расы. Вот поэтому говорят, что «Гита» — молоко Вед. Ни в каком другом произведении древние доктрины не обращаются столь непосредственно и конкретно к беспощадной дилемме. Хоть Кришна и является Владыкой Любви, он убеждает Арджуну начать сражение. Принц должен испытать своё сердце, совершить предопределённые деяния и без эгоизма и страха послужить более великому благу.

Суть первой беседы Кришны сводится к подтверждению ноуменальной[30] истины. Мудрые (просветлённые) не горюют ни о живых, ни о мёртвых. Кришна говорит, что не бывало такого времени, когда не существовал он, или сам Арджуна, или не существовали благородные мужи, или самые простые солдаты. Никогда и не могло быть такого времени, когда кто-нибудь, будь они богами или смертными, переставали бы существовать. То, что обитает в теле, проходит детство, зрелость и старость в этом теле и переходит в другие тела. Это только затемнённый аппарат чувств и эмоций вызывает удовольствие и боль или иллюзию рождения и смерти. Всё внешнее приходит и уходит, и ничего от него не остаётся. То (Вечное Существо), которое заполняет всю вселенную и входит в каждое живое существо, нетленно. Это дерзость — верить, что Неизменный может быть уничтожен или ранен или что его замыслы могут быть сорваны. Только у форм и внешних проявлений есть конец. Непостижимый Обитатель, который населяет формы и внешние проявления, вечен. Тот, кто говорит: «Меня убили» или: «Я убил», воистину лишён способности постижения. Душа никогда не рождается и не умирает, она не может когда-либо прийти к своему несуществованию. Так же, как человек отбрасывает изношенные одежды и надевает новые, так и Обитатель тела отделывается от изношенных тел и переходит в другие, новые.

Но Арджуна по-прежнему не удовлетворён. Как ему разгадать загадку о том, что правильно, а что ложно? Как может он, стоящий на грани войны, постичь в своей душе тайну вечного мира? И тогда Кришна открывает правила самопроверки на случай, если неуверенность ослабляет решимость. Какой мотив побуждает к действию? Что вовлекает нас в хаос безрассудного поведения: любовь к одним и ненависть к другим? А может быть, честолюбие, гордыня, зависть, алчность, да даже и стремление выжить ослабляет решимость и превращает Я в слугу жгучего желания? Каждый должен спросить своё сердце и при этом приложить к себе меру закона. Есть только один поступок, который не сковывает Я: это жертва, благородное стремление отдать всё ради общего блага. В этом и заключается истинный смысл церемоний жертвоприношения, описанных в Ригведе. Тот, кто даёт из того, что имеет, отдаёт только иллюзию, но тот, кто отдаёт всего себя, совершает добродетельный поступок.

Когда Создатель творил вселенную, он хотел, чтобы во всём мире торжествовали закон и порядок. Поэтому сначала он породил Праджапати, Владык потомков, и через них раскрыл религию деяний. От Праджапати произошли великие мудрецы и учителя, которые преподавали волю Господа. В эзотерических комментариях Праджапати были не богами и не сверхъестественными существами, а достигшими определённого уровня развития духами с другой планеты, обладавшими мастерством, необходимым для руководства прогрессом земного человечества.

Затем Создатель породил других праведных существ «без желаний или страстей, вдохновляемых святой мудростью, отрешённых от вселенной и не желающих иметь потомство» («Вишну-пурана»). Они, отказываясь творить или становиться отцами народов, оставались всегда чистыми и невинными, как подсказывает имя первого из них. В «Линга-пуране» говорится: «Вечно будучи таким, каким родился, здесь он называется юношей; и, следовательно, его имя хорошо известно как Санаткумара». В «Шива-пуране» Кумары (вечные юноши) всегда описываются как йогины. В «Курма-пуране» после их перечисления сказано: «Эти пятеро, о брахманы, были йогинами, достигшими полного освобождения от страстей». Кумары принадлежали к доадамовской эпохе, то есть к периоду, предшествовавшему разделению полов и получению человечеством творческого, или священного, огня, как повествуется в древнегреческом мифе о Прометее.

Кумары дали начало религии отречения, или пути внутренней святости, поскольку не имели непосредственного отношения к развёртыванию вещественного мира. Таким образом, Праджапати стоят за созидательными процессами природы, а Кумары поддерживают искупительные аспекты сознания. Эти концепции смешиваются, образуя, согласно комментариям Шри Шанкарачарьи к «Бхагавадгите», «…состоящую из двух частей ведическую религию деяний и самоотречения, которые поддерживают порядок во вселенной». Доктрина, противополагающая путь деяний пути самоотречения, требует периодического утверждения верховенства внутреннего. Когда с течением веков люди отворачивались от Вед и извращали свою веру, эзотерическая доктрина уходила в тень. Чтобы справиться с этой повторяющейся чрезвычайной ситуацией, кумарическая сила проявляла себя посредством ряда божественных воплощений.

Такие воплощения божественных сил, по существу, сверхчеловеческих и, следовательно, не подчиняющихся законам физического воспроизводства, называются аватарами. В индусской системе любая часть Вселенского Существа, ставшая воплощённой, считается инкарнацией этого Существа. Ученик вовсе не должен полагать, что Верховное Существо облеклось в плоть и стало смертным. Скорее, луч или продолжение Нараяны, созидающего аспекта Вишну, сформировал волей и йогой некоторое подобие тела и проявился с помощью этой оболочки для тех, кто не способен чувствовать Божественность прямым усилием сознания. Некоторых героев, которых считают избранными в качестве средства раскрытия божественных сил Вишну, глубоко чтут как аватар бога.

Легенды, которыми окружено рождение Кришны, принимают традиционную форму, встречающуюся в большинстве великих индийских эпических произведений. В конце третьей великой эпохи, двапара-юги, для клана Ядавов из Раджпутаны настали трудные времена. Законный царь был свергнут собственным сыном, который на самом деле был ракшасой (демоном) в человеческом обличье. Этот злобный правитель принёс много горя и страданий своему народу и пренебрегал всеми достойными занятиями. В таком критическом положении земля воззвала к богам, требуя очищения. По настоянию всех божеств Вишну решил воплотиться среди Ядавов, а с ним пришли и другие удивительные существа: святые, мудрецы и небожители. Родителями аватары стали Васудэва и Дэваки. В это время у нечестивого царя Кансы был сон или видение, в разгар которого голос, раздавшийся из невидимого мира, сообщил ему, что он умрёт от руки восьмого ребёнка Дэваки.

Когда час рождения Кришны был близок, царь окружил дом Васудэвы многочисленной стражей, приказав убить младенца в самый момент его появления на свет. Но Вишну, сделав всё, чтобы его воплощение выжило, заставил всех стражников погрузиться в сон и отпереть замки дверей и ворот. Затем Васудэва положил только что родившегося Кришну в корзину, которую отнёс на голове подальше от дома. А мудрецы и астрологи между тем чрезвычайно обрадовались, ибо знали, что появился аватара. Узнав об этом, царь приказал убить всех детей, но не смог перехитрить бога.

Существует множество удивительных рассказов о чудесах, которые творил Кришна, будучи ребёнком. После множества приключений он присоединился к пандавам и во время великой войны служил возничим у Арджуны. Когда же наконец пришло ему время покинуть этот мир, он побрёл в полном одиночестве в лес. Усевшись в тени громадного дерева, он погрузился в состояние йоги. Пока он так медитировал, какой-то охотник, приняв его за оленя, выпустил стрелу, ранившую Кришну в ногу. Подойдя ближе и увидев, что это нищенствующий монах в состоянии медитации, стрелок из лука испугался, не причинил ли он боль святому. Сознавая ситуацию, Кришна встал на ноги и успокоил его, а потом в присутствии охотника вознёсся на небеса, окружённый сиянием, заполнившим всё небо.

Отец спасает младенца Кришну.


В «Гите» высшей целью человеческой жизни провозглашается прекращение сансары, или циклов перевоплощения и причин повторного рождения. Вот как Кришна увещевает Арджуну: «Оставив все дхармы, приди ко Мне за защитой». Здесь «дхарма» означает «действие». Это религия отречения. В то же самое время Кришна побуждает Арджуну вступить также и на путь карма-йоги. Это достигается деяниями или выполнением всех обязательств, которые указаны и предписаны Ведами. Ученика наставляют, что, когда добродетельный совершает поступок, он возлагает своё деяние на Брахмана. Иными словами, он освобождает себя от всех последствий, существуя только затем, чтобы исполнять вечный закон. Целью всех йог является мокша, или спасение. В религии отречения высшее блаженство достигается путём непосредственно осознанного восприятия сущности Кумар.

Кришна убеждал Арджуну принять двойственную форму реальности и следовать обоим аспектам закона. Первым требованием истинной преданности является повиновение. Иллюзия должна быть побеждена осуществлением, а не отказом. Духовное путешествие — это движение сквозь иллюзию к реальности; следовательно, Кришна раскрывал принципы джнана-йоги и карма-йоги. Цель заключается в блаженстве, средство его достижения — послушание.

И всё же от Арджуны не требовалось подчинения Кришне, потому что во время беседы аватара стал просто олицетворением Вед. Все знания были преподаны в виде священной традиции. Героя пандавов вдохновили оставаться верным непреходящим истинам. Всё, что сделал Кришна, — это подтвердил данные принципы и подвигнул героя признать их и следовать им и жить в них. Исключительная целостность и красота «Гиты» состоит в удивительно кратком изложении всего, что необходимо для внесения ясности в колебания человека.

Внутреннее переживание бытия в мире, а не мира в конце концов рассеяли человеческие сомнения Арджуны. Он осознал, что он — всего лишь один из огромной массы людей, населяющих мир. И, подобно всем остальным, он должен испытывать страдание и удовольствие. Из неведомого он пришёл и в неведомое возвратится, а с ним и все принцы и воины. Он был вовлечён в структуру, сломать которую не мог, не нарушив сложную сеть законов, что сдерживает и связывает всех существ. Каждое человеческое существо должно жить в соответствии со своей собственной судьбой, и ни у кого нет ни права ни привилегии поступать наперекор неизбежному. Борьба и разногласие, любовь и ненависть, надежда и отчаяние, радость и скорбь — всё это входит в наследие иллюзии. Нет спасения через власть, ибо один человек не может спасти другого. На поле боя Курукшетра каждый сражающийся должен мужественно обрести опыт; каждый должен уяснить себе то, чему не могут научить даже боги. Мучимые вечным внутренним конфликтом, смертные должны приближаться — каждый своим путём и в своё время — к тому моменту, «который никому не известен». И всё же какова бы ни была цена, это момент полной расплаты. Кто скажет, где впервые познаётся истина?

Брахманические мистерии

В древние времена каста брахманов пользовалась неограниченной властью над всеми сферами жизни индусов. Эти удивительные люди, опираясь на силу традиции, положили начало развитию и совершенствованию ранней индийской культуры. Они составляли обособленный класс, отделённый от небрахманов жёсткими правилами кастовой системы. Однако было бы ошибкой принять распространённое неправильное представление о том, что термин «брахман» является синонимом высшего слоя общества. Члены этой социальной группы не были феодальными принцами или богатыми и могущественными владыками. Их привилегия проистекала не из земных сокровищ и не из благородного происхождения. Их признавали вдохновлёнными лидерами, мудрецами и просвещёнными жрецами, посвятившими свои жизни тайнам Вед.

Будда определял брахмана не как человека, родившегося в этой касте, а как благородное человеческое существо, преданное служению истине. Конфуций, для определения человека, живущего в соответствии с высочайшими критериями просвещённости, этики и морали использовал термин «превосходный человек». В произведениях Платона класс, названный философской элитой, был представлен и выдвинут в качестве естественной аристократии, подходящей для руководства обществом. Брахманы как жреческий класс были хранителями эзотерических ключей индусской религии. После возникновения буддизма посвящённые брахманы выступали против буддийских архатов, которые, как они считали, ставили под сомнение законное происхождение тайной доктрины. Это расхождение в убеждениях заставило буддийских учителей покинуть Индию и основать свои школы в других азиатских странах.

Несмотря на распространённое противоположное мнение, более глубокие аспекты брахманических знаний не были открыты или сделаны доступными для чужеземцев. Единственным исключением был Пифагор, который стал признанным брахманом и прошёл посвящение в Элефанте и Эллоре. Ему дали имя Яванчарья. Говорят, его имя — «Ионийский учитель»[31] — до сих пор сохранилось в записях брахманов. Даже после приобретения мусульманством влияния в Индии посвящённые из брахманических храмов и монашеских общин избирали совет старших, или старейшин, под председательством брахматмы. Он был верховным первосвященником и единственным хранителем высших тайн и догматов. Этим главным жрецом всегда бывал старый человек, который выступал в роли учителя и посвящающего по отношению к тем, кто заслужил адептство. Обязательность соблюдения этих восточных обрядов была столь строгой, а наказание за их профанирование столь тяжким, что само существование этой системы вызывало сомнения у западных ученых.

Все брахманы проходят три символических посвящения, которые, однако, можно рассматривать как составляющие процедуры приёма в касту. Вероятно, эти обряды произошли от племенных ритуалов более древних народов. Первое посвящение производится при рождении, и ребёнок получает от семейного астролога тайное, или священное, имя, которое он не назовёт никогда и ни при каких обстоятельствах. Второе посвящение происходит на седьмом году жизни, когда мальчик получает состоящий из трёх прядей шнурок брахмана, который будет носить до самой смерти. Третье посвящение имеет место в отрочестве (примерно в одиннадцать-двенадцать лет), когда юношу принимают в касту с соответствующими церемониями.

Становясь брахманом, он принимает на себя всю ответственность и обязанности, присущие этой группе. По смыслу эти ритуалы даруют членство или гражданство в Империи Просветлённых. Таким образом, вся каста представляет собой одну школу мистерий, приверженную кодексу законов более суровых, чем те, что держат в подчинении членов других классов.

На раннем этапе развития брахманизма традиции адептства раскрывались в легендах, связанных с риши. Их, подобно древнегреческим героям, считают промежуточной группой человеческих существ, у которых есть и божественные атрибуты, и черты смертных. В ряду сотворённых существ эти благочестивые мудрецы располагаются ниже тех божков и невидимых созданий, которые принадлежат к свитам высших божеств. Риши, хотя и были смертными, обладали сверхчеловеческой мудростью и могуществом, равным богам, а в некоторых случаях большим, чем сами боги. В религиозной литературе индусов можно различить три ранга этих удивительных личностей. Первая и высшая группа включает тех святых, которые пребывают с богами и служат советниками и главами религиозных орденов. Следующими являются брахмариши, которых почитают как раскрывающих эзотерическую традицию. Третий круг состоит из раджариши царского или княжеского происхождения, которые управляют своими племенами и народами как просвещённые владыки.

Эти мудрецы жили и трудились во все периоды существования мира. Некоторые участвовали в создании солнечной системы; другие появились во время составления Вед и стали хранителями знания. Можно привести список святых, в более поздние времена вдохновлявших и возглавлявших многочисленные реформы и преобразования индусских доктрин. В эпических поэмах и пуранах мифов о риши больше, чем о божествах. Основная идея, которая раскрывается во множестве легенд, проста, даже если комментарии создают впечатление сложности. Боги, хоть и воплощавшиеся и проявлявшиеся время от времени среди своих народов, выбрали риши своими обычными посредниками и представителями, доверив этим героям интерпретацию божественной воли сообразно с нуждами смертных.

Изменения, которые время внесло в форму и идеологию индийских религий, отражаются в народном уважении к риши. Изначально эти мудрецы имели отношение главным образом к ритуалам веры и руководили жертвоприношением. По мере того как философия расширяла метафизический аспект брахманизма, святых стали рассматривать как великих йогов и аскетов. Они занимались медитацией и исповедовали аскетизм, с помощью которых обретали и поддерживали внутренний контакт с сущностью учения и совершенствовали свои сверхчеловеческие способности. Даже в наши дни незаурядных мистиков, особенно тех, кто удалился от мира, чтут как риши или как лучших учеников этих вдохновлённых учителей.

Хотя на Западе брахманизм и отождествляют с эзотерическими учениями и практиками, подобное заключение не совсем верно. Современный брахман признаёт Адептов и посвящённых этого ранга, но его непосредственные контакты с такими возвышенными существами весьма ограничены, если вообще имеют место. Аскетические школы современности стремятся посредством практических занятий йогой и другими относящимися к религиозным таинствам и обрядам дисциплинами подготовить учеников к осознанному познанию Иерархии на опыте. Значительное число индусов увлечено поисками, но лишь очень немногие выходят за рамки искреннего и усердного следования наставлениям своих гуру. Тот контакт с Адептами, какой действительно случается, относится к области внутренних переживаний, а о подобных озарениях мало говорят и ещё меньше пишут. Большинство же из опубликованных трудов на эту тему основывается на сообщениях, рассчитанных на то, чтобы заинтриговать иностранцев и удовлетворить любопытство.

Луи Жаколлио, который в течение нескольких лет был главным судьей Чандернагора (французская Ост-Индия), собрал значительное количество сведений, касающихся теории и практики оккультных наук в Индии. Составленный им краткий отчёт свидетельствует о серьёзной попытке изучить совершенно недоступный непосвящённым предмет. К сожалению, мсье Жаколлио не объяснил, как он собирал данные; следовательно, их достоверность лежит целиком и полностью на его ответственности. Он упоминал о Верховном Совете брахманов под председательством брахматмы, которому должно было исполниться восемьдесят лет, прежде чем он мог занять этот высокий пост. Главный судья пишет: «Живя в огромном дворце, окружённом двадцатью одной стеной, брахматма являлся массам только раз в год, и его появление было обставлено с такой пышностью и великолепием, что создавало у всех видевших его впечатление, будто они лицезрели Бога»[32].

Тот же автор добавил, что брахматма носил на своей тиаре два скрещённых ключа, похожих на знаки отличия римского папы. В случае Великого Брахмана эти ключи, как предполагалось, отпирали святилище Храма Агарти (Asgartha), в котором хранились начертанные на золотом треугольнике неизречённые слова. Как только брахматма умирал, его тело сжигали на золотом треножнике, а пепел тайно бросали в Ганг. Согласно современным воззрениям, многие храмы и важные обители возглавляются ныне праведниками, называемыми брахматмами. Это, очевидно, свидетельствует о том, что централизованная система управления сдала свои позиции в результате мусульманского и европейского вторжения.

Жаколлио пытался сравнить брахманские мистерии с системами еврейских каббалистов и александрийских неоплатоников. На него произвели глубокое впечатление оккультные феномены, которые он наблюдал во время пребывания в Пондишери. Увиденные проявления магии вдохновили его на изучение доктрин, благодаря которым могли происходить такие удивительные явления. Он подытожил свои изыскания следующим образом: «Наша цель заключается всего лишь в описании философских и спиритуалистических принципов брахманов, а также внешних проявлений и феноменов, являющихся, по их убеждению, средством, с помощью которого питри, или бесплотные духи предков, обнаруживают своё существование и общаются с людьми».

Не всегда уместно интерпретировать одну религиозно-философскую систему, применяя термины, принятые в другой. Однако в данном случае есть все основания указать на то, что средиземноморский и эгейский эзотерические институты в долгу у индусской системы. Древние греки, египтяне, персы и сирийцы признавали, во всяком случае традиционно, восточную вдохновляющую идею. То, что невозможно обнаружить, непосредственно изучая сохранившиеся труды древних индусских авторов, можно частично воссоздать по системам, уходящим корнями в брахманизм. Восточная философия достигла Европы и Ближнего Востока ещё до похода Александра Великого. Индия была родиной мировой религии, и Адепты и Посвящённые, донёсшие доктрину в отдалённые уголки, сохраняли основную структуру изначального откровения.

Спустя столетия после смерти Пифагора Аполлоний из Тианы решил стать пифагорейцем. Он добровольно принял дисциплины этой школы и попытался — во всех возможных отношениях — вести жизнь пифагорейца. Он стал носить одежду этого братства и связал себя обетом молчания на пять лет. Аполлоний приобрёл известность как мудрец и принадлежит к числу самопосвящённых учеников мистерий. Стремясь по возможности восстановить утерянные пифагорейские ключи к вселенской науке, он предпринял путешествие в Индию, придерживаясь как можно точнее пути, пройденного ранее Пифагором. И хотя, вероятнее всего, этот тианец так никогда и не раскрыл того, что узнал на Востоке, фрагмент его рассказа всё же сохранился.

В третьей книге «Жизнеописание Аполлония Тианского» Филострата Старшего описывается путешествие, совершённое Аполлонием и его верным учеником Дамисом в край, лежащий за рекой Ганг. Там философ был принят брахманами. По словам Дамиса, индийские мудрецы жили на холме, который возвышался над расстилающейся вокруг равниной так же высоко, как афинский Акрополь. Эту возвышенность окружало облако, позволявшее мудрецам оставаться видимыми или невидимыми по своему усмотрению. В тумане трудно было отыскать тропинку, ведшую к приюту святых учёных. Добравшись до них, Аполлоний увидел восемнадцать таинственных учёных личностей, руководимых Иархом, который сидел на очень высоком троне из чёрной бронзы, инкрустированном различными узорами из золота. Кресла остальных мудрецов тоже были бронзовыми, но не такими высокими и без золотых орнаментов. Аполлоний представил свои верительные грамоты, в том числе письма от индийского царя. Брахманы обратились к философу по имени и заговорили с ним по-гречески.

Аполлоний пробыл у мудрецов около четырёх месяцев, и за это время они посвятили его и Дамиса в свои тайные обряды. Они много говорили о философии; когда пришло время путешественникам уезжать, брахманы сказали Аполлонию, что люди в его собственной стране будут считать его богом не только после смерти, но и при жизни.

Во время одной из бесед Аполлоний спросил Иарха, имеет ли значение число учёных мужей. Число восемнадцать не было квадратом какого-нибудь числа и не пользовалось никаким особым уважением у египтян и пифагорейцев. Глава религиозной общины дал на этот вопрос загадочный ответ: «Мы — не рабы числа, и число — не наш раб; но нас, Мудрецов, бывает сообразно нашей мудрости и добродетелям. В одно время нас больше, в другое меньше. Мне рассказывали, что мой дед был в своё время выбран одним из двадцати семи Мудрецов и оказался самым молодым из всех и что, когда ему исполнилось сто тридцать лет, он остался здесь совершенно один, потому что никто из собратьев не дожил до этого времени, а в Индии больше не осталось ни одного учёного и философского ума. Когда египтяне поздравляли его как счастливейшего из людей, потому что он один занимал этот трон в течение четырёх лет, он попросил их перестать попрекать индусов тем, что у них не хватает философов».

Добравшись до Красного моря, Аполлоний вернул верблюдов, которых Иарх одолжил ему для возвращения домой. С ними он отправил следующее письмо: «Аполлоний приветствует Иарха и остальных Мудрецов. Я пришёл к вам по суше, а вы одарили меня морем; поделившись со мной своей мудростью, вы дали мне возможность пересекать небо. Даже среди греков я буду помнить эти учения, так что я буду беседовать с вами, словно мы сидим друг против друга, если только не буду тщетно пытаться напиться из чаши Тантала. Прощайте, лучшие из философов».

Очевидно, Аполлоний и его ученик так никогда и не обнародовали полное описание своего пребывания на холме мудрецов. Филострат сообщал, что Аполлоний писал и говорил о брахманах туманно. Дважды повторяется фраза, которой философ подытожил пережитое за Гангом: «Я видел мужей, живущих на земле и всё же не на ней, защищённых со всех сторон и всё же без всякой защиты, и ещё не обладающих ничем, кроме того, что есть у всех». Филострат полагал, что путешественник намекал на многочисленные чудеса и удивительные явления, которые наблюдал, живя среди индийских мудрецов.

Было бы ошибкой думать, что брахманизм подразумевает поклонение Брахме. В действительности он знаменует признание достоверности Вед и всего, что из этого признания вытекает. Происходил постепенный уход от жертвенных и ритуальных аспектов религии в сторону теософских теорий. Они не являются подлинно ведическими, но подкрепляются дополнениями к более старому преданию. Сочетание философских систем и погружённости в мистику правильнее определить как индуизм. Сначала брахманизм включал несколько систем узких философских и научных знаний. Точно так же, как школы мистерий в древней Греции и Египте были хранительницами секретов медицины, музыки, архитектуры, искусства управления государством, математики и астрономии, каста учёных Индии раскрывала основы широкой образованности. Науки, одна за другой, отделялись от храмовой системы, и каждая признавала одного из посвящённых древности своим личным покровителем.

Нелишне упомянуть о некоторых высеченных в скалах храмах, связанных с брахманическими мистериями. Они разбросаны по всей Индии и часто встречаются вблизи буддийских или джайнских святилищ. Двумя наиболее известными являются пещерные храмы Эллоры в княжестве Хайдарабад, а также храмы на острове Элефанта в бомбейской гавани. Древность этих знаменитых храмов с трудом поддаётся определению. Обычно их датируют периодом между VII и X веками христианской эры, но многое наводит на мысль об их более древнем происхождении. Возможно, раскопанные ныне замысловатые помещения и украшения представляют собой не оригинальное сооружение, а более поздние дополнения. Существует предание о том, что Пифагор посетил и Элефанту и Эллору, которые были центрами индусской культуры уже в 600 году до н. э. Распространённое мнение, что брахманические пещерные храмы были созданы под влиянием буддизма, лишено оснований. Во всяком случае символика изысканных украшений этих пещер раскрывает сущность индусской доктрины. Ими несомненно пользовались для проведения ритуалов посвящения, и они относятся к периоду процветания этих обрядов.

В противовес археологическому подходу к решению этого вопроса существуют местные предания об элефантских пещерах. Согласно одному из них, они были вырыты за одну ночь пятью братьями-пандавами, героями «Махабхараты». Другой рассказ приписывал их создание царю Канары Банасуре, чья дочь решила посвятить себя вечной девственности и много лет жила на этом острове. Предание, вероятно, мусульманского происхождения связывает возникновение пещер с Александром Великим, чьё имя ассоциируется с несколькими творениями и памятниками. Вопреки общему мнению, изображения Элефанты вовсе не были изуродованы мусульманами и оставались нетронутыми до 1534-го года от рождества Христова, когда этот регион перешёл в руки португальцев. Эти чужеземцы в период тропических дождей держали в пещерах свой скот и прикладывали значительные усилия для уничтожения резьбы, даже пригнали артиллерию, чтобы докончить работы по разрушению.

В апогее своего триумфа брахманизм преподал величественную концепцию мировых процессов. Вооружённые глубоким знанием высшей математики, посвящённые выявляли многомерность качественной и количественной вселенной. У них были фундаментальные научные теории относительно таких абстракций, как пространство, время, энергия, разум и материя. Подобно членам других эзотерических школ, они скрывали свои открытия за сложными символами и фигурами. В разгар философского периода ведическая теология и постведический научный метод создали космологическую и антропологическую схему поразительной глубины и целостности. Западному же миру настолько недоставало заинтересованности и понимания её значения, что он до сих пор не удосужился методично изучить мудрость Востока.

Шанкарачарья

Великого дравидийского гуру Шанкарачарью называли Адептом из Адептов. Говорят, он родился на Малабаре где-то в конце VII или начале VIII века. Востоковеды расходятся во мнениях, и несмотря на твёрдость их убеждений, он жил, вероятно, ранее принятых дат. Появление этого выдающегося учителя совпало с возрождением брахманизма, наступившим после угасания буддийской реформы.

Буддисты предприняли героическую попытку проповедования доктрины равенства и братства, но сделанный ими упор на ответственность отдельной личности не встретил широкого понимания в стране, где долгое время господствовала кастовая система. И хотя многое из тщательно разработанной программы, с помощью которой брахманы вернули себе верховенство, было осуществлено, очевидным фактом является то, что большинство индусов предпочло доверить свою духовную судьбу жреческому классу.

Сам Шанкарачарья был строгим брахманом и великим учителем философии веданты[33]. Он выступал в защиту адвайты, недвойственности, от учений многочисленных школ, которые отрицали либо игнорировали единство, или тождественность всех существ. Шанкарачарья описан как «великий проповедник возрождения веры», но, к сожалению, брахманизм не был более в состоянии полностью оправдывать доверие думающих людей.

Религия, однажды вытесненная или заменённая, никогда не сможет восстановить исходную сферу влияния. Буддизм расширил этические взгляды масс, а результатом возрождения веры стали компромисс и появление новой секты. Брахманы видели в Шанкарачарье аватару, явившегося восстановить ведическую доктрину, а буддисты считали его возможным новым воплощением Гаутамы Будды, возвратившегося, чтобы очистить и развить их собственные учения.

Существует несколько рассказов о рождении и детстве Шанкарачарьи, и во всех описываются странные и сверхъестественные явления. По одной версии, отец мудреца звался Шивагуру. Он был учёным брахманом и, хотя и был женат много лет, не имел детей. В пожилом возрасте он с женой свершил особые обряды и проявил строгий аскетизм перед лингамом бога Шивы. Позднее божество явилось ему во сне или в видении. Шива, тронутый искренностью немолодой уже пары, осведомился, предпочли бы они иметь одного сына, наделённого исключительной мудростью и добродетелью, но с недолгой жизнью, или много сыновей, лишённых таких качеств. Будущие родители решили выбрать героическое воплощение. Поэтому сын у них родился в тот момент, когда планеты и созвездия дарили своё самое мощное влияние.

Другой вариант истории рождения не выходит за рамки традиционной концепции непорочного зачатия. Мать мудреца Висишта совершила поклонение Шива Линге в Керале. Шива в форме своего творящего символа осенил Висишту, и она зачала сына. По этому рассказу Шанкара действительно произошёл от божества. Символизм, косвенно выраженный в обеих легендах, очевиден, ибо в более раннем предании имя его отца было Шивагуру, что означает «учитель секты Шивы». Следовательно, Шанкара был олицетворением или воплощением эзотерической традиции, связанной с культом этого божества. Рассказывают, что Шанкара научился читать в двухлетнем возрасте, а к своему третьему дню рождения стал основательно изучать пураны. Он родился с сильно развитыми интуитивными способностями и даром внутреннего видения. Его мать посвятила себя и своё дитя служению богу и руководила сыном с благоговейной любовью. Шанкара платил ей такой же любовью и несколько чудес совершил только для неё.

Едва выйдя из младенческого возраста, Шанкара начал посещать ведическую школу и овладевать науками своего времени. Он стал саньясином, отказавшись от жизни главы семейства, и присоединился к гуру Говинде, Учителю, чьи учителя происходили от великих Вьяса. Слава молодого мистика росла, пока слухи о нём не достигли царя Кералы. Эта выдающаяся личность явилась со своей свитой, чтобы пригласить Шанкару к царскому двору. Царь тоже хотел иметь сына и верил, в то что Шанкара сможет открыть ему обряды, которые необходимо совершить, чтобы умилостивить божество. Наставления саньясина по этому поводу тайно передаются до сих пор.

Гороскоп Шанкары, указывая на возвышенную судьбу, в то же время предупреждал о ранней смерти. Когда один из риши сказал, что мальчик умрёт в возрасте тридцати двух лет, юноша решил посвятить себя целиком аскетической жизни. В течение некоторого времени он оставался в уединённом жилище Говинды, и Учитель приказал ему совершить паломничество в Бенарес. Именно во время этого путешествия его учеником стал Падмапада. На берегах Ганга Шанкара приказал Падмападе перейти через реку и вернуться к нему. Преданный ученик немедленно повиновался, и там, где его нога ступала на поверхность реки, появлялся поддерживающий его цветок лотоса. Имя Падмапада означает «ступающий по лотосам».

Путешествуя, Шанкара дискутировал и вёл беседы с известными учителями. Он всегда отвечал на труднейшие вопросы и опровергал ложные представления. Рассказывали, что сам Вьяса, желая проверить его учёность, принял облик аскета и испытал юного мудреца самыми абстрактными и трудными вопросами. И снова Шанкара одержал победу, потому что даже Риши было не под силу восторжествовать над его мудростью. Но если Вьяса не нашёл способа привести в замешательство молодого саньясина, то одолеть богиню Сарасвати было не так просто. Она вступила в борьбу под видом прекрасной жены прославленного учёного, с которым вёл спор Шанкара. Она испросила себе привилегию проверить мудрость Шанкары, а затем приступила к нему с вопросами на тему любви смертных. В первый и единственный раз саньясин не нашёл ответа; однако как мудрость может быть полной, если не разгадана одна из самых сокровенных и неизбежных тайн жизни?

Пытаясь справиться с непредвиденной ситуацией, Шанкара обратился к тайным наукам индийской философии. Он случайно наткнулся на тело недавно умершего царя Амараки и усилием воли заставил своё сознание войти в труп. Внешне казалось, что Амарака воскрес и вернулся в своё царство. С помощью этой уловки Шанкара получил возможность какое-то время жить жизнью главы семьи и познал на опыте все семейные взаимоотношения. В должное время царь Амарака снова погрузился в вечный сон, а Шанкара вернулся в своё тело, охранявшееся его учениками. Потом он отправился к Сарасвати и ответил на её вопрос.

Вскоре после этого он узнал с помощью йоги, что его мать скоро покинет этот мир. Он поспешил к ней и отдал ей всю свою любовь и понимание. Когда она умерла, он нарушил правила и обычаи индийского аскета, которому не положено иметь каких бы то ни было контактов с умершими. Шанкара кремировал тело своей матери, испустив из правой руки огромный язык пламени. Тех же, кто были готовы осудить его за нарушение передаваемых из поколения в поколение обычаев, это чудо заставило замолчать. Отдав последний долг матери, Шанкара продолжил путешествовать по земле и пришёл в конце концов в храм Шарада в Кашмире. Там жрецы не позволили ему войти и подвергли суровому экзамену. Но наконец, когда они уже были удовлетворены и он находился в святилище, богиня Сарасвати засвидетельствовала его святость и полноту мудрости. И тогда он взошёл на трон всезнания в сердце храма. Этот рассказ описывает одну из ступеней его посвящения.

В городе Канчи Шанкара вступил в своё тридцатидвухлетие, зная, что подошёл к концу своего воплощения. Прибегнув к высочайшей йоге, он уселся и заставил своё физическое тело абсорбироваться в более тонкие проводники. А их он по очереди дезинтегрировал, добиваясь тождества с чистым разумом. Странствие его сознания продолжалось до тех пор, пока он не ощутил тождественность с сознанием-интеллектом, наполняющим мировую форму. Его похоронили, а не кремировали, ибо для такого чистого и святого тела не требовалось очищения огнём[34]. Анандагири определённо утверждает, что Шанкара абсорбировал своё физическое тело, и что останки мудреца были помещены в гробницу. Под абсорбцией несомненно понимается изъятие физического принципа энергии, а не реальное исчезновение останков тела. Кажущееся противоречие объясняется неясностью формулировки.

Госпожа Блаватская, цитируя эзотерические комментарии, проводила различие между Гаутамой и Буддой. После нирваны Будда вернулся в мировое сознание, а Гаутама, человеческое эго, переживал дальнейшие воплощения. В «Тайной Доктрине» Е.П. Блаватская пишет: «Спустя несколько столетий Будда осуществил ещё одно воплощение, как утверждают, и ещё раз, через пятьдесят лет после смерти этого Адепта, в того, чьё имя звучит как Тянь Цан. Никаких подробностей, никакой дополнительной информации или объяснений не даётся». В списке дальнейших воплощений Будды называют Шанкару, умершего в возрасте тридцати двух лет, ещё двоих, имён которых не сообщают и никак не описывают, и Цонкапу, великого ламаистского реформатора. Блаватская выдвигает предположение о том, что Тянь Цаном, возможно, был Аполлоний из Тианы.

Подобно другим рассказам об Адептах, в жизнеописаниях Шанкары можно встретить множество противоречий. Так несмотря на упоминание о его смерти, имеется сообщение о том, что он удалился в пещеру отшельника в стране, лежащей за Гималаями. Он запретил своим последователям и ученикам сопровождать его и навеки исчез из поля зрения непосвящённых. Он пребывает среди тех, кто входит в состав братства Шамбалы, и продолжает исполнять обет служения человечеству. Он живёт в согласии с доктриной, которую преподавал и которую можно кратко сформулировать так, как это сделано в одном из его высказываний: «Высший дух реален; мир нереален; индивидуальное «я» есть единственно высшее «я» и ничто другое».

Шри Шанкарачарья.


Шанкара как философ обратился к одной из самых сложных абстракций, с которой может столкнуться разум искателя истины: если существует Верховное Существо, всеведущее, вездесущее, вседействующее и, значит, совершенно неограниченное, то каким же образом можно истолковать мироздание, целиком составленное из ограниченных созданий? В самом деле, почему совершенство создаёт только несовершенство? Шанкара разрешил это кажущееся непримиримым противоречие между ноуменом и феноменом, введя принцип майи, или иллюзии. Разум смешивает субъект и объект, познающего и познаваемое и, возлагая на одно качества другого, порождает как саму причину сомнений, так и доказательства, подтверждающие неопределённость. Мудрец объективизировал путаницу с помощью терминов «мы» и «вы». Ими нельзя пользоваться как взаимозаменяемыми. Было бы неправильно сказать «мы есть вы» или «вы есть мы». Также ошибочно переносить атрибуты понятия «мы» на понятие «вы» и наоборот. «Мы» или «я» существуем как то, что познаёт или как состояние познания; и никак не можем быть тем, что познано. Таким образом, познающий — это субъект, а познанное — объект.

Шопенгауэровские «воля» и «представление» соответствуют миру как субъекту и миру как объекту. В учении Шанкары природу «не-я», или объекта, можно выяснить путём исследования и на основе данных, предоставляемых способностями и чувственным восприятием, но субстанция «я», или познавателя объекта, может быть раскрыта только путём внутреннего переживания. «В заключение, — пишет Макс Мюллер, — Шанкара подводит итог утверждая, что всё основывающееся на этом ошибочном перенесении или допущении, фактически всё, что мы можем познавать и считать истинным в науке или в обычной философии, в законе или в чём бы то ни было ещё, относится к сфере авидьи, или неведения, и что цель философии веданты заключается в том, чтобы рассеять это незнание и заменить его видьей, или истинным знанием»[35].

Отсюда, естественно, следовало, что Шанкара сознавал разницу между эзотерическими и экзотерическими знаниями. Тайная дисциплина заключалась в систематическом развитии сознания в направлении отождествления с необусловленным Бытием. Простых же общеобразовательных школ было достаточно для получения умственного представления о предметной вселенной. Они стремились совершенствовать мудрость, приписывая объектам не познанные на опыте качества, называемые определениями, и заставляя познающего регулировать или ограничивать свою собственную универсальность. Признание «я» и «не-я» единым приводит к тому, что более возвышенное существо обременяется атрибутами менее возвышенного, по крайней мере, на плане ума.

Человек говорит: «Я болен», «Я стар» или «Я боюсь». Само его утверждение не верно, потому что Я не подвержено изменениям и существует всегда отдельно от действия. Это «не-я», внешняя личность, подвержено различным несчастьям. Человеку следовало бы говорить: «Мое тело болеет», «Мое тело старо» или «Мой разум боится». В тот момент, когда этот факт признаётся, открывается путь просветления.

Гуру

Тысячелетиями религиозные дисциплины индусов сохранялись духовными учителями. Индийские секты чтут древних мудрецов и философов как основателей школ и систем. Старые учения передавались от первых учителей через учеников. Эти ученики, в свою очередь, собирали преданных последователей, которых наставляли. Когда ученики становились просвещёнными, их признавали Учителями секты и героями и духовными сыновьями древних мудрецов. Только те, кто были верными учениками признанных гуру, имели право преподавать эзотерические дисциплины. Так потоки восточной мудрости текли во времени и ныне осеняют своими живыми водами современных святых Индии. Изредка, как сообщается в историях различных орденов, гуру приобретал особую известность благодаря своим талантам и способностям. Тогда его считали лично осенённым, или вдохновлённым, одним из божеств или духом прославленного древнего Риши.

Хотя вполне вероятно, что большая часть древних знаний утрачена или сделалась непонятной из-за многовековой передачи от поколения к поколению, можно признать без необоснованных сомнений, что современные гуру Индии являются хранителями мудрых учений древних ариев. Этих индусских религиозных философов принято считать просто учителями, но это неверно. Они больше напоминают классических древнегреческих философов, создавших свои школы и ставших для всех своих учеников отцами в учении.

Ученик в Индии обязан повиноваться и служить только своему учителю. Земные узы имеют второстепенное значение, но этические и моральные обязанности почитаются. По крайней мере, в более старые времена для любого искателя истины считалось бы настоящей дерзостью вступить на путь религиозной жизни без руководства сведущего гуру. Выбор мог определяться репутацией Учителя или же естественной симпатией, которую приступающий к учению, возможно, испытывал к конкретной почтенной личности. Иногда достойный выбор подсказывали какой-нибудь удивительный случай или гороскоп.

Ученики не воспринимали повиновение учителю как трудную или ненавистную обязанность. В самом начале курса обучения их приучали к тому, что повиновение укрепляет и освобождает внутреннее сознание. Вполне могло случиться так, что сегодняшний ученик станет завтрашним учителем. Кто сам не научился повиноваться, не имел права требовать повиновения. В обязанности гуру входило исследование сердец и умов его чела. Если он обнаруживал в ком-нибудь следы гордыни или высокомерия, а в другом, например, признаки эгоизма или поглощённости земными заботами, то эти негативные склонности приходилось преодолевать. Ум, связанный собственными тщеславными помыслами, не годился для благочестивых деяний.

Если же, с другой стороны, учитель замечал, что какому-нибудь ученику недостаёт мужества убеждённости, то и этот недостаток надо было устранять. Жизнь с гуру обеспечивала ежедневный контакт с практическим религиозным опытом. Чела наблюдали, слушали и извлекали пользу сообразно своим личным способностям.

Подающего надежды ученика поощряли и поддерживали особо. Он продвигался вперёд настолько быстро, насколько позволяли его достоинства. В некоторых случаях ученик превосходил своего учителя. Если такое случалось, учитель был весьма удовлетворён. Однако подобное превосходство никак не отражалось на взаимоотношениях учителя и ученика. Ученик всю свою жизнь почитал учителя, считая отсутствие глубокого уважения проступком против истины. Часто ученик оставался с гуру до самой его смерти, а потом чувствовал призвание создать собственную группу. Иногда же учителя требовали от преуспевших учеников, чтобы те становились наставниками, и отправляли их в мир с благословением и покровительством гуру.

Несмотря на то что термин «Мастер» обычно применяют ко всем признанным гуру и праведным аскетам, существует множество рангов этих духовных наставников. Некоторые всего лишь скромно передают традицию, другие уже достигли могущества легендарных Риши. Святые люди знают между собой, кто из них более просветлён. Гуру преклоняются перед великими Учителями своих сект точно так же, как их ученики почитают их самих. По всей Индии старинные секреты возрождения человека сохраняются этими героическими святыми людьми, которые всегда готовы пожертвовать, если нужно, жизнью, чтобы защитить чистоту эзотерической доктрины. Ни при каких условиях не откроет гуру тайн веры тому, кто не встал на путь ученичества. Мудрость необходимо добыть трудом, а те, кто не желают жить такой жизнью, никогда не узнают учения.

Таким образом, система подразумевает двоякий подход к обучению. Гуру является одновременно и Праджапати и Кумарой, и от него требуется наделить обоими атрибутами своих чела. Хотя в процессе обучения придаётся особое значение раскрытию внутренних возможностей сознания, принимается во внимание также и множество практических соображений.

Гуру направляет деятельность своих учеников в общественно полезные сферы. Если ученик выказывает необходимые данные, его поощряют на приобретение какой-нибудь требующей глубоких знаний профессии, например профессии юриста или медика. От него требуется быть добропорядочным гражданином и выполнять все обычные житейские обязанности. Какую бы сферу деятельности он ни избрал, что обычно делается с помощью гуру, от него ждут, что он будет пользоваться своим тайным знанием. Модель поведения определяется его религиозными убеждениями. Если же чела специально готовят к деятельности религиозного учителя, он должен научиться руководить людьми всех классов и уровней развития и направлять их.

В книге «Святые Махараштры и их учения» Кришнарао Венкатеш Гаджендрагадкар, профессор философии, говорит о восточных праведниках: «Святые являются жителями Града Господня. Им неведомы ограничения во времени и пространстве. Они живут вечно и в вечности. Их не ограничивает привязанность к местам и нациям. Они живут и трудятся ради блага всего человечества. И хотя они явно говорят на разных языках, всё-таки выражают по существу одни и те же мысли, так как предмет их размышлений и рассуждений один и тот же — Божественность… В царстве духовной мудрости нет монополий и привилегий. Святые — оправданные плоды интеллектуального и нравственного развития мира и рождаются для его просветления»[36].

Как уже упоминалось ранее, в начале цикла творения Божество заставило Праджапати и Кумар эманировать из своего собственного существа посредством воли и йоги. Когда Верховный Владыка, расширив собственное сознание, перешёл из состояния единичного самосуществования в состояние, когда он становится причиной и поддерживает многообразие феноменов, его объективные силы пробудились и олицетворились в образе Праджапати. Через них он произвёл космос из хаоса и установил законы, которые должны были управлять материальной вселенной. Эти законы, раскрываясь и нисходя сквозь время и пространство, породили законодателей, великих мудрецов и царей-героев, и таким образом мудрость Бога проявилась в росте Древа Познания, уходящего корнями в Брахму. Философские системы взращивали ментальность этих созданий, наделённых умом, чтобы они могли познавать и благодаря знанию добиться господства над феноменальной сферой и материалами, из которых она состоит.

Итак, Праджапати были сынами воли, но одновременно самосущий Владыка высвободил путём переживания реализации девственных Кумар, которые были сыновьями йоги. После того как Создатель осознал многообразие, которое породил и в которое — в большой мере — был погружён, он вновь заявил собственную индивидуальность среди своих проявлений. Это заявление оказалось возможным, потому что божественная натура содержит в себе семь потенциальных возможностей прохождения через опыт осознанной тождественности. Следовательно, Кумары олицетворяли пути, которые ведут из мира обратно к участию во вселенском «сверх-я». Это пути освобождения, которые начинаются с возрождения и оканчиваются просвещением. Кумары не стали отцами потомства, а остались семью аскетами, которые просто дожидались, чтобы их узнали посредством духовной апперцепции[37]. Хотя у Кумар и не было прямого потомства, они, подобно гуру, были духовными отцами. Их выбрали и признали подобно тому, как чела отдают предпочтение и выбирают своих Учителей. Так они стали известны как духи-праотцы святых. Праджапати воплотились, чтобы стать мудрецами, а Кумары не воплощались; они осеняли тех, кто их искал, и действовали с невидимого плана сознания.

Следовательно, в эволюционной модели человечества Праджапати олицетворяли мудрость в устной передаче, а Кумары — мудрость, приобретаемую путём мистического переживания. Есть один закон для мира, а другой — для «я». Они не противоречат друг другу, но их следует интерпретировать как поляризацию самого принципа закона. Кодекс для мира требует развития в направлении владычества над вселенной через знание. Кодекс для «я» подразумевает восхождение через владычество над собой к приобщению в субстанции истины. В системе гуру ученика наставляют «отдавать кесарю кесарево, а богу богово». Пропорции и объём двойной доктрины должны быть осознаны и признаны. Одно физическое знание никогда не откроет истины; исключительно духовное познание никогда не сможет реализовать замысел эволюционного процесса. Как человек вдыхает и выдыхает, чтобы жить, точно так же он должен как объективировать, так и субъективировать, чтобы выполнить предначертания своей судьбы.

В Азии эзотерическая система придаёт особое значение раскрытию тех внутренних ресурсов-способностей, которые, подобно Кумарам, не расположены производить потомство до тех пор, пока не смогут рождать на собственном плане. Истина как реальность сама по себе не может олицетвориться или проявиться на уровне материальных форм и институтов. Тот, кто её ищет, должен подняться посредством обучения и тренировки до состояния расположенности к приятию. Это опасное путешествие внутрь и вверх скрыто под символизмом чела, карабкающегося по узкому и извилистому пути, который ведёт к дальнему ашраму его духовного Учителя.

Хотя контакт с системами западной культуры серьёзно повлиял на взгляды индусов, никакая западная материалистическая обработка не подорвала веры жителя Востока в систему гуру. Процитируем ещё раз доктора Гаджендрагадкара: «Соискатель должен быть посвящён в тайны духовной жизни только учителем, который познал Бога. Это всего лишь горящий светильник, который может зажечь другие светильники. Посвящение является первым шагом в духовную жизнь. Родители или иные родственники в этом отношении бесполезны; да и Бога нельзя познать просто путём напряжённого самостоятельного раздумья или овладев различными науками. Просветление невозможно без гуру (учителя). Науки, созерцание, религиозное рвение и различные упражнения бесполезны без его благоволения»[38].

Ссылка учёного доктора на зажигание одного светильника от другого заставляет вспомнить о некоторых розенкрейцеровских учениях. Передача светильника означает увековечивание живой истины. Тем из учеников, которые приводят в порядок свои светильники и заправляют их необходимым топливом, гуру передают пламя своей духовной силы. Учитель всегда воплощает или олицетворяет собой «сверх-я», которое является Джагат Гуру[39]. По мере раскрытия учеником его духовных ресурсов, он продвигается вперёд в пределах мистических орденов, пока его не осенит один из лучей эзотерической Иерархии. Под этим подразумевается, что он высвобождает силы Кумар, заключённые в его собственной высшей природе. Потом он посвящается, или освящается, своим собственным «сверх-я» и становится слугой и учеником Верховного Владыки. Запутанные описания Риши, появляющихся позднее в виде буддистских архатов, разгадываются с помощью того же самого ключа.

Западная цивилизация должна в конце концов воспринять, по крайней мере, дух системы гуру. Новые формы и термины, используемые для описания метода обучения, изменят внешнюю сторону, но принцип остаётся неизменным. В знание необходимо вдохнуть душу, иначе и знание и познающий погибнут вместе. Невзирая на школьное и внешнее обучение, Кумары отказываются творить. А без их участия учение представляет собой всего лишь сбор феноменальной информации, хранимой в памяти. Есть светильник, также есть фитиль и масло, но нет огня. Не всё ли равно, каким прекрасным или совершенным становится светильник разума; он бесполезен, раз не может излучать свет. Эзотерическая традиция воодушевляет или владеет знанием, но никак не может быть охвачена умом. Гуру воскрешает знание из мёртвых, чтобы оно стало «первенцем тех, что спят». Как специальный инструмент Иерархии тот, кто знает, становится тем, кто понимает. Следовательно, про Кумар можно сказать, что они обеспечивают понимание изнутри, то есть из самих себя. Это главный секрет алхимии, ибо сознание есть великий преобразующий и превращающий агент.

Не следует считать, что все гуру Индии достигли осознанного слияния со «сверх-я». Духовное развитие измеряется степенями просветления. Некоторые ушли далеко; другие проделали всего лишь короткий путь. Каждый, однако, обладает в той или иной степени интуитивной способностью проникновения в суть и может открыть двери достойному ученику. Как только основные принципы уяснены, увлечённый учащийся продолжает учение в соответствии со своими способностями. По мере продвижения вперёд он все более внутренне осознает вечное мерило ценностей. Как только светильник зажжён, око души пребывает в этом свете. Чела более способен осознавать и видеть различия, и он познаёт иерархию гуру по опыту. Искатель ищет то, в чём нуждается, и, если его слабый свет засияет ярче, он найдёт то, что ищет. Учителей более высокого уровня могут отличить и узнать лишь те, кто развил необходимые способности внутреннего восприятия.

Поиск всегда предполагает принятие ряда допущений. Истину не требуют и не выпытывают, а узнают благодаря тонкой восприимчивости, воспитанной мудростью. Праджапати доводят мудрость до разумного и возможного предела, а потом Кумары выполняют программу внутреннего развития. Адептство на Востоке — понятие, охватывающее широкий диапазон духовных свершений. Оно применимо к тем, кто осуществил синтез учения ума и сердца. Адепты необязательно всеведущи; они — самопознающие. Они пережили то, что невозможно выразить словами. Материалист мерит мудрость мерой выученного и хранимого в памяти. Мистик измеряет мудрость с точки зрения познания на опыте Своего «Я». Это «Я» есть Божество в смысле Вишну, Всепроникающего. В слиянии (йога) со Всепроникающим как с мировым сознанием-истиной и заключается полнота мудрости; это личное переживание божественной воли. Это сознательное восприятие того, что вечно истинно, а не обладание житейской мудростью или тем огромным объёмом информации, который не имеет никакого смысла за пределами сферы феноменов.

Восточный Адепт демонстрирует саму суть мудрости, используя силы, скрытые в обычном человеческом существе. Он не Повелитель Природы, а слуга универсальной воли. Иисус говорил: «…кто хочет между вами быть большим, да будет вам слугою»[40]. Адепт является слугой Всего Сущего. Он величайший, потому что в нём мотивация Высшего «Я» победила все мотивации собственного «я» на уровне личности. А это опять же в духе Шри Шанкарачарьи и, следовательно, представляет мистический индуизм. Точно так же гуру являются слугами Адептов, но применительно ко всей Иерархии под термином «слуга» следует понимать не «лакея» или «крепостного», а жреца, служащего своему алтарю. Учителя не просто повинуются членам метафизической элиты; они служат божественному замыслу по мере того, как он раскрывается этими обладателями более великого внутреннего сознательного восприятия. Принципам служат, а личностей, через которых эти принципы раскрываются, почитают.

В Индии имеется множество школ, во главе которых стоят посвящённые Учителя. Каждая группа представляет собой великую Коллегию Адептов в миниатюре. Маленькие группы подобны клеткам более крупного тела. Все вместе они образуют духовно-физический организм, а через это тело циркулирует сознание-энергия Дхиан Коганов. И в этом удивительном теле нет ни одного органа или члена, который мог бы существовать отдельно от общего кровообращения. Несмотря на то, что в материальном мире секты могут казаться расходящимися во мнениях, они согласуются в сознании Адептов, которые руководят ими. Путаница здесь скорее кажущаяся, чем действительная, и существует только на уровне или плане духовного незнания. Продвигаясь вперёд по Срединному Пути, ученик приходит к улаживанию всех разногласий, познавая единство на опыте.


Книга вторая: АРХАТЫ БУДДИЗМА

Введение

В буддизме традиция Адептов завуалирована лишь слегка. Столетиями приверженцы Доктрины стремились к достижению внутреннего спокойствия, являющегося неотъемлемым атрибутом достигшего совершенства человеческого существа. Сразу после учреждения Братства, последователей буддийской философии учили, что религию можно принять в буквальном смысле или познать путём мистического переживания. Те, кто довольствуются лишь тем, чтобы подтверждать верность, вправе рассчитывать только на некоторое личное утешение. Даже если бы они обладали достаточно глубокими знаниями, чтобы исследовать структуру системы, они не смогли бы познать путём личного переживания живую силу Дхармы. Адептство для них маловероятно, так как стимул к достижению просветления недостаточно силён.

Величайшие мистерии буддизма предназначались для более искренних, повиновавшихся побуждению соблюдать дисциплину и посвятить свои жизни и сердца претворению в жизнь Закона. В южной школе такая преданность требовала монашеской жизни, необходимым условием которой был отказ от всех личных обязательств и привязанностей. В северной школе всё было не так сурово и победа над собой оказывалась доступна всем, невзирая на место пребывания, род занятий или профессию. Система махаяны дошла до признания того, что адептство может быть достигнуто и без принятия буддизма и без обучения у какого-нибудь учителя. Свет может исходить исключительно изнутри, а некоторых из великих мудрецов особо почитали за то, что они достигли просветлённости в одиночку.

Буддийского Адепта обычно называют архатом или рахатом. Западная и восточная концепции адептства в некоторых отношениях не совпадают. Европейский Адепт интересовался проблемами политики, образования и науки материального мира гораздо больше, чем восточный посвящённый. Однако, необходимо внести ясность ещё в один вопрос: вопреки сложившемуся на Западе мнению, буддизм отнюдь не является доктриной недеяния. Он не воздаёт должное отдельной личности, занятой исключительно собственным совершенствованием. Его позиция заключается в том, что внешнее улучшение общества должно проистекать из внутреннего просветления человеческого существа. Следовательно, архат выполняет своё назначение, используя заключённые в нём йогические силы, и его сфера деятельности не выявляется бурными проявлениями его объективной личности. Более того, буддизм не представляет архата сверхчеловеком. Цель, к которой стремятся мудрые, состоит в отождествлении с мировой истиной. Даже мудрость должна согласоваться с Законом.

Как следует из общей концепции, восточные архаты не становились правителями наций, завоевателями или блестящими мыслителями. Они оставались в сангхе[41] и редко пользовались каким-либо влиянием за пределами круга своих учеников с их стихийным восторгом. Их кодекс законов запрещал им жить в богатстве и роскоши, но они ни в коей мере не считали эти ограничения несчастьем. Некоторые архаты, конечно, достигали славы и почёта, но всегда как учителя и люди исключительной доброты и скромности. Если же кто-нибудь из них и принимал на мгновение угрожающий вид, то только затем, чтобы наглядно объяснить запутавшемуся или капризному последователю какое-нибудь конкретное наставление. Они, подобно морю, могли допустить, чтобы на поверхности появилась рябь, но глубины всегда пребывали в спокойствии и тишине.

Буддийскому архату, как и западному Адепту, приписываются способности творить чудеса. В ламаизме особое ударение делалось именно на этой стороне общей идеи. На самом же деле большинство чудес, приписываемых буддийским мудрецам, представляло собой всего лишь описание внутренних сил в символической форме и не было рассчитано на понимание в буквальном смысле. Чудеса творились не людьми, а через людей, и чудесное фактически бывало естественным результатом продолжения внутренней реализации[42]. Это всегда был Закон, исполняющий сам себя, а тем, кто этого не понимал, это казалось поразительным.

Среди современных буддистов существует расхождение во мнениях относительно размеров Иерархии Адептов. Северная школа безоговорочно считала, что великие учителя мира, включая небуддистов, составляют часть высшего правительства. Это невидимое Братство просвещённых и есть настоящая Сангха, а ассамблея материального мира является всего лишь её слабым подобием. Буддизм, однако, не учит, что Иерархия Адептов активно влияет на человеческую деятельность или направляет её. Это противоречило бы исходным учениям Будды. Человек растёт благодаря собственным заслугам, а не вследствие оказываемого на него давления. Деятельность Иерархии ограничена теми вселенскими вопросами, которые выходят за пределы нынешнего уровня просветления человечества. Напротив, архаты дожидаются в безмолвной медитации, когда их найдут те, кто жаждут наставлений и готовы заслужить право развиваться путём полной самоотдачи и личного старания.

В некоторых буддийских школах Адепта, или архата, считают персонификацией «сверх-я». Каждый учитель человечества представляет собой средоточие реальности, из которой поддерживается иллюзорная личность. Поиск трансцендентного «я» есть поиск Иерархии. Об этом следует помнить при изучении некоторых преданий и легенд, касающихся этих благородных учителей. Истина — это высшая реальность, или Ади-будда. Великая Иерархия являет собой раскрытие истины через все миры, планы и условия бытия. Погружаясь в неизвестность мрака формы, истина растворяется, пока не остаётся только луч или частица. Каждый из этих лучей — это нить сознания, и искатель истины может подниматься по этой нити, пока в конце концов не постигнет источник.

В Китае архатов называют лоханами, или «поющими священные мантры». Эти лоханы, в свою очередь, являются олицетворениями фрагментарных истин, повсюду обнаруживающих себя и побуждающих к вдумчивому исследованию. Закон никогда не бывает совершенно лишённым формы, а создаёт внешние проявления, которые, будучи понятыми, помогут ученику во время его долгого путешествия по Срединному Пути. Внимательные же, и в первую очередь к мелочам, постепенно обогащая свой духовный мир, расширяют трансцендентальные возможности и тихо, но неизбежно продвигаются вперёд по пути освобождения. Архат, однако, останавливается у ворот и повторяет обет бодхисаттвы Авалокитешвары, который отказывается погрузиться в глубокий покой до тех пор, пока все создания не воспримут Учение сердцем. Решение о самопожертвовании принимается не по приказу или требованию, это добровольное принятие на себя ответственности. Ученик возвращается в этот мир смиренным монахом не потому, что этого требует Бог, а потому, что в глубине души его побуждает к этому решению глубокое и необычайное сострадание. Поэтому архаты и архаты-бодхисаттвы являются «самыми достойными». Они отдали не что-то из того, что у них есть, а всё, чем они являются.

Мэнли Палмер Холл

Лос-Анджелес, Калифорния. Сентябрь 1953 г.

Жизнь Будды

В эзотерической доктрине будда появляется в периоды существования каждой из семи рас на протяжении цикла жизни человечества. Гаутама Будда был четвёртым из плеяды выдающихся учителей, а Майтрейя Будда будет пятым. Предшественниками Гаутамы были три мануши-будды (человеческие будды) — Кракуччханда, Канакамуни и Кашьяпа.

В тибетской системе существуют три Иерархии удивительных существ, появляющихся из Ваджрасаттвы, Алмазного Сердца мира. К высшим принадлежат дхиани-будды, которых эзотерически семь, а экзотерически пять. Они отражаются внизу, проявляясь в семи небесных бодхисаттвах, два из которых также сокрыты. Лучи, или продления, небесных бодхисаттв, при воплощении, становятся мануши-буддами, учителями человечества. Следуя этому порядку, Гаутама Будда ведёт своё происхождение от дхиани-будды Амитабхи через небесного бодхисаттву Авалокитешвару. Откуда вывод, что за земным руководством великого учителя стоит сложная метафизическая концепция вселенной.

В религиозных писаниях Индии, Китая, Бирмы и Японии можно отыскать бесчисленные варианты истории жизни Будды, и надо заметить, что все они, совпадая в главном, различаются многообразием приводимых подробностей. Некоторые факты из его биографии, безусловно, запутаны и, как это обычно бывает с жизнеописаниями религиозных учителей, обросли многочисленными легендами, в которых жизнь великого индусского мудреца представлена как завуалированное изложение главных составляющих его учения. Человек исчез, утонув в потоке им самим созданной философии, и сохранился в людской памяти как воплощение «Благородного Восьмеричного Пути». В наиболее древних письменных источниках, где вы не найдёте большинства столь привычных всем приукрашиваний действительности, раскрывается искреннее человеколюбие великого реформатора. Тем не менее, может случиться и так, что достоверные сведения окажутся принадлежностью исполненных доброты и изящества мифов, а не выхолощенной и вульгарной истории.

Достойно рассмотрения наиболее характерное из всех повествований[43] с дополнениями из других источников. Царевич Сиддхартха, или Гаутама (563–483 гг. до н. э.), был сыном Шуддходаны, царя Капилавасту в Коласе. Открытием в 1895 г. колонны, возведённой императором Ашокой, было определено истинное и до той поры неизвестное место рождения Будды. Город Капилавасту, от которого остались лишь руины, находился на юге Непала, в нескольких милях к северу от индийской границы.

Шуддходана взял себе в жёны двух сестёр, которых звали Гаутами и Майя (Махамайя), дочерей другого царя из рода Шакья по имени Супрабудда. Царь, пленённый красотой и целомудрием младшей сестры, Майи, отдавал ей предпочтение перед старшей сестрой, заставляя Гаутами жестоко страдать от ревности.

Великодушен и справедлив был царь Шуддходана, но неспокойно было у него на сердце, ибо не мог он сделать свой народ счастливым, поскольку извратились и прогнили их религиозные и этические догмы. Прознав о пороках и бедствиях, захлестнувших эпоху, Прабхапала, Сострадательный, пребывающий в небесной области, называемой Тушитой, решил проявиться в материальном мире ради спасения всего живого. Благородный бодхисаттва уже принёс немало жертв во имя служения человечеству и опустил теперь свой взор вниз, в иллюзорную сферу, дабы отыскать подходящее место для своего земного служения. Хорошо зная о справедливом сердце Шуддходаны и нравственном совершенстве Майи, Святейший снизошёл из обители просветлённых в окружении дэв, небесных музыкантов и духов-хранителей и под покровом ночи приблизился к той части дворца, где почивали добрый царь и его супруга.

Вдруг Майя осознала, что воздух вокруг неё наполнен неземной музыкой. Поднявшись на своём ложе, она увидела золотую пагоду, плывущую в облаке пурпурного тумана, пронизанного множеством сияющих лучей. Дверь пагоды отворилась, и перед взором Майи предстал золотой Будда, погружённый в глубокую медитацию.

Затем появился белый слон с красной головой и шестью бивнями. На голове слон нёс белый лотос, на котором сидел золотой Будда. Из белого пятна на лбу испускавшей призрачное сияние фигуры исходил луч яркого света, осветивший всю вселенную. Затем лучезарное божество обратилось к царице со словами: «Я намерен возвестить тебе нечто важное. Уже связанный с тобой цепью причин, корнями уходящих в прошлое, я решил войти в твоё чрево и открыть себе этим проход в мир, чтобы нести спасение человечеству, завязшему в ненасытной страсти и невежестве».

Майю охватил смертельный ужас, но Всевышний успокоил её и, сойдя с трона на белом слоне, вошёл, подобно тени, в её тело. Проснувшийся в этот момент царь Шуддходана рассказал, что его посетило то же видение, и супруги решили, что небеса снизошли к их молитвам и даровали им чудесного сына. В легенде рассказывается, как незадолго до своего рождения будущий Будда в образе младенца явился Майе в видениях, преподал ей некоторые положения учения и уверил в ожидающей её счастливой судьбе.

Когда же пришло время ребёнку появиться на свет, Шуддходана устроил для всего народа в принадлежавших его роду садах Рощи Лумбини великий праздник. Чистейшие озера и водопады создавали прохладу в этом прекрасном парке, где росло множество редких экзотических цветов и растений и порхали сладкоголосые птицы в пестром оперении. Было там и «беспечальное дерево» (дерево Сал)[44] с яркими цветами.

Когда праздник окончился, царь попросил Майю сорвать ему цветок с «беспечального дерева». И как только царица протянула руку к одной из ветвей, одежды на ней распахнулись и на свет из её правого бока появился младенец, она же при этом не почувствовала никакой боли[45].

В тот же момент у ног Майи из земли появился голубой цветок лотоса величиной с колесо большой колесницы, а в нём спал новорождённый младенец в ореоле неземного света. Небеса вдруг разверзлись, и на землю сошли четыре царя дэвов, два царя нагов и легионы духов и бодхисаттв и, как небесные придворные, окружили младенца, а он, выйдя из лотоса, ступил по земле три шага вперёд и четыре назад[46].

Указывая правой рукой на небо, а левой на землю, ребёнок сурово и величественно произнёс: «Я один из всех существ в небесах и поднебесье достоин славы».

Младенца сразу же отдали под опеку его тётки, раскаявшейся в своих дурных помыслах. Спустя семь дней умерла царица Майя. Её тело кремировали, а пепел поместили в урну. Дворец, где она жила, перенесли на Гору Заходящего Солнца и установили там урну с её прахом. Рядом с дворцом в её честь была построена пагода высотой в сто шестьдесят футов (около 50 метров). «Беспечальное дерево» из рощи Лумбини посадили перед её мавзолеем.

Мальчик, которому дали имя царевич Сиддхартха, быстро рос и, когда ему исполнилось три года, своим поведением и умом мог сравниться со взрослым. В восьмилетнем возрасте его отдали в обучение Митре, брахману. Царевич уже проявлял склонность к религиозной медитации и обнаруживал в себе безграничную любовь к людям. Усвоив все знания, которыми мог с ним поделиться его почтенный учитель, он вернулся во дворец отца. Там его посетил Риши Ашита; он увидал у царевича тридцать два знака совершенного Будды и предсказал, что тот станет спасителем человечества. Шуддходана, желавший, чтобы сын после его смерти взошёл на царский престол, попытался отвлечь юного царевича от его мистических фантазий, но судьба распорядилась иначе.

Риши Ашита с младенцем Буддой на руках. (С древнего рисунка в пещерах Аджанты).


В возрасте пятнадцати лет царевич Сиддхартха был объявлен наследником трона, однако он всё же предпочёл жить среди книг, проводя время в благочестивых размышлениях. Но чтобы царевич не покинул этот мир не оставив наследника, его должны были женить.

Согласно некоторым легендам, он сам выбрал себе жену. Три дворца построил царь для царевича Сиддхартхи и его невесты, Яшодхары. Так и жил он среди земного бренного величия, когда посетили его четыре видения, или мистических переживания. В первый раз обитающие в небесной Тушите блаженные явили его взору немощного старца. Неумолимая судьба, вселившая волнение в сердце Сиддхартхи, напомнила ему о краткости смертного бытия и неизбежности приходящего с годами одряхления.

Во второй раз небесные мудрецы показали царевичу страшного на вид человека, изнурённого и изуродованного неизлечимой болезнью. Чандака, управлявший колесницей царевича, объяснил, что причиной столь жуткого состояния этого убогого страдальца стала потеря самообладания, превратившая его в жалкого слугу собственного аппетита, неумеренности и порока. В подавленном настроении и с грустью на сердце вернулся царевич во дворец.

В третий раз дэва Шуддхаваса явился царевичу в виде трупа, и Сиддхартха впервые в жизни узнал, что такое смерть. Не в силах пошевелиться стоял царевич, безмолвно глядя на истощённое, безжизненное тело, как вдруг в голове его напоминанием мелькнула мысль, что всех смертных на земле ожидает одна общая участь. «Что же тогда есть жизнь, — воскликнул царевич, — если таков её конец?»

В четвёртый раз ему явился величественный монах в скромной одежде цвета шафрана. Лицо святого излучало покой, а в глазах отражалась просветлённость. Под внешностью монаха, разумеется, скрывалось верховное существо. Пробудив дремавшую в душе Сиддхартхи мудрость, архат, охваченный пламенем, вознёсся над землёй и исчез.

Потрясённый увиденным, царевич Сиддхартха принял решение вести монашескую жизнь. К воплощённому бодхисаттве начали приходить воспоминания о предначертанном пути, приведшем его к повторному рождению, а царь Шуддходана стал вдруг замечать, что всё чаще его сына охватывает печаль и всё больше времени он проводит предаваясь мрачным мыслям. Опасаясь, что юноша вознамерился стать аскетом, царь приказал установить стражников у всех дворцовых ворот, однако однажды ночью, как и было назначено, архаты в небесной области Тушита погрузили в сон стражу и придворных. В волшебной тишине юный царевич поднялся со своего ложа и направился к выходу. Задержавшись на мгновение у постели жены, он взял прекрасное покрывало и накрыл им спящую царевну. У ворот дворца его ожидал верный Чандака с парой коней. Не прошло и минуты, как всадников поглотила ночь, безмолвие которой не нарушил ни единый звук, ибо не слышен был даже стук копыт, намеренно заглушённый локапалами[47].

Когда они отъехали на безопасное расстояние, царевич Сиддхартха снял с себя драгоценности и отдал их Чандаке. Потом он ножом отрезал прядь своих роскошных волос и, разделив её на части, разбросал их во все стороны, а налетевшие отовсюду крошечные духи унесли с собой каждый волос. После этого царевич снял богатое одеяние и облачился в грубый костюм охотника. Нежно простившись с преданным другом и любимым конём, царевич, без пищи и денег, медленно зашагал по пыльной дороге, держа в руках только чашу для подаяний.

По обычаю того времени, Сиддхартха отправился в пещеры знаменитых отшельников и уединённые ашрамы[48] известных мудрецов. И всем он неизменно задавал три вопроса: «Скажи мне, почтенный господин, откуда мы пришли? Почему мы здесь? Куда мы идём?» Путешествуя, царевич узнал многие тайны Природы, но главные вопросы остались без ответа.

Формально отказавшись от всех мирских устремлений, Сиддхартха побывал при дворе дружески расположенного к нему царя в городе Раджагрихе; и пришёл он к нему не как почётный гость, а как нищий, странствующий в поисках истины. Покинув дворец гостеприимного царя, царевич отправился в Урувелу, небольшую деревеньку близ Гайи, где вместе с пятью аскетами, известными своей праведной жизнью, вступил в «великую битву». Шесть лет суровейшего аскетизма и самодисциплины так сильно его ослабили, что появились опасения, сумеет ли он вообще выжить при таком упадке сил. Тело его было до такой степени истощено и немощно, что даже те, кто хорошо знали царевича, не могли в этом иссохшем аскете узнать прежнего цветущего юношу. В конце концов, убедившись, что таким путём ему не достичь озарения, к которому он стремился все эти годы, царевич решил навсегда отказаться от подобных занятий. Узнав об этом, пятеро спутников царевича покинули его, сочтя, что он не выполнил своих религиозных обязательств. И вновь в одиночестве он отправился дальше по дороге странствий.

И наконец, охваченный унынием, утомлённый и ослабленный шестью годами скитаний и постоянного разочарования, Сиддхартха, еле державшийся на ногах от усталости, присел отдохнуть на невысокий холмик под раскидистыми ветвями высокого дерева, ныне называемого священным деревом баньян, в Бодх Гайе. Здесь он и решил остаться, сказав себе: «Я не уйду отсюда, не достигнув высшей и абсолютной мудрости». Как свидетельствуют древние письмена, Сиддхартха сидел на ложе из травы у восточной стороны дерева, обратившись лицом к востоку. Шло время, и царевич вдруг ощутил, что медленно погружается в дивное состояние глубокого покоя. Постепенно сознание его высвободилось из убежища смертной оправы, а сам он стал подниматься ввысь, минуя сферы пространства, и перед его внутренним взором развернулась драма человеческого бытия. Он внутренне постигал причины явлений и средства, как им противостоять. Все формы соблазнов обрушились на царевича, стремясь опутать его сознание паутиной иллюзии, но он оставался равнодушным. И вдруг наступил момент просветления и бодхисаттва из небесной области Тушита достиг состояния земного будды. Вселенная сразу же наполнилась весельем; с небес сошли процессии древних мудрецов и прежних будд, а среди них пребывал преображённый Свет Азии.

Существует легенда о том, что пока Сиддхартха сидел в ожидании под деревом Бо, он три раза приходил в состояние бодрствования. В первый раз к нему пришло знание о всех его прежних существованиях; во второй — он начал понимать все тогдашние состояния живых существ, а в третий — постиг все изменения, причины и следствия и на следующее утро стал всезнающим. И с этого момента сочетание «царевич Сиддхартха» превратилось всего лишь в имя некоего юноши, поглощённого вселенским океаном беспредельного сострадания. Теперь на его месте был Будда. Ищущий обрёл то, что искал, и стал учителем человечества.

Испытав просветление, Будда усомнился, надлежащим ли образом сложились обстоятельства и наступил ли нужный момент для обнародования его Учения. Затем к нему пришло внутреннее понимание, что те пять аскетов, некогда бывшие его спутниками, и должны стать первыми, кто воспримут учение. Он отыскал их в Оленьем Парке, где ныне находится город Сарнатх около Бенареса, и, сидя на невысокой насыпи, произнёс перед ними свою первую проповедь. Вначале аскеты, боясь оказаться осквернёнными общением с опять взявшимся за старое нищим, держались от него на некотором расстоянии. Но как только закончилась проповедь «Приведение в движение колеса закона», они с почтением склонились к его ногам, умоляя посвятить их в монахи. Так и стали они первыми членами сангхи (ордена).

Будда, помня о том, с какой поспешностью пришлось ему покинуть отца и жену, решил побывать у них и возвестить народу города Капилавасту о своём учении. Через шесть лет после пережитого им просветления, в сопровождении сотен своих учеников он приближался к городу, где родился, а царь Шуддходана в великой радости готовился к достойной встрече сына. Однако Будда отправил к отцу посыльного, дабы напомнить тому, что сын его уже более не царевич и прибудет всего лишь как праведник, посвятивший себя служению истине. Он войдёт в Капилавасту с пятнадцатью тысячами учеников, и встречать его надо как и любого из всех, не делая никаких различий.

Яшодхара получила разрешение выйти вместе с женщинами дворца навстречу прибывшим, дабы воздать монахам все подобающие им почести. Она вела за руку шестилетнего сына Будды по имени Рахула. Понимая, что ей не удастся разглядеть мужа в этой массе одетых в жёлтые одежды монахов с бритыми головами, она дала мальчику покрывало, которым царевич Сиддхартха накрыл её в ночь своего отъезда из дворца, и велела Рахуле отдать его своему отцу. Направляемый безошибочным инстинктом, мальчик прошёл сквозь огромную толпу и упал на колени перед одним из монахов, занимавшим третье место на центральной скамье. Взяв у мальчика из рук покрывало, Будда отчётливо произнёс: «Неизменная истина вселенского закона, таинственное озарение и состояние неограниченности — мудрость и молитва всех живых существ — и то и другое исполнилось». Выражение его лица изменилось, и пучок белых волос на лбу засветился внутренним светом.

Согласно легенде, изложенной в «Сяка Дзицуроку», Яшодхара, во исполнение пророчества, шесть лет носила в себе сына Татхагаты. Таковым было наложенное на неё проклятие, ибо, когда она родила сына после столь долгого его вынашивания, пошли слухи, что Яшодхара была неверна своему мужу. Держа в руках покрывало с ложа царевны, Будда, произнося чудесное заклинание, развернул его перед собравшимися, и все увидели начертанные на нём слова: «Через шесть лет после моего ухода у тебя появится очаровательный мальчик, который от рождения будет мудрецом».

И тогда и царь, и все его подданные поняли, сколь несправедливы были их подозрения в неверности царевны Яшодхары. В другом варианте легенды этот эпизод опущен и рассказывается, что младенец Рахула спал вместе с матерью, когда царевич Сиддхартха ночью покинул дворец в поисках мудрости. Когда Будда готовился войти в паранирвану, он поверил Высший Закон шестнадцати великим архатам и их сторонникам. Среди архатов был и Рахула, о котором сложено множество разных легенд.

После путешествия в Капилавасту Будда посетил усыпальницу матери и освятил это место как монастырь. Сохранились письменные свидетельства, что царица Майя своими бесчисленными добродетелями и как женщина, на которую пал выбор стать матерью Великого Воплощения, заслужила счастливую жизнь в Раю Индры.

На рис.: Рахула протягивает своему отцу, Будде, покрывало с ложа матери.


В присутствии матери Будда с двумя учениками взошёл на золотое облако и дал ей дальнейшие наставления. Подробности содержатся в «Сутре о вознесении Будды в небесную область Трайястримса, чтобы проповедовать Закон для своей матери». Майя, в знак вечной любви, подарила сыну цветок мандары, который носила в волосах. Таким образом по традиции толкуют обычай дарить цветы возле гробницы Будды и других бодхисаттв.

Будда поднялся в небесную область Трайястримса, чтобы обучить мать трём сверхъестественным ступеням, или состояниям, подготовленного сознания. В течение трёх месяцев оставаясь в обители Индры, он мог полностью изложить все основные положения Закона. Когда подошёл момент возвращения Всевышнего на землю, Индра для его схождения вниз сотворил три лестничных марша, или три лестницы, причём центральный пролёт был весь из драгоценных камней, тот, что справа — из серебра, а левый — из золота. Будда спускался по средней лестнице вместе с Владыкой небес Брахмы Махабрахмой и Повелителем тридцати трёх божеств Индрой, сошедшими по серебряной и золотой лестницам. Сопровождающие Будду несли над его головой балдахин, составленный из семи бесценнейших субстанций. За этой величественной группой шествовало множество бодхисаттв, дэв и небесных существ. Как только Будда ступил ногой на землю, все три лестницы исчезли, погрузившись в землю, и остались видны только семь ступеней центрального пролета[49].

Место, где находился древний город Санкасья, или Санкиса, царь Ашока отметил, воздвигнув там каменную колонну, а Хуань Цзян рассказывал, что стоявшие в первоначальном положении в течение многих веков семь ступеней лестницы точно так же исчезли в земле до того, как он попал в Санкасью. Существует множество различных описаний этих лестниц и материалов, из которых они были сделаны, причём всегда отмечается, что материалы использовались необычные и весьма редкие. Для непосвящённых лестницы явились одновременно в виде трёх радуг. Это событие из жизни Будды запечатлено в бронзе, на тибетских танках, или религиозных изображениях, однако встречается чрезвычайно редко.

Хотя доктрина повторного рождения намного старше буддизма, всегда выходит так, что её напрямую связывают именно с этой системой. Во время своих многочисленных бесед Будда часто обращался к событиям, которые происходили в его предыдущих воплощениях. Эти повествования, тщательно собранные учениками Мастера, были впоследствии включены в канон Священных писаний, известный под названием «Комментарии к Джатакам». В нём имеются ссылки на пятьсот пятьдесят предыдущих воплощений Будды. Разные изображения, отражающие различные эпизоды этих воплощений, были обнаружены на оградах и куполах храмов в Амаравати, Санкхи и Бхархуте. С непревзойдённым великолепием эти события запечатлены на стенах галерей в Боробудуре на Яве. В каждом из своих предшествующих обличий Мастер изображён бескорыстно выполняющим какую-нибудь работу для блага всего человечества.

Истории «Джатак» очень важны с точки зрения учения, поскольку Будда использовал их, чтобы объяснить действие закона кармы в своём последнем воплощении в качестве великого учителя.

Татхагата после того как пережил озарение, прожил более сорока пяти лет, и за все это время он нигде надолго не останавливался, а путешествовал, учительствуя и принимая в сангху новообращённых. Его деятельность была связана, главным образом, с царством Магадха, хотя предания несколько расширили районы, где он преподавал. В это же время он раскрыл многие сутры, запечатлённые в памяти его учеников. Существуют подробные описания разных удивительных случаев, связанных с его проповедями, однако большинство их явно недостоверны.

Будде было уже более восьмидесяти лет, когда он понял, что пришёл его час перехода в состояние паранирваны[50]. В сопровождении Ананды и собрания монахов он пришёл в рощу деревьев Сал в Кушинагаре. Там по его приказанию было постлано ложе. Опустившись на него, Будда лёг на правый бок головой к северу, приняв так называемую позу льва. Говорили, что все деревья, хотя и был не сезон, стояли в цвету, осыпая покоящегося на ложе крупными душистыми цветами. Странствующий аскет по имени Субхадра слушал учение Будды и был последним из всех, кого Будда принял в свои ученики ещё при жизни.

Легенда о том, что Будда умер, поев несвежего кабаньего мяса, по всей видимости, лишена исторической основы и, возможно, отражает конфликт между брахманизмом и буддизмом. В «Книге о возвышенной кончине» содержится описание смерти великого учителя, который погрузился в медитацию и заставил своё сознание постепенно подняться до высшего состояния.

Будда вошёл в паранирвану на 15-й день второй луны, а на 22-й день его тело омыли благовонной водой и завернули в расшитую ткань и белый атлас. Его останки положили в гроб и закрыли сверху крышкой. В этот момент мать Будды спустилась из Рая Таити, чтобы оплакать сына. Из уважения к ней гроб открыли, и тотчас же из него поднялся Будда и, сложив руки в приветственном жесте, произнёс: «Вы сошли вниз из далёкого рая». А затем повернулся к Ананде со словами: «Воспринимайте как предостережение на будущее тем, кто не выполняют сыновний долг, то, что ныне я вышел из гроба, чтобы просить о здоровье и покое моей матери». Всё это противоречит идее о том, что паранирвана представляет собой полное угасание сознания.

За этим последовал обряд кремации. Тело Татхагаты, возложенное на погребальный костёр, поглотил огонь, вырвавшийся из его груди. Собранный членами ордена прах поместили в подобающую раку. В более поздней легенде рассказывается, что царь Ашока разделил останки на восемьдесят четыре тысячи частей и над каждой из них[51] установил ступу[52], или монумент.

Северная и южная школы

Ранний буддизм в Индии можно назвать суровой школой метафизического аскетизма. Буддийские монахи, сформировавшие некий обособленный класс, практиковали такие дисциплины, как медитация и созерцание, и объединились в братство людей, посвятивших себя учению и добровольно принятому нищенству. Их учения были столь абстрактны и сложны, а устав и правила настолько суровы, что эта школа заключала в себе слишком мало привлекательного для общества. В Индии с давних пор сложилась характерная именно для этой страны традиция нищенства и отрешения от всех земных дел как образа жизни человека. Аскетизм в Индии возник гораздо раньше буддизма, и, хотя нищим и монахам оказывали уважение и всяческие почести, доходя в этом часто до поклонения, их не считали настолько святыми и неприкосновенными, чтобы к ним не могли приблизиться непосвящённые.

Однако вскоре для буддийских лидеров, обладающих более высоким общественным сознанием, стало слишком очевидным, что эта школа никогда не выполнит своего назначения, если не отыщет какого-то способа внедрить в сознание масс учение воодушевления и надежды. Постепенно разногласия возникли и внутри сангхи. Буддийское учение разделилось на два главных течения, причём одно из них распространилось на юг, достигнув Цейлона, а другое — на восток и север, в итоге завладев Китаем и Тибетом.

Южное течение доктрины стали называть хинаяной, что дословно означает «малая колесница». Его сторонники составляли аскетическую часть буддийского общества, полагая, что все блага срединного пути существуют для тех, кто взял на себя определённые обязательства перед Братством и полностью следует религиозному образу жизни. Только полностью отрёкшиеся от мира и всех своих привязанностей могут надеяться достичь нирваны.

Новый импульс в развитие буддизма, распространявшегося в северо-восточной Азии, вдохнули несколько выдающихся учителей, осознававших потребность в вере, способной обещать вознаграждение за благочестие и преданность в равной степени мирянам, как и духовенству. Постепенно структура учения подверглась переделке, и на основе этих изменений, а в большой степени и компромиссов, возникла школа махаяны, или «большой колесницы». И хотя начало буддизму махаяны было дано в Индии, усовершенствована она была в Китае, и именно из Китая распространилась в Корею, Тибет и Японию. Сегодня буддизм махаяны можно определить как господствующее течение, доктрины которого оказали заметное влияние на все регионы, где побывали первые миссионеры этой школы.

Ещё в III и IV веках н. э. официальный центр буддизма начал смещаться из Индии в Китай, хотя индийские школы и сохранили своё традиционное величие.

В VI веке великий буддийский патриарх Бодхидхарма (по-китайски — Тамо, по-японски — Дарума) покинул Индию и обосновался в Китае. Бодхидхарма был двадцать восьмым патриархом, ведущим своё происхождение по прямой линии от Гаутамы, а посему был признанным главой буддийской школы махаяны. Вместе с ним в Китай пришла и эзотерическая школа дхьяны (по-японски — дзэн), система более глубокой медитации, или сосредоточения на нереальности всех чувственных феноменов. С прибытием Бодхидхармы в Китай буддизм признал Срединное Царство[53] своей главной штаб-квартирой.

Во всех основных учениях школы махаяны обнаруживается твёрдая вера в то, что сам Будда не только утвердил «большую колесницу», но и показал её совершенную метафизическую структуру. Однако его слова были столь трудны для понимания, что только некоторые бодхисаттвы, которые присутствовали при беседах, но оставались невидимыми для смертных, полностью постигали их смысл. После того как Будда прочёл проповеди божествам тридцати трёх небес и достиг состояния нирваны, именно эти бодхисаттвы взяли на себя ответственность за раскрытие махаяны всему человечеству. Согласно одной из легенд, бодхисаттвы Манджушри и Майтрейя или приняли человеческий облик, или ниспослали наитие на посвящённых учеников с тем, чтобы махаяна стала известна миру людей в 116 год нирваны. И хотя произошло это ещё до рождения великого архата Нагарджуны, в его обязанности входило первое систематическое толкование доктрины махаяны. Известно якобы заявление Будды о том, что через несколько сотен лет после достижения им состояния нирваны его ученик Ананда родится под именем Нага и раскроет смысл «большой колесницы».

Одна из характерных особенностей махаяны заключается в постепенном обожествлении будд и их бодхисаттв, что, разумеется, не имеет ничего общего с первоначальной концепцией. Эти будды, восседая на своих тронах-лотосах, могли посылать сотворённые волей или йогой «магические тела» вниз, в сферу иллюзии, чтобы направлять, защищать и охранять непросвещённых смертных. Поклонение этим Вечным Буддам и мольбы об их заступничестве отражают одну из основных особенностей учения махаяны.

Постижение сути учения в школе махаяны происходило путём последовательных толкований, в которых главная доктрина была расширена с внесением в неё разнообразных дополнений и поправок. Истинная цель всех этих изменений заключалась в доказательстве и подтверждении, что положения учения гарантируют спасение всем сотворённым существам — одушевлённым и неодушевлённым — а значит, являются универсальной философией и универсальной религией. Дело дошло даже до подтверждения, что и небуддисты, то есть те, кто незнакомы с учением или привержены противоположным убеждениям, всё же разделяют привилегию спасения, если будут творить исключительно добрые дела. Поступок, соответствующий состоянию просветлённого и мотивированный самодисциплиной, гарантировал конечную победу, независимо от того, какое кредо избирал для себя индивидуум или к какой секте он принадлежал.

Нагарджуна, живший во II веке н. э., принял буддизм, отойдя от старой брахманической системы. Его философские концепции весьма похожи на те, что снискали наибольшую известность в секте дзэн. Камнем преткновения стало постулирование Нагарджуной того, что он называл «пустотой», как единственной реальности. В «Малой праджняпарамита-сутре» сказано: «В этой пустоте нет ни формы, ни восприятия, ни названия, ни концепции, ни познания. Там нет глаза, уха, тела, разума; нет вкуса, осязания, объектов; отсутствуют знание, незнание, уничтожение незнания, распад, смерть, Четыре Благородные Истины и невозможно достижение нирваны»[54]. Создаётся впечатление, что столь категоричное утверждение «пустого места» способно разрушить всю структуру религиозной философии. Можно только предполагать, что Нагарджуна ощупью шёл к утверждению абсолютизма, необусловленной реальности, в противоположность беспредельно обусловленной нереальности. В одной из китайских легенд рассказывается, как Нагарджуна пришёл к выводу, что его доктрина несовместима с учением Гаутамы Будды, причём это неправильное представление он так и сохранял до тех пор, пока не был посвящён нагами (змеями) на месте будущего университета Наланды. Это одна из наиболее интересных вех традиции адептства. Змеи олицетворяли посвящённых, или Махатм, тайной школы.

Подобное символическое представление было принято в Азии, на Ближнем Востоке и даже в Европе. От этих нагов Нагарджуна узнал, что Будда гораздо раньше, но только тайно, научил его тому, что он публично высказывал в своих проповедях, а до этого и сам Будда получил наставления от индийских мудрецов, раскрывших ему тайны шуньяты, «пустоты» иллюзии. Они также рассказали ему о праджняпарамите, или знании, которое пересекает реку, то есть переносит искателя истины в область единственной реальности.

Учение о «пустоте» несколько изменило структуру буддийской метафизики, сместив акценты с аскетизма на набожность, хотя при этом и сохраняется внутреннее переживание собственно «пустоты» исключительно за счёт расширения интуитивных способностей души. Почти наверняка «пустота» в данном случае не означает абсолютной «пустотности», а скорее подразумевает состояние столь абстрактное и непостижимое, что человеческий разум не в состоянии подтвердить, существует оно или нет. Таково заключение профессора Дасгупты[55]. Все подобные тонкости этих ранних индийских философов с трудом воспринимаются теми, кто обучался в западных реалистических школах, тем не менее довольно странно, что многие на вид простые доктрины, имеющие множество приверженцев, опираются для своей весомости на концепции, в равной степени трудные для понимания. Однако затруднения эти не признаются, поскольку принятие подменяется умствованием.

Произошло также и заметное изменение в отношении к архатам, или посвящённым мудрецам. Прежняя позиция единоличного спасения показалась излишне суровой. Посвящённые-учителя заслуживали гораздо большего, отдавая свои знания и любовь делу служения человечеству. Они остались в непосредственной близости к своему миру, выбрав повторное воплощение в качестве слуг рода человеческого и отказавшись от нирваны до тех пор, пока все люди не воспримут Учение и не достигнут спасения. При этом гораздо меньший упор делался на немедленном совершенствовании человеческого сознания, напротив, требовалось пройти через многие повторные воплощения, прежде чем усваивался весь кармический опыт.

В махаяне поступки, продиктованные ревностным служением, мгновенно открывали доступ к невидимой Иерархии будд, бодхисаттв и архатов, причём эти великие личности не являлись во всей полноте своего могущества, но их эманации или тени можно было узнать или воспринять, выполняя мистические обряды. Доля магического в них постоянно росла, и обрядность приобретала всё большую важность. Будда как личность и учитель постепенно исчез из поля зрения общества. Он стал почитаем как Открыватель и уважаем как вполне просвещённый учитель. Однако при публичном и частном отправлении культа ему поклонялись как одной из форм, или атрибутов, пантеона махаяны. Позднее в качестве главных объектов всеобщего преклонения были избраны бодхисаттвы Манджушри, Авалокитешвара и Майтрейя. Будда как простой смертный был инструментом Доктрины гораздо более величественной, чем он сам, а следовательно, небесные существа, воплотившие в себе эту Доктрину, заслуживали гораздо большего уважения.

В связи со школой махаяны перед учёным буддийского толка встаёт в высшей степени интересная проблема. Постепенно перемещаясь из Индии в Китай, эта секта добавила к своему пантеону нескольких метафизических существ. Основным среди них был небесный будда Амитабха, будда Безграничного Света. Это великое существо было абсолютно неизвестно южной школе, равно как его имя ни разу не упоминалось в древних писаниях индусского буддизма. Он несомненно не был «переделкой» одного из старых богов Вед, и всё же просто невозможно предположить, что почтенные мастера «большой колесницы» сформулировали эту идею Божественности без достаточных на то оснований и не имея перед собой жизненно важной цели.

Но тогда кого или что представляет собой Амитабха и как случилось, что он стал Господином культа «чистой земли»? Амитабха — это владыка Западного Рая (на санскрите Сукхавати), а Западный Рай и есть «чистая земля», небесный мир, преисполненный красоты и добродетели. Его ворота открыты всем, кто совершает великий путь по жизни, согласно закону. Даже самый скромный из тех, кто делает добрые дела, найдёт покой и отдых в золотой пагоде Запада, где небесные музыканты слагают песни о гармонии мира, где праведники и мудрецы погружены в размышления, проводя время в садах с украшенными драгоценностями деревьями. И конец страданиям приходит именно там, в прекрасной обители спасённых — городе золотого лотоса, связанного с землёй тонким мостиком сострадания.

Дискутируя с царём Канишкой, почтенный буддийский учитель Ашвагхоша так объяснил тайну Амитабхи: «Брахма — персонификация принципа бытия, а Амитабха — образец бытия. Амитабха — подлинный закон, который всякий раз, когда бытие становится существованием, формирует жизнь и развивает её, обеспечивая единообразие и порядок как в мире реалий, так и в сфере мышления. Он — источник рациональности и справедливости, науки и этики, философии и религии»[56].

Древний буддизм Индии — суровая хинаяна с её узкими вратами — не содержит учения о Западном Рае. Там фигурирует только земля с её иллюзией и нирвана, полное угасание всех желаний. Занявшись поисками объяснения столь важного изменения в учении, нельзя игнорировать мнения по этому поводу разных учёных. Одни из них считают, что Западный Рай — плод раннего соприкосновения буддизма и несторианства, другие же считают, что мир неземного блаженства Амитабхи следует рассматривать как неизбежный результат давления настроения широких народных масс на буддийскую философию. По мере расширения системы с целью охватить также и необразованных людей, обнаружилось, что всё большее число членов оказывалось неспособным к размышлениям над абстракцией нирваны.

Критики буддизма дали в своё время понять, что введение Амитабхи было обдуманным стремлением пойти на компромисс с мнением масс, чтобы усилить светскую власть секты. Такое отношение, однако, представляется несправедливым с точки зрения глубочайшей честности, всегда ассоциировавшейся с буддийскими учителями.

По своему устройству рай Амитабхи сходен с божественным миром, характерным для верований почти всех религиозных обществ. Подобно Сварге — раю Индры и Вальхалле Одина, он представляет собой промежуточное состояние между миром смертных и предельным совершенством, на которое рассчитывают посвящённые. Знающий буддист рассматривает Рай Запада как вершину иллюзорной сферы. И это вовсе не компромисс, а просто признание некоторых потребностей и ограничений сознания, присущих большей части человечества.

Во всех эзотерических системах существуют два кодекса: один — для посвящённых, другой — для непосвящённых. Средний человек может улучшить качество своей жизни, облагородить свои эмоции и стать более ответственным за свои поступки. Таковы добродетели мирян. Ими должны обладать также и посвящённые, которым к тому же необходимо, выйдя за их пределы, погрузиться в великий океан Доктрины.

Рай Амитабхи означает сферу кармического воздаяния тем, кто живёт руководствуясь простыми учениями, подходящими для среднего человека. Рай этот представляет собой состояние, которое человек способен постичь и которое становится его наградой, поскольку оно для него так же понятно, как и награда. В буддизме Западный Рай всегда существовал как некая возможность, однако вряд ли есть необходимость подчёркивать эту концепцию, пока вера не возросла до такой степени, чтобы захватить и тех, кто не способен к высшему достижению.

Полностью обновлённое личное «я», воцарившееся в сердце и подталкивающее живое существо к правильным действиям, и есть Амитабха. Это — облагороженная и просветлённая личность, человек, в своём совершенстве достигший состояния бога, однако за пределами этого бога есть пространство — Предвечный. Боги — это атрибуты пространства, а личное сознание человеческого существа — аспект его вечного пространства-сознания. Все мистические религии ведут к достижению Богосознания, или богоподобного состояния собственного «я».

Эзотерические религии, переступая через эти границы, предполагают поглощение собственного «я» и своей воли универсумом и универсальной волей. Рай Амитабхи — это верх добродетели, тогда как нирвана означает состояние совершенной добродетели в сочетании с совершенной мудростью и совершенным самоотречением.

Путём внутренней медитации великие Будды постигали в себе тайну «большой колесницы», которая по сути является собственно дхармой, учением о справедливом законе, следуя которому всё человечество может достичь освобождения. Даже та жизнь, что заключена в песчинке, познаваема в сознании Всевышнего. Любовь Амитабхи объемлет все «вещи» в громадности учения сердца. Сострадание Амитабхи заставляет всё живое двигаться по благородному восьмеричному пути к конечному отождествлению с пространством, духом и великими белыми горами — горами севера, престолами вечных будд, далеко-далеко за западными границами которых находится рай Амитабхи.

Ашока и «золотой век» буддизма

Сокровенные тайны своей системы Будда раскрыл только избранному кругу архатов. Согласно тайной традиции, первые архаты прошли обряды посвящения в пещере Саттапанни в холмах Раджгир, расположенных в южной части района Патны штата Бихар.

Эта пещера, как утверждали, состояла из семи соединённых между собой камер и упоминалась в древних писаниях под наименованием «пещеры Будды». Представляемая в виде бутона лотоса с семью лепестками, пещера Саттапанни олицетворяла человеческое сердце с его предсердиями и желудочками. Позднее эту «сердцевидную пещеру» стали отождествлять с местом, расположенным неподалеку от города Раджагрихи, где в 543 году до н. э. проводилось важное собрание буддийских монахов.

На момент кончины Будды старейшими и самыми почитаемыми членами сангхи (ордена) были Кашьяпа, Ананда, Анураддха и Упали. В «Махавансе» рассказывается, как в сезон дождей пятьсот архатов во главе с Кашьяпой собрались в Раджагрихе (царская столица), чтобы преобразовать доктрины Будды в единую систему. В буддийской истории этот совет в пещере Саттапанни известен как первый собор, на котором председательское место, согласно общему мнению, занимал Кашьяпа. Однако в отношении дальнейшей смены власти на этих собраниях существует множество расхождений. Приверженцы северной школы утверждают, что его преемником был Ананда, тогда как в южной школе господствует убеждение, что первым патриархом был Упали, а Кашьяпу считают тем, кто просто руководил этим собором.

В 380 году до н. э. в Вайшали, или Вешали, состоялось не менее важное собрание буддийских монахов и учителей, обычно называемое вторым собором. В это же время произошёл первый раскол в ордене, после чего начали возникать многочисленные секты и школы, различные по своим толкованиям некоторых существенных догматов.

Ашока[57] после обращения в буддизм созвал третий собор в городе Паталипутре, столице своего царства, с целью очищения учения от ошибок тех, кто присоединились к буддийским религиозным обществам из эгоистических побуждений, а поэтому не имели никакого, во всяком случае, правильного представления об учении Будды. Престиж, которым пользовался буддизм в бытность Ашоки, явился причиной проникновения в эту систему множества не обновлённых духовно людей с тяжёлым багажом политических и прочих житейских амбиций, стремящихся просто-напросто повыгоднее обделать собственные дела.

Канишка[58], царь Палхавы и Дели, правил в I или II веке н. э. (исторические данные недостоверны). Сразу же после восхождения на трон, он узнал, что Шима, царь Кашмира, отрёкся от мира и, будучи принятым в общество буддистов, стал архатом.

Канишка бывал в Кашмире и посещал лекции многих знаменитых святых. На территории его царства было двадцать восемь приисков и рудников, где добывались золото, серебро и драгоценные камни. На получаемые оттуда богатства он содержал всю буддийскую церковь. Ближе познакомившись с буддийской философией, Канишка узнал, что орден раскололся на четыре главных школы, в свою очередь разделившиеся на восемнадцать отделений. Осознавая необходимость сведения в кодекс наиболее важных правил и дисциплин, Канишка приказал созвать большой религиозный конгресс в царской резиденции Кушана в Кашмире. В назначенный день в зале конгресса собрались двести пятьдесят бодхисаттв. Главным из пяти тысяч монахов махаяны был мудрец Васумитра, а архат Пуранка председательствовал среди пятисот архатов. Тщательному изучению подверглась практическая деятельность восемнадцати школ, а существенно важные религиозные формулы и многие удивительные речи Будды, прежде сохраняемые в памяти учителей, было решено записать, дабы не допустить последующего их изменения или забвения.

В первые годы продвижения к власти великого индийского царя Ашоки (время правления 273–231 гг. до н. э.) не обошлось без стратегических хитростей и заговоров, почти всегда сопутствующих восхождению на трон восточных правителей. Он, бесспорно, объединял и укреплял своё царство, пользуясь для этого обычными методами, то есть истребляя своих врагов и дискредитируя их политические курсы.

В тот критический период Ашока ещё не вышел из юношеского возраста, однако, повзрослев, он начал испытывать жестокие муки совести, размышляя о затратах на содержание огромного царства в сравнении с нищетой людей его населяющих. Подпав под влияние просветлённых буддийских учителей, он во всеуслышание заявил о том, сколь сильны его скорбь и сожаление по поводу несчастий, постигших его подданных вследствие овладевших им честолюбивых устремлений. Решив посвятить свою жизнь трудам на ниве образования, мира и религии, Ашока, пройдя обряд посвящения, стал монахом и облачился в жёлтую мантию ордена. И хотя официально от престола он не отрекался, полагают, что в последние годы жизни он почти полностью отказался от всех земных привязанностей и в мире со всеми людьми тихо скончался в одном из буддийских монастырей.

Существует любопытная легенда об Ашоке, записанная китайским монахом Фасянем в его дневнике путешественника под названием «Записки о буддийских странах». В ней рассказывается о том, как в своём предыдущем рождении Ашока, будучи ещё ребёнком, играл, сидя у обочины дороги. Там он и встретился с Кашьяпой Буддой (великим учителем, предшественником Гаутамы), странствующим по земле в образе нищего.

По-детски непосредственно мальчик дружеским жестом приветствовал странника. Когда же таинственный нищий попросил у него поесть, тот, всё ещё продолжая игру и не осознавая важности своего поступка, протянул монаху полную горсть земли. Будда взял у него землю и высыпал её у своих ног. Это было своего рода предзнаменованием, поскольку мальчик получил вознаграждение, став «царём железного колеса», что означает победителя в войнах, ибо, когда властитель судьбы восходит на престол, с небес падает чакра (колесо), и материал, из которого она сотворена (это может быть золото, серебро, медь или железо), указывает на характер его правления.

Та же символика распространяется и на миссию Будды, который не швыряет колесо в своих врагов, а осторожно его поворачивает и завоёвывает вселенную своим учением. Получение железного колеса служило предопределением, что в будущей жизни ребёнок, которому суждено было воплотиться в образе Ашоки, должен стать великим царём и правителем Джамбудвипы[59].

В искренности Ашоки сомневаться, конечно, не приходится. Хотя и будучи от рождения ортодоксальным индусом, приверженцем секты Шайвы, он, бесстрашно отступив от традиций своей детской веры, прошёл по жизненному пути в согласии с буддийскими принципами. Практические аспекты его кодекса сводятся к следующему: 1) абсолютное уважение ко всем живым существам; 2) почтение к родителям и старшим и внимание к слугам; 3) правдивость и честность при всех обстоятельствах. Эти выдающиеся изречения, а также и другие, не менее глубокие по мысли, Ашока повелел вырезать на скалах. Впоследствии они получили известность как «четырнадцать наскальных эдиктов» и «семь надписей на колоннах». Этот царь, единственный в своём роде, желая распространить бессмертные скрижали по всей территории царства, повелел установить их в людных местах так, чтобы его подданные могли узнавать его волю.

Ашока способствовал расширению влияния буддизма на Цейлон и Бирму и, как полагают, посылал миссионеров в Сирию, Грецию, Египет и на удалённые острова, а поэтому появление восточных доктрин в культуре этих регионов можно в значительной степени объяснить лишь усердием Ашоки. В нём удивительным образом сочетались непревзойдённое искусство руководства и служение человечеству с преданностью святого. И почти исключительно благодаря влиянию Ашоки буддизм стал одной из самых широко известных религий мира. В деле распространения учения благородного восьмеричного пути он уступал только Гаутаме Будде.

Хуань Цзян, историк раннего буддизма

Вызывающий восхищение древний китайский интеллектуал, антиквар, философ и адепт в магических искусствах, Хуань Цзян родился в китайской провинции Кэуши примерно в 605 г. н. э. Отец этого знаменитого путешественника прославился своими выдающимися способностями, изяществом манер и ровностью характера. Он ходил в длинной и широкой одежде с широким поясом и испытывал крайнее удовольствие, когда его принимали за учёного. Он отказался от всех государственных должностей и земных почестей и жил в уединении, к немалому удивлению его более образованных знакомых. Незадолго до рождения Хуань Цзяна его мать увидела во сне своего сына в белых одеждах, совершающего путешествие на запад, и обратилась к нему со словами: «Ты мой сын; куда ты идёшь?» Юноша ответил: «Я собираюсь отправиться на поиски Учения». Сон этот выглядит предзнаменованием или указанием, что Хуань Цзяну было предопределено путешествовать в дальние страны.

У Хуань Цзяна, единственного из четырёх сыновей этого семейства, ещё в раннем возрасте проявились незаурядные умственные способности. Уже в восьмилетием возрасте он начал читать священные книги и классику и не обнаруживал склонности участвовать в играх своих сверстников.

Как раз в это время в Китае был оглашён царский указ об избрании четырнадцати жрецов, которых обеспечивали бы в их занятиях и святой жизни без каких-либо затрат с их стороны. На право занять эти места претендовали несколько сот человек. Хуань Цзян, ещё слишком юный, чтобы оказаться в числе претендентов, расположился в воротах здания, где кандидаты должны были держать экзамен. Ему, как он и ожидал, удалось привлечь внимание главного уполномоченного. Этот чиновник, поражённый искренностью мальчика и явным превосходством его ума, рекомендовал его своим коллегам как достойного кандидата. Предложение верховного уполномоченного, естественно, было сразу же принято, и таким образом Хуань Цзян оказался освобождённым от всех мирских обязанностей.

Поскольку история жизни этого выдающегося буддийского отшельника полностью написана им самим, при том, что он даёт прекрасную оценку собственным способностям ещё в юношеском возрасте, повествование это следует считать явно приукрашенным. Он предпочитал называть себя Мастером Закона и стал широко известен именно под этим именем. Когда ему исполнилось двадцать лет, он прошёл обряд посвящения в духовный сан и с целью дальнейшего духовного совершенствования удалился в уединённое место с намерением посвятить себя учению. Он уже пережил состояние сознания в «восьми протяжениях» и весьма преуспел в познании тайн Природы. Среди многих посетивших его знаменитостей был даже царь. Наибольшую известность ему доставили его искусство вести беседу и способность толковать самые сложные для понимания места из Священного писания.

Когда Мастеру Закона было двадцать четыре года, во сне его посетило чудное видение. Ему снилось, что в середине огромного моря возвышается гора Меру, совершенная в украшении из четырёх драгоценных субстанций. И тут он вдруг решил, что должен попытаться подняться на гору, однако на море внезапно поднялся сильный шторм, а поблизости не оказалось лодки, чтобы добраться до горы. Преисполнившийся твёрдой решимости, он увидел себя идущим по волнам, и в этот момент над водной поверхностью возник поднявшийся из морской пучины каменный лотос. Когда же он попытался встать на него, тот снова вдруг исчез. В то же мгновение он оказался у подножия горы. Будучи не в состоянии взобраться по её отвесным склонам, но подгоняемый неодолимым желанием, он как мог высоко подпрыгнул в воздух и, подхваченный сильным порывом ветра, перенёсся на самый верх Меру. Коснувшись вершины горы он проснулся и решил, что таким образом ему было ниспослано обещание выдающегося достижения.

Вскоре после пророческого сна Мастер Закона совершил опасное путешествие, которое должно было принести ему в будущем бессмертную славу. Вознамерившись отправиться в Индию в поисках знаний, он в одиночку пересёк огромную пустыню Гоби. Там, разумеется, он пережил множество приключений, а истории о его путешествиях вполне могут соперничать со сказками из «Тысячи и одной ночи». Помимо естественных трудностей такого, можно сказать, грандиозного предприятия, путник столкнулся с поражающими своим великолепием странными сверхъестественными явлениями, но каждый раз он выходил победителем из любой ситуации и непреклонно продолжал свой путь, стремясь к осуществлению главной цели.

Следуя на юго-восток, он перешёл через покрытые снегом горы и достиг наконец границ Каписы. Там Мастер Закона посетил пещеру Призрака, расположенную к востоку от каменистого речного русла и своим входом обращённую на запад. Путешественник в сопровождении старика, хорошо знавшего эту местность, направился было к пещере, но почти у самого входа дорогу странникам преградили пять разбойников. Однако, тронутые искренностью монаха, они позволили ему продолжить свой путь. Следуя наставлениям старого проводника, Мастер Закона вошёл в пещеру и направился прямо к её восточной стене. Затем, сделав пятьдесят шагов назад, он повернулся лицом к востоку. Стоя на этом месте, он со всей искренностью совершил обряд поклонения и вслух прочел гаты[60] Будды, простираясь ниц после каждого хвалебного стиха. После того как он положил триста поклонов, «вся пещера озарилась ярким светом и на стене возникла излучавшая белое сияние тень Татхагаты, подобно тому, как разошедшиеся облака внезапно открывают взору золотую Гору со всеми её до той поры скрытыми красотами. Ясными были божественные черты его лица, и Мастер, с благоговением и священным трепетом созерцавший представшую его глазам картину, не знал, с чем сравнить это великолепное зрелище. Тело Будды и его мантия из кашайи[61] были желтовато-красного цвета, а направленные от колен вверх отличительные знаки — невыразимо прекрасны, хотя контуры трона-лотоса, на котором он сидел, тонули во мраке. Слева, справа и позади призрака смутно виднелись тени бодхисаттв и окружавших их святейших жрецов… Хотя и недолгим было это явление, ибо времени едва хватило бы для принятия пищи[62], он успел произнести хвалебные гимны, разбросать цветы и воскурить фимиам, после чего свет вдруг исчез».

Вскоре Мастер Закона прибыл в Капилавасту и увидел фундамент дворца царицы Майи, где родился Будда. Поблизости от него возвышалась ступа (башня), отмечая место, где Риши Ашита составил гороскоп Великого Воплощения. Там же было множество монументов, построенных царём Ашокой в честь великих событий. Башни стояли и там, где Будда, сидя в золотом гробу, проповедовал на благо матери, расспрашивал Ананду и обнажил ноги перед Кашьяпой, а также в том уголке благоуханного леса, где похоронили его тело и восемь царей разделили останки его костей. Монументами были отмечены места, которые связывались с предыдущими воплощениями Будды.

Мастер Закона посетил множество обителей, где жили и проповедовали знаменитые архаты Учения. К западу от царства У-ша, на вершине высокой горы, находится удивительная ступа, воздвигнутая в память о том, как однажды, после ужасающей бури, разнёсшей вдребезги огромную гору, взорам явилась облепленная спутанными волосами фигура мудреца, сидящего с закрытыми глазами. Это был архат, задолго до этого времени вошедший в состояние глубочайшей медитации.

После тщательного помазания тела, следуя наставлениям сведущих в подобных таинствах людей, архат пробудился и спросил: «Достиг ли Шакьямуни несравненного состояния совершенного просветления?» Узнав, что Будда, добившийся блага для всего человечества, погрузился в нирвану, Адепт вернулся к медитации и немного погодя поднялся в воздух и уничтожил своё тело в охватившем его огне.

Записи Мастера Закона содержат правдивый, а подчас и красочный рассказ о людях, с которыми он встречался, и событиях, свидетелем которых ему удалось стать. Большое внимание он уделял мифам и легендам, которые всегда складываются вокруг святых мест. Особую ценность для учёных представляет пространное повествование Хуань Цзяна о крупном буддийском университете в Наланде. В этой коллегии Адептов он находился в течение двух лет. За это время ему удалось овладеть санскритом и глубоко изучить различные системы буддийской философии. В записях его сохранилось описание многих прекрасных и удивительных обителей и храмов, которые впоследствии превратились в руины или полностью исчезли с лица земли.

Пятнадцать лет продолжалось грандиозное путешествие Мастера Закона. В добром здравии он вернулся в Китай с большой коллекцией книг, множеством ценных скульптур и реликвий. Своими достоинствами и свершениями он привлёк внимание царствующей семьи и по просьбе императора дополнил и привёл в порядок свои записи, составив стройное повествование о пережитых им событиях. Написание книги заняло у него без малого три года, и в течение всего этого времени он не оставлял своей деятельности учителя и философа. Полностью закончив работу над текстом книги, он снабдил её множеством рисунков.

Хуань Цзян, явно никогда не страдавший от ложной скромности, считал себя вполне достойным любой похвалы, высказанной в его адрес. Незадолго до смерти он велел своим ученикам для собственного удовольствия вслух зачитать обширный список добродетелей, достижений, талантов и наград их Мастера. Когда чтение было закончено, старый учёный с живостью поаплодировал своим успехам и смиренно предался размышлениям о смерти с выражением самодовольства и полного удовлетворения. Когда же подошло время его перехода в иное состояние, он закрыл глаза и, повторяя некоторые восхваляющие Майтрейю стихи, в течение нескольких дней оставался недвижим и безмолвен, отойдя в лучший мир на тринадцатый день седьмого месяца 664 года.

Несмотря на величие и славу Наланды и характерные для неё впечатляющие концепции в сфере культуры, даже во времена Хуань Цзяна и Ицзина стали обнаруживаться явные признаки упадка буддизма в Индии. Их записи содержат описание некоторых разрушенных гробниц и заброшенных монастырей. Большинство индийских царевичей и правителей обнаруживали склонность к индуизму и практически не участвовали в развитии соперничающей с ним доктрины. Примерно в 1000 году н. э. началось вторжение мусульман в Индию. Они разрушили большую часть сохранившихся в целости буддийских памятников и школ, и к концу XII века Магадха[63] перешла в их руки.

В то время буддийские монахи и учителя предпочли изгнание принятию ограничений, налагаемых исламской верой. Они переселились в другие регионы, где мусульмане не могли или не считали нужным их преследовать. Там учение Будды было с готовностью принято и влияние этой величественной религиозной философии было не только длительным, но и весьма благотворным.

Наланда, азиатский Оксфорд

Знаменитый буддийский университет Наланды был построен в Магадхе, там, где ныне находится Бенгалия. Хотя место расположения этого крупного учебного заведения хорошо известно, раскопки в этом районе никогда не велись, и в течение нескольких столетий местные жители из близлежащих окрестностей использовали руины как источник для добывания кирпичей. Однако возможно определить размеры этого грандиозного прямоугольного комплекса, состоящего из отдельных зданий. Ширина прямоугольника составляет около четырёхсот футов (122 м), а длина — примерно шестнадцать тысяч футов (4877 м).

Царя Ашоку, этого Константина буддизма, обычно считают основателем наландского монастыря-университета. Проект его создания развёртывался подобно монастырским школам Карла Великого, которые превращались в крупнейшие университеты Европы. Ашока подносил роскошные дары и делал пожертвования храму Сарипутты в Наланде, и, согласно сохранившимся письменным источникам, шесть царей приложили достаточно усилий, чтобы сделать это место более удобным и красивым. Некоторые из этих монархов даже стали жрецами и пожертвовали храму всё своё богатство.

Кеннет Дж. Сондерс рассказывает о Наланде следующее: «Прежде чем продолжить изучение школ этого крупного университета, необходимо составить о нём хотя бы общее представление. Огонь и меч ислама давно разрушили освящённый веками университет, а камни его руин, зарытые в землю мириадами маленьких индийских плугов, открывают сегодня археологи. Однако на протяжении тысячелетия в его стенах выполнялась благородная работа, а подробная история Наланды стала бы историей махаяны со времён Нагарджуны во втором столетии н. э., а возможно, и раньше, до завоевания мусульманами Бихара в 1219 году, охватив период, намного превышающий тысячу лет. Полагают, что все наиболее известные ученые махаяны учились в Наланде. Подобающий такому крупному университету дух вольнодумства, похоже, воцарился наконец в его стенах, и бок о бок с учёными нового буддизма трудились, и по всей видимости в полной гармонии, последователи восемнадцати школ древности».

Два китайских паломника, Хуань Цзян и Ицзин, посетили университет в период его наивысшего расцвета, и оба утверждают, что самый первый монастырь был построен на этом месте вскоре после смерти Будды. История Наланды как значительного культурного центра начинается с эпохи Нагарджуны, жившего примерно во времена Христа, и продолжается до мусульманского завоевания в 1197 году.

Дух Нагарджуны господствовал на великом буддийском соборе, или конвокации, возглавляемом Канишкой, татарским царём Кашмира. Буддисты, разделённые на восемнадцать сект, объединились вокруг четырёх главных направлений, причём у последователей различных учителей не было никакой общей программы. В то время Нагарджуна был молодым монахом в монастыре Наланды, который Джеймс Фергюсон назвал «Монте Кассино Индии». Нагарджуна провозгласил себя реставратором веры, совершив для буддизма то же, что и Григорий Великий для христианства, и объявил, что Будда в течение жизни скрывал свою истинную доктрину от людей и открыл её только нагам, духам-змеям, под которыми следует понимать некоторых посвящённых Адептов. Затем Нагарджуна заявил, что наги — Адепты — поручили ему объявить доктрину Будды всему миру. В результате его реформы возникла так называемая секта махаяны — «большая колесница», созданная ради спасения всего человечества.

С появлением доктрины махаяны выросла и слава Наланды, ставшей к VII веку главным центром тантрическо-буддийского культа, создавшего Наланде репутацию «альма-матер» колдунов, магов и чародеев. Чрезвычайно трудно сегодня точно определить место, занимаемое Наландой в культурной жизни Азии. Большинство имеющих отношение к буддизму исторических произведений подверглись уничтожению в периоды великих религиозных катаклизмов, потрясших индийских буддистов в период между VIII и XII веками христианской веры. Путешественники, посетившие Наланду в годы её величия, были по большей части жрецами, монахами или нищими и не обнаруживали склонности к критическому анализу светской истории. В XII веке мусульмане разрушили университет, убили всех монахов, каких только сумели найти, сровняли с землёй дома и постройки и сожгли огромное собрание книг. Те профессора из духовенства, которым удалось спастись, нашли убежище в Тибете, Непале или на Цейлоне. Рядовых сторонников этой веры частично приняла в свои ряды секта джайнов, кто-то из них, обратившись в другую веру, стал поклоняться Вишну, а были и такие, кого просто подавили или уничтожили почитатели Шивы. Власть буддистов в Индии продолжалась около тысячи лет[64].

Следует заметить, что время между VII и XII столетиями, когда Наланда достигла вершины своего величия и славы, совпадает с периодом наибольшей отсталости в европейской истории, а значит, не будет преувеличением утверждать, что Наланда была самым выдающимся из существовавших в то время центром культуры и образования, причём не только главным центром буддийской науки, но и поистине великим университетом, где около трёх тысяч живущих при нём монахов преподавали гуманитарные и естественные науки, религию, богословие и знания по светским профессиям. В курс обучения были также включены медицина, право, астрономия и философия. Преподаватели-священники вели обучение сравнительной религии, древним языкам и даже магическим обрядам, ритуалам и формулам. Сообщается, что в какое-то время христианство в Наланде преподавали как одно из современных вероисповеданий.

В своих трудах китайский путешественник И Цзин подробно описывает многие здания и памятники в Наланде. Главное прямоугольное строение состояло из восьми больших лекционных залов, или храмов, каждый высотой в три этажа. Пышно украшенные здания были построены из кирпича с выложенным из камня орнаментом. Кирпичом была вымощена и вся территория снаружи, а полы в разных комнатах залиты отполированным до блеска цементом, практически не поддающимся разрушению. Плоские крыши зданий оказывались вполне пригодными для использования в качестве площадок для прогулок и собраний. Весь университетский комплекс окружала высокая стена. Там, где находились усыпальницы и святилища, были воздвигнуты памятники, некоторые высотой двести (61 м) и триста (91 м) футов. Богато украшенный колоннами и башенками фасад зданий производил настолько сильное впечатление, что со всех уголков Азии съезжались туда люди искусства, привлечённые красотой и вдохновляющей силой этого места. Среди собранных там сокровищ искусства была медная статуя Будды восьмидесяти (24 м) футов высотой.

В записях Хуань Цзяна сохранилось столь же превосходное описание огромного монастырского университета[65]. Он объясняет, что слово Наланда означает «беспрерывную благотворительность». Согласно древним сказаниям, в пруду на месте этого монастыря некогда жил наг, змей-дух по имени Наланда. Рассказывают также, что Будда в предыдущей жизни, будучи царём великой страны, построил на этом месте город, ставший столицей его государства. Все свои богатства Будда раздал сиротам и бедным. В память об этом город назвали местом, «где беспрерывно творятся благотворительные дела». Когда-то там был сад Владыки Амри. Пятьсот купцов купили сад за сто тысяч золотых и подарили его Будде, где он в течение трёх месяцев читал проповеди. За свои добрые дела большинство купцов были приняты в адепты.

С типично китайской склонностью к поэтическому изложению событий, Хуань Цзян описывал богато украшенные башни и сказочные по красоте башенки. Он упоминал об обсерваториях, которые, казалось, терялись в тумане, а верхние помещения поднимались выше облаков. Особо цветистое красноречие он приобретал, рассказывая об устремляющихся ввысь карнизах зданий, над которыми можно было наблюдать противостояние солнца и луны и следить, как ветер лепит из облаков причудливые фигуры. Число священнослужителей и просто живущих при монастыре, не считая учащихся, доходило до десяти тысяч. В стенах монастыря изучали «большую колесницу», священные писания восемнадцати сект, книги по магии и множество трудов по разным дисциплинам. Однако из множества обладающих глубокими знаниями учёных была всего тысяча сведущих в двадцати сборниках сутр и шастр, пятьсот тех, кто могли объяснить тридцать сборников, и, возможно, человек десять, включая Мастера монастыря, способных толковать пятьдесят. Во времена Хуань Цзяна самым знаменитым, добродетельным и старым был монах Шила Бхадра, потому он и считался главным членом обители.

Примерно в ста классах университета профессора читали лекции и вели беседы со студентами. Учебный план был составлен таким образом, что занятия естественным порядком следовали одно за другим. Курс обучения в Наланде, рассчитанный на уже подготовленных учащихся, был столь трудным, что из всех прибывших туда иностранных студентов только двадцать-тридцать процентов имели достаточную подготовку, чтобы соответствовать требованиям преподавателей.

Священники-преподаватели, жившие при университете, а значит, вынужденные постоянно общаться, держали себя с таким достоинством, были настолько уравновешенны и честны, что в течение семи сотен лет, истекших до прибытия туда Хуань Цзяна, не было ни единого случая, чтобы кто-то из преподавателей перешёл — даже в отношении низшего по положению — границы приличий или нарушил хотя бы одно правило университета. Царь этой страны относился к прославленному учебному заведению с таким уважением, что назначил на его содержание доход со ста деревень, а поэтому приезжавшим туда для обучения не приходилось самим добывать основные жизненные блага, которые в Наланде назывались «четырьмя необходимостями» и включали: одежду, пищу, кров и медицинское обслуживание. Предоставление подобных благ, а следовательно, полное освобождение ума для образования, считалось основой совершенства системы образования в Наланде.

Ни один не возвращался из этого полного чарующего волшебства места, чтобы не упомянуть о восхитительных прудах с лотосами. Голубизна наландских лилий смешивалась с тёмно-красным заревом цветов канака в такой величественной симфонии красок, что люди искусства преодолевали тысячи миль, чтобы просто взглянуть на чудесные сады и водоёмы. И пройдёт ещё много времени, прежде чем мир создаст другую Наланду, школу эзотерических и естественных наук, преподаваемых непредвзято, без конфликтов и чванства.

Лоханы и святые буддизма

Титул архат, что означает (на санскрите) «достойный», эквивалентен (латинскому) слову адепт в том смысле, в каком его употребляют в западной эзотерической традиции; и тогда как титулом архат более или менее свободно пользуются, имея в виду тех, кто завершил благородный восьмеричный путь, адептом именуют действительно достигшего уровня внутреннего постижения состояния реальности. Термин этот был в ходу ещё до прихода буддизма, хотя в то время и не подразумевал внутреннего озарения. Он, как и слово «адепт» в немистической литературе, означал «специалиста, или знатока, в некотором ментальном и физическом искусстве». В буддизме архаты — это великие мудрецы или монахи, приближающиеся к состоянию бодхисаттв; ведь по существу даже самих будд, строго говоря, можно было бы называть архатами. Известно множество случаев, когда обыкновенные миряне достигали подобного отличия, совершив какой-нибудь выдающийся поступок, результатом которого становилось сознательное восприятие вселенского закона. Всеобщее поклонение привело к тому, что этим именем стали называть прославленных учителей древности и учеников Будды, которые несли его учение в самые отдалённые места. Китайское слово лохан обычно считают синонимом термина «архат».

К числу более развитых в духовном плане личностей, принадлежащих к человеческому потоку жизни, обязательно следует отнести архатов, или стхавиров (санскр. — «старейших»), пратьека будд и лоханов. Буддисты хинаяны склонны рассматривать достижение пратьека буддой (неучительствующим святым) нирваны как состояние духовной завершённости, конец личного сознания и погружение саттвы (своего «я») во вселенскую реальность. Буддисты махаяны придерживаются противоположного мнения. Они полагают, что нирвана — это условие или состояние реализации, при котором преодолеваются определённые ограничения рассудочного познания, вполне естественные для непросвещённых. На взгляд этих северных мистиков, процессы эволюции мира — вечны, и даже будды, хотя и возвысились над обычными смертными, должны продолжать развиваться и раскрываться во времени и пространстве.

Пратьека будда — это вознёсшийся святой, в предыдущем воплощении бывший учеником какого-либо Будды, но которому не удалось достичь нирваны за время жизни его Мастера. Поэтому такой достигший высокого уровня развития ученик должен был повторно родиться в то время, когда не было никакого воплощения Будды и просветление достигалось исключительно посредством собственной уединённой медитации.

Подобные мудрецы, равнодушные ко всем неприятностям, идущим от плоти, не прикладывают никаких усилий, чтобы испытать просветление. В северной школе столь эгоцентричное развитие духовных качеств рассматривается как явное отступление от учения Будды. Просветлённый являл собою пример бескорыстного служения, а поэтому сердца и умы бодхисаттв всегда были открыты всем людям, кто нуждался в чувстве внутренней уверенности, независимо от их вероисповедания.

В легенде мистиков махаяны рассказывается, как незадолго до смерти Будда повелел четырём знаменитым стхавирам оставаться в миру, чтобы защищать его учение до прихода Майтрейи Будды. В самых первых комментариях встречаются упоминания об архатах, а также о том, как эти служители учения Будды оберегали и распространяли его философию все последующие века.

Прямым предшественником Будды Гаутамы был Будда Кашьяпа. Существует поверье, что этот древний мудрец сидит, погрузившись в глубокое раздумье, в самом центре огромной горы. Когда Майтрейя Будда придёт, то во главе грандиозной процессии шествующих за ним архатов и лоханов он отправится к этой горе. При их приближении земля и скалы расступятся и все увидят почтенного Кашьяпу, размышляющего о тайнах реального мира[66].

По мнению китайцев, некоторые мудрецы, в различные периоды истории достигшие высших ступеней буддийской эзотерической системы, вправе называться лоханами. Из десяти ступеней «идеальной шкалы» внутренней эволюции лохан занимает вторую ступень, то есть сразу же после архата. Обиталищем лоханам служит, как утверждают, Западный Рай Амитабхи. В данном случае, говоря о Западном Рае, имеют в виду, разумеется, мистическую школу или общество,

Особую известность лоханы приобрели как «сладкоголосые», основой чему послужило их искусство читать нараспев мантры, достигая при этом магического эффекта. Считается, что любой искренний буддист, погрузившись в медитацию, способен — если, конечно, в состоянии достичь полного душевного спокойствия — услышать, и в основном на рассвете, песни лоханов.

Каждого лохана окружает свита, в которую входят от пятисот до тысячи шестисот святых служителей. Известны несколько кругов лоханов. Самый малочисленный из них состоит из шестнадцати лоханов (в Японии из восемнадцати), причём чаще всего именно они отображались в буддийском искусстве.

Существует также круг из пятисот лоханов. В крупных монастырях Японии и Китая почти всегда имеется отдельный, искусно отделанный зал или большая комната, специально отведённые для этих пятисот святых. Каждый из них представлен в виде статуи лохана с бритой головой, длинными ушами и более или менее суровым выражением лица. В этом собрании скульптурных изображений можно отыскать лицо любого типа. В расположенной неподалёку от Пекина пагоде Пи-Юн-пи установлена скульптурная группа лоханов, изображающая собрание монахов. Высоко под крышей здания в полном одиночестве сидит святой, который, как полагают, олицетворяет причисленного к лику святых Марко Поло, путешественника, посетившего в XIII веке многие города Китая.

Основой формирования традиционного облика лохана послужили работы двух или трёх художников династии Тан[67], добывавших сведения из весьма туманных описаний, содержащихся в древних буддийских писаниях. Для буддистов-мирян лоханы обладают особой притягательностью, что и явилось причиной наделения их изрядным объёмом экзотерических знаний. Продолжающийся процесс секуляризации[68] немало способствовал затемнению смысла первоначальной символики, всё более и более запутывая в сознании масс всё то, что имеет отношение к этому предмету.

В цели настоящего издания не входит установление личности разных лоханов. У каждого из них есть своя история и причина обращения к буддийской философии, причём большинству из них приписывается способность творить чудеса. Один из лоханов изображён щелкающим пальцами с целью указать скорость, с какой к нему приходило озарение, другой не испытывал преображения до того, как ему исполнилось сто лет, зато потом вдруг стал молодым и счастливым, а ещё один, родившийся тупым и вялым, достиг такого мастерства в мистических искусствах, что мог летать по воздуху и по желанию менять внешность. В древних свитках пятьсот почтенных старцев изображены в виде занимательной группы эксцентричных святых. На одних надеты широкополые шляпы; другие, не обращая ни малейшего внимания на своих товарищей, согревают себе чай над жаровней с углями или с величественным видом подстригают ногти.

Каждая из этих выдающихся личностей по праву стала знаменитостью благодаря своему вкладу в способы внутреннего познания. Одни обитали в людных городах, другие — в уединённых горных районах. Одни правили государствами и провинциями, другие жили и умирали в полной нищете. Один отличался выдающейся добродетелью, другой был закоренелым преступником. Кто-то по критериям того времени был красивым и статным, а кто-то — безобразным и увечным, но каждый в меру своего разумения так или иначе испытал в душе благословение истины. Освящённый и наставленный на путь светом собственного сердца, каждый из них шёл, чтобы оказывать помощь сообразно пониманию и возможностям. Все вместе эти святые служители — благословенные посланцы Закона — являли собою пример того, что каждое человеческое существо может стать лучше через осознание и дисциплину.

Небуддисты склонны рассматривать лоханов как сборище мошенников, преисполнившихся самодовольством, занимаясь тёмными делами и прибегая для этого к разным заклинаниям. И их можно понять, поскольку для приверженцев других вероисповеданий слегка затруднительно проникнуться искренней симпатией к суровому, преклонных лет господину, поглощённому смехотворным занятием пришивания спутанной ниткой пуговицы к собственной одежде, особенно если за всем этим с восторженным вниманием следит группа почтительных учеников. И только те, кто обладают развитой способностью проникновения в сущность явлений, в состоянии понять, что почтенный святой всю мощь своего интеллекта посвящает познанию вселенского закона и, тщательно пришивая пуговицу, целиком и полностью отбрасывает все посторонние мысли и эмоции.

На созванном царём Канишкой совете собралось пятьсот архатов, чтобы очистить священные писания. Сформировавшийся в более позднее время круг лоханов насчитывал уже гораздо большее число членов. Тем, кто полагает, что духовные герои других религий выглядели несколько привлекательнее буддийский лоханов, следовало бы помнить, что святые раннего христианства были столь же эксцентричными субъектами, если судить о них исключительно по внешности. Согласно письменным источникам, сохранившим сведения о великом соборе в Никее, епископы и старейшины, призванные утвердить христианство на неразрушимом основании, далеко не во всём соответствовали расхожему о них представлению. Одни из них были почти нагими, со спутанными волосами и всклокоченными бородами; другие одевались в шкуры животных, и чуть ли не все выглядели болезненными и измождёнными от лишений и исполнения епитимьи. Некоторые ослабевали до такой степени, что не могли передвигаться без посторонней помощи, и каждый отличался нравом, сообразным с обстоятельствами своего образа жизни. Одни проявляли кротость, другие выступали как миротворцы, многие любили поспорить, а были даже и чрезвычайно агрессивные. И при этом все, даже наиболее годные для обучения, были неграмотными.

Упитанный лохан, с довольным видом варящий себе рис, являет зрелище столь же замечательное, что и св. Симеон Столпник, сидящий в пустыне на самом верху высокой колонны, дабы не оскверниться от соприкосновения с земным. По свидетельству молвы, св. Симеон просидел на этом высоком посту почти половину всей жизни. И хотя в натуре лоханов есть, конечно, нечто непривычное и слегка забавное, нельзя не признать и наличия множества общих черт с аскетами других религий.

В эзотерическом буддизме лоханы становятся персонификацией распространения мудрости сквозь бесчисленные состояния смертного бытия. И потребуются многие годы упорных исследований, прежде чем удастся раскрыть истинную ценность сказаний и мифов об этих восточных святых. Ведь в действительности они были посвящёнными великих азиатских школ мистерий. Их подразумеваемые «существования» на самом деле являются завуалированными повествованиями о пройденных ими посвящениях. Все вместе они олицетворяют одеяние, или внешнюю форму, буддийской иерархии, чем объясняется на время от времени обнаруживаемых статуях Будды некая странность одежды, состоящей из тел его лоханов. Эти восточные Адепты составляют часть концепции учения, совершенно незнакомого жителям Запада.

Сведения для лучшего понимания идеи лохана можно почерпнуть в дзэн-буддизме Японии. Дзэнские монахи посвящали себя тем же практическим занятиям, что и лоханы, на которых походили и внешностью и характером. Дзэнские бессмертные якобы занимались такой полезной деятельностью, как вставление в рамы из ветра картин, написанных воздухом. Один мог без устали трудиться, открывая ворота без ворот, а другой — закрывая дверь в дверном проёме без двери. Сидящего с задумчивым видом учёного могли изобразить внимательно читающим чистый лист бумаги, а святого — со счастливым лицом несущим длинную метлу, чтобы вымести самого себя. И если подобного рода занятия оказывались слишком тяжёлыми, святой мог взять себе в помощь нескольких учеников, которых он обучал дисциплинам, названным «недоступными учениями».

Дзэнский мастер, чтобы сделать особое ударение на некоторых наиболее важных местах учения, мог указать пальцем в никуда, а затем дать своему ученику увесистую затрещину, заставляя его посмотреть туда, куда указывает его палец. Старого философа с выражением твёрдой решимости на лице изображали сидящим в укромном уголке, затаив дыхание, поскольку он только что вдохнул в себя космос. Позже он расслабится и выдохнет тридцать три мира. Для среднего жителя Запада всё это, разумеется, может послужить оправданием его неспособности правильно истолковать скрытый смысл столь сложной и абстрактной доктринальной концепции.

Титулом лохан долгое время награждали посвящённых в те тайные обряды и дисциплины, которые составляют духовную сущность буддийской философии. Подобно всем мистическим традициям, эта тайная доктрина слишком туманна, чтобы занять прочное место в трудах и взглядах западных интеллектуалов, занимавшихся лишь поверхностным исследованием восточной метафизики. Эти западники, вполне естественно, отрицают существование того, что претит им изучать их собственное воспитание и предрассудки. Невозможно всерьёз размышлять над тщательно продуманной структурой буддизма махаяны с её запутанной символикой и трудными для понимания метафизическими идеями, не ощущая наличия некоего тайного смысла, более глубокого и более важного, чем содержит учение, отданное на откуп непосвящённым и необученным профанам.

Миграции буддизма

Хотя принято считать, что причиной угасания буддизма в Индии послужили гонения по религиозным мотивам, нельзя не учитывать наличия в этом деле и других факторов. К VIII веку новой эры в бесчисленных буддийских сектах широкое развитие получили эзотерические системы, смешавшиеся с возрождённым индусами мистицизмом, и зачастую оказывалось просто невозможным провести чёткое различие между мантрическими и тантрическими ритуалами, получившими распространение и среди буддистов, и среди индусов. Однако ещё до времён мусульманских завоеваний архаты срединного пути донесли учение до многих удалённых районов Азии. Сведения об удивительных способностях, которыми наделялись эти буддийские святые, указывают, что система йогачарьи уже расцветила исходное учение экстравагантными метафизическими спекуляциями.

Примерно в середине I столетия китайскому императору Мин-ди[69] приснился чудесный сон, в котором он увидел гигантского человека с нимбом вокруг головы. Когда на следующее утро император стал рассказывать придворным о золотом великане, один из его министров вспомнил, что в западной части света есть бог по имени Будда, по внешнему виду очень похожий на увиденного императором во сне человека. Узнав об этом, Мин=ди отправил в Индию посланцев с целью разузнать как можно больше о буддийском учении. Э.А. Гордон так описывает ход последующих событий: «В ответ на запрос императора вместе с китайским посланником Цай Инем в обратный путь от двора Канишки в "царство Фо" (как называли Гайдару монголы более позднего времени) по торговому пути через ущелье Кибер отправились два монаха, захватив с собой вырезанную из сандалового дерева статую Будды и пять священных книг; при приближении к столице посланник повелел ввезти статую и книги на белом коне в Лоян, где император с благоговением принял их и перешёл в специально для них построенную пагоду, примыкавшую к монастырю, в котором он приказал поселить монахов»[70].

Два буддийских монаха, Кашьяпа Матанга и Дхармаракша, которые приехали в Китай по приказу императора Ханя, умерли в течение трёх лет и оставили после себя переводы всего лишь нескольких разделов Сутр. Эти разделы ограничивались этическими аспектами буддизма и очень мало касались более глубоких вопросов философии. После этого миссионеры из Индии изредка добирались до Китая, и им предоставляли монастырские обители.

Однако коренным китайцам разрешили становиться буддийскими монахами только в начале IV столетия[71]. Период с IV по X век можно считать золотым веком буддизма в Китае. Династия Сун (908-1280 гг.) предпочла возродить конфуцианскую философию. Однако к этому времени и буддизм и даосизм приобрели уже достаточное влияние и многие их концепции вошли в реставрированное конфуцианство. Отмечалось, что китайские мыслители отдавали предпочтение учению Конфуция, и поэтому буддийские учёные не могли достичь этого слоя китайского общества.

Как только буддизм утвердился на китайской территории, его влияние сразу же распространилось на недоступные прежде регионы. Учение пришло в Тибет благодаря бракосочетанию тибетского царя, или вождя, Сронцзангамбо с буддисткой — дочерью китайского императора.

Затем эта вера дошла и до Кореи, в которую проникла в 372 году н. э. Там буддизм процветал, особенно с X по XIV век. Следует отметить, что с начала XX столетия как в Китае, так и в Корее происходила небывалая экспансия буддизма. В Японию учение пришло из Кореи благодаря религиозному рвению и благочестию наследного принца Сётоку Тайси. В течение последних столетий Япония, в свою очередь, проявляет миссионерское рвение. Японские буддийские секты основали храмы на Формозе (о. Тайвань), в Корее, Маньчжурии и Китае и дошли до того, что распространили свою деятельность на Гавайские острова, Соединённые Штаты Америки и Канаду. Их цель заключалась, в основном, в служении японскому населению этих районов, но они привлекли и многих небуддистов.

В китайском буддизме сложилось несколько значительных сект, которые, в свою очередь, были перенесены в Японию и Корею. За исключением тибетского ламаизма, различные буддийские конфессии в Китае и Японии не создали разработанной в деталях церковности. Поэтому их принято сравнивать с протестантскими сектами христианства. Различие между ними заключается в выразительных средствах, но едины они в основных истинах первоначального откровения.

Единственной диссонирующей нотой является секта дзэн, проявляющая крайний индивидуализм в вопросах интерпретации. Со времени возникновения того, что называется современными сектами, произошло грандиозное распространение буддизма. На самом деле эти группы появились в XII и XIII веках и по-прежнему претендуют на постоянный рост числа членов. Мак-Гаверн придерживается того мнения, что в настоящее время в школе дзэн собираются самые образованные миряне, а в школе син — самое образованное духовенство.

Всё более широкое распространение буддизма объяснялось покровительством влиятельных правителей и усердием буддийских монахов и учёных. Множество элементов христианской и буддийской религиозных алхимий никогда не подвергалось компетентному анализу. В IV столетии сирийские епископы селились вдоль караванных путей Центральной Азии. В 411 году патриарх Селевкии освятил сан архиепископа для Китая. Это означает, что у него под началом было как минимум шесть епископов; остальные присоединились позднее.

Свой вклад в распространение культурных традиций вносило паломничество. Даже в стародавние времена китайские, корейские и монгольские новообращённые должны были посетить Индию и поклониться святым местам буддизма. Таким образом, были посещаемы и до некоторой степени исследованы Кашмир, Афганистан и другие далёкие места. Для достижения конечного пункта путешественникам приходилось проходить через общины, до которых откровение ещё не дошло. Путники становились миссионерами, а чудеса, о которых они рассказывали, запоминались надолго. По крайней мере, об одном из знаменитых новообращённых в школу махаяны, мудреце Кумарадживе, известно, что он соприкасался с ранним христианством.

В процессе постепенного распространения и обращения буддизм Восточной Азии оказался сотканным в одно огромное полотно. На протяжении VIII столетия при китайском дворе пребывали несторианские христианские учителя, и процветавшие в те времена религии мира смешивали свои традиции, обогащая друг друга множеством красочных легенд, символов и ритуалов. Со временем смесь стала настолько сложной, что уже не представляется возможным распознать источник идей, по сути своей идентичных. Буддизм не содержал никаких доктринальных требований относительно продвижения его дела путём завоеваний и войн. Старые монахи мирно общались со своими соседями и не прикладывали никаких усилий для создания сильных сектантских групп. Таким образом буддизм превратился в некую ценность в этической и нравственной жизни Азии. Он обогащал, не требуя признания, и служил без надежды на почести или награды. Для большинства народов, до которых дошёл буддизм, он стал лучшим способом объяснения, толкования и понимания уже знакомых верований и учений. Эта мысль лежит в основе легенд о том, как буддийские архаты фактически обратили богов и демонов в тех общинах, в которых создали свои школы.

Сириец Несторий, константинопольский патриарх с 428 по 431 годы, был вовлечён в доктринальные споры с Кириллом, посвящённым епископом Александрии. Настоящей причиной разногласий было, видимо, усиливающееся влияние константинопольской епархии. Был созван церковный собор, на котором председательствовал Кирилл. Это собрание предало Нестория и его доктрину анафеме, не дав ни обвиняемому, ни его приверженцам сказать ни слова. Позднее император объявил всё это заседание не имеющим законной силы. Однако в конечном счёте составлявшие меньшинство несториане оказались неспособными обеспечить себя и потеряли значительную часть своих владений. Большинство ранних восточных христиан принадлежало к несторианским церквям, и во многих уголках Ближнего Востока, Индии и Китая существовали общины этой секты. В 1274 году венецианец Марко Поло сообщил о двух несторианских церквях в Татарии[72]. Современные сектанты чтут Нестория как святого, отвергая доктрину о том, что благословенная дева Мария была матерью Бога[73].

Несториане во многих отношениях разделяли нравственные и этические убеждения буддистов. Простота, смиренность и кротость буддийских монахов, созданная ими монастырская система и принципы поведения, которыми они руководствовались, сильно сблизили обе секты в сфере практической деятельности. К тому же обе группы в то время борьбы за выживание пребывали в меньшинстве по сравнению с противоборствующими верованиями, неприемлемыми для них обеих. Впоследствии буддисты и несториане пострадали от возвышения мусульманства. Поэтому не кажется странным, что в обеих группах в том виде, в каком они продолжают существовать, можно обнаружить определённый обмен идеями. Традиционно распространение буддизма объяснялось энтузиазмом миссионеров- архатов и лоханов. Когда до буддийских общин в Индии доходили слухи о том, что какой-нибудь далёкий правитель или глухая провинция жаждут получить учение, туда посылали соответствующих учителей, обычно в сопровождении вьючных животных, нагруженных книгами, статуями святых и священными реликвиями.

Древнейшая печатная книга в мире, обнаруженная сэром Аурелем Стейном и хранящаяся ныне в Британском Музее, была напечатана с ксилографических клише в IX веке и являет собой «Алмазную сутру» Будды. Во многих случаях буддийские миссионеры проникали в области с неграмотным населением, где было необходимо создавать школы и обеспечивать их преподавателями. Таким образом, национальные культуры обязаны своим расцветом буддийским учителям. Архаты из Наланды отличались научными успехами и сочетали религиозные, философские и научные наставления в программе достижения просветления.

Несмотря на то, что некоторые из этих учителей подвергались преследованиям и страдали, всё же большей частью их принимали сердечно и с уважением. Даже каннибальские племена относились к ним радушно и проникались желанием искоренить варварские обычаи. Успех этих буддийских миссий объясняется, в основном, тем образом действий, которому они следовали всюду и везде. Монахи были спокойными, скромными, почтительными и терпеливыми. Они совсем не стремились к политическому господству. Они были доступны для тех, кто нуждался в их совете или домогался его, но довольствовались тем, что их узнавали по их делам и искренности побуждений. То, что они несли с собой, было настолько очевидно благотворным, что через некоторое время их безоговорочно признавали.

Благодарные народы, ставшие сторонниками этого учения, скоро развили и дополнили простые истории архатов. В те дни казалось чудом, что святые и монахи могли в одиночку пересекать пустыни, реки и горы и благополучно достигать цели путешествия. Племена, поклоняющиеся Природе, верили, что дороги и тропы кишат демонами, злыми духами и отвратительными привидениями, и всё же буддийские монахи преодолевали эти опасные пути спокойно, никем не преследуемые. Они, несомненно, должны были быть мастерами магии и обладать колоссальным могуществом. По мере того как истории множились, рассказывали, что один адепт перешёл через бурную реку, другой промчался по диким ущельям Гималаев, а третий переплыл океан на пальмовом листе.

В северной школе буддизма наиболее прославленных архатов считали олицетворениями, или продолжениями, бодхисаттв из высших сфер. Постепенно причисляемые к лику святых ученики смешались с персонификациями атрибутов вселенского сознания, и теперь трудно отличить реальных святых от персонажей мистического пантеона. Многие непосредственные ученики Гаутамы Будды возвысились до архатства либо при жизни учителя, либо вскоре после его смерти. Двух «великих учеников», Сарипутту и Моггаллану, умерших раньше своего Мастера, считали правой и левой руками учения. Следующими из наиболее влиятельных и почитаемых были трое председательствовавших на первом совете — Кашьяпа, Упали и кузен и любимый ученик Будды Ананда. И северная и южная школы признают их самыми уважаемыми архатами. Позже некоторые основоположники и реформаторы тоже считались «самыми достойными». В эту группу следует включить Нагарджуну, Дхармапалу, Васумитру, Ашвагхошу, Гунамати, Стхриамати и сына Будды Рахулу[74], который стал покровителем начинающих и основателем реалистической школы.

Генерал-майор Фёрлонг указывает на отчётливую тенденцию обмениваться причисленными к лику святых личностями и ставить их на службу другим религиям. В своей книге «Вероисповедание человечества» этот эрудированный писатель приводит любопытный пример. Религиозный роман VII века «Варлаам и Иоасаф» привёл к канонизации Будды под именем Св. Иосафата. «Иосафат» — это искажённое «бодхисат». В греческом и латинском мартирологах его день приходится на 27 ноября. Полковник Юл в своей книге «Марко Поло» утверждает, что церковь в Палермо посвящена этому святому.

Ашвагхоша был одиннадцатым патриархом буддизма и жил II веке н. э. Он родился в семье брахмана, но после обращения в буддизм всю жизнь посвятил служению этой религии. Он был поэтом и музыкантом, о нём упоминают как о первом индийском драматурге. Его пригласили из Магадхи ко двору царя Канишки, и во время своего пребывания там он написал «Жизнеописание Будды». Возможно, рассказ о жизни и пастырстве Будды, привезённый в Китай монахами, приглашёнными ко двору Минди, представлял собой либо краткое изложение повествования Ашвагхоши, либо части этого повествования. Именно престижу учёного северного патриарха обязано своим распространением то произведение, которое ныне считается классическим биографическим трудом, посвящённым жизни и пастырству Будды. История в изложении Ашвагхоши была во многом неотразимо привлекательной и способствовала распространению буддийских доктрин по всей северо-восточной Азии.

Вслед за книгами, привезёнными первыми монахами, в Китай из Индии хлынул поток священной литературы. Свободомыслящие и просвещённые монархи требовали, чтобы эти труды переводились или транслитерировались надлежащим образом, а экземпляры передавались во влиятельные монастыри. К 684 году был составлен обширный каталог этих собраний. Он принял форму соединительного шнура, связывающего их вместе, и вся кипа представала в виде отдельного тома. Однако несколько волн гонений вызвали ослабление китайского буддизма.

В начале правления танской династии разразился недолгий кризис, вызванный, по-видимому, экономическими причинами. Монахи и монахини не вступали в брак, не создавали семьи и воздерживались от экономической деятельности, сокращая таким образом доходы государства. Около 714 года свыше 12 000 буддийских монахов и священнослужителей были вынуждены вернуться к мирской жизни, а распространение веры было строго воспрещено. Через несколько лет всё изменилось, и буддизм оставался в почёте до эдикта императора У-цзуна, изданного в 845 году. В это время были разрушены примерно пять тысяч монастырей и уничтожены около сорока тысяч религиозных обителей и святынь. Имущество этой секты было конфисковано, а колокола и фигуры святых переплавлены в монеты. Шесть тысяч двести монахов и монахинь заставили отказаться от их религиозного долга. Однако преемник У-цзуна почти тотчас же круто изменил политику, но, естественно, не возместил ущерб полностью.

Попытка четвёртого императора из маньчжурской династии запретить буддизм вылилась в так называемый священный эдикт от 1662 года, который официально объявлял, что буддизм приобретает слишком большие богатства и влияние. Несмотря на широкое распространение этого эдикта, он возымел слишком незначительное действие и скорее даже укрепил решимость приверженцев этой религии и вновь вселил в них мужество отстаивать свои духовные убеждения. С тех пор установилась всеобщая терпимость, а противники буддизма были вынуждены продвигать свои собственные убеждения разумными и умеренными методами.

Религия редко распространяется в чужой стране, если не апеллирует к сокровенным взглядам новообращённых. Китай нуждался в духовном откровении, которое придавало бы большое значение источнику веры. Как и в Индии, потребность в простой доктрине, внушающей обыкновенному мирянину конструктивные нормы поведения, не могла не собрать сторонников под свои знамёна.

Хотя буддизм изначально и не делал особого ударения на коллективном отправлении религиозных обрядов, есть немало доказательств того, что даже уже во времена Ашоки верующие собирались для поклонений. Семена концепции честности, ведущей к просвещению и, в конце концов, к освобождению от ограничений и страданий преходящей жизни, тоже незамедлительно дали всходы, упав на благодатную почву сокровенных убеждений человека. Ни даосизм, ни конфуцианство не заполняли собой это пространство в нравственном сознании человека. Так буддизм дополнил удивительные спекуляции метафизики даосистов и строгие формальности конфуцианских норм поведения. Три школы продолжали существовать одновременно, потому что соответствовали трём направлениям человеческих стремлений.

Распространение буддизма отчасти обязано распределению святых мощей будд и архатов-бодхисаттв. Когда возник вопрос, как следует поступить с его останками после достижения им паранирваны, Будда, по рассказам, оставил необычные указания. Он посоветовал ученикам полностью забыть об этом. Их дело проповедовать учение, а не превращаться в хранителей останков. Далее Мастер объяснил, что те, кому их знания не позволяют преподавать или распространять философию, найдут утешение в сохранении реликвий. Именно так и произошло. Благочестивые миряне хранили как зеницу ока бесценные предметы и сооружали для них редкостные и прекрасные раки. Таким путём, к примеру, в Шуэдагоуне[75] в Рангуне (Бирма) появились сокровища, погребённые под ним. В силу сходных обстоятельств зуб Будды был перевезён на Цейлон и помещён там в одиннадцать искусно сделанных сосудов, которым нет цены. Хотя прямые доказательства отсутствуют, есть все основания предполагать, что Боробудур в центральной части Явы и величественные руины в Камбодже тоже были памятниками, связанными с этими святыми мощами.

Распространение буддизма за пределы Индии ускорялось также и прекрасной религиозной символикой, через которую раскрывались исходные принципы. Восточные народы питают сильное пристрастие к аллегориям и преданиям, и буддийские легенды в период расцвета обращались в глубокому эмоциональному инстинкту, присущему человеческой природе. Буддизм критиковали за экстравагантность его учения, но она была в значительной степени результатом признательности верующих, отыскивавших бесчисленные способы приукрасить оригинальные повествования. Однако западный критик ошибается, считая, что простой человеческой истории Будды не существует. Только так получилось, что семя, упав на плодородную и подготовленную почву, буйно разрослось, питаемое поэзией и фантазией.

Повсюду те, кто восприняли учение, испытывали глубочайшую личную благодарность, что неохотно подтверждает некий писатель с совершенно небуддийскими религиозными убеждениями: «Я признаю, что буддизм принёс множество и других благ миллионам живущих в самых густонаселенных частях Азии. Он ввёл образование и культуру; он поощрял развитие литературы и искусства; до определённого момента он способствовал физическому, нравственному и интеллектуальному прогрессу; он провозглашал мир, добрую волю и братство людей; он не одобрял межнациональной войны; он открыто вставал на сторону социальной свободы и независимости; он в большой степени вернул независимость женщинам; он проповедовал чистоту помыслов, слов и поступков…; он учил самоотречению без самобичевания; он прививал великодушие, милосердие, терпимость, любовь, самопожертвование и доброжелательность даже по отношению к низшим животным; он пропагандировал уважение к жизни и сострадание ко всем созданиям; он налагал запрет на алчность и накопление денег и удачно использовал в течение некоторого времени своё заявление, будто будущее человека зависит от его нынешних поступков и положения, для предотвращения застоя, поощрения старания, поддержки добрых дел любого рода и облагораживания характера человечества»[76].

Никаких других объяснений, кроме приведённого выше, не требуется для понимания того, что именно наделило буддизм столь всеобъемлющей притягательной силой. Он раскрывал в осязаемой форме надлежащий и подходящий кодекс, а более всего поощрял личную честность. Абсолютная искренность сверхидеи была настолько очевидной и неоспоримой, что люди высоких принципов и конструктивных намерений жадно воспринимали учение. Оно было особенно привлекательно для бесправных классов, которые находили мало утешения в других религиях того времени. Добродетель неизбежно трактовалась в соответствии с местными моральными и социальными нормами, а исходные учения претерпевали значительные изменения. Даже в таких условиях программа в общих чертах удовлетворяла с этической точки зрения всех, кроме тех, у кого имелись тиранические наклонности.

Однако даже первая сангха осознавала, что учения Будды придутся на чёрные времена. Имеются ранние указания и предостережения, связанные с этим этапом раскрытия доктрины. Когда Будда отказался от своего бодхисаттства в небесной области Тушита, то передал свою власть Майтрейе, который должен был стать его преемником в великой череде наставников. Потом было возвещено, что через пять тысяч лет откровение Гаутамы будет так выхолощено суетностью, запутано ошибками и извращено эгоизмом, что все его замыслы будут сведены на нет. Когда настанет этот день, Майтрейя родится как будда-человек и явится в качестве пятого из Великих Просветлённых. Он будет нести символ вечного нищенства — чашу Гаутамы для сбора пищи, которая до этого будет передана в небесную область Тушита и пожалована ему. В этот грядущий день архаты-бодхисаттвы, посвятившие себя служению истине, снова соберутся вокруг воплотившегося Будды и будет дано новое раскрытие Закона. При этом не утверждается, что Майтрейя всего лишь поддержит своего предшественника; его учение будет соответствовать тем временам. Внешняя сторона меняется, но суть всегда остаётся одной. Майтрейя не будет сражаться с силами тьмы, он просто откроет свет, которого к тому времени возжелают люди под давлением несчастий, неизбежно и постоянно сопутствующих невежеству.

Буддизм в Японии

Умаядо, старший сын императора Ёмэи, был одним из самых необычных людей, упоминающихся в исторических хрониках Японии. Хоть он фактически так и не взошёл на трон, его назначили регентом при императрице Суйко, и он пользовался императорской властью и полномочиями. В истории он известен как Сётоку Тайси, или принц Сётоку[77]. Этот выдающийся руководитель сочетал политическое искусство с глубоким уважением к этическим основам национальной культуры. Он понимал, что его народ разобщён из-за отсутствия представления о социальной жизни. Синтоизм[78] с точки зрения его доктрины был недостаточно силён, чтобы преодолеть разгоревшийся конфликт между фракциями и кланами. В деле объединения японского народа только философская концепция, учившая единству как религиозной добродетели и общественной необходимости, могла удовлетворить настоятельную потребность в безотлагательных реформах. Сётоку объявил буддизм государственной религией в Японии в 604 году и тотчас же направил свое внимание на расширение секты.

Буддизм уже был преобладающей религией в Азии, и, приняв эту систему, Япония присоединилась к цивилизованным народам и государствам азиатского материка. Это невероятно повысило престиж островного государства. Вследствие твёрдой решимости Сётоку распространить основы буддийского учения, его стали считать воплощением или олицетворением одного из бодхисаттв системы махаяны. Он выступает в качестве политического архата, сочетающего в себе государственный ум и мистическое наитие.

В 604 году Сётоку опубликовал «Юсити Кэмпо», конституцию, состоявшую из семнадцати статей, которую часто упоминают как первый писаный закон Японии. Эта компиляция в действительности представляет собой собрание учений о нравственности, полагающихся в качестве основания на человеческую совесть и внутреннюю целостность концепций. Содержание семнадцати статей было заимствовано из учений конфуцианства и буддизма. Престиж Сётоку как наследного принца привлёк к этой конституции исключительное внимание. Этот кодекс, или собрание законодательных актов, с незначительными исключениями мог бы регулировать развие любого общества, как древнего, так и современного.

Несмотря на то что маленький буддийский храм был сооружён в Ямато уже в 522 году корейский монарх прислал ко двору микадо книги, учителей, иконы и святые реликвии только в последние годы VI столетия. Как сообщают, когда в 623 году первые китайские монахи добрались до Японии, император Котоку Тэнно (645–654 гг.) стал искренним приверженцем и защитником буддийских доктрин. Монастырь Кобуку-дзи в Наре основали в 710 году. С этого времени и до конца XII века из Китая приезжали учителя, а японские монахи посещали материк в поисках религиозного знания. Среди известных японских буддийских сект следует упомянуть тэндай, сингон, дзэн, дзё-до, нитирэн и син. Все они отличаются друг от друга почти как протестантские течения христианства, имеющие расхождения в символах веры.

Тэндай-сю была основана китайским монахом Тися Дайси[79]. Эта секта придаёт особое значение закону медитации и стремится к осознанию высшей силы Будды, поскольку она сокрыта во всех формах и атрибутах, связанных с великим учителем, и проявляется через них. История сингон-сю, глубоко погружённой в мистические и магические формулы, прослеживается от Нагарджуны, который, как утверждают, открыл тайные формулы в железной пагоде в южной Индии. Дзэн-сю, или созерцательная школа, была создана в Китае Бодхидхармой Дарумой, который жил в этой стране в 435–527 гг. н. э. Эта школа в высшей степени интуитивна и считает, что истинное учение можно передать только интуитивным путём. Дзёдо-сю восходит к индийскому патриарху Ашвагхоше и тоже настоятельно требует аскетизма и медитации, видя в них надлежащие средства достижения спасения. Нитирэн-сю — чисто японское образование, которое будет рассмотрено подробнее. Син-сю полагает, что спасение зависит от внутреннего видения сострадательной силы Амита Будды (Амитабхи). Её назвали японским протестантизмом, а главные храмы этой секты, известные как Ходван-дзи, принадлежат к числу прекраснейших в стране.

Эти секты, имеющие дружественные отношения, находят поддержку в учениях Нагарджуны, который напоминал своим ученикам, что в буддизме множество путей, точно так же, как в материальном мире не счесть дорог.

Невоинственная программа, которая является неотъемлемой частью буддийской философии, никогда не позволяла секте вербовать приверженцев агрессивными средствами. Как следствие этого, разногласия между привнесённой философией и местным синтоизмом были разрешены с помощью третейского суда. С течением времени произошло значительное смешение религий, и две секты процветали одновременно на протяжении более чем двенадцати столетий без серьёзных разногласий. Буддисты просто перевели синтоизм на язык буддизма, а результаты оказались в общем приемлемыми. Японский буддизм, хоть это обычно и не подчёркивается историками, внёс огромный вклад в сохранение китайской культуры. Религиозное искусство Китая, особенно династий Тан и Сун, легче изучать по японским образцам произведений этих культурных эпох, чем по разрозненным остаткам творений китайского происхождения.

«История буддизма в Японии, — пишет Кеннет Дж. Сондерз, — это почти история её цивилизации; лишь малая часть её богатых гобеленов декоративного характера и на религиозные сюжеты не была вдохновлена буддизмом или создана под его влиянием. На этом величественном фоне выделяются некоторые великие и достопримечательные эпохи и некоторые великие имена. Первой и достигшей самых значительных успехов является эпоха Сётоку Тайси (593–622 гг.), современника Магомета и Августина Кентерберийского, ставшего, как и они, основателем новой цивилизации»[80].

Чтобы производить впечатление на гостей этой важной культурной программой, Сётоку добился, чтобы в порту на внутреннем море был сооружён Храм Четырёх Небесных Стражей. Таким образом чужестранцы, прибывавшие из Кореи и Китая, сразу же видели прекрасный ансамбль, посвящённый искусству, музыке, медицине, литературе и философии, расположенный вокруг монастыря и храма буддийской веры. Принц пошёл дальше; он внимательно изучил обширную буддийскую литературу и выбрал те сутры, или разделы Священного писания, которые принесли бы пользу его народу самым непосредственным образом. Он распространил эти писания как часть обширной образовательной программы. К сожалению, гений Сётоку не передался его потомкам, но буддизм достаточно укоренился, чтобы выжить и раскрыться среди японцев.

Бодхидхарма, патриарх секты дзэн

Несмотря на то что школа дхьяны зародилась в Индии и процветала в Китае, представляется разумным рассмотреть её наряду с буддийскими сектами Японии. Сделать это побуждает тот факт, что в течение веков японцы оставались выдающимися выразителями этой странной и непонятной доктрины. По причинам, которые станут более понятными позднее, этот ритуал созерцания, привнесённый в Японию в 1168 году (а может быть, и ранее), обладал особой привлекательностью для класса военных. Сердце солдата, отягощённое неизвестностью и бесчисленными страхами, и опасная профессия побуждают его искать ту форму духовного утешения, которая даёт надежду на победу над болью и смертью.

Двадцать восьмой патриарх буддизма Бодхидхарма, известный в Японии как Дарума, был посвящён в мистерии великим мастером Паньятарой. После посвящения Бодхидхарма, индус по происхождению, совершил путешествие в Китай. Согласно одним рассказам, он проделал весь путь пешком, но в других его называли «брахманом-мореходом», подразумевая, что он прибыл на корабле. Он обосновался в монастыре Шаолинь, где девять лет просидел в медитации, поддерживая себя в бодрствующем состоянии тем, что выпивал огромное количество чая. Он провёл в Китае остальные годы жизни, охватившей большую часть V столетия.

Рис. ниже: Портрет Бодхидхармы, 28-го патриарха дзэн, выполненный художником-жрецом секты.


Внешне Бодхидхарма, несомненно, выглядел как экстраординарная личность. Его огромная фигура, косматые брови и пронзительные синие глаза вдохновляли художников секты на создание многочисленных свирепых изображений этого человека. В напяленной кое-как красной робе он делался похожим на горящего медведя, бормочущего и жалующегося на всё вообще и ни на что в частности. Но, согласно всем компетентным источникам, он был одним из величайших архатов буддизма и, подобно Сократу, изжил всяческие недостатки личного обаяния благодаря величию ума.

Когда доктрина дхьяны достигла Японии, слово дхьяна, означающее «медитация, созерцание» (санскр.), было переведено на японский язык словом «дзэн»[81]. Перемена места действия привела к изменениям самих учений, но созерцательность по-прежнему сохраняет главенствующее положение. Суровость концепций дзэн кажется на первый взгляд холодной и отталкивающей, но эта кажущаяся атмосфера скептицизма и цинизма скрывает чрезвычайно привлекательную и по-настоящему вдохновляющую философию жизни. Дзэн не критикует реалии, но решительно противостоит всяческому притворству и обману. В её концепции вещей нет места для мирских стремлений глупых смертных или для самодовольной уверенности тех, кто мудр на словах и духовно невежествен. Жестом глубокого презрения отметает она как величие великих, так и ничтожность малых. Она высмеивает императоров так же охотно, как осуждает негодяя самого низкого происхождения. Она достигает совершенства в нанесении обид и доставлении удовольствия, приводя в замешательство тех, кто считает себя выдающимися гражданами. Если уж она не может смахнуть весь мир своей метёлкой из конского волоса, то, по крайней мере, предпринимает героическую попытку сделать это. Но дзэн искореняет следы ложной учёности или респектабельности вовсе не для того, чтобы просто ублажить несколько неутолённый инстинкт собственного превосходства. Её истинным мотивом служит открытие простой красоты честного человеческого лица, скрывающегося за маской. Она стремится возвеличить реальность, напоминая людям, что простые методы — самые лучшие и что всяческое притворство неизбежно кончается скорбью и страданием.

В 1938 году количество членов трёх отделений дзэн-сю в Японии достигало примерно девяти с половиной миллионов человек. Крупнейшей сектой дзэн является сото, перенесённая из Китая вскоре после 1223 года жрецом Догэном, или Дзёё Дайси. Суть убеждений сото можно понять из формулировки доктрины, предложенной Догэном: «Рождение и смерть суть собственно жизнь Будды. Избежать их — значит уклониться от жизни Будды».

Учения царственного патриарха Бодхидхармы в то время, когда в 520 году он пытался одарить ими китайского императора, оказали огромное влияние на большинство сфер японского образа жизни. Метод дзэн называют дзадзэн[82], или неподвижным сидением.

Это настроение пронизывало искусство, литературу и культуру всей страны. Доктор М. Анэсаки, бывший профессором японской литературы и общественной жизни Гарвардского университета, так описывает духовный мир дзэн-буддиста: «Его разум, находящий ничем не нарушенный покой глубоко в сердце природы, воспринимает движение и изменения в вещах как мимолетные выражения, возможно, возмущающие абсолютную безмятежность лица природы. В мире многие рождаются и многие умирают; проходят годы, времена года сменяют друг друга; из почек появляются зелёные листья и засыхают, цветы распускаются и осыпаются. Пусть приходят и уходят как могут; дзэн-буддист наблюдает всё это с невозмутимым спокойствием, хотя и не с тупым безразличием. Если его что-то и интересует, так это тихо струящийся аспект этого беспрестанного изменения или, вернее, вечное спокойствие, различимое сквозь изменения и за ними. С его точки зрения красота и великолепие водопада заключаются в его движении как единого целого, а не в перемещении отдельных капель и пузырьков; и именно этим движением дзэн-буддист наслаждается как символом всеобщего постоянного течения природы. Мир, который он видит, — подобно пейзажам, написанным Сэссю, — лишён слепящей яркости и живого движения. Все феномены втягиваются через его разум в недвижную пучину духовного океана, где нет ни волн, ни водоворотов и где личность сливается с бескрайним простором природы и с неизменной целостностью вселенной. Короче говоря, дзэн — это натурализм, который не поддаётся соблазну человеческой деятельности и впитывает природу и жизнь во всеобъемлющее спокойствие разума, отождествлённого с космосом»[83].

Один из главных принципов дзэн состоит в том, что «знание можно передавать от сердца к сердцу без вмешательства слов». Высшая истина в целом слишком утончённа, чтобы её можно было доверить ограниченной символике языка. Будда открыл дхьяну[84] в безмолвии; в безмолвии Паньятара удостоил им Бодхидхарму, и в безмолвии этот великий Адепт передал это наследие патриархам дзэн. Он влил учение в сосуды сердец своих учеников как в новый кувшин, обеспечив таким образом безмолвное увековечение тайн Закона.

Когда для Бодхидхармы настало время покинуть этот мир, он собрал вокруг себя монахов и монахинь ордена и приступил к ним с вопросами относительно понимания того, что они приобрели. Разрешив все трудные вопросы, престарелый архат ушёл в сознание Доктрины. Спустя три года после сообщения о его смерти начал распространяться странный слух. В холмистой местности несколько крестьян видели бодрого старого философа, упорно идущего своим путём по западным горам Китая, решительно направляясь к Индии. Он шёл босиком, но по какой-то непонятной причине нёс один башмак в руке.

Слухи стали столь многочисленными, что император Китая, желая разрешить этот вопрос, приказал вскрыть гробницу Бодхидхармы. К всеобщему изумлению, могила оказалась пустой, в ней не было ничего, кроме одного башмака, парного тому, что унёс Бодхидхарма. На основании этого рассказа было заявлено, что великий монах дхьяны в действительности никогда не умирал, а, закончив свои труды в Китае, воспользовался трюком со смертью как подходящим методом исчезновения. Философские смерти такого рода часто встречаются в рассказах об Адептах.

Кобо Дайси, основатель секты сингон

Самым прославленным из буддийских святых Японии был бонза[85] Кукай, более известный под посмертным титулом Кобо Дайси[86]. В 806 году н. э. этот японский жрец, посвящённый китайскими мастерами, основал сингон-сю, или секту истинного слова. Согласно распространённому преданию, сингон, школа буддизма махаяны, базируется на учениях Будды, обнаруженных мудрецом Нагарджуной, когда он, спустя примерно восемьсот лет после смерти Гаутамы, открыл железную башню в южной Индии.

Кобо Дайси происходил из аристократической семьи и, согласно легендам о его рождении, появился на свет в позе молящегося с соединёнными друг с другом кистями рук и ступнями. Он вступил в жизнь, решив посвятить себя карьере чиновника, к которой готовился, посещая знаменитый университет. Ещё будучи студентом, он серьёзно заинтересовался конфуцианством, однако это этическое учение оказалось недостаточно глубоким, чтобы удовлетворить его ум. Тогда он обратился к учениям знаменитого китайского мистика Лао-цзы, абстрактные рассуждения которого больше соответствовали врождённым способностям молодого человека.

В возрасте примерно двадцати четырёх лет Кобо Дайси испытал внутреннее озарение. Он уже стал жрецом и, вдохновлённый раскрывающейся в нём духовной тайной, совершил в 804 году путешествие в Китай, где целиком посвятил себя совершенствованию своего сознания. По возвращении в Японию он, при поддержке императора, основал секту сингон. Новая школа, обращавшаяся к самым образованным людям и одновременно к тем, чьи знания были скромны, мгновенно снискала популярность.

Э. Штайнильбер-Оберлин описывает этого прославленного святого как необыкновенного человека, обладавшего сверхъестественными способностями; это был мистик, философ, художник, учёный и маг, чей гений мог господствовать над элементами и изменять ход вещей. Он изобрёл слоговую азбуку хирогана, усовершенствованную систему письма, ныне используемую по всей Японии, и был известным каллиграфом[87].

Госпожа Б.Л. Судзуки указывает, что Кобо Дайси был писателем, скульптором и выдающимся лидером того времени в сфере образования и социальных проблем. Он копал колодцы, прокладывал дороги, организовал школу для учеников не аристократического происхождения, был учителем трёх императоров, сохранял дружеские отношения со священниками других сект и всеми был любим. Нет ничего удивительного в том, что его свет по-прежнему сияет в Коя-сане[88].

Когда Кобо Дайси, который мог рисовать десятью кистями одновременно, решил, что завершил то дело, ради которого воплотился, он принял позу экстаза и по собственному требованию был погребён заживо. Это произошло в 825 году. Паломники, совершающие путешествие к святыням секты сингон, убеждены, что Мастер никогда по-настоящему не умирал, а пребывает в могиле в состоянии медитации, ожидая пришествия Будды.

Доктрины секты сингон являются естественным выражением просветлённого разума их праведного основоположника. Он был мягким человеком, обладавшим развитой интуицией, убеждённым, благодаря своим обширным познаниям, в присущей каждому живому существу врождённой доброте. Он отказывался принимать внешний хаос жизни как нечто реальное и за поверхностной стороной вещей искал решение загадки бытия и вечные, жизненно важные ценности. Он верил, что и религия и жизнь являются внешними выражениями, или символами, принципов, неразличимых для внешнего восприятия, но обнаруживаемых как переживания сознания.

Таким образом, даже буддизм был и экзотерическим и эзотерическим. Существовала доктрина для масс, наполненная большим нравственным и этическим смыслом, но недостаточная для достижения полного просветления человеческого существа. Имеется ещё и тайное учение, которое нельзя понять умом, а должно постигать через «Десять ступеней духовного возвышения». Те, кто превращают себя в единое целое с эзотерической сутью учения, становятся яснознающими. Существует множество способов открытия, подобно бутону белого лотоса, внутренних органов познания, чтобы впустить в них чистый свет Будды. Это экстатическое состояние может возникнуть в результате созерцания священных картин и схем мира, называемых «мандарами» (санскр. мандалы)[89]. Неуловима тайна того, что мудры (положения рук), мантры (ритуальные формулы, обладающие духовной силой) и аналогичные религиозные ритуалы могут стимулировать экстаз тождественности со Всепроникающим.

Все приверженцы секты сингон принимают следующие пять обетов:

1) Клянусь спасать все живые существа;

2) Клянусь сочетать мудрость с любовью;

3) Клянусь изучить все дхармы;

4) Клянусь служить всем Буддам;

5) Клянусь достигнуть высшего просветления.

Идеалом школы сингон является достижение состояния будды в нынешней жизни и в нынешнем теле. Госпожа Судзуки резюмирует эту концепцию в «Коё Сан» следующим образом: «Главная мысль заключается в том, что существует одна Абсолютная Реальность, и всему — буддам, бодхисаттвам, людям, ангелам, растениям и другим сущностям — присуще латентное состояние будды, и просветления можно достичь через применение на практике Трёх Секретов. Всё и вся составляют единое целое с этой Абсолютной Реальностью, Дхармакаей[90], и когда это Единство становится осознанным, познаётся Истина и прекращается страдание».

Согласно этой концепции, состояние будды достигается отнюдь не посредством утомительного процесса развития, а прорывом сквозь стены иллюзии. Это идеал сингона — сокусиндзёбуцу[91]. И не так уж сильно она отличается от абсолютизма европейских мистиков, эта вера в познание истины и в то, что познанная истина непременно сделает людей свободными. Большинство восточных мистиков прочувствовало тайну Богосознания. Они осознали возможность отождествления с универсалиями через экстаз или возбуждение, возникающее от размышления о качествах или атрибутах божественной субстанции и божественной сущности.

Кобо Дайси преподавал нечто вроде теургии[92], по существу не отличавшейся от теургии неоплатоников, поскольку он сам, подобно александрийским философам, был образованным и благородным мыслителем. Подобное убеждение в своей чистейшей форме выходит из пределов понимания среднего человека, так что приверженцам этой веры неизбежно приходилось полагаться более всего на ритуальные средства и ограничиваться лишь смутным представлением о духовных целях. Несмотря на то что его учения на практике слегка отступали от их возвышенных теорий, Кобо Дайси имеет полное право на признание его учителем-посвящённым. Он открыл путь тем, у кого были мудрость, мужество и любовь для того, чтобы бескорыстно служить свету, сияющему в сердце человека и в сердце мира.

Секта нитирэн

Японский буддийский святой и реформатор, принявший имя Нитирэн, родился в семье бедного рыбака 30 марта 1222 года. С детства он обладал серьёзным и мистическим складом ума, и созданная им впоследствии доктрина обнаруживала сильное влияние детского созерцания солнца и моря. Дивное дневное светило было для него вечным символом вселенского света истины. Совершенная религия должна быть подобна солнцу, сияющему в сердцах всех людей и приносящему со своим теплом блаженство физической безопасности, расширения разума и абсолютного покоя сознания.

И у великого океана тоже нашлось своё откровение для этого странного, восприимчивого мальчика. То было не подверженное действию приливов и отливов море Доктрины, глубокое, как мудрость веков, безбрежное, как представление Будды о космическом плане и такое же непостижимое, как работа человеческого сердца. Размышлять о солнце и море значило забыть всё мелочное. Мелкие планы ничтожных людишек больше не имели никакого значения. Цель человека поглощалась целью вселенной, и в конце были только свет, покой и вечное безмолвие, плавное течение которых длилось бесконечными веками.

Когда Нитирэну исполнилось двенадцать лет, он стал учеником секты сингон, проходя ученичество у почтенного настоятеля монастыря Додзэм-бо. Прекрасный от природы характер мальчика преобразовал чудесный символизм и обрядность школы сингон в чистое и святое рвение. Он делал столь стремительные успехи в буддийской философии, что уже в шестнадцать лет был посвящён в духовный сан. Именно в это время он выбрал религиозное имя Нитирэн, означающее «Лотос Солнца». Считают, что на выбор им имени оказала влияние история, рассказанная ему матерью. Как раз перед зачатием сына эта добродетельная женщина видела чудесный сон о белом лотосе, над которым плавало сверкающее солнце.

Подобно большинству религиозных лидеров, Нитирэн явился своему народу во времена исключительных бедствий и страданий. Истекающую кровью от монгольских набегов Японию раздирали на части ещё и внутренние противоречия, военные и политические. Голод, эпидемии чумы и землетрясения несли с собой ужас и опустошение. Нитирэн, всегда остававшийся в душе простым крестьянином, страдал вместе с рядовым человеком и ради него. Он решил отыскать способ донести утешение буддийского мистицизма до тех неграмотных и необразованных людей, которые вынуждены нести на себе бремя мировой скорби.

Нечто очень глубокое и мудрое в душе молодого священника подсказывало ему, что истина вовсе не сложна, а бесконечно проста. И именно из-за этой бесконечной простоты истинный путь Будды был скрыт от учёных. Затерянная где-то среди проповедей и бесед Будды и его ближайших архатов, должна была существовать одна Сутра, заключавшая в себе самую суть всех учений Просветлённого. Нитирэн знал, что явился в этот материальный мир, чтобы найти эту «царственную Сутру», которая господствовала над всеми Священными писаниями.

Вознеся идущие из глубины души горячие молитвы Кокудзо Босацу[93], божеству, следящему за мудростью учения, Нитирэн предпринял паломничество к различным святыням, храмам и школам японского буддизма в поисках «царственной Сутры». Его путешествие продолжалось шестнадцать лет; он учился у главных мастеров своего времени. К тому же он включил в свою программу детальное изучение философии китайских буддистов. Эти занятия позволили ему оценить многочисленные священные книги, сравнить достоинства и недостатки различных учителей и их школ.

В конце концов Нитирэн остановил свой выбор на Саддхармапундарика-сутре («Священное писание Лотоса Совершенной Истины») как содержащей самое полное изложение подлинного буддизма. Слова святого резюмируют его взгляды: «Тому, кто знает, что Лотос Истины — царь всех писаний, известна истина религии». Решив, что открыл «царственную Сутру», Нитирэн посвятил всю свою жизнь изучению и пропаганде учения, которое она содержала. Он представил три эзотерических принципа, которые суммировали всю суть чистой веры. Первым из этих принципов было Святое Имя.

Ранним утром 17 мая 1253 года Нитирэн стоял один на вершине горы. Его взгляд, обращённый к солнцу, следил, как оно поднималось из тёмно-синего таинства океана. И тогда он впервые произнёс нараспев формулу Великой Убеждённости: «Наму Мёхо Рэнгэ Кё»[94], что означает «да поклонимся Священному писанию Лотоса Совершенной Истины». Это была мантра, присущая только его ордену, и его монахи, жрецы и пилигримы повторяли её нараспев почти семьсот лет. Это могущественные слова, обладающие особенным достоинством. Выговаривая нараспев священное имя, человеческое существо сливается в сознании с «царственной Сутрой» и самим владыкой Буддой.

Возможно, среднему жителю Запада трудно понять значение того, что представляется всего лишь словесной формулой, но мы должны помнить, что настоящий мистицизм — это внутреннее открытие, почти совсем не поддающееся определению на языке физического опыта. Вполне достаточно жеста руки, мантры, нескольких нот, взятых на лютне, присутствия святого предмета или дерева, одиноко растущего на каком-нибудь скалистом утесе. Слова, объяснения и слишком длинные доказательства ничего не добавляют. Они только разрушают тончайшую субстанцию отрешённости от мира, вызванную восторгом Святого. «Наму Мёхо Рэнгэ Кё» есть Великая Убеждённость. Она скрывается за произнесённым словом; она вдохновляет песнопение; она призывает надежду и благородное стремление к истине. Она осуществляет удивительную работу Закона, ибо те, кто выявляют её, принадлежат ей, разделяют её и достигают её исключительно благодаря преданности.

Пастырство Нитирэна было отягощено всеми лишениями и гонениями, с которыми обычно сопряжён жизненный путь религиозного лидера. Его политические враги в 1261 году изгнали его, но он использовал это как возможность проповедовать в месте ссылки. Его помиловали в 1263 году, после чего была предпринята попытка убить его, а позже, в 1271 году, он был приговорён к казни через обезглавливание. Чудом избежав смерти, он продолжал жить, подвергаясь крайней опасности, и был сослан вторично на уединённый остров Садо в северной части Японского моря, где сильно страдал от холода и голода. Он пробыл на Садо около трёх лет, после чего ему разрешили вернуться домой. Последние годы жизни он провёл в безлюдных лесах Минобу в полуразвалившейся хижине в шесть футов в длину и ширину (1,8x1,8 м) в дальней горной крепости. Изнурённый более чем тридцатилетней борьбой и нищетой, Нитирэн вошёл в нирвану 14 ноября 1282 года. Он ушёл из этой жизни в окружении читающих нараспев молитвы учеников и в состоянии абсолютного внутреннего и внешнего спокойствия.

Взгляды Нитирэна кратко выражает следующая цитата из его произведений: «В конце концов, пусть все небесные создания откажут мне в своей защите, пусть всяческие опасности обрушатся на меня, даже и тогда я посвящу свою жизнь этому делу… Остановить Лотос Истины — в счастье ли, в беде ли — означает низвергнуться в ад. Я буду твёрд в своём великом обете. Пусть я столкнусь со всевозможными угрозами и искушениями. Если мне скажут: "Ты бы мог взойти на японский трон, если бы отказался от Священного писания и дожидался будущего блаженства, веря в «медитацию на Амиту»", или "Твоих родителей ждёт смертная казнь, если ты не произнесёшь имя Будды Амиты" и т. д., я встречу подобные искушения не колеблясь и никогда не поддамся им, если мои принципы не будут разбиты вдребезги опровержением мудреца. Все остальные опасности будут сравнимы с пылинкой, а не с ураганом. Я буду Столпом Японии; я буду Глазами Японии; я буду Великим Сосудом Японии. Да будут нерушимы эти клятвы!»[95]

Истоки тибетского буддизма

По утверждению Эмиля Шлагинтвейта[96], буддизм внедряли в восточной части Тибета, возможно, уже в 137 году до н. э., но если это и так, то старания священников-миссионеров оказались напрасными. Венгерский учёный и востоковед Шандор Ксома Кёрёши подобрал в написанной лхасским регентом в 1686 году исторической книге интересный отрывок, подкрепив его примером из «Истории восточных монголов» Саган Сэчэна. В этих рассказах сообщается, что во время правления тибетского царя, имя которого приводится в различных вариантах то как Тхотхори Ньян Цан, то как Лха-то Тори, то как Хлатотори, произошёл чудесный случай.

В 231 году н. э. в ореоле яркого света с небес спустился драгоценный сундук или ларец и опустился на золотую террасу царского дворца. В сундуке оказались четыре святых предмета: изваяние сложенных в молитве рук, маленький чортен — крошечная башенка-рака, гемма с написанной на ней молитвой: «Ом мани падме хум»[97] и религиозная книга, называвшаяся «Шамадок» (Szamadok) — руководство к нравственному поведению. Царь не имел ни малейшего понятия о смысле этих священных предметов и поэтому приказал хранить их в его сокровищнице. И с этого времени несчастья следовали за царём по пятам. В семье правителя рождались слепые и уродливые дети; урожай был скудным; болезни истребляли скот, а голод, чума и страдания поразили все уголки царства[98].

Сорок лет продолжались эти беды, и тут перед правителем предстали пятеро таинственных незнакомцев. Чужеземцы обратились к нему с такими словами: «Великий государь, как мог ты допустить, чтобы эти предметы, такие мистические и могущественные, были брошены в сокровищницу?» Рассуждая таким образом, они научили Лха-то Тори надлежащему поклонению, приличествующему ниспосланным небом сокровищам. Затем пятеро чужестранцев исчезли как дым в присутствии царя. Лха-то Тори в точности выполнил рекомендации сверхъестественных пришельцев, и с того времени всем его планам сопутствовала удача, а к его народу пришло процветание. Благодаря благословению и сильному влиянию святых реликвий царь дожил до ста девятнадцати лет и совершил множество достойных деяний. К вышеизложенному Ксома добавляет, что голос, раздавшийся с небес, сообщил, что через определённое число поколений (в VII веке) содержание книги «Шамадок» станет известным.

В заметках, касающихся чужестранцев, Шлагинтвайт высказывает предположение, что ими были китайские жрецы-буддисты, но их число и сопутствовавшие обстоятельства подсказывают иное объяснение. Как известно, к матери Конфуция явились пятеро таинственных старцев, чтобы возвестить пришествие Совершенного Мудреца. Так как это число согласуется также и с пятью небесными бодхисаттвами, то представляется вероятным, что в тибетском рассказе подразумевается посещение царя сверхъестественными существами.

Хотя чудо с четырьмя драгоценными предметами и интерпретируется в том смысле, что буддизм достиг Тибета в III столетии христианской эры, данная история относится к легендарному периоду, и это вызывает споры. Наиболее консервативные тибетские историки склонны относить распространение индийского буддизма среди их народа к началу правления царя Цонгцзэнгамбо, 627–649 гг. У этого влиятельного правителя обнаружили при рождении определённые отметки и признаки предначертанного величия, и теперь ему поклоняются как победителю и духовному реформатору[99].

В самом начале VII века тибетцы предприняли первую упоминаемую в истории попытку прийти к светской власти. Они вторглись в Верхнюю Бирму и захватили Западный Китай, вынудив китайского императора просить об унизительном мире. Царь Тибета, которому в то время было двадцать три года, получил в жены, как часть дани, китайскую принцессу. Её звали Долкар, и она привезла с собой в высокогорную страну книги и реликвии своей веры. У царя также была вторая жена, непальская принцесса по имени Долджанг. Обе царственные супруги были преданными буддистками, и под их влиянием молодой царь занялся изучением этой веры. К такому решению примешивались и практические соображения. Цонгцзэнгамбо стал правителем обширной империи гор и пустынь, населённой как дикими, так и цивилизованными народами. Обладающая властью религия могла бы оказаться полезной для установления национального единства и прочного суверенитета. С этой целью он решил послать своего первого министра Тхуми Самбхоту в Индию изучать священные книги буддистов и индийский язык. Этот министр стал тибетским Гермесом, и после смерти его боготворят как воплощение бодхисаттвы Манджушри. Это божественное существо является персонификацией мудрости и проповедником Великого Закона. Тхуми Самбхоту с шестнадцатью спутниками добрался до Индии в 632 году. После многочисленных приключений с демонами, пытавшимися помешать этой депутации покинуть страну, семнадцать учёных достигли своей цели. Тхуми Самбхота изобрёл тибетский алфавит, в основу которого он положил древнеиндийское деванагари[100]. Он отбросил несколько согласных и гласных букв, не пригодных для выражения звуков тибетского языка, и добавил шесть новых букв. Царь одобрил новую систему письма и приказал перевести священные индийские книги, рассматривавшие различные аспекты буддизма, чтобы его народ пользовался ими[101].

Самбхота составил учебник грамматики и другие справочники по языку, ещё будучи в Индии, и к тому же привёз домой труд по тантрической метафизике. Так он прославился своей учёностью и в результате был канонизирован. После смерти Самбхоты распространение буддийской веры по всему Тибету продолжили китайская и непальская жены царя. После десяти лет супружеской жизни китайская жена, Долкар, отреклась от мира и с согласия мужа, облачившись в одеяние монахини, проповедовала буддизм по всей стране. Когда Долджанг и Долкар умерли, их обеих причислили к лику святых под именем Дельма — по-санскритски Тара[102]. Они представлены в ламаистском религиозном искусстве в виде двух фигур в одинаковых позах; каждая из них сидит на троне-лотосе, свесив одну ногу вниз. Обе держат цветы лотоса. Долкар обычно изображается белокожей, а у изображений Долджанг кожа зелёная. Легенды об этих божествах можно найти в древней книге, озаглавленной «Мани-Кабхум». Их умоляют о вмешательстве женщины, ищущие духовного руководства или желающие иметь детей.

В первые годы после смерти Цонгцзэнгамбо среди тибетцев наметился отход от буддизма, отчасти обусловленный войной и вторжением. Его возрождением занимался другой влиятельный правитель Тибета Тисрондецан, 755–789 гг. Именно во время правления этого монарха пригласили поселиться в его стране великого гуру Падмасамбхаву. Этот прославленный архат отличался удивительным знанием языков, и именно ему гималайский регион обязан золотым веком литературы. Под его руководством весь буддийский канон был переведён на тибетский язык.

Другим важным фактором в установлении ламаизма было монгольское влияние в лице Кублай-хана, 1259–1294 гг., внука Чингисхана — величайшего из азиатских завоевателей.

Преисполнившись искренней решимости облагородить свой народ, возвысив его над войнами и разбоем, составлявшими до этого образ жизни монголов, и с определёнными политическими целями Кублай-хан принял ламаистскую форму буддизма. Вследствие нетерпимости христианских миссионеров и их новообращённых, он торжественно провозгласил религиозную терпимость во всех своих владениях. Чтобы навсегда уладить спор, он предложил устроить состязание между буддийскими и христианскими священниками, объявив, что в его империи будет принята та религия, которая совершит в его присутствии самое убедительное чудо. Во время этого соревнования христианские миссионеры оказались неспособными предоставить даже очень скромное сверхъестественное подтверждение своих способностей, а ламы заставили кубок императора с вином чудесным образом подняться к его губам. После этого Кублай-хан официально решил дело в пользу ламаистской веры, а оказавшиеся в затруднительном положении миссионеры прибегли к своему избитому оправданию, что дьявол встал на сторону лам[103].

В это время снискал известность верховный лама из монастыря Сакья, находившегося к юго-западу от Шигацзе. Монаха, возглавлявшего эту школу «красных шапок», звали Сакья-пандитой. Кублай-хан предоставил ему и его преемникам достаточно большую светскую власть, сделав его номинальным правителем Тибета под монгольским сюзеренитетом. В обмен на это возвышение, покровительство и признание от «Владыки Ламы из Сакьи» требовалось освящать или короновать императоров Монголии. Племянник и преемник Владыки Ламы двадцать лет прожил у Кублай-хана и подготовил для монголов письменность, основанную на тибетской.

Эти политические события подготовили почву для установления власти Далай-лам, сам титул которых состоит из двух слов — монгольского и тибетского. Слово далай означает по-монгольски «океан», а тибетское лама по смыслу примерно эквивалентно санскритскому термину «гуру». Таким образом, этот титул можно в широком смысле перевести как гуру, или учитель, чьё могущество и учёность безграничны, подобно океану.

Великий гуру Падмасамбхава

Приближаясь к Гьянгдзе, британские экспедиционные войска под командованием сэра Фрэнсиса Янгхасбенда подошли к ущелью Красного Идола Замбанга. Ущелье получило своё название из-за грубого гротескового изваяния жреца-колдуна Падмасамбхавы, стоящего в самом узком месте ущелья среди валунов и тёмно-красных кустов барбариса[104]. По всему Тибету можно найти изображения этого выдающегося индийского йога, нарисованные или вырезанные на высоких утёсах, в придорожных святилищах, ламаистских храмах и частных домах. Этот жрец-герой — самая романтическая фигура в культуре Тибета, уединённой, изолированной страны гор, ледников и пустынь.

Примерно в 743 году на тибетский трон взошёл Тисрондецан. Ему было всего тринадцать лет, и на его политику сильное влияние оказывала мать, китайская принцесса, приёмная дочь императора и преданная буддистка. В это время священником царской семьи Тибета был индийский монах Сантаракшита. Когда царь выразил желание пригласить какого-нибудь выдающегося буддийского жреца, чтобы основать в стране религиозный орден, Сантаракшита посоветовал ему, если это возможно, прибегнуть к услугам своего зятя, прославленного гуру тантрической школы йогачарьи, который был в то время профессором трансцендентальных дисциплин в крупном университете Наланды. Гуру принял приглашение и прибыл в Тибет в 755 году по китайскому календарю или, согласно тибетским расчётам, чуть раньше. Ныне Падмасамбхава считается основоположником ламаизма, уже отделившегося от индийского буддизма.

Этот могущественный адепт-маг родился в Удьяне, ныне Кафиристан (область в восточном Афганистане), в первые годы VIII столетия. В то время Удьяна славилась своими колдунами, или, как называл их Марко Поло, «торговцами чёрной магией и колдовством». Драгоценный гуру явился в материальный мир чудесным образом. Из небесного будды Амитабхи вырвался луч света и упал на прекрасный лотос, плававший на поверхности озера Дханакоша. В самой середине этого лотоса сидел светящийся ребёнок лет восьми на вид и держал в руке скипетр громовержца Индры.

Рис. ниже: Падмасамбхава. Буддийский святой, основатель ламаизма.


Он был воспитан под покровительством Индрабодхи, царя Удьяны, и приобрёл необыкновенную известность своим знанием заклинаний и колдовства. Он мог управлять всеми адскими духами, привидениями и космическими чудовищами. Не было ничего странного в том, что для обращения наводнённого демонами трансгималайского региона был выбран именно такой маг[105].

Он отобрал двадцать пять учеников для увековечения своих эзотерических традиций, и каждый из них прославился своими способностями творить чудеса, управлять стихиями и переносить своё сознание в отдалённые места. В тибетских письменных свидетельствах, как правило, указывается, что Падмасамбхава оставался в стране приблизительно пять лет, но более вероятно, что в этот период он посещал Тибет по различным поводам.

Гуру Ринпоче (тибет., «Драгоценный Учитель») собрал глав северных государств, которых он обратил в свою веру, дал им подробные указания и воодушевил на сохранение навсегда его доктрин. Он объяснил также, что в священных пещерах по всей этой земле у него спрятаны книги, рукописи и секретные магические надписи. Обстоятельства его смерти неизвестны. Он покинул Тибет чудесным образом, и все были уверены, что он отправился дальше нести просветление другим странам, вероятно, Цейлону или Яве.

Когда маг-учитель закончил своё прощальное обращение, с небес спустилась радуга и окружила его. Появились четыре сверхъестественных существа; затем он взошёл на волшебную колесницу и унёсся в небо в сопровождении процессий дэвов и небесных музыкантов, наполнявших воздух цветами и музыкой. Колесница, похожая на комету, была видна двадцать пять дней и ночей, пока наконец не скрылась за южным горизонтом. С тех пор утверждают, что Драгоценный Гуру время от времени возвращался, чтобы сберечь народы, которые он любил и которым служил. Всякий раз, когда складывалась чрезвычайная ситуация, великий маг незаметно входил в тело какого-нибудь царя, принца или священника, оставаясь в нём до тех пор, пока не минует необходимость, а потом тихо уходил.

В написанном на жёлтой бумаге тексте, восходящем к первой половине тринадцатого века, содержится пространный рассказ о последней беседе Драгоценного Гуру перед его отбытием из Тибета. В этом сообщении утверждается, что Падмасамбхава отправился в страну заходящего солнца, чтобы обратить в веру обитавших там ракшасов (демонов). Когда о его решении уехать стало известно ученикам и новообращённым, царь Тибета и весь его двор приготовились следовать за ним. Царское общество сопровождало великого учителя до самых гор, разделяющих Тибет и Непал, всё время предлагая ему сокровища и упрашивая его остаться в их стране.

В последний день перед своим перемещением Святейший из Удьяны произнёс длинную проповедь, предупреждая своих приверженцев о том, что не существует иного способа избежать страданий и несчастий материального цикла существования, кроме как веруя в учение Владыки Будды и следуя его доктрине. Тибетский вариант этого обращения изобилует странными и незнакомыми выражениями, но многие слова Учителя обнаруживают глубокое мистическое вдохновение, которое он принёс диким обитателям гор «земли Бод».

Приведённые ниже отрывки взяты из прощальной проповеди Владыки Падмы: «Я открыл слово (доктрину) из сострадания. Людям, которые считают меня духом, моё тело более не видно, но я пребываю над вами… Будьте серьёзны и думайте обо мне… Воплотите моё слово в золоте, серебре и драгоценных камнях… Куда бы я, Величайший Владыка, ни явился, там всегда моя величественность. Всякий, кто признаёт это, неизменно встречает меня, Величайшего Владыку… Если ваша вера в моё слово останется неколебимой при приближении смерти, вы получите силу и спасение… Сейчас я ухожу, но всегда буду защищать вас… Мне нет необходимости оставаться, вам всегда поможет моё божественное благословение».

Уносясь ввысь в окружении радуг и поющих духов, святой обернулся достаточно надолго, чтобы обратиться к своим плачущим ученикам ещё раз: «Если вы желаете вечного покоя, держитесь за веру… Вы не можете последовать за мной сейчас, но найдёте меня снова. Так как ныне я готов отправиться в обиталище Богов, то не просите разрешения сопровождать меня на этом пути. Мы снова встретимся навсегда. И вопросам ко мне не будет конца». С этими словами великий гуру улетел[106].

Цонкапа, Лютер Тибета

Аббат Хук[107], описанный госпожой Блаватской как «Лама Иеговы», детально исследовал тибетские легенды, повествующие о рождении и начале жизни адепта-учителя Цонкапы. Как утверждают, этот прославленный религиозный реформатор родился около 1358 года в местности Амдо, являющейся ныне частью китайской провинции Сычуань. Его приёмный отец был простым пастухом, чьё земное богатство состояло из примерно двадцати коз и нескольких длинношерстных коров и быков (т. е. яков). Много лет этот добрый человек и его жена были бездетными и жили в одиночестве в дикой горной глуши. Домом им служил чёрный шатёр, и, пока пастух стерёг пасущихся животных, его жена занималась приготовлением сыра или ткала из длинной шерсти яков грубую ткань.

Однажды эта женщина спустилась в ближайшее ущелье за водой. Внезапно ей стало дурно и она упала без сознания на большой плоский камень, на поверхности которого какой-то древний жрец или пилигрим вырезал священную надпись в честь Будды. Когда женщина пришла в себя, она сразу же поняла, что непорочно зачала дитя от магической формулы, начертанной на камне. В должное время она произвела на свет сына, и пастух дал ему имя Цонкапа по названию горы, рядом с которой их шатёр простоял семь лет.

Как сообщают с глубочайшей убеждённостью, чудесный мальчуган родился с длинной белой бородой. Он имел удивительно величавый вид и был совершенно лишён ребяческих ужимок. В день своего рождения он уже говорил чисто и чётко на языке Амдо и, хоть и не был склонен к многословию, рассуждал на такие серьёзные темы, как происхождение вселенной и судьба человечества. В возрасте трёх лет Цонкапа объявил о своём решении отречься от мира и посвятить себя религиозной жизни. Его мать, полностью одобрившая это решение и убеждённая в том, что её сыну суждено заниматься каким-нибудь святым делом, сама обрила его голову и выбросила длинные гладкие волосы из шатра. Согласно некоторым рассказам, из его волос тотчас же выросло дерево, источавшее тонкий аромат. Это священное дерево Кумбум, которое впоследствии исследовал Хук. На поверхности каждого листочка этого дерева были знак или буква тибетского алфавита.

Ещё будучи маленьким мальчиком, Цонкапа уходил даже от своей семьи и искал уединения в самых диких и безлюдных уголках гор. Там проводил он дни и ночи в молитвах и размышлениях о вечных тайнах жизни. Его посты были частыми и долгими, и дух его был столь благочестив, что он никогда не причинил вреда даже ничтожнейшему насекомому и не ел никакой мясной пищи.

И именно в то время, когда он исповедовал столь строгий аскетизм, и случилось в высшей степени удивительное событие. Путешествовавший по земле Амдо странный лама из «одной из самых дальних областей Запада» попросил приюта у доброго пастуха, жившего в чёрном шатре. Согласно старинным свидетельствам, этот лама из западных областей был примечателен не только своей учёностью, которая выходила за пределы всяческого человеческого разумения, но ещё и своей странной внешностью. У него был огромный нос, а глаза светились сверхъестественным огнём. Цонкапа, покорённый знаниями и святостью необычного гостя, бросился к ногам ламы, умоляя того стать его учителем.

Аббат Хук, чей ум естественно был склонен к христианским теологическим спекуляциям, размышляет об этом таким образом: «Возможно, и нет достаточных оснований полагать, что этим чужестранцем с большущим носом был европеец, один из тех католических миссионеров, которые именно в это время проникали в таких количествах в Верхнюю Азию. Нет ничего удивительного в том, что ламаистские предания сохранили воспоминание об этом европейском лице, тип которого так отличается от азиатских. Пока мы жили у Кунбума, нам не раз доводилось слышать замечания лам относительно своеобразия наших лиц и откровенные высказывания о том, что мы из той же страны, что и учитель Цонкабы (Tsong-Kaba)». Было бы неестественно, если бы добродетельный аббат предположил, что этот западный лама мог с таким же успехом прибыть и из некоторых районов Индии, где также преобладают правильные или орлиные черты лица.

Адепт с крупным носом взял Цонкапу в ученики и, чтобы обеспечить юноше личное руководство, поселился в местности Амдо, где, однако, прожил всего несколько лет. Посвятив ученика в эзотерическую доктрину «самых известных святых Запада», Мастер уселся на скале и заснул, т. е. вошёл в состояние медитации, от которого не пробудился.

Лишившись таким образом Мастера, который, как это особо подчёркивается, посвятил его, Цонкапа решил предпринять путешествие в центральный Тибет, чтобы продолжить изучение таинств буддизма. Он учился в нескольких местах, включая Лхасу, и убедился, что существующие школы остро нуждаются в очищении и преобразовании. В это время секта «красных шапок» занимала доминирующее положение, а её учения были серьёзно извращены. Когда Цонкапа добрался до Лхасы — земли духов — ему явилось лучезарное существо в одеянии из света. Это божественное создание объявило, что молодому реформатору надлежит поселиться в этой округе и здесь осуществить дело его человеческой жизни. Подобрав скромное жилище в наименее посещаемом квартале этого местечка, Цонкапа начал пропаганду своих реформ и вскоре привлёк множество восторженных учеников. Его сторонники стали известны как ламы «жёлтые шапки» (школа галуг), получившие название от головного убора, который они носили.

Живой Будда из секты «красных шапок», естественно, встревожился из-за неразберихи, вызванной новыми учениями, и решил в конце концов вступить в личную полемику с маленьким ламой из Амдо. С приличествующей свитой и большой помпой первосвященник направился к маленькому домишке, бывшим убежищем его соперника. Дверь домика Цонкапы была такой низенькой, что, когда Живой Будда входил в неё, его высокая красная шапка ударилась о перекладину и слетела с головы на пол. Многие восприняли это как предзнаменование. Нимало не смутившись, Живой Будда приступил к тщательно подготовленному толкованию ортодоксальных догматов, но спор обернулся против него из-за весьма комического происшествия.

Знакомые с условиями жизни в трансгималайской высокогорной местности, поймут значение этих подробностей. Дискутируя, аббат «красных щапок» незаметно сунул руку под своё просторное одеяние, силясь раздавить досаждавшее ему мелкое насекомое. Внезапно Цонкапа поднял глаза и напомнил Живому Будде, что, описывая достоинства и преимущества доктрины Будды о непричинении вреда, он в то же самое время пытался уничтожить крошечное живое существо. По какой-то причине это философское замечание попало в цель, и Живой Будда пал ниц у ног Цонкапы и признал его превосходство.

Чем больше несчастный отец Хук писал о тибетском буддизме, тем менее прочным становилось его положение в собственной вере. Наградой, которой он добился, стало вычёркивание его имени из списка миссионеров в Риме, а его книга была включена в «Index Expurgatorius»[108], когда он указал на сходство между ламаистскими обрядами, введёнными Цонкапой, и обрядами, отправляемыми римско-католической церковью. Он был временно отстранён от миссионерской деятельности за избыток рвения и искренность. Ниже приводится одно из типичных утверждений, которые осложнили жизнь этого действовавшего из лучших побуждений лазариста[109]:

«При самом поверхностном рассмотрении реформ и новшеств, введённых Цонкабой в ламаистское богослужение, остаётся только поражаться их сходству с католицизмом. Крест, митра, далматик[110], риза, которые Великие Ламы носят во время своих поездок или когда отправляют какой-нибудь обряд вне храма; служба с двумя хорами, пение псалмов, изгнания нечистой силы, кадило, подвешенное на пяти цепях, которое вы можете открыть или закрыть по желанию; благословения, даваемые ламами простиранием правой руки над головами верующих; чётки, священнический обет безбрачия, духовное уединение, поклонение святым, посты, религиозные процессии, литании, святая вода — всё это похоже у буддистов и у нас. Ну что, можно ли утверждать, что у этого сходства христианский источник? Мы думаем, да. Мы действительно не обнаружили ни в традициях, ни в памятниках страны никаких несомненных доказательств их заимствования, однако есть полное основание выдвинуть предположения, обладающие всеми признаками явного правдоподобия».

Цонкапа дожил до всеобщего одобрения народом его реформ и нововведений. В 1409 году он основал монастырь Ганден (Гадэн) примерно в тридцати милях от Лхасы и стал первым настоятелем этой большой обители.

Он написал, перевёл и собрал множество религиозных текстов, преобразовал ритуалы более старых сект, сделав особый упор на мистическом содержании, наложил строгие ограничения на колдовские ритуалы, которые практиковала секта бон, и выступил поборником строгого соблюдения обычаев, включая пост, длительные периоды уединения для развития духовных способностей и высокий уровень личных моральных качеств для духовенства. Его называли Лютером ламаизма. О его личной жизни, как ни странно, известно очень мало, хотя его личность окружена обычными фантастическими легендами, коими ламаистские писатели вечно украшают своих святых. Почти в конце жизни Цонкапа выбрал своими преемниками двух достигших наибольших успехов учеников. Он покинул этот бренный мир в 1419 году от рождества Христова и, по утверждению своих последователей, достиг нирваны. Его канонизировали. Члены его секты возносят ему молитвы, а современные тибетцы почти повсеместно поклоняются изваяниям и картинам, которые изображают его сидящим в высокой желтой шапке в той же позе, что и Будда.

В монастыре Ганден есть изысканно украшенное, похожее на мавзолей сооружение из малахита и мрамора. Под золотой крышей этой усыпальницы находится гробница Цонкапы с коническим чортеном, изготовленным, по слухам, из чистого золота. Внутри этой мерцающей раки находится завёрнутое в большое количество полос из тонкой ткани, с написанными на них слогами дхарани[111], набальзамированное тело великого реформатора в сидячем положении[112].

От господина С. Чандрадаса мы узнали, что в монастыре Ганден и по сей день существует коллегия, занимающаяся учениями эзотерического и мистического буддизма. Здесь же секретнейшие философские доктрины Мастера сообщаются в процессе тщательно разработанных церемоний посвящения.

Некоторые почитают Цонкапу как автора нынешней ламаистской доктрины перевоплощающихся настоятелей монастыря. Согласно этому учению, преемников усопших первосвященников не выбирают и не назначают. Каждый из них, покинув своё физическое тело, немедленно рождается снова. Это счастливое событие обнаруживают по приметам и чудесам. После этого перевоплотившегося ламу забирают в его монастырь, обставляя это соответствующими ритуалами, и он продолжает править.

Жэцун Миларепа, великий тибетский мистик

Мы признательны доктору У.Й. Эванс-Вентцу за предоставление учёным английского перевода «Жэцун-Кахбум»[113], подготовленного последним ламой Казн Дава-Самдупом. «Жэцун-Кахбум» — это биографический рассказ о жизни и духовных свершениях великого гуру Кагьюдпа (Линии четырёх передач), Миларепы. Жэцун Миларепа был самым знаменитым из тибетских апостолов школы Махамудры, которая добралась до Тибета из Индии через Непал и Китай примерно за сто лет до пришествия Падмасамбхавы. Миларепа был четвёртым из человеческих гуру, происходящих от божественного Гуру, небесного будды Ваджрадхары, «Держателя Духовной Молнии».

В наши задачи не входит подробное рассмотрение эпизодов из жизни Миларепы. Желающим получить эту информацию рекомендуем обратиться к произведениям доктора Уолтера Эванс-Вентца и доктора Лоуренса Уодделла.

Великий йог родился в 1052 году «под благоприятной звездой» близ границы между Тибетом и Непалом. Начало жизни мудреца было омрачено многочисленными несчастьями. Его отец умер, когда ему было около семи лет, а дядя со стороны отца незаконно завладел большим наследством, предназначавшимся Миларепе, его матери и сестре.

Воодушевляемый ненавистью матери к её обидчикам, Миларепа на некоторое время целиком отдался чёрной магии и колдовству, направленных против жестоких и бесчестных собственных родственников. Впоследствии, однако, он отказался от привлечения всех злых сил, раскаялся в использовании чёрной магии и присоединился к святому учителю, гуру Марпе[114], известному как «Переводчик».

Марпа, путешествуя по Индии, собирал редкие рукописи по тантрической йоге, которые он переводил на тибетский язык. Под мудрым и мягким руководством Марпы после некоторого умственного сопротивления Миларепа всецело посвятил себя святой дхарме — пути освобождения — и достиг нирваны. Он вошёл в свою последнюю самадхи и ушёл из этого мира на сорок восьмом году жизни, достигнув возраста Владыки Будды. Как утверждают, непосредственной причиной смерти был съеденный им отравленный творог. Миларепа оставил после себя большое количество гимнов и священных поэм, многократно изданных на тибетском языке.

Миларепа.


Миларепа удовлетворяет всем требованиям восточного адептства. Его рождение сопровождалось чрезвычайными обстоятельствами. Он упражнялся в дисциплинах тантрической йоги, приобретя множество оккультных способностей. Он прошёл посвящение у гуру Марпы с соблюдением эзотерических обрядов и заслужил себе место в апостолическом ряду Каргьюпты. Он добился внутреннего созерцания вечной истины, проповедовал, творил чудеса и собрал вокруг себя учеников. Он достиг освобождения, и его смерть сопровождалась доказательствами его божественного статуса. Во время кремации тела в дыму и пламени погребального костра появились небесные создания, и его останки приобрели чудотворные свойства.

История, рассказанная о Миларепе Саратом Чандрадасом[115], и, вероятно, взятая им из «Лубум» — собрания тибетских религиозных трактатов, свидетельствует о приписываемых Миларепе сверхъестественных силах.

Однажды, когда мудрец направлялся в Лхасу в сопровождении самодовольного ученика, Миларепа решил сделать ему соответствующее внушение. Он приказал своему воспитаннику по имени Рачунг-па принести ему пару старых рогов яка, валявшихся на земле у дороги. Рачунг-па не подчинился, потому что не усмотрел никакой пользы в собирании рогов, и решил, что его Мастер впал в старческое слабоумие и переполнен детскими капризами. Миларепа сам подобрал рога, заявив, что они рано или поздно пригодятся. Вскоре после этого путешественников застигла сильнейшая буря с градом, и им негде было укрыться от неё. Рачунг-па прикрыл голову краем одежды и сидел на земле, дрожа под жестокими ударами градин, пока буря не улеглась. Тогда он принялся искать своего ламу, но того нигде не было видно. Вскоре он услышал голос и, опустив глаза, увидел Миларепу, удобно сидящего в одном из рогов яка. «Если сын не уступает отцу, — сказал святой, — то пусть усядется в другом роге». Рачунг-па был основательно посрамлен, ибо рог был слишком мал, чтобы послужить ему даже в качестве шапки.

Эпическая поэма о Гэсэр-хане

Хотя тибетская литература и является преимущественно религиозной, но в ней есть несколько циклов героических мифов, которые весьма обстоятельно раскрывают культурную традицию народов алтайско-гималайской зоны. Эти полуисторические саги имеют большое значение не только как письменные свидетельства старых времён, но и как завуалированные описания эзотерических институтов, систем и ритуалов Северной Азии.

У жителей Тибета нет категории литературных произведений, аналогичной западной беллетристике; они на самом деле не признают идею рассказов, написанных просто для развлечения. Они относятся к западному роману как к чему-то надуманному: «Если это неправда, то и читать незачем».

В большинстве случаев тибетцы просто отказываются расплачиваться за западный прогресс. Они воспримут извне только те предметы потребления и удобства, которые можно приспособить, никоим образом не нарушив и не изменив традиционного образа жизни. Так они сочетают самые абстрактные метафизические доктрины с весьма материалистическим реализмом, но этот самый реализм легко и естественно переходит в сложную и запутанную фантазию.

Для тибетского ума Гэсэр из Линга — одновременно человек и персонификация. Нет никаких сомнений в том, что он действительно жил около тысячи двухсот лет назад, что он всё ещё живёт в райской стране и что снова явится, чтобы очистить Лхасу от морального разложения и продажности вконец испорченного жречества.

Неясно, где был создан цикл о Гэсэре — в Тибете или в Монголии. Барды обоих народов претендуют на него как на свою собственность. Сами же поэмы, кажется, говорят в пользу тибетцев, и попытки интерпретации вымышленной географии повествований подтверждают, по крайней мере частично, этот вывод. Такие великие эпосы как «Илиада», «Рамаяна», «Сага о Сигурде»[116] и «Гэсэр-хан» удивительно схожи по построению и последовательности развития сюжета и наводят на мысль о том, что сходство отнюдь не случайно. Некоторые высказывали предположение о том, что в цикле о Гэсэре можно обнаружить влияние древней Греции или Рима. Даже имя героя напоминает латинский титул цезаря.

Известно, что существуют две различные формы легенд о Гэсэр-хане: тибетская и монгольская. Несмотря на то что основная сюжетная линия почти одна и та же, хватает и различий, главным образом психологических, свидетельствующих о том, что в основе каждого варианта лежит старинная традиция. К сожалению, весь цикл ещё не переведён на английский язык, и задача сбора материала из национальных источников сопряжена с почти непреодолимыми трудностями. Сомнительно, чтобы весь эпос принадлежал какому-нибудь одному тибетскому или монгольскому барду. Декламацию поэм о Гэсэре можно точнее всего охарактеризовать как бесконечную. Для пересказа одного коротенького эпизода может потребоваться несколько недель. Это объясняется в высшей степени традиционной манерой искусно включать мельчайший фрагмент сюжета в сложную структуру мистических, религиозных, философских и символических размышлений.

Госпожа Александра Дэвид-Нил при содействии ламы Йонгдена предоставила нам великолепное краткое изложение тибетской версии под названием «Сверхчеловеческое бытие Гэсэра из Линга». Готовя свой сборник легенд, она воспользовалась редкими рукописями и неделями слушала туземных поэтов. Насколько ей удалось узнать, никакого печатного варианта тибетской поэмы о легендарных событиях с участием Гэсэра не существует. Она отмечает, что расспросы образованных тибетцев, включая нынешнего царя Линга, не выявили никаких признаков того или указаний на то, что это произведение существует в напечатанном виде. Сэр Чарлз Белл, много лет бывший британским политическим представителем в Тибете, после тщательных расспросов в Лхасе утверждал со всей определённостью, что легенду о Гэсэр-хане никогда не печатали и что даже рукописи чрезвычайно редки.

Печатный вариант монгольской легенды о Гэсэре появился в Пекине в 1716 году во времена правления и по повелению императора Канси. В 1836 году один из членов Императорской академии наук в Санкт-Петербурге, Исаак Якоб Шмидт, был уполномочен подготовить новое издание более раннего текста на монгольском языке, а спустя три года вышел в свет немецкий перевод под заглавием «Die Thaten Bogoda Gesar Chan’s». Анализируя текст, профессор Шмидт также полагал, что эта легенда была тибетского происхождения. В основу английского текста, опубликованного Идой Цейтлин в 1927 году под названием «Gessar Khan», был положен монгольский вариант героического сказания. В этой работе воздаётся должное и так называемому «Малому Гэсэру», переведённому с калмыцкого оригинала и изданному в Риге в 1804 году.

Хотя и принято считать Гэсэр-хана мифологическим героем, всё же представляется правдоподобным, что он жил и действовал в VII или VIII веке христианской эры, вероятно, в то самое время, когда Тибет попытался добиться признания в качестве мировой державы. Народы этой ныне уединённой и слабой страны завоевали значительную часть Китая и даже послали экспедицию в Персию. Для наших целей историчность повествования не имеет существенного значения; нас занимает главным образом его место в литературе по традиции Адептов. Как и «Артуров цикл» и легенды о Карле Великом и Роланде, эпическая поэма о Гэсэре представляет собой слегка завуалированный рассказ о посвящённом царе-жреце. Он — воин-адепт, который должен покорить мир и поставить его под знамёна Шамбалы.

Как чародей Мерлин сыграл важнейшую роль в пришествии короля Артура и был его духовным наставником, так и в легенде о Гэсэре один из величайших азиатских адептов, гуру Ринпоче Угьен Пема Джунгнес, является руководителем и духовным советником. Этот Драгоценный Духовный Мастер уже знаком нам под своим санскритским именем Падмасамбхава. В нескольких частях легенды о Гэсэре царь-герой является лишь как тулпа (tulpa), то есть ментальный фантом, созданный «волей и йогой». В других местах Гэсэр приобретает атрибуты тулку (tulku). В тибетском трансцендентализме тулку — это эманация, или аватара, божества. Эта эманация может облекаться в плоть и рождаться, но сама духовная сущность пребывает отдельно от своей облёкшейся в материальную форму личности.

Нет необходимости далее продолжать рассуждения, чтобы метафизическое значение этой легенды стало очевидным. Как в тибетском, так и в монгольском вариантах Гэсэр являет собой олицетворение, проекцию или фантом одного из бодхисаттв, просветлённых Владык Сострадания, которые принимают на себя функции иллюзорной материи ради спасения человечества.

Оказывается, в тот период, когда создавалась сага о Гэсэре, Падмасамбхава уже уехал из Тибета и поселился на медно-красной горе Ланка (Цейлон). Он общался с героем-царём Линга посредством магической проекции, являясь ему в видениях и снах. Из этого обстоятельства можно сделать вывод, что Падмасамбхава был включён в легенду после VIII столетия. Ниоткуда не следует, что эпопея о Гэсэре из Линга относится к буддийскому периоду в Тибете. Предания могут быть гораздо старше и, возможно, принадлежат к псевдоисторическим фантазиям бон-по, местным религиозным таинствам этой Запретной земли.

Нет необходимости выяснять здесь различные подробности легенды о Гэсэре. Достаточно указать, что и в монгольской и в тибетской версиях герой вырисовывается как защитник веры, покровитель слабых и мститель за обиженных. Он — трансгималайский Лоэнгрин, блестящий персонаж, личным символом которого была стрела. Как рыцарь Лебедя был посланцем мистического братства Монсальват и служителем священного Грааля, так и Гэсэр-хан выступает в роли эмиссара тайного братства мистерий Калачакра[117], прославленного в Чанг Шамбале. Подобно египетскому Гору, он является истребителем зла и в воображении почитающих его наций обладает многими из атрибутов Майтрейи Будды — грядущего Мессии.

Гэсэр-хан вступит в Лхасу во главе своих армий и очистит ламаистские доктрины и храмы. Он прогонит менял из святилищ и восстановит Блистательную Доктрину. Одновременно он изгонит чужеземцев из страны, и под его правлением Тибет победоносно возвысится и добьётся превосходства среди народов мира. Те, кто сражались с ним в былые времена, его доблестные генералы и преданные сторонники, дожидаются в Раю, чтобы снова родиться вместе с ним. Его возвращение обещано древними оракулами, пророчествами и предзнаменованиями; и сегодня по всей Северной Азии крепнет вера в то, что его пришествие близко.

Подобно большинству героев различных культур, Гэсэр-хан одерживал победы над своими противниками, многие из которых были демонами в различных обличьях, при помощи магических сил, ассоциирующихся с эзотерическими ритуалами школ тантры и калачакры. Герой был непорочно зачат вследствие того, что его мать выпила святой воды из чаши жёлтого жадеита, украшенной восемью подходящими эмблемами буддизма. Благовещение сопровождалось чудесными знамениями и явлением представительного собрания божеств. Гэсэр родился с тремя глазами, но из-за того, что один из них — в центре лба — вызывал чрезвычайное изумление и толки, его мать закрыла его нажатием большого пальца. Однако осталась крошечная, похожая на веко, отметинка, по которой героя могли узнать те, кто умел внимательно смотреть.

Как обычно в таких историях, злобный и завистливый принц пытался убить младенца из страха, что божественный ребёнок когда-нибудь узурпирует его царство. Но, кроме того, в Гэсэре заключено и некоторое противоречие, почти всегда присутствующее в герое какой-либо культуры. Несмотря на своё божественное происхождение, на то, что ему суждено было исполнить миссию мирового масштаба, и то, что он был наделён замечательным магическим даром, он пережил множество несчастий, предотвратить которые не мог и полагался лишь на мудрость гуру-колдуна Падмасамбхавы, в самых критических ситуациях следуя его указаниям. Как и у Зигфрида из «Дома Нибелунгов», его неверная жена забыла о нём на короткое время, и кое-какие из его дел прошли благополучно.

Народный герой всегда уязвим, но в конечном счёте побеждает, и Гэсэр не является исключением из общего правила. Он одолевает великанов, деспотов и сверхъестественных чудовищ, но его особый дар вызывать к жизни призраки, чтобы те исполняли его приказы, обнаруживает явно азиатский образец колдовских ритуалов. В камском варианте легенды Гэсэр умер не от руки смертного, а, исполнив своё предназначение, воспользовался высшими секретами калачакры, чтобы осуществить мгновенное растворение собственного тела. Во время медитации он и четверо его сподвижников, судьбы которых были связаны с его судьбой, произнесли тайные слова власти и исчезли, оставив после себя только мантии в кругах сияющего света.

Само собой разумеется, что Гэсэр-хан является типичным образцом царя-адепта. Его история — это «история власти»; даже рассказать её вслух значит вызвать призрак самого Гэсэра. Как Пифагор во время лечения декламировал больным строки из «Илиады», так и песни из эпической поэмы о Гэсэре превращаются в защитные стены. Путники, пробирающиеся через наводнённые разбойниками места, читают нараспев стихи, уверенные, что никакие враги не потревожат их, пока они поют о герое мира. В этот тибетский эпос включено множество глубочайших секретов азиатского эзотеризма. Прискорбно, что госпожа Дэвид-Нил не сочла целесообразным включить в свой перевод философские аспекты легенды, но, как она указала, это произведение в законченном виде было бы таким длинным и сложным, что обескуражило бы даже самого восторженного редактора.

Хотя было бы несправедливо утверждать, что в истории Гэсэр-хана заключён ключ к разгадке тайны Шамбалы, всё же не вызывает сомнения, что между двумя направлениями традиции существует внутренняя связь. Покойный Николай Рерих указывал, что легендарная личность Гэсэр-хана стоит в одном ряду с личностью Кулика Манджушри Кирти, адепта-правителя Чанг Шамбалы. Профессор Рерих пишет: «В Тибете нам представился случай убедиться в правдивости этой легенды. Нам рассказали о дворце Гэсэр-хана в Каме, где собраны мечи его воинства, служащие балками для его дворца… Гэсэр-хан вооружен стрелами грома, а предназначенная для этого армия готова вот-вот выступить из священной земли ради спасения человечества»[118].

Чанг Шамбала, Священный Город

Никакое исследование эзотерической Иерархии не было бы завершённым без обсуждения той таинственной Страны Покоя, случайные упоминания о которой встречаются в книгах, описывающих Тибет.

Мы не можем полностью присоединиться к энтузиазму Николая Рериха, который ссылается на Чанг Шамбалу в своих книгах «Сердце Азии» и «Шамбала», как если бы название этого царства Адептов было на устах у всех лам и шаманов от Туркестана до Пекина.

Менее эмоциональные учёные высказываются в поддержку вывода о том, что Шамбала упоминается только в относительно редких случаях и вызывает некоторые затруднения даже у тибетского ума. Безусловно, её высоко чтут, как и тайные и священные места, упоминаемые в других восточных священных писаниях и комментариях.

Вполне возможно, что профессор Рерих сталкивался с учёными монахами, которые имели представление об эзотерической империи, но не менее вероятно и то, что он общался с другими, менее знающими ламами и мирянами, чьё воображение значительно превышало их эрудицию. Да простится нам также и предположение о том, что Чанг Шамбала оказалась очень полезной в политическом колдовстве, которым заслуженно славится тибетская дипломатия.

В стране, где господствует вера в чудесное и распространены предсказания, касающиеся грядущих воплощений небесных бодхисаттв, легенды создаются и разлетаются легко и быстро и приводят к заключениям, производящим глубокое впечатление на несведущих, особенно на тех жителей Запада, для которых Тибет является синонимом эзотеризма.

Мы не собираемся дискредитировать тайны Чанг Шамбалы, нам просто хотелось бы отметить, что большинство лам Лхасы так же мало знают о царстве Адептов и слабо представляют его себе, как и заморские белокожие скептики. В головы непосвящённых естественно приходит вопрос: является ли Шамбала реальной страной, расположенной в наши дни к северу от Тибета, или это место существовало в далёком прошлом и сохранилось только в виде легенды? Согласно Эмилю Шлагинтвайту, мистическая система йогических дисциплин, называемая калачакрой (санскр., «колесо времени»), по сообщениям, возникла в вымышленной стране Шамбале (Тибет, Деджунг), источнике и колыбели всяческого счастья.

Более ста лет тому назад таинственный европейский учёный Ксомаде Кёрёши пытался вычислить местонахождение земной Шамбалы. Он считал, что эта страна лежит за Сырдарьёй (Яксартом) между 45° и 50° северной широты. В различных своих работах Ксома подчёркивал, что, согласно северным мистическим верованиям, следующее духовное откровение, которое должно прийти на смену современному буддизму, ожидается из Шамбалы. Николай Рерих кратко передаёт этот рассказ в своей книге «Алтай — Гималаи». Несмотря на то что Ксома де Кёрёши был безусловно убеждён в этом, у нас не слишком много доказательств из тибетских источников, говорящих в пользу многих из таких заключений.

Ринчен Лахмо в книге «Мы, тибетцы» предлагает краткое изложение традиции с точки зрения тибетского интеллектуала: «Чуждые религии будут постепенно побеждать буддизм, пока Шамбала, великое государство к северу от Тибета, не возьмётся за оружие и не восстановит Веру во всём мире. Это было открыто Опаме, медитировавшему во время своего второго воплощения, то есть около двух столетий назад. Насколько я понимаю из слов моих тибетских друзей, ниоткуда не следует, что неизвестная нашей географии Шамбала обязательно существует в виде некоего места в материальном мире, хоть она и опоясана стенами из чистой меди. Вот из таких мистических царств, недоступных пониманию обычного ума, но легко принимаемых на веру тибетским мистицизмом или нашим современным спиритуализмом, возможно, и являлись ангелы Монса[119]».

Японский буддийский монах Экай Кавагути, проживший в Тибете около трёх лет и составивший захватывающий отчёт о своих приключениях, собрал некоторые мнения относительно Шамбалы. Преподобный Кавагути считал, что лама «жёлтой секты» придумал или переработал легенду о мифической Стране Севера. Тот же самый лама «поместил» Чанг Шамбалу в районе Кашмира и проповедовал о том, что в этих краях появится могущественный принц, который завоюет мир и обратит его в буддизм. Поговаривали также и о том, что сибирский лама Дорджиев с виртуозным мастерством воспользовался этим предсказанием как средством усиления российского влияния в Тибете. Он объявил, что Россия и является той самой Чанг Шамбалой из старинных пророчеств[120].

Средний житель Запада не слишком сведущ в трансгималайской географии, но Кашмир находится к югу от Тибета, а Чанг Шамбала, как утверждают со всей определённостью, лежит к северу от него, и слово чанг означает «север». Попытки переместить царство Адептов в какое-нибудь глухое место в необъятных просторах Сибири успеха практически не имели. Несмотря на существование веры в то, что Гэсэр-хан, герой тибетской культуры, заново родится в Чанг Шамбале, было бы ошибкой считать, что упоминания о Шамбале составляют неотъемлемую часть эпической поэмы о Гэсэре. Многое указывает на более позднюю ассоциацию, возникшую в воображении народных масс[121].

Хотя принято считать, что предание о Шамбале создано в Индии и представляет собой алтайско-гималайскую разновидность таинственной индусской Кайласы, эти предположения не строятся с полной достоверностью, как и не приводят ни к каким несомненным фактам. Равновероятно, что Чанг Шамбала была унаследована от бон-по наряду со многими другими тщательно выстроенными спекуляциями и доктринами. Возможно, этот Северный Рай был переделан, или преобразован, из материала, принадлежавшего примитивной вере диких горных племён.

Внешнюю сторону ортодоксального ламаизма возмущали различные религиозные движения почти так же, как ереси и секты усложняют разногласия западной теологии. Мы не вправе порицать азиата за мечты об утопии в переводе на язык его потребностей, в то время как сами, измученные собственными проблемами, черпаем утешение и вдохновение в грёзах о Шангрила[122].

Сэр Томас Мор едва закончил свою «Утопию», а серьёзные люди уже обсуждали целесообразность снаряжения экспедиции на поиски призрачного государства лорда-канцлера. Пребывающие в состоянии сосредоточения ламы, размышляющие о тайнах своей веры, легко могли бы поверить, что перенеслись в некую эфирную сферу, где боги по-прежнему прогуливаются с людьми. Мы можем стать весьма педантичными в своих мистических спекуляциях, а многочисленные рассказы о Шамбале, передаваемые как фантастические, на самом деле остаются всего лишь тонкими субстанциями мечты. Шамбала эзотерической традиции столь же мало известна ламам, сколь и учёным Европы и Америки. Мы имеем дело с трудным случаем, подразумевающим внефизические измерения, как философские, так и географические.

Госпожа Блаватская настойчиво утверждает, что Западный Рай, или Западные Небеса, Амитабхи совсем не вымышленное место, находящееся в трансцендентальном пространстве; это реальная местность в горах Азии, точнее, место, окружённое пустыней в горах. Это резиденция тех Мастеров эзотерической мудрости, которые достигли уровня лоханов и анагаминов (адептов). Она называется западной просто из географических соображений; и «великое кольцо Железных Гор», которое окружает авичи (ад), и семь лок (обителей), опоясывающих Западный Рай, являются очень точными изображениями местностей и объектов, хорошо известных восточному человеку, изучающему оккультизм[123].

Здесь, как и в различных текстах, Западный Рай и Северная Страна Покоя оказываются тождественными по смыслу. В «Китайском буддизме» преподобного Джозефа Эдкинса, цитирующего в свою очередь китайского автора Сянь Цзяня (San-Kian-yi-su), читаем следующее:

«Бодхидхарма принёс из Западного Царства Небесного (Шамбалы) "Печать Истины" (истинное доказательство) и открыл источник размышлений на Востоке. Он прямо указал на сердце и природу Будды, покончил с паразитическим и чуждым развитием на основе книжных представлений и основал таким образом Цзун-мэн, или эзотерическую ветвь системы, содержащую традицию сердца Будды».

Ходят упорные слухи, что Бодхидхарма, прославленный патриарх дзэн, достиг Шамбалы, но здесь эта страна адептов прямо отождествляется с Западным Раем школ махаяны.

Некоторые из современных писателей, упоминавших Шамбалу, не скрывают своего чувства благодарности книгам Николая Рериха. Несколько лет назад таши-лама, духовный глава тибетской теократии, бежал из Ташилхунпо и нашёл убежище в Китае. Его отъезд был вызван политическими волнениями в стране. «Согласно пророчеству, — утверждает Констанс Бридж, — это знак приближения эры Шамбалы. Для мистиков Центральной Азии таши-ламы священны и неприкосновенны. Они — великие представители Калачакры, йоги использования высших энергий. Существует убеждение, что таши-лама во время своего таинственного бегства посетил землю Шамбалы, в которую имеет доступ. Непосвящённым не может быть известно её точное местонахождение, но в трудах мистиков многих стран её координаты указываются символически»[124].

Тот же автор высказала в общих чертах предположение о том, что в восточных письменных источниках содержится намёк на нахождение Шамбалы в районе Каракорума. Эти горы лежат к северу от Индии и к югу от озера Балхаш. Между этой областью и озером Байкал расположена Танну Тува, советская автономная республика. Рассматриваемая зона имеет колоссальные размеры, простираясь примерно от 70° до 110° восточной долготы и от 30° до 60° северной широты. Большая часть этого региона почти не исследована.

Хотя блистающая цитадель Шамбалы, возможно, и стоит на самом дальнем пике севера, истинный смысл священного города или философского государства, которым правит Кулика Манджушри Кирти (Ригден Джапо), адепт-повелитель Колеса Времени, заключается в том, что на самом деле это духовное «надгосударство», а Чанг Шамбала — прекрасная столица невидимого правительства Земли. Это невидимая страна, населённая расой героев, которые поднялись над повседневными делами смертных и отправились в путешествие по Красной Дороге Севера.

Тибетцы верят, что северное сияние излучается с бастионов Шамбалы. Этим они хотят дать понять, что Страну Блаженных поймут те, кому известен истинный смысл полярного сияния и магнитных токов нашей планеты. Мастера тантрической школы йоги разбираются в том, какие нервы человеческого тела являются путями севера. Овладев эзотерическими доктринами калачакры, они знают, что Атман есть Совершенный Адепт. Именно Вечное «Я» правит сновидением о времени и пространстве со сверкающей башни Чанг Шамбалы.

Путь к трону Ригден Джапо, Адепта Шамбалы и будущего Царя Мира, проходит внутрь и вверх вдоль узкого проводящего пути внутреннего дыхания. Только мистик, знакомый с древней мудростью, может полностью постичь Шамбалу разума, открываемую путём внутреннего переживания сознания.

Мир связан планом и целью, недоступными суждению среднего человека. Адепты, посвящённые и ученики тайных школ, даже находящиеся в разных местах, — все составляют часть империи мудрецов, являющихся слугами Генералиссимуса Мира. Этот Генералиссимус, названный так примерно триста лет назад писателем-розенкрейцером Джоном Хейдоном, является иерофантом обрядов Шамбалы. Его долг — связывать воедино империю святых и мудрецов и готовить тот день, когда правитель Философской Империи станет царём всего мира.

Возможно, его пришествие не за горами, ибо говорят, что на знамёнах Шамбалы царь изображён спустившим одну ногу с трона-лотоса и твёрдо ступившим ею на высокую землю Химават. Всадники Шамбалы скачут по воздуху, неся послания Царя Царей. Внизу на широких равнинах армии света и тьмы сражаются за верховную власть. Доведённые до отчаяния люди устремляют свои взоры на холмы, откуда придёт к ним помощь. Человечество ждёт исполнения обещания Царя Царей. Милосердный, всесострадательный Майтрейя пристально смотрит вниз со своего позолоченого трона. Внезапно в воздухе проносится стрела, инкрустированная бирюзой и украшенная перьями небесных птиц. Эта стрела — знак Гэсэр-хану, северному царю-воителю. Крылатые кони несут мольбы к престолу Ригдена Джапо. Знамёна Шамбалы развёрнуты. Огромные барабаны грохочут во всех семи цитаделях Азии.

Всё это символизм, миф и легенда, старинные предсказания и новые пророчества, но в каждой сказке есть доля правды. Адепты, посвящённые и эзотерические школы охраняют Колесо Времени. Колесо поворачивается; люди слушают Доктрину, и в день «Будь С Нами» великая школа вернётся в мир, восстановив преемственность священников-философов-царей, которые по праву помазанников божьих и по воле божьей являются естественными правителями человечества.


Книга третья: МУДРЕЦЫ КИТАЯ

Введение

Обширная территория Китая, его громадное население и долгая история культуры, соединившись, создали богатую и изменчивую традицию. Срединное Царство было миром для самого себя, и, хотя на него оказывали влияние иностранные идеи и доктрины, эта интересная и романтическая страна породила искусства и науки, религии и философии, профессии и ремёсла, присущие только ей одной. Китай впитал расовые и культурные системы и, как упорный алхимик, превратил всё, что было некитайским, в то, что останется китайским навечно. Поэтому было бы разумным допустить, что Великий Китай не испытывал недостатка в тех отраслях знаний, с помощью которых другие нации и народы развили свои познания относительно внутренней жизни человека. Мы знаем, что так называемые эзотерические[208] искусства и науки были известны в Китае с древнейших времён. У этого народа были каббалистика[209], астрология, нумерология, алхимия, френология[210], спиритизм и демонология. Их древние писания полны советов и намёков, касающихся тайных упражнений души и тела, предназначенных для развития внечувственного восприятия и духовного потенциала человека.

Было бы просто невероятно, если бы в этой стране не возникло то, что мы называем традицией Адептов, или она хоть сколько-нибудь расходилась по существу с аналогичными учениями, обнаруживаемыми в других уголках цивилизованного мира.

К сожалению, китайский язык был той преградой, преодолеть которую могли очень немногие западные учёные. Такие учёные по большей части не воспринимали мистические обертоны китайской мысли и игнорировали труды и памятники, относящиеся к предмету нашего исследования. Несмотря на это прискорбное обстоятельство, имеется достаточно данных, подтверждающих главное предположение о том, что китайцы действительно верили в реальность неких высших человеческих существ, усовершенствовавших человеческую природу благодаря знанию божественных искусств. Эти существа были способны общаться с созданиями небесных сфер. Они могли возвещать грядущие события, лечить больных, исцелять прокажённых и даже воскрешать мёртвых. Во всяком случае, они претендовали на причастность к тайной части знаний, доступной только тем, кто прошёл обучение у компетентных учителей и стал учеником мастеров или мудрецов, удалившихся от мира и отказавшихся от собственности и честолюбия. Следовательно, мудрецы Китая по существу тождественны праведникам Индии, и их наставления соответствовали принципам и практике индийских гуру[211] и других почитаемых аскетов.

В Китае, как и в других регионах, сложная символическая структура раскрывалась постепенно. Жизнеописания мудрецов были окутаны аллегориями и легендами, которые ясно указывали знатокам на наличие тайного учения, точно передаваемого из поколения в поколение. Как и у других наций, здесь существовало множество уровней и градаций учёных, учителей и философов, так что знания в Китае были в высшей степени разносторонними.

Мистические искусства привлекали лишь людей определённого класса или типа, а главных представителей китайской эзотерической традиции считали существами, отличными от обычных смертных. То же самое можно сказать и о Египте, Греции и Персии.

Одним из наиболее убедительных доказательств существования традиции Адептов в Китае является раннее возникновение тайных религиозных и философских обществ, напоминавших Элевсинии[212] в Греции и ритуалы, связанные с культом Озириса[213] в Египте. Эти китайские братства приняли основную символику даосизма, конфуцианства и буддизма и выткали из него роскошный гобелен обрядовых процедур.

Кандидаты проходили посвящение, принимая на себя обязательства и получая наставления образом, принятым в школах мистерий классической древности. Китайский посвящённый, как и его западный собрат, отдавал все силы совершенствованию не только своего внутреннего мира, но и внутреннего мира своего ближнего, а также реформированию общества и восстановлению Золотого Века.

Китайские адепты увековечены в летописях народа под названиями духов, «сказочного народца» и других мифических существ. В Китае нет недостатка в пьесах-мистериях, духовных постановках, метафизических драмах и магических зрелищах. Проникшие в сферу китайской мысли иностранные веяния — буддийские, христианские, мусульманские, персидские и еврейские — были приняты без серьёзной борьбы или несогласия. Основному источнику знания ничто не угрожало и ничто его не возмущало, а сложная мифология Китая продолжала маскировать древние науки. Близкое знакомство с китайскими памятниками литературы и искусства полностью подтверждает основную посылку. Этот народ действительно знал таинственную науку наук, в совершенстве владея которой человек может преступить собственную смерть и занять место среди бессмертных.

У тайных обществ средневековой Европы, особенно у возникших после протестантской Реформации, были твёрдые социальные и политические программы. То же самое относится и к Китаю. Уже во времена Конфуция мудрецы представляли себе совершенную человеческую цивилизацию, философское государство. Они верили в то, что иерархия просвещённых человеческих существ, выступавших в качестве посредников между богами и обыкновенными смертными, непрерывно трудилась — с божественного разрешения и одобрения, чтобы добиться полного обновления общества.

Философские школы являли собой микрокосмы, или миниатюры, демонстрирующие достижимость блаженного состояния, которым в конце концов непременно будут наслаждаться все люди. Следовательно, китайские мудрецы принадлежат к ордену строителей, ибо они тоже возводили свой вечный дом не под аккомпанемент голосов рабочих и стук молотков.

Мы попытались указать на некоторые наиболее очевидные ориентиры этого китайского франкмасонства, этой ассоциации мудрецов, сходившихся на тайный совет и бывших некоронованными правителями философской империи. Мы искренне надеемся, что исходное предположение, высказанное нами в этом предисловии, будет достаточно подкреплено изложенным далее материалом.

Мэнли Палмер Холл

Лос-Анджелес, Калифорния. 1957 г.

Мудрецы Китая

У китайцев, как и у других высокоцивилизованных народов древности, существовала сложная и чрезвычайно многообразная религиозно-философская структура доктрин и идей. Их интеллектуалы были разделены на несколько строго определённых групп. Их моральные, этические и мистические убеждения покоились на великой триаде почитаемых наставников: Лао-цзы, Конфуция и Будды. Обычно они включаются в список учителей мира или величайших благодетелей человечества и почитаются далеко за пределами их наций и рас. Они были поистине божественными людьми, а их миссия и служение сопровождались знамениями и сверхъестественными явлениями. О каждом из них слагались замысловатые легенды и каждого считали основателем существенно важной религии или доктрины, с которой его имя оказывалось связанным навеки. Их поведение становилось примером для всех, кто стремился к самосовершенствованию. Их слова благоговейно хранили как откровения священного писания, а основанные ими ордена или секты расширялись, постепенно приобретая окраску и обертоны теологических[214] институтов. В течение веков признание этих учителей ширилось и крепло; и уважение народных масс возвело их в божественное или полубожественное достоинство.

Несмотря на то что все случайные высказывания, вероятно, весьма неадекватны, все же в общем можно сказать, что китайский философ или мудрец в самом традиционном смысле этих терминов следовал примеру Конфуция. Он был сдержанным человеком, целиком отдавшимся учению и глубоко заинтересованным в этическом улучшении общества. Питая, как и сам Конфуций, уважение к метафизическим рассуждениям, он всё же считал подобные абстракции выходящими за пределы логики и доказательств.

Эти мудрецы приобрели известность как основатели философских школ; с ними советовались свободомыслящие императоры и государственные деятели; им было доверено обучение молодёжи; они внесли неизмеримый вклад в искусства и науки своего времени. Их биографии во многом сравнимы с жизненными путями древнегреческих философов, таких, как Платон, Аристотель и Сократ. Часто их подозревали в том, что они владели более глубокими знаниями, чем считали необходимым обнаруживать, но они придавали особое значение тем практическим знаниям, которые должны были способствовать общественному благу. Они читали проповеди о долге правителя, поощряли выработку демократических позиций, пропагандировали философские дисциплины, чтобы очистить и облагородить человеческий характер, и, вообще говоря, подавали хорошие советы, которые, как интуитивно понимали искренние люди, были верными и полезными.

И в буддизме и в даосизме были учёные того же толка, что и мудрецы, и их жизненный путь соответствовал жизненному пути учёных представителей конфуцианства. Но, кроме того, они создали совершенно разные ордена мистиков или трансценденталистов. И в буддизме и в даосизме теологические и метафизические рассуждения составляли неотъемлемую часть их доктрин. Таким образом, если у конфуцианства были его великие мудрецы, то у этих других групп имелись свои просвещённые святые, характерные черты и атрибуты которых были схожи с чертами и атрибутами святых христианских стран.

Китайские мудрецы за беседой. С керамики времён династии Цинь.


В Китае буддийских святых называли лоханами, а даосские святые прямо именовались бессмертными. Буддийские лоханы, или архаты, были причисленными к лику святых людьми, являющимися либо личными учениками Будды, либо первыми патриархами его доктрины. Однако эта группа постепенно увеличивалась в более поздние времена, включая влиятельных лидеров и обращённых, чья преданность учению Будды привела их к озарению и развитию трансцендентальных сил и способностей. Таким образом небольшой круг из шестнадцати или восемнадцати лоханов постепенно расширился, превратившись в более многочисленную группу, насчитывавшую пятьсот святых, и даже этот термин стал символизировать почти несметное количество просветлённых существ.

Неизвестно, была ли у Лао-цзы группа избранных близких единомышленников по даосизму. Он был одиноким человеком, который не ждал от других, чтобы они понимали его или преподаваемую им сложную доктрину. Однако с течением времени неясные намёки относительно удивительных и сверхъестественных явлений снискали благосклонное внимание, и в течение второго, или метафизического, периода развития его учений доктрине бессмертных стали придавать чрезвычайно большое значение. Эти мистики претендовали на получение наставлений от святых прошлого, которые удалились от мира и обитали в небесных краях. Они являлись любимым ученикам в снах и видениях и открывали секреты трансцендентальной магии. Под руководством какого-либо бессмертного преданным ученикам преподавались абстракции китайской каббалы, трансмутация металлов и тайны бессмертия. Так начиналось всенародное поклонение группе мифических созданий. Они обрастали легендами, и затейливые символические рассказы добросовестно сохранялись как часть даосской традиции.

Под изящной фантазией на тему китайских бессмертных смутно вырисовываются очертания строгой идейной структуры. Как и у западных святых, философский аспект разъясняется редко. И тем не менее эти бессмертные почти точно соответствуют сонмам греческих героев, таких, как Ахилл, Улисс и Эней[215]. Те исторические факторы, которые, возможно, и существовали изначально, подчинились общей концепции, или идее, колыбелью которой, вероятно, была Индия. Высвободив божественные внутренние ресурсы, заключённые в его собственной природе, человеческое существо может переступить обычные ограничения, налагаемые человеческим состоянием, и подняться до середины пути между богами и смертными. Оно может стать заступником; к нему можно обращать молитвы; оно являет собой пример потенциальной силы и мудрости, скрытых в глубине души человека.

Многое из своего формального устройства даосизм позаимствовал у буддистов, включая детально разработанную концепцию строения вселенной. Существовали небесные миры, где обитали высшие божества, существовали и низшие миры, населённые всевозможными тварями. Видимым был только мир смертных, остальные же сферы могли посещать только невоплощённые или освобождённые от телесной оболочки. В то же время в человеке были заключены силы, с помощью которых он мог перемещать собственное сознание, преодолевая все ограничения своей телесной формы, и во время медитации ему, возможно, выпадало счастье смешиваться с жителями какой-нибудь запредельной сферы.

Бессмертные не только составляли фантастическое племя, сотканное из основ и фантазий; они представляли собой проекцию представления человека о собственном потенциале. Человеческому существу всегда нравилось верить, что в нём скрыта способность к духовной и интеллектуальной свободе, к счастью и развитию до более совершенного состояния. Следовательно, бессмертные были проекцией самого человека. С этой точки зрения они не были полностью плодом воображения, потому что человек не считал свои мечты всего лишь иллюзиями. Учения даосизма и буддизма уверяли его в том, что он действительно является гражданином гораздо большей и прекрасной вселенной, чем представляет в своей повседневной борьбе за существование. Он не только верил, но и интуитивно знал, что есть существа, превосходящие его. Он знал, что они должны существовать, и был вполне готов признать, что они составляют ранги, или иерархии, богов и божков подобно престолам, владениям и чинам, о которых упоминает Св. Павел.

Любопытное сочетание высокого идеализма и чрезвычайно практического образа мыслей, характерное для китайского ума, естественно, привело к формализации концепции бессмертных. Эти создания не просто обладали почти беспредельными магическими силами, но и составляли компанию очень счастливых существ, не испытывавших ни голода, ни жажды, не знавших нищеты и боли, наслаждавшихся тесными дружескими отношениями и бывших бесконечно далёкими от жестокостей прогнивших политических систем. У них было собственное правительство, и поскольку они сочетали блаженное состояние с проницательным умом, то могли, если их попросить надлежащим образом, способствовать улучшению человеческого поведения, как индивидуального так и коллективного. Мало-помалу характерные черты этих небожителей перемешались с чертами буддийских лоханов; они становились учителями тех, кто мог устанавливать с ними внутреннюю связь, и благожелательными служителями искавших истину смертных, которые отвергали житейскую мудрость, посвящая себя эзотерической философии.

Столь сложная структура неизбежно расширялась и в конце концов поглотила любимых героев, учёных и лидеров культуры, которым отвели различные места в трансцендентальном мире китайской метафизики. Почти каждый почитаемый человек посмертно возводился в какое-нибудь достоинство, дававшее ему право на всенародное поклонение.

Естественно, это поклонение переходило в рамки религии и раздувало пантеон до невероятных размеров. Просвещённые императоры, победоносные генералы, выдающиеся поэты, известные учёные и прославленные предки получали свою долю всеобщего восхищения. Свои божества имелись даже у входных дверей, крепостных валов, стен, подвалов, садов, постоялых дворов, мостов и домашних очагов. В отличие от древнегреческих нимф, дриад и сатиров, большинство из них было не просто воображаемыми созданиями или элементами. Они восходили к живым людям, некогда чем-нибудь прославившимся или достигшим высокого положения и вспоминаемым с восхищением.

Таким образом, китайских иллюминатов можно разделить на три главных класса. Первый составляли добродушные учёные, общавшиеся друг с другом в какой-нибудь излюбленной бамбуковой роще, писавшие поэмы, обсуждавшие политику и спорившие о проблемах логики и разума. Были и странствующие монахи и священнослужители, которые в результате глубокого размышления над содержанием тайных книг и письменных свидетельств своих орденов обрели интуитивные способности и внутреннее видение и понимание, благодаря которым могли исследовать окружавшую их невидимую вселенную. Следовательно, они обладали знанием, как правило, недоступным или недостижимым для профанов. Эти праведники более всего соответствуют западной концепции благочестия и были в должное время и вполне справедливо канонизированы. Третья группа — это великий «полиглот», в основе её воззрений лежит отчасти инстинктивное желание человека возвеличивать чудесное, отчасти фольклор и легенды, отчасти научно-религиозное убеждение в возможности качественного развития человеческого существа до тех пор, пока оно не выйдет за пределы постижимого и не превратится в создание уже не человеческое, но ещё и не вполне божественное. Оно, следовательно, становилось бессмертным Смертным, жившим на границе, соединявшей видимое с невидимым. Всё было возможно для такого существа, и всё же оно не было изолировано от великого вселенского плана. Оно в большей или меньшей степени указывало путь, по которому должен следовать обычный человек, ибо в каждом человеческом существе есть бессмертный Смертный, вечно старающийся вырваться из земных пределов и жить в более чистой атмосфере небесных сфер. Бессмертные не заменяли великих богов Китая, но жили, внутренне укреплённые плодом древа бессмертия, на склонах небесной горы.

Прежде чем продолжить разговор о даосских бессмертных, следует прерваться и обратить внимание на то, что типичный китайский учёный-философ сочетал весьма рациональные приёмы с большими интуитивными способностями к рефлексии[216] и прозрению. Он был не только широко образованным, но и очень просвещённым человеком. Он чтил традицию, однако часто трактовал её мистически или символически. Он был идеалистическим реалистом, жившим по строгим моральным и этическим законам. В личной жизни он занимался упражнениями, приличествовавшими индусскому праведнику, но, когда говорил или писал, строго следил за логикой и давал слишком мало пищи для народных суеверий. Однако в глубине души мудрецу хватало мужества признать реальность сил и способностей, не объяснимых известными законами физики. Подобно Платону, он подтверждал существование богов и их управление человеческими делами, но также и допускал, что каждый человек несёт ответственность за свою судьбу и должен усердно заниматься исправлением и улучшением собственного характера. Таким образом, можно сказать, что в Китае в одно и то же время существовали искатели истины нескольких типов и, оставаясь при этом крайне индивидуалистическими, они имели много общего в своих взглядах.

Преподобный Обри Мур составил вступительную статью к переводу произведений Чжуан-цзы, подготовленному Гербертом А. Гейлзом. Упоминая о встрече императора Яо с отшельником, преподобный Мур говорит относительно мудрецов: «Однако более великим, чем Яо и отшельник, является божественное существо, которое обитает на таинственной горе в состоянии полного невозмутимого бездействия. Для мудреца жизнь, следовательно, означает смерть всего, что люди считают жизнью, жизнью видимости или репутации, делания или действия, существа или отдельной личности. Мудрец ничего не знает о разнице между субъективным и объективным… мудрец видит множество, исчезающее в Едином, в котором встречаются и сливаются субъективное и объективное, позитивное и негативное, здесь и там, где-то и нигде».

Чжуан-цзы жил в IV–III веках до н. э. Долгое время его причисляли к неортодоксальным мыслителям. Его произведения были направлены против того в конфуцианских учениях, что он считал материализмом. Его литературные произведения — главным образом аллегорического характера — долго пользовались расположением интеллектуалов старшего поколения, потерпевших поражение или разочарование в общественной или личной жизни. По Чжуан-цзы, находившемуся под сильным влиянием даосизма, можно судить об отношениях уч`ных людей его времени к мудрецам. Как раз до наступления метафизического периода в даосизме школа всё ещё была философской по существу, а более поздние украшения не встретили поддержки. Несколько цитат из книг Чжуан-цзы свидетельствуют об уровне мышления, сравнимом с древнегреческим мировоззрением. Как считает этот эрудированный учёный:

Сказано: «Рождение мудреца есть воля божия; его смерть — всего лишь изменение существования. В покое он разделяет пассивность инь, в действии — энергию ян. Он не будет иметь никакого отношения ни к счастью, ни к несчастью».

Ещё одно утверждение тоже заслуживает упоминания: «Море не отвергает вод, впадающих в него в восточном направлении. Следовательно, оно безмерно велико. Истинный мудрец умещает вселенную в своём сердце. Его благотворное влияние приносит пользу всем по всей империи, невзирая на лица. Родившись без высокого положения, он умирает без титулов. Он не ставит себе в заслугу фактов». Обсуждение темы вновь представлено в виде диалога, и Чжуан-цзы пишет: «Руководство совершенного мудреца, — объяснял Цзи Чже, — заключается в воздействии на сердца людей с тем, чтобы побудить их завершить своё образование, улучшить манеры, усмирить непокорный разум и всем без исключения прилагать усилия ради общего блага. Это воздействие согласуется с естественной склонностью людей, которые поэтому не сознают этого воздействия»[217].

После заката даосского трансцендентализма и его постепенного вырождения в теологическую секту началось решительное возрождение старинной китайской концепции мудреца как обладающего глубокими знаниями советника, мудрого философа и почитаемой личности, обогатившей свой внутренний мир путём переживания и рефлексии. На эту перемену указывает философия Ван Янмина (1473–1529). Он был монистическим[218] идеалистом, утверждавшим, что в каждом индивидууме заключена способность к познанию, но он должен высвободить и совершенствовать эту способность путём углубления понимания и постоянного приложения философского принципа к повседневному поведению. Ван писал об истинных мудрецах: «Люди этого типа никогда не перестают стремиться к знаниям. Быть мудрецом на практике значит быть человеком, который в радости от их обретения забывает связанные с этим горести. Люди этого типа никогда не тревожатся. Пожалуй, нет необходимости говорить, что это не зависит от того, преуспел он или нет в своих стремлениях».

Впоследствии он расширил это определение: «Мудреца можно сравнить с небом. Нет такого места, где бы не было неба… Хорошего человека, сохраняющего свою неприступную высоту, можно сравнить с очень высокой горной вершиной. Как бы то ни было, вершина в тысячу футов высотой не может вытянуться и стать высотой десять тысяч футов, а вершина десять тысяч футов высотой не может вытянуться и стать высотой сто тысяч футов. Хороший человек не выставляет себя напоказ и не превозносит себя». Это заявление напоминает приписываемый Мэн-цзы рассказ о человеке, который пытался заставить свою пшеницу расти быстрее, дёргая её каждый день.

В произведениях Вана разбросаны и другие довольно многочисленные упоминания о характере и достижениях истинно мудрого. Ниже приводятся наиболее типичные высказывания.

«Мудрец возвращается в исходное состояние интуитивного познания и таким образом тем более воздерживается от наложения собственных идей.

Созерцание (пустота) при интуитивном познании есть великая пустота неба, а отсутствие желания в интуиции есть отсутствие формы неба».

«Когда мудрец или добродетельный человек попадает в испорченный век, его обхождение с людьми и реакция на события порой уклончивы, но его образ действий всегда был только прямым».

«Всеведение мудреца имеет отношение только к естественному закону; его всемогущество связано исключительно с естественным законом. Ум мудреца пытлив и ясен, поэтому он во всех вещах осознает место естественного закона и полностью осуществляет его на практике».[219]

Если резюмировать позицию китайцев по отношению к конфуцианским мудрецам, буддийским лоханам и даосским бессмертным, то становится достаточно очевидным, что эти три группы, каждая по-своему, подтверждали одну и ту же основную концепцию или исходное положение. Все они считали, что существует два вида знания: первое — традиционное, а второе — эзотерическое, или мистическое. Далее, они учили тому, что второй вид превосходит первый, что он всегда существовал в мире и передавался через просвещённые ордена или иерархии достойных почитания учителей.

Эти учителя в свою очередь черпали вдохновение в тайных источниках. Следовательно, за внешней стороной учения для непосвящённых скрывались священные знания, которые открывались только в символической, или аллегорической, форме, причём эти знания составляли высшую науку или способ полного обновления человека. Судя по этим воззрениям, китайские мудрецы становятся восточными двойниками западных адептов, или знатоков науки наук. Полностью овладев этим знанием, человек может выйти за пределы земных ограничений и стать сознательным орудием исправления общества и реставрации Золотого Века.

Древние Мастера

Сильное влияние на культурную жизнь Китая оказывали три направления этической мысли. Первым был мистицизм Лао-цзы, вторым — этическое учение Конфуция, а третьим — идеалистический агностицизм[220]. Эти системы смешивались, разделялись и снова смешивались, пока, наконец, не слились в триединство. Составные части уже невозможно полностью различить, но результатом этой тонкой алхимии является китайский образ жизни.

Религия и искусство всегда были тесно связаны. Различные школы китайской мысли в совершенстве отображены многими художниками, но лишь немногих из них помнят по именам, в то время как большинство живёт только в своих произведениях. Именно поэтому тот, кто первым создал восхитительную картину под названием «Дегустаторы уксуса», так навсегда и останется неизвестным. Однако эта идея столетиями увековечивалась многими талантливыми интерпретаторами.

На наиболее известном в наши дни рисунке изображены три важных старых господина, стоящих вокруг бочонка с уксусом. Двое из этих внушительных старцев изображены почтенными и с бородками в китайской манере, а у третьего вокруг головы нимб.

Дегустаторами уксуса являются Лао-цзы, Конфуций и Будда. Бочка — это жизнь. Каждый помешивал содержимое пальцем, а потом пробовал его на вкус. Каждый высказывает мнение о вкусе уксуса сообразно главной концепции своей философии.

Будда, поднеся уксус к губам, объявил его горьким. Конфуций, проделав то же самое, важно заявил, что он кислый. А Лао-цзы, посмаковав его на языке и оценив напиток, категорически возвестил, что он сладкий. С этого момента интерпретация картины переходит в утончённую атмосферу высшей психологии.

Возможно, Будда находил существование чуть более горьким, чем оно было на самом деле, ибо китайский разум, жаждущий немедленного удовлетворения, склонен искать такой покой в видимых сферах. Называя уксус кислым, Конфуций констатировал факт. Он не вдавался в подробности и не морализировал относительно вкуса жизни. В убеждениях этого мудреца было мало сверхоптимизма и ещё меньше сверхпессимизма. Он почти ни на что не надеялся и, случалось, находил больше, чем ожидал. Тем более тонкое чувство юмора проявлял Лао-цзы. В даосизме существовало убеждение, что алхимия сознания преобразует основную субстанцию мирской суетности. Поэтому Лао-цзы попробовал уксус и объявил его сладким. Кто-то сказал бы, что он сумасшедший, другие — что он лжец, а все прочие — что он утратил вкус. И все были бы неправы. Ибо лукавый старый учёный вполне сознавал мудрость своих убеждений.

Итак, среди исторических мудрецов Китая эти трое — Лао-цзы, Конфуций и Будда — составляют великую триаду. Думающий китаец не выбирает между ними. Он берёт от каждого сообразно с личной потребностью и обстоятельствами дела. Если одна вера — хорошо, то две — лучше, а три — просто замечательно. Так что разумно почитать трёх древних учителей, возвеличенных поклонением на протяжении веков, считающихся настоящими, пусть даже и не облечёнными царской властью суверенами, правящими империей реальности.

Лао-цзы

Всё, что связано с Лао-цзы, туманно и окутано тайной. Полагают, что он родился в 604 г. до н. э. и, следовательно, был современником Пифагора. Он происходил из простой семьи и, говорят, родился под персиковым деревом. О его рождении возвестили чудесные события, в особенности огромная комета, а схожая с ней косматая звезда предвестила его уход. С появлением в даосизме метафизических спекуляций[221] этого непонятного мудреца наделили весьма пленительной индивидуальностью и стали верить, что он является смертным ученикам в снах и видениях, а также что он участвует в различных рискованных затеях, связанных с алхимией, и в деятельности Восьми Бессмертных.

В общем, картина складывается настолько запутанная, что некоторые осторожные писатели уже усомнились в историческом существовании Лао-цзы. Похоже, однако, есть все основания считать реальной личностью этого эксцентричного мудреца, который вёл себя так, что вскоре оказался окружённым легендами и мифами.

Профессор Р.К. Дуглас, например, цитируя некий ранний источник, делает ряд интересных замечаний по поводу различных названий мест, связанных с Лао-цзы. При переводе сложных китайских символических знаков оказывается, что Лао-цзы родился в деревушке, с названием «Удручённая доброта», в «Уезде жестокости» из «Округа горечи» и в «Государстве Страдания»[222]. Странно, конечно, что из разных названий можно составить столь удачную и наводящую на размышления композицию, но некоторым кажется очевидным, что подобные сведения о рождении следует воспринимать как аллегорические. Это, однако, не неизбежный вывод, так как каждое из сложных сочетаний китайских иероглифов можно перевести по-разному.

На рис.: Лао-цзы, Будда и Конфуций — три великих учителя Китая со свитой.


Согласно одному даосскому преданию, появление Лао-цзы в конце правления династии Чжоу было его десятым воплощением. Возможно, идея десятого воплощения имеет индусское происхождение и её следует связать с десятым воплощением Вишну, которое, как считали, произойдёт в будущем и ознаменует пришествие учителя мира, или аватары. В более позднем даосизме встречается совершенно иное описание предыдущих воплощений Лао-цзы. Примерно в 1230 г. от рождества Христова между буддистами и даосами возникли разногласия на почве ряда картин, изображавших восемьдесят одно воплощение Лао-цзы. На этих рисунках встречался и Будда как одно из олицетворений почтенного даосского адепта. Буддисты справедливо возмущались, но дело было в конце концов прекращено. Манихеи тоже попали в это курьёзное положение, когда дали понять, что основатель их секты Мани является воплощением Лао-цзы[223].

По утверждению Э.А. Гордона, в надписи на Несторианском камне, христианском памятнике в Китае, датированном 781 годом, говорится о «всаднике на зелёной лошади, вознесшемся в Западный Рай, оставившем людей без нравственного руководства». Он считает это упоминанием о Лао-цзы[224]. Воспроизведённая Кессоном версия этого памятника не содержит именно этого высказывания, но, как указывается со ссылкой на характер оригинала, он может существовать в нескольких вариантах. В 1909 г. профессор Пеллиот обнаружил в Чау-Чау книгу, озаглавленную «Сутры, объясняющие вознесение Лао-цзы в Западный Рай и его повторное воплощение в земле Ху». Гордон считает, что под этим подразумевается Персия и что из текста можно понять, что Лао-цзы перевоплотился в Иисуса Христа. Отмечалось, что несколько первых отцов церкви рассматривало доктрины Лао-цзы как примитивное христианское вероучение, относящееся к той чистой религии, необходимой для спасения, на которую ссылается Св. Августин и которая, по его словам, «существовала с сотворения человеческой расы, но более полно была изложена Господом нашим в его Евангелии».

Самому Лао-цзы приписывается утверждение, что учёные люди, как правило, не знают Дао и что оно открывается младенцам, простакам. Таким образом, Дао нужно искать с младенчески чистой душой в тайниках внутренней жизни:

«Оно открывается только спокойному возвышенному сердцу, и тот, кто обретает его, не канет в вечность, даже если умрёт».

Заявления, подобные этим, напоминающие по форме высказывания Иисуса, вряд ли можно было полностью отрицать или игнорировать ввиду их широкого распространения среди китайских мистиков. Пожалуй, единственный вопрос, который проясняется, это давняя внутренняя взаимосвязь религиозных учений. Невероятно, например, чтобы такое тесное взаимопонимание существовало на некоторых уровнях и в то же самое время отсутствовало в других относящихся к делу и в равной степени важных доктринах.

Продвижение раннего христианства в направлении Китая ни в коем случае не должно заставить забыть о ещё более древних контактах между Западом и Востоком. В Индии, например, после знаменитого путешествия Пифагора в VI веке до н. э. не могли не знать о греческих и египетских системах мистерий. Да и обмен культурными ценностями, как следствие походов Александра Великого на Дальний Восток, не мог ограничиваться только искусством и архитектурой. Любые важные доктрины, достигшие Индии, в конце концов проникли бы и в Китай, и наоборот, духовные и философские сокровища китайцев, как известно, дошли до таких далёких мест, как Персия.

Общеизвестные связи между Персией и средиземноморскими странами привели к возникновению эзотерических школ, процветавших в Антиохии, Эфесе, Тарсе и Александрии. Отсюда, при их сравнении, определяются следы общей мировой религиозной концепции, существовавшей задолго до того, как современный европеец узнал о широко распространённых основах мистицизма и эзотерической философии.

Из имеющихся письменных источников ясно, что Лао-цзы был мистиком и квиетистом[225], преподававшим совершенно неофициальную доктрину, полагавшуюся исключительно на внутреннее созерцание. Человек обретает истину путём освобождения от всего ложного в самом себе. Мистическое переживание завершает поиски реальности. Лао-цзы писал: «Есть Бесконечное Существо, которое было прежде Неба и Земли. Как оно невозмутимо, как спокойно! Оно живёт в одиночестве и не меняется. Оно движет всем, но не волнуется. Мы можем считать его вселенской Матерью. Я не знаю его имени. Я называю его Дао».

Эти размышления не отличаются от сокровенных учений индийских мистиков, или древних еврейских каббалистов, или — в этом отношении — от наставлений Иисуса, который обещал своим ученикам, что чистый сердцем узрит Бога. Мастер пишет в «Дао дэ цзине» (с. 216)[226]: «Поэтому мудрец действует недеянием и учит молчанием. Мириады созданий возникают из этого, а он не правит ими. Он порождает их и не обладает ими; действует, не имея воздаяния; достигая совершенства, не считает это успехом; в силу того, что он никогда не стремится к успеху, тот никогда не покидает его».

В седьмом разделе Мастер пишет (с. 221): «Поэтому мудрец, становясь позади всех, оказывается впереди всех, пренебрегает собой и потому сберегает себя. Разве этим он не преследует личных целей? Поэтому он и может достичь их». Любопытный мистицизм Мастера нашёл своё выражение в двадцатом разделе (с. 234): «Лишь я один безразличен и не подаю знаков, будто младенец, который ещё не научился улыбаться; утомлённый, словно странник, не имеющий дома, куда бы мог возвратиться. Люди всё имеют с избытком, лишь я один подобен отказавшемуся ото всего. У меня сердце невежды — столь замутнено! Простые люди пресветло-светлы, лишь я один погружён во тьму. Простые люди пречисто-чисты, лишь я один невежественно-безыскусен, безграничен, словно море, неудержим, будто яростный ветер. Все люди знают об использовании, но я один глуп и ограничен. Лишь я один отличаюсь от других и ценю матерь Благости».

Заключительный раздел «Дао дэ цзина» подводит итог философии, которую Мастер оставил своему миру (с. 298): «Искренние речи не изящны, изящные речи не искренни. Добрый не красноречив, красноречивый недобр. Мудрый не образован, образованный не мудр. Мудрец не накопительствует. Но чем больше он делает для других, тем больше прибавляется ему. Чем больше он даёт другим, тем богаче становится сам. Путь неба — в принесении пользы без причинения вреда. Путь мудреца — в деянии без противостояния».

Из этих и аналогичных учений явствует, что людям склонным к жизненным благам сложно понять Лао-цзы. Даже его сторонники постепенно отходили от его простого пути и пытались разъяснить его основные учения с помощью бесчисленных толкований. Именно эти комментарии делают неясным изначальный смысл, и мало-помалу его доктриной стали подкреплять позиции, совершенно несовместимые с исходной концепцией.

И всё же можно подтвердить, что даосизм был и по-прежнему остаётся главной школой врождённого мистицизма у китайцев. Для них он всегда был бегством от условностей китайского образа жизни. Он продолжает жить, например, в произведениях народного искусства, а в своё время оказывал мягкое, но настойчивое давление на китайскую культуру и традицию, заставляя людей повиноваться небесам и формировать своё поведение, следуя простому образу жизни природы.

Согласно Сыма Цяню, имевшему довольно солидную репутацию историка, Лао-цзы был хранителем царской библиотеки в Лояне во время его знаменитой встречи с Конфуцием. В 417 г. до н. э. Конфуций, тогда ещё молодой человек 33-х лет, нанёс официальный визит 87-летнему патриарху Лао-цзы[227].

Первоначально целью встречи было обсуждение этикета, но беседа очень скоро приобрела другое направление. Необходимо отметить, что подробности этого визита покоятся на очень ненадёжном фундаменте. Вполне возможно, что его описание, если и не было сочинено позднее, то носило заметный отпечаток разногласий, существовавших между двумя сектами. Фактически ничто не опровергает возможности подобной встречи, но затронутые этические и философские вопросы определённо говорят о том, что эта история — не что иное, как изложение доктрины, а не просто рассказ о личной встрече двух выдающихся учёных.

На рис.: Конфуций, посетивший Лао-цзы для обсуждения правил поведения и слушающий музыку в исполнении почтенного Мастера.


Конфуций, всегда неукоснительно соблюдавший правила приличия, занял в высшей степени почтительную позицию, оказывая более старому человеку всяческое уважение, как того требовали его возраст и известность.

Конфуций несомненно хотел учиться. Он рассказал Лао-цзы, что искал истину с самого начала своей карьеры, не имея никаких иных побудительных мотивов, кроме стремления быть полезным и государству и народу. Как утверждают, Лао-цзы встретил почтительное приветствие молодого человека довольно резко, заявив: «Те, о ком вы говорите, мертвы, и их кости превратились в прах — остались только их слова. Более того, когда у надменного человека появляется благоприятная возможность, он поднимается вверх; но если время против него, то его увлекает за собой сила обстоятельств. Я слышал, что хороший купец, глубоко запрятав свои богатства, прикидывается бедным, а надменный человек, полный всяческих достоинств, всё же на вид кажется глупым. Избавьтесь от самодовольного вида и множества желаний, от привычки втираться в доверие и необузданной воли. Они вам совершенно ни к чему — это всё, что я имею сообщить вам».

На самом же деле между этими двумя философами состоялось, оказывается, несколько дискуссий, но, к сожалению, их речи не сохранились. Говорят, что Лао-цзы заметил: «Если бы Дао можно было предложить для продажи людям, не нашлось бы ни одного, кто не предложил бы его с готовностью своему князю; если бы его можно было подарить людям, каждый захотел бы подарить его своим родителям; если бы можно было объявить о нём людям, то каждый человек с удовольствием объявил бы о нём своим братьям; если бы его можно было передавать людям, то кто бы не пожелал передать его своим детям?» Потом старый мудрец объяснил, что о Дао нельзя сообщать таким образом, равно как нельзя его передавать, используя глаза и уши или другие физические органы чувств. Его могут познать только те, кто способен принять это своим сердцем. Оно приходит с небес; оно даруется небесами. Оно принимается любящим небеса и известно понимающим их.

Рассказывают, что когда Конфуций собрался уходить, Лао-цзы сказал ему: «Я слышал, что богатые и знатные люди делают прощальные подарки; ну а небогатые и незнатные, но хорошие люди говорят на прощание искренние слова. Я не богат и не знатен, но считаюсь хорошим человеком, поэтому одарю вас на дорогу такими словами. Тонкие и умные люди всегда близки к смерти, так как любят критиковать и судить других. Те, кто хорошо разбираются в практических делах и действуют с большим размахом, подставляют себя под удар, так как своими поступками и своими знаниями они раскрывают ошибки человечества».

Впоследствии Конфуций с присущей ему искренностью рассказал о своей обескураживающей встрече со старым учителем даосизма, Он не сделал ни малейшей попытки преуменьшить направленную против него критику и не утверждал, что понял Лао-цзы. Он просто сказал: «Я знаю, как летают птицы, плавают рыбы и бегают животные. Но бегун может попасться в ловушку, пловец — на крючок, а того, кто летает, может настигнуть стрела. Но есть дракон; я не могу сказать, как он, оседлав ветер, поднимается сквозь облака в небо. Сегодня я видел Лао-цзы и могу сравнить его только с драконом».

Критика Лао-цзы, по-видимому, была направлена против того, что он считал приданием особого значения интеллекту, чем отличалась конфуцианская система. Конфуций действительно разъяснил во всех своих учениях, что не является их создателем и совершенно не претендует ни на какое исключительное и непостижимое знание. Он признавался, что лишён того природного характера или благоприобретённых знаний, которые позволяли бы ему проникать в таинственный субстрат человеческого сознания. Он признавал также, что существуют тайны вселенной, совершенно выходящие за пределы понимания, и, будь у него время, он мог бы полностью посвятить его изучению «И цзин»[228] и других предметов, недоступных непосвящённым. Он считал, что существуют определённые ближайшие и необходимые идеи и концепции, которые следует понять и использовать. Если этими очевидными и естественными средствами пренебречь, то общество придёт в упадок, хорошее правительство канет в вечность, а народ дойдёт до ужасающих крайностей.

В повествованиях о последнем эпизоде из жизни Лао-цзы множество противоречий. Рассказ об окончательном уходе Лао-цзы через северо-западную пограничную заставу опирается на авторитет историка Ханя. Его трудно согласовать с повествованием, содержащимся в третьей книге Гуань-цзы, писавшего в IV столетии до н. э. Он описал смерть Лао-цзы и толпу плакальщиков, собравшихся по такому торжественному случаю. Однако история, сохранённая Ханем, получила самое широкое распространение и, независимо от того, является ли она скрупулезно точной или аллегорической, безусловно более содержательна. Красота изложения и предлагаемые ею драматические ситуации стали неотъемлемыми частями даосизма и, следовательно, имеют полное право быть включёнными в настоящий обзор.

Двадцать пять веков назад Инь Си, старый солдат и учёный, был стражем пограничной заставы Китая, известной под названием «Путь сострадания», который открывался на северо-запад в направлении великой пустыни Гоби. Этот Инь Си, по слухам, был последователем учения Лао-цзы, прекрасно разбирался в знамениях и приметах, мог изобразить магические фигуры, знал секреты звёзд и обладал способностью мистического восприятия. Как гласит предание, этот старый страж ворот считал Лао-цзы небесным светом, движущимся по земле. Поэтому он испытал глубокое потрясение, наблюдая с того места, где бодрствовал в одиночестве, за появившейся в небе светящейся сферой, которая перемещалась над Китаем с юго-запада и в конце концов скрылась за горами, возвышающимися за пустыней.

Расценив это как предзнаменование величайшего значения, Инь Си обратился к старинным книгам, в которых обсуждались тайны бессмертных, и пришёл к выводу, что очень мудрое и благородное человеческое существо должно повторить движение таинственного света и, вполне возможно, прибудет к северо-западной заставе. Готовясь к этому событию, Инь Си соорудил хижину из травы и тростника, чтобы дожидаться пришествия великого мудреца, и, усевшись в дверях, следил за дорогой, уходящей в Китай.

В должное время бдение Инь Си было вознаграждено. Он увидел приближающегося к нему по извилистой пыльной тропинке огромного зеленовато-чёрного быка. На этом неуклюжем животном ехал верхом странный маленький старичок с длинными белыми волосами и бородой, съежившийся в складках накидки из грубой ткани. Одарённый внутренним зрением Инь Си мгновенно понял сердцем, что это и был тот учёный, которого он ждал.

Когда Лао-цзы приблизился, страж ворот поспешил к нему и с почтительнейшими поклонами робко предложил мудрецу немного отдохнуть и выпить с ним чаю. Лао-цзы любезно согласился, и, когда они удобно расположились в хижине, Инь Си сказал: «Вы собираетесь совсем исчезнуть из виду. Позвольте же мне настоятельно просить вас сначала написать для меня книгу». После некоторых уговоров Лао-цзы согласился и оставался у стража ворот столько времени, сколько потребовала подготовка «Дао дэ цзина», единственного литературного произведения бессмертного китайского мистика. Труд состоял из восьмидесяти одной очень короткой главы и насчитывал пять тысяч иероглифов. Вся книга была разделена на две части: первая — «Книга о Дао» и вторая — «Книга о дэ». В данном случае употребление «Дао» означает «неявную природу абсолютного бытия» и «дэ» — «раскрытие этой вселенской силы через развёртывание объективного творения».

Как утверждает историк Сыма Цянь, Лао-цзы, изложив свои принципы в «Дао дэ цзине», подарил этот труд стражу ворот, а затем ушёл своей дорогой, так что когда и где он умер неизвестно. Так закончились исторические записки о старом и уважаемом мудреце, «который любил оставаться неизвестным». Одни говорят, что, устав от тягот мира, он отправился дальше, чтобы умереть. Другие, склонные к мистическим рассуждениям, настаивают на том, что он искал город Адептов, приятный сад мудрых у горы Куньлунь.

В «Царстве Лу» Мориса Магра есть прекрасное и благоговейное описание последнего путешествия Лао-цзы. Этот рассказ — шедевр мистического понимания. Хотя и сомнительно, что некоторые утверждения можно подкрепить ссылками на историю или китайские летописи, но в самом повествовании нет ничего неприемлемого или невероятного.

По словам Мориса Магра, Лао-цзы постиг, мистически расширив свои способности, что в мире существовали и другие люди, владевшие вместе с ним секретом «Пути». Он узнал от ученика, что в Индии добрый и праведный учитель отказывался от богатства и царства, чтобы в полнейшем смирении удовлетворять духовные запросы своих собратьев. Был ещё и великий философ, живший в городе из белого мрамора на берегах синего моря. Его звали Пифагор, и он тоже служил Свету Мира.

Описывая явившееся Лао-цзы в видении благословенное место, лежащее по ту сторону пустыни, автор «Царства Лу» рассказывает: «По долине извилисто струилась тихая речка, на берегах которой росли цветы лотоса, крупнее которых он никогда не видел… Посреди долины стоял кедр, возвышавшийся над остальными деревьями. Он был окружён круглой скамьёй из резного камня, служившей единственным признаком того, что в этом месте живут. От этого тихого места исходило ощущение безопасности, которое навело Лао-цзы на мысль, что, должно быть, именно здесь обитают те совершенные люди, хранители утраченной мудрости и тайные руководители человеческой расы, о существовании которых он узнал из старинных преданий. «В эту долину придут два моих брата, — молил Лао-цзы, — человек из Индии и человек из страны, где мраморные храмы стоят у самого синего моря. Туда-то я и должен идти».

В VII веке н. э. Лао-цзы был канонизирован правящим императором из династии Тан. Его возвели в ранг божественных созданий с титулом «Великий Вседержитель, Бог-Император Туманной Первопричины». К этому позже добавили последнее почётное звание, звучавшее как «Древний Мастер».

Конфуций

Когда родители Конфуция поженились, его мать, Цзин-цай, была 17-летней девушкой, а её мужу шёл семидесятый год. В раннем легендарном повествовании рассказывается, что Цзин-цай, опасаясь, что не сможет родить сына из-за преклонного возраста своего супруга, регулярно ходила к соседнему холму просить небеса о помощи. Говорят также, что престарелый муж и его юная жена вместе совершали древние обряды, прося заступничества у богов в уединённом месте на склоне горы Ми. Когда Цзин-цай поднималась на холм, чтобы совершить священный обряд, листья на деревьях и растениях стояли прямо, а когда она возвращалась, они склонялись, свидетельствуя ей почтение. Ночью, вернувшись домой после совершения этих святых и древних ритуалов, она увидела сон, в котором ей явилось чёрное божество со словами: «У тебя будет сын, мудрец, и ты должна родить его в дуплистом тутовом дереве». Однажды, будучи беременной, Цзин-цай вошла в состояние транса и в видении узрела пятерых почтенных, убелённых сединами стариков в зале своего дома. Эти патриархи отрекомендовались духами пяти планет. Они привели с собой животное, напоминавшее небольшую корову с одним рогом, покрытую чешуёй, как дракон. Это странное создание опустилось на колени перед Цзин-цай и выронило из пасти нефритовую табличку с надписью: «Сын духа вод придёт на смену угасающей династии Чжоу и станет царём без трона». Во сне или грёзах Цзин-цай обвязала куском расшитой тесьмы единственный рог цилиня, или единорога, и видение исчезло.

Когда пришло время Цзин-цай произвести на свет ребёнка, она спросила мужа, есть ли поблизости место, называемое «дуплистым тутовым деревом». Он ответил, что на южном склоне холма есть маленькая сухая пещерка, известная под этим названием. Тогда она заявила, что хочет разрешиться от бремени в этой пещере. Её муж очень удивился, но она рассказала о своём сне, и он тотчас сделал все необходимые приготовления. Ночью, как только ребёнок родился, в воздухе появились два дракона, которые несли караул справа и слева от холма, а две феи парили над пещерой, разливая вокруг дивное благоухание и словно омывая в нём мать и дитя. Сразу же после родов из пола сухой пещеры забил ключом источник чистой воды, тёплой и душистой, но, как только младенца искупали, родник высох и никогда больше не появлялся.

Главные события в жизни Конфуция отображены знаменитой серией картин. В их основу положены дощечки из храма Чжуфу (Chufu) в Шаньдуне. Три рисунка из этой серии посвящены чудесным явлениям, сопровождавшим рождение Конфуция. На первом из них изображены пятеро старцев и цилинь — как в видении Цзин-цай. На втором рисунке, скопированном притиранием, изображена крыша дома Шулянхэ[229] в момент рождения мудреца. Два дракона в окружении облаков парят над коньком крыши, а рядом — пятеро почтенных старцев, нисходящих с неба, чтобы присутствовать при счастливом событии. В этой серии рисунков подразумевается, что Конфуций родился в доме, где жила семья, а не в горной пещере. Третья картина представляет пятерых небесных музыкантов, играющих в небе на своих инструментах над местом рождения некоронованного царя. Сразу после появления её сына на свет Цзин-цай услышала эту неземную музыку и раздавшийся из космоса голос, произнёсший: «Под влиянием небес родился святой младенец». Говорят, Конфуций родился с сорока девятью знаками благородства и совершенства на теле, а на груди у него появились слова: «Прелесть проведения церемоний и приведения мира в порядок».

Мифические существа, присутствовавшие при появлении Конфуция на свет, дают краткое представление об этом этапе развития китайского метафизического символизма. Цилинь представляет собой китайский аналог единорога. Самец называется «ци», самка — «линь». Сочетание этих двух терминов образует родовое название этого создания — цилинь, по-японски кирин. Как утверждают, у единорога было тело коровы или оленя, покрытое чешуёй пяти цветов. У него был бычий хвост и конские копыта, а из центра головы рос мягкий рог. В китайской мифологии важные роли играют несколько фантастических животных. Цилинь — властелин четвероногих животных, дракон главенствует среди рептилий и чешуйчатых тварей, а феникс — повелитель птиц. И снова китайский символизм смешивается с символизмом многих других наций.

Драконология распространена почти повсеместно; единорог возникает в легендах многих народов, а феникс, птица бессмертия, был хорошо известен египтянам и римлянам и встречается у североамериканских индейцев, майя и ацтеков.

Эти существа всегда ассоциируются с героическими личностями, а их появление как предзнаменование имело глубочайший смысл. Например, все три создания встречаются среди странных рисунков европейской алхимии. Их объяснение и интерпретацию на психологическом уровне дал Юнг в своей книге «Психология и алхимия». Он заметил, что феникс известен в раннехристианском искусстве как эквивалент голубя, олицетворяющего третью ипостась троицы.

Цилинь не ест никакой пищи мира смертных и, говорят, избегает ходить по растущей траве. Феникс водится только в таинственной стране мудрецов, и китайцы верят, что он появился в далёких пустынных просторах Гоби. Дракон, долгое время воспринимавшийся как символ императорской власти Китая, обитал во всех стихиях и мог по желанию становиться невидимым. Несмотря на свирепый вид, в воображении китайцев он обычно ассоциировался со счастливой судьбой. Судя по отзыву Конфуция, который находил сходство между драконом и умом Лао-цзы, он очевидно выражал и истинную мудрость, и даже само Дао.

Полагаю, что древнееврейское слово «гееш» в том смысле, в каком оно встречается в Библии, следует переводить как «единорог». Аристотель упоминает единорога, а Плиний описывает свирепое животное, называвшееся «monoceros» — единорогом, которое почти идентично цилиню. В своих «Записках о галльской войне» Цезарь рассуждает о существе, на вид похожем на самца оленя, с одним рогом, торчащим из середины лба. С научной точки зрения выдвигалось предположение, что раз так много письменных упоминаний о единороге, то, возможно, подобные создания действительно существуют или существовали как результат гибридизации. В любом случае их всегда считали чрезвычайной редкостью, и смертные видели их тоже очень редко. Если единственный рог символизирует, как полагают алхимики, однонаправленность человеческой воли, то это неуловимое животное вполне можно было бы считать подходящим символом бессмертного, или Адепта. Единорога, как и этих легендарных мудрецов, да и как сами первоосновы истины, которые они преподавали, нельзя ни приручить, ни поймать, но он будет послушно следовать за тем, кто исполнен абсолютной веры и доброты. Цилинь отнюдь не дикое животное, но будет защищать свою свободу ценой жизни.

Каков бы ни был их изначальный смысл, единорог, феникс и дракон представлены на большинстве памятников, связанных с эзотерической традицией. Следовательно, эти символические создания стали печатями или опознавательными знаками тайных обществ, которые преподавали традицию Адептов, и упоминания о них, рисуночные либо буквенные, встречаются во всех местах, где, как известно, находились храмы для отправления обрядов старинных мистерий. Они являются защитниками боголюдей и сопровождают посланцев небес.

Примерно за год до смерти Конфуций узнал, что охотники убили в лесу странное существо. Мудрец немедленно проверил слухи и, увидев животное, объявил, что это цилинь. Он был глубоко взволнован, потому что сказал, что смерть этого создания предвещала его собственный уход и возвещала упадок нравственности среди людей.

В аспекте исторической ориентации Конфуций родился почти одновременно со смертью Навуходоносора, когда Кир стал царём Персии. Это событие считалось важным, и правитель Лу прислал свои подозрения. Существовали предсказания о том, что должен родиться великий мудрец, и точная дата его появления была объявлена пророками и мудрецами предыдущих поколений. Вернер упоминает легенду о том, что Конфуций был перевоплощением Вэнь Чжуна, жившего во время правления династии Чжоу (1154–1122 гг. до н. э.); Вэнь пользовался высочайшим уважением как учитель и в конце концов был канонизирован под впечатляющим титулом «Божественный и Высокочтимый Глава Девяти Сфер Небес, Глас Грома и Упорядочиватель Вселенной»[230].

Конфуцию едва исполнилось три года, когда умер его отец, и его воспитанием в раннем детстве занималась мать. Неизменный дух почтительности, которым отмечен весь жизненный путь этого мудреца, в значительной мере обусловлен материнским руководством, направляющим его первые шаги в жизни. Ещё будучи совсем юным, он проявлял необыкновенную любовь к учению и глубокое уважение к древним законам своего народа. В возрасте семнадцати лет он был поставлен инспектором зерновых рынков, где энергично боролся с нечестностью и мошенничеством. Позднее его назначили главным инспектором пастбищ и стад, и он проявил на этом посту такую мудрость и мастерство, что положение его народа незамедлительно и заметно улучшилось.

Мать Конфуция умерла, когда ему было двадцать три года, и это обстоятельство утвердило его в выборе жизненного пути философа. У китайцев существовал древний, но почти забытый в то время закон, обязывавший человека, занимавшего государственную должность, слагать с себя все служебные обязанности в случае смерти любого из родителей. Имелись также и установления, восходившие к глубокой древности, касавшиеся торжественности и пышности заупокойных служб по отцу или матери. Конфуций старательно выполнил все эти традиционные требования и возродил обычаи, которые продолжаются до настоящего времени. После похорон Конфуций вернулся домой и провёл предписанные три года в одиночестве. Это время было для него периодом траура, но, в духе высочайшего восхваления своей матери, он посвятил все свои силы размышлениям и занятием философией, возводя нетленный монумент в память о ней.

Завершив свой ритуал в честь покойной, Конфуций тотчас же изыскал возможность заняться наставлением своих соотечественников. Он путешествовал по разным государствам империи и приобрёл солидную репутацию как учитель и реформатор. Одно время к числу его сторонников принадлежали пятьсот мандаринов, и он, как подчёркивалось, обращался главным образом к людям, на которых лежала большая ответственность и которые были искренне заинтересованы в усовершенствовании государства. Говорили, что его философия была скорее этической, чем религиозной, но столь общее утверждение следует принимать с оговорками. Живя в Лу, Конфуций усердно трудился, готовя переработанные и сокращённые издания древней литературы своей страны. Поэтому нельзя сказать, что он выступал против духовных убеждений древних китайцев или был склонен игнорировать их.

Доктор Легг, столь мастерски проведший исследование конфуцианской литературы, похоже, имел предвзятое мнение относительно позиции Конфуция в религиозных вопросах. Доктор Легг зашёл так далеко, что заявил, будто Конфуций был нерелигиозным человеком, если не атеистом. Однако подобное утверждение трудно согласовать со словами Мастера, сказавшего (см. 3:13 и 14:13)[231]: «Провинившемуся перед Небом уже некому молиться».

Использование слова «Небо» в качестве синонима «божества» всегда было широко распространено в Китае и может лишь косвенно выражать философскую концепцию божества — вполне почтительную, но философскую, а не теологическую. К тому же доктор Легг обвинил Конфуция в недостаточной вере в будущую жизнь. Это было бы практически невозможно для человека, посвятившего свою жизнь восстановлению и сохранению древней культуры Китая. В одном месте Мастер сказал, что духи не внемлют клятвам или обязательствам, не являющимся добровольными. Его преданность «И цзин» должна избавить память о нём от позорного клейма материализма. Он тщательно исполнял все обряды паклонения богам и почившим предкам, считая, что они присутствуют на подобных церемониях.

Верно также и то, что, хотя Конфуций и был последовательным теистом и верил в бессмертие человека, его главной целью было достижение совершенной добродетели в нынешней жизни. Он полагал, что такая линия поведения обеспечивает будущее положение и является насущно необходимой. Более чем за пятьсот лет до рождения Иисуса Конфуций вывел золотое правило (15:23): «Я не хочу поступать по отношению к людям так, как не хотел бы, чтобы они поступали по отношению ко мне».

На рис.: Конфуций, принимающий отчёт о мудром управлении делами государства Вэй.


Конфуций разговаривал не только с принцами и правителями, но и с самыми простыми и скромными из людей. Развивая великое учение, он пропагандировал семь ступеней, по которым человек может подняться до высшего состояния. Вот эти ступени: исследование вещей, завершённость знаний, искренность помыслов, очищение сердца, воспитание личности, упорядочение семьи и управление государством. Такой кодекс, хотя он, возможно, и не является теологическим, вряд ли можно критиковать за недостаток религиозного смысла.

Мастер говорил (1:6): «Юноша должен дома быть сыном, а вне дома — почтительным к старшим. Он должен быть серьёзен и правдив. Он должен быть переполнен любовью ко всем и искать дружбы с хорошими людьми. Когда у него есть время и возможность — после исполнения всего того — он должен употреблять их на благопристойные занятия».

Мастер говорил (2:1): «Тот, кто осуществляет управление, руководствуясь своей добродетелью, сравним с северной полярной звездой, которая занимает своё место, а все звезды поворачиваются к ней».

Мастер сказал (2:4): «В пятнадцать лет я посвятил себя учению. В тридцать я твёрдо стоял на ногах. В сорок у меня не было сомнений. В пятьдесят я знал предопределение Неба. В шестьдесят моё ухо было послушным органом для восприятия истины. В семьдесят я мог следовать желаниям своего сердца, не переходя границы правильного». Мастер сказал (2:14): «Высший человек широко мыслит и не фанатичен. Жалкий человек — фанатик и не вольнодумен». Мастер говорил (2:15): «Учение без мышления — напрасный труд; мышление без учения опасно».

Несмотря на то что многие князья почитали Конфуция, ему становилось всё более очевидным, что основные принципы его доктрины не будут общеприняты в его время. По этой причине на шестьдесят седьмом году жизни он окончательно удалился в своё государство Лу, где основал школу, завоевавшую большую известность. Он сделал такой выбор, а не последовал совету некоторых своих учеников, которые рекомендовали ему уединиться в каком-нибудь далёком горном местечке и стать отшельником. Он решил оставаться учителем в миру и создал официальную систему обучения, заявив в защиту своего решения следующее.

«Но я — человек и не могу исключить себя из общества людей ради общения с дикими зверями. Какими тяжёлыми ни были бы времена, я сделаю всё, что смогу, чтобы склонить людей вернуться к разумным и добродетельным обычаям, ибо, только следуя этим главным принципам нашей природы, мы сможем обрести личное счастье, национальную удовлетворённость и гармонию.

Если бы все люди горячо утверждали величие разума и следовали стезёй добродетели, им не потребовались бы никакие указания ни от меня, ни от других, чтобы помочь отыскать щит мудрости или обрести то блаженство в жизни, которого они так домогаются. Долг каждого человека — прежде всего усовершенствовать самого себя, а потом помочь совершенствованию других.

Человеческая природа есть наше наследство, оно является нам как божественный дар, и всё же только полное покорение его компрометирующих качеств даёт нам возможность обрести душевный покой, радость в обществе и свободу»[232].

Число учившихся у Конфуция превышало три тысячи человек, и из них семьдесят два оказались столь выдающимися, что он считал их своими личными учениками.

Жизнь Мастера была омрачена смертью двух учеников. В 481 г. до н. э. произошёл известный случай с цилинем. По некоторым рассказам, это странное животное было поймано во время охоты, другие же сообщают, что его обнаружили сборщики хвороста. Его никак не могли опознать и попросили Конфуция осмотреть его. Он тотчас же признал в нём цилиня, и, как утверждают легенды, на его роге всё ещё сохранилась лента, завязанная на нём матерью мудреца перед его рождением. Конфуций был глубоко тронут и воскликнул: «За кем ты пришёл?» И тихо добавил: «Всё идёт согласно моим доктринам».

В самом начале 479 г. до н. э. Конфуций стоял у дверей своего дома, тихонько произнося нараспев: «Огромная гора должна разрушиться, крепкая балка должна сломаться, а мудрый человек — увянуть, как растение». Среди его последних высказываний есть и это, записанное в «Ли Цзи»[233], (раздел I, И. 20). «Я — человек инь и прошлой ночью видел сон, будто сижу меж двух колонн, а передо мной — подношения. Не появляется ни одного умного монарха; в царстве нет никого, кто сделает меня учителем. Пришло время умирать». Тут он ушёл в дом и через семь дней скончался.

Перед самым концом Мастер вошёл в состояние полного спокойствия. Он не выказывал никакого страха и не требовал утешения. И в смерти выражение его лица не изменилось. Он просто казался спящим. Считают, однако, что его сердце было опечалено убеждённостью в том, что он потерпел неудачу. В таком случае он и это принял как происходящее согласно Пути Неба.

Мэн-цзы

В течение столетий, прошедших между смертью Конфуция и рождением Мэн-цзы, конфликт между честолюбивыми князьями лёг на Китай тяжким бременем разногласий и вражды. Даже учёные и интеллектуалы примкнули к разным сторонам и, забросив свои книги и красочные плиты, связывали свои судьбы с преуспевающими тиранами. В таких нестабильных условиях перестали появляться монархи, увлечённые научными занятиями, а интеллигенция погрязла в спорах и бесполезных дискуссиях. Возникла тенденция игнорировать пути истины и добродетели и считать, что древние принципы, которыми руководствовалась нация, более не действительны. Появилось нечто вроде гуманистической философии, обременённой разочарованностью и скептицизмом. Даже учения Конфуция игнорировали, а иногда и осуждали. Именно ради спасения основного учения от господствовавших скептических и циничных установок Мэн-цзы и представил собственную интерпретацию более древней доктрины.

Мудрец Мэн-цзы (латинизированное имя Менций) родился в 371 г. и умер в 288 г. до н. э. Таким образом, он был современником Аристотеля, Платона, Зенона, Эпикура и Демосфена. Подобно Конфуцию лишившись отца в раннем детстве, он находился под сильным влиянием добродетельной и мудрой матери, ставшей образцом китайской женщины.

О частной жизни Мэн-цзы известно очень мало. Никаких чудесных событий не отмечалось, но китайское воображение не могло не приукрасить сухое изложение фактов. Доктор Легг собрал большую часть переведённых на английский язык рассказов о жизни и пастырстве Мэн-цзы[234].

В юношеском возрасте Мэн-цзы, похоже, подавал мало надежд. Он очень легко поддавался влияниям окружающих, и мать, заинтересованная в правильном формировании его характера, три раза меняла место жительства, стремясь изменить к лучшему его привычки. Сначала, по слухам, вдова с сыном жила рядом с кладбищем и Мэн-цзы внимательно рассматривал резные орнаменты и сцены, связанные с похоронами. Потом он, бывало, занимал своё время тем, что разыгрывал обряды и церемонии, изображённые на гробницах. Решив, что это оказывает не самое подходящее влияние на психику её сына, добрая женщина сняла дом на базарной площади города. Мэн-цзы тут же подпал под магическое очарование торговли, воображая себя продавцом, предлагающим свои товары и болтающим с покупателями. Его матери, убедившейся к тому времени, что её сын чрезвычайно впечатлителен, пришла в голову блестящая мысль. Она снова переехала, поселившись поблизости от знаменитой школы.

Мэн-цзы, верный своим природным особенностям и прежним привычкам, незамедлительно начал копировать манеры, учтивость и научные интересы учащихся и профессоров. Так он в конце концов пришёл к образу жизни и мышлению взрослого человека. Однако, даже остепенившись и благополучно занявшись выполнением программы обучения, Мэн-цзы обнаружил склонность пренебрегать занятиями. Поняв это, мать взяла нож и в присутствии сына рассекла материю, которую ткала на станке, объяснив, что её поступок равноценен пренебрежительному отношению к урокам. Это произвело на Мэн-цзы глубокое впечатление, и с того времени он не позволял себе отступать от стези учёного.

Мэн-цзы приобщился к общественной жизни в возрасте примерно сорока лет и посвящал всего себя заботам о благоденствии государства, пока ему не исполнилось шестьдесят. Он удалился от дел и до конца жизни частным образом занимался преподавательской деятельностью. Он был до конца предан учениям Конфуция, но если Конфуция считали философом-практиком, то Мэн-цзы приобрёл известность как метафизик. Иногда его называют «Вторым совершенномудрым».

Обстоятельства того времени объясняли в большой мере то особое значение, которое Мэн-цзы придавал социально-политическим проблемам и их этичному разрешению. Он стремился восстановить благородство человека, насколько это применимо и к управляющим и к управляемым. Его план был прост. Он обращался к правителям — одному за другим, решив продолжать свои поиски до тех пор, пока не найдёт среди них князя, который последует его совету и поручит ему руководство правительством.

Он путешествовал около двадцати лет, преподавая воззрения старых мудрецов и пытаясь облагородить поведение людей. Однако ему не удалось достичь цели. Возможно, неудача объяснялась отчасти его собственным характером. Разоблачая общественные и личные злоупотребления, он высказывался смело, даже резко. Он многих оскорблял и отталкивал от себя даже тех, кто мог бы стать его самой надёжной опорой. Его крайне революционные идеи пугали правителей и государственных деятелей, и они были убеждены, что безопаснее всего не обращать на него внимания.

О независимости Мэн-цзы свидетельствуют два эпизода, упомянутые доктором Леггом. Некая важная особа посещала школу Мастера, но когда этот человек начал задавать Мэн-цзы вопросы, философ отказался отвечать. Получив упрёк в недостатке вежливости, он сказал: «Я не отвечаю ни тому, кто спрашивает меня, злоупотребляя своими возможностями, ни тому, кто полагается на свои таланты, ни тому, кто пользуется своим возрастом, ни тому, кто полагается на услуги, оказанные мне, ни тому, кто пользуется старым знакомством».

Когда учащийся пояснил Мэн-цзы, что он хлопочет о покупке дома поблизости, чтобы иметь возможность получать наставления, философ ответил: «Путь истины подобен большой дороге. Узнать его нетрудно. Беда только в том, что люди его не ищут. Иди-ка ты домой и ищи его, и у тебя будет множество учителей».

 Мэн-цзы.


Несмотря на то, что Мэн-цзы часто бывал связан с людьми, занимавшими высокое положение в обществе, он никогда не получал жалованья, а посему волен был высказываться откровенно и уходить, когда считал нужным. Хань Юй выразил признание мудрости Мэн-цзы любопытным высказыванием: «Ну разве не из-за него нам пришлось застёгивать полы одежды на левую сторону и наши рассуждения стали совершенно запутанными и невнятными, и именно поэтому я почитал Мэн-цзы и считаю его заслуги ничуть не уступающими заслугам Юя».

Мэн-цзы неизбежно должен был испытывать разочарование и уныние, и философ переносил эти муки с глубоким внутренним терпением и покорностью, даже если иногда он, по-видимому, и занимал бунтарскую позицию. Сделав всё возможное, чтобы помочь вождям Китая осознать возложенные на них небом обязанности, присущие их высокому положению, и всегда встречая одно и то же — отсутствие честности, он в конечном итоге пришёл к заключению, что «небо пока что не желает, чтобы царство наслаждалось спокойствием и безупречным порядком, если бы оно этого хотело, то кому же как не мне добиваться этого?» Его главные рекомендации в отношении преуспевающего государства сводились к следующему: сделать людей состоятельными и следить за тем, чтобы они были хорошо образованными.

Мэн-цзы, видимо, полагал, что влияние Конфуция распространится на пять поколений и что он, живя именно в этот период, находится в выигрышном положении, потому что может учиться у мастеров, непосредственно через которых передавались конфуцианские учения. Поэтому он говорит: «Хотя сам я и не мог быть учеником Конфуция, я старался совершенствовать свой характер и знания с помощью тех, кто ими были».

Несмотря на то что слава Конфуция в общем затмила доктрину Мэн-цзы, нельзя сказать, что Мэн-цзы был всего лишь толкователем конфуцианства. Он и сам по себе был выдающимся философом.

Первым учебником каждого китайского школьника является «Канон из трёх священных писаний», открывающийся утверждением:

"Человеческая природа изначально добра".

В его основе лежит философия Мэн-цзы. Он был странным оптимистом, ибо заявлял, что нет ничего хорошего, чего человек не смог бы сделать, только он этого не делает. Его самое знаменитое высказывание гласит: «Великий человек — это тот, кто не теряет сердца ребёнка».

Буддизм в Китае

После проникновения буддизма в Китай, произошедшего примерно в 67 г. н. э. во время правления императора Мин-ди, индийская философия начала оказывать влияние на формирование китайской религиозной мысли. Уже прочно укоренились даосизм и конфуцианство, причём первый из них делал упор на поклонение духам, а второе — на почитание предков. Поэтому у системы мышления, концентрирующейся вокруг индивидуума, на его личных проблемах и потребностях, было вполне достаточно оснований понравиться новообращённым и привлечь их.

Некоторое время буддизм оставался в стороне как чужеземная доктрина. Однако мало-помалу он впитался в китайский образ жизни, обогатив местную веру и приобретя, в свою очередь, ярко выраженный китайский характер. При таком алхимическом смешении очевидно противоречивых верований менее всего пострадало конфуцианство, вероятно, благодаря тому интеллектуальному уровню, на котором оно процветало.

Ранние китайские драмы и театральные постановки на религиозные темы определённо указывают на глубокую внутреннюю связь, возникшую между даосизмом и буддизмом. В даосизме излюбленным сюжетом драматических произведений была посмертная судьба человеческих душ. В течение многих столетий Храм Вселенной в Пекине славился своими сложными скульптурными композициями, каждая из которых изображает несчастья и наказания, которым непременно подвергнутся злодеи после смерти. Каждая группа фигур олицетворяла конкретную форму наказания, а в результате получалась страшная панорама мучений и пыток. Между прочим, во внутреннем дворе храма имели обыкновение собираться прокажённые, что отнюдь не смягчало обстановку.

В цикле буддийских религиозных пьес трактовался главным образом закон повторного рождения. В них были включены и наказания, но всегда с оптимистическим намёком на то, что человек непременно достигает освобождения благодаря собственной добродетели или заступничеству бодхисаттв[235] школы махаяны[236], возникшей на основе популярной буддийской метафизики. Цикл перевоплощений с его двенадцатью ниданами (санскр., «звенья цепи, связующие»), или состояниями повторного воплощения, традиционно представляется в тоскливой и причудливой манере.

Эта концепция насквозь пропитана атмосферой утешения. Каждый наказывается для его же блага и для того, чтобы его будущее поведение принесло соответствующие воздаяния и счастливые дары. Буддизм в целом придаёт особое значение развитию и раскрытию. Конечной целью жизненного пути с его периодическими повторными рождениями является просвещение и освобождение. Будды-хранители в своих позолоченных масках и мягкие учителя с бритыми головами всегда присутствуют подобно добрым родителям. Они внушают необходимость терпеливого признания кармы и воодушевляют страдальцев на подготовку к будущему покою и беззаботности. Милосердная Гуаньинь[237] вступается за тех, кто страдает, а просвещённый Майтрейя ждёт всех преодолевших свои слабости и недостатки, чтобы принять их в царство блаженных. Рассказы, легенды и темы, естественно, включают жизнеописания добродетельных людей и подчёркивают замечательные качества, которые они проявляли и за которые получили соответствующее вознаграждение.

Что же касается китайцев, то у них, подвластных строгим традиционным формам, все наказания и вознаграждения после смерти регулируются жёстким сводом законов. Во всех чистилищах имеются облечённые надлежащей властью суды под председательством судей и законоведов. Все свидетельства тщательно взвешиваются, и никаких судебных ошибок быть не может. Есть ещё и правоведы, наблюдающие за применением вознаграждения и наказания. Всё абсолютно правильно, но это никоим образом не смягчает господствующий кодекс.

В даосских пьесах особое значение придаётся справедливости — абсолютной и окончательной, тогда как буддийское представление мистерий делает акцент на милосердии — безотлагательном и доступном.

Таким образом, китайцы живут в мире, в котором справедливость и милосердие параллельны друг другу, но не всегда пересекаются. Напрашивается неизбежный вывод о том, что при такой системе действительные взгляды Конфуция должны были бы привлекать тех интеллектуалов, которые, считая себя свободными от всяческих предрассудков, предпочитали придерживаться официальной системы этики и вести себя соответственно.

Говорят, что прибывшие в Китай первые буддийские монахи вначале строили свои храмы в строгом соответствии с китайской архитектурой и сменили индусские рясы на китайские одежды. Отец Фавье в своём детально разработанном труде «Пекин» отводит значительное место учреждению христианских миссий в Китае. Опять же, примечательно, что первые миссии возводились по образцу местных зданий и миссионеры — священники и святые отцы — носили принятое у китайских учёных и мандаринов платье. На более раннем этапе распространения буддизма китайский образ жизни и обычаи мощно наступали на ввезённую доктрину, и на всех последующих этапах она претерпевала постепенные видоизменения.

Исторический Будда сохранил свою индийскую индивидуальность, но так никогда и не добился заметного расположения народа. Его признавали как основателя системы, но многие поколения новообращённых отдавали явное предпочтение двум бодхисаттвам — Авалокитешваре и Майтрейе. В своё время циклы китайских легенд настолько основательно трансформировали этих бодхисаттв, что теперь они кажутся почти совсем китайскими.

Авалокитешвара, главный министр в раю Амитабхи, в самых ранних буддийских писаниях прямо не упоминается. Некоторые полагают, что изначально он был божеством Солнца в центральной Азии. В системе махаяны он представляет собой эманацию, или расширение сил, Будды Амитабхи. Долгое время его считали персонификацией атрибутов милосердия. Постепенно этот бодхисаттва присоединил индусские атрибуты Брахмы и Ишвары[238] и стал символом духовного тела вселенной. Число его глаз и рук бесконечно увеличивалось, и он подарил миру формулу: «Ом мани падме хум», дарующую освобождение способным раскрыть её истинный смысл и правильно интонировать[239].

В ранних произведениях Авалокитешвара представлен как существо мужского пола или как андрогин, однако, попав в сферу китайского влияния, этот бодхисаттва утратил почти все свои индусские атрибуты. Он превратился в милосердную царицу небесную по имени Гуань-ши-инь — «Ту, что слышит, сознает и понимает мольбы всех смертных».

Э.Т.К. Вернер пишет: «Мария является вдохновляющим духом римско-католической церкви, а Гуаньинь — буддийской веры!» Полное превращение Авалокитешвары в Гуаньинь, похоже, завершилось уже в эпоху танской династии, но в соответствии с доктриной определённых школ имеются и некоторые исключения. В Китае Гуаньинь как богине милосердия, а точнее, бодхисаттве Сострадания поклоняются и обращаются к ней с просьбами повсюду, где укоренилось буддийское влияние.

Эта милостивая владычица в качестве «прогоняющего страх Будды» проникает в сокровенную жизнь родителей и ребёнка. Она защищает тех, кто отправляется в дальние края; она утешает умирающих и указывает душам усопших дорогу в Западный Рай Амитабхи. Она ассоциируется с материнством и изображается беременной или с новорождённым младенцем на руках. Ей приписываются многочисленные чудеса, а её чудотворное заступничество качественно тождественно заступничеству Девы Марии. Даже в недавние годы книги, свидетельствующие о её великодушной защите, были широко распространены среди китайцев[240].

Рис. ниже: Гуаньинь в образе доброй матери.


Китайская легенда о Гуаньинь лишена каких бы то ни было ассоциаций с индусами. Согласно этой версии, она была младшей из трёх дочерей Мяо Чжуана, жившего в VII в. до н. э. Её настоящее имя было Мяошань; она с самого раннего детства отличалась добродетельностью, скромностью и кротостью духа. Её честолюбивый отец, захвативший своё царство силой, твёрдо решил, что три его дочери должны заключить богатые и могущественные брачные союзы. Не имея сыновей, царь, прислушавшись к мнению своих советников, вознамерился назначить самого подходящего из своих зятьёв своим преемником. Двум старшим дочерям подходящие мужья были найдены, а вот младшая отказалась выходить замуж, решив посвятить свою жизнь благочестивым деяниям. Это привело её царственного отца в такую ярость, что он наложил на неё множество наказаний, силясь преодолеть её упрямство. Потерпев полную неудачу, он приказал в конце концов казнить её, и она обрела бессмертие путём мученичества.

Однако на самом деле в жертву было принесено только тело Мяошань. Бессмертные, помнившие о её благородном стремлении, постановили, что она должна достичь состояния блаженства. Они отрядили стража провинции Сяншань перевезти кроткую девушку в безопасное место. Это божественное существо приняло обличье тигра, и, когда Мяо Шань уселась тигру на спину, он в мгновение ока перенёс её к подножию скалистых склонов острова Путо. Там она пробыла девять лет и достигла совершенства. О её жизни и приключениях среди бессмертных известно очень много. В должное время многие милосердные и добродетельные деяния Мяо Шань привели к её канонизации, пожалованной самими бессмертными. В официальном объявлении говорилось, в частности, следующее: «Мяошань будет носить титул "Самая Милосердная и Самая Сострадательная Пуса, Спасительница попавших в беду, чудотворная и всегда готовая прийти на помощь Защитница смертных". Восседая на своём величественном драгоценном троне-цветке лотоса, Ты будешь Владычицей северных морей и острова Путо»[241].

К.А. Уильямс пишет в своёй книге «Обзор китайского символизма и основных тем в искусстве», что остров Путо в архипелаге Чусань — святыня для буддистов, а его главная достопримечательность — культ Гуаньинь, связанный с тем, что богиня, по слухам, прожила там девять лет. Полное название острова — Путолока, от названия горы Паталока, откуда богиня, превратившись в Авалокиту, взирает вниз на человечество. На острове почти сто монастырей и храмов и свыше тысячи монахов. Отмечалось также, что у Гуаньинь три даты рождения, и дары ей приносятся в девятнадцатый день второго, шестого и девятого месяцев. Очевидно, что эту легенду нельзя полностью согласовать с более древней индусской версией, однако это мало волнует китайское воображение, воспринимающее её как полностью китайскую, хотя основные функции Гуаньинь сохраняют смысл, придаваемый им в Индии. Изображаемая в виде стоящей фигуры, она держит зелёную ветку или похожую на вазу бутыль, из которой льёт воды жизни. Она появляется также, правда, часто с некоторыми индийскими атрибутами, в буддийском учении Японии под именем Каннон.

Будду Майтрейю (по-китайски Милэ) часто считают одним из первых архатов буддизма, хотя и не личным учеником Будды, и утверждают, что он был основателем эзотерической философской школы. В его честь создавались статуи и надписи уже в 350 г. до н. э. В китайском религиозном искусстве он обычно изображается в виде чрезвычайно полной улыбающейся фигуры с чётками в одной руке. Его имя означает «мягкость, доброту», но в народе его называют «смеющимся Буддой».

Как описывают, Майтрейя — Грядущий Будда и в этой вере ближайший по смыслу эквивалент понятия Мессии — пребывает в небесах Тушита. Именно там Гаутама назначил его своим преемником, который должен явиться на землю через пять тысяч лет после погружения великого Будды в нирвану. Небеса Тушита — это небесный мир в процессе создания. Он существовал много веков, но всё ещё несовершенен. В будущем, когда Майтрейя станет назначенным учителем рода человеческого, он превратится в райскую сферу.

Существует предание о том, что Майтрейя-будда воплотился среди восемнадцати лоханов, где он известен как Достопочтенный Пу. В списках архатов, или лоханов, он занимает семнадцатое место и называется Аджитой, хотя китайцы предпочитают имя Пу Тай Хо Шан и знают его как «Монаха с ситцевой сумой», так как он часто ассоциируется с большим мешком. Иногда вокруг него играют дети. Существуют различные толкования смысла, заключённого в этих детях. Изредка их называют «шестью маленькими воришками», олицетворяющими смертные грехи, а в других случаях их сравнивают с архатами или учениками, ещё не достигшими духовной зрелости.

В храме Ламы в Пекине — дворце, переданном жрецам в 1740 г., есть колоссальная статуя Владыки Майтрейи. Фигура из сандалового дерева, покрытая тонким слоем золота, имеет высоту в семьдесят пять футов (22,9 м). Чтобы близко рассмотреть её, необходимо подняться на многочисленные балконы храма. Несмотря на то, что это божество изображено в художественном стиле танской династии и целиком и полностью вписалось в религиозную психологию китайцев, оно сохраняет свой по сути индусский смысл. В ритуале Хун упоминание о человеке, которого ждут, вероятно, относится к Майтрейе.

Буддийский круг восемнадцати Архатов, или лоханов, является по существу индусским. Святые были учениками Будды или знаменитых мудрецов, появившихся в рамках секты. Основной вклад китайцев в эту историю сводился к разработке традиционных образов этих святых личностей, изображаемых ныне китайскими художниками. Создание этих образов было делом рук живописцев танской династии, и в результате святые Архаты приобрели отчётливо китайские черты и манеры.

К числу восемнадцати Архатов относятся Пиндола Бахраддаджа (Pindola, the Bahraddaja); Канака Васта (Kanaka, the Vasta); Пиндола Второй; Нандимитра; Вакула (Vakula); Тамра Бхадра (Tamara Bhadra), двоюродный брат Будды; Калика (Kalika); Ваджрапутра; Гобака Защитник (Gobaka, the Protektor); Пантха Старший; Рахула, сын Будды; Нагасена; Ангида; Ванаваса; Аджита (Майтрейя); Пантха Младший; Асита (также связанный с Майтрейей) и Поло-то шэ (Polo-t’o she) — вероятно, форма Пиндолы. У каждого из лоханов характерная внешность, и ему сопутствуют отличительные символы. Более подробную информацию можно получить в книге «Обзор китайского символизма и основных тем в искусстве» К.А. Уильямса.

В официальной части китайского буддизма каждому лохану отводится положение или место в мире и назначается свита из менее важных святых числом от 500 до 1600. Их считают выходцами из всех слоёв общества; но, благодаря своей преданности благородному восьмеричному пути, они достигли освобождения от колеса повторных рождений и принимают человеческий облик только для того, чтобы совершать благотворительные дела в качестве слуг рода человеческого.

В буддийской иерархии достижений существует десять уровней, представляющих степени внутреннего раскрытия. Ордена архатов располагаются на третьем — пятом уровнях по восходящей линии от состояния простых смертных. Высочайший, называемый Великим Архатом, достиг пятой ступени лестницы просветления. Большинство архатов относится к третьему уровню; в их число входят патриархи или главы различных школ, назначенные в силу своего рода апостолической преемственности. В Китае список патриархов открывает Бодхидхарма, признанный 28-м патриархом после Будды. После Бодхидхармы упоминаются ещё пять других патриархов, завершающих таким образом цикл с мистическим числом тридцать три.

Кратко подытоживая описание структуры китайского буддизма, приходится признать существование субъективной модели с определёнными формальными границами и ярко выраженными признаками внутренней организации. Ученики продвигаются сообразно своим достоинствам и достижениям, проходя уровни, или степени, своих орденов. Достигнув степени архата, они переходят в субъективный мир, где их развитие продолжается до тех пор, пока они не добьются полного освобождения путём переживания нирваны.

Как свидетельствует распределение архатов и их школ, они образуют невидимую империю медитирующих монахов, связанных друг с другом обязательствами, а также степенью понимания, которой они достигли. Даже будучи перенесёнными с их родной индийской почвы, эти посвящённые буддийских мистерий являются гражданами философской империи и слугами Царя Мира, который правит со своего престола, находящегося за снежными горами.

Те китайские буддисты, которые заявляют о своей преданности первоначальной индусской системе, лучше осведомлены о сокровенном смысле символизма и признают, что буддийские архаты по сути совершенно не отличаются от индусских Махатм и Риши. Они — великие души, справедливо назначенные защитники пребывающего в младенчестве человечества, и волей неба — учителя расы.

Адепты даосизма

Во времена мистических спекуляций даосы разделили своих божественных мудрецов на три категории сообразно с достигнутым каждым из них уровнем развития. К наиболее прославленным из бессмертных Смертных, названных «святыми», отнесли тех существ, чьи выдающиеся моральные и этические достоинства принесли им в награду полное внутреннее просветление, достигнутое путём учения и медитации, равно как и способность в значительной мере управлять природными явлениями, а значит и творить великие и поражающие воображение чудеса.

Вторая ступень, или степень, стала известной как «совершенные». Мудрецы этого уровня овладели знанием Дао, или Пути. Они настолько облагородили свою натуру и обновили тела, что, казалось, переступили все границы естественного закона. Их физические формы стали столь эфирными, что они могли по желанию появляться или исчезать и силой воображения переносить по воздуху свои трансцендентные естества. Для них не составляло труда путешествовать в другие миры, подниматься к звёздам и жить, по крайней мере временно, на луне.

В третий круг мудрецов входили «бессмертные». В произведениях искусства их отображали в образе древних учёных или святых с бритой головой. Тела их могли стареть, но дух оставался вечно юным, ибо они владели бесценным ключом к тайне долголетия. Бессмертные не знали, что такое болезнь, неведом им был и страх смерти. Они наслаждались неким абстрактным состоянием счастья, совершенно недоступным пониманию простых смертных.

Рассказывая о китайских бессмертных, Фергюсон отмечает, что они «…внешне походят на людей и носят обычную одежду. Они доживают до глубокой старости, а когда умирают, их физическое тело рассеивается, а душа возносится в нетленный эфир. Согласно другим легендам, их тела никогда не стареют и даже через тысячу лет они по-прежнему выглядят молодыми. Имея постоянное обиталище в известной вселенной, они, если пожелают, способны перемещаться с места на место»[242].

В должное время этим бессмертным отводилось надлежащее жилище, причём, как полагали, у них были специально отведённые места для встреч и общения, но не на земле, а в тонкой атмосфере, окружающей планету. Считалось также, что они знают друг о друге и могут общаться способом, который современные мыслители Запада называют сверхчувственным восприятием. Они были гражданами сверхгосударства, невидимой империи просветлённых. Они проявляют послушание собственным правителям и принимают в свой избранный круг лишь ограниченное число надлежащим образом подготовленных учеников.

Китайцы ещё в древности соприкоснулись с философскими учениями Индии, и уже тогда им стало известно, что индусы верят в лесных мудрецов, называемых риши, и других сверхчеловеческих существ. Так китайцы узнали и о мифической Меру, или Сумеру, горе богов, на склонах которой разместились уединённые жилища и ашрамы великих учёных и праведников, которым было позволено, по крайней мере иногда, присутствовать на советах божеств. И хотя легенды и предания во многом затемнили и запутали истинные события, заставляя считать этих бессмертных чуть ли не плодом воображения китайцев, всё же там со всей очевидностью просматривается заложенный ещё в прошлом и более глубокий смысл. Даосские мудрецы первоначально считались адептами разных рангов, которые добились самосовершенства, практикуя мистические дисциплины своих орденов и школ, и постепенно настолько отождествились с собственными доктринами, что их стали воспринимать исключительно как персонификации метафизических идей.

У греков бытовало представление, что их эпические учителя обитали в храмах на вершинах гор, окружённых плотной завесой облаков, так что простые смертные не могли их ни видеть, ни отыскать. Китайские бессмертные, как полагали, жили в странах, которым давали мистические названия, хотя это вовсе не означало, что они были абсолютно нереальными. Согласно даосизму, у волшебников и волшебниц (мистиков) были свои отдельные и вполне официальные места обитания, наряду с которыми якобы существовали и специально отведённые для них области, например «Горы бессмертных» и «Земля бессмертных», причём такую страну мудрецов всегда изображали как некое райское место, где царили тишина и покой, не нарушаемые суматохой земных дел. Там в мире и согласии обитали посвящённые, достойно и мудро управляя своим царством. Самой романтической из всех этих сказочных стран духов и волшебников считается земля под названием «Три острова блаженных». Острова эти в действительности были горами и, по слухам, находились в Восточном Море. Обычным людям, которые много раз пытались добраться до уединённых жилищ мудрецов, подобное предприятие удавалось только с великодушного согласия и с помощью этих исключительных в своём роде существ. Те же, кто занимался поисками без провожатого или без приглашения приближался к святым местам, либо сбивался с пути. либо погибал.

Фергюсон по сути даёт философское толкование даосской легенде о так называемых возвышенных существах, утверждая: «Под этими бессмертными, или волшебниками, обычно подразумеваются личности, удалившиеся в горы с целью обучения и медитации». Говорили, что архиепископ Пекина, наслушавшись бесчисленных рассказов миссионеров и христианских новообращённых, направил в Рим письмо, где изложил историю, которую в том или ином виде можно было встретить практически во всей духовной литературе. В этой легенде рассказывалось о том, как однажды в опасные для страны времена император и высшие чиновники государства направили к Шэ и Цзюаю некую секретную официальную депутацию. Существа те якобы были духами гор, наделёнными в высшей степени чудотворными силами, которых невежественные массы считали покровителями Китая, а добропорядочные и учёные миссионеры — воплощениями сатанинских сил. Как сообщает монсеньор Деляплас, епископ в Китае, в своей «Летописи распространения веры»: «Шэ и Цзюай — это люди в состоянии бытия, отличном от того, в каком пребывает обычный человек, или в том состоянии, которое они имели, когда были воплощены в собственном теле. Это развоплощённые духи, призраки и лярвы, но тем не менее в объективной форме живущие на земле и обитающие в сокрытых в горах цитаделях, куда закрыт доступ всем кроме тех, кому позволено бывать у них»[243].

Из-за близости Тибета китайская метафизика вполне могла испытать на себе влияние распространённой в этой области буддийской традиции. Среди тибетцев есть аскеты, которые, будучи привержены своим дисциплинам, воздерживаются от общения с мирянами. Некоторые называют их лха, или духами, что объясняется их непонятным для обычных людей поведением и отстранённостью от земных дел.

По мнению Е.П. Блаватской, Шэ и Цзюай, с которыми поддерживали общение китайские императоры и учёные, были, по всей вероятности, лоханами, или Адептами буддизма или даосизма, в крайнем уединении обитавшими в этих удалённых местах.

В книге «Шу цзин»[244], самом древнем из литературных памятников Китая, содержатся сведения о том, что во времена правления великого Яо происходило немало удивительных и непостижимых явлений. Император Яо следовал во всём стезёй добродетели, и посему небеса были к нему благосклонны. В эти дни многие видели пятерых почтенных старцев, прогуливавшихся по острову Хо, но только мудрецы знали, что это были духи пяти планет. Яо понимал эти тайные знаки, ибо в каждом глазу у него было по два зрачка, и поэтому он мог видеть в двух мирах. Высказав несколько пророчеств, таинственные старцы поднялись в воздух и улетели, подобно блуждающим звёздам, чтобы занять свои места в плеядах. Древние китайские писания изобилуют подобного рода легендами, и доступными для понимания их можно сделать лишь на основании традиций Адептов.

Как и следовало ожидать, первые европейцы, совершившие путешествие в Азию, наслушавшись фантастических историй о восточном мистицизме и насмотревшись на удивительные деяния восточных чудотворцев, пришли к выводу, что и Индия и Китай буквально кишат магами и чародеями, да к тому же ещё теми, кто показывает фокусы и занимается некромантией. Упоминания о всякого рода чудесах встречаются в принадлежащем перу Филострата описании путешествия Аполлония Тианского[245] ещё в первом веке н. э. Распространению подобных историй во многом способствовали рассказы, безусловно, самого прославленного из всех путешественников — Марко Поло[246]. По его словам, чародеи из «Татарии» обладали способностью воплощения, воскрешая образы древних мудрецов и божеств. Повествование о пережитых им приключениях и увиденных чудесах было столь захватывающим, что реакция на изданную им книгу оказалась весьма бурной и противоречивой. Его, естественно, обвинили в преувеличениях и представлении событий в ложном свете и вынуждали хотя бы на смертном одре, признать, что все истории о восточных чудесах он выдумал от начала и до конца. Он же вместо этого дал торжественную клятву в истинности всего им сказанного и добавил, что не сообщил и половины из того, что ему в действительности удалось наблюдать. Более подробные сведения можно найти в «Книге сэра Марко Поло», издания Юла или Марсдона. В XIX столетии у аббата Ука, лазаристского миссионера, возникли серьёзные затруднения с распространением вероисповедания, к которому он принадлежал, и всё из-за его рассказов об искусности в трансцендентальной сфере монгольских и тибетских жрецов и мистиков.

По мнению достойных уважения и беспристрастных очевидцев, даосский бессмертный — это не просто мифологическое существо, а реальная личность, сведущая в высших дисциплинах, ныне известных как йогическая, ведическая и тантрическая философии. Даосский мистицизм смешался с мудростью лоханов из Кашмира, которые первыми достигли Китая, преподавая «Доктрину Сердца», что по времени совпало с началом христианской эры. В своё время лоханы также удалились в горы, где, как многие полагают, обитают и поныне. Почти у всех азиатских народов бытует общее представление, что святые аскеты, добившиеся полной победы над свойственными плоти ограничениями, не только существуют реально и даже иногда занимаются проблемами общества, но и формируют своего рода расу бессмертных, намного превосходящую обычных людей.

Как уже было сказано, китайский ум по своему складу обладает замечательной способностью почитать и обожествлять любых своих героев. В сложившейся, согласно даосизму, структуре вещей присутствует бесчисленное множество бессмертных, точно так же, как и в христианской агиографии[247] содержится описание гораздо большего числа святых, чем способен вообразить даже самый религиозный из людей.

Учение о занятных и эксцентричных даосских мудрецах свелось в итоге к особой группе, которую можно назвать типичной в господствующей концепции. Эта группа получила название Ба-сянь, состоящее из двух китайских иероглифов, первый из которых обозначает человека, а второй — холм. Таким образом, Ба-сянь значит «люди гор», или духи, обитающие в удалённых гористых местностях и ставшие широко известными как «Восемь Бессмертных». Все они традиционно считаются реально существующими личностями, которые давным-давно, путём различных мистических переживаний, открыли заключённые в даосизме эзотерические доктрины, и поэтому в значительной мере являют собой персонификацию или пример этой доктрины. Эти Восемь Бессмертных становятся излюбленной темой китайского искусства, а их изображения украшают керамику, вышивку, веера, свитки и изделия из бронзы.

Ба-сянь обладают способностью воскрешать мёртвых, по желанию становятся видимыми или невидимыми, совершают алхимические превращения металлов, составляют магически действующие лекарства и защищают своих приверженцев, но при всём этом они так и не обзавелись посвящёнными им храмами. По мнению Гарри Т. Моргана: «В даосизме они являются тем же, что и святые в католицизме, и соответствуют восемнадцати лоханам буддизма»[248]. Кстати сказать, Восемь Бессмертных играют определённую роль в обрядности Общества Хун, где от кандидатов в посвящённые требовалось назвать их по именам и описать их атрибуты.

Нынешний облик общество Восьми Бессмертных приобрело или в конце периода сунской, или в начале юаньской династии, то есть примерно в году 1200-м нашей эры. Известно, однако, что некоторые из них в отдельности уже фигурировали в гораздо более ранних традициях. Их биографии принято строить в соответствии с официальными приоритетами или старшинством по возрасту, хотя имеющийся список весьма далёк от того, чтобы называться последовательным.

Существует любопытная легенда об одной экспедиции, в которую отправились Восемь Бессмертных, решившись совершить путешествие по морю на волшебном корабле, чтобы побывать в незнакомых и удивительных странах. Обычно эти небесные создания предпочитали передвигаться плавая на облаках, однако в этот раз они воспользовались не только кораблём, но также и различными приписываемыми им символами, как способами и средствами передвижения. В народном искусстве символические принадлежности, которые имели при себе бессмертные, трансформировались в подходящие к случаю морские чудища. Во время этого опасного путешествия они объявили войну царю драконов в Восточном Море. Одержав над этим монстром достойную победу, они продолжили своё плавание в царства, оказавшиеся достаточно романтическими, чтобы вдохновить китайское литературное воображение уже высшего порядка.

Восемью Бессмертными, как и природными духами европейских мистиков, правили надлежащие царь и царица, и в символике этих правителей, вероятно, содержится скрытый намёк на иерофантов или Адептов-князей тайных школ. И было бы правильнее сказать, что ими управляли царица и царь, поскольку, согласно общему мнению, предпочтением всегда пользовалась «Мать-Царица Запада» — Си-ванму, родившаяся из чистой квинтэссенции западного воздуха. Иногда её также называют «Золотой Матерью Черепахи». Её дворец, имевший в окружности триста тридцать три мили, был опоясан крепостным валом из чистого золота и стеной с бойницами и зубцами из драгоценных камней. Бессмертные, имевшие привилегию жить в этом великолепном дворце, были разделены согласно цвету их одежды на семь категорий. Именно в саду Си-ванму росли волшебные персиковые деревья, плоды на которых созревали только раз в три тысячи лет. Царице прислуживали пять девушек, но обычно её изображали в сопровождении феникса или журавля. У неё было девять сыновей и двадцать четыре дочери. Первые иезуитские миссионеры пытались отождествлять её с царицей Савской, а профессор Джилес отмечает явное её сходство с римской богиней Юноной.

Царство, где правит Царица Запада, находится на горе Куньлунь, стоящей в центре мира, а вокруг неё вращаются солнце и луна. Первоначально она была богиней эпидемий и повелевала демонами чумы. Однако во времена династии Хань она превратилась в богиню, которая предотвращает или излечивает эпидемические болезни, а посему её стали связывать с долголетием, полагая к тому же, что она выращивает и оберегает персики бессмертия в саду Небесного Владыки. Если бессмертный оказывался виновен в каком-то, хотя бы и мелком, преступлении, повелители этого края могли потребовать, чтобы он возвратился на землю для повторного рождения в земных условиях. Отбыв наказание, он мог вернуться в рай и вновь занять прежнее высокое положение.

Дун-вангун, хотя и называемый царём бессмертных, обычно воспринимался всеми исключительно как супруг царицы Си-ванму. В начале сотворения мира первозданные пары застывали, оставаясь некоторое время во взвешенном состоянии, а затем начинали производить живых существ.

Первым из них был Дун-вангун, «вылепленный» из чистейшей субстанции восточного воздуха и ставший номинальным повелителем активного мужского принципа, или ян, и всех стран Востока. Купол его дворца, теряющегося в туманных небесах, был из фиолетовых облаков, а стены — из голубых. Он являлся архивариусом всех бессмертных и всегда был в курсе их дел. В китайской литературе, однако, о нём содержится очень мало сведений.

Преподобный Хэмпдон К. Дю Боз сравнивает гору «Матери-Царицы Запада» с горой Сумеру буддистов и полагает, что описание дворца, окружавших его садов и обитателей заимствовано из древней индусской мифологии. Си-ванму праздновала день рождения раз в три тысячи лет, когда распускало листья персиковое дерево бессмертных. По этому поводу всегда устраивали собрание под названием «Персиковая ассамблея», которую доктор Дю Боз описывает как «Великий вселенский собор богов». Выбор терминов в данном случае представляется весьма странным, если только автору не было известно, что в них сокрыт больший, нежели просто мифологический, смысл[249].

На рис.: Си-ванму со служанками и фениксом.


Подобно даосским мудрецам, герои Хун в легендах, связанных с этим тайным обществом, отправляются в морское путешествие на корабле, держа курс на запад, достигают Западного Рая Си-ванму и, пройдя по мосту, попадают в город ивовых деревьев, представляющий Восточный Рай Дун-вангуна[250]. В китайском буддизме Западный Рай в точности соответствует небесному жилищу Си-ванму. В буддийской интерпретации эта страна, которой правили Амитабха и его лучезарная дочь Гуаньинь, находится на полпути между иллюзорными сферами смертных и непостижимой тайной нирваны. Ко всему прочему, согласно этой версии, Гуаньинь, которая обычно служила олицетворением женского начала, всегда в глазах народа занимала более высокое положение. Именно её неизменная и вселенская доброта, выражающая способность к состраданию, ведёт все существа в царство света и истины. Она являет собой некий вариант Матери из мистерий, отображая тем самым великую школу, или коллегию, архатов. Употребление термина, означающего женственность, для определения законченной структуры институционального обучения сохраняется и в названии «альма-матер», или «кормящая мать». Общество Хун говорит о своём «прародителе» как о Материнской Ложе, а в европейском массонстве тот же смысл заключён в шотландском обществе «Победа Матери над разрушением».

Легенды о Восьми Бессмертных живо перекликаются с китайскими сказками о героях, по своему содержанию созвучными с героическими преданиями, сохранившимися в европейском эпосе. Ордена Искателей Приключений, существовавшие в тот период, когда в обществе царил дух рыцарства, создали своих героев, чьи подвиги были неотделимы от магии и мистицизма. Невозможно отрицать, что в легендах о Роланде, короле Артуре, сэре Галахаде, Парсифале и Лоэнгрине[251] за незатейливым на первый взгляд содержанием сокрыт глубокий смысл. Даосские бессмертные описаны как представители практически всех слоёв общества и профессий и олицетворяют собой бесчисленные черты людских характеров. Каждый из них в конце концов достигал объекта своих устремлений, а читателям предоставлялась возможность толковать сохранившиеся о них предания согласно собственному разумению. Их жизнь и деятельность, безусловно, неотделима от определённых мест и времени, и с течением веков присущий им образ действий становится всё более непонятным. Однако невозможно ощутить дух даосской метафизики, не проявив искреннего интереса к этим восьми в полном смысле слова исключительным личностям и выпавшим на их долю событиям.

Согласно воззрениям египтян и греков, человеческая душа образована восемью принципами, или энергиями, и вполне понятно отображение их в китайском искусстве в виде магического восьмиугольника, составленного из инь и ян, троих их сыновей и трёх дочерей, что весьма напоминает семейство Ноя. Душа, как и Западный Рай, — это источник эмоций с их положительными и отрицательными противоположностями. Путешествие в поисках души, вдохновлённое красотой и состраданием, и отыскание наконец её золотого дворца может послужить неплохим толкованием концепции даосизма. По счастью, вполне возможно по портретным изображениям Восьми Бессмертных и их прихотливым путям достижения цели восстановить атрибуты душевных сил человека.

Ли Тайэ-куай

Давным-давно, в ту славную эпоху, когда люди занимались поиском эликсира бессмертия, в VI веке жил замечательный и благородный учёный по имени Ли Тайэ-куай (Li T’iehkuai), который обычно стоит во главе списка Ба-сянь.

Ещё в молодые годы Ли принял решение удалиться от мирской суеты и посвятить себя размышлениям о таинственных искусствах возрождения. Затем, как это было принято в подобных случаях, он, отойдя от образа жизни простых смертных, поселился далеко в горах в уединённом жилище, где и прожил более сорока лет.

Дни свои Ли проводил в медитации, сидя в ничем не нарушаемом спокойствии на тростниковой циновке, и, как говорят, был настолько погружён в свои метафизические спекуляции, что забывал и есть и спать. Имея то же прозвище, что и Лао-цзы, он, казалось, более всех других подходил для вызывания духа славного даосского Мастера, который уже давно удалился от мира и в покое и счастье жил в благородной тени персикового дерева долголетия. С мольбой обратился Ли к почтенному Лао-цзы, упрашивая его принять земной облик, взять его к себе в ученики и раскрыть тайное учение о великом Дао.

По достоверным сведениям, Лао-цзы действительно явился преданному Ли, хотя и не указывалось точно, как это произошло: то ли лично, а может, в снах или видениях. Но так или иначе, Ли испытал истинное озарение и познал туманную философию полного отъединения. Время от времени Лао-цзы приглашал Ли отправиться с ним в путешествие в невидимый мир и побывать в сферах, где обитают небожители. Ли для этого приходилось покидать своё физическое тело и путешествовать в трансцендентном носителе. Именно в этот период возросшая слава Ли принесла ему множество учеников и приверженцев.

Однажды случилось так, что Ли, решив в очередной раз совершить путешествие в заоблачную страну, оставил свою материальную оболочку под надзором одного из учеников, строго-настрого наказав тому кремировать его останки, если сам он не вернётся через семь дней, ни днём раньше, ни днём позже[252], что в итоге явилось причиной рокового осложнения. Неожиданно ученика, шесть дней неотступно охранявшего тело Ли, вызвали к постели умирающей матери. Ученик как только мог тщательно осмотрел тело учителя и, решив, что Ли и в самом деле мёртв, велел сжечь его тело на день раньше указанного срока. Когда же на седьмой день Ли возвратился с восхитительных Холмов Долголетия, его ожидало, мягко говоря, неприятное открытие, а именно, что его физического носителя более, так сказать, не имелось в наличии.

Решив, что для него ещё не пробил час навсегда отбыть в сферы бессмертия. Ли поискал поблизости какое-нибудь другое тело, в котором он смог бы поселиться. Единственное, показавшееся ему подходящим, принадлежало недавно умершему хромому нищему. Понимая, в каком критическом положении он находится, Ли приказал своему астральному двойнику войти через виски в труп нищего и, обосновавшись в этой оказавшейся под рукой, хотя, по правде говоря, и неподходящей для него форме, с величайшим вниманием обследовал свою новую среду обитания.

Тело нищего явно оставляло желать много лучшего. Грубо вылепленная, уродливой, продолговатой формы голова, смуглое свирепого вида лицо в обрамлении производящих жуткое впечатление всклокоченных волос и бороды. Однако более всего, с практической точки зрения, его, видимо, обеспокоило открытие, что нищий этот был калекой, одна нога которого ему почти не повиновалась.

Оценив по достоинству окружавшую его обстановку, Ли испытал сильнейшее искушение вырваться из этой омерзительной оболочки, однако Лао-цзы, к которому он обратился за советом, убедил его остаться и совершенствовать своё отношение до полного безразличия. В конце концов, одно тело столь же скверно, как и любое другое.

В качестве компенсации Лао-цзы подарил Ли головную повязку из золота, дабы помочь тому хоть как-то справиться с непокорными волосами, и железный костыль, чтобы он смог, опираясь на него, ковылять, если того потребуют обстоятельства. Рассказывают, что Ли, смирившись-таки со своим новым телом, первым делом отправился в дом своего нерадивого ученика и вернул к жизни его мать с помощью драгоценных лекарств, содержащихся в бутылке из тыквы, которую всегда носил с собой.

Символами Ли стали его железный костыль и тыквенная бутыль. Его, сотворившего множество чудес, следовало бы причислить к адептам-алхимикам. Он готовил удивительные снадобья, помогавшие от всех болезней и бережно хранимые всё в той же бутылке из тыквы. Ночью, когда заканчивался день, переполненный заботами обо всех нуждающихся в его помощи, он вешал бутыль на стену своего дома, входил внутрь и спокойно спал до следующего утра. Друзей и сторонников он выбирал себе из людей бедных и лишённых каких бы то ни было привилегий и заслужил всеобщее уважение безграничной щедростью и добротой. Говорят, что он с благотворительной целью много раз путешествовал в материальный мир. Однако со временем бремя общения с родом человеческим стало для него слишком тягостным, и тогда Ли ступил на плавающий по воде огромный лист, который унёс его в страну бессмертных.

Рассказывают также, что он исчез, подхваченный смерчем, перенёсшим его в потусторонний мир. В области изобразительных искусств его, помимо обычных атрибутов в виде железного костыля и бутылки, изображают стоящим на крабе или в сопровождении оленя. Из горлышка бутылки, что всегда была с ним, выходит спиральное облачко пара, означающее, что дух его свободен от тела. С течением времени Ли из-за крайне необычного рода занятий стали считать покровителем астрологов и чародеев.

Чжун-ли Чжуань

Жизненный путь Чжун-ли Чжуаня (Chung-li Ch’uan) окутан множеством легенд. Период его жизни, предположительно, относят ко времени правления династии Хань (206 до н. э. — 220 н. э.) и поэтому его называют Хань Чжун-ли. Согласно другому источнику, хотя и не получившему всеобщего признания как достоверный, он жил в эпоху династии Чжоу, то есть в гораздо более ранний период.

Как утверждают его биографы, Чжун-ли родился в Шэньси и стал весьма влиятельным лицом, достигнув ранга маршала империи. Его необычным образом сложившаяся карьера и замечательные достижения принесли ему славу Царя-Императора Истинного Действующего Принципа. Другие авторы, более склонные к сомнению и высказыванию пренебрежительной оценки событий, считают его всего лишь вице-маршалом и рассказывают, что в действительности он, потерпев поражение в одном из сражений, бежал и скрылся в некоем удалённом месте, где и началась его философская карьера. Там, ведя жизнь изгнанника, он познакомился с пятью таинственными героями (мудрецами), называемыми «Цветами Востока», и именно они рассказали ему об эзотерической доктрине бессмертия.

В другой легенде об этом странном человеке рассказывается, что на самом деле он был даосским жрецом, который, достигнув совершенства в знании алхимии, овладел искусством превращения неблагородных металлов в серебро. Накопленное благодаря своему мастерству богатство он в голодные годы раздал беднякам, став спасителем не одной тысячи жизней и заслужив себе этим вечную славу.

Но так или иначе, все легенды сходятся на том, что Чжун-ли всё своё время посвящал глубоким исследованиям, настойчиво пытаясь проникнуть в тайны Дао, а имя его всегда было тесно связано с обрядами и дисциплинами духовных наук. Подобно всем удалившимся в горы мудрецам, местом своего обитания он избрал уединённую гористую местность, поселившись в небольшом каменном доме. И вот однажды, когда он сидел, погружённый в глубокое раздумье, стена дома вдруг треснула и разошлась, обнажив сокрытый в каменной кладке тайник, где стоял нефритовый ларец. В ларце лежали свитки, на которых было записано всё, что необходимо для удачливого смертного, пожелавшего стать бессмертным.

Чжун-ли настолько успешно следовал наставлениям чудесным образом раскрытого ему учения, что его маленькое жилище постоянно было наполнено разноцветными огнями и светящимися облаками и звучала сладостная божественная музыка. В должное время ему в образе аиста явилась птица-дух и, усадив мудреца себе на спину, унесла его в царство бессмертия.

Чжун-ли обычно изображают как важного вида учёного со счастливым лицом и длинной бородой. В руках он держит веер, украшенный кисточкой из конского волоса, которым он якобы может воскрешать мёртвых. Иногда он предстаёт держащим персик бессмертия — символ, соответствующий его алхимическим достижениям. Но даже будучи принятым в общество небожителей, Чжун-ли счёл для себя необходимым время от времени появляться на земле в разных обличьях, что сопровождалось чудесными проявлениями его силы. Его статус вполне допускал подобные визиты, поскольку он был посланцем невидимых существ, обитавших в волшебном саду мудрых. Необычайные успехи в превращении неблагородных металлов принесли ему славу как покровителя алхимиков и химиков.

Люй Дунбинь

К интеллигенции, отказавшейся от славы и почестей этого мира ради поисков тайной мудрости, принадлежал и Люй Дунбинь, выходец из добропорядочной семьи и учёный, успешно сдавший государственные экзамены на высшую должность. В отношении Люя его биографы несравнимо более великодушны и высказываются с большей искренностью.

Сообщается, что он родился в Цзянси в 798 г. Его знаменитый дед был главой Министерства церемоний, а достопочтенный отец — префектом Хай Чжоу. Характер Люя определяется курьёзным рифмованным двустишием, сложенным, возможно, и из связанных между собой деталей, в котором говорится, что он был ростом в пять футов два дюйма (около 1 м 57 см) и в возрасте двадцати лет всё ещё не женился. Возможно, что под влиянием этих обстоятельств он и принял решение стать путешественником.

Незадолго до своего двадцатилетия Люй отправился в поездку по провинции Цзянси, где повстречался с огненным драконом, от которого получил волшебный меч. Пользуясь этим мечом, он совершил множество удивительных подвигов и даже смог скрыться на небесах, когда тяготы земной жизни стали для него невыносимы.

В этой легенде, видимо, косвенно выражен тот факт, что Люй или проходил обучение у некоего Адепта-учителя, личность которого скрыта под образом дракона, или был посвящён в тайное мистическое общество, использовавшее дракона в качестве символа. Люй, как и все люди подобных взглядов, стал отшельником, избрав местом своего жилья склон Пика Аиста в горах Лу.

В период ученичества мудрец удостоился чести встретиться с одним из бессмертных, Чжун-ли, который раскрыл ему тайны алхимии и научил готовить эликсир долголетия. После непосредственного общения с бессмертными мудрецами Люй объявил о своём решении посвятить жизнь обучению людей и служению подлинной доктрине. Чтобы проверить его достоинство, Люя подвергли десяти искушениям, в чём, вероятно, содержится намёк на процесс посвящения. Успешно пройдя трудные испытания, он приобрёл сверхъестественные способности и стал обладателем имеющего волшебную силу оружия.

Проводя дни в уединённом убежище на Пике Аиста, он собрал вокруг себя учеников и вёл с ними пространные беседы о семи рангах духов, трёх категориях качеств и на другие увлекательные темы. Имеются также сведения о том, что он, подобно благородному герою рыцарских времён в Европе, путешествуя убивал жестоких великанов-людоедов и отвратительных чудовищ, защищал обездоленных и творил всякого рода замечательные, добрые дела. Хотя Люй уже в возрасте пятидесяти лет достиг бессмертия, жизнь его, как говорят, длилась почти четыре столетия, а деятельность принесла бессмертную славу. И, как свидетельствует история, Люй «был посвящён в божественные таинства…»[253].

Из «авторитетного источника» известно, что Люй, пообещав своему бессмертному учителю Чжун-ли распространить доктрину мудрецов, принял облик торговца маслом и решил наградить бессмертием любого покупателя, который не станет спорить о цене или пытаться ухватить себе больше масла, чем ему положено. Целый год бродил Люй по разным местам, но встречал только бесчестных или корыстных покупателей. Единственным исключением стала одна старая дама, оставшаяся вполне довольной причитавшейся ей долей масла. Люй был до такой степени потрясён её поведением, что пошёл за ней до самого дома и, увидев во дворе колодец, бросил туда несколько зёрен волшебного риса. Вода в колодце тут же превратилась в вино, продавая которое она разбогатела.

Символами Люй считаются волшебный меч (китайский вариант Экскалибура[254]) и мухогонка в виде конского хвоста на ручке, названная «облакочисткой», служащая указанием, что он мог путешествовать по воздуху. Иногда его изображают с маленьким мальчиком на руках.

За свою учёность и разного рода достижения Люй был в особой чести у литераторов и интеллигенции. Позднее он снискал всеобщее расположение как святой покровитель цирюльников и глубоко почитался больными.

Лань Цзай-хо

Согласно общему мнению, только в отношении одного из бессмертных не существует определённого указания, что он — это женщина по имени Лань Цзай-хо (Lan Ts’ai-ho), и поэтому именно он становится источником необычных затруднений. Этого бессмертного обычно представляют как некое юное существо с корзиной фруктов, играющее на музыкальном инструменте, внешне похожем на свирель. По сей день ведутся ожесточённые споры по поводу пола этого существа, которое в одних случаях фигурирует как мужчина, в других предстаёт как женщина, а иногда становится вдруг явным гермафродитом.

В китайском театре Лань, хотя и одетая в женское платье, всегда говорит мужским голосом. До сих пор неизменной популярностью пользуются многочисленные обожаемые Лань баллады, часть которых якобы сочинила она сама. Согласно некоторым источникам, период его или её жизни относится ко времени правления династии Тан (618–907 гг.), а наиболее полному о нём или о ней представлению отвечает образ трубадура бессмертных.

Лань — это, без сомнения, личность в высшей степени экстравагантная, странствующая по земле в драной голубой мантии, подпоясанная тёмным деревянным ремнём трёх дюймов ширины. Этот бессмертный ходил в одном башмаке и в зимние холода спал на снегу, защищаясь от стужи войлочной накидкой.

В одной из легенд рассказывается, как Лань зарабатывал на жизнь тем, что пел на улицах деревень, но проявлял такое равнодушие ко всему мирскому, что часто, получая плату за своё пение, с презрением швырял монеты на землю, где их тут же могли подобрать нищие. И хотя певца этого все считали помешанным, его песни, удивительным образом наполненные тонким философским смыслом, порицали мимолётные наслаждения суетного мира и иллюзорное величие смертного бытия. В этом безусловно просматривается определённое соответствие между китайским менестрелем и европейскими труверами[255], в чьих на первый взгляд легкомысленных балладах было сокрыто эзотерическое учение древних мистерий.

Однажды, пребывая в состоянии транса, или, что признаётся менее охотно, опьянённый волшебным ликёром, Лань уплыл на облаке в небесные сферы и, покидая этот бренный мир, сбросил на землю драную мантию, деревянный ремень, музыкальные инструменты и свой единственный башмак.

Со временем Лань превратился в святого покровителя цветоводов, что, вероятно, связано с корзиной цветов и фруктов, которую этот бессмертный всегда носил с собой.

Чан-куо

Одной из самых занятных фигур в избранной группе даосских бессмертных был Чан-куо, который, как утверждают, жил в VII или VIII веке и приобрёл громкую известность как отшельник. Уйдя от мира, он поселился на склоне горы Чжун-тяо в провинции Шанси, хотя и был заядлым путешественником, которого часто видели в нескольких местах одновременно. Два императора династии Тан приглашали знаменитого чудака ко двору, но он от этого предложения отказался. Однако после обращённых к нему настойчивых просьб императрицы У-хоу (685–704 гг.) Чан-куо согласился нанести ей визит, но, как говорят, по дороге во дворец внезапно умер в воротах храма Женщины-Ревнительницы. Рассказывают, что даже после смерти, когда его тело уже начало разлагаться, его видели в другом месте живым и здоровым.

Среди прочих присущих этому бессмертному странностей было и то, что он обычно ездил верхом, сидя задом наперёд на белом муле, сделанном из бумаги. Волшебное животное могло, не испытывая даже малейшей усталости, везти своего господина, проходя ежедневно по несколько тысяч миль, а когда в нём больше не было нужды, Чан-куо просто складывал его и прятал в большую и вместительную сумку, а посему ничего удивительного не было в том, что Чан-куо прослыл чародеем, а по распространённому в народе мнению, в своём предыдущем воплощении он был первым министром божественно просветлённого императора Яо. И хотя имеются сведения, что жить он предпочитал в крайнем уединении своего отшельнического приюта, в 735 г. его вызвали в Хэнань, где избрали главой императорской Академии с цветистым титулом «Проницательнейший учитель». К сожалению, не сохранилось сведений о его деятельности в стенах Академии.

Примерно в это же время при императорском дворе находился знаменитый даосский чародей по имени Е Фашань (Yeh Fashan). Поскольку действия Чан-куо всегда были таинственны и непонятны, а причины столь странного поведения он отказывался объяснять, император повелел придворному чародею узнать наконец, кем же в действительности является этот отшельник. Е Фашань на это ответил, что если он расскажет всё известное ему о Чан-куо, то мгновенно умрёт и останется мёртвым, если сразу же после его кончины император, босой и с обнажённой головой, лично не пойдёт и не вымолит ему прощение у Чан-куо. Однако при точном исполнении этих условий чародей может воскреснуть. Император, ни секунды не медля, пообещал ему сделать всё, что нужно, и Е Фашань объявил: «Чан-куо — это белая летучая мышь-дух, которая вышла из первозданного хаоса». Произнеся последнее слово, чародей упал замертво у ног императора. Его величество в точности выполнил обещание и, добившись прощения у Чан-куо, вернул чародея к жизни. Говорят, что вскоре за этим Чан-куо заболел и в должное время отошёл в мир иной. Однако, когда через некоторое время после его смерти несколько учеников раскрыли его гроб, оказалось, что он пуст. Так сложилась легенда, что он счёл нужным просто притвориться мёртвым и перенёсся в царство бессмертных, не испытав перехода от жизни к смерти.

Ещё находясь при дворе императора, Чан-куо совершил немало чудес, и ему в знак уважения предложили в жены принцессу из императорской семьи. Он, однако, отклонил эту честь и не дал согласия поместить свой портрет в Зале Достойных.

Этого бессмертного часто представляют едущим на белом муле, изображённом в довольно-таки гротескной манере, вероятно, подчёркивая этим, что сделан он из бумаги. Его портрет бережно хранили у себя новобрачные, несмотря на то что сам он, будучи аскетом, соблюдал обет безбрачия. Иногда он представал держащим перо феникса или персик бессмертия, но чаще всего в руках у него был музыкальный инструмент в форме бамбуковой трубки или барабан с двумя прутиками, которые служили ему барабанными палочками. Этим инструментом он пользовался для привлечения простого люда, а когда вокруг собиралась изрядная толпа, он с удовольствием исчезал, становясь невидимым. Создаётся впечатление, что по пути мудрости его вели благосклонные к нему мудрецы и даосские духи, посещавшие Чан-куо в его уединённом жилище. Наибольшую известность он приобрёл как покровитель писателей и художников.

Хань Сян-цзы

В счастливые времена правления династии Тан жил выдающийся учёный, государственный деятель, философ и поэт по имени Хань Юй. Этот великий человек нёс на себе тяжкое бремя воспитания своего племянника — по другим сведениям, внучатого племянника — смышлёного и подающего большие надежды мальчика, которого звали Хань Сян-цзы, которому предопределено было стать бессмертным. Мальчика отдали на попечение старшего родственника, чтобы он смог получить достойное образование и подготовиться к государственным экзаменам по классическим дисциплинам. Хань Юй был ярым противником магических и мистических спекуляций даосизма, тогда как его юный подопечный, напротив, достаточно рано проявил глубокий интерес к алхимическим и трансцендентным размышлениям. Особенно ему хотелось приготовить вино, не используя зерна, и заставить спонтанно расцветать цветы. Хань Юй считал своим долгом настойчиво доказывать, что подобные задачи неосуществимы и противоречат всем законам здравого мышления.

Желая переубедить дядю, или двоюродного дедушку, Хань Сян взял немного земли и накрыл её цветочным горшком, а когда по истечении буквально нескольких минут он поднял горшок, их взорам предстали два цветка (пионы), на лепестках которых золотом были написаны строки поэмы, оказавшейся для Хань Юя пророческой, поскольку в ней содержалось предупреждение, что он попадёт в опалу и будет осуждён на изгнание. Всё именно так и случилось, и старому учёному оставалось лишь горько сетовать на злой рок и сокрушаться по поводу физических недомоганий, ставших его постоянными спутниками в нездоровом климате места, где ему в изгнании приходилось коротать свои дни.

Хань Сян, к тому времени уже достигший определённых успехов в занятиях магией, передал дяде лекарство, которое должно было сохранить ему здоровье, и объявил, что преклонных лет политик не только вернётся в свой дом и семью, но и получит обратно все прежние титулы. Слова его, ставшие предсказанием, сбылись, и долее уже нельзя было отрицать, что Хань Сян обладал удивительными способностями и мог предвидеть грядущие события.

Рассказывают, что Хань Сян стал любимым учеником бессмертного Люй Дунбиня, что, видимо, имеет целью подчеркнуть существенную взаимосвязь между этими учёными. В этом месте повествования дело, однако, принимает довольно занятный оборот. Достигнув значительных успехов в эзотерических дисциплинах, Хань Сян уплыл на облаке, опустившемся поблизости от чудесного персикового дерева духов, на ветвях которого росли плоды бессмертия. К несчастью, Хань Сян, не удержавшись на ветвях дерева, упал вниз, стараясь никоим образом не повредить висящих на ветках плодов. Пройдя при падении несколько сфер невидимого мира, он путём внутреннего осознания достиг состояния бессмертия. Более прозаическая история гласит, что, упав с дерева, он умер и, превратившись в духовное существо, посещал землю в нематериальном теле, испытав множество приключений.

Художники обычно изображали его держащим в обеих руках корзину в форме тыквы, наполненную персиками бессмертия. Иногда его рисуют только с букетом цветов. Хань Сян прославился также и как превосходный музыкант. Звери и птицы собирались вокруг, чтобы послушать его игру на флейте, благодаря которой он заслужил сравнение с греческим Орфеем, будучи к тому же наделённым некоторыми атрибутами буддийских лоханов. В народе его считали покровителем музыкантов.

Цао Куо-цзю

Некоторым людям суждено добиваться признания своих достоинств, совершая добрые дела, но лишь немногим удача сама идёт в руки. Цао Куо-цзю (Ts’ao Kuo-chiu), по всей видимости, принадлежал к последним. Согласно одному из источников, он был младшим братом императрицы Жэнь Цун (1023–1064 гг.), у которой было два брата, но старший вёл разгульную и недостойную его положения жизнь. Хорошо понимая, к чему может привести столь неподобающее поведение старшего брата, Цао, пытаясь его предостеречь, часто говорил: «Ты можешь избежать наказания по закону, но тебе никогда не удастся спастись от сетей неба, всегда присутствующих, хотя и незримых».

Однако, несмотря на все усилия, Цао не смог вразумить своего беспутного брата. И в конце концов, разочаровавшись в суете дворцовой жизни и тяжело переживая позор, навлечённый братом на семью, Цао удалился в горы, где облачился в одежду из листьев и решил стать отшельником. В этой легенде, однако, содержится немалый вымысел, поскольку в исторических источниках ни слова не сказано о том, что у императрицы был брат, решивший стать аскетом.

В один прекрасный день Цао в его жилище посетили бессмертные Хань, Чжуан-ли и Люй Дунбинь и учтиво осведомились о целях и намерениях юноши. Цао рассказал, что решил посвятить себя изучению Дао, или Пути, а когда его спросили, какого Пути, он указал на небо. Бессмертные остались весьма довольны его ответом и в награду раскрыли ему тайную формулу совершенства. Здесь следует заметить, что в верхних сферах, где обитали бессмертные, было восемь пещер, но к тому времени в них жили только семь мудрецов. Однажды они собрались на серьёзное совещание с намерением выбрать ещё одного мастера, чтобы довести их число до восьми. Собравшиеся на совет все как один назвали Цао, поскольку в нём наблюдалась явная предрасположенность к тому, чтобы стать духом. Вот так и случилось, что он занял своё место среди бессмертных и разделил с ними блаженство небесных сфер.

Об этом бессмертном рассказывают множество других, более длинных и запутанных историй, однако приведённую здесь легенду можно считать одной из наиболее распространённых. Вполне допустимо, что отдельные авторы, столкнувшись с достаточно путаными сведениями, пришли в некоторое замешательство, что и стало причиной появления противоречивых сообщений. Цао носил головной убор императорского двора и положенную по этикету длинную, ниспадающую свободными складками одежду. Говорят, что он ходил с придворными дощечками[256], которые по причине его императорского происхождения давали ему свободный доступ во дворец. С течением времени он заслужил известность как святой покровитель людей театральных профессий.

Хо Сянь-ку

Единственной женщиной среди восьми бессмертных была Хо Сянь-ку (Но Hsienku), уроженка провинции Кантон, жившая во времена правления императрицы У-хоу. Согласно некоторым источникам, её отец был лавочником. Она родилась с шестью длинными волосами, росшими на её темени, однако на портретах её изображают с копной густых волос, убранных в традиционном стиле. На горе поблизости от её дома было множество камней, называемых «перламутром», которые не имели ничего общего с перламутром в западном его понимании. Однажды Хо Сянь-ку в сновидениях посетил дух, который велел ей растереть в порошок и съесть один из этих камней, и тогда она овладеет великим искусством передвижения и раскроет для себя тайну бессмертия.

Хо Сянь-ку последовала совету духа и, дав обет целомудрия, удалилась в горы, где устроила себе уединённое жилище. С тех пор она проводила дни, плавая с одной горной вершины на другую и принося себе по ночам и складывая в доме самые разные фрукты. В один прекрасный день она обнаружила, что более не нуждается в пище, и долгое время жила без еды. Слухи об этом удивительном свойстве дошли до ушей императора, и он пригласил девушку побывать у него при дворе. По пути во дворец Хо Сянь-ку вдруг исчезла и объявилась среди бессмертных. Весьма часто по разным поводам она являлась в видимом обличье, и много раз её видели парящей в облаках у храма Ма Ку. В одной популярной китайской пьесе достаточно ярко отображено величие этой царицы фей. В её дворцовом саду в изобилии росли необычные цветы и редкие травы. Повсюду порхали прекрасные птицы и бродили удивительные животные, совсем непохожие на тех, что живут на земле, а в беседке среди персиковых деревьев сидели музыканты, извлекавшие из своих инструментов божественные мелодии.

В произведениях искусства Хо Сянь-ку предстаёт в образе прекрасной женщины, держащей в руке цветок лотоса или персик бессмертия, подаренный ей мудрецом Люй Дунбинем, что ещё более подчёркивает единение бессмертных и показывает, как они посвящали учеников в свои таинства.

Однажды, когда Хо Сянь-ку грозила смертельная опасность, ей на помощь пришёл Люй Дунбинь, явившийся со своим волшебным мечом в самый критический момент. Перед преданными ей людьми она появлялась стоящей на плавающем по воде лепестке лотоса или держащей в руке мухогонку в виде конского хвоста на ручке. В то время не существовало развитой системы женского аскетизма, что послужило основой непрекращающихся дебатов на тему, как Хо Сянь-ку удалось занять столь высокое положение в китайской концепции жизни. Выходило так, что даже сами бессмертные попадали в весьма щекотливое положение, ибо при условии, что на каждого из них возлагалась определённая задача или обязанность, возникала необходимость подобрать работу, подходящую для такой очаровательной и чистой девы. В конце концов ей поручили довольно приятную работу, а именно сгребать опавшие цветы в Южных Вратах Неба. Не являясь покровительницей домашнего очага, она оказывает помощь в ведении хозяйства.

Влияние раннего христианства в Китае

Согласно Хекеторну, за несколько лет до христианской эры системы мистерий и посвящения отнюдь не были частью китайского образа жизни[257]. Тогда как столь обобщающее заявление следовало бы принять лишь с некоторыми оговорками, в самой структуре китайской философии имеются указания на то, что примерно во времена Христа под влиянием сильного импульса началось проникновение эзотерических обществ в среду китайцев. Здесь, однако, необходимо заметить, что «И цзин», древнее произведение, которое приписывают жившему в доисторическое время императору, содержит большую часть основ, необходимых для развития в высшей степени запутанной эзотерической философии. По мнению некоторых авторов, примерно к тому же периоду относится и введение в Китае буддизма и христианства. В той и другой системах получили признание и отправлялись особого рода мистерии, принятые на практике ритуалы посвящения, причём обе системы претендовали на обладание неким знанием, которое можно доверить только ученикам и достойным приверженцам, взявшим на себя определённые обязательства и проявлявшим различные степени аскетизма.

Евсевий, историк и секретарь Константина Великого, с полным знанием дела утверждает, что после падения Иерусалима апостолы и ученики Иисуса Христа оказались рассеяными по всему миру. Апостолу Фоме в это время для его миссионерской деятельности было выделено Парфянское царство, которое, похоже, занимало огромную территорию с находящимися на ней Персией, Афганистаном и Северо-Западной Индией. В тот же самый период границы Китая были более или менее гипотетическими и охватывали значительные области, которые ныне принадлежат другим азиатским государствам. В требнике малабарской церкви сказано: «Святым Фомой расширено было царство небесное вплоть до самого Китая». Григорий, сын Аарона, названный коленом израилевым, яковитский примас Востока, восхваляемый историком Гиббоном, заявлял, что Фома был первосвященником и возвестил христианское откровение во второй год после вознесения нашего Владыки. Св. Фома прошёл всю Индию и посетил самые отдалённые части Азии, расположенные на «дальних рубежах Востока».

Джон Кессон в научном трактате, посвящённом судьбе христианства в Китае, утверждает: «В халдейском ритуале всё ещё находится место для апостолов из Индии — "Блаженный Св. Фома обратил китайцев и кушитов на путь истинный. Блаженный Св. Фома разрушил индийское идолопоклонство. Благодаря Св. Фоме они познали благо крещения и усыновления детей. Благодаря ему царство небесное проникло в Китай"»[258]. Тот же автор добавляет, что сирийские христиане, всё ещё встречающиеся на Малабарском и Коромандельском берегах (п-ов Индостан), пребывают в твёрдой уверенности, что Св. Фома был основателем их церквей, и заявляют вдобавок, что он проповедовал евангелие в городе великого хана (Пекине) и построил там церковь. Позднее Св. Фома был предан мученической смерти из-за того, что навлёк на себя неприязнь некоего индуса. Умер он, как утверждают, в 68 г. Апостола похоронили в Индии, однако в 380 г. его останки для перезахоронения перевезли из Индии в Эдессу (Византия). Труд под названием «Деяния Фомы», впервые изданный на сирийском языке, содержит подробности его миссионерской деятельности.

Считалось, что Св. Фома трудился в Китае как раз в то время, когда императору Мин-ди предстала как видение золотая фигура, внушившая ему высказывание Конфуция:

«Всевышний пребывает на Западе».

Следуя совету, он направил в Индию послов. Следствием стало прибытие буддийских миссионеров и установление первого важного контакта с китайцами. Кессон полагает вполне возможным, что в группу, посетившую Китай по приглашению императора, входили и буддийские и христианские учителя. Всё это имело определённое отношение к традиции Адептов в Китае. Сирийская церковь оказалась причастной к так называемым еретическим доктринам, и уже в IV веке «Деяния Фомы» получили клеймо еретического произведения. Причиной тому послужило обнаруженное в этом труде сильное влияние манихейства и гностицизма, на которое обратил внимание Св. Августин.

И вновь процитируем Кессона: «Учитывая, что вначале Центральная Азия была к тому же оплотом гностиков и манихеев, становится вполне возможным знакомство с их доктриной коренных жителей Китая, предпринимавших далёкие путешествия».

Дю Альд на свой страх и риск заявлял, что знаменитый китайский император, живший примерно в начале второго столетия, повелел воздвигнуть монументы, подтверждающие такие события, как рождение Иисуса в пещере, его воскресение, вознесение и следы его святых ног. Возможно, конечно, что несторианство, равно как и еретическое направление в христианстве, проникшее, как известно, в Китай в VI или VII веках, явилось стимулом к созданию древних монументов, например таких, какие сохранились в подробном описании святого отца Фавье. Немаловажным является и тот факт, что влияние раннего христианства, согласно западным источникам, достигло Китая примерно в то же время, когда мистические, магические и эзотерические доктрины впервые привлекли к себе всеобщее внимание. У гностиков и манихеев были вполне сформировавшиеся эзотерические школы, посвящавшие кандидатов в свои мистерии и придававшие особое значение существующему внутри структуры священного знания делению его на две части, хотя в основе их лежит одно учение о том, что глубокие духовные истины сокрыты в древних традициях, философиях и символических системах в аллегорической форме, а посему, не подобрав подходящих ключей, окажется невозможным раскрыть эти тайные доктрины древности. Как раз в это время, и особенно в Китае, стала приобретать влияние буддийская школа махаяны со всеми присущими ей мистическими обертонами, что практически полностью совпадало со вторым, или трансцендентальным, периодом развития философии даосизма. К этому же времени китайцы относят возникновение своих тайных обществ, целью которых, по мнению Уорда, было отделение собственной символики от заимствованной за пределами Китая и возрождение уже приходящих в ту пору в упадок систем посвящения Египта, Греции и Ближнего Востока.

На рис.: Фрагмент христианского украшения с дощечки Си-Нань-Фу (Si-Nan-Fu).


Само собой разумеется, что из-за недостатка необходимых исторических данных было бы нереально ожидать каких-то категорических высказываний. И всё же на основании ряда совпадений можно сделать некоторые выводы. Согласно достоверным сведениям, в первом или втором веке н. э. в китайской религии произошли глубокие изменения. Уже давно сложившиеся в Индии системы посвящения могли, по крайней мере частично, инициировать подобные изменения, хотя и не следует полностью игнорировать возможность влияния и других факторов.

Не вызывает сомнения факт, что гностицизм, неоплатонизм и манихейство были надёжными хранителями мистерий в Средиземноморье до тех пор, пока учения эти не оказались фактически уничтоженными возвышением ортодоксального христианства. Главные лидеры и ученики всех этих школ, как известно, переселились на восток, найдя себе убежище за пределами христианского мира. Там они открыли для себя соответствующий уровень образованности и интеллектуальную свободу, располагавшие к обмену идеями и концепциями. В VI и VII веках несторианство и остатки старых культов мистерий внесли свой вклад в усиление ислама, и нет никаких оснований отрицать, что эти так называемые еретики посеяли, хотя и с меньшими театральными эффектами, семена своих учений на Дальнем Востоке, а созревшие плоды обнаруживались впоследствии в школах индийского, китайского, японского и тибетского мистицизма.

Допуская, что полуисторические письмена древних тайных обществ Китая хотя бы частично содержат достоверные данные, их все можно уложить в хорошо узнаваемую схему. В своё время эта схема неизбежно приобрела столь характерные для Китая черты, что более уже не подвергалась критическому исследованию по поводу её происхождения и первоначального замысла. Крушение европейской цивилизации и постоянная смута средневековья воздвигали интеллектуальные границы и заставили умы европейцев, обратившись внутрь, настолько сосредоточиться на своих внутренних переживаниях, что они перестали обращать внимание на древние культурные связи между Западом и Востоком и в конце концов попросту забыли о них. И лишь в прошлом столетии возобновились дискуссии вокруг этой грандиозной проблемы.

Тайные общества Китая

В Китае, как и в других частях света, в традиции адепства всегда угадывалась внутренняя связь с обществами, братствами и эзотерическими орденами, большинство которых признавало существование бессмертных или героических личностей, почитаемых как олицетворения выдающейся мудрости или силы.

Буддизм с его доктринами бодхисаттв, архатов и лоханов и даосизм с характерным для него акцентированием мудрецов, алхимиков и сверхъестественных существ не только усиливали прежние верования, но и способствовали формированию концепции иерархии полубожественных учителей и интеллектуалов. Образы этих выдающихся, достойных почитания людей обрастали множеством легенд с присущим им замысловатым сюжетом, что в свою очередь содействовало появлению мистических братств и философских обществ.

Тайные общества существовали в Китае с незапамятных времён, причём в каждый период истории империи эти группы избранных играли множество разных ролей. В одном столетии их главной заботой была в основном сфера духовного, а в другом всё их внимание сосредоточивалось исключительно на политике. Членами обществ становились представители разных слоёв общества, но все они, насколько известно, всегда вставали на защиту чести, истины и чистоты.

Среди историков, однако, существует некоторое расхождение во мнениях относительно такого рода братств. Одни полагают, что это были изолированные и несхожие между собой общества, в большинстве случаев весьма недолговечные и возникавшие под влиянием сложившихся в то время обстоятельств. Другие, напротив, уверены, что практически бесчисленные организации — от некоторых в памяти остались только названия — по сути были отделениями или ответвлениями одного братства, которое, принимая самые разные формы, в любой ситуации выживало и даже процветало под внешней, стоической, стороной китайской культуры.

Самым знаменитым тайным братством в Китае считается Общество Хун, которое существует и по сей день и, согласно недавнему сообщению, приобретает всё большую популярность как антикоммунистическая сила в Китае. Не существует общего мнения и по поводу происхождения Общества Хун. Согласно традиционному сюжету, братство это возникло в третьем столетии н. э., когда дела в сфере политики приняли для династии Хань угрожающий оборот. Из одного этого можно заключить, что до реорганизации и возрождения при маньчжурах Лига Хун на протяжении более 1400 лет имела довольно-таки бурную историю.

Общество оказалось вовлечённым в многочисленные политические интриги и восстания по причине своих решительных выступлений в защиту прав обездоленных масс и стремления объединить — через ритуалы и церемонии — своих членов, прикрываясь убедительными и уместными доводами. Его бесконечные нападки на имперскую коррупцию привели к энергичным ответным мерам. Не брезгуя ничем, власти пользовались любыми средствами, чтобы уничтожить Общество: посвящённых Лиги разыскивали, а поймав, казнили; неоднократно сообщалось, что орден уже более не существует. Но он, подобно сказочному фениксу, вновь возрождался из пепла и несомненно способствовал укреплению Китайской Республики.

Традиционно признанное мнение, что Общество Хун было основано во второй половине XVII века, явно требует пересмотра, поскольку кандидату во время посвящения сообщают совсем другие сведения. Получая наставления, он убеждается, что Лига существует уже по крайней мере 1800 лет. Во всем этом неизбежно присутствует скрытый смысл, поддерживающий убеждённость в том, что она является преемником более древних групп, которые обычно считают канувшими в безвестность. Дополнительным тому подтверждением может послужить символика и ритуалы Общества, которые не только восходят к глубокой древности, но и отличаются чрезвычайным многообразием.

Наилучшим из всех доступных трудов, посвящённых Обществу Хун, или триады, считается сочинение Дж. С. Уорда и У. Г. Стирлинга. Предисловие к книге начинается словами: «Создаётся впечатление, что, подобно франкмасонству на Западе, Общество Хун, или триада, имеет полное право заявить о себе как о прямом потомке древних мистерий. Его символы восходят к первобытным временам, но само оно представляет высшие ступени франкмасонства, а не ремесленного союза, в той главной части ритуала, где отражено всё то, что происходит с человеком после смерти. В нём обнаруживается поразительное сходство с древним Египтом, в частности, Лодка Хун очень напоминает Солнечную Ладью Ра, и точно так же, в полном соответствии с приведённым в египетской «Книге Мертвых» описанием символического взвешивания души умершего, совершается похожий ритуал в церемониях Хун[259].

Общество Хун фактически считалось франкмасонской организацией Китая; между ними и в самом деле имеются явные соответствия, заслуживающие самого пристального внимания. И хотя франкмасонство в его нынешнем виде возникло, как полагают, в XVII веке, есть свидетельства его существования и в гораздо более раннее время. Традиционная легенда относит появление ордена к периоду сооружения Храма Соломона, однако есть также и серьёзные основания считать, что орден этот является выходцем из школ мистерий Греции, Египта и Индии. В легендах о франкмасонстве подробно излагается история передачи главных его символов по неразрывной цепи, начиная с Дионисийских Мастеров, через Римские Коллегии, Строителей Комачини, Европейские Гильдии и кончая тайными обществами XVI и начала XVII веков, что в равной степени относится и к Обществу Хун.

Допуская, что магистры и высшие чиновники этого братства были в курсе всех дел, принятые ими решения, конечно, имеют некоторый авторитет. В прежние времена почти полное отсутствие государственных программ коллективной безопасности и абсолютное пренебрежение к жизни и правам рядовых китайцев привели к основанию нескольких могущественных братств, которые, видимо, прекратили своё существование, когда утратили значение причины, ставшие стимулом к их созданию, и цели, к которым они стремились. Однако фактически поставленная ими благородная цель в их время не была достигнута, и дальнейший тяжкий труд перешёл в наследство будущим поколениям. Эта великая цель заключалась в избавлении человеческого разума от тирании невежества и установлении надлежащего правительства и социальной политики, способных обеспечить человечеству счастливое и безопасное существование. Поэтому стоит отдельно остановиться, по крайней мере, на некоторых китайских братствах.

В анналах династии Поздняя Хань сохранилось первое упоминание о некоем тайном обществе. Примерно в 185 г. н. э. организация, называвшаяся «Бунтари в Красных Шапках» и состоявшая исключительно из учёных мужей и интеллектуалов, предприняла попытку тайного сопротивления монаршей власти. С подобной целью и примерно в то же время выступило «Общество Краснобровых», названное так потому, что его члены окрашивали брови в ярко-красный цвет. Известно немало других удивительных и курьёзных названий, свидетельствующих о склонности китайцев к «взращиванию» такого рода обществ и братств, например: «Общество Триады», «Семейство Царицы Неба», «Общество Неба и Земли», «Семейство Потопа», «Белая Лилия», «Водяная Лилия», «Общество Небесных Сфер», «Возжигатели Благовоний», «Исток Дракона», «Чудесное Сообщество», «Зал Синего Лотоса», «Округ Золотой Орхидеи», «Сообщество Справедливости и Процветания», «Безупречный Интеллект», «Недеяние», «Преднебесное», «Пилюля бессмертия», «Общество Славы и Великолепия», «Общество Моря и Суши» и «Общество Трёх Рек».

Судя по одним только названиям этих обществ, можно с полным основанием утверждать, что их символы и ритуалы заимствованы из легенд и религиозных писаний и согласуются с концепциями буддизма, даосизма и конфуцианства, причём в каждом отдельном случае они употреблялись в совершенно особом смысле или имели различное толкование. Часто в них заметен социальный или политический акцент, подкрепляемый ссылкой на какое-нибудь древнее учение или заповедь.

Тибетский религиозный театр с его актёрами в масках и длинных мантиях, разыгрывающими такие героические саги, как сказание о Гэсэр-хане, совершенно очевидно раскрывает модель, или ритуал, представляемый в драматической форме и имеющий целью наглядно отобразить такие абстрактные истины и верования, как путешествие души по дороге переселений и участие будд и бодхисаттв, архатов и мудрецов в правительстве мира. В своей деятельности подобные общества преследовали исключительно этические и образовательные цели, хотя некоторые из них обнаруживали явные черты вырождения и были замечены в применении насилия.

Целью создания Общества Триады, или Сообщества Неба и Земли, использующего множество буддийских и даосских символов, послужило стремление свергнуть династию маньчжуров и восстановить величие династии Мин. Такого рода проблемы ничуть не беспокоили Общество Золотой Орхидеи, состоявшее из молодых девушек, поклявшихся никогда не выходить замуж. Члены этой организации выражали тайный протест против господствующих в Китае традиций, связанных с бракосочетанием. В начале XVIII века пятеро монахов и семеро мирян принесли клятву восстановить на троне династию Мин, связав себя при этом узами кровного братства. Они основали Общество Белой Лилии, достигшее со временем значительной власти, основой чему послужило пророчество, что один из его членов станет императором Китая. Деятельность организации завершилась тем, что её руководителей в конце концов поймали и казнили, однако в 1777 г. Общество возродилось, но вновь было разгромлено, а его вдохновителей, включая двух женщин, приговорили к смертной казни.

Во времена правления императора Кай Цзина (1799–1820 гг.) возникло общество с названием Царица Неба, со штаб-квартирой в южной провинции китайский империи, быстро распространившееся по всей Кохинзине, Сиаму и Корее. Общество это, якобы в своё время уничтоженное, явилось источником, из которого, согласно общему мнению, впоследствии развилась великая Лига Хун. Хун дословно означает «наводнение», что вполне согласуется с планом организации наводнить собой всю землю. Руководящей и вдохновляющей силой лиги стали её глава, известный как старший брат, и двое его помощников — младших братьев. С намерением как можно лучше скрыть размах и конечную цель деятельности общества было решено организовать несколько отделений и присвоить им разные названия, например Общество Триады, Зал Синего Лотоса и Округ Золотой Орхидеи.

Примерно в 1895 г. мусульмане подняли восстание против китайского правительства и захватили главный центр — город Ганьсу. Сделав однозначный выбор, тайные общества связали свою судьбу с мусульманскими бунтовщиками, однако несколько месяцев спустя восстание было подавлено, пятнадцать его главарей схватили и обезглавили. Среди немногих, кому удалось спастись, был доктор Сунь Ятсен, позднее ставший душой китайской демократии.

Хотя у людей информированных сложилось мнение об этом обществе как о сугубо политической организации, всё же символика и доктрина Общества Хун несомненно представляет немалый интерес для изучающих сравнительную религию и восточную философию. После избрания на пост президента Китайской Республики (в 1912 г.) доктор Сунь Ятсен отошёл от Общества Хун. Будучи человеком передовых идей и открытых действий, доктор Сунь прославился уважительным отношением к древним установлениям своего народа. Особого упоминания требует тот факт, что он состоял членом организации, взращённой на почве, глубоко пропитанной древними религиозными обычаями и обрядами Китая, хотя сам он при этом был христианином.

В Европе существовало множество на первый взгляд не имеющих совсем ничего общего групп, в отношении которых так и не удалось точно установить, деятельностью какого рода они занимались. В частности, нет оснований сомневаться в существовании связи между трубадурами и альбигойскими еретиками[260]. В какое-то время обе эти группы, видимо, слились с Орденом Храма. У каббалистов — и иудейских, и христианских — было много общего с алхимиками и членами других орденов герметического толка. У розенкрейцеров обнаружились связи с алхимией, арабской философией, христианским мистицизмом и Реформацией Мартина Лютера. Пережив в XVIII веке возрождение, иллюминаты Баварии повторили судьбу арабских, греческих, египетских и персидских мистиков.

Из странного смешения древних традиций и на редкость действенных секретов возникло современное франкмасонство. Завершённая разработка высших ступеней того, что ныне составляет Шотландский Ритуал, дополнила широкий обзор всех тайных ритуалов древности, нашедших яркое отображение в сочинениях генерала Альберта Пайка.

Сопоставим эту модель с общими выводами Уорда: «К этому можно добавить, что в ритуале Хун используется много коротких фраз, возможно, имеющих мистический, или даже оккультный, смысл, как например словосочетание "старшие братья", которое, хотя и обозначает в прозаическом толковании магистров и бывших магистров ложи Хун, некогда, вероятно, служило определением существ, поднявшихся гораздо выше по ступеням лестницы духовной эволюции. Не следует при этом забывать, что ритуал Хун пропитан верованиями буддизма и даосизма, и к тому же в обеих религиях фигурируют люди, которые, достигнув в процессе духовного развития почти полубожественной природы, участвуют, как полагают, в упорядочении этого материального мира и ведут себя как своего рода надзиратели, вдохновляя своих менее развитых, живущих на земле братьев и помогая им двигаться вперёд по пути к Свету»[261].

Ложами Лиги Хун руководят пятеро магистров, принадлежащих к пяти главным ложам. Достоин упоминания тот факт, что к числу пять к Китае всегда относились с высочайшим почтением. Кандидат в посвящённые вступал в Зал Преданности, проходя под сводом, образованным из скрещённых мечей. После принесения клятвы ему отрезали косичку, если только он не жил в квартале, где преобладающее влияние имели татары. Посвящаемый взамен своего прежнего платья облачался в длинное белое одеяние, предпочтительно новое, но в любом случае безукоризненно чистое и возносил молитвы некоторым божествам. Затем вновь посвящённый получал жалованную грамоту, книгу, где была записана клятва, и наставление с описанием тайных опознавательных знаков, которых было бесчисленное множество. Братья могли узнать друг друга, например, по манере входить в дом, носить зонт, подносить ко рту чашку с чаем или по тому, как сидит на них шляпа. Оправданием столь сложных мер предосторожности служили сложившиеся к тому времени условия.

Для того чтобы составить себе представление о невидимой империи из посвящённых смертных, связанных между собой тайным знанием, необходимо проникнуться идеей о скрытом правительстве, управляющем делами суетного мира. В данном случае нет оснований сомневаться в том, что китайцы пользовались теми же методами, которые подтвердили свою действенность в других областях. Немало легенд, внёсших свою лепту в героический эпос Китая, включая духовные и философские аспекты, подтверждалось, а возможно, и инспирировалось тайными обществами. В них, как известно, фигурировали исторические личности, такие, как Конфуций и Лао-цзы, наделяемые атрибутами сверхъестественных существ, благодаря которым их жизнеописания превратились в символы эзотерических доктрин.

Однако под покровом столь многочисленных и многообразных процедур чётко вырисовывается концепция китайского Адепта, заслугой которого стала укоренившаяся во всём мире вера в то, что естественное развитие человеческого существа можно стимулировать, овладев неким «искусством» или методом, и что действительно существуют точные формулы, нужные для достижения адептства, сокрытые в разных ритуалах или символах, которые можно узнать и научиться ими пользоваться. Те, кто усвоили подобное знание становились просвещёнными мудрецами, а те, кто, достигнув в своём развитии ещё большего совершенства, могли полностью реализовать на практике тайное действие этого знания, были истинными Адептами, или бессмертными. Само собой разумеется, считалось, что все великие учителя мира на самом деле были такого рода Адептами и что наставления их, на первый взгляд имеющие исключительно духовную или нравственную ценность, в своей формулировке содержали скрытый смысл, понятный только мудрым и посвящённым. Ложа Хун, таким образом, демонстрировала некий островок чистоты в мире грешных смертных. Она была