КулЛиб электронная библиотека 

Маяк на далеком острове. Болид. [Жюль Верн] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



ЖЮЛЬ ВЕРН Полное собрание сочинений Серия I Том 29 • Маяк на далеком острове • Болид

Жюль Верн МАЯК НА ДАЛЕКОМ ОСТРОВЕ

 Глава первая[1] НАЧАЛО


Солнце вот-вот должно было исчезнуть за линией, разделяющей небо и море, и горизонт на западе сузился до четырех-пяти лье[2]. Погода стояла прекрасная. В противоположной стороне неба несколько небольших облачков то тут, то там поглощали последние лучи, которые вскоре не замедлят угаснуть в сумеречной тьме, довольно продолжительной на столь высокой широте: 55° Южного полушария.

В тот момент, когда от солнечного диска осталась лишь верхняя часть, на борту сторожевого корабля «Санта-Фе» раздался пушечный выстрел и на грот-мачте взвился, разворачиваясь на ветру, флаг Аргентинской Республики.

Одновременно вспыхнул яркий свет на вершине маяка, построенного на расстоянии ружейного выстрела от береговой линии узкого залива Эль-Гор[3], где стоял на якоре «Санта-Фе». Смотрители и рабочие, команда корабля, собравшаяся на носу судна, длительными рукоплесканиями приветствовали первый огонь, зажегшийся на этом отдаленном побережье.

В ответ прогремели два других пушечных выстрела, несколько раз прокатившихся громким эхом по окрестностям. Флаги сторожевика были приведены в соответствие с требованиями, предъявляемыми к военным судам, и тишина вновь воцарилась на острове Эстадос[4], расположенном в краю, где встречаются воды Атлантического и Тихого океанов.

Рабочие отправились на борт «Санта-Фе», чтобы провести там последнюю ночь. На берегу остались лишь два смотрителя, а их третий товарищ уже нес вахту на маяке.

Мужчины не сразу направились к себе. Они разговаривали, прогуливаясь по берегу.

— Что же, Васкес, — сказал младший, — завтра сторожевик выйдет в море.

— Да, Фелипе, — ответил Васкес. — Надеюсь, что переход не будет тяжел и «Санта-Фе» вернется в порт.

— Это так далеко!

— Ну, обратный путь не длиннее, чем сюда, дружок.

— Я так и предполагал, — рассмеялся Фелипе.

— Эх, мой мальчик! — продолжил Васкес. — Иногда больше времени занимает путь к цели, чем возвращение, если только не дует попутный ветер!.. В конце концов, полторы тысячи миль[5] — пустяки, если на корабле механизмы в порядке, а паруса целы.

— К тому же капитан Лафайате хорошо знает маршрут…

— Который совершенно прям, мой мальчик. Нужно взять курс на юг, чтобы добраться до острова, и держать его на север, чтобы вернуться. А если ветер будет продолжать дуть с суши, то корабль окажется защищенным со стороны берега и будет плыть, словно по реке Рио-де-Ла-Плата или по какой-либо другой.

— По реке с одним берегом, — возразил Фелипе.

— Не важно, если она добрая, а она всегда такая, если дует попутный ветер!

Как видим, Васкесу нравилось разговаривать со своим товарищем в таком шутливом тоне.

— Разумеется, — ответил тот, — но если ветер переменится…

— А вот это уже нежелательно, Фелипе. Но надеюсь, что такого с «Санта-Фе» не случится и уже через две недели он бросит якорь на рейде Буэнос-Айреса. А вот, например, если ветер задует с запада…

— Он не найдет укрытия ни со стороны суши, ни со стороны открытого моря.

— Точно говоришь, мальчик. Огненная Земля[6] или Патагония[7] — ни единой морской стоянки![8] Придется брать курс в открытое море, если не хочешь, чтобы корабль выбросило на берег!

— Но всё же, Васкес, мне кажется, что хорошая погода простоит еще долго.

— Я тоже так считаю. Сейчас самое начало теплого времени года… Иметь впереди три месяца — это уже кое-что…

— К тому же работы, — ответил Фелипе, — были выполнены в срок.

— Знаю, мой мальчик, знаю. Погода здесь в декабре такая же, как в Северном полушарии в начале июня. Теперь они уже налетают реже, эти внезапные шквалы, которые бесцеремонно бросают корабль в открытое море и срывают с вас зюйдвестку![9] Но как только «Санта-Фе» окажется в порту, пусть ветер дует и беснуется, как ему хочется… Нет оснований опасаться, что наш остров уйдет под воду вместе с маяком!

— Конечно, Васкес. Впрочем, сторожевой корабль вернется с нашей сменой…

— Через три месяца, Фелипе…

— Да, через три месяца и обнаружит остров на своем месте.

— И нас на нем, — ответил Васкес, потирая руки и выдыхая густой клуб дыма из трубки. — Видишь ли, мой мальчик, здесь мы находимся не на борту корабля, который ураган крутит и вертит. Или же если это и корабль, то он прочно стоит на рейде у самой оконечности Америки и не собирается срываться с якоря!.. Согласен, это суровые края! Моря, омывающие мыс Горн[10], по справедливости пользуются дурной славой! Но теперь уже никто не станет подсчитывать число кораблекрушений у этих берегов, а грабители не смогут составить себе, как и раньше, приличное состояние! Всё изменится, Фелипе! Маяк на острове все изменит! И урагану, налетевшему с любой стороны, не удастся его потушить! Корабль вовремя увидит свет и, изменив курс, избежит опасности наткнуться на скалы мыса Тукуман, или Северал[11], даже в самые темные ночи! Мы подадим сигнал, который морякам так необходим.

Надо было слышать, с каким воодушевлением говорил Васкес. Однако его пыл не нашел отклика в душе спутника. Фелипе с некоторым опасением думал о долгих неделях, которые предстояло провести на пустынном острове без возможности общения с себе подобными вплоть до того дня, когда придет смена. Однако Васкес был совершенно уверен в сказанном.

И в заключение старый моряк добавил:

— Видишь ли, мой мальчик, за сорок лет я избороздил все моря Нового и Старого Света в качестве юнги, новичка[12], матроса и боцмана, А теперь, когда пришло время выходить в отставку, я не мог желать лучшего, чем стать смотрителем маяка — и какого! Маяка на краю Света!

Действительно, до чего же подходящим было подобное название для затерянного острова на краю обитаемой и необитаемой земли.

— Скажи мне, Фелипе, — продолжал Васкес, выбивая потухшую трубку о ладонь, — в котором часу ты сменишь Мориса?

— В десять часов. И до двух ночи…

— Хорошо. А после тебя я буду нести вахту до рассвета.

— Договорились, Васкес. А сейчас будет разумнее, если мы отправимся спать.

— По койкам, Фелипе, по койкам!

Смотрители поднялись к изгороди, окружающей маяк, и вошли в жилище, плотно затворив дверь.

Ночь выдалась спокойная. Перед рассветом Васкес погасил прожектор.

Как правило, в Тихом океане, особенно возле американских и азиатских берегов, приливы незначительны. А в Атлантике, наоборот, так сильны, что явственно ощущаются вплоть до самых удаленных краев Магеллании[13].

В тот день утренний отлив начинался в шесть часов. Для того чтобы им воспользоваться, сторожевому кораблю пришлось бы отплыть на самом рассвете. Однако приготовления еще не были полностью закончены, и капитан решил выйти из бухты Эль-Гор на закате.

«Санта-Фе», корабль военно-морского флота Аргентинской Республики, водоизмещением в двести тонн, мощностью в сто шестьдесят лошадиных сил, имея пятьдесят человек команды, включая капитана и его помощника, использовался для охраны побережья от устья Рио-де-Ла-Плата до пролива Ле-Мер в Атлантическом океане. В ту эпоху инженерный гений еще не создал быстроходных судов, крейсеров, миноносцев и прочее. И хотя машины «Санта-Фе» не позволяли развивать скорость, превышавшую девять миль в час, она была вполне достаточной для береговой полиции Патагонии и Огненной Земли, где плавали лишь небольшие рыбацкие суда.

В тот год сторожевик получил задание проследить за ходом строительства маяка, возводимого аргентинским правительством на острове Эстадос у входа в пролив Ле-Мер. Корабль перевозил рабочих, а также материалы, необходимые для успешного воплощения в жизнь проекта талантливого инженера из Буэнос-Айреса.

Примерно три недели «Санта-Фе» стоял на якоре в глубине бухть! Эль-Гор. Выгрузив запас провианта на четыре месяца и убедившись, что смотрители нового маяка ни в чем не будут нуждаться, капитан Лафайате собрался увозить строителей. И, если бы некоторые непредвиденные обстоятельства не отсрочили окончание работ, «Санта-Фе» уже месяц тому назад вернулся бы в порт приписки.

На протяжении всей морской стоянки капитану не приходилось ничего опасаться в бухте, хорошо укрытой от северных, южных и западных ветров. Неприятности могли доставить только бури, налетавшие со стороны открытого океана. Но в начале летнего сезона можно было надеяться, что лишь мимолетные возмущения затронут Магеллановы края.

Пробило семь часов, когда капитан и его помощник Рьегаль вышли из кают, расположенных на корме корабля. Матросы заканчивали мыть палубу, сгоняя швабрами потоки воды. Старший боцман поторапливал вахтенных, хотя отплытие предполагалось только во второй половине дня. Команда расчехляла паруса, чистила вентиляционные трубы, драила медные чахли нактоуза[14] и балюстрады. Большую шлюпку подняли на шлюп-балку, маленькую оставили на плаву.

Когда взошло солнце, на гафеле[15] взвился флаг.

Через три четверти часа раздались четыре удара носового колокола, и вахтенные заняли свои места.

После завтрака два офицера поднялись на ют[16] и, убедившись, что небо безоблачно, приказали боцману доставить их на берег.

Тем утром капитан собирался в последний раз проинспектировать маяк, жилище смотрителей, склады, где хранились провизия и горючее, и убедиться в исправной работе различных приборов.

Он сошел на берег в сопровождении Рьегаля и направился к ограждению маяка.

По пути они говорили о трех мужчинах, которым предстояло остаться на этом диком острове.

— Нелегко им придется, — сказал капитан. — Трудно служить даже на маяках, имеющих ежедневное сообщение с сушей. Но надеюсь, что бывалым морякам даже тяжелая служба на суше покажется отдыхом.

— Несомненно, — ответил Рьегаль. — Однако одно дело быть смотрителем маяка на обжитом побережье и совсем другое — жить на пустынном острове, который никогда не посещают корабли, а если и заходят, то стараются провести там как можно меньше времени.

— Согласен. Именно поэтому смена прибудет уже через три месяца, хотя их первая вахта приходится на самое спокойное время года.

— И в самом деле, им не придется терпеть ужасные зимы мыса Горн…

— Ужасные, признаю, — ответил капитан. — После разведки, произведенной моим кораблем несколько лет назад в проливе[17], от Огненной Земли до Земли Десоласьон[18], от мыса Вирхинес[19] до мыса Пилар, мне никакие шторма не страшны. Но у здешних смотрителей есть прочное жилище, которое не разрушат никакие ураганы. У них не будет недостатка ни в провизии, ни в угле, даже если их вахте суждено продлиться на два месяца дольше. Мы оставляем смотрителей в добром здравии и найдем их в том же состоянии, поскольку воздух здесь хотя и холодный, но очень чистый. А потом, Рьегаль, вот еще что: когда морским властям потребовалось найти смотрителей для Маяка на краю Света, желающих оказалось великое множество.

Офицеры подошли к ограде, где их уже ждали Васкес с товарищами. Смотрители открыли калитку и приветствовали гостей по всей форме.

Прежде чем заговорить, капитан Лафайате осмотрел хозяев с ног, обутых в тяжелые морские боты, до головы, покрытой капюшоном непромокаемого плаща.

— Как провели ночь? — спросил капитан, обращаясь к старшему смотрителю.

— Хорошо, господин капитан, — ответил Васкес.

— Кораблей в открытом море не видели?

— Нет.

— А в проливе Ле-Мер?

— И в проливе тоже. Небо было ясным, и огни видны по меньшей мере на расстоянии в четыре мили.

— Прожектор работал нормально?

— Да, господин капитан, до самого восхода солнца.

— В караульной не холодно?

— Нет, господин капитан. Дверь плотно закрывается, а в окнах двойные рамы.

— Давайте сначала осмотрим дом, а потом маяк.

— Мы в вашем распоряжении, господин капитан, — ответил Васкес.

Жилище смотрителей располагалось на нижнем этаже башни. Стены были такие толстые, что могли выдержать любые ураганы Магеллании. Офицеры внимательно осмотрели все помещения. Обитателям можно не бояться ни дождей, ни морозов, ни снежных бурь, поистине чудовищных на почти антарктической широте.

Комнаты были разделены коридором, в глубине которого находилась дверь, ведущая внутрь башни.

— Давайте поднимемся, — предложил капитан Лафайате.

— Мы в вашем распоряжении, — повторил Васкес.

— Нам достаточно одного сопровождающего.

Васкес подал знак товарищам, чтобы те оставались внизу, а сам толкнул дверь, ведущую на лестницу. Оба офицера последовали за ним.

Крутая винтовая лестница со ступеньками, выбитыми в стене, освещалась через узкие бойницы.

После того как добрались до вахтенного помещения, над которым были установлены фонарь и осветительные приборы, оба офицера сели на круглую скамью, прикрепленную к стене. Сквозь четыре небольших окна, прорубленных в стенах, можно было обозревать все стороны горизонта.

Хотя ветер дул умеренный, он всё же довольно сильно завывал на такой высоте. К этим звукам примешивались крики чаек, фрегатов и альбатросов, паривших, широко распластав крылья.

Капитан Лафайате и его помощник по очереди подошли к окнам и убедились, что те находятся в хорошем состоянии. Затем, чтобы получше рассмотреть остров и омывавшее его море, офицеры поднялись по лестнице, что вела на балюстраду, окружавшую фонарь маяка.

Часть острова, которая открылась их взору на западе, была пустынной, равно как море к востоку и югу и пролив к северу, слишком широкий, чтобы удалось различить противоположный берег. У подножия башни, на берегу залива Эль-Гор, сгрудились матросы «Санта-Фе», стоявшего в глубине на якоре. А в открытом море — ни паруса, ни дыма. Только бескрайние водные просторы!

Проведя на маяке четверть часа, оба офицера в сопровождении Васкеса спустились и вернулись на корабль.

После обеда капитан Лафайате с помощником вновь отправились на сушу. Они решили посвятить часы, предшествующие отплытию, осмотру левого берега залива Эль-Гор. Уже несколько раз без лоцмана — понятно, что на острове Эстадос таковых никогда не было, — капитан входил в дневное время и занимал привычную стоянку в маленькой бухточке у подножия маяка. Но из осторожности никогда не пренебрегал возможностью произвести новые промеры.

Офицеры продолжили свою прогулку по побережью, беря на заметку некоторые ориентиры. Если двигаться осторожно, то плавание представлялось вполне возможным, поскольку для такого судна, как «Санта-Фе», хватало воды даже при отливе. А теперь по заливу, освещаемому маяком, станет намного легче идти и ночью.

— Досадно, — сказал капитан, — что подступы к заливу таят в себе столько опасностей среди рифов, уходящих в открытое море. Терпящие бедствие корабли могли бы найти здесь укрытие, единственное от самого Магелланова пролива.

И это было абсолютной правдой. Однако далеко еще то время, когда на морских картах появится описание фарватера, ведущего в глубину залива Эль-Гор на восточном побережье[20] острова Эстадос.

В четыре часа офицеры возвратились. Попрощавшись с Васкесом, Фелипе и Морисом, остававшимися на берегу в ожидании отплытия корабля, они поднялись на борт.

В пять часов давление в котле начало подниматься; труба сторожевика извергала кольца черного дыма. Вскоре прилив достигнет своего максимума и «Санта-Фе» поднимет якорь.

Без четверти шесть капитан отдал приказ поворачивать брашпиль[21]. Винт был готов прийти в движение, а избыточный пар вылетал через трубу.

На носу старший офицер наблюдал за действиями матросов. Вскоре якорь был поднят, подтянут к клюзу[22], а затем укреплен на кат-балке[23].

«Санта-Фе» отчалил под прощальные возгласы трех смотрителей. И что бы там ни думал Васкес, его товарищи не без волнения смотрели на удаляющийся сторожевой корабль, а офицеры и матросы испытывали грусть, оставляя этих мужественных людей на острове у южной оконечности Америки.

«Санта-Фе» на малой скорости следовал вдоль извилистых берегов залива Эль-Гор. Не пробило и восьми часов, когда корабль на всех парах устремился через пролив в открытое море. В ночной тьме Маяк на краю Света казался путеводной звездой.

 Глава вторая ОСТРОВ ЭСТАДОС


Остров Эстадос расположен у юго-восточной оконечности Нового Света. Это последний кусочек Магелланова архипелага[24], который содрогания плутонической эпохи[25] выбросили на пятьдесят пятую параллель, менее чем за семь градусов до Южного полярного круга[26]. Омываемый водами двух океанов[27], он служит ориентиром для кораблей, которые, направляясь из одного океана в другой и обогнув мыс Горн, подходят к острову либо с северо-востока, либо с юго-запада.

Пролив Ле-Мер, открытый в 17-м столетии голландским мореплавателем и названный в его честь, отделяет остров Эстадос от Огненной Земли, расположенной в пятнадцати милях. Пролив открывает кораблям более короткий и легкий путь, позволяя уберечься от огромных штормовых валов этих суровых широт[28]. Здесь пароходы и парусники меньше подвергаются опасностям, чем при проходе вдоль южного побережья острова.

Остров Эстадос протянулся в длину на тридцать девять миль с запада на восток, от мыса Гомес до мыса Сан-Хуан, и в ширину на одиннадцать миль[29], от мыса Парри до мыса Ванкувер.

В геометрическом плане остров немного напоминает туловище рака, В этом случае хвост животного заканчивался бы мысом Гомес, рот был бы обозначен заливом Эль-Гор, челюсти же образовывали бы мысы Тукуман и Дьегос.

Побережье острова Эстадос очень изрезано — это череда неприступных узких бухточек, усеянных рифами, которые порой выдаются в открытое море на целую милю[30]. Здесь нет ни одного укрытия, где корабли могут спастись от южных и северных шквалов. Даже рыбацким суденышкам с большим трудом удается отыскать хоть какое-то убежище. У этих берегов, тут обнесенных остроконечными скалами, там окаймленных огромными утесами, о которые даже в тихую погоду море, вздыбленное длинными валами открытого пространства, разбивается с ни с чем не сравнимой яростью, часто происходят кораблекрушения[31].

На острове никто не живет. Но, вероятно, он мог бы быть обитаемым, по крайней мере в теплое время года, то есть четыре месяца — с ноября по февраль, когда в эти широты приходит лето. Широкие равнины между мысом Парри и мысом Ванкувер могли бы стать прекрасными пастбищами. Когда толстый слой снега тает под лучами антарктического солнца, появляется ярко-зеленая трава, а земля сохраняет влагу до следующей зимы. Здесь могли бы пастись жвачные животные, приспособленные для жизни в Магеллановых краях. Но при наступлении холодов стада пришлось бы вывозить в более теплые места, если не на Огненную Землю, то, по крайней мере, в Патагонию.

Впрочем, здесь водятся несколько пар весьма неприхотливых диких, чем-то похожих на ланей, гуанако[32], мясо которых вполне съедобно в вареном или жареном виде. Если эти животные не погибают от голода в долгий зимний период, значит, они умеют находить под снегом корешки и мох, которыми довольствуется их желудок.

На равнине, в глубине острова, видны несколько групп деревьев, которые, раскинув свои чахлые ветви, демонстрируют недолговечную, скорее желтую, чем зеленую, листву. В основном это антарктические буки[33] с высоким, иногда достигающим шестидесяти футов, стволом и ветвями, растущими горизонтально; барбарис обыкновенный с очень твердой древесиной; коричное дерево Винтера[34], обладающее теми же или аналогичными свойствами, что и корица[35].

В действительности площадь этой равнины и лесов не занимает и десятой части всей площади острова Эстадос[36]. Остальная территория представляет собой каменистое плато с преобладанием кварца, изрезанное глубокими ущельями, длинными полосами эрратических блоков[37], оставшихся после давних извержений вулканов. Но теперь бесполезно искать в этом районе Огненной Земли или Магеллании их кратеры. То же самое относится к бескрайним плато, напоминающим степи, которые снег покрывает в течение восьми месяцев[38], причем ни один бугорок не нарушает их однообразия. Однако к западу рельеф острова меняется. Прибрежные скалы становятся более высокими и обрывистыми. Там возвышаются суровые скальные пики, высота которых достигает значительных отметок, вплоть до трех тысяч футов над уровнем моря[39]. Взобравшись на них, можно окинуть взглядом весь остров. Это последние звенья исполинской Андийской цепи, пересекающей весь Новый Свет.

Конечно, из-за сурового климата и резких ураганных ветров растительность острова сократилась до немногих видов, которые акклиматизировались лишь в районах Магелланова пролива и на Мальвинском архипелаге[40], находящемся на расстоянии в сотню лье от побережья Огненной Земли: кальцеолярии[41], ракитник[42], кровохлёбки[43], костёр, вероника, аргентинские ковыли[44]. Эта чахлая растительность выбрасывает под пологом деревьев и среди луговых трав лишь наполовину расцветающие, почти тотчас опадающие венчики. У подножия прибрежных скал и на их отлогих склонах, где удерживается тонкий слой плодородной почвы, натуралист мог бы собрать несколько видов мха, а среди деревьев — несколько съедобных корешков, впрочем, весьма мало питательных, например, азалии, которые рыбники[45] употребляют в пищу вместо хлеба.

Из этих камней не текут ни реки, ни ручьи. Однако на скалах скапливается очень толстый слой снега, который с наступлением теплого — точнее, менее холодного — времени года тает под косыми лучами солнца и создает постоянную влажность. Там и тут появляются небольшие озерца и пруды — в них вода сохраняется до первых заморозков. А когда талые воды устремляются вниз с вершин, соседствующих с маяком, то, кружа в водовороте, растворяются в небольшой бухточке залива Эль-Гор.

Но если флора и фауна на острове очень скудны, то рыбы вдоль побережья водится в избытке. Несмотря на весьма серьезные опасности, подстерегающие суденышки в проливе Ле-Мер, огнеземельцы частенько приплывают сюда на промысел. Здесь представлены самые различные виды: хек[46], рыба-молот[47], корюшка[48], бонито[49], дорады[50], бычки, кефали[51]. Рыболовецкие суда привлекала и большая охота, поскольку эти края облюбовали киты, кашалоты, а также тюлени и моржи[52]. Морские исполины истреблялись так безжалостно, что теперь они скрываются в антарктических морях, плавать по которым — не только тяжелое, но и опасное занятие.

Как легко понять, всё побережье острова, где сменяют друг друга песчаные пляжи, бухточки и скалистые отмели, кишит ракушками. В изобилии представлены моллюски: двустворки[53] и прочие мидии, литторины[54], устрицы, морские блюдечки[55], фиссуреллы[56], букциниды[57], а уж ракообразные так и снуют стаями среди рифов.

Что касается пернатых, то они в огромном количестве представлены белоснежными, словно лебеди, альбатросами, бекасами[58], зуйками[59], улитами[60], морскими жаворонками[61], шумливыми чайками, крикливыми крачками, оглушительными поморниками.

Однако из подобного описания не следует делать вывод, будто остров Эстадос стал яблоком раздора между Чили и Аргентинской Республикой. Ведь он, в сущности, всего лишь скала, огромный, практически необитаемый утес. Кому принадлежал он в то время, когда началась эта история?.. Можно сказать только, что он входил в состав Магелланова архипелага, который тогда еще не поделили между собой два государства на самом краю Американского континента[62].

В теплое время года рыбаки-огнеземельцы, вынужденные искать укрытия от непогоды, изредка наведываются сюда. Впрочем, помимо мало известного до сих пор залива Эль-Гор, остров не может предоставить ни одного прибежища кораблям — пароходам или парусникам, — направляющимся в пролив Ле-Мер или идущим на юг. Да и благодаря развитию парового судоходства большинство судов, переходящих из одного океана в другой, предпочитают держаться Магелланова пролива, указанного на морских картах с поразительной точностью. К острову Эстадос подходят только те корабли, которые обогнули или намереваются обогнуть мыс Горн.

Следует отметить, что Аргентинская Республика проявила достойную похвалы инициативу, построив Маяк на краю Света, и все нации должны воздать ей за это должное. Дело в том, что в Магеллании от входа в Магелланов пролив у мыса Вирхенес в Атлантике до мыса Пилар в Тихом океане не имелось сигнальных огней, которым теперь на острове Эстадос предстояло оказать неоценимую услугу мореплавателям в этих гибельных местах. Даже на мысе Горн не было маяка, а ведь он мог бы предотвратить множество кораблекрушений, сделать плавание более безопасным, помочь судам найти дорогу в пролив Ле-Мер, не налетев на рифы мыса Сан-Хуан, или пройти южнее острова, после того как они обогнули мыс Северал.

Итак, аргентинское правительство приняло решение о возведении нового маяка и выбрало для него место в глубине залива Эль-Гор. Строительство было успешно завершено за год, и 9 декабря 1859 года состоялось торжественное открытие маяка.

В пятидесяти метрах от небольшой бухточки, которой оканчивался залив, берег поднимался примерно на десяток метров и образовывал уступ площадью от четырехсот до пятисот квадратных метров. Этой скалистой террасе суждено было стать основанием маяка.

Башня возвышалась посреди площадки, над подсобными помещениями и складами.

Жилые помещения состояли из спальни смотрителей, обставленной кроватями, шкафами, столами, стульями и обогреваемой угольной печью с выведенной на крышу трубой, и общей комнаты, служившей столовой и оборудованной обогревательным агрегатом, лампами, прикрепленными к потолку, стенными шкафами для различных инструментов и приборов, таких как подзорная труба, барометр, термометр, а также сменными лампами для прожектора и, наконец, приставленными к стене часами с гирями. На складах хранился полугодовой запас продуктов, хотя их пополнение, как и смену смотрителей, рассчитывали проводить каждые три месяца: солонина, мясная тушенка, шпик, сушеные овощи, морские сухари, чай, кофе, сахар, бочонки с виски и бренди для разбавления воды из ручья, который просыпался во время таяния снегов; там же хранили лекарства, запас масла, необходимого для заправки ламп маяка. Склад горючего и угля для нужд смотрителей на весь период антарктической зимы был заполнен доверху.

Башня была весьма мощным сооружением, построенным из материалов, добытых на острове Эстадос. Необыкновенно прочные камни, скрепленные железными скобами, плотно подогнанные друг к другу, образовывали стены, способные выдержать самые жестокие бури и ураганы, часто зарождавшиеся на границе двух самых больших океанов планеты. Васкес утверждал, что никогда ветру не удастся повредить башню, а он вместе с товарищами сумеет сохранить сигнальный огонь. Они будут поддерживать его вопреки всем штормам, бушующим в Магеллановом архипелаге!

Башня достигала в высоту тридцати двух метров. А если учесть и высоту самого уступа, то огонь горел в ста двадцати шести футах[63] над уровнем моря. Считалось, что в открытом море его могли заметить с расстояния в десять миль, но в действительности он был виден только с восьми[64].

Тогда еще не существовало ни маяков, работающих на углеводородном газе, ни маяков, использующих для освещения электричество. Впрочем, на этом далеком острове, едва поддерживавшем связь даже с ближайшими государствами, оказалось возможным установить только масляное освещение, использовав при этом все достижения современной науки и промышленности. Что и было сделано.

В целом, для кораблей, идущих с востока, северо-востока и юго-востока, десятимильной зоны видимости было вполне достаточно. У них оставалось широкое поле для маневра, чтобы войти в пролив Ле-Мер или обогнуть остров с юга. Можно было избежать любой опасности, если неукоснительно следовать инструкциям, опубликованным морскими властями: маяк должен оставаться с северо-северо-запада в первом случае и с юго-юго-запада во втором[65]. Корабли пройдут мыс Сан-Хуан или мыс Северал, оставив их по левому или правому борту, не рискуя быть прижатыми к берегу ветром или течениями.

В крайнем случае, если кораблю все-таки придется зайти в залив Эль-Гор, он, ориентируясь на свет маяка, благополучно доберется до якорной стоянки. Возвращаясь, «Санта-Фе» даже ночью сможет легко найти дорогу в небольшую бухточку в глубине залива. Принимая во внимание тот факт, что залив вытянулся в длину на три мили, а свет маяка виден на расстоянии восьми миль, у сторожевого корабля останется запас в пять миль до первых береговых обрывов.

Прежде маяки оснащались параболическими зеркалами, обладавшими весьма серьезным недостатком: они вполовину уменьшали яркость прожектора. Однако в этой области, как, впрочем, и в других, прогресс сказал свое веское слово. Появились диоптрические зеркала[66], при использовании которых теряется лишь ничтожная часть света.

Разумеется, маяк излучал постоянный свет. Впрочем, не стоило опасаться, как бы капитан корабля не спутал его с другими огнями, поскольку в этих краях не существовало никаких других маяков, даже, повторяем, на мысе Горн. Поэтому не возникало необходимости дифференцировать маяк при помощи либо проблескового сигнала, либо сирены, что позволяло обойтись без сложных механизмов, чинить которые было бы весьма проблематично на острове, где жили только три смотрителя.

Итак, фонарь состоял из ламп с двойной продувкой и многорядных круговых [фитилей][67]. Их пламя излучает яркий свет при малом объеме, к тому же их можно поместить в непосредственной близости от фокуса линз. Фитили обильно пропитываются маслом благодаря системе подкачки, аналогичной системе Карселя[68]. Диоптрический аппарат, расположенный внутри фонаря, состоит из нескольких рядов линз, включая центральный стакан обычной формы, окружающий несколько колец средней толщины с таким профилем, что все они фокусируют свет в одной точке. Благодаря форме кольцеобразного барабана они отвечают всем требованиям, предъявляемым к освещению постоянным светом. В самом деле, за набором линз фокусируется цилиндрический пучок параллельных лучей, который в условиях хорошей видимости передается на расстояние в восемь миль. Так, покинув остров еще в светлое время суток, капитан сторожевого корабля мог убедиться в исправности оборудования нового маяка.

Разумеется, его эффективное функционирование зависит только от четкости и бдительности смотрителей. Если содержать лампы в полном порядке, вовремя менять фитили, следить за правильной подачей масла, регулировать тягу, ослабляя или прикручивая [муфты][69] стекол, зажигать и гасить огонь на закате и восходе солнца, никогда не оставлять без внимания каждую мелочь, тогда маяк сослужит добрую службу кораблям, идущим в этих отдаленных прибрежных водах Атлантического океана.

Впрочем, не было оснований сомневаться в честности и пунктуальности Васкеса и его сотрудников.

Напомним еще раз, что смотрители, казалось, были в полнейшей безопасности, поскольку остров Эсгадос находился в изоляции, в полутора тысячах миль от порта Буэнос-Айреса, откуда только и могли прийти помощь и поддержка. Огнеземельцы и рыбники, добиравшиеся порой до острова в теплое время года, никогда не задерживались там надолго. Закончив ловить рыбу, они спешили пересечь пролив Ле-Мер и вернуться на Огненную Землю или другие острова архипелага. Что же касается чужеземцев, то здесь о них никогда не слышали. Вблизи острова мореплавателей на каждом шагу поджидали опасности, и поэтому корабли не пытались спасаться у этих берегов, а искали более надежное и доступное убежище во многих других местах Магеллании.

Тем не менее были приняты все меры предосторожности на случай появления нежелательных личностей в заливе Эль-Гор. Вход в жилое помещение закрывали прочные двери, запиравшиеся изнутри, а выломать решетки, установленные на окнах склада, не представлялось возможным. В конце коридора, ведущего к лестнице, установили железную дверь, которую никак нельзя было разбить или высадить. Разве возможно проникнуть в башню через узкие бойницы, защищенные прочными поперечинами? Или добраться до галереи, окружающей фонарь, по цепи громоотвода? Кроме того, Васкеса, Мориса и Фелипе снабдили карабинами и револьверами, а в патронах они не испытывали недостатка.

Вот какие важные работы были успешно завершены на острове Эстадос по инициативе правительства Аргентинской Республики.

 Глава третья ТРИ СМОТРИТЕЛЯ


Период с ноября по март — время самого активного судоходства у берегов Магеллании. Правда, море постоянно штормит. Но хотя ничто не успокаивает огромные волны двух океанов, состояние атмосферы становится более ровным, а бури, возмущающие ее до самых верхних слоев, мимолетны. В такую «покладистую» погоду пароходы и парусники стараются обогнуть Новый Свет, пройдя мимо мыса Горн.

Однако на острове Эсгадос однообразие длинных дней этого времени года не нарушали корабли, проходившие через пролив Ле-Мер или вдоль южного побережья острова. Они и так не часто здесь появлялись, а теперь и вовсе стали редкими гостями, поскольку развитие парового судоходства и усовершенствование морских карт сделали менее опасным Магелланов пролив — более короткий и надежный путь.

Но подобная монотонность не могла привести в отчаяние смотрителей маяка, которыми становились преимущественно бывшие матросы или рыбаки. Они не принадлежали к людям, тоскливо считающим дни и часы. Они умели и трудиться без устали, и отдыхать. Их служба состояла не только в обеспечении бесперебойной работы маяка от заката до рассвета. Васкесу и его товарищам вменили в обязанность внимательно следить за подходами к заливу Эль-Гор, несколько раз в неделю обследовать мыс Сан-Хуан, наблюдать за восточным побережьем от мыса Диего до мыса Северал, не удаляясь более чем на три-четыре мили. Они должны были вести «бортовой журнал» маяка, записывать все возможные происшествия, проход парусников и пароходов, их государственную принадлежность, название, если таковое сообщат вместе с номером, высоту приливов, направление и силу ветра, продолжительность дождей, частоту гроз, колебания барометра, температуру воздуха и другие погодные явления, которые позволят составить метеорологическую карту района.

Васкес, аргентинец по происхождению, как, впрочем, Фелипе и Морис, был облечен полномочиями старшего смотрителя маяка на острове Эсгадос. Ему уже исполнилось сорок семь лет. Сильный, наделенный отменным здоровьем, необыкновенно выносливый благодаря морской закалке на всех широтах, решительный, энергичный, привыкший к опасностям, он не раз попадал в сложные ситуации и всегда выходил из них с честью. Так что начальником смены его сделали не только из-за возраста, но и благодаря твердому характеру, внушавшему полнейшее доверие. И хотя Васкес не поднялся выше старшего боцмана военно-морского флота Аргентинской Республики, он вышел в отставку, завоевав всеобщее уважение. И, когда он изъявил желание стать смотрителем маяка на острове Эсгадос, морские власти без малейших колебаний доверили ему эту должность.

Фелипе и Морис также были моряками. Первому исполнилось сорок, второму — тридцать семь лет. Васкес давно знал семьи обоих и поэтому предложил правительству их кандидатуры. Фелипе, как и он, был холостяком. Морис, единственный из троих, был женат, хотя детей у него не было. Жена Мориса, с которой он расстался на три месяца, работала служанкой в меблированных комнатах в порту Буэнос-Айреса.

По истечении трех месяцев Васкес, Фелипе и Морис взойдут на борт «Санта-Фе», который привезет на остров их смену. А еще через три месяца друзья опять вернутся на маяк.

Новая вахта в июне, июле и августе придется на разгар зимы. И если в первую смену им не придется особо страдать от сюрпризов погоды, то по возвращении на остров они должны быть готовы к суровым испытаниям. Однако надо признать, что подобная перспектива не внушала слаженной команде особого беспокойства. К тому времени Васкес и его товарищи сумеют пообвыкнуться и им будет не страшен суровый антарктический климат.

С 10 декабря дежурство приобрело регулярный характер. Каждую ночь лампы горели под наблюдением вахтенного, в то время как двое других отдыхали в жилом помещении. Днем смотрители проверяли аппаратуру, чистили ее, вставляли новые фитили, чтобы после захода солнца маяк мог посылать свои яркие лучи.

В промежутках Васкес и его товарищи, в соответствии с должностными инструкциями, спускались вдоль залива Эль-Гор до самого моря либо пешком по тому или другому берегу, либо в лодке, предоставленной в распоряжение смотрителей. Это была шлюпка, наполовину прикрытая палубой и оснащенная фоком[70] и кливером[71]. Стояла она, надежно укрытая, в маленькой бухточке, где ей ничего не угрожало. Высокие скалы защищали бухточку от восточных ветров, единственных, коих здесь стоило опасаться.

Само собой разумеется, Васкес, Фелипе и Морис никогда не отправлялись в поход по заливу или его окрестностям в полном составе. Один из них всегда оставался на страже в верхней галерее маяка. В самом деле, могло так случиться, что какой-нибудь корабль будет проходить мимо острова Эстадос и захочет передать то или иное сообщение. Поэтому требовалось, чтобы один из смотрителей всегда находился на посту. На востоке можно было разглядеть только море, а на севере и западе скалы закрывали обзор в нескольких сотнях метров от изгороди маяка, что вынуждало постоянно находиться в вахтенном помещении для поддержания, в случае необходимости, связи с проходящими кораблями.

Первые дни после отплытия «Санта-Фе» прошли без приключений. Погода стояла хорошая, теплая. Порой термометр показывал десять градусов выше нуля. Ветер дул с моря. Обычно между восходом и закатом солнца веял легкий бриз. С наступлением вечера ветер начинал дуть с материка, то есть менялся на северо-западный и прилетал с просторных равнин Патагонии и Огненной Земли. Несколько раз принимался идти дождь, а поскольку температура постепенно поднималась, следовало ждать гроз, которые могут изменить погоду.

Под лучами солнца, с каждым днем набиравшего живительную силу, начала постепенно пробуждаться растительность. Окрестный луг, полностью избавившийся от белого зимнего покрывала, явил взору свой бледно-зеленый ковер. Буковая рощица зазеленела молоденькими листочками. Полноводный ручей побежал с кручи к бухточке. Под деревьями и на склонах скал вновь появились мхи и лишайники, а также ложечная трава — хорошее лекарство от цинги. И не важно, что это была не весна — в Магеллании это милое словечко не употребляется, — а лето, которому суждено всего несколько недель просуществовать здесь, на самом краю Американского континента.

Когда очередной день подошел к концу, но еще не пробил час зажигать маяк, Васкес, Фелипе и Морис, как обычно усевшись на галерее, принялись беседовать. Естественно, первое слово было за начальником смены.

— Ну как, ребята, — сказал он, тщательно набив трубку и подав пример коллегам, — начинаете привыкать к новой жизни?

— Конечно, Васкес, — ответил Фелипе. — Ведь нельзя же заскучать или сильно устать за двадцать четыре часа.

— Разумеется, — добавил Морис. — А три месяца пролетят так быстро, что не успеешь даже заметить.

— Конечно, мой мальчик. Они пролетят как корвет[72] под бом-брамселями[73], крюйс-брамселями[74] и лиселями![75]

— Да, — согласился Фелипе. — Сегодня не показалось ни одного судна, даже на горизонте…

— Покажутся, Фелипе, обязательно, — успокоил друзей Васкес, поднимая к глазам руки, сложенные в виде трубы. — Иначе незачем было ставить на острове маяк, посылающий свет на десять миль вокруг, если бы здесь не ходили корабли.

— К тому же наш маяк совсем новый, — вставил Морис.

— Правильно говоришь, дружок! — ответил Васкес. — Капитанам необходимо время, чтобы узнать о том, что отныне этот берег освещается. Потом они без колебаний будут подходить ближе, ведь плавание в проливе дает огромные преимущества! Но важно не только знать о новом маяке, но и быть уверенным, что он работает постоянно.

— Но об этом станет известно, — счел своим долгом заметить Фелипе, — только после возвращения «Санта-Фе» в Буэнос-Айрес.

— Вполне справедливо, — согласился Васкес. — А когда будет опубликован отчет капитана Лафайате, власти поспешат оповестить о нем все морское сообщество. Однако уже сейчас большинство мореплавателей не могут не знать о том, что здесь произошло.

— Что касается «Санта-Фе», отправившегося в путь пять дней тому назад, — вставил слово Морис, — то его переход продлится…

— Идти ему, — перебил Васкес, — осталось не более недели, как я полагаю. Погода стоит хорошая, море спокойное, дует попутный ветер. Паруса сторожевого корабля надуты день и ночь, а принимая во внимание его котлы, я был бы весьма удивлен, если бы он не делал девять-десять узлов…[76]

— Сейчас, — продолжил Фелипе, — он, должно быть, миновал Магелланов пролив и обогнул мыс Вирхинес милях в пятнадцати от него.

— Наверняка, мой мальчик, — заявил Васкес. — Он идет вдоль патагонского побережья и может не бояться, что индейцы нагонят его на лошадях… Хотя в этой стране люди и животные несутся, как фрегат первого класса[77] на всех парусах!

Понятно, что воспоминания о «Санта-Фе» еще занимали воображение храбрецов. Ведь он был как бы частичкой родимой земли. И поэтому они мысленно будут следить за ним до самого окончания плавания.

Затем смотрители принялись обсуждать проблемы, непосредственно связанные с условиями жизни на острове.

— Хорошо сегодня порыбачил? — спросил Васкес у Фелипе.

— Вполне. Поймал на удочку несколько десятков бычков, а руками — краба весом фунта в три, ползал между скалами.

— Замечательно! — ответил Васкес. — И не бойся извести всех обитателей залива!.. Чем больше ловишь рыбы, тем больше ее появляется, как говорится. Рыбалка позволит нам сэкономить сушеное мясо и шпик! Что касается овощей…

— А я, — заявил Морис, — я спустился к буковой рощице и накопал там съедобных кореньев. Из них приготовлю вам превосходное блюдо, которое меня научил стряпать кок сторожевика.

— Отлично! — обрадовался Васкес. — Даже самые лучшие консервы никогда не сравнятся с тем, что совсем недавно поймано, выловлено или сорвано!

— Да! — вздохнул Фелипе. — Если бы к нам под выстрел пришли какие-нибудь животинки… Парочка гуанако или кто-нибудь еще…

— Я вам скажу, что мясо у них преотличное, — продолжал Васкес. — Добрый кусок хорошо приготовленной дичи, и желудок скажет «спасибо»! Но, парни, старайтесь не уходить далеко. Если здесь водится живность, хорошо, мы непременно ее добудем. Но главное наше задание заключается в обслуживании маяка и наблюдении за заливом Эль-Гор и морем между мысами Сан-Хосе и Дьегос.

— Но, — продолжал заядлый охотник Морис, — если животное подойдет прямо под выстрел?

— Я ничего не имею против, если речь идет о расстоянии в один, два и даже три выстрела, — ответил Васкес. — Вы ведь знаете, что природа наделила гуанако слишком пугливым характером, чтобы он отважился на посещение нашей славной компании. Но не удивлюсь, если мы заметим лишь пару рогов над скалами, со стороны буковой рощицы.

Действительно, с начала строительных работ в окрестностях залива Эль-Гор не было замечено ни одного животного. Рьегаль, помощник капитана «Санта-Фе», прозванный за страсть к охоте Нимродом[78], несколько раз пытался добыть гуанако. Но все его усилия оказались тщетными, а ведь он уходил на пять-шесть миль вглубь острова. Хотя крупной дичи здесь водилось в избытке, она выдавала свое присутствие на слишком большом расстоянии, чтобы появилась возможность стрелять. Вероятно, если бы помощник капитана преодолел вершины между мысами Парри и Ванкувер и добрался до другой оконечности острова, то ему могла бы улыбнуться удача. Но в западной части острова, там, где высятся огромные скалы, тропинки едва проходимы, и поэтому ни он, ни кто-либо еще из экипажа «Санта-Фе» никогда не разведывал окрестности мыса Гомес.

В ночь на 17 декабря, когда на вахте с шести до десяти часов стоял Морис, на востоке, примерно в четырех милях от берега, показались огни. Это были огни корабля, первым появившегося в водах острова после строительства маяка.

Морис вполне справедливо подумал, что это событие должно заинтересовать товарищей, которые еще не легли спать, и решил поделиться с ними новостью.

Васкес и Фелипе тут же поднялись вместе с ним на галерею и прильнули к подзорным трубам у окна, выходившего на восток.

— Горит белый огонь, — заявил Васкес, целую минуту внимательно наблюдая за кораблем.

— Значит, — сказал Фелипе, — это не бортовые огни, которые могут быть зелеными или красными.

Замечание совершенно справедливое, поскольку бортовые огни располагаются в зависимости от цвета на левом или правом бортах.

— А поскольку, — добавил Васкес, — огонь белый, значит, он горит на штаге[79] фок-мачты, следовательно, вахтенный видит остров.

Несомненно, огни принадлежали судну, направлявшемуся к мысу Сан-Хуан. Смотрители задавались вопросом: войдет ли он в пролив Ле-Мер или возьмет курс южнее?

Они следили за кораблем по мере его приближения, и через полчаса пароход, оставив маяк по левому борту, пошел прямо в пролив. Смотрители увидели зеленые огни в тот момент, когда он прошел мыс Сан-Хуан, а затем не замедлил исчезнуть в темноте.

— Это первый корабль, миновавший Маяк на краю Света! — закричал Фелипе.

— И отнюдь не последний! — заверил Васкес.

На следующее утро Фелипе заметил на горизонте большой парусник. Погода стояла ясная. Легкий юго-восточный бриз рассеял туман, что позволило увидеть судно в десяти милях от берега.

Предупрежденные Васкес и Морис поднялись на галерею маяка. Они рассматривали корабль, видневшийся за крайними прибрежными утесами, немного правее залива Эль-Гор, между мысами Дьегос и Северал.

Корабль стремительно шел прямо со скоростью никак не меньше двенадцати — тринадцати узлов. Он поймал боковой ветер, дувший ему в скулу правого борта, и двигался прямо на маяк, поэтому не представлялось возможным определить, с какой стороны судно обогнет остров.

Как все моряки, которых интересуют подобные вопросы, Васкес, Фелипе и Морис поспорили. В конце концов прав оказался Морис, предположивший, что парусник не искал входа в пролив. Действительно, на расстоянии не более полутора миль от берега корабль еще круче развернулся по ветру, намереваясь обогнуть мыс Северал.

Это было крупное судно водоизмещением по крайней мере в тысячу восемьсот тонн[80], оснащенное как трехмачтовый барк[81], наподобие построенных в Америке клиперов[82], развивающих поистине удивительную скорость.

— Пусть моя подзорная труба превратится в зонтик, — воскликнул Васкес, — если он не сошел со стапелей[83] Новой Англии![84]

— Возможно, он сообщит свои данные, — сказал Морис.

— Он обязан это сделать, — уверенно ответил главный смотритель.

Так и случилось, когда клипер огибал мыс Северал. Флажки и сигнальные огни появились на гафеле — ряд цифр, которые Васкес немедленно расшифровал, сверившись со справочником, лежавшим в караульном помещении.

Это был «Монтанк», приписанный к порту Бостона (Новая Англия, Соединенные Штаты Америки). Смотрители ответили кораблю, подняв аргентинский флаг, и продолжали следить за ним до тех пор, пока верхушки мачт не скрылись за вершиной Ванкувер на южном побережье острова.

— А теперь, — сказал Васкес, — пожелаем «Монтанку» счастливого пути. Дай Бог, чтобы бури не застигли его в открытом море вблизи мыса Горн!

В последующие дни море оставалось практически пустынным. На востоке с трудом можно было различить один-два парусника. Корабли, проходившие на расстоянии десяти миль от острова Эстадос, не стремились, очевидно, приблизиться к континенту. По мнению Васкеса, это, скорее всего, были китобойные суда, направлявшиеся в антарктические воды, где шла охота на китов. Смотрители видели нескольких афалин, приплывших сюда из более высоких широт[85]. Они держались на почтительном расстоянии от мыса Северал, направляясь в Тихий океан.

До 20 декабря в журнал заносить было нечего, кроме метеорологических наблюдений. Погода стала неустойчивой, направление ветра менялось: он дул то с северо-востока, то с юго-востока. Несколько раз шли довольно сильные дожди, иногда сопровождавшиеся градом, что указывало на концентрацию электричества в атмосфере. Приходилось ожидать гроз, особенно опасных в это время года.

Утром 21 декабря Фелипе прогуливался, покуривая трубку, как вдруг недалеко от буковой рощицы заметил какое-то животное.

Понаблюдав несколько минут, смотритель отправился в дом за подзорной трубой. Благодаря десятикратному увеличению он сможет разглядеть объект, словно приблизившись к нему в десять раз.

Фелипе без труда узнал большого гуанако. Вероятно, выпадет возможность поохотиться.

Он позвал Васкеса и Мориса. Они тут же вышли из дома и присоединились к товарищу.

Мнение было единодушным — следует отправиться на охоту. Если удастся подстрелить гуанако, то у них появится свежее мясо, которое приятно разнообразит обычное меню.

Смотрители договорились, что Морис, вооружившись двумя карабинами, выйдет за ограждение и незаметно попытается обойти животное сзади, а затем погнать его в сторону залива, где будет поджидать Фелипе.

— Так или иначе, действуй осторожно, мой мальчик, — порекомендовал Васкес. — У гуанако отличный слух и прекрасное чутье! Если животное даже издали увидит тебя или почувствует запах, то моментально скроется. А если оно окажется не слишком близко, сэкономь порох и пули… Оно умчится так стремительно, что ты не успеешь ни выстрелить, ни погнать его к берегу. Пусть убегает, ибо тебе не следует уходить слишком далеко. Идет?

— Хорошо, идет, — ответил Морис.

Васкес и Фелипе вышли на уступ и, вооружившись подзорными трубами, убедились, что гуанако не сдвинулся с того места, где лежал с тех пор, как его заметил Фелипе.

Морис же направился к роще, откуда, возможно, сумеет, не спугнув животное, добраться до скал, чтобы подойти сзади и вынудить его бежать в сторону залива.

Смотрители провожали товарища взглядом до тех пор, пока он не достиг рощицы и не скрылся между деревьями.

Прошло примерно полчаса. Гуанако лежал неподвижно. Вероятно, Морис уже подошел к нему достаточно близко.

Васкес и Фелипе ждали, когда прогремит выстрел и животное упадет или помчится во весь опор.

Но выстрела так и не прозвучало. К величайшему удивлению смотрителей, гуанако, дернув головой, словно чувствуя опасность, вместо того чтобы спасаться бегством, рухнул на скалы, вытянув ноги и обмякнув всем телом, как будто силы оставили его.

Одновременно Морис, которому удалось проскользнуть за скалы, вышел на открытое пространство и бросился к неподвижному гуанако. Он наклонился над животным, потрогал его рукой и резко выпрямился. Затем, обернувшись, жестом попросил товарищей подойти как можно быстрее.

— Там что-то случилось! — воскликнул Васкес. — Бежим!

И они оба, спустившись вниз, бросились к рощице.

Им понадобилось не более десяти минут, чтобы преодолеть это расстояние. Оказавшись рядом с Морисом, Васкес первым делом спросил:

— Что с гуанако?

— Вот, смотри, — ответил Морис, показывая на животное, лежавшее у его ног.

— Он мертв? — спросил Фелипе.

— Да, — кивнул Морис.

— Что, от старости? — удивился Васкес.

— Нет… От пули!

— Он был ранен?

— Да, в бок!

— Пулей! — повторил Васкес.

Сомнений не было: раненый гуанако добрался до этого места и упал замертво.

— Итак, на острове есть охотники?

Стоя неподвижно, Васкес встревоженно огляделся вокруг.

 Глава четвертая БАНДА КОНГРЕ


Если бы Васкес, Фелипе и Морис перенеслись на западную оконечность острова Эстадос, то увидели бы, насколько это побережье отличается от того, что протянулось между мысами Сан-Хуан и Северал. Они напрасно искали бы там бухту, где корабли, застигнутые штормами Тихого океана, могли обрести убежище. Нет, сплошные скалы, поднимающиеся ввысь почти на две сотни футов, в большинстве своем с остроконечными вершинами и уходящие глубоко в воду; скалы, о которые даже в спокойную погоду постоянно бьется неистовый прибой.

В расселинах, щелях и разломах иссеченных ветром скал обитали мириады морских птиц. Между многочисленными рифовыми банками, доходившими порой до двух миль в ширину при отливе, извивались узкие протоки, доступные только легким суденышкам. Повсюду разбросаны песчаные отмели, ковры из песка, с пучками высохших водорослей, усеянные осколками раковин, разбитых о камни. Внутри скал множество пещер: глубоких, сухих, мрачных гротов с узкими лазами. Даже в осеннее равноденствие эти пещеры не продуваются порывистыми шквальными ветрами и остаются недосягаемы для волн. Туда можно попасть по каменистым крутым тропинкам, которые могучие океанские волны захлестывают часто. Если же возникает необходимость забраться на верхнее плато, то приходится карабкаться по гребням скал, а для того чтобы достичь границы засушливого плато в центральной части острова, требуется преодолеть не менее двух-трех миль. Короче говоря, западная оконечность острова выглядит более дико и уныло, нежели противоположное побережье, где расположен залив Эль-Гор.

Хотя западное побережье острова Эстадос частично защищено от северо-западных ветров высокими горами Огненной Земли и Магелла-новым архипелагом, море бушует здесь с такой же яростью, что и на подступах к мысам Сан-Хуан, Дьегос и Северал. И пусть маяк уже стоял со стороны Атлантического океана, но его аналог, со стороны Тихого океана, был не менее необходим кораблям, огибающим мыс Горн и ищущим пролив Ле-Мер. Возможно, чилийское правительство в один прекрасный день последует примеру Аргентинской Республики и примет решение построить второй маяк.

Так или иначе, но, если бы работы начались одновременно на двух оконечностях острова Эстадос, шайкам грабителей, которые скрывались по соседству с мысом Гомес, очень бы не поздоровилось.

Вот уже несколько лет, как самые отпетые злоумышленники обосновались в одной из глубоких пещер при входе в залив Эль-Гор. А поскольку к острову Эстадос корабли никогда не причаливали, пираты чувствовали себя в полнейшей безопасности.

Банду, состоявшую из дюжины человек, возглавлял тип по имени Конгре, а помощником ему служил некий Карканте.

Это было всего лишь сборище выходцев из Южной Америки. Пятеро из них были аргентинцами или чилийцами. Что касается уроженцев Огненной Земли, то они просто пересекли пролив Ле-Мер, чтобы присоединиться к банде. Их, хорошо знавших северное побережье острова и не раз ловивших здесь рыбу в теплое время года, завербовал сам Конгре.

О Карканте знали лишь то, что он чилиец. Однако было трудно сказать, в каком городе или деревне он родился, к какой семье принадлежал. Лет тридцати пяти — сорока, среднего роста, скорее худой, но жилистый и мускулистый, а следовательно, наделенный необычайной силой, замкнутый, подозрительный, насквозь лживый, всегда готовый совершить кражу или даже убийство, он обладал всеми «достоинствами», чтобы стать помощником главаря банды.

А вот о самом главаре не было известно ровным счетом ничего. Он никогда не говорил о своей национальности. Действительно ли его звали Конгре? Кто знает? С уверенностью можно было сказать только то, что такое имя довольно распространено среди аборигенов Магеллании и Огненной Земли. Во время экспедиции на «Астролябии» и «Зеле» капитан Дюмон-Дюрвиль[86], остановившись на стоянку в заливе Пекета, что в Магеллановом проливе, принял на борт патагонца с таким же именем. Но сомнительно, чтобы Конгре родился в Патагонии. Ведь он, в отличие от мужчин этих краев, не обладал ни узким лбом, ни широкой челюстью, ни раскосыми глазами, ни приплюснутым носом, ни высоким ростом — никакими характерными особенностями здешних народностей. Кроме того, выражение его лица не отличалось добродушием, присущим большинству обитателей Патагонии.

Природа наделила Конгре столь же жестоким, сколь и энергичным характером, что легко угадывалось по свирепым чертам его лица, плохо скрываемым густой, уже начинавшей седеть бородой, хотя ему не перевалило и за сорок. Настоящий бандит, грозный пират, замешанный во множестве преступлений, он нигде не мог найти убежища, кроме как на этом пустынном острове.

Но как сумели выжить Конгре и его спутники, приплывшие сюда, чтобы скрыться, несколько лет тому назад? Сейчас мы об этом вкратце расскажем.

Когда Конгре и его сообщник Карканте, совершив несколько преступлений, за которые им грозили виселица или гаррота[87], бежали из Пунта-Аренаса[88], главного порта в Магеллановом проливе, то сумели добраться до Огненной Земли, где преследовать их было очень затруднительно. Пожив некоторое время среди аборигенов, они узнали, что корабли часто терпят крушение близ берегов острова Эстадос, которые в ту пору еще не освещал маяк. Пираты не сомневались, что побережье усеяно остовами разбитых судов. Именно тогда Конгре пришла в голову мысль сколотить банду грабителей из отпетых мерзавцев, с которыми он познакомился на Огненной Земле. Затем к банде примкнули человек десять беспутных аборигенов. Они переправились на другой берег пролива Ле-Мер на утлом суденышке. Но хотя Конгре и Карканте были моряками, долго плававшими в опасных водах Тихого океана, они не сумели избежать катастрофы. Бурное море выбросило их на скалы мыса Парри, и суденышко разбилось.

Именно тогда разбойники добрались до залива Эль-Гор, хорошо знакомого аборигенам, и не были разочарованы в своих надеждах. Нетронутые тюки, ящики с провизией, которой банда могла кормиться на протяжении многих месяцев, оружие — револьверы и ружья, нуждавшиеся в незначительной починке, — боеприпасы, хорошо сохранившиеся в металлических коробах, бесценные золотые и серебряные слитки с богатых австралийских грузовых судов, мебель, корабельная обшивка, доски, различная древесина, части скелетов, но ни одного выжившего в кораблекрушении.

Впрочем, мореплаватели хорошо знали грозный остров Эстадос. Необходимость в постройке маяка на его восточной оконечности возникла много лет тому назад. Нельзя было даже представить, не увидев воочию, нагромождение рифов на подступах к заливу Эль-Гор, выступающее в море на одну-две мили. Все корабли, отнесенные штормом к побережью, неизбежно теряли экипаж и имущество.

Конгре с приспешниками обустроился не в глубине острова, а при входе в залив, поскольку это отвечало его планам — наблюдать за мысом Сан-Хуан. Случай помог ему обнаружить просторную пещеру, вход в которую скрывали горы морских водорослей — ламинарий[89] и прочих. В ней могла свободно расположиться вся банда, которой больше не нужно было бояться ветров, дувших с открытого океана, поскольку пещера находилась за контрфорсом скалы на левом берегу залива. Пираты перенесли сюда всё, что могло им пригодиться: мебель, постельные принадлежности, одежду, а также достаточные запасы мясных консервов, ящики с морскими сухарями, фляги с водкой и вином. Грот пещеры они превратили в склад, куда убрали самые ценные обломки, а также золото, серебро, драгоценности, обнаруженные на побережье. Если позднее Конгре сможет завладеть кораблем, заманив его в залив, то погрузит награбленное и вернется на острова Тихого океана — арену своих пиратских набегов.

Но до сих пор удачного случая не выпадало, и разбойники не могли покинуть остров. Правда, на протяжении двух лет их богатство постоянно росло. Еще несколько кораблей потерпели крушение, что позволило бандитам хорошо поживиться. Более того, следуя примеру мародеров, промышлявших на опасных берегах Старого и Нового Света, они сами провоцировали кораблекрушения. По ночам, когда дули восточные ветра, они, заметив вблизи острова корабль, при помощи костров направляли судно на рифы. А если случайно какому-нибудь моряку с тонущего корабля удавалось выбраться на берег, его немедленно убивали. Вот такими преступными делами занимались пираты, о существовании которых даже не было известно, поскольку сообщение с Огненной Землей и Магеллановым архипелагом отсутствовало, что пополняло список бедствий в этих районах Атлантики.

Тем временем шайка не могла покинуть остров. Конгре сумел спровоцировать крушение нескольких кораблей, однако ему не удалось завлечь их в залив Эль-Гор, чтобы завладеть ими. Кроме того, ни один корабль не зашел бы по собственной воле вглубь залива, плохо знакомого капитану. Вдобавок требовалось, чтобы экипаж был не в состоянии оказать сопротивление дюжине мерзавцев.

Время шло. Пещера была наполнена множеством ценных вещей. Понятно, каким нетерпением и яростью пылали Конгре и его сообщники. Это стало постоянной темой разговоров, которые вели между собой главари.

— Торчать на острове, словно разбитый корабль на берегу! — повторял Карканте. — А ведь мы можем погрузить на борт сокровищ на несколько тысяч пиастров[90].

— Да, — отвечал Конгре, — необходимо сматываться во что бы то ни стало.

— Когда? Как? — кричал Карканте.

Но эти вопросы всегда оставались без ответа.

— В конце концов наши съестные запасы иссякнут, — повторял Карканте. — И пусть рыбу всегда можно поймать, однако рыбалка — занятие ненадежное! А потом наступит зима. Тысяча чертей! Как подумаешь, какие морозы здесь ударят!..

Что мог ответить Конгре? Впрочем, он не отличался ни красноречием, ни общительностью. Однако, осознавая собственное бессилие, кипел от ярости.

Нет, он не мог ничего сделать… Ничего! Если бы вместо корабля, который банда могла захватить на якорной стоянке, в залив со стороны мыса Парри вошло суденышко с Огненной Земли, Конгре завладел бы им без особого труда. И тогда он, а на худой конец Карканте или один из чилийцев при первой возможности добрались бы до Буэнос-Айреса или Вальпараисо[91]. Награбленных денег вполне хватало, чтобы купить корабль водоизмещением в сто пятьдесят — двести тонн. При помощи нескольких матросов Карканте мог привести корабль в залив Эль-Гор, пройдя мимо островов Магелланова архипелага. Плавание продлилось бы не более двух недель. А когда корабль вошел бы в бухточку, бандиты быстро разделались бы с матросами. Так обстояли дела, когда за пятнадцать месяцев до начала нашей истории положение резко изменилось.

В начале октября 1858 года на горизонте показался пароход под аргентинским флагом, совершавший маневр, чтобы войти в залив Эль-Гор.

Конгре и его спутники вскоре догадались, что это военный корабль, с которым они не смогут справиться. Уничтожив все следы своего присутствия, замаскировав вход в обе пещеры, они ушли вглубь острова, чтобы дождаться отплытия корабля.

Это был «Санта-Фе», прибывший из Буэнос-Айреса. На его борту находился инженер — автор проекта, которому поручили выбор места для маяка.

Сторожевой корабль простоял в заливе Эль-Гор несколько дней, так и не обнаружив убежище Конгре и его сообщников.

Но однажды Карканте, пробравшийся ночью к бухточке, сумел узнать, зачем «Санта-Фе» пришел на остров Эстадос — из-за маяка, который предстояло возвести в глубине залива Эль-Гор! Похоже, банде не оставалось ничего другого, как покинуть насиженное место. Так бандиты и поступили бы, имей они хоть какую-нибудь посудину.

У Конгре оставался один-единственный выход. Сторожевой корабль не замедлит вернуться с рабочими, готовыми начать строительство. Предводитель пиратов уже изучил западную часть острова в окрестностях мыса Гомес, где другие пещеры могли служить убежищем. Не желая терять ни дня, разбойники принялись переносить всё необходимое, чтобы прожить целый год. Они имели все основания полагать, что, пока ведутся работы, никто не станет посещать это побережье. Тем не менее времени, чтобы опустошить обе пещеры, не хватало. Ограничившись доставкой на новое место провизии, спиртного, постельных принадлежностей, одежды и немногих ценностей, бандиты тщательно завалили отверстия камнями.

Прошло всего пять дней, и «Санта-Фе» вновь появился утром в заливе Эль-Гор, встав на якоре в бухточке. Прибывшие на корабле рабочие сошли на берег и выгрузили все необходимое. Место для маяка было выбрано на уступе. Строительные работы начались немедленно и, как известно, были быстро завершены.

Именно поэтому банде Конгре пришлось отсиживаться на мысе Гомес. Ручей, ставший полноводным из-за таяния снегов, давал бандитам воду. Рыбная ловля и в определенной степени охота позволяли экономить провизию, которой они запаслись, прежде чем покинули залив Эль-Гор.

Но с каким нетерпением Конгре, Карканте и их спутники ждали, когда маяк будет построен, а «Санта-Фе» уйдет, чтобы вернуться только через три месяца и привезти с собой следующую смену!

Разумеется, Конгре и Карканте, принимая меры предосторожности, чтобы остаться незамеченными, старались быть в курсе всего, что происходило в глубине залива. То пробираясь вдоль южного или северного побережий, то подкрадываясь с плоскогорья и даже наблюдая с соседних высот, с мыса Парри или мыса Ванкувер, они следили за ходом строительства, по завершении которого Конгре собирался осуществить свой давно задуманный план. Кто знает, не зайдет ли в залив, оборудованный маяком, какой-нибудь корабль, которым удастся завладеть, перебив экипаж?

Что касается возможных встреч с моряками сторожевика, то Конгре полагал, что их опасаться нечего. Вряд ли кто-то станет предпринимать попытки добраться до окрестностей мыса Гомес по голому плато с глубокими оврагами, через скалы, которые можно преодолеть лишь ценой огромных усилий. В любом случае банда приняла меры, чтобы ее не обнаружили.

Впрочем, никаких случайностей не произошло. Наступил декабрь — месяц, в котором все работы по строительству маяка будут завершены и смотрители останутся одни. Конгре узнает об этом, когда прожектор маяка озарит воды Атлантики своими лучами.

В последние недели один из бандитов приходил на наблюдательный пункт, расположенный на холме, откуда хорошо виден маяк, — он сразу, как только загорится огонь, должен был сообщить об этом Конгре.

На мыс Гомес эту новость принес в ночь на 10 декабря не кто иной, как Карканте.

— Да, — закричал он, найдя Конгре в пещере, — черт в конце концов зажег его, этот маяк! Так сам его и потушит!..

— Мы в нем не нуждаемся! — ответил Конгре, сделав угрожающий жест в сторону маяка.

Прошло несколько дней. В начале следующей недели Карканте, охотясь в окрестностях мыса Парри, ранил пулей гуанако. Как известно, животное убежало и упало замертво на том месте, где нашел его Морис, на краю буковой рощицы. С того дня Васкес и его товарищи, убедившись, что они не единственные обитатели острова, стали более пристально наблюдать за окрестностями залива Эль-Гор.

Настал день, когда Конгре решил покинуть убежище и вернуться на мыс Сан-Хуан. Бандиты оставили свое имущество в пещере, взяв провизию только на один день, поскольку рассчитывали поживиться запасами, хранившимися на маяке. Настало 22 декабря. Выйдя на рассвете по знакомой тропинке, ведущей через гористую часть острова, они преодолели половину пути, около пятнадцати миль, и собирались сделать остановку на ночь либо в роще, либо в лощине. Идти вдоль побережья означало удлинить путь, учитывая извилистую береговую линию. Кроме того, здесь они подвергали себя опасности быть замеченными с маяка сразу после того, как перейдут мыс Парри или мыс Ванкувер. При переходе же по центральному плато острова им нечего было бояться.

На следующий день еще до восхода солнца наступит второй этап пути, практически равный первому: Конгре направит своих головорезов к заливу Эль-Гор.

Пират полагал, что маяк обслуживают только два смотрителя, хотя на самом деле их было трое. Но в принципе это не имело особого значения. Васкес, Морис и Фелипе не смогли бы оказать сопротивление бандитам, о существовании которых даже не подозревали. Ночью смотрителей можно застать врасплох. Первыми погибнут двое, находящиеся в доме, а расправиться с вахтенным не составит большого труда.

Так Конгре станет полновластным хозяином маяка, и у бандитов окажется достаточно времени, чтобы перенести всё имущество от мыса Гомес, а в случае необходимости спрятать его в пещере у входа в залив Эль-Гор.

Вот какой план созрел в уме жестокого бандита. В том, что он выполним, не возникало ни малейших сомнений.

Действительно, отныне всё зависело только от Конгре. Требовалось, чтобы какой-нибудь корабль отдал якорь в заливе Эль-Гор, ведь вскоре после отплытия «Санта-Фе» мореплаватели узнают об этой стоянке. Кроме того, новый маяк будет освещать восточное побережье острова Эстадос. Застигнутый непогодой и будучи не в состоянии справиться со штормом, корабль, особенно если он небольшого водоизмещения, без колебаний укроется в бухте, а не станет спорить с разбушевавшимся морем. И тогда судно попадет в руки злоумышленников и даст им столь желанную возможность бежать в Тихий океан, где их преступления не повлекут никаких наказаний.

Но было важно, чтобы всё произошло до возвращения «Санта-Фе» со сменой смотрителей маяка, иначе обстоятельства могли измениться. Как только капитан Лафайате узнает об исчезновении трех смотрителей маяка, то, без сомнения, поймет, что они стали жертвами похищения или убийства, и организует поиски на всем острове. Сторожевой корабль не уйдет, прежде чем не обследует побережье от мыса Сан-Хуан до мыса Гомес. И как тогда банда сможет избежать преследования, как будет существовать? Если даже Конгре и удастся завладеть лодчонкой рыбников, что крайне маловероятно, то за проливом установят такое пристальное наблюдение, что никто не сможет его пересечь и найти убежище на Огненной Земле. Улыбнется ли удача бандитам, позволит ли им покинуть остров?

Вечером 31[92] декабря Конгре и Карканте, беседуя, прогуливались возле мыса Гомес и по привычке разглядывали небо и море.

Стояла обычная для этих дней погода. Горизонт окутывали облака. Легкий бриз дул с северо-востока, что не благоприятствовало кораблю, намеревавшемуся войти в пролив Ле-Мер с запада.

В половине седьмого Конгре и его спутник собрались было вернуться в свое убежище, как вдруг Карканте сказал:

— Значит, мы все добро оставим здесь?

— Пока да, — ответил Конгре. — Заберем его позже. Когда найдем надежное пристанище.

Он не закончил фразы и, остановившись, воскликнул:

— Карканте! Гляди… Там… На траверзе…[93]

Карканте посмотрел в указанном направлении.

— Да! — сказал он. — Это корабль!

— Который, похоже, направляется к острову, — продолжил Конгре, — то и дело меняя курс, поскольку дует встречный ветер.

Действительно, судно на всех парусах лавировало примерно в двух милях от мыса Гомес.

Несмотря на встречный ветер, корабль понемногу продвигался вперед. Если он направлялся в пролив, то должен был войти в него еще до наступления ночи.

— Это шхуна[94], — сказал Карканте.

— Да… Водоизмещением от ста пятидесяти до двухсот тонн, — согласился Конгре.

Никаких сомнений: судно намеревалось, скорее, войти в пролив, а не пройти мимо мыса Гомес. Вопрос заключался лишь в том, доберется ли оно до пролива прежде, чем наступит кромешная тьма. Не подвергается ли оно опасности при стихающем ветре быть выброшенным течением на рифы?

На скале собралась вся шайка.

Уже не в первый раз за время пребывания пиратов на острове корабли проходили так близко от берега. Известно, что грабители направляли их на рифы, используя блуждающие огни.

Кто-то из команды предложил повторить фокус.

— Нет, — ответил Конгре, — нельзя допустить, чтобы шхуна разбилась… Постараемся сделать ее нашей добычей. Ветер дует встречный. Ночь будет темной. Она не сумеет попасть в пролив. Завтра мы увидим шхуну на траверзе мыса и решим, как поступить.

Через час корабль исчез в кромешной тьме. Не было видно ни огонька. Ничто не выдавало его присутствия в открытом море.

Ночью ветер переменился и зашел с юго-запада.

На рассвете следующего дня, когда Конгре и его спутники спустились на побережье, они обнаружили выброшенную на рифы мыса Гомес шхуну.

 Глава пятая ШХУНА «МАУЛЕ»


Конгре, конечно, знал толк в морском деле. Но каким кораблем он командовал и где плавал? Только Карканте — помощник и в плаваниях, и на острове — мог рассказать об этом. Однако — молчал.

Наверное, эти люди не вправе обижаться на нас, если мы прямо назовем их пиратами. Вероятно, они занимались преступным промыслом в водах Соломоновых островов[95] и Новых Гебрид[96], где в те времена корабли часто подвергались нападениям. Несомненно, разбойникам пришлось искать убежище на островах Магелланова архипелага, а затем на острове Эстадос, где они стали мародерами, после того как сумели ускользнуть от крейсеров, посланных в ту часть Тихого океана Соединенным Королевством, Францией и Америкой.

Пять-шесть сообщников Конгре и Каркаете раньше также плавали матросами на рыболовных и торговых судах и поэтому знали море. Что касается огнеземельцев, то они согласились пополнить экипаж, если бандитам удастся завладеть шхуной.

Судя по корпусу и рангоуту[97], водоизмещение шхуны не превышало ста пятидесяти тонн. Налетевший ночью с запада шквал выбросил судно на песчаную отмель, усеянную скалами, о которые оно и разбилось. Однако не похоже было, что корпус сильно пострадал. Завалившись на левый борт, судно лежало правым бортом к океану, с форштевнем[98], косо направленным в сторону суши. При таком положении палуба хорошо просматривалась от полубака до кормовой рубки. Рангоут не был поврежден: ни фок-мачта, ни грот-мачта, ни бушприт[99] со всеми их снастями, как и наполовину зарифленные паруса[100], кроме фока, нижнего фор-бом-брамселя[101] и топселя[102], которые были свернуты полностью.

Накануне вечером, когда шхуну заметили в виду мыса Гомес, она боролась с довольно сильным северо-восточным ветром и, идя правым галсом, пыталась добраться до входа в пролив Ле-Мер. Вот при таких обстоятельствах Конгре с сообщниками потеряли ее из виду в спустившихся сумерках. Ночью ветер с неожиданностью, свойственной этим краям, переменился и задул с юго-запада. Можно было предположить, что шхуна, слишком близко подошедшая к берегу, пыталась избежать крушения, о чем свидетельствовало обрасопление реев[103], но в конце концов врезалась в песчаную отмель.

О судьбе капитана и команды можно было только догадываться. Вероятнее всего, они, видя, что ветер и течение несут их на опасный берег, ощетинившийся рифами, спустили на воду шлюпку, опасаясь, что если корабль разобьется о скалы, то все до одного погибнут. Но они ошиблись — шлюпка не замедлила перевернуться. А если бы команда осталась на борту, то могла бы выжить. Теперь же, без сомнения, все погибли и отлив унес тела в океан.

Пробраться на борт шхуны в час отлива не составляло особого труда. С мыса Гомес можно было, перепрыгивая с камня на камень, дойти до места крушения, отстоявшего от берега не больше чем на полмили. Что и сделали Конгре и Карканте в сопровождении еще двух бандитов. Другие остались у подножия утеса, чтобы наблюдать, не покажется ли кто-либо из уцелевших в кораблекрушении.

Когда Конгре с дружками добрались до песчаной отмели, шхуна полностью выступала из воды. Но, поскольку при скором приливе уровень должен был повыситься на семь-восемь футов, не приходилось сомневаться, что корабль вновь окажется на плаву, если только у него не пробито днище.

Конгре не ошибся, определив в сто шестьдесят тонн водоизмещение шхуны. Обойдя судно и оказавшись около таблички, прибитой на корме, он прочел: «„Мауле“, Вальпараисо».

Итак, в ночь на 28 декабря около острова Эстадос потерпел крушение чилийский корабль.

— Он нам подойдет! — сказал Карканте.

— Если только в корпусе нет пробоин, — заметил один из его людей.

— Пробоину или любую другую поломку можно починить, — ответил Конгре.

Он принялся обследовать правый борт. Казалось, тот не пострадал. Форштевень, слегка углубленный в песок, тоже выглядел неповрежденным, равно как и ахтерштевень[104], а перо руля по-прежнему плотно держалось в гнезде. Что касается другого борта, то осмотреть его не представлялось возможным. Однако через два часа после начала прилива. Конгре смог бы узнать, как обстоят дела.

— На борт! — скомандовал он.

Угол наклона шхуны позволял легко взобраться с левого борта на палубу, но не позволял ходить по ней. Приходилось ползти, держась за релинги[105]. Конгре и его спутники проделали этот путь, хватаясь за ванты[106] грот-мачты.

Удар оказался не слишком сильным. Всё осталось на своих местах, за исключением некоторых незакрепленных рангоутных деревьев. Безусловно, с приливом шхуна сама сможет выпрямиться, если только не заполнится водой из-за пробоин.

Первым делом Конгре, с трудом открыв дверь, добрался до рубки. Рядом с небольшой кают-компанией он обнаружил каюту капитана. Низко нагнувшись, он вошел внутрь, взял в ящике стенного шкафа бортовые документы и вернулся на корму, где его ждал Карканте.

Они просмотрели судовой журнал и вот что узнали.

Шхуна «Мауле» водоизмещением в сто пятьдесят семь тонн, приписанная к чилийскому порту Вальпараисо, имея на борту команду из шести человек, вышла 3 декабря под командованием капитана Паильи и взяла курс на Фолклендские острова.

Эти острова, называемые также Мальвинами, находятся на расстоянии…[107] миль от Огненной Земли. Удачно обогнув мыс Горн, «Мауле» готовилась войти в пролив Ле-Мер, когда наткнулась на рифы острова Эстадос. Ни капитан Паилья, ни кто-либо другой из команды не сумел спастись, поскольку если бы кто-то выжил, то смог бы обрести пристанище лишь на мысе Гомес. Но через два часа после рассвета никто так и не объявился.

Как оказалось, на шхуне не было груза и она направлялась на Мальвинские острова с одним балластом[108]. Но главное заключалось в том, что в распоряжении Конгре появился корабль, на котором пираты могли покинуть остров вместе с награбленным, если, конечно, удастся снять «Мауле» с мели.

Для обследования трюма изнутри требовалось выгрузить балласт, состоявший из чугунных болванок, наваленных как попало. На это требовался не один час, а шхуна вскоре могла оказаться в полной зависимости от океанских ветров. Поэтому следовало снять судно с мели, как только оно поднимется во время прилива, который не замедлит дать о себе знать — через несколько часов наступит фаза полной воды[109].

Вот что сказал Конгре своему помощнику:

— Сейчас всё приготовим, чтобы увести шхуну, как только под килем окажется достаточно воды. Возможно, серьезных поломок и пробоин нет и она не заполнится водой.

— Мы скоро об этом узнаем, — ответил Карканте, — ведь прилив уже начался. А что дальше, Конгре?

— Мы отведем «Мауле» за пределы рифов через узкий проток вдоль мыса Гомес вглубь бухты и поставим перед пещерами. Там она не сядет на мель даже при самой малой воде[110], ведь осадка у нее всего шесть футов.

— А потом? — спросил Карканте.

— Ну, мы погрузим на борт всё, что добыли в заливе Эль-Гор.

— И? — выдохнул Карканте.

— Увидим, — пожал плечами Конгре.

Все принялись за работу, чтобы не пропустить ближайший прилив. Иначе пришлось бы ждать еще двенадцать часов, чтобы снять шхуну с мели. Требовалось во что бы то ни стало поставить шхуну на якорную стоянку в бухте до полудня. Тогда она будет на плаву и в относительной безопасности, если погода не переменится.

Перво-наперво Конгре и его люди занялись якорем правого борта, заведя его подальше от мели, насколько хватило цепи. Таким образом, как только киль освободится из песка, появится возможность отбуксировать шхуну до глубокой воды. До того как море начнет отступать, хватит времени, чтобы добраться до бухточки и во второй половине дня полностью обследовать трюм.

Экстренные меры были завершены, едва вода начала прибывать. Вскоре вся песчаная отмель скроется под водой. Конгре, Карканте и полдюжины их спутников поднялись на борт, а остальные вернулись к подножию утеса.

Теперь оставалось только ждать. Часто ветер с океана во время прилива свежеет. Именно этого приходилось опасаться больше всего, поскольку он мог еще сильнее повредить «Мауле» или отнести ее к самой отмели, выступавшей ближе к берегу. Прилив в эти дни приближался к квадратурному[111]. Возможно, он был бы недостаточно высок, чтобы высвободить шхуну, если бы ее снесло хоть на полкабельтова[112] ближе к берегу.

Но, казалось, судьба благоволила планам Конгре. Ветер немного усилился. Он перешел к юго-западу, помогая высвобождению «Мауле».

Конгре и его сообщники стояли на носу, который должен был подняться раньше кормы. Если, как можно было предположить, шхуна повернется вокруг продольной оси, то достаточно подработать шпилем, чтобы направить нос в сторону океана. И тогда шхуна, удерживаемая цепью длиной около пятидесяти туазов[113], примет нормальное положение.

Тем временем вода постепенно прибывала. Отдельные толчки свидетельствовали, что корпус ощущает на себе действие прилива, наступавшего длинными волнами. Ни один из валов не встряхнул шхуну. О более счастливых обстоятельствах нельзя было даже мечтать.

Но, хотя Конгре был уверен, что высвободит шхуну и надежно укроет ее в бухточке мыса Гомес, его по-прежнему беспокоил тот факт, что может произойти какая-либо непредвиденная случайность. Пробит ли корпус судна со стороны левого борта, того самого, который лежит на песчаной отмели и поэтому не поддается осмотру? Если там течь, то всё равно у них не останется времени обнаружить и заделать ее. Шхуна наполнится водой, и тогда волей-неволей придется оставить ее на месте, где первая же буря окончательно разрушит весь корпус.

Это внушало большую тревогу. Понятно, с каким нетерпением Конгре и его спутники следили за приливом! Если обшивка где-нибудь пробита, если разошелся какой-либо шов, вода не замедлит наполнить трюм и «Мауле» не выпрямится.

Но постепенно бандиты успокаивались. Вода поднимала борт, но не проникала внутрь. Корпус не был поврежден. Постепенно палуба занимала горизонтальное положение.

— Течи нет! Обшивка цела! — воскликнул Карканте.

— Следить за шпилем! — скомандовал Конгре.

Лебедка была наготове. Четыре человека ожидали команды, чтобы привести ее в движение.

Конгре, наклонившись за борт, наблюдал за водой, поднимавшейся в течение полутора часов. Форштевень начал двигаться, киль уже высвободился из песка, но руль оставался неподвижным. Несомненно, требовалось еще полчаса, чтобы корма тоже высвободилась.

Конгре захотел ускорить ход операции и, оставаясь на носу, скомандовал:

— Выбирай!

Повернутый с силой ворот лебедки смог лишь натянуть цепь. Стоило опасаться, как бы якорь не оторвался от грунта, поскольку тогда было бы трудно его снова поставить. Конгре скомандовал отбой.

Шхуна выпрямилась полностью. Осмотрев трюм, Карканте убедился, что вода туда не проникла, — значит, наружная обшивка цела. Теперь можно было надеяться, что «Мауле» не пострадала ни в момент кораблекрушения, ни в течение тех двенадцати часов, что лежала на мели. В подобных условиях ее проход до бухты мыса Гомес не займет много времени. После полудня шхуну нагрузят, а на следующий день можно будет выйти в море. К тому же следовало воспользоваться хорошей погодой. Направление ветра благоприятствовало плаванию «Мауле», независимо от того, направится ли она в пролив Ле-Мер или проследует вдоль южного побережья острова Эстадос.

Около девяти часов рост прилива должен был прекратиться. Напомним, что квадратурный прилив никогда не бывает очень сильным. Но, учитывая относительно небольшое водоизмещение шхуны, можно было предположить, что она легко высвободится из песка.

Действительно, вскоре после половины девятого корма начала подниматься. «Мауле» протащила по дну кормовую часть киля, не рискуя получить повреждение, поскольку, во-первых, на море было спокойно, а во-вторых, крушение произошло не на рифах.

Еще раз обдумав положение, Конгре решил, что при таких хороших условиях можно повторить попытку. Его люди принялись крутить лебедку. После того как они выбрали несколько саженей[114] якорной цепи, «Мауле» развернулась носом в сторону океана. Якорь держал прочно. Его лапы так глубоко застряли в трещинах породы, что они скорее бы переломились, чем подчинились тяге шпиля.

— Налегай! — снова скомандовал Конгре.

И все, даже Карканте, навалились на кабестан[115], в то время как Конгре, свесившись за борт, следил за кормой.

Прошло еще несколько томительных минут. Вторая половина киля по-прежнему увязала в песке.

Конгре и его спутники испытывали жгучее беспокойство. Вода будет подниматься еще минут двадцать. Очень важно было, чтобы «Мауле» скорее оказалась на плаву, иначе пришлось бы ждать следующего прилива. Еще двое суток высота прилива будет понижаться. Расти она начнет только через сорок восемь часов.

Настал момент сделать последний рывок. Можно представить себе ярость, даже не ярость, а бешенство людей, ощущавших себя совершенно беспомощными! Заполучить столь долгожданный корабль, который обеспечит им свободу и вместе с ней безнаказанность, и не иметь возможности вызволить его из песка!

Налегая на кабестан, пираты изрыгали проклятия, по-прежнему опасаясь, как бы якорь не сломался или не сорвался. Тогда придется ждать вечера, чтобы поставить уже два якоря. А кто знает, что случится в ближайшие сутки и останется ли погода благоприятной?

В этот самый момент северо-восток начали застилать плотные облака. Правда, если они останутся там, положение корабля не ухудшится, поскольку песчаную отмель укрывают высокие прибрежные утесы. Но не разбушуется ли море и не довершат ли штормовые валы дело, начатое крушением предыдущей ночью?..

К тому же северо-восточные ветры, даже если это только легкий бриз, никогда не способствовали плаванию в проливе. Вместо того чтобы нестись на полных парусах, «Мауле» будет вынуждена идти бейдевинд[116], вероятно, на протяжении нескольких дней. А когда речь идет о мореплавании, последствия задержки могут оказаться весьма плачевными.

Прилив уже достиг фазы полной воды. Вот-вот даст о себе знать отлив. Песчаная отмель скрылась полностью. Над поверхностью выступало только несколько верхушек рифов. С мыса Гомес оконечность косы не просматривалась, и последняя приливная волна, едва докатившись до берега, оставила песок почти сухим.

Совершенно ясно, что море стало медленно отступать. Вскоре вокруг отмели обнажатся скалы.

Снова раздались проклятия. Изнуренные, вконец обессилевшие люди готовы были бросить бесполезную работу.

Конгре, бешено сверкая глазами, схватил топор и закричал, что зарубит первого, кто оставит свой пост, и его подчиненные были уверены, что он поступит так без малейших колебаний.

Матросы вновь налегли на ворот кабестана. Под их усилиями цепь натянулась так, что была готова лопнуть. При этом была повреждена медная обшивка клюзов.

Наконец послышался какой-то скрежет. Стопор кабестана попал между зубцами. Шхуна, покачиваясь, немного подалась в сторону океана. Положение штурвала свидетельствовало о том, что киль постепенно выходит из песка.

— Ура! Ура! — закричали люди, почувствовав, что «Мауле» высвободилась.

Днище скользило по грунту. Лебедка закрутилась еще быстрее. Через несколько минут шхуна, подтянутая к самому якорю, качалась на волнах за пределами песчаной отмели.

Конгре бросился на нос. Якорь отделился от грунта. Его выбрали и закрепили на кат-балке. Теперь оставалось войти в узкий проток между рифами, чтобы добраться до бухточки возле мыса Гомес.

Конгре приказал поставить кливер. Этого было вполне достаточно. Через полчаса шхуна, обогнув последние прибрежные скалы, бросила якорь немного позади мыса.

Глава шестая В ЗАЛИВЕ ЭЛЬ-ГОР 


Операция по снятию шхуны с мели прошла благополучно. Однако необходимо было обеспечить ей полнейшую безопасность в бухте. Если скалы благодаря изгибам мыса закрывали шхуну с юга и юго-востока, а прибрежные утесы защищали от восточных ветров, то с других сторон она могла оказаться во власти яростных шквалов, натиска бурь и даже океанских валов. Во время высоких равноденственных приливов она не сможет простоять в этом укрытии и суток.

Конгре прекрасно всё понимал. Поэтому, намереваясь покинуть бухту на следующий день[117], он решил воспользоваться отливом, чтобы проделать часть пути в проливе Ле-Мер.

Тем не менее прежде всего следовало более тщательно осмотреть корабль и проверить состояние корпуса изнутри. Хотя бандиты были уверены, что пробоин нет, все же могло оказаться, что во время крушения пострадали если не обшивка, то набор корпуса. И тогда, перед тем как отправиться в столь долгое плавание, пришлось бы проводить ремонтные работы.

Конгре приказал своим людям немедленно заняться делом и перенести балласт из трюма на уровень флоров[118] по левому и правому бортам. Тогда не потребуется его выгружать, что сэкономит время и силы. Но главное — время, которым надо было дорожить, учитывая ненадежное положение «Мауле».

Все болванки, составлявшие балласт, были сначала перенесены из носовой в кормовую часть трюма, чтобы позволить осмотреть внутреннюю обшивку. Это сделали Конгре, Карканте и чилиец по имени Варгас, ранее работавший плотником на верфях Вальпараисо и прекрасно знавший тонкости ремесла.

В отсеке от форштевня до гнезда фок-мачты они не обнаружили ни единой поломки. Флоры, шпангоуты[119] и наружная обшивка находились в хорошем состоянии. Покрытые медью, они не пострадали от удара о песчаную отмель во время кораблекрушения.

Затем балласт перенесли в носовую часть. Отсек от фок-мачты до грот-мачты также не пострадал. Пиллерсы[120], поддерживающие палубу, не погнулись и не сломались. Трап, ведущий к центральному люку, даже не сдвинулся с места.

Теперь они занялись последней третью трюма, от кормового отсека до ахтерштевня.

Здесь они обнаружили довольно серьезное повреждение. Хотя пробоины не было, всё же на одном шпангоуте левого борта образовалась вмятина длиной метра в полтора. Вероятно, она появилась при столкновении со скалистым уступом, которое произошло, прежде чем шхуну выбросило на песчаную отмель. Пусть обшивка не была разрушена и даже пакля осталась на месте, что помешало воде просочиться в трюм, всё же эта поломка представляла определенную опасность. Корабль перед выходом в море требовал ремонта, если только речь не шла об очень коротком переходе, при условии что шхуна не будет перегружена, а погода установится спокойная. Вполне вероятно, что на ремонт уйдет целая неделя, если, конечно, у Варгаса окажутся материалы и инструменты, необходимые для работы.

Как только Конгре и его спутники узнали, как обстоят дела, радостные крики, приветствовавшие снятие шхуны с мели, сменились проклятиями, вполне оправданными в сложившихся обстоятельствах. Неужели посудина окажется непригодной?.. Неужели они так и не смогут покинуть остров Эстадос?

Конгре вмешался и сказал:

— Повреждение серьезное, это правда. Мы не можем рассчитывать на «Мауле», если ее не отремонтировать… Для того чтобы добраться до островов Тихого океана, нужно преодолеть сотни миль. Мы подвергаем себя опасности! Но повреждение можно исправить, и мы это сделаем.

— Где? — спросил один из чилийцев, не скрывавший своего беспокойства.

— В любом случае не здесь! — выкрикнул кто-то из его соотечественников.

— Нет, — решительно ответил Конгре, — не здесь, а в заливе Эль-Гор.

В конце концов, это вполне возможно. За двое суток шхуна в состоянии преодолеть расстояние, отделявшее ее от залива. Ей придется следовать вдоль либо южного, либо северного побережья. В пещере, где хранилось награбленное имущество затонувших кораблей, плотник найдет необходимые доски и инструменты. Если на ремонт потребуется две или даже три недели, «Мауле» может там оставаться. Лето продлится еще два месяца. И когда пираты покинут остров Эстадос, сделают они это, по крайней мере, на борту корабля, который обеспечит им полнейшую безопасность, поскольку все неполадки будут устранены.

Кроме того, Конгре хотел, покинув мыс Гомес, провести некоторое время в заливе Эль-Гор. Ни за что на свете не собирался он терять добычу, оставленную в пещере после того, как строительство маяка вынудило шайку укрыться на противоположной оконечности острова. Таким образом, его планы изменились лишь относительно большей или меньшей длительности стоянки шхуны. Но так складывались обстоятельства.

В банде вновь воцарилось спокойствие. Пираты начали готовиться на следующий день в полную воду выйти в море.

Что касается смотрителей маяка, то их присутствие совершенно не беспокоило ни Конгре, ни его спутников. Да и что те могли противопоставить злоумышленникам?

Когда Карканте, оставшись с Конгре наедине, начал об этом говорить, то в ответ услышал:

— Еще до прихода этой шхуны я решил захватить залив Эль-Гор! Возвратившись туда, можно без труда разделаться со смотрителями. Только мы придем не из центральной части острова, незамеченными, а открыто, по морю. Шхуна бросит якорь в бухте. Они, ничего не заподозрив, примут нас. И…

Жест, не оставивший у Карканте ни малейших сомнений, довершил ответ. Действительно, все обстоятельства складывались весьма удачно для планов мерзавца. И теперь только чудо могло помочь Васкесу и его друзьям.

После полудня все готовились к отплытию. Конгре приказал уложить балласт и заняться погрузкой провизии, оружия и других вещей, хранившихся в пещере на мысе Гомес.

После ухода из залива Эль-Гор, а произошло это более года тому назад, Конгре и его спутники питались главным образом консервами. Поэтому тех, что разместили на камбузе, осталось совсем не много. Что касается постельных принадлежностей, одежды, золотых и серебряных изделий, кухонной утвари, то их сложили в кубрике, кормовой рубке и трюме «Мауле», куда вскоре перекочует имущество, спрятанное в пещере при входе в залив.

Короче говоря, бандиты так спешили, что весь груз оказался на борту уже к четырем часам. Шхуна могла сниматься с якоря в любой момент. Однако Конгре не собирался идти ночью вдоль побережья, ощетинившегося рифами, уходившими в море на несколько миль. Он даже не знал, пойдет ли проливом Ле-Мер, чтобы добраться до мыса Сан-Хуан. Это будет зависеть от направления ветра. Если задует северный ветер и начнет к тому же крепчать, то лучше обогнуть остров с юга. Ведь в таком случае «Мауле» прикроет высокий берег. Но каков бы ни был маршрут, по мнению Конгре, переход не должен продлиться более тридцати часов, включая ночную стоянку.

Наступил вечер. Погода не изменилась. Линия горизонта была такой чистой, что в тот момент, когда солнечный диск исчез за горизонтом, пространство пересек зеленый луч.

Создавалось впечатление, что ночь будет спокойной. Так и случилось. Большинство пиратов провели ее на борту. Одни — в кают-компании, другие — в трюме. Конгре занял каюту капитана Паильи, а Карканте — его помощника.

И всё же они несколько раз выходили на палубу, чтобы взглянуть на небо и море и убедиться, что даже при полной воде «Мауле» не грозит никакая опасность и ничто не отсрочит ее отплытия.

Восход был великолепным. А ведь в здешних широтах редко можно увидеть, как солнце появляется над таким прозрачным горизонтом.

На рассвете Конгре причалил на шлюпке к острову и по узкой расселине, почти от самой кромки мыса Гомес, добрался до гребня утеса.

С такой высоты он мог обозревать морское пространство на три четверти картушки компаса. Только на востоке взгляд останавливали далекие громады между мысами Парри и Ванкувер.

На западе и юге море оставалось спокойным. Небольшие волны появились только у входа в пролив, поскольку ветер начинал набирать силу и всё больше крепчал.

В открытом океане не было видно ни парусов, ни дыма. Несомненно, «Мауле» не придется повстречаться с каким-либо кораблем во время короткого перехода до мыса Сан-Хуан.

Конгре принял окончательное решение. Справедливо опасаясь, как бы ветер не превратился в штормовой, и ни за что не желая испытывать шхуну, подставляя ее под волны, всегда высокие при смене фаз прилива, он решил идти вдоль южного побережья острова и добраться до залива Эль-Гор, обогнув два мыса: Северал и Дьего. Тем более что расстояние, независимо от северного или южного маршрута, было примерно одинаковым.

Конгре спустился на пляж и направился к пещере, чтобы убедиться, что они ничего не забыли. Ничто не выдавало присутствия разбойников на западной оконечности острова Эстадос.

Было самое начало восьмого. Уже начинался отлив. Он благоприятствовал проходу по узкому проливчику, извивавшемуся среди рифов.

Якорь был немедленно взят на кат[121]. Затем подняли фор-стеньги-стаксель[122] и кливер — этого при северо-восточном бризе должно было хватить для выхода «Мауле» за пределы отмелей. Шхуна отправилась в путь.

Конгре держал штурвал, а Карканте выполнял функции впередсмотрящего. Потребовалось не более десяти минут, чтобы миновать рифы. Вскоре на шхуне ощутили легкую бортовую и килевую качку.

По приказу Конгре Карканте велел поставить фок и бизань[123], заменявший грот в парусном вооружении шхуны, а затем поднять марсель[124]. После того как паруса были подняты и закреплены, «Мауле» взяла курс на юго-запад, чтобы пройти мимо крайней точки острова.

Через полчаса шхуна миновала скалы мыса Гомес, а затем стала держать курс на восток, идя в полумиле от суши и взяв круче к ветру. Однако ветер и так благоприятствовал ее продвижению под прикрытием южного побережья острова.

Тем временем Конгре и Карканте убедились, что легкое суденышко прекрасно держится на воде при любых обстоятельствах. Безусловно, во время летнего сезона оно без всякого риска доберется до тропических морей Тихого океана, оставив позади последние острова Магелланова архипелага.

Возможно, Конгре удастся добраться до залива Эль-Гор к вечеру. Но шхуна поздно прошла траверз мыса Северал, а он предпочел бы подняться по заливу до того, как солнце скроется за горизонтом. Конгре не стал добавлять парусов. Он не воспользовался ни брамселем фок-мачты, ни топселем грот-мачты и довольствовался средней скоростью в пять-шесть миль в час.

В первый день похода «Мауле» не встретила ни одного корабля. Опускалась ночь, когда шхуна пристала к берегу мыса Ванкувер, проделав примерно половину пути.

Здесь громоздились огромные скалы и самые высокие утесы острова. Шхуна бросила якорь в кабельтове от берега в прикрытой выступающим мысом бухточке. Даже в порту корабль не чувствовал бы себя в большей безопасности. Конечно, если бы подул южный ветер, для «Мауле» могла возникнуть угроза. Ведь на этом побережье острова Эстадос, которое подвергается мощному натиску полярных бурь, море штормит так же сильно, как и в районе мыса Горн.

Однако представлялось, что при северо-восточном ветре погода удержится. Разумеется, подобная удача благоприятствовала планам Конгре и его сообщников.

Ночь на 3 января выдалась очень спокойной. Ветер, стихнувший около десяти часов вечера, вновь усилился ближе к рассвету.

Как только небо стало светлеть. Конгре отдал приказ сниматься с якоря. Были поставлены убранные на ночь паруса. Кабестан вернул якорь на место, и «Мауле» тронулась в путь.

Мыс Ванкувер выступал в море примерно на пять-шесть миль, протянувшись почти в меридиональном направлении. Теперь шхуне требовалось подойти к побережью, уходящему на восток до мыса Северал где-то на двадцать миль.

«Мауле» отправилась в путь при тех же условиях, что и накануне. Едва она приблизилась к берегу, как оказалась в спокойных водах, защищенных высокими скалами.

Но как же ужасен вид этого побережья, безусловно, более опасного, чем берега пролива! Скопище огромных глыб, наверняка неустойчивых, поскольку многие из них загромождали пляж до самых последних рубежей прилива, чудовищные черные рифы, стоящие так близко друг к другу, что между ними нет свободного пространства, куда могла бы войти не то что шхуна, а легкая шлюпка. Ни одной доступной бухточки, ни одной песчаной отмели, на которую может ступить нога человека! Вот какое суровое укрепление защищало остров Эстадос от грозных бурь, налетавших из антарктических краев!

Шхуна шла со средней парусностью, держась менее чем в двух милях от берега. Поскольку Конгре его не знал, то опасался подходить слишком близко. К тому же, не желая подвергать «Мауле» испытаниям, решено было оставаться в спокойных водах, какие не встретишь мористее.

На второй день плавания уже к трем часам «Мауле» оказалась вровень с мысом Северал, обогнув который, ей оставалось пройти на север шесть-семь миль, чтобы достичь входа в залив Эль-Гор.

Не приходилось сомневаться, что судно до заката солнца бросит якорь у подножия маяка, в небольшой бухточке, которую три недели тому назад покинул «Санта-Фе».

Но Конгре знал, что с другой стороны мыса скорость «Мауле» будут сдерживать встречные северо-восточные ветра, с которыми шхуна принуждена будет бороться в течение нескольких часов. Если же ветер начнет крепчать в момент прилива, шхуна с трудом удержится, поскольку ее подхватит течение. Возможно даже, что Конгре столкнется с необходимостью укрыться за мысом Северал и ждать следующего дня, чтобы добраться до залива.

Но поскольку Конгре очень торопился закончить поход к вечеру, то принял все меры, чтобы обогнуть мыс Северал.

Прежде всего требовалось уйти мористее, поскольку мыс выступал на восток на целых две мили. Было уже видно, с каким неистовством волны бьются о берег, вскипая пеной, хотя дул не слишком сильный ветер. Это было обусловлено месторасположением мыса, встречей течений Атлантического и Тихого океанов, которые будоражат эти края. Здесь море всегда волновалось. Валы с грохотом накатывали друг на друга даже тогда, когда на других берегах острова царило спокойствие.

Ветер дул с северо-востока, а значит, будет оставаться встречным вплоть до входа в залив. Придется лавировать, разворачивая шхуну не более чем на четыре румба[125]. Следовало учитывать, что в течение нескольких часов плавание будет очень сложным, а значит, очень утомительным.

Кроме того, путешествие вдоль восточного побережья не предвещало ничего хорошего на всем своем протяжении. Его защищал величественный барьер из рифов. Поэтому Конгре придется соблюдать осторожность и держаться на некотором расстоянии от берега.

Он взял штурвал и приказал Карканте подтянуть шкоты[126], чтобы идти бейдевинд. Как это часто случается, если конфигурация берега поменяет направление ветра или тот немного свернет к северу, «Мауле» сможет выстоять, не меняя галса, и добраться до мыса Дьегос при входе в залив без чрезмерных усилий экипажа, каковых надо было избежать прежде всего.

Наконец, продвигаясь левым галсом, шхуна взяла курс на север, отойдя в океан на добрых три мили. С этого расстояния побережье просматривалось полностью, от мыса Сан-Хуан до мыса Северал.

В то же самое время показалась башня Маяка на краю Света, которую Конгре видел впервые. Взяв в каюте капитана Паильи подзорную трубу, предводитель шайки смог увидеть одного из смотрителей, несшего вахту на галерее и наблюдавшего за морем. Солнцу оставалось стоять над горизонтом еще целых три часа.

Конгре был уверен, что шхуна не ускользнула от глаз смотрителей маяка. Поскольку Васкес и его товарищи видели, как судно повернуло на северо-восток, то могли подумать, что оно направляется к Мальвинским островам. Но после того как «Мауле» пошла бейдевинд, разве у них не возникнет вопрос, не ищет ли она вход в залив?

Впрочем, Конгре не было дела ни до того, что шхуну заметили, ни даже до того, что предположили, будто она намеревается найти якорную стоянку. Всё это нисколько не меняло намерений предводителя пиратов.

К величайшему удовлетворению Конгре, вторая половина пути должна была пройти в самых благоприятных условиях. Ветер немного повернул к северу. Паруса слегка провисли и уже были готовы полоскаться на ветру. Однако шхуна, намереваясь во что бы то ни стало добраться до мыса Дьегос, продолжала подниматься, не меняя галса.

Сейчас обстоятельства складывались вполне удачно. В противном случае при таком состоянии корпуса судно не сумело бы выдержать много маневров и до прибытия в бухту открылась бы течь.

Но именно так и случилось. Когда «Мауле» находилась всего в двух милях от залива, один из людей, сидевших в трюме, поднялся на палубу и крикнул, что вода начала просачиваться в щель разошедшейся обшивки.

Как раз в этом самом месте шпангоут пострадал, когда корабль наткнулся на риф. Остававшаяся до сих пор целой обшивка разошлась, хотя и всего на несколько дюймов[127].

Авария не представляла серьезной угрозы, и, переместив балласт, Варгас мог, не затрачивая особых усилий, заткнуть течь паклей.

Всем было ясно, что пробоину необходимо тщательно залатать. В том состоянии, в какое шхуна пришла после крушения у мыса Гомес, она не могла, не подвергаясь опасности, достичь тропических морей Тихого океана.

Пробило шесть часов, когда «Мауле» оказалась у входа в залив Эль-Гор на расстоянии полутора миль от берега. Конгре приказал убрать верхние паруса, без которых теперь можно было обойтись. Оставили лишь марсель, кливер и бизань. При галфвинде[128] и с таким набором парусов «Мауле» без особых усилий встала на якорь в глубине залива Эль-Гор.

Однако не стоит забывать о том, что Конгре превосходно знал фарватер и мог обойтись без лоцмана.

К тому же около половины седьмого на море был направлен луч прожектора. Зажглись огни маяка. Первым кораблем, которому маяк осветил путь в залив, оказалась чилийская шхуна, попавшая в руки пиратов, которых она доставила на место их преступных действий.

Солнце постепенно скрывалось за высокими пиками острова Эстадос. В этот момент «Мауле», оставив по правому борту мыс Сан-Хуан, вошла в бухту, простиравшуюся вплоть до мыса Дьегос, и сбавила ход. Ей вполне хватило часа, чтобы малым ходом добраться до подножия маяка.

Спускались сумерки. Однако было довольно светло, чтобы Конгре и Карканте, проходя мимо пещеры, могли убедиться, что вход в нее по-прежнему завален камнями и ветвями кустарников. Ничто не выдавало их присутствия в этой части острова. Конечно, они найдут свою добычу в том виде, в каком оставили.

— Всё идет хорошо, — сказал Карканте Конгре, стоявшему немного позади.

— А теперь будет еще лучше, — ответил Конгре.

Самое большее через сорок пять минут «Мауле» войдет в бухточку, где бросит якорь.

Именно в этот самый момент ее приход решили обсудить два человека, спускавшиеся с уступа на берег.

Этими людьми были Фелипе и Морис. Они готовились спустить на воду шлюпку, чтобы подняться на борт шхуны. Что касается Васкеса, то он нес вахту. Именно поэтому Конгре и его сообщникам пришла в голову мысль, что за маяком наблюдают только два человека.

Шхуна дошла до середины бухточки, бизань и марсель были убраны. Оставался только кливер, шкоты которого Карканте приказал потравить[129].

В глубине залива Эль-Гор начинала сгущаться тьма, когда якорь пошел на дно.

Именно в этот момент смотрители поднялись на борт «Мауле».

И тут же по сигналу Конгре Морис получил удар топором по голове и упал смертельно раненный. Одновременно Фелипе, получивший две пули, выпущенные из револьвера, рухнул рядом. Послышался короткий вскрик, и все было кончено.

Стоя возле окна вахтенного помещения, Васкес услышал выстрелы и увидел гибель товарищей.

Ему была уготована та же участь. Если он попадет в руки бандитов, то нечего ждать пощады. Несчастный Фелипе, бедный Морис! Васкес ничего не мог сделать для их спасения. Он оставался наверху, охваченный ужасом. Хладнокровное преступление совершилось мгновенно!

После минутного оцепенения к Васкесу вернулась способность соображать. Он вновь обрел самообладание и трезво оценил сложившуюся ситуацию. Ему предстояло придумать, как ускользнуть от рук негодяев. Когда шхуна встанет на якорь, некоторые из них, вероятно, захотят подняться на маяк. Кто знает, может быть, они намереваются погасить прожектор и сделать залив недоступным, по крайней мере, до рассвета?..

Васкес не колебался. Он выбежал из вахтенного помещения и стремительно спустился по лестнице. Войдя в жилую комнату, он никого там не обнаружил. К счастью, никто из преступников еще не сошел на берег.

Нельзя было терять ни минуты. Смотритель уже слышал плеск весел шлюпки, отчалившей от шхуны. Через несколько мгновений на берег высадится целая шайка.

Васкес схватил два револьвера и заткнул их за пояс. Затем собрал кое-какую провизию в мешок, закинул его на плечо, незамеченным покинул башню, быстро спустился и растворился в сумерках. 

 Глава седьмая ПЕЩЕРА


Какую кошмарную ночь предстояло провести бедняге Васкесу! В какое положение он попал! Его товарищей убили и сбросили за борт. И теперь отлив уносил их тела в открытое море! Если бы Васкес не дежурил на маяке, то разделил бы их судьбу. Но о себе он не думал, только о них!

— Несчастный Морис, бедный Фелипе! — повторял Васкес, и крупные слезы текли по его щекам. — Хотели предложить помощь этим мерзавцам и погибли. Я не увижу их больше… А они не увидят дом и родных… А жена Мориса! Она ждет его через два месяца. Что будет, когда она узнает о его гибели!

Васкес рыдал. К обоим смотрителям он, их начальник, испытывал искреннюю привязанность. Он знал их уже много лет! Именно по его совету они выбрали эту службу. А теперь он остался один… Совсем один!

Откуда пришла шхуна и что за люди находились на борту? Может, они захватили ее, перебив всю команду? Под каким флагом она плавала и почему встала на стоянку в заливе Эль-Гор? Значит, они знали о заливе? В этом не приходилось сомневаться, поскольку ни один разумный капитан не станет рисковать своим кораблем. Но что они собирались делать? Более того, едва ступив на берег, они погасили маяк… Почему? Значит, хотели помешать кораблям войти в залив?

Эти вопросы роились в голове Васкеса, но ответить на них он был не в состоянии. Он даже не думал о нависшей над ним опасности. Тем не менее злоумышленники вскоре убедятся, что на маяке жили три смотрителя. Так куда делся еще один? Не отправятся ли они на поиски и в конце концов найдут его?

Повторяем, Васкес не думал о себе. Из своего укрытия на берегу залива, менее чем в двух сотнях шагов от бухточки, он видел, как перемещались сигнальные огни то на борту шхуны, то за оградой маяка, то в окнах жилого помещения. Он слышал даже, как громко перекликались эти люди, причем на его родном языке. Были ли они соотечественниками или чилийцами, перуанцами, боливийцами, мексиканцами, бразильцами, которые все говорят по-испански?[130]

Наконец около десяти часов огни погасли. Никакие звуки больше не нарушали тишину.

Но Васкес не мог оставаться поблизости. Наступит день, и его обнаружат. От убийц не приходилось ждать пощады.

Куда ему податься?.. Вглубь острова, где он окажется в относительной безопасности? Или, наоборот, спуститься к заливу в надежде, что какой-нибудь корабль будет проходить мимо и он сумеет подать сигнал, получив шанс на спасение? Но как обеспечить себе существование, возможно, даже до дня прибытия сменщиков? Его запасы закончатся быстро. Не пройдет и двух суток, как ничего не останется. И что дальше? У него не было даже удочки! А каким образом добывать огонь? Неужели он обречен питаться только моллюсками и водорослями?

Впрочем, в этот момент он едва ли думал о своем будущем. Все его мысли были о двух несчастных товарищах, и Васкес плакал.

Тем не менее к нему всё же вернулись силы. Требовалось принять решение, и он это сделал. Необходимо было добраться до побережья мыса Сан-Хуан, чтобы провести там ночь. А когда рассветет, он осмотрится.

Васкес покинул место, откуда наблюдал за шхуной. С корабля не доносилось никаких звуков. В бухточке пираты чувствовали себя в полной безопасности и даже не выставили охрану.

Васкес спустился на левый берег к подножию скал. Были слышны только плеск волн и крики припозднившейся птицы, возвращающейся в свое гнездо.

Было одиннадцать часов, когда смотритель остановился у оконечности залива. Там на побережье, окаймлявшем утес, он не нашел иного убежища, кроме узкой расселины, где и устроился на ночлег.

Еще до того как солнце осветило горизонт, Васкес спустился на берег и стал всматриваться, не покажется ли кто-нибудь со стороны маяка или из-за утеса на краю мыса.

Море было пустынно, как и побережье. На горизонте — ни суденышка. А в распоряжении команды шхуны теперь находились целых два судна: лодка «Мауле» и шлюпка смотрителей.

Васкес подумал, каким опасным теперь станет судоходство в районе пролива Ле-Мер, после того как погас маяк. Корабли, идущие со стороны океана, уже не смогут правильно ориентироваться. Надеясь на маяк, построенный в глубине залива Эль-Гор, они повернут на запад и подвергнут себя опасности разбиться о скалы между мысами Сан-Хуан и Северал.

— Они его погасили, эти мерзавцы! — воскликнул Васкес. — И уж конечно больше не зажгут!

В самом деле, неработающий маяк создавал серьезную опасность для судоходства и мог спровоцировать кораблекрушения, из которых злоумышленники наверняка будут извлекать выгоду до тех пор, пока останутся на острове. Им не придется, как прежде, заманивать корабли кострами, поскольку те будут искать маяк.

Васкес сел на уступ скалы и принялся размышлять над тем, что произошло накануне. Он смотрел, не вынесет ли течение залива тела его несчастных товарищей. Нет, отлив уже сделал свое дело, и они погрузились в морские глубины.

Внезапно он осознал создавшееся положение во всей его жутчайшей реальности. Что он мог сделать? Ничего… Ничего, кроме как дожидаться возвращения «Санта-Фе». Но должно пройти два долгих месяца, прежде чем сторожевой корабль появится у входа в залив Эль-Гор. Даже если предположить, что команда шхуны не обнаружит Васкеса, как он сможет добывать себе пропитание?.. Он всегда найдет укрытие в каком-нибудь скальном гроте. К тому же теплая погода должна была простоять, по крайней мере, до прибытия сменщиков. Конечно, если бы была зима, Васкес не сумел бы выдержать холода, когда температура опускается до 30 и даже 40 градусов ниже нуля[131]. Он мог замерзнуть до смерти, если бы только раньше не погиб от голода!

Прежде всего Васкес принялся искать укрытие. Он не сомневался, что злоумышленники убедились, посетив жилое помещение, что маяк обслуживали три человека. И они любой ценой захотят расправиться с третьим смотрителем, для чего обшарят окрестности мыса Сан-Хуан.

Уместно повторить — к Васкесу вернулось самообладание. Отчаяние не справилось с закаленным характером. Опытный моряк Васкес всецело положился на Господа, который не оставит его и ни за что не позволит бандитам избежать возмездия за совершённые преступления.

После недолгих поисков Васкес обнаружил выемку — узкое отверстие глубиной в десять и шириной в пять-шесть футов. Под ногами тонкий слой сухого песка. К тому же сюда не доходил самый высокий прилив и с океана не долетали яростные шквалы. Васкес забрался в грот и спрятал несколько вещей, взятых из жилища на маяке, и провизию из мешка. Что касается пресной воды, то ручей, питаемый таявшими снегами и стекающий от подножия скалы к заливу, избавит его от жажды.

Почувствовав голод, смотритель утолил его сухарем и куском говяжьей тушенки. Но едва он собрался выйти, чтобы сориентироваться, как услышал поблизости шум и замер.

«Это они!» — подумал Васкес.

Он лег около стены так, чтобы его не было видно, и осторожно выглянул наружу.

Шлюпка с четырьмя мужчинами направилась к берегу. Двое на носу гребли, а пара других, один из которых держал руль, сидели на корме.

Это была шлюпка со шхуны.

«Зачем они сюда приплыли? — спрашивал себя Васкес. — Неужели ищут меня?» Судя по тому, как уверенно шхуна шла по заливу, было очевидно, что пираты знают фарватер и не в первый раз подходят к острову. И появились здесь вовсе не для того, чтобы осмотреть побережье. Если они не хотят поймать третьего смотрителя, то какова их цель?

Васкес внимательно разглядывал пришельцев. Тот, кто правил лодкой, самый старший из четверых, — должно быть, вожак, капитан шхуны. По внешности трудно было определить национальность, но спутники вожака скорее всего принадлежали к испанскому населению Южной Америки.

В этот момент лодка, проследовав вдоль левого берега, оказалась почти у входа в бухточку, в ста шагах под расселиной, где прятался Васкес, который ни на минуту не терял ее из виду.

Вожак подал знак — весла застыли в неподвижности. Одно движение руля, и лодка по инерции мягко врезалась в песок.

Пираты спешно покинули суденышко. Один из них воткнул в песок якорь-кошку[132].

До слуха Васкеса долетели слова:

— Это здесь?

— Да… Пещера в двадцати шагах за скалой.

— Какое счастье, что смотрители не обнаружили ее!

— Ни те, кто работал пятнадцать месяцев на строительстве маяка!

— Повезло, что они были слишком заняты!

— И потом, вход так хорошо замаскирован, что его очень трудно разглядеть…

— Пошли! — скомандовал главарь.

Пираты поднялись по песчаной косе шириной в сотню шагов и вышли к подножию утеса.

Из своего укрытия Васкес следил за всеми их передвижениями и старался не пропустить ни единого слова. Под их ногами хрустел песок, усыпанный ракушками, но вскоре все стихло, и Васкес разглядел только человека, оставшегося около лодки.

«У них есть какая-то пещера, — догадался смотритель. — Но что они там прячут?»

Васкес теперь не сомневался, что на шхуне прибыла банда морских разбойников, грабителей, обосновавшихся на острове Эстадос еще до начала строительных работ. Вероятно, в пещере они укрывали награбленное. Не собирались ли они перенести его на борт шхуны?

И вдруг у Васкеса мелькнула мысль, что там наверняка лежат запасы провизии, которыми он сможет воспользоваться.

Словно лучик надежды сверкнул перед ним. Как только лодка отчалит, чтобы вернуться на якорную стоянку шхуны, он найдет пещеру и, проникнув туда, сможет обнаружить провизию, которая пригодится ему и позволит дотянуть до прибытия сторожевика.

И этот решительный человек, сама жизнь которого была под угрозой, молил Господа только об одном: сделать так, чтобы разбойники не смогли покинуть остров.

«Пусть они будут здесь, когда вернется „Санта-Фе“. И тогда капитан Лафайате воздаст им по справедливости!»

Но осуществимо ли это желание? По здравом размышлении Васкес решил, что шхуна не будет стоять в заливе Эль-Гор более двух-трех дней. Именно столько времени требовалось, чтобы погрузить всё спрятанное в пещере. Затем она покинет остров Эстадос, чтобы больше никогда не возвращаться.

Впрочем, скоро всё выяснится.

Проведя в пещере около часа, трое мужчин вышли на берег. Васкес услышал слова, из которых вскоре извлечет для себя неоценимую пользу.

— Да! Они не ограбили нас во время своего пребывания здесь, эти молодцы!

— И «Мауле», когда поднимет паруса, будет нагружена доверху.

— И провизии хватит на весь переход!

— Да уж, с припасами, что мы взяли на шхуне, до островов Тихого океана не дойдешь!..

— А эти бестолочи в течение целого года не смогли обнаружить наш тайник и уж тем более поймать нас на мысе Гомес!

— Действительно, не стоило заманивать корабли на рифы, чтобы потом лишиться всей добычи!

Услышав похвальбу пиратов, Васкес потерял голову и хотел было броситься на них с револьвером в руках и размозжить головы всем троим, но вовремя опомнился. Лучше дослушать разговор до конца. Он узнал, каким подлым ремеслом занимались разбойники на острове, и не удивился, когда услышал:

— А этот хваленый Маяк на краю Света! Пусть его капитаны ищут! С завязанными глазами!

— И они вслепую будут идти к острову, где их корабли разлетятся в щепки.

— Надеюсь, что до отплытия «Мауле» один-два корабля разобьются о скалы мыса Сан-Хуан! Нагрузим шхуну до планшира[133], раз уж сам черт нам ее послал.

— А черт многое чего нам послал! Прекрасный корабль. И никого из команды, ни капитана, ни матросов, от которых мы, впрочем, избавились бы!

Стало ясно, при каких обстоятельствах шхуна «Мауле» попала в руки бандитов у западной оконечности острова, где они прятались во время строительных работ, после того как в течение нескольких лет обретались на левом берегу залива Эль-Гор, и каким образом многие корабли лишились команды и имущества, привлеченные действиями мародеров.

— Конгре, а что теперь будем делать? — спросил один из пиратов.

— Возвращаться на «Мауле», Карканте, — ответил Конгре, в котором Васкес безошибочно определил главаря банды.

— Может быть, начнем грузить на шхуну барахло из пещеры?

— Не раньше, чем починим пробоину. Ремонт может продлиться неделю. По крайней мере…

— Так, — сказал Карканте, — наверное, потребуются инструменты.

— Да… Вернемся, если нужно будет. Варгас сам решит, что необходимо.

— Стоит поторопиться, Конгре, — проговорил Карканте. — Вскоре начнется прилив — он нам поможет.

— Договорились, — ответил Конгре. — Когда залатаем шхуну, перенесем груз на борт. Не украдут же его у нас из пещеры.

— Эй, Конгре! Не стоит забывать, что на маяке было три смотрителя и один исчез.

— Не дергайся, приятель. Он сдохнет с голоду, если только не станет питаться одними моллюсками. Но на всякий случай давай завалим вход в пещеру.

— Ладно, — согласился помощник. — Жаль, конечно, что нам предстоит ремонт. Ведь уже завтра «Мауле» могла бы выйти в море. Правда, за это время, возможно, несколько кораблей разобьются о скалы, и нам даже не придется их заманивать. И что потеряют они, то получим мы!

Конгре с сообщниками вышли из пещеры, неся инструменты и доски для ремонта. Затем тщательно завалили вход, спустились к лодке и сели в нее, когда начался прилив.

Лодка тут же отчалила и вскоре исчезла за высокой скалой.

Теперь Васкес мог не опасаться быть замеченным и вернулся на берег. Он узнал две очень важные вещи. Во-первых, он сможет добыть провизию, которой ему хватит на несколько недель. Во-вторых, шхуне требуется ремонт, и он займет по крайней мере недели две, а может быть, и больше, но, несомненно, не столько, чтобы при возвращении сторожевого корабля она по-прежнему была здесь.

Васкес даже мечтать не мог о том, чтобы задержать пиратов, когда шхуна будет готова выйти в море. Может быть, если какой-нибудь корабль пройдет рядом с мысом Сан-Хуан, он сможет подать ему знак. При необходимости даже бросится в море, чтобы добраться до судна вплавь. Оказавшись на борту, расскажет капитану о случившемся… И если на корабле будет достаточно большая команда, судно войдет в залив Эль-Гор и захватит шхуну. Даже если мерзавцы укроются на острове, то покинуть его не смогут. А после возвращения «Санта-Фе» капитан Лафайате арестует бандитов или уничтожит! Но появится ли корабль вблизи мыса Сан-Хуан? И заметят ли на нем сигналы Васкеса, если только судно не будет идти в нескольких кабельтовых?

Впрочем, о себе самом Васкес не думал, хотя пираты, конечно, узнали о существовании третьего смотрителя. Самое главное заключалось в том, чтобы понять, сумеет ли он обеспечить себя пропитанием до прибытия сторожевика. И Васкес отправился к пещере.

Глава восьмая РЕМОНТ «МАУЛЕ»


Отремонтировать шхуну для длительного плавания по Тихому океану, перенести на борт всё спрятанное в пещере, выйти в море как можно скорее — вот чем предстояло заняться Конгре и его сообщникам.

В принципе устранить пробоину в корпусе «Мауле» не представляло особого труда. Плотник Варгас знал свое дело. Он не испытывал недостатка ни в инструментах, ни в материалах.

Но в первую очередь нужно было освободить шхуну от балласта и вытащить на берег, чтобы отремонтировать ее снаружи, заменив шпангоуты.

Конечно, на это потребуется время. Но его у пиратов было достаточно. Теплая погода должна была простоять еще месяца два.

Что касается возвращения сторожевого корабля, то из журнала, найденного на маяке, Конгре узнал всё, что необходимо. Смотрители должны были сменяться через каждые три месяца, и «Санта-Фе» прибудет в залив Эль-Гор только в начале марта. А сейчас было начала января.

Кроме того, в журнале записаны имена трех смотрителей: Морис, Фелипе и Васкес. Да и обстановка в спальне указывала на то, что здесь жили три человека. Следовательно, один из них избежал участи своих несчастных товарищей. Где он скрывался? Как известно, предводителя пиратов мало заботило его присутствие на острове. Один, без еды, этот смотритель, полагал Конгре, вскоре умрет от отчаяния и голода.

Однако если времени для ремонта шхуны хватало, то всё же приходилось считаться с задержками. Например, в ночь на 4 января погода резко изменилась, и оказалось невозможным сразу приняться за работу.

Если бы «Мауле» задержалась с прибытием в залив Эль-Гор на сутки, то, несомненно, разбилась бы о скалы мыса Северал.

Ночью с юга стали наползать тяжелые тучи. Температура воздуха поднялась до шестнадцати градусов, а стрелка барометра показывала бурю. На небе засверкали молнии. Со всех сторон слышались раскаты грома. Ветер налетал со страшным ревом. Разбушевавшееся море катило огромные валы на рифы, а на гребнях утесов белела морская пена. Даже крупнотоннажные парусники или пароходы, несомненно, подверглись бы серьезной опасности и могли напороться на скалы. Что уж говорить о таком сравнительно небольшом судне, как «Мауле».

Буря так дико неистовствовала, а океан так сильно штормил, что в залив ворвались огромные волны. В разгар отлива вода поднялась до подножия утесов, а берег до самой ограды маяка оказался затопленным. Валы докатывались почти до жилища смотрителей, а брызги долетали на полмили дальше, вплоть до буковой рощицы.

Все усилия Конгре и его сообщников были направлены на то, чтобы удержать «Мауле» на якоре. Несколько раз ее срывало с места и едва не выбросило на берег. Пришлось кидать второй якорь. Дважды возникала опасность полной катастрофы.

Бандиты, денно и нощно следившие за «Мауле», разместились на маяке, где им не приходилось бояться бури. Они перенесли туда постельные принадлежности из кают и кубрика[134] шхуны. Места хватило всем. За все время пребывания на острове Эстадос у бандитов еще никогда не было такого комфортного жилища.

Что касается провизии, то и о ней не стоило беспокоиться. Запасов, хранившихся на складе маяка, вполне достало бы, даже если бы в течение трех месяцев им пришлось кормить вдвое больше ртов. Впрочем, в случае необходимости они могли прибегнуть к запасам, спрятанным в пещере. Короче говоря, пропитание было обеспечено пиратам на весь долгий переход шхуны по Тихому океану.

Ненастье простояло до 12 января. Распогодилось только в ночь на 13-е. Потерянной оказалась целая неделя, поскольку работать не было ни малейшей возможности. Конгре посчитал неразумным выгружать балласт со шхуны, которую швыряло из стороны в сторону. Судно с трудом удавалось удерживать вдалеке от скал в центре залива, о которые оно разбилось бы с тем же успехом, что и при входе в бухту.

Той ночью ветер переменился и резко свернул к юго-юго-западу. Теперь море разбушевалось вблизи мыса Гомес, где разгулялся ветер в два рифа[135]. Если бы шхуна по-прежнему находилась у оконечности мыса, то, безусловно, разлетелась бы в щепки.

Однажды какой-то корабль показался на горизонте. Но это случилось днем, маяка он не увидел и не мог заметить, что тот не зажжен между восходом и закатом солнца[136]. Судно шло с северо-запада и направлялось с зарифленными парусами в пролив Ле-Мер. На его гафеле развевался французский флаг.

Впрочем, оно проходило в трех милях от суши, и, чтобы определить его государственную принадлежность, пришлось воспользоваться подзорной трубой. И хотя Васкес подавал сигналы с мыса Тукуман, на корабле их не смогли заметить. В противном случае капитан-француз без колебаний спустил бы на воду шлюпку, чтобы забрать его на борт.

Утром железный балласт был выгружен и свален на песке, там, куда не доставали приливные волны. Теперь появилась возможность гораздо тщательнее, чем это было сделано на мысе Гомес, осмотреть трюм. Плотник сказал, что поломки гораздо серьезнее, чем ранее предполагалось. «Мауле» изрядно потрепало во время перехода, когда она огибала мыс Северал, шла бейдевинд к северо-восточному ветру и противостояла достаточно бурному морю. Именно тогда на корме открылась течь. Шхуна не смогла бы продолжать плавание за пределами бухты Эль-Гор. Предстояло вытащить ее на мелководье, прежде чем приступить к замене двух флоров, двух шпангоутов и куска обшивки длиной примерно в четыре фута.

Как известно, благодаря добыче с разбитых кораблей, спрятанной в пещере, в материалах недостатка не было. Варгас не сомневался, что с помощью остальных членов команды доведет работу до конца. Удачей следовало считать и тот факт, что мачты, паруса и снасти практически не пострадали. Разумеется, название «Мауле» и порт приписки будут изменены.

Прежде всего требовалось подтянуть шхуну к берегу, чтобы осмотреть правый борт. Из-за отсутствия достаточно мощных механизмов это было возможно сделать только во время прилива. Приходилось ждать еще два дня, чтобы волна оказалась достаточно сильной и вытолкнула шхуну на пляж, где она и останется после отступления моря. А такой новолунный прилив[137] случится не раньше чем через четыре дня.

Конгре и Карканте воспользовались задержкой, чтобы вновь наведаться в пещеру. На сей раз они отправились на шлюпке смотрителей, более вместительной, чем лодка «Мауле». Предстояло вывезти награбленное золото и серебро, драгоценные камни и другие сокровища.

Шлюпка отошла утром 14 января. Отлив продолжался уже в течение двух часов. Вода вернется лишь после полудня.

Стояла прекрасная погода. Сквозь облака, которые гнал с юга легкий бриз, пробивались солнечные лучи.

Перед отъездом Карканте поднялся, как он это делал ежедневно, на галерею маяка, чтобы осмотреть горизонт. Ни одного корабля в заливе, даже ни одной лодки рыбников, заходивших изредка со стороны мыса Парри.

На острове также, насколько хватало глаз, — никого.

Пока шлюпка спускалась по течению, Конгре внимательно изучал левый берег бухты, отстоявший на пять-шесть сотен туазов от противоположного берега в полумиле от маяка. Где же скрывался третий смотритель, избежавший смерти?.. Хотя это и не вызывало особого беспокойства, все же лучше было избавиться при случае от нежелательного свидетеля.

Побережье, как и залив, оставалось пустынным. Его оживляли лишь крики бесчисленных птиц, гнездившихся в скалах.

Около одиннадцати часов шлюпка, оснащенная гротом и кливером, пристала к берегу неподалеку от пещеры.

Конгре и Карканте высадились на берег. Оставив на страже двоих, пираты отправились к тайнику, откуда вышли через полчаса.

На первый взгляд им обоим показалось, что все вещи находятся на месте. Впрочем, в хранилище было свалено множество всякой всячины. Даже при свете фонаря было трудно убедиться, что ничто не пропало.

Конгре и его спутник вынесли два сундука, доставшихся им после крушения английского трехмачтовика. Там лежало множество золотых монет и драгоценных камней. Погрузив сокровища в шлюпку и уже собравшись отплыть, Конгре вдруг решил отправиться на мыс Сан-Хуан, откуда можно было осмотреть побережье с юга и севера.

Конгре и Карканте добрались до оконечности правого берега и спустились к крайней точке мыса.

Отсюда открывался с одной стороны вид как на различимую на расстоянии примерно в две мили излучину берега, обрамлявшего пролив Ле-Мер, так и на берег, простиравшийся до мыса Северал.

— Никого, — сказал Карканте.

— Чисто! — кивнул Конгре.

Они вернулись к шлюпке. Начинался прилив. Шлюпка, подхваченная течением, через три часа дошла до внутренней части залива Эль-Гор.

Через два дня, ранним утром 16 января, Конгре и его команда начали постановку «Мауле» на мель. Около одиннадцати часов должно было наступить время полной воды, и поэтому пираты приняли все меры предосторожности. Канаты, переброшенные на сушу, позволяли подтянуть шхуну к пляжу, когда уровень воды окажется достаточно высоким.

Сама по себе операция не была ни трудной, ни рискованной, ведь всю работу возьмет на себя прилив.

Как только вода поднялась достаточно, для того чтобы шхуна смогла оказаться над пляжем, на борту взялись за трос, а провести шхуну надо было всего на десяток туазов.

Оставалось только ждать отлива. К часу дня обнажились скалы, расположенные в непосредственной близости от берегового утеса. В два часа киль «Мауле» уткнулся в песок. В три часа дня шхуна лежала полностью на суше, на правом борту.

Можно было приступать к работе. Единственное неудобство заключалось в том, что за отсутствием возможности подвести шхуну к подножию утеса, плотник окажется вынужден каждый день прерывать работу на несколько часов, в течение которых шхуна будет качаться на волнах во время прилива. Впрочем, поскольку после 16 января высота прилива станет понижаться, время простоя постепенно сократится. А через пару недель работа и вовсе будет идти без перерывов.

Плотник принялся за дело. Рассчитывать на помощь аборигенов-огнеземельцев из шайки не стоило, поэтому Конгре и Карканте подключились к ремонту.

Часть поврежденных досок они без проблем заменили после того, как сняли медные листы обшивки, — открылись шпангоуты и флоры. Плотник не испытывал недостатка в древесине — досках и кругляке, принесенных из пещеры. Не приходилось рубить, разделывать и распиливать деревья, что потребовало бы огромных усилий.

В последующие две недели Варгас с помощниками, пользуясь хорошей погодой, потрудились на славу. Тяжелее всего было снимать флоры, которые предстояло заменить, и детали, скрепленные металлическими нагелями. Всё держалось на совесть. Вне всякого сомнения, шхуна «Мауле» сошла с одной из лучших судоверфей Вальпараисо. Варгасу с трудом удалось закончить первый этап работы. Безусловно, без плотницких инструментов, собранных в пещере, он бы не довел дело до успешного конца.

Разумеется, в первые дни ремонт приходилось прерывать на время прилива. Но затем он стал таким слабым, что едва достигал первых откосов пляжа. Вода не касалась киля, и поэтому можно было работать как снаружи, так и внутри судна. Главным было залатать обшивку до того, как прилив снова начнет расти.

Впрочем, когда ремонт закончится, переворачивать шхуну на левый борт не потребуется. После тщательного осмотра Варгас убедился, что при крушении у мыса Гомес правый борт остался в целости и сохранности. Это намного сэкономит время.

Но на всякий случай Конгре приказал проверить, не снимая обшивки, все швы выше ватерлинии[138] и проконопатить их смолой и паклей, найденными среди обломков.

При таких условиях операция продолжалась практически беспрерывно до конца января. Погода стояла благоприятная. Правда, если не несколько дней, то несколько часов все же шли дожди, иногда сильные, но не слишком продолжительные. Однако в этом столь неустойчивом климате погода всегда могла неожиданно измениться. А именно этого и следовало опасаться.

За это время в районе острова Эстадос было замечено присутствие двух кораблей.

Первым оказался английский пароход, идущий из Тихого океана и поднимающийся в пролив Ле-Мер, чтобы взять курс на северо-восток, вероятно, в один из европейских портов. Из пролива он вышел днем, по крайней мере в двух милях от мыса Сан-Хуан. Он показался после восхода солнца и исчез еще до заката. Его капитан никак не мог заметить, что маяк погашен.

Вторым кораблем был большой трехмачтовик, государственную принадлежность которого не удалось установить. Уже спускалась ночь, когда он появился на широте мыса Гомес и пошел вдоль южного побережья острова до мыса Северал. Стоявший на вахте Карканте увидел только красный огонь с левого борта. Но если капитан и команда находились в плавании несколько месяцев, то могли не знать, что строительство маяка уже завершилось.

Судно шло достаточно близко от берега, и люди на его борту могли бы заметить сигналы, например костер, разожженный на мысе Ванкувер или мысе Северал. Пытался ли Васкес привлечь их внимание? Неизвестно. Так или иначе, но на восходе солнца корабль исчез.

На горизонте появлялись другие парусники и пароходы, вероятно, державшие путь на Мальвинские острова. Но они могли даже не знать о существовании острова Эстадос.

В первые дни февраля, с наступлением высоких приливов, погодные условия изменились коренным образом. Ветер перешел на юго-западный и буйствовал у входа в залив Эль-Гор.

Хотя ремонтные работы не были полностью закончены, замененные шпангоуты, флоры и обшивка сделали корпус «Мауле» водонепроницаемым. Теперь команде не приходилось опасаться, что вода зальет трюм.

Пиратам можно было поздравлять друг друга, потому что на протяжении двух суток, в максимум прилива, вода почти достигала ватерлинии, и шхуна даже выпрямилась, хотя киль ее не вышел из песка.

Конгре и его сообщникам приходилось принимать все меры предосторожности, чтобы избежать новых поломок, которые могли бы надолго отсрочить выход судна.

Впрочем, было одно весьма удачное обстоятельство: днище держало шхуну. Ее кренило то на один, то на другой борт, и довольно резко. Однако ей не грозила опасность быть выброшенной на скалы.

А начиная с 4 февраля прилив пошел на убыль. «Мауле» вновь встала неподвижно на берегу. Появилась возможность проконопатить верх корпуса. Теперь от рассвета до заката непрерывно раздавался стук деревянных молотков.

Погрузка добычи также не должна была задержать «Мауле». По приказу предводителя банды шлюпка с пиратами, не занятыми на ремонте, часто наведывалась в пещеру. Их сопровождали то Конгре, то Карканте.

Каждый раз привозилась часть груза, которому предстояло занять место в трюме. Туда же должны были поместить и балласт, но не больше трети от прежнего объема. Все имущество временно размещали на складе маяка. Таким образом погрузка пройдет быстрее и организованнее, чем если бы «Мауле» привели к пещере и поставили у входа в залив, где операции могла бы помешать непогода. На побережье, продолжением которого служил мыс Сан-Хуан, шхуна не нашла бы ни одного укрытия.

Через несколько дней ремонтные работы завершатся, и тогда можно будет размещать груз на борту.

К 13 февраля были полностью проконопачены последние швы палубы и корпуса. Пиратам даже удалось освежить борта «Мауле»[139] от носа до кормы при помощи банок с краской, найденных среди обломков погибших кораблей. Конгре не забыл также вновь осмотреть такелаж и распорядиться поставить заплатки на парусах. Впрочем, шхуна, когда покидала Вальпараисо, была совсем новой.

Конечно, «Мауле», чтобы начать погрузку, могла войти в бухточку уже в тот же день. Но, к величайшему неудовольствию Конгре и его сообщников, сгоравших от нетерпения покинуть остров Эстадос, пришлось двое суток ждать прилива, высоты которого должно хватить, чтобы шхуна снялась с мели и встала на якорь посреди бухточки.

Такой прилив наступил утром 15 февраля. Киль поднялся из канавки, образовавшейся в песке. Теперь следовало заняться погрузкой.

Если не случится ничего непредвиденного, «Мауле» может через несколько дней выйти из залива Эль-Гор, спуститься по проливу Ле-Мер и, взяв курс на юго-запад, полететь на всех парусах в тропические моря Тихого океана. 

 Глава девятая ВАСКЕС


Прошло две недели с того момента, как шхуна встала на якорную стоянку в заливе Эль-Гор. Всё это время Васкес оставался на побережье мыса Сан-Хуан, с которого можно было подать сигнал, если какой-нибудь корабль войдет в залив. Его возьмут на борт, и он расскажет, какая опасность подстерегает команду. Смотритель предупредит капитана, что маяк захватила банда злоумышленников. А если у того не окажется достаточно людей, чтобы не только оказать сопротивление, но и арестовать пиратов или прогнать вглубь острова, то, по крайней мере, корабль успеет уйти в открытый океан.

Каковы шансы, что представится подобная возможность? Зачем кораблю, если только не в силу обстоятельств, входить в залив, почти не знакомый мореплавателям?

Но если бы нечто подобное произошло, было бы прекрасно. Корабль мог направляться на Мальвинские острова: переход занимает всего несколько дней. Тогда английские власти узнали бы о событиях, произошедших на острове Эстадос. Быстроходный военный корабль мог прибыть в залив Эль-Гор еще до отплытия «Мауле» и уничтожить банду Конгре, а аргентинское правительство успело бы принять срочные меры и отправить на маяк новых смотрителей.

«Да, — думал Васкес, — вряд ли стоит дожидаться возвращения „Санта-Фе“. Ведь корабль появится не раньше чем через два месяца. Шхуна будет уже далеко… Как ее найти посреди Тихого океана?»

Как видим, отважный Васкес не забывал о своих безжалостно убитых товарищах, о безнаказанности, которой, вероятно, воспользуются бандиты после того, как покинут остров, о серьезной опасности, грозившей кораблям в этих краях, если Маяк на краю Света продолжит бездействовать!

Впрочем, при условии, что его укрытие не обнаружат, Васкес мог быть спокоен за свою жизнь.

О пропитании тоже можно было не беспокоиться, после того как он проник в тайник Конгре. Пещера глубоко вдавалась в скалу. Именно здесь в течение нескольких лет скрывались пираты. Места было вполне достаточно. Сюда они приносили награбленное с судов, часто разбивавшихся о скалы острова Эстадос. Золото, серебро и драгоценности собирались после кораблекрушений на побережье во время отлива. Провизия, привезенная с мыса Парри, быстро закончилась. Но, как известно, чтобы обеспечить свое существование, пиратам нужно было только дождаться очередного корабля. И они провоцировали новые крушения, из которых извлекали максимальную выгоду.

Когда началось возведение маяка, шайке Конгре пришлось покинуть залив, забрав всё необходимое для существования на мысе Гомес; Большую часть добычи пираты оставили в пещере, которая, к сожалению, так и не была обнаружена за время строительства.

Васкес рассчитывал брать из пещеры только самое необходимое, так, чтобы Конгре или его сообщники этого не обнаружили. Да и кто бы смог среди огромного количества вещей заметить пропажу нескольких предметов утвари, кое-какой провизии или снаряжения?

Вот чем довольствовался Васкес во время первого посещения пещеры: небольшой ящик морских сухарей, бочонок говяжьей тушенки, переносная плитка, на которой можно было подогреть еду, чайник, чашка, шерстяное одеяло, рубашка, пара носков, непромокаемый плащ с капюшоном, два револьвера и штук двадцать патронов в придачу, тесак, фонарь и трут. На побережье оставалось еще много древесины, так что недостатка в топливе не будет. Васкес также взял две плитки трубочного табака. К тому же, как выяснилось из разговора пиратов, ремонт шхуны займет две-три недели, так что он всегда сможет пополнить запасы.

Следует отметить, что из предосторожности Васкес, нашедший узкий грот в непосредственной близости от пещеры, решил, опасаясь быть замеченным, поискать другое, более отдаленное и надежное, жилище.

Он отыскал грот в пятистах шагах от прежнего места, на обратном склоне мыса Сан-Хуан, на самом краю залива, между двумя высокими скалами, примыкавшими к утесу. Вход в убежище заметить было совершенно невозможно. Для того чтобы попасть внутрь, приходилось использовать лаз, едва видневшийся среди нагромождения валунов. Даже при полной воде море никогда не поднималось так высоко, чтобы захлестнуть вход. В песке, устилавшем грот, не было острых обломков раковин, и он всегда оставался сухим. Можно было хоть сто раз проходить мимо, совершенно не догадываясь о существовании грота. Васкес обнаружил его случайно всего несколько дней назад и перенес туда различные вещи, которые могли пригодиться в будущем. Впрочем, Конгре, Карканте и их люди редко наведывались в эту часть побережья. Единственный раз увидев их на оконечности мыса Сан-Хуан, Васкес, присев на корточки, остался незамеченным.

Не стоит и говорить, что Васкес никогда не выходил, не приняв прежде мер предосторожности. Делал он это преимущественно вечером, особенно когда собирался проникнуть в пиратский склад. Прежде чем обогнуть утес при входе в залив, смотритель убеждался, что у берега нет шлюпки.

Но как нескончаемо долго тянулось в одиночестве время! Какие тягостные воспоминания постоянно терзали его душу! Сцена резни, которой он избежал; Фелипе и Морис, ставшие жертвами мерзавцев. Как бы ему хотелось встретиться с главарем банды и своими руками отомстить за смерть несчастных товарищей!

— Нет… Пока нельзя! — повторял он. — Рано или поздно возмездие их настигнет! Бог не позволит им остаться безнаказанными. Они заплатят жизнью за все совершённые преступления!

Он забывал, сколь мало значила его собственная жизнь, пока шхуна стоит в заливе Эль-Гор.

— И всё же, — восклицал он, — эти злодеи не уйдут! Господи, помешай им спастись! Пусть они будут здесь, когда вернется «Санта-Фе».

Будет ли услышана его мольба? Январь заканчивался. Пройдет более трех недель, прежде чем сторожевой корабль покажется на горизонте.

Впрочем, столь долгая стоянка шхуны удивляла Васкеса. Как это можно было объяснить? Неужели поломка оказалась столь серьезной, что для ремонта не хватило целого месяца? Прочитав вахтенный журнал маяка. Конгре не мог не знать, когда прибудет смена смотрителей. Это произойдет в первых числах марта, и если шхуна не выйдет к тому времени в море…

Наступило 16 февраля. Васкес, снедаемый нетерпением и беспокойством, решил узнать, в чем дело. Когда солнце село, он добрался до входа в залив и пошел по берегу в направлении маяка.

Опустилась глубокая мгла. Но всё же Васкесу грозила опасность быть замеченным, если бы кто-нибудь из бандитов направился в эту сторону. Беглец осторожно крался вдоль утеса, напряженно вглядываясь во тьму, изредка останавливаясь, прислушиваясь, не раздастся ли какой-либо подозрительный шум. Кругом было тихо, и следовало остерегаться, как бы пираты не услышали шагов.

Для того чтобы пробраться вглубь залива, Васкесу требовалось преодолеть примерно три мили. Он шел в направлении, обратном тому, которое избрал, убегая после убийства товарищей. Однако, как и в тот вечер, его никто не заметил.

Около девяти часов Васкес остановился в двух сотнях шагов от ограды маяка. Отсюда он увидел, что в окнах жилого помещения горит огонь. Его охватила ярость, и в нем проснулась жажда мщения при мысли, что бандиты отдыхают на месте тех, кого убили.

Васкес не мог в кромешной тьме различить шхуну. Ему пришлось подойти ближе на сотню шагов. Об опасности он не думал. Вся шайка укрылась в помещении, и наружу, конечно, никто не выйдет.

Васкес подошел ближе к берегу маленькой бухточки и понял, что накануне шхуну стащили с песчаного пляжа.

Ах! Если бы это было в его власти, то он пробил бы корпус шхуны и затопил ее… Но теперь это, к сожалению, невозможно.

Итак, ремонт закончен. Оставалось только перенести груз на борт. Это займет два-три дня. А затем шхуна пройдет по заливу и скроется в океане!

Васкесу не оставалось ничего другого, как вернуться в грот, где он провел столько бессонных ночей.

Впрочем, он заметил, что шхуне, хотя и качавшейся на волнах, всё же недоставало до ватерлинии по крайней мере двух футов, что указывало на отсутствие балласта в трюме. Вполне возможно, отплытие отложится на несколько дней, но это будет, безусловно, последней отсрочкой. Значит, через пару суток «Мауле» снимется с якоря, обогнет мыс Сан-Хуан, пройдет по проливу Ле-Мер и исчезнет на западе, направляясь в безбрежные просторы Тихого океана.

У Васкеса оставалось совсем немного провизии. Завтра ему придется отправиться в пещеру, чтобы пополнить свои запасы.

Еще только начинало светать. Но Васкес знал, что утром придет шлюпка, чтобы забрать все, что требовалось перенести на шхуну, и поэтому торопился, предприняв тем не менее меры предосторожности.

Обогнув утес, смотритель вышел на берег бухты. Шлюпки не было видно.

Васкес заглянул в пещеру.

Там еще оставались вещи, которыми Конгре, видимо, не хотел загромождать трюм «Мауле». Васкес принялся искать сухари и мясо, но его постигло огромное разочарование.

Бандиты унесли все продукты! Значит, через двое суток у него совсем не останется еды!

У Васкеса не было времени предаваться долгим размышлениям. В этот момент послышался плеск вёсел шлюпки, которая везла Карканте и двух матросов.

Васкес стремительно метнулся к входу и выглянул наружу.

Шлюпка уже подошла к берегу. Времени хватало только на то, чтобы убежать внутрь и спрятаться в самом темном углу, за грудой парусов и досок, которые пираты не будут грузить на шхуну.

Васкес решил, если его обнаружат, дорого продать свою жизнь. Он воспользуется револьвером, который всегда носил за поясом. Но один против троих!..

В пещеру вошли только двое: Карканте и плотник. Конгре с ними не было. А ведь именно этому мерзавцу Васкес хотел непременно вышибить мозги.

Карканте держал зажженный фонарь. Сопровождаемый Варга-сом, он выбирал различные предметы, которые пополнят груз «Мауле». Осматривая углы, они разговаривали. Плотник сказал:

— Сегодня уже семнадцатое. Пора отчаливать.

— Конечно, — ответил Карканте.

— Завтра?

— Полагаю, завтра. Ведь мы уже готовы.

— Только бы погода не подкачала, — заметил Варгас.

— Уж точно. Сегодня утром что-то небо хмурилось… Но ничего, обойдется.

— А если мы задержимся на восемь-десять дней?

— Тогда, — сказал Карканте, — может прийти судно со сменой смотрителей…

— Этого еще не хватало! — воскликнул Варгас. — С военным кораблем нам не сладить!

— Да. Нас вздернут на рее без долгих разговоров, — сказал Карканте, добавив смачное ругательство.

— Черт побери! — откликнулся Варгас. — Мне не терпится оказаться в сотне миль отсюда!

— Завтра… Повторяю тебе, завтра! — твердо сказал Карканте. — Если только не налетит ветер, сдувающий с гуанако рога!

Старавшийся не дышать Васкес слышал всё. Карканте и Варгас расхаживали по пещере. Они выбирали и откладывали некоторые вещи в сторону, порой подходя так близко к углу, где скрывался смотритель, что тому достаточно было протянуть руку, чтобы выстрелить из револьвера.

Через полчаса пираты закончили сборы, и Карканте позвал матроса, остававшегося снаружи, помочь перенести вещи в шлюпку.

Карканте бросил последний взгляд на пещеру.

— Жалко это бросать! — сказал Варгас.

— Ничего не поделаешь! — ответил Карканте. — Эх, если бы шхуна была водоизмещением тонн в триста!.. Но самое ценное мы забрали. Думаю, в дальних краях нас ждет добыча не хуже.

Спустя некоторое время Васкес покинул пещеру и отправился в грот.

Вскоре у него совсем не останется еды. Даже если сторожевик не задержится, то прибудет не ранее чем через две недели. Нет никаких сомнений, что, уезжая. Конгре и его сообщники заберут и все припасы с маяка.

Как видим, ситуация складывалась серьезная. Ее не могли изменить ни мужество, ни энергия Васкеса. Разве что начать питаться корешками, вырытыми в буковой рощице, и рыбой, пойманной в заливе. Правда, это возможно лишь при условии, что «Мауле» окончательно покинет остров Эстадос. Но если какие-либо обстоятельства заставят шхуну простоять на якоре несколько дней, Васкес умрет с голоду в своем убежище на мысе Сан-Хуан.

Приближался полдень. Небо нахмурилось еще больше. Ветер, дувший с океана, крепчал. Быстрые барашки, бежавшие по поверхности, вскоре превратились в огромные валы. Гребни длинных волн покрылись пеной. Вскоре они с грохотом обрушатся на скалы мыса.

Если шторм разгуляется, шхуна, разумеется, не сможет завтра выйти в море.

С наступлением вечера погода только ухудшилась. Речь шла не о грозе, которая могла бы продлиться всего несколько часов. Вот-вот должен был начаться шторм. Это было видно по цвету неба и моря, по рваным тучам, пролетавшим всё быстрее, по рокоту волн, разбивавшихся о рифы. Такой опытный моряк, как Васкес, не мог ошибаться. На маяке он бы увидел, что стрелка барометра упала ниже отметки «буря».

И хотя ветер неистовствовал, Васкес не укрылся в гроте, а направился к берегу. Его взгляд был устремлен на постепенно темневший горизонт. Гасли последние лучи солнца. Но они еще не исчезли, когда Васкес увидел черную глыбу, двигавшуюся в океане.

— Корабль! — воскликнул он. — Корабль, который, похоже, направляется к острову!

Да, это было судно, двигавшееся с востока, чтобы либо войти в пролив, либо обогнуть остров с юга.

А буря продолжала бесноваться. Это был не просто шквальный ветер, а один из тех ураганов, перед которыми ничто не может устоять и которые обрекают на погибель самые мощные суда. И если, выражаясь морским языком, им некуда «убежать», то есть если с подветренной стороны оказывается земля, крушения не избежать.

— А мой прожектор погашен! — в отчаянии восклицал Васкес. — Этот корабль ищет наш маяк! Команда не знает, что находится всего в нескольких милях от берега… Ветер несет корабль туда, и он разобьется о рифы!

Да! Вот-вот произойдет катастрофа, подстроенная преступниками. Вне всякого сомнения, с галереи маяка они заметили корабль, гонимый ураганом и не имеющий возможности развернуться и направиться в океан. Будучи не в состоянии ориентироваться по прожектору маяка, который капитан напрасно искал на западе, корабль не сумеет обогнуть ни мыс Сан-Хуан, чтобы войти в пролив, ни мыс Северал, чтобы добраться до южной оконечности острова! Не пройдет и получаса, как судно разобьется о рифы при входе в залив Эль-Гор!

Действительно, в этих условиях кораблекрушение неизбежно, поскольку ничто не указывало впередсмотрящим на близость земли, которую невозможно было увидеть в сумраке уходящего дня.

Буря разыгралась не на шутку. Ночь обещала быть ужасной, а вслед за ночью и завтрашний день, поскольку представлялось невозможным, что ураган стихнет за одни сутки.

Васкес даже не думал уходить в укрытие и, не отрываясь, всматривался в горизонт. Он уже не различал сам корабль в кромешной тьме, но порой видел бортовые огни, когда под ударами чудовищных волн парусник бросало то на левый, то на правый борт. При такой качке корабль перестает слушаться руля, а возможно, даже уже лишился нескольких мачт. В любом случае он должен был идти без парусов, ибо в борьбе с разбушевавшейся стихией корабль с трудом может сохранить разве что штормовой кливер на носу или на корме. Поскольку Васкес видел лишь зеленые и красные огни, корабль был парусником. Пароход зажег бы белый огонь на штаге фок-мачты. А у парусника не было машины, чтобы выдерживать нужный курс.

Васкес метался по берегу в отчаянии от своего бессилия и невозможности предотвратить крушение. Помочь мог только свет маяка. Васкес повернулся в сторону залива Эль-Гор, беспомощно разводя руками. Маяк не зажжется в эту ночь, как не зажигался в течение почти двух месяцев. Корабль был обречен лишиться команды и имущества у мыса Сан-Хуан.

И тогда в голову Васкесу пришла мысль. Возможно, парусник еще сможет избежать опасного места или, по крайней мере, пройти в отдалении от скал. Даже если не развернется, то хоть немного изменит направление и не натолкнется на берег, протянувшийся от мыса Сан-Хуан до мыса Северал на восемь миль. И тогда перед его форштевнем откроется океанский простор.

На берегу валялись доски, брусья, остатки кораблекрушений. Разве нельзя перенести несколько обломков на оконечность, сложить костер, добавить несколько пригоршней сухих морских водорослей и разжечь огонь? А там ветер раздует пламя, которое увидят на судне, и если оно находится чуть дальше чем в одной миле от берега, то сумеет избежать рокового столкновения.

Васкес немедленно принялся за дело. Он собрал несколько деревянных обломков и перенес их на оконечность мыса. В сухих бурых водорослях недостатка не было. Хотя дул сильный ветер, дождь еще не начался. Когда костер будет готов, Васкес попробует его разжечь.

Но слишком поздно… Из мрака возникла огромная глыба. Она приближалась с угрожающей стремительностью и, подхваченная огромной волной, рухнула на рифы.

Жуткий грохот раздался немного левее, что спасло Васкеса от погребения под обломками. До его слуха долетели крики о помощи, но вскоре они стихли среди свиста ветра и рева волн, разбивавшихся о прибрежные скалы.

 Глава десятая ПОСЛЕ КРУШЕНИЯ


На рассвете следующего дня буря бушевала с прежней яростью. Море вплоть до горизонта казалось белым. У оконечности мыса волны, пенясь, взлетали на высоту двадцать футов. Отливное течение и поднятые ветром волны встречались у входа в залив Эль-Гор, сшибаясь в яростной схватке. Войти в залив и выйти из него не мог ни один корабль. По грозному небу можно было судить, что буря продлится еще несколько дней, что было совсем неудивительно.

Стало ясно, что утром «Мауле» не покинет якорную стоянку. Легко представить, какой гнев вызывал у Конгре и его сообщников налетевший ураган.

Васкес на заре проснулся и, выйдя наружу, попал в объятия песчаного вихря.

Его глазам открылась следующая картина.

Сразу за оконечностью мыса у входа в залив лежал корабль, потерпевший крушение. Это был парусник водоизмещением примерно в пятьсот тонн. От мачт у него остались только три обломка на уровне фальшборта[140]. Либо капитану пришлось рубить снасти, чтобы удержаться на воде, либо мачты снесло в момент крушения. Так или иначе, но на поверхности моря не плавало ни одного куска дерева. Однако при столь сильных порывах ветра было вполне возможно, что обломки унесло вглубь залива Эль-Гор.

Если это так, то Конгре знал, что на рифы мыса Сан-Хуан налетел корабль.

Васкесу приходилось принимать серьезные меры предосторожности, и он пошел дальше лишь после того, как убедился, что на побережье еще не появился никто из пиратов.

Через несколько минут он оказался на месте катастрофы и, обойдя корабль, прочитал на кормовой табличке: «„Сенчури“, Мобил».

Следовательно, это был американский парусник, приписанный к расположенному на побережье Мексиканского залива порту штата Алабама.

«Сенчури» потерял и команду и имущество. Не было видно ни одного выжившего после катастрофы, а от самого корабля остался только покореженный остов. При ударе корпус разломился на две части. Волна подняла его, разметав груз. Остатки такелажа, шпангоутов, обломки мачт, реев валялись тут и там на рифах, которые, несмотря на яростные валы, выступали из воды. Отлив начался два часа тому назад. Ящики, тюки и бочонки разбросало по всему побережью.

Остов «Сенчури» частично оказался на суше, что позволило Васкесу взобраться на него и осмотреть сначала носовую, затем кормовую части.

Разрушение было полным. Волны всё искорежили, разметали доски палубы, порушили рубку и бак, вырвали штурвал. Удар о скалы довершил начатое ими.

И никто не остался в живых, ни офицеры, ни матросы!

— Неужели все погибли?! — воскликнул Васкес.

На его громкие крики никто не откликнулся — тел в трюме он также не обнаружил. Либо несчастных смыло волной, либо они утонули, когда «Сенчури» ударился о скалы.

Спустившись на берег и вновь убедившись, что ни Конгре, ни его сообщники не направляются к месту катастрофы, Васкес поднялся, несмотря на сильный ветер, на скалу мыса Северал.

«Возможно, — говорил он себе, — я найду кого-нибудь из команды с „Сенчури“ и сумею им помочь?»

Но поиски оказались напрасными как на северной, так и на южной стороне мыса, вплоть до самой оконечности, где яростно бурлило море.

Вернувшись на берег, Васкес принялся осматривать различные обломки, выброшенные морем.

«Не может быть, чтобы я не нашел ящика с консервами, которые помогут мне продержаться недели две-три», — думал он.

Действительно, вскоре он обнаружил на рифах бочонок и ящик, которые море не смогло повредить. На крышках было указано содержимое. В ящике оказались сухари, а в бочонке — солонина. Теперь смотритель был обеспечен едой по крайней мере на пару месяцев.

И тогда Васкес, словно пронзенный этой мыслью, воскликнул:

— Господи, сделай так, чтобы теперь шхуна не могла выйти в море и чтобы непогода задержала ее до прибытия «Санта-Фе»! Да! Сделай так, Господи, и мои несчастные товарищи будут отомщены![141]

Сначала Васкес перенес в грот, расположенный всего лишь в сотне шагов, ящик, а затем вкатил бочонок. Кто знает, не унесет ли приближающийся отлив остов «Сенчури» в море и не разобьет ли его о рифы?

Васкес перебрался на противоположную сторону утеса. Он не сомневался, что Конгре знает о кораблекрушении. Накануне до наступления ночи предводитель пиратов мог видеть с маяка корабль, мчавшийся к острову. А теперь, когда «Мауле» не удалось утром выйти в море, бандиты, несомненно, прибегут к заливу Эль-Гор. Разве мародеры упустят возможность собрать ценности?

Обойдя скалу, Васкес оказался с другой стороны мыса. Здесь дул ветер, сбивающий с ног. Шхуне с таким не справиться. Даже если она доберется до мыса Сан-Хуан, то не сможет выйти в океан.

Вдруг на мгновение наступило затишье. И Васкес услышал крики о помощи.

Смотритель бросился на голос, доносившийся из его первого укрытия рядом с пещерой.

В полусотне шагов он увидел человека, лежавшего у подножия скалы. Тот махал рукой, пытаясь привлечь к себе внимание.

Васкес бросился на зов.

Обнаруженному им мужчине было лет тридцать — тридцать пять. Одетый в насквозь промокшую морскую форму, лежа на правом боку, с закрытыми глазами и прерывисто дыша, он бился в судорогах, хотя на его одежде не было заметно следов крови.

Человек, возможно, единственный выживший из команды «Сенчури», не слышал шагов смотрителя. Когда Васкес положил руку на грудь пострадавшего, тот попытался подняться, но, обессиленный, рухнул на песок. Его глаза приоткрылись, и с уст сорвалось несколько слов:

— Ко мне… Ко мне!

Опустившись на колени, Васкес осторожно приподнял несчастного и прислонил его к скале, повторяя:

— Друг мой… Друг мой… Я здесь… Посмотрите на меня!.. Я помогу вам…

Моряк смог только протянуть руку и сразу же потерял сознание.

Надо было незамедлительно оказать бедняге помощь, которой требовало его крайне тяжелое состояние.

— Господи, только бы успеть! — повторял Васкес.

Прежде всего следовало убраться отсюда. В любую минуту пираты могли появиться на шлюпке или пешком, спустившись по левому берегу. Васкес должен был перенести человека в грот, где они окажутся в безопасности. Смотритель так и поступил. Он взвалил пострадавшего себе на спину, преодолел две сотни метров, что заняло около четверти часа, и уложил моряка между скалами на одеяло, подсунув ему под голову сверток со своей одеждой.

Моряк еще не очнулся, но дышал уже ровнее. Хотя у него не было заметных ран, возможно, он сломал руки или ноги, упав на рифы. Этого Васкес боялся больше всего, поскольку не знал, что делать в таком случае. Он ощупал тело, согнул конечности. Ему показалось, что все кости целы.

Васкес налил в чашку воды и добавил немного спиртного, еще сохранившегося в его фляжке. Затем влил глоток между губ, которые ему удалось разжать, сменил одежду на сухую и принялся растирать руки и грудь пострадавшего.

Большего он сделать не мог. Человек, находившийся вчера на борту «Сенчури», умирал не от голода!

Наконец Васкес с удовлетворением увидел, что мужчина, в самом расцвете лет и крепкого телосложения, пришел в себя. Ему даже удалось приподняться. Устремив взгляд на Васкеса, поддерживавшего его под руки, страдалец слабым голосом произнес:

— Пить… Пить!

Васкес наполнил чашку водой, и тот выпил половину.

— Вам лучше? — спросил Васкес.

— Да… Да! — ответил человек.

К нему начала возвращаться память:

— Здесь?.. Вы?.. Где я?.. — добавил он, сжимая руку, протянутую спасителем.

Он говорил на английском языке, который Васкес понимал.

— Вы в безопасности. Я нашел вас на берегу после крушения «Сенчури»…

— «Сенчури»… — повторил человек. — Да! Я вспоминаю…

— Как вас зовут?

— Дэвис… Джон Дэвис.

— Капитан парусника?

— Нет, старший помощник. А остальные?..

— Погибли, — вздохнул Васкес. — Вам одному удалось спастись!

— Неужели все?

— Увы!

Это известие словно громом поразило Джона Дэвиса. Единственный выживший… Но как это случилось? Он понял, что обязан жизнью незнакомцу, который перенес его в грот.

— Спасибо, спасибо! — повторял он, и крупная слеза скатилась по его щеке.

— Вы голодны? Хотите поесть? Немного сухарей и мяса? — предложил Васкес.

— Нет… Нет. Только пить!

Холодная вода, разбавленная бренди, придала ему сил. Вскоре он смог ответить на все вопросы.

Вот о чем рассказал моряк.

«Сенчури», трехмачтовый парусник водоизмещением пятьсот пятьдесят тонн, приписанный к порту Мобил, отошел двадцать дней тому назад от американского побережья. Капитаном корабля был Гарри Стюард, помощником — Джон Дэвис. Команда состояла из двенадцати человек, включая юнгу и кока. Парусник вез в Австралию, в Мельбурн, никель и всякие мелочи для аборигенов. Плавание проходило успешно вплоть до пятьдесят пятого градуса южной широты. Поднялась жестокая буря. «Сенчури», застигнутый врасплох, с первым же шквалом потерял вместе с бизань-мачтой все кормовые паруса. Затем чудовищная волна, хлынувшая через левый борт, прокатилась по палубе, частично разрушив полуют[142] и смыв двух матросов, которых так и не успели спасти.

Капитан Стюард намеревался пройти проливом Ле-Мер. Уточнив днем местонахождение корабля и не сомневаясь, что правильно определил широту, он справедливо полагал, что такой маршрут предпочтительней. Обогнув мыс Горн, корабль направится к австралийскому побережью.

С наступлением ночи буря усилилась. Были убраны все паруса, кроме кливера и взятого на нижний риф[143] малого марселя. Трехмачтовик шел по ветру.

В этот момент капитан думал, что находится в двадцати милях от острова Эстадос. Он считал себя в безопасности, ожидая часа, когда зажжется маяк. Взяв курс на юго-запад, как требовала инструкция, он не подвергнется опасности, не налетит на рифы мыса Сан-Хуан и без труда войдет в пролив.

«Сенчури» продолжала идти по ветру. Гарри Стюард не сомневался, что увидит огонь маяка меньше чем через час, поскольку прожектор покрывал расстояние от семи до восьми миль.

Но капитан не видел огней и полагал, что корабль находится далеко от острова. Вдруг послышался ужасный удар. Три матроса, стоявшие на реях, исчезли вместе с мачтами, сломавшимися вровень с палубой. Одновременно корпус раскололся, вода хлынула в трюм, а капитана, его помощника и оставшихся членов команды выбросило за борт, в водоворот, почти не оставлявший шансов на выживание.

Так «Сенчури» потерял команду и имущество. И только Джону Дэвису благодаря мужеству смотрителя маяка удалось избежать смерти.

Но спасенный никак не мог понять, о какой берег разбился «Сенчури», если только не оказался севернее той широты, которую определил капитан Стюард. Неужели ураган бросил парусник на Огненную Землю, между Магеллановым проливом и проливом Ле-Мер?..

И тогда он спросил у Васкеса:

— Где мы?

— На острове Эстадос.

— На острове Эстадос! — воскликнул Джон Дэвис, ошеломленный подобным ответом.

— Да, — повторил Васкес. — У входа в залив Эль-Гор.

— Но маяк?

— Его погасили!

Дэвис, лицо которого выражало крайнее изумление, ждал, что Васкес продолжит повествование. Но тот внезапно встал и прислушался. Ему послышался какой-то звук, и он решил проверить, не явились ли к устью залива бандиты.

Проскользнув между двух скал, Васкес оглядел мыс Сан-Хуан.

Побережье оставалось пустынным. Волны накатывали на него с чудовищной яростью. Ураган не терял силы, а по горизонту, утопавшему в тумане на протяжении не менее двух миль, мчались свинцовые тучи.

Шум, услышанный Васкесом, исходил от останков «Сенчури». Под ударами ветра корма развернулась, и волны, проникшие внутрь, выталкивали ее на берег. Остов покатился как огромная бездонная бочка и вскоре окончательно разбился об утес. От судна осталась только вторая половина, лежавшая на месте крушения, усеянном тысячами обломков. Васкес вернулся и лег на песок рядом с Джоном Дэвисом. К спасенному моряку постепенно возвращались силы. Он хотел встать и спуститься на берег, но Васкес удержал его. Тогда Дэвис спросил, почему той ночью маяк не был зажжен.

Васкес рассказал об ужасных событиях, которые происходили в течение семи недель в заливе Эль-Гор. После отплытия «Санта-Фе» три дня ничто не мешало обслуживанию маяка, доверенного ему, Васкесу, и его двум товарищам, Фелипе и Морису. Все корабли, шедшие мимо острова, посылали сигналы и регулярно получали ответ.

Второго января около восьми часов вечера при входе в залив появилась шхуна. Стоя на вахте у прожектора, Васкес всё время видел ее сигнальные огни. Судя по всему, капитан судна хорошо знал фарватер.

Шхуна добралась до бухты и встала там на якорь.

В этот самый момент Фелипе и Морис отправились предложить свои услуги капитану, но, поднявшись на борт, погибли, попав в подло расставленную ловушку и не имея возможности дать достойный отпор.

— Бедняги! — воскликнул Джон Дэвис.

— Да! Мои несчастные товарищи! — повторил Васкес, глаза которого от горьких воспоминаний наполнились слезами.

— Но вы, Васкес? — спросил Джон Дэвис.

— Стоя на галерее, я услышал крики моих товарищей и сразу понял, что произошло. Эта шхуна оказалась пиратским кораблем. Нас было трое смотрителей. Они убили двоих и не приняли в расчет третьего.

— Как вам удалось спастись? — спросил Дэвис.

— Я быстро спустился по лестнице, — продолжал рассказ смотритель, — и бросился в комнату. Там взял револьверы, еду, убежал и спрятался в пещере, прежде чем пираты сошли на берег.

— Мерзавцы… Мерзавцы! — повторял Джон Дэвис. — Они погасили маяк. Это из-за них «Сенчури» выбросило на скалы. Они виноваты в гибели моего капитана и всех наших матросов.

— Да, они захватили маяк, — сказал Васкес. — Подслушав разговор их главаря с одним из сообщников, я теперь в курсе их намерений.

Дэвис узнал обо всем. Вот уже на протяжении нескольких лет грабители жили на острове Эстадос, заманивая корабли на рифы и убивая выживших при кораблекрушениях. Затем всё самое ценное прятали в пещере в ожидании, пока Конгре не удастся завладеть судном. Но тут началось строительство маяка. Пираты были вынуждены уйти из залива Эль-Гор и спрятаться.

Когда стройка закончилась, мерзавцы вернулись. И вскоре завладели шхуной «Мауле», потерпевшей крушение у мыса Гомес. Команда судна погибла полностью.

— А когда появилась шхуна? — спросил Джон Дэвис.

— Тридцать два дня тому назад, — ответил Васкес.

— И еще не ушла с добычей?..

— Ее задержали серьезные поломки. Я постоянно наблюдаю за преступниками, Дэвис. Груз уже в трюме. Шхуна должна была сняться с якоря в роковое утро гибели вашего парусника.

— И куда?

— К островам Тихого океана, где пираты, по их мнению, окажутся в безопасности и продолжат грабить корабли.

— Но шхуна не сможет выйти в море до тех пор, пока не утихнет шторм.

— Конечно, — согласился Васкес. — Возможно, он продлится целую неделю.

— Но пока мерзавцы будут здесь, Васкес, маяк не зажжется.

— Увы, нет!

— И корабли рискуют разбиться о скалы, как и «Сенчури»?

— Совершенно верно.

— И ничем нельзя помочь кораблям, приближающимся к острову ночью?

— Можно. Если разжечь костер на побережье или на оконечности мыса Сан-Хуан. Именно это я пытался сделать, чтобы предупредить «Сенчури», Дэвис. Костер из обломков и сухих водорослей! Но дул такой сильный ветер, что мне не повезло.

— Ну что же… То, что не удалось вам, Васкес, удастся нам, — заявил Джон Дэвис. — Дерева здесь в избытке. Обломки моего бедного корабля… Если отплытие шхуны задерживается, а огни маяка острова Эстадос не видны кораблям, идущим со стороны океана, то никому не известно, сколько еще крушений произойдет у этих берегов.

— В любом случае, — отозвался Васкес, — Конгре и его сообщники не могут слишком долго оставаться на острове. Шхуна снимется с якоря сразу же, как только позволит погода.

— Почему? — спросил Джон Дэвис.

— Они знают, что уже скоро на маяк прибудет смена смотрителей.

— Когда?

— В первых числах марта. А сейчас уже восемнадцатое февраля.

— И тогда придет корабль?

— Да, сторожевик «Санта-Фе» из Буэнос-Айреса.

— Тогда, — воскликнул Дэвис, следуя примеру Васкеса, — пусть буря продолжается до его прибытия и пусть мерзавцы будут здесь, когда «Санта-Фе» бросит якорь в заливе Эль-Гор!

 Глава одиннадцатая МАРОДЕРЫ


Все двенадцать человек, в том числе Конгре и Карканте, собрались на берегу, привлеченные запахом добычи.

Накануне, едва солнце скрылось за горизонтом, Карканте, стоя у ограды маяка, заметил трехмачтовое судно, приближавшееся с востока. Конгре, которому он рассказал об этом, подумал, что корабль, спасаясь от бури, собирается скрыться в проливе Ле-Мер, чтобы потом найти пристанище на западе острова. Пока позволял дневной свет, он следил за продвижением судна, а с наступлением ночи определял его путь по ходовым огням. Он сразу понял, что корабль почти неуправляем и вскоре наткнется на скалу. Если бы прожектор маяка светил, никакой опасности не существовало бы. Но Конгре не собирался его зажигать, и, когда бортовые огни «Сенчури» погасли, он не сомневался, что судно разбилось между мысами Сан-Хуан и Северал.

На следующий день ураган разыгрался не на шутку. Не стоило и думать о том, чтобы вывести шхуну в море. Как бы ни досадовали Конгре и его сообщники, приходилось ждать. Но ведь пока наступило только 18 февраля. Скорее всего, буря утихнет не раньше конца месяца. «Мауле» же с первым просветом в тучах выберет якоря и выйдет в море.

Увидев, что корабль разбился о скалы, пираты решили воспользоваться случаем и отобрать среди выброшенного на берег то, что представляло какую-либо ценность и увеличило бы цену уже награбленного ранее.

Такой вопрос даже не обсуждался. Можно сказать, вся эта стая хищных птиц взлетела разом. Шлюпку тут же подготовили к отплытию. Дюжина пиратов во главе со своим предводителем расселась по местам. Пришлось изо всех сил налечь на весла, чтобы справиться с бешено ревевшим ветром, вздымавшим волны в заливе. Полутора часов едва хватило, чтобы добраться до дальних скал; но под парусом обратный путь обещал быть намного легче.

Шлюпка пристала к левому берегу напротив пещеры. Все высадились и устремились к месту кораблекрушения.

Именно в этот момент и послышались крики, прервавшие беседу Джона Дэвиса с Васкесом.

В ту же минуту смотритель, стараясь остаться незамеченным, подполз к выходу из пещеры.

Еще через мгновение Джон Дэвис последовал за ним.

— Что вы! — воскликнул Васкес. — Я пойду один! Вам необходим покой.

— Нет. Я хочу их видеть, — ответил Дэвис.

Он был энергичным человеком, этот помощник капитана «Сенчури», ничуть не менее решительным, чем Васкес, один из тех сынов Америки с железным характером, который, конечно, был, как говорят в народе, «живучим как кошка», поскольку душа его настолько крепко привязалась к телу, что не рассталась с ним даже после кораблекрушения!

Прекрасный моряк, до плавания на торговых судах он служил старшим боцманом военно-морского флота Соединенных Штатов. А по возвращении «Сенчури» в Мобил капитан Гарри Стюард собирался уйти на покой, и судовладельцы хотели доверить Джону Дэвису командование кораблем.

Теперь от судна, капитаном которого он мечтал стать, остались лишь обломки, которые достанутся шайке мародеров.

И если Васкес нуждался в ком-либо, кто мог поддержать его в трудную минуту, то Дэвис был как раз таким человеком!

Но, сколь бы храбрыми и решительными они ни были, как могли они противостоять дюжине мерзавцев?

С высокой скалы Васкес и Дэвис видели все побережье до мыса Сан-Хуан.

Конгре, Карканте и остальные направились сначала к тому месту, куда буря вышвырнула половину корпуса «Сенчури», теперь представлявшего собой бесформенную груду обломков, разбросанных у подножия скалы.

Мародеры находились менее чем в двухстах шагах от грота, так что можно было даже различить их лица. Одеты они были в плащи, туго затянутые поясами, чтобы не поддувал ветер, на головах — зюйдвестки, накрепко застегнутые под подбородком. Было заметно, что грабители едва справлялись с порывами ветра, и иногда им, чтобы не упасть, приходилось хвататься за какой-нибудь обломок или скалу.

Именно тогда Васкес смог показать Джону Дэвису тех, кого знал, поскольку видел их во время первого визита в пещеру.

— Вон тот, высокий, — указал он на бандита, стоявшего рядом с форштевнем «Сенчури», — Конгре.

— Их главарь?

— Да.

— А человек, с которым он говорит?

— Карканте, его помощник. Это он, я хорошо рассмотрел его сверху, один из тех, кто убил моих товарищей.

— И вы без сожаления размозжили бы ему череп, не так ли? — спросил Дэвис.

— Да, как бешеной собаке! — воскликнул Васкес.

Когда разбойники закончили обыскивать половину корпуса, прошел почти час. С никелем, перевозимым «Сенчури», они не знали, что делать, и оставили его на песке. Зато среди всяких безделушек для австралийских аборигенов, возможно, окажутся и полезные морским бродягам вещи. Они вытащили два или три сундука и столько же тюков, которые Конгре отложил в сторону.

— Если этот сброд ищет золото или серебро, драгоценности или деньги, то им не повезло.

— А это как раз именно то, что они ищут, — ответил Васкес. — В пещере было много добра. Наверное, корабли, пропавшие у этого побережья, перевозили на борту достаточно ценностей. Теперь, Дэвис, шхуна нужна им, чтобы перевезти награбленное.

— Да, наверное, теперь негодяи укроют ее в надежном месте. Надеюсь, им это не удастся.

— Если только погода не изменится, — заметил Васкес.

— Или найдется еще какая-нибудь причина…

Дэвис не закончил свою мысль. Ведь, в конце концов, как можно помешать шхуне выйти в море, если буря утихнет, а море успокоится?

Тем временем шайка решила перейти к другой половине корпуса «Сенчури», находившейся намного дальше.

С того места, где укрылись Васкес и Дэвис, пиратов было видно немного хуже.

Отлив все еще продолжался. Несмотря на то что ветер по-прежнему гнал волны в залив, прибрежные рифы были видны хорошо, и добраться до каркаса разбитого парусника не составляло особого труда.

На корме судна под полуютом располагался камбуз. И Дэвис отлично знал, что там находится. Вполне возможно, что камбуз опустошили сильные волны, непрерывно накатывавшие на палубу. Но некоторое количество провизии могло и сохраниться.

Действительно, бандиты вытаскивали ящики, банки с консервами, выкатывали на песок бочонки. Из обломков полуюта были извлечены тюки с одеждой, которые также погрузили на шлюпку.

Раскопки продолжались часа два, потом Карканте с двумя подельниками вооружился топорами и принялся рубить надстройку, находившуюся вследствие крена корабля в двух-трех шагах от берега.

— Что они делают? — спросил Васкес. — Разве судно и так не разбито в щепки, зачем им его приканчивать?

— Догадываюсь, чего они хотят, — ответил Дэвис. — Им нужно, чтобы не осталось ни малейшего следа от названия и государственной принадлежности корабля, чтобы никто не узнал, что «Сенчури» пропал в этом районе Атлантики!

Безусловно, Джон Дэвис не ошибся. Несколько мгновений спустя Конгре выдернул американский флаг, свисавший с кормы, и разорвал его на мелкие полоски.

— Вот мерзавец! — вскричал моряк. — Флаг… Флаг моей родины!

Васкесу пришлось даже схватить его за руку, когда, перестав владеть собой, тот чуть было не бросился на берег.

Закончив свою грязную работу — шлюпка была загружена полностью, — Конгре и Карканте направились к подножию утеса. Прогуливаясь, пираты несколько раз проходили мимо расселины, где скрывались Васкес и Дэвис, которые могли таким образом слышать, о чем те говорили.

— Завтра отплыть не удастся.

— Боюсь, непогода продлится еще несколько дней.

— Ну, от задержки мы ничего не теряем.

— Конечно, но я-то надеялся на больший куш от американского корабля такой величины! Последний, который мы заманили на эти рифы, принес нам пятьдесят тысяч долларов.

— Все время так везти не может! — заметил Карканте.

В отчаянии Дэвис схватил револьвер и, поддавшись обуявшему его гневу, хотел было пристрелить главаря банды, но Васкес вновь удержал его.

— Конечно, вы правы! — согласился Дэвис. — Но я не могу ничего поделать с собой при мысли о том, что эти негодяи останутся безнаказанными… Что шхуна покинет остров! И где их потом искать?

— Не похоже, чтобы ураган скоро стих, — заметил Васкес. — Если вновь поднимется ветер, море разбушуется еще на несколько дней и, возможно, пиратам не удастся удрать с острова.

— Я понимаю, Васкес, но ведь вы говорили, что сторожевой корабль появится лишь в начале будущего месяца, не так ли?

— Может, и раньше, кто знает, Джон?

— Господи, помоги, помоги нам!

Было совершенно очевидно, что ярость шквала не спадает, а в этих широтах даже летом подобные явления длятся порой до полумесяца. Если ветер задует с юга, то принесет с собой дыхание Антарктики, где вскоре начнутся зимние холода. Уже теперь капитаны китобойных судов должны были задуматься над тем, что пора покидать полярные районы, так как в марте перед береговым припаем начинают формироваться новые льды.

В общем, можно было предположить, что в ближайшие четыре-пять дней вряд ли наступит затишье, которым могли бы воспользоваться пираты, чтобы выйти в море.

В четыре часа Конгре с подельниками погрузился в шлюпку и, подняв парус, исчез из виду.

С наступлением вечера порывы ветра усилились. Хлесткий, холодный дождь бурными потоками низвергался из туч, пришедших с юго-запада. Васкес и Дэвис носа не могли высунуть из грота. Холод пробирал до костей, и им пришлось разжечь костер, чтобы согреться. Маленький очаг горел в глубине узкого коридора, и на безлюдном побережье в кромешной тьме не стоило опасаться, что кто-нибудь его заметит.

Ночь была ужасной. Волны бились о подножие утеса. Можно было подумать, что сильная волна прилива или, скорее, цунами обрушилась на остров. Без сомнений, чудовищное волнение проникло вглубь залива, и пиратам приходилось прилагать все усилия, чтобы удержать «Мауле» на якоре.

— Хоть бы она разлетелась на куски, — повторял Джон Дэвис, — а ее обломки унес в океан ближайший отлив!

Судя по всему, от остова «Сенчури» на следующий день ничего не останется, кроме застрявших в камнях или рассыпанных по песку мелких обломков.

Достигла ли сила бури своего пика? Именно в этом и поспешили удостовериться Васкес и его товарищ.

Все было сметено ураганом. Невозможно представить подобный хаос, в котором смешались[144] воды моря с водами неба. И так продолжалось весь день и последующую ночь. Ни один корабль не прошел мимо острова, и было ясно, что капитаны хотели во что бы то ни стало обойти таящие опасность земли Магеллании. Ни в Магеллановом проливе, ни в проливе Ле-Мер им не найти укрытия от атак урагана такой силы.

Как и предвидели моряки, корпус «Сенчури» был полностью уничтожен, и бессчетное количество обломков покрывало песок до самых скал.

К счастью, Васкеса и его товарища не беспокоил вопрос пропитания. С теми консервами, что смотритель забрал с «Сенчури», они могли продержаться не меньше месяца. А скоро должна подоспеть «Санта-Фе» и без страха подойти к мысу Сан-Хуан.

Чаще всего они говорили о сторожевике, и Васкес даже как-то заметил:

— Пусть буря продлится еще, чтобы помешать шхуне выйти в море, и сразу закончится, когда придет «Санта-Фе», — вот о чем я мечтаю.

— При благоприятном ветре и спокойном море, — заметил Джон Дэвис, — все будет прекрасно.

— Все в руках Господа, — сказал Васкес.

— А он не захочет, чтобы мерзавцы избежали наказания за свои преступления, — добавил Дэвис, почти слово в слово повторив то, что уже ранее говорил Васкес.

Оба они думали одинаково, у обоих был один объект для ненависти, и обоих обуревала жажда мести.

Ни 21 февраля, ни на следующий день положение не изменилось, по крайней мере, заметно. Возможно, лишь ветер немного отклонился к северо-востоку. Но после часовой передышки ураган набросился на остров с новой силой.

Не стоит и упоминать, что ни Конгре, ни кто-либо из его сообщников не показывались на берегу, занятые шхуной, стоявшей в маленькой бухточке и подвергавшейся натиску волн, которые могли захлестнуть ее палубу и повредить борта.

Двадцать третьего февраля погода с утра несколько улучшилась. Понемногу, как-то нерешительно, ветер изменил направление на северо-западное. Горизонт на юге чуть просветлел. Дождь закончился, и, хотя ветер продолжал свирепствовать, небо стало очищаться. Но море все еще оставалось бурным, и тяжелые валы обрушивались на побережье с прежней силой. Поэтому выйти из бухты было невозможно, и шхуна не смогла бы ни в этот, ни на следующий день пуститься в плавание.

Вполне вероятно, что Конгре и Карканте захотят воспользоваться незначительным затишьем, чтобы высадиться, не забывая о мерах предосторожности, на мыс Сан-Хуан.

Ранним утром, однако, их появления не стоило опасаться. И Джон Дэвис с Васкесом рискнули покинуть пещеру, из которой не выходили двое суток.

— Удержится ли этот ветер? — прежде всего заметил Васкес.

— Пока да, — ответил Дэвис, которого никогда не обманывало чутье моряка. — Но нам необходимо еще дней десять непогоды… Целых десять дней! А их может не быть!

Скрестив руки на груди, он смотрел на небо, на океан.

Тем временем Васкес, отставший на несколько шагов, догнал Дэвиса.

И тут возле одной из скал смотритель задел ногой небольшой металлический предмет, наполовину засыпанный песком. Он узнал в нем ящик, в котором хранился на борту порох, предназначавшийся как для мушкетов, так и для двух из четырех короткоствольных пушек, имевшихся на борту «Сенчури» для подачи сигналов.

— Для нас он бесполезен, — сказал Джон Дэвис. — Вот если бы мы могли взорвать шхуну бандитов!

— Об этом нечего и думать, — вздохнул Васкес, понурив голову. — Но все равно я захвачу его с собой на обратном пути и спрячу в гроте.

Они продолжали спускаться по мысу, к краю которого все же не смогли подобраться из-за яростного кипения моря.

Достигнув наконец рифов, Васкес в незаметной расселине обнаружил одно из небольших артиллерийских орудий, которое закатилось сюда после крушения «Сенчури».

— Это ваша пушка, — обратился он к Джону Дэвису, — так же, как и вон те ядра.

И снова Джон Дэвис спросил:

— Чем она может нам помочь?

— Надо подумать, тем более что у нас есть порох, а значит, представится случай воспользоваться ею.

— Как вы себе это представляете? — поинтересовался Дэвис.

— А вот как: поскольку маяк погашен, то, если появится корабль, который попадет в такое же положение, как и «Сенчури», разве мы не сможем выстрелом из пушки обозначить для него этот берег?

Джон Дэвис очень внимательно посмотрел на своего спутника. Казалось, он подумал совсем о другом, но ограничился таким ответом:

— Вам в голову пришла только эта мысль, друг мой?

— Да, Дэвис, и мне кажется, она не так уж плоха. Конечно, выстрелы будут слышны в глубине залива. Это выдаст наше присутствие на острове. Бандиты кинутся нас разыскивать. И, возможно, найдут — что будет стоить нам жизни. Зато мы выполним свой долг!

— Свой долг! — повторил эхом Джон Дэвис.

Затем последовал перенос пушки в пещеру; потом туда же перетащили лафет, ядра, ящик с порохом, а когда Васкес и Дэвис решили перекусить, солнце над горизонтом показывало, что уже около восьми часов.

Едва они скрылись, как появились Конгре, Карканте и плотник Варгас. Со шлюпкой из-за ветра и начинающегося в бухте прилива было бы слишком много возни. Мародеры шли по левому берегу пешком, но на этот раз не для того, чтобы грабить.

Как и предполагал Васкес, им нужно было понаблюдать за небом и состоянием моря после утреннего улучшения погоды. Конечно, пираты понимали, что «Мауле» подвергнется тысяче опасностей на выходе из залива и может не справиться со штормовыми волнами в открытом океане. Прежде чем шхуна, держа курс на запад, доберется до пролива и поймает попутный ветер, ей придется миновать мыс Сан-Хуан, где волны грозят швырнуть корабль на камни, а это приведет к серьезным повреждениям.

Именно так рассуждали Конгре и Карканте. Остановившись рядом с местом кораблекрушения, где от носовой части «Сенчури» остались одни щепки, они едва не падали от сильного ветра. Бандиты оживленно переговаривались, жестикулировали, показывая на горизонт и иногда отбегая назад, когда огромный водяной вал с белым гребнем обрушивался на песчаную отмель. Ни Васкес, ни его спутник в течение получаса не упускали пиратов из виду, пока те рассматривали вход в залив. Вскоре преступники удалились, часто и настороженно оглядываясь.

— Вот они и ушли, — сказал Васкес. — Но вскоре вернутся, чтобы наблюдать за морем.

Собеседник молча кивнул. Для него было очевидно, что через двое суток волнение уляжется; буря утихнет если и не совсем, то хотя бы настолько, чтобы позволить шхуне миновать мыс Сан-Хуан.

Почти весь этот день наши моряки провели на берегу. Погода явно менялась к лучшему. Ветер, казалось, установился северо-восточный, и любой корабль, взявший на рифы фок и марсели, мог направиться к проливу Ле-Мер.

С наступлением вечера Васкес и Дэвис вернулись в пещеру; утолили голод сухарями и мясными консервами, а жажду — разведенным водой бренди. Потом, когда Васкес уже готовился завернуться в одеяло и отправиться на покой, Джон Дэвис сказал:

— Прежде чем заснуть, Васкес, не выслушаете ли меня?

— Конечно, Дэвис.

— Дружище, я обязан вам жизнью и не хотел бы ничего предпринимать без вашего одобрения. У меня есть предложение, которое я просил бы вас обдумать и дать ответ, не опасаясь меня обидеть.

— Слушаю вас.

— Погода меняется, ветер стихает, океан вскоре успокоится. Так вот, я думаю, что максимум через двое суток шхуна снимется с якоря.

— К несчастью, это вполне вероятно! — развел руками Васкес.

Джон Дэвис продолжил:

— Да, уже дня через два она выйдет из залива, обогнет мыс, спустится по проливу и исчезнет на западе. Больше мы никогда ее не увидим… И ваши товарищи, Васкес, так же как и мой капитан, и мои спутники с «Сенчури» останутся неотомщенными!

Васкес поник головой; потом вскинул взгляд на Дэвиса, лицо которого освещалось отблесками огня в очаге.

— Существует единственная возможность помешать отплытию шхуны и задержать ее до прибытия сторожевого корабля — это авария, которая вынудит пиратов вернуться обратно. Так вот, у нас есть пушка, порох, снаряды. Установим пушку на лафет на утесе, зарядим ее и, когда шхуна пойдет мимо, выстрелим прямо в корпус… Вполне вероятно, она и не затонет сразу, но в дальнее плавание, которое ей предстоит, пуститься не рискнет. И ей придется вернуться в бухту, чтобы залатать пробоину. Бандитам не останется ничего другого, как разгрузить ее. А для этого понадобится не меньше недели… Ну а тут уж и «Санта-Фе»…

Джон Дэвис замолчал, взял руку своего спасителя, пожал ее.

Поразмыслив мгновение, Васкес сказал только одно слово:

— Согласен! 

 Глава двенадцатая У ВЫХОДА ИЗ ЗАЛИВА


Как это случается после сильного шторма, горизонт утром 25 февраля был затянут дымкой. Но ветер, сперва поднявшись, затих, и признаки улучшения погоды стали очевидными.

Конгре решил готовить шхуну к отплытию. Можно было надеяться, что к полудню ветер разгонит туман, закрывавший горизонт. Отлив закончится к шести часам вечера, что благоприятствовало выходу из залива Эль-Гор. «Мауле» должна была достигнуть мыса Сан-Хуан к семи часам, а долгие сумерки позволят еще до наступления ночи войти в пролив Ле-Мер.

Конечно, если бы не туман, судно могло сняться с якоря с утренним отливом. В самом деле, все было готово к долгому путешествию: груз закреплен, продукты уложены — и те, что забрали с «Сенчури», и те, которые хранились на маяке. Осталась только мебель и инструменты, которыми Конгре не хотел загромождать и без того переполненный трюм. Хотя со шхуны сняли часть балласта, ее осадка превосходила нормальную на несколько дюймов, и было нежелательно, чтобы судно осело еще ниже.

Необходимо заметить, что Конгре предпринял весьма обоснованные меры предосторожности. Шхуна теперь звалась не «Мауле»; это наименование могло вызвать подозрения даже в отдаленных уголках Тихого океана. Главарь назвал ее в честь своего помощника «Карканте», без указания порта приписки.

Чуть позже полудня, прогуливаясь с Конгре у ограды, Карканте сказал:

— Туман начинает рассеиваться, и вскоре мы увидим чистую воду. Обычно туман успокаивает ветер, и море стихает быстрее.

— Думаю, что на этот раз нам ничто не помешает, — отозвался Конгре.

— Однако ночь будет темной, Конгре. Луна еще только в первой четверти, и ее серп исчезнет почти в тот же момент, когда солнце…

— Не важно, Карканте, мне не нужен ни свет луны, ни звезд. Я наизусть знаю весь северный берег и рассчитываю обогнуть мыс Парри на таком расстоянии, чтобы не налететь на скалы!

— А завтра мы будем уже далеко отсюда, Конгре, с попутным, северо-восточным, ветром в наших парусах.

— Завтра ранним утром мы уже потеряем из виду мыс Гомес, и я очень надеюсь, что остров Эстадос останется милях в сорока позади.

— Не слишком скоро. Конгре, ведь уже три года, как мы торчим здесь.

— Разве ты сожалеешь об этом?

— Нет, мы же сколотили здесь целое состояние и к тому же увозим наши богатства на хорошем корабле! Но, тысяча чертей, я уже думал, что все потеряно, когда «Мауле»… вернее, «Карканте» вошла в залив с пробоиной! Если бы не удалось починить ее, кто знает, сколько еще времени нам пришлось бы проторчать на острове и перед приходом сторожевика вернуться на мыс Гомес…

— Да, — ответил Конгре, чья свирепая физиономия потемнела, — в этом случае наше положение станет очень серьезным! Обнаружив маяк без смотрителей, капитан «Санта-Фе» примет жесткие меры… Начнет поиски… И кто может поручиться, что не обнаружит нашего убежища?.. И потом, на наш след его сможет навести третий, сбежавший от нас смотритель.

— Этого-то опасаться не стоит, Конгре. Как без еды смог бы он продержаться столько времени? Прошло почти два месяца, как «Карканте»… — вот, на этот раз я не забыл нового названия — пришла на стоянку в заливе Эль-Гор, и если только этот смотритель не питался сырой рыбой и кореньями…

— В конце концов, мы поднимем якорь раньше, чем вернется сторожевой корабль, — сказал Конгре.

— Он не должен прийти раньше чем через неделю, если судить по записям дневника на маяке, — заявил Карканте.

— А тогда, — добавил Конгре, — мы будем уже далеко от мыса Горн, на пути к Соломоновым островам или Новым Гебридам.

— Ты прав, Конгре. Поднимусь-ка я в последний раз на маяк, взгляну на море. Вдруг покажется какой-нибудь корабль.

— Нас это не касается! — бросил Конгре, пожав плечами. — И Атлантический, и Тихий океан принадлежат всем! У «Карканте» все бумаги в порядке. И даже если «Санта-Фе» встретится нам у входа в пролив, то просто ответит на приветствие, так как вежливость — прежде всего!

Видно было, что предводитель не сомневается в успехе своего плана и обстоятельства складываются весьма удачно.

Пока Конгре спускался к бухточке, Карканте поднялся по лестнице и, выйдя на галерею, примерно час наблюдал за горизонтом.

Небо к этому времени уже совершенно очистилось. Океан еще не успокоился, но уже не белел гребнями бурных волн, и хотя волнение было еще довольно сильным, однако не могло помешать шхуне. В общем, миновав пролив, судно вышло бы в спокойные воды.

Кроме того, в океане показался один-единственный трехмачтовик, появившийся на востоке на таком расстоянии, что без подзорной трубы Карканте не смог разглядеть даже его паруса. К тому же корабль держал курс на юг, а вовсе не к Тихому океану, да и вскоре не замедлил исчезнуть.

Но час спустя у Карканте появился повод для беспокойства, и он раздумывал, не позвать ли Конгре.

На северо-северо-востоке, еще очень далеко от острова, показался дымок парохода, спускавшегося к острову Эстадос вдоль побережья Огненной Земли.

И тогда в уме Карканте возникло весьма серьезное опасение: «А что, если это сторожевой корабль?»

Хотя, конечно, наступило еще только 25 февраля.

«Санта-Фе» должен был прийти не раньше начала марта. А вдруг сторожевик ускорил свой выход? Если это он, то через два часа уже окажется на траверзе мыса Сан-Хуан. Тогда все пропало.

В самом деле, хотя шхуне достаточно было поднять якорь, она не смогла бы при противном ветре бороться с растущей волной. Прилив закончится не раньше чем часа через два с половиной.

Однако Карканте не хотелось отрывать Конгре от последних приготовлений, и он продолжил наблюдение за горизонтом.

Корабль, подгоняемый течением и попутным ветром, быстро приближался. Видно, капитан приказал поднять давление пара, потому что густой дым валил из трубы парохода, которую Карканте не мог еще видеть из-за наполненных ветром парусов. Кроме того, корабль сильно кренился на левый борт. Вскоре он окажется на траверзе мыса Сан-Хуан, у входа в пролив и у юго-восточной оконечности Огненной Земли.

Карканте не выпускал из рук подзорной трубы, и его беспокойство росло по мере уменьшения расстояния до парохода, которое вскоре сократилось до нескольких миль, так что его корпус частично стал виден.

В тот момент, когда Карканте не мог более владеть собой и решился предупредить Конгре, страх исчез.

Пароход пошел в полветра[145], что являлось доказательством того, что он собирается войти в пролив, и вся оснастка оказалась на виду.

Судно водоизмещением от двенадцати до пятнадцати сотен тонн невозможно было спутать с «Санта-Фе».

Конгре и его шайка хорошо знали, как выглядит сторожевой корабль: они не раз видели его у входа в залив Эль-Гор; «Санта-Фе» оснащен как шхуна, а приближавшееся судно шло под прямыми парусами.

Карканте испытал огромное облегчение и действительно мог похвалить себя за то, что не стал понапрасну поднимать тревогу. Он еще с час пробыл на маяке и видел, как пароход прошел в пролив, но в трех-четырех милях от острова, то есть достаточно далеко, чтобы с маяка послать сигнал, который все равно по понятным причинам остался бы без ответа.

Сорок минут спустя пароход, шедший со скоростью двенадцать узлов, исчез за мысом Парри.

Карканте спустился вниз, убедившись, что никакого другого корабля не видно.

Приближался час отлива, время отплытия шхуны. Приготовления закончились, команда Конгре готова была поднять паруса. Меняя галсы, идя на булинях[146], они поймают боковой ветер, и «Карканте», воспользовавшись этим, ляжет на курс по середине залива.

К шести часам Конгре и большая часть команды были на борту. Шлюпка доставила тех, кто находился у подножия маяка, потом суденышко подняли на шлюп-балку.

Тем временем океан стал медленно отступать. Показалась борозда, оставленная «Мауле» в песке, пока шли ремонтные работы. С другой стороны бухты вытянули свои острые верхушки скалы. Ветер прорывался сквозь разрывы в скалах, и легкий прибой бил в подножие маячной ограды.

Настала минута отплытия, Конгре скомандовал поднять якорь. Цепь натянулась, заскрипела в клюзе, и, когда приняла вертикальное положение, якорь взяли на кат и заложили тали за скобу якоря, учитывая длительность предстоящего плавания.

Реи обрасопили, и шхуна под фоком, гротом, марселем, брамселем и кливерами левым галсом направилась к выходу из залива.

Поскольку «Карканте» шла в бакштаг[147], ветер относил ее к югу. Шхуна вышла в открытый океан по меньшей мере в миле от мыса Сан-Хуан, поскольку именно такова была ширина входного створа[148]. Но с этой стороны серьезную опасность таили скалы, уходившие под воду, поэтому требовалось соблюдать осторожность.

Конгре хорошо изучил бухту. Стоя у штурвала, он не позволял ветру прижать шхуну к берегу. Предводитель пиратов собирался пронестись вблизи от Сан-Хуана, скалы которого обрамляли мыс всего на несколько туазов.

В общем, ход у шхуны был довольно неравномерный. Она снижала скорость, когда высокая скала загораживала ветер, и снова разгонялась, когда ее доставал бриз, прорвавшийся через какое-нибудь ущелье.

В половине седьмого судно находилось всего в полутора милях от входа в залив. Карканте видел пустынный до самого горизонта океан. Солнце садилось, и в темнеющем небе, в зените, зажглось несколько звезд.

В этот момент к Конгре подошел помощник:

— Ну, наконец-то мы скоро выйдем из залива.

— Да, минут через двадцать, — ответил Конгре. — Я прикажу выбрать шкоты, и мы пойдем в бейдевинд, чтобы обогнуть мыс Сан-Хуан.

— Нам придется лавировать, чтобы войти в пролив?

— Не думаю, — заявил Конгре. — Мы будем держать круче к ветру, пойдем в крутой бейдевинд[149], насколько это возможно… Потом сменим галс, и нам останется только взять полный бакштаг, держа курс на мыс Парри.

Если бы удалось избежать смены галса при выходе из залива, Конгре выиграл бы целый час, и он имел все основания так думать, поскольку шхуна хорошо держалась, повернув на четыре румба. Если бы понадобилось, он мог даже спустить прямые паруса, оставив только косые, а именно: бизань, фор-стеньги-стаксель и кливера, поскольку до входа в пролив оставалось пройти не более трех миль.

В этот момент один из матросов, стоя у кат-балки, закричал:

— Опасность по носу!

— Что там такое? — спросил Конгре.

Карканте перегнулся через леер[150].

— Сбавь ход! — крикнул он Конгре.

Шхуна теперь находилась на траверзе пещеры, в которой так долго обитали пираты.

Оказывается, здесь дрейфовал обломок киля «Сенчури», который отливное течение постепенно выносило в океан. Столкновение могло иметь самые неприятные последствия, и самое время было обойти это препятствие.

Конгре слегка повернул руль влево, и шхуна, уклонившись на румб, прошла вдоль обломка, лишь царапнув его корпусом.

Результатом маневра явилось небольшое отклонение от левого берега, но вскоре судно вернулось на прежний курс. Еще каких-нибудь двадцать туазов, и оно, завернув за угол скалы, получит больше ветра в паруса.

В этот момент раздался оглушительный грохот, сопровождаемый свистом, и корпус шхуны содрогнулся от удара.

Над изгибом скалы поднялся белый дым, который ветер стал сносить вглубь бухты.

— Что это было?! — вскричал Конгре.

— В нас стреляли! — ответил Карканте.

— Встань к штурвалу! — приказал предводитель шайки.

Бросившись к левому борту, он перегнулся через леер и увидел пробоину в борту, футом выше ватерлинии.

Вся команда сгрудилась на носу.

Атака с этой части побережья?.. Ядро, которое «Карканте» получила в борт в момент выхода из залива, могло потопить ее, попади оно чуть ниже! Удивление было не меньше, чем страх, который вызвало столь неожиданное нападение.

Что могли сделать Конгре и его спутники? Раскрепить шлюпку, спустить ее, броситься на берег — туда, откуда поднимался дым, разыскать нападавших и расправиться с ними или хотя бы обратить в бегство?.. Но кто знал, сколько там народу и не лучше ли ретироваться, чтобы проверить, насколько серьезно повреждена шхуна? Вполне возможно, что атака продолжится. И вновь на том же месте поднялось облачко дыма. Шхуна получила новый удар. Следующее ядро ударило немного позади первого.

— Руль к ветру… Руль к ветру! — зарычал Конгре и побежал на корму к Карканте, который поторопился выполнить команду.

Как только руль оказал свое действие на шхуну, ее шкоты слегка провисли, и менее чем через три минуты она оказалась в полумиле от левого берега, а следовательно, вне досягаемости ядер нацеленной на нее каронады[151].

Впрочем, больше ни одного выстрела не прозвучало. Побережье оставалось пустынным. Можно было предположить, что атака больше не повторится.

Самым срочным делом сейчас была проверка состояния корпуса. Изнутри это сделать было невозможно, поскольку тогда потребовалось бы переместить груз. Однако не приходилось сомневаться, что оба ядра, пробив бортовую обшивку, попали в трюм.

Пришлось все-таки спускать шлюпку, тогда как шхуна легла в дрейф, испытывая только воздействие отлива.

Конгре и плотник немедленно забрались в шлюпку, чтобы осмотреть корпус и выяснить, можно ли заделать пробоину на месте.

В шхуну попали два четырехфунтовых ядра. Они пробили обшивку насквозь. К счастью для пиратов, жизненно важные части судна не пострадали. Образовались две пробоины над ватерлинией; одним футом ниже — и открылась бы такая течь, заткнуть которую у экипажа не было бы времени. Трюм заполнился бы водой, и «Карканте», разумеется, затонула бы при выходе из залива. Конечно, Конгре и его сообщники могли добраться до берега на шлюпке, но шхуну при этом потеряли бы безвозвратно.

Одним словом, поломку нельзя было считать чересчур серьезной, однако она не позволяла «Карканте» выйти в океан. Малейший крен на левый борт мог стать роковым. Следовательно, прежде чем продолжать путь, надо было заделать повреждения, причиненные ядрами.

— Но какая сволочь стреляла? — не переставал повторять Карканте.

— Вероятно, ускользнувший от нас смотритель! — ответил Варгас. — Или кто-нибудь из команды «Сенчури», которого тот спас…

— Да! — согласился Карканте. — Наверняка это пушка с парусника… Жаль, что мы не нашли ее среди обломков.

— Хватит болтать! — грубо оборвал их Конгре. — Думайте лучше о том, как поскорее починить шхуну!

Действительно, было не время рассуждать о том, кто и из чего стрелял. Нужно было действовать. Если привести «Карканте» к противоположному берегу залива, к мысу Дьегос, то хватит и получаса. Правда, там шхуне угрожали сильные ветра с океана и не было ни одного надежного укрытия вплоть до мыса Северал. Поэтому, по мнению Конгре, следовало немедленно вернуться вглубь залива Эль-Гор, где ремонт удастся сделать быстро и в относительной безопасности.

Однако наступило время отлива, а шхуне против течения не пробиться. Значит, придется дожидаться прилива, а он станет ощутимым не раньше чем через три часа.

Волны сносили «Карканте» к мысу Северал, и если бы такое случилось, то возникла бы опасность, что трюм заполнится водой. Конгре решил бросить якорь в кабельтове от мыса Дьегос.

Одним словом, сложилась крайне тревожная ситуация. Наступала ночь. Вскоре всё окутает кромешная тьма. Потребовались все знания Конгре, — которыми он, к счастью для бандитов, обладал, — чтобы не врезаться в тот или другой берег.

Наконец около десяти часов начался прилив. Якорь подняли на борт, и через минуту «Карканте», подвергшаяся не одной опасности, взяла обратный курс на прежнюю якорную стоянку в заливе Эль-Гор.

 Глава тринадцатая ДВА ДНЯ[152]


Легко представить отчаяние, охватившее Конгре, Карканте и их сообщников. В тот самый момент, когда они собирались навсегда покинуть остров, их остановило неожиданное препятствие! А через четыре-пять дней в заливе Эль-Гор мог показаться сторожевой корабль! Безусловно, знай Конгре другую стоянку на северном или южном побережье, он увел бы шхуну туда. Но он не решился сделать это при ветре, дующем с севера. Вынужденная идти правым галсом, как в проливе, так и вдоль южного побережья, «Карканте» могла накрениться на левый борт, и вода хлынула бы в дыры, пробитые ядрами. Было бы хорошо найти у мыса Северал, отстоявшего всего на несколько миль, подходящую якорную стоянку. Однако таковой не существовало. Направив шхуну в сторону маяка, Конгре сделал единственно правильный выбор.

Той ночью пираты не смыкали глаз, внимательно следя за подходами к бухте. Кто знает, не высадилась ли на противоположной оконечности острова другая шайка, более многочисленная, чем у Конгре? И не дошли ли слухи о существовании пиратов до Буэнос-Айреса, после чего аргентинское правительство приняло решение об их уничтожении?

Сидя на корме, Конгре и Карканте обсуждали создавшееся положение. Вернее, говорил только Карканте, поскольку Конгре был слишком поглощен своими мыслями.

Предположение о высадке на остров Эстадос десанта, направленного для поимки Конгре и его сообщников, первым высказал Карканте. Но военный отряд не стал бы действовать скрытно. У входа в залив должны были бы появиться несколько кораблей. При невозможности ареста шхуны ее бы просто уничтожили.

Поэтому Карканте отказался от своей первоначальной версии и согласился с Варгасом.

— Да… Те, кто стрелял, хотели только помешать шхуне покинуть остров. Если их много, значит, это уцелевшие люди с «Сенчури». Они встретили смотрителя маяка, и тот рассказал о скором прибытии корабля со сменой… А пушка явно с разбитого парусника!

— Корабля еще нет. Когда сторожевик придет, мы будем далеко, — сказал Конгре дрожащим от гнева голосом.

Действительно, было почти невероятно, даже допуская встречу смотрителя и выживших в кораблекрушении, что их больше двух-трех человек. Они ничего не смогут сделать с пятнадцатью вооруженными головорезами. Значит, починенная шхуна поднимет паруса и выйдет в океан, следуя на сей раз вдоль правого берега залива. То, что удалось однажды, в другой раз не повторится.

Оставался главный вопрос: сколько дней уйдет на ремонт корпуса?

Ночь на шхуне прошла спокойно, и на следующий день команда принялась за работу.

Первым делом предстояло перенести часть груза, сложенного в трюме по левому борту. Потребовалось полдня, чтобы разместить его на палубе. Впрочем, необходимости выгружать всё не было, поскольку не требовалось сажать шхуну на песчаную отмель. Пробоины, сделанные ядрами, находились над ватерлинией, и поэтому, поставив шлюпку около кормовой скулы[153], их можно было заделать без труда. Главное, чтобы не были повреждены шпангоуты.

Конгре с плотником спустились в трюм и всё внимательно осмотрели.

Оба снаряда повредили только обшивку, пробив ее примерно на одинаковой высоте. Ядра оставались в трюме. Они лишь задели шпангоуты, но не нанесли им особого вреда. Пробоины, образовавшиеся в двух с половиной футах друг от друга, представляли собой ровные отверстия, которые можно было заделать пробками, закрепленными какой-нибудь деревянной деталью, вставленной между шпангоутами. А сверху следовало наложить пластину обшивки.

Одним словом, авария оказалась не слишком серьезной. Ядра существенно не повредили корпус, и сами пробоины будут быстро заделаны.

— Когда? — спросил Конгре.

— Я приготовлю деревянные бруски и вечером же установлю их, — ответил Варгас.

— А пробки?

— Они будут готовы завтра утром и вечером уже окажутся на месте.

— Значит, вечером мы сможем сняться с якоря?

— Конечно, — уверенно заявил плотник.

Итак, на ремонт потребуется сорок восемь часов. Следовательно, отплытие шхуны задержится на двое суток.

Но Конгре решил сниматься с якоря только на третий день. Когда Варгас спросил о причинах подобного решения, главарь ответил:

— Я собираюсь выходить из залива, следуя вдоль правого берега, чтобы не поймать еще одно ядро. А правый берег я знаю намного хуже. К тому же придется идти в темноте. Вечерний отлив начнется поздно, не раньше восьми часов. Я не хочу разбить шхуну о скалы!

Разумеется, следовало действовать крайне осторожно. Впрочем, этого человека природа наделила острым умом, который он, к сожалению, использовал только во зло.

Карканге спросил Конгре, не собирается ли тот осмотреть мыс Сан-Хуан, для того чтобы разведать, что там происходит.

— Зачем? — спросил Конгре. — Мы не знаем, с кем имеем дело. Идти придется целым отрядом человек в десять — двенадцать, оставив как минимум двоих для охраны шхуны. А кто знает, что может случиться в наше отсутствие?

— Ты прав, — согласился Карканге. — Да и что нам это даст? Сейчас самое главное — убраться с острова.

— Послезавтра утром мы будем в море, — успокоил помощника Конгре.

У пиратов был вполне реальный шанс, что сторожевик, который должен появиться в конце первой недели марта, не придет до отплытия шхуны.

Впрочем, даже если бы Конгре и его сообщники высадились на мысе Сан-Хуан, то не обнаружили бы следов Васкеса и Джона Дэвиса.

Вот что произошло.

Накануне они решили установить каронаду прямо на изгибе утеса, между скалами, громоздившимися на повороте. Однако эта работа потребовала больших усилий. Им пришлось изрядно попотеть, чтобы доставить пушку на место: сначала тащили ее по песчаному берегу, затем перенесли на руках через валуны, поскольку волочь здесь было невозможно. Прибегли к помощи рычагов, что отняло много времени и сил.

Около шести часов Васкес и Дэвис установили каронаду, нацелив ее на выход из залива.

После этого Дэвис принялся заряжать пушку. Мощный пороховой заряд он забил в дуло при помощи пыжа, сделанного из сухих фукусов[154], затем закатил внутрь ядро. Таким образом, оставалось только поднести горящий фитиль.

Джон Дэвис сказал Васкесу:

— Я хорошенько подумал над тем, что нужно сделать. Важно не потопить шхуну… Если мерзавцы доберутся до берега, то мы не сумеем скрыться. Главное — вынудить шхуну вернуться на якорную стоянку для ремонта.

— Вы правы, — откликнулся Васкес. — Но дыру, пробитую ядром, можно залатать за одно утро.

— Нет, — возразил Джон Дэвис. — Им придется перетаскивать груз. Это займет не меньше двух суток. А тогда уже наступит двадцать восьмое февраля.

— А если «Санта-Фе» придет только через неделю? — продолжал смотритель. — Не лучше ли стрелять по мачтам, а не по корпусу?

— Разумеется, друг мой. Если одна из мачт окажется сломанной, я не вижу возможности заменить ее. И тогда шхуна надолго застрянет в глубине залива. Но попасть в мачту труднее, чем в корпус. Нам же нужно, чтоб выстрелы точно поразили цель.

— Да, — согласился Васкес. — Если негодяи соберутся в путь при вечернем отливе, что весьма вероятно, будет уже достаточно темно. Поступайте так, как считаете нужным, Дэвис.

Всё было готово. Теперь Васкесу и его спутнику оставалось только ждать. Они стояли рядом с орудием, готовые выстрелить, едва шхуна появится на траверзе.

Читателям известно, какими оказались результаты стрельбы и почему «Карканте» пришлось вернуться на прежнюю якорную стоянку. Джон Дэвис и Васкес не покидали своего места до тех пор, пока не увидели, как шхуна пошла назад вдоль левого берега.

Теперь из соображений осторожности друзьям следовало найти укрытие на противоположной оконечности острова.

В самом деле, предполагал Васкес, Конгре и несколько его людей могли добраться на шлюпке до мыса Сан-Хуан. Кто знает, не решат ли они отправиться на поиски стрелявших?..

Впрочем, на размышления оставалась целая ночь. Васкес и Дэвис провели ее спокойно.

С наступлением утра решение было принято: покинуть грот и поискать в одной-двух милях новое укрытие со стороны пролива, откуда будет виден любой корабль, идущий с севера. Если покажется «Санта-Фе», они смогут подать сигнал, прибежав на мыс Сан-Хуан. Капитан Лафайате спустит шлюпку и возьмет их на борт. Они расскажут о сложившемся положении, развязка которого близилась к концу: пиратская шхуна либо будет еще стоять в бухточке, либо — что маловероятно — выйдет в океан.

— Господи, помоги, не дай этому случиться! — умоляюще повторяли Дэвис и Васкес.

На рассвете они перенесли провизию, оружие и пледы, проделав по берегу путь длиной примерно в три мили, и после недолгих поисков обнаружили возле подножия утеса пещеру, где можно было укрыться до прибытия сторожевого корабля.

Впрочем, после того как шхуна снимется с якоря, они смогут вернуться в грот.

Весь день Васкес и Дэвис вели наблюдение. Пока продолжался прилив, они не беспокоились, зная, что шхуна не сможет пройти по заливу. Но при смене фазы прилива их охватил страх, как бы ремонт не закончился ночью. Тогда Конгре, разумеется, не станет задерживаться даже на час. Ведь он опасается прибытия «Санта-Фе», о чем так горячо молились Дэвис и Васкес!

Одновременно Васкес с товарищем следили за берегом. Но пираты не появлялись.

Действительно, как нам известно, Конгре решил не отправляться на бесполезные поиски. Ускорить темп работ, закончить ремонт как можно скорее — вот что следовало делать, и это делалось. Как и обещал плотник Варгас, деревянные бруски между шпангоутами были установлены во второй половине дня. На следующий день будут изготовлены и поставлены на место пробки, чтобы «Карканте» могла отправиться в плавание при вечернем отливе. Но также известно, по каким причинам Конгре хотел подождать еще один день и уже затем сняться с якоря.

Итак, Васкес и Дэвис не вскочили по тревоге 1 марта. Но каким долгим показался им этот день!

Вечером, напрасно прождав отплытия шхуны и убедившись, что та не снялась с якоря, они забрались в укрытие, подарившее им отдых, в котором оба так нуждались.

На следующий день они проснулись с рассветом.

Первым делом устремили взор на море. Ни одного корабля на горизонте. «Санта-Фе» не появлялся. Не было видно ни одного столба дыма.

Выйдут ли пираты в открытое море утром? Только что произошла смена фаз прилива. Если шхуна воспользуется этим обстоятельством, то уже через час обогнет мыс Сан-Хуан.

А о повторении вчерашней попытки не стоило даже мечтать. Конгре будет начеку. Шхуна пройдет вне досягаемости, и ядра не долетят до «Карканте».

Понятно, от какого нетерпения и беспокойства сгорали Дэвис и Васкес до окончания прилива. Наконец, около семи часов, пошла волна. Теперь Конгре, чтобы сняться с якоря, оставалось ждать вечернего отлива.

Стояла прекрасная погода. Ветер по-прежнему дул с северо-востока. В океане не было заметно ни следа недавней бури. Солнце пробивалось сквозь легкие облачка, слишком высокие, чтобы их мог достать бриз.

Еще один бесконечно долгий день для Васкеса и Дэвиса. Но, как и накануне, он прошел спокойно. Шайка не покидала бухточки. Представлялось маловероятным, чтобы кто-то из пиратов появился на мысе Сан-Хуан в ближайшее время.

— Из этого ясно, что мерзавцы еще заняты ремонтом.

— Да, они торопятся, — согласился Дэвис. — Но вскоре заделают пробоины… И тогда их ничто не удержит.

— Возможно… Этим вечером… Несмотря на поздний отлив! — добавил Васкес. — Правда, они прекрасно знают бухту! Им не нужен свет. Они пришли на стоянку прошлой ночью. Если сегодня решат отправиться в обратный путь, шхуна будет вне досягаемости.

— Что за невезение! — воскликнул Дэвис. — Ну почему я не выстрелил в мачту!

— Не убивайтесь так, Дэвис, — ответил Васкес. — Мы сделали всё что могли!.. Теперь пусть Господь довершит остальное!

Джон Дэвис надолго задумался. Он ходил по берегу, устремив взгляд на север. Горизонт оставался пустынным. Совершенно пустынным!

Вдруг он резко остановился. Затем вернулся к своему спутнику и сказал:

— Васкес… А если мы проберемся туда и узнаем, как обстоят дела?

— В бухту, Дэвис?

— Да. Мы разведаем, может ли шхуна сняться с якоря.

— И для чего всё это?

— Чтобы знать, Васкес! — воскликнул Дэвис. — Я сгораю от нетерпения… Я хочу знать!

— Успокойтесь, Дэвис…

— Нет! Это сильнее меня!

Действительно, помощник капитана «Сенчури» больше не владел собой.

— Васкес, — продолжил он, — сколько отсюда до маяка?

— Самое большее три-четыре мили, если напрямик через скалы, а если идти по плато до оконечности залива…

— Ладно, Васкес, я иду. Отправлюсь около четырех часов. Часов в шесть поднимусь на утес… Будет еще светло… Меня не увидят… А я… Я все узнаю!

Васкес понимал, что отговаривать Джона Дэвиса бесполезно. Но когда его спутник сказал: «Вы останетесь здесь. И будете наблюдать за морем. Я вернусь вечером… Я пойду один!» — Васкес решительно заявил:

— Мы пойдем вместе, Дэвис.

Решение было принято. В четыре часа, съев несколько сухарей и кусок солонины, Васкес и Дэвис, вооружившись револьверами, отправились в путь.

Узкий овраг помог им взобраться на утес, гребня которого они достигли без особого труда.

Перед ними простиралось обширное засушливое плато, где росло только несколько кустов барбариса. На всем протяжении плато, насколько доставал взгляд, не встречалось ни одного дерева. Несколько стай морских птиц, издавая оглушительные крики, летели на юг.

Что касается направления, ведущего к маяку, то определить его оказалось совсем нетрудно.

— Туда! — сказал Васкес.

Рукой он указал на маяк, возвышающийся на оконечности острова.

— Вперед! — скомандовал Дэвис.

И они пошли быстрым шагом. Если им и нужно было принимать меры предосторожности, то только в окрестностях бухточки.

Через полчаса, запыхавшись, друзья остановились. Однако они не ощущали усталости, даже Васкес, которого увлекал за собой Дэвис, словно держа за руку.

Им оставалось преодолеть еще одну милю. Если бы Конгре или кто-нибудь из его людей стоял на галерее маяка, то мог заметить это и поднять тревогу.

Впрочем, при ясном небе даже с этого расстояния галерея хорошо просматривалась. На ней никого не было. Однако один-два пирата могли находиться в вахтенном помещении и сквозь узкие окна, выходившие на все стороны света, обозревать плато от края до края.

Джон Дэвис и Васкес стали пробираться между скалами, хаотично разбросанными тут и там. Они перебегали от одной скалы к другой, прижимаясь к ним, или ползли, пересекая открытое пространство. Последняя миля существенно замедлила темп их движения.

Было около шести часов, когда храбрецы достигли края утеса, возвышавшегося над бухтой. Пользуясь последними отблесками заходящего солнца, они, добравшись до гребня, заглянули вниз.

Заметить их было невозможно, если только кто-нибудь из пиратов не решил бы взобраться на утес. Они оставались невидимыми даже с высоты маяка, поскольку затаились в расселине.

Шхуна, покачиваясь на волнах, стояла на якоре. Мачты и реи наготове — такелаж находился в прекрасном состоянии, — палуба очищена от груза, который пришлось перенести из трюма на время ремонта. Шлюпка привязана за кормовую уключину. Поскольку шхуна не заваливалась на левый борт, значит, ремонтные работы закончились и обе пробоины были заделаны.

— Всё готово, — прошептал Джон Дэвис, еле сдерживая ярость.

— Они ведь могут сняться с якоря в момент отлива, через два-три часа?..

— А мы ничего не можем сделать… Ничего, — повторял Дэвис.

Действительно, плотник Варгас сдержал слово. От поломок не осталось ни малейшего следа. Пиратам хватило двух дней. Они вернули груз на место и закрепили обшивку. «Карканте» могла сниматься с якоря[155].

Итак, если у Конгре нет веских причин для задержки, команда поднимет якорь около восьми часов, чтобы с отливом отправиться в путь. Через несколько минут после того, как пробьет девять, шхуна обогнет мыс Сан-Хуан, и тогда океан, обеспечивающий свободу, раскинется перед форштевнем «Карканте».

Васкес отчетливо видел в ограде маяка Конгре и Карканте.

Одни пираты еще находились на суше, другие уже поднялись на борт.

Конгре с сообщником беседовали еще четверть часа. Когда разговор закончился и они расстались, Карканте направился к двери подсобного помещения.

— Тихо, — прошептал Васкес. — Он, конечно, хочет подняться на маяк. Совершенно ни к чему, чтобы он нас заметил!

И оба как можно плотнее прижались к скалам.

Карканте, в последний раз поднявшись на галерею маяка, решил, что шхуна отплывет на следующий день утром, когда наступит полная вода, — он хотел понаблюдать за горизонтом и убедиться, что вблизи острова нет ни одного корабля.

Впрочем, ночь обещала быть спокойной. Вечером ветер утих, что было предвестием хорошей погоды.

Едва Карканте поднялся на галерею, как Дэвис и Васкес его увидели. Пират, прижав к глазам подзорную трубу, внимательно осматривал горизонт.

Вдруг Карканте заорал.

— Сторожевик… Сторожевик! — повторял он так громко, что его услышали все.

Конгре и остальные пираты насторожились.

 Глава четырнадцатая СТОРОЖЕВОЙ КОРАБЛЬ «САНТА-ФЕ»


Как описать панику, охватившую театр действий, в который превратился залив? Возглас «Сторожевик… Сторожевик!» раздался, словно гром среди ясного неба, словно смертный приговор, вынесенный отверженным. «Санта-Фе» — это воплощение возмездия, приближавшееся к острову, наказание за многочисленные преступления, от которого никто не мог ускользнуть!

Но не ошибся ли Карканте? Действительно ли судно, приближавшееся к берегу, было сторожевым кораблем аргентинских военно-морских сил? Возможно, оно просто направлялось в пролив Ле-Мер или к мысу Северал, чтобы пройти южнее острова? Неужели корабль шел в залив Эль-Гор?

Как только Конгре услышал крики Карканте, то немедленно ворвался в помещение маяка, стремительно поднялся по лестнице и вбежал на галерею менее чем за две минуты.

— Где корабль?! — воскликнул он.

— Там… На северо-северо-востоке.

— На каком расстоянии?

— В пяти-шести милях.

— Но ведь он не сможет войти в залив до девяти часов?

— Нет.

Конгре взял подзорную трубу и принялся внимательно рассматривать корабль, не произнося ни единого слова.

Не было ни малейших сомнений в том, что это пароход. Даже на таком расстоянии был виден дым, а вскоре появилась возможность разглядеть и корпус.

Ни у Конгре, ни у Карканте не оставалось сомнений в том, что корабль — сторожевик. Десятки раз они видели его во время строительства маяка, когда тот входил в залив или покидал его. К тому же пароход направлялся прямо к острову Эстадос. Если бы капитан намеревался войти в пролив Ле-Мер, то взял бы курс на запад, а не на юго-запад.

— Да, — вымолвил наконец Конгре, — это сторожевой корабль!

— Пусть будет проклят тот, кто задержал нас! — закричал Карканте. — Не будь этих сволочей, мы бы уже плыли по Тихому океану.

— Всё это болтовня, — возразил Конгре. — Нужно решить…

— Что?

— Сниматься с якоря.

— Когда?

— Как только начнется прилив.

— Но тогда сторожевик будет уже на траверзе залива…

— Да… Но он еще не войдет в бухту.

— Почему?

— Потому что не увидит огней маяка в кромешной тьме.

Васкес и Дэвис пришли к такому же заключению, что и предводитель пиратов, и решили не уходить, несмотря на то что их могли заметить с галереи. Разговаривая шепотом, они высказывали те же мысли, что и Конгре. Маяк должен светить, поскольку солнце скрылось за горизонтом. Осмелится ли капитан Лафайате, пусть и хорошо знавший остров, продолжить путь, не увидев лучей прожектора? Не останется ли он на ночь за пределами залива, будучи не в состоянии объяснить себе, почему маяк так и не зажегся? Десятки раз капитан входил в залив Эль-Гор, но всегда днем. Не ориентируясь на спасительный луч, он, конечно, не станет рисковать и не пойдет в окутанный тьмой залив. Впрочем, капитан вполне мог предположить, что на острове произошли какие-то серьезные события, если смотрителей не оказалось на посту.

— Но, — сказал Васкес, — если капитан не увидит землю и будет продолжать идти, надеясь заметить маяк, то не случится ли с ним то же самое, что с «Сенчури», и не разобьется ли корабль о рифы мыса Сан-Хуан?

Дэвис промолчал. Замечание было более чем справедливо. Предположения Васкеса вполне могли сбыться. Конечно, сейчас дул нештормовой ветер и условия складывались иные, чем в ночь гибели «Сенчури», но всё же следовало опасаться возможной катастрофы.

— Бежим на берег! — закричал Васкес. — Через два часа мы доберемся до мыса и постараемся развести костер, чтобы обозначить землю.

— Нет, — вздохнул Джон Дэвис. — Слишком поздно. Вероятно, уже через час «Санта-Фе» покажется у входа в залив.

— Что же делать?

— Ждать! — мрачно ответил Дэвис.

Было семь часов. Над островом сгущались сумерки.

Тем временем пираты спешно готовили «Карканте» к отплытию. Конгре решил сняться с якоря во что бы то ни стало. Хотя он знал, что шхуна не в состоянии обогнать сторожевой корабль, но предполагал, что капитан «Санта-Фе» не рискнет войти в залив и останется крейсировать на взморье до наступления рассвета. Снедаемый беспокойством, Конгре решил немедленно уходить. Если он сделает это с утренним отливом, то рискует встретиться со сторожевым кораблем. Увидев шхуну, выходящую из залива, капитан Лафайате преградит ей путь, отдаст приказ остановиться и примется допрашивать капитана судна. Безусловно, он захочет узнать, почему маяк не горит. Присутствие «Карканте» в заливе покажется ему подозрительным. Когда шхуна остановится, капитан с матросами поднимется на ее борт, прикажет Конгре явиться, проинспектирует команду. А ведь только внешний вид этих людей способен вызвать самые сильные подозрения. Он заставит шхуну следовать за сторожевым кораблем и задержит в бухте до тех пор, пока не получит вразумительного ответа.

Когда же капитан «Санта-Фе» не обнаружит трех смотрителей маяка, то объяснит их исчезновение не чем иным, как злодейским нападением, жертвами которого они стали. И разве не подумает он, что виновниками подобного преступления могут быть люди со шхуны, стремящиеся спастись бегством?

Наконец, могут возникнуть и другие осложнения.

Поскольку пираты заметили появление «Санта-Фе» в океане, было вполне возможно, вернее, очевидно, что корабль заметили и те или тот, кто стрелял накануне по «Карканте», помешав ей выйти из залива. Наверняка эти люди следят за сторожевиком и окажутся здесь, как только он войдет в залив. А если среди них, как можно полагать, находится третий смотритель маяка. Конгре и его сообщникам не уйти от справедливого возмездия.

Конгре продумал все варианты и их возможные последствия. Оставался единственный выход: немедленно, не дожидаясь отлива, сняться с якоря, попытаться преодолеть течение в заливе и, увеличив парусность, при благоприятном северном ветре и под покровом ночи выйти в океан. И тогда перед шхуной раскинутся бескрайние дали. Вполне вероятно, что в тот момент сторожевой корабль будет еще далеко от острова Эстадос и, не видя маяка, не захочет подходить к берегу в темноте. Если потребуется, то из осторожности Конгре, вместо того чтобы направиться в пролив Ле-Мер, обогнет мыс Северал и скроется за южной оконечностью острова. Именно поэтому главарь торопился с отплытием.

Прекрасно понимая, что собирается делать Конгре, Дэвис и Васкес спрашивали себя, как можно помешать осуществлению этого плана. Они в полной мере ощущали свою беспомощность.

Около половины восьмого Карканте созвал людей, еще находившихся на берегу. Как только вся команда оказалась на борту, предводитель приказал поднять шлюпку и выбрать якорь.

С высоты утеса Джон Дэвис и Васкес слышали скрип цепи, накручивавшейся на кабестан.

Через пять минут якорь вышел из воды и был взят на кат. Судно сразу же пришло в движение. Были поставлены все нижние и верхние паруса, так, чтобы не потерять ни единого дуновения ветра. Наконец шхуна покинула бухту и пошла на равном расстоянии от обоих берегов, чтобы лучше ловить ветер.

Но в подобных условиях вести корабль было делом тяжелым. Поскольку вода непрерывно прибывала, шхуна, идя в бакштаг, не справлялась со встречным течением, которое будет сильным еще на протяжении двух часов, и, безусловно, не достигла бы мыса Сан-Хуан раньше полуночи.

Это, впрочем, было не важно. Пока «Санта-Фе» не войдет в залив, Конгре не угрожала опасность встречи со сторожевым кораблем. Даже если придется дожидаться отлива, шхуна, безусловно, выйдет из залива до рассвета.

Команда делала всё, чтобы ускорить ход «Карканте». На мачтах подняли все паруса, включая стаксели[156]. Реальную опасность представлял дрейф, чему никто не мог помешать. Ветер понемногу относил шхуну к правому берегу залива Эль-Гор, плохо знакомому пиратам, а Конгре прекрасно знал, как опасны выступавшие из воды скалы. Через час после отплытия он даже решил, что слишком близко подошел к берегу, и сменил галс, во избежание столкновения с ним.

Осуществить подобный маневр против течения — дело нелегкое, тем более что с наступлением ночи бриз ослабевал.

Чтобы не дать «Карканте» слишком уйти под ветер[157], нужно было срочно менять курс. И команда принялась за работу. Сначала увалили под ветер[158], а потом попытались перекинуть паруса[159], для чего на кормовых парусах шкоты подтянули, а на передних — потравили. Но потерявшей скорость, боровшейся со встречным течением шхуне не удавалось совершить маневр. Она продолжала дрейфовать к правому берегу.

Конгре чувствовал надвигавшуюся опасность. Оставалась единственная возможность, и он ею воспользовался. На воду спустили шлюпку. Шесть человек сели в нее, взяли судно на буксир и, сильно налегая на весла, сумели развернуть его. Примерно четверть часа шхуна шла к левой стороне залива и наконец смогла взять необходимый курс без риска быть выброшенной на рифы.

Однако ветер внезапно стих. Паруса на мачтах провисли. Шлюпка не имела возможности отбуксировать «Карканте» до входа в спасительную бухточку. Необходимо было попытаться удерживать «Карканте» до полной воды или даже бросить якорь и простоять на месте около двух часов. А ведь «Карканте» отошла от бухты только на полторы мили!

После отплытия шхуны Дэвис и Васкес выбрались из укрытия и, свесившись с утеса, следили за движениями судна. Ветер полностью стих. Они поняли, что пиратам придется остановиться и ждать отлива. Но времени им хватало, чтобы к рассвету добраться до выхода из залива. У пиратов еще оставались шансы уйти незамеченными.

— Нет! Мы их задержим! — закричал Дэвис.

— Но как? — спросил Васкес.

— Пошли же… Пошли!

И Джон Дэвис быстро потащил своего спутника к маяку.

По его мнению, «Санта-Фе» должен был крейсировать перед островом, причем на достаточно близком расстоянии, что не представляло ни малейшей опасности при спокойном море. Несомненно, капитан Лафайате, удивленный тем, что маяк не светит, поступит именно так в ожидании рассвета.

Именно так полагал и Конгре. Однако он понимал, что ему очень повезет, если удастся перехитрить сторожевой корабль. Как только отлив увлечет воду залива в океан, «Карканте» и без помощи ветра менее чем за час доберется до мыса Сан-Хуан.

Выйдя из залива, Конгре не собирался удаляться в океан. Шхуна вполне сможет довольствоваться слабым волнением, поднимавшимся даже в самые спокойные ночи, и южным течением[160], чтобы пройти вдоль побережья до самого конца и темной ночью. Как только судно обогнет мыс Северал, расположенный в семи-восьми милях отсюда, оно скроется за скалами, возвышавшимися стеной до мыса Ванкувер. Пиратам нечего будет бояться. Единственная опасность заключалась в том, что шхуну могут увидеть вахтенные «Санта-Фе», если сторожевик будет находиться южнее залива, а не при входе в пролив Ле-Мер. Разумеется, если «Карканте» заметят при выходе из залива, капитан Лафайате не даст шхуне уйти, хотя бы для того, чтобы допросить ее капитана о состоянии маяка, и обязательно догонит, прежде чем судно скроется за вершинами южного побережья.

Было начало десятого. С каким нетерпением Конгре и его сообщники ждали момента, когда начнется отлив. Шхуна по-прежнему уклонялась от волн, став носом к океану. Впрочем, якорная цепь уже провисала. Близилось время подъема якоря. Шлюпку закрепили на борту. Конгре не хотел терять ни минуты.

Вдруг раздались вопли пиратов, хорошо слышные на обоих берегах.

Ночную мглу прорезал длинный луч света. Прожектор маяка ярко горел, освещая залив и океан в окрестностях острова.

— Эти сволочи там! — закричал Карканте.

— На берег! — приказал Конгре.

Действительно, для того чтобы избежать серьезной опасности, у бандитов оставался только один выход: высадиться на берег, оставив на борту шхуны одного-двух человек, добежать до ограды, проникнуть в подсобное помещение, взобраться по лестнице башни, ворваться в комнату вахтенных, избавиться от смотрителя и его спутников, если таковые имелись, и погасить маяк. Если сторожевой корабль только направляется к заливу, то будет вынужден остановиться. Если же он уже в заливе, то попытается выйти обратно в океан, поскольку лишится указателя на пути к маяку.

Конгре приказал спустить шлюпку. В нее вместе с главарем сели Карканте и дюжина разбойников, вооруженных ружьями, револьверами и тесаками. Через какую-то минуту они добрались до берега и бросились к ограде, от которой их отделяло не более полутора миль.

Этот путь занял около четверти часа. Бежали они плотной толпой, не отставая друг от друга. Вся шайка, за исключением двух человек, оставшихся на борту, сгрудилась у подножия маячного уступа.

Да, Джон Дэвис и Васкес находились на маяке. Чтобы добраться до него, друзьям пришлось пересечь плато от скальной гряды, возвышавшейся позади буковой рощицы, до того самого места, куда два месяца тому назад пришел раненый гуанако, замеченный Морисом. Затем они, не скрываясь, пересекли равнину, прекрасно понимая, что никого не встретят, и добрались до ограды. Дэвис хотел только одного: зажечь маяк, чтобы сторожевой корабль смог войти в залив, не дожидаясь рассвета в океане. Он опасался лишь, как бы Конгре не уничтожил линзы и не разбил лампы, выведя из строя прожектор. И тогда шхуна, по всей вероятности, ускользнет. На «Санта-Фе» ее просто не заметят.

Дэвис и Васкес пробежали коридор, толкнули дверь на лестницу, не забыв запереть ее за собой, и поднялись по ступенькам в вахтенное помещение.

Фонарь находился в рабочем состоянии, лампы оказались целыми, заправленными фитилями и маслом в тот день, когда преступники их потушили. Нет, пираты ничего не разбили. Они хотели только вывести из строя маяк на время своего пребывания в заливе Эль-Гор. Разве Конгре мог предвидеть обстоятельства, при которых будет вынужден покидать остров?

И теперь маяк посылал в пространство яркий луч. «Санта-Фе» мог без труда добраться до якорной стоянки.

Вдруг у подножия башни раздался грохот. Пираты ворвались внутрь ограды, собираясь подняться на галерею и погасить огонь. Они все рисковали жизнью, только бы отсрочить прибытие сторожевика в залив. В жилом помещении никого не оказалось. А тех, кто закрылся в вахтенном, не могло быть много. Шайка легко с ними справится. Их убьют, и маяк не пошлет ни единого лучика.

Как известно, дверь, ведущая в коридор, была сделана из железа. Не представлялось возможным взломать с помощью рычага или топора запоры, чтобы проникнуть внутрь. Карканте, попытавшийся это сделать, вскоре понял, что его усилия бесполезны. Тогда он присоединился к пиратам, оставшимся у ограды.

Что делать? Как добраться по внешней стороне башни до прожектора? Если это окажется невозможно, банде придется бежать вглубь острова, чтобы не попасть в руки капитана Лафайате и его команды. Зачем возвращаться на шхуну? Впрочем, время поджимало. Не было никаких сомнений в том, что сторожевой корабль прошел в залив и держит курс на бухту.

Оставался еще один способ взобраться на галерею. Если через несколько минут маяк погаснет, «Санта-Фе» не только не сможет продолжать путь, но будет вынужден дать задний ход, и тогда шхуна попытается скрыться.

— Громоотвод! — воскликнул Конгре.

Действительно, вдоль башни висела металлическая цепь, закрепленная через каждые три фута железными скобами. Поднимаясь по ним, можно было добраться до галереи и, вероятно, застать врасплох тех, кто прятался в вахтенном помещении.

Конгре решил попытаться использовать последний способ, но Карканте и Варгас его опередили. Они оба взобрались на крышу подсобного помещения, ухватились за цепь и начали подниматься друг за другом, предполагая, что их не увидят в темноте.

Наконец пираты вскарабкались на парапет маяка. Теперь им остался последний рывок…

В этот момент раздались револьверные выстрелы.

Оружие Дэвис и Васкес держали наготове.

Карканте и Варгас, раненные в голову, разжали руки и рухнули на крышу подсобного помещения.

Со стороны бухты раздались свистки. Сирена сторожевого корабля посылала в пространство пронзительные сигналы.

Пираты решили спасаться бегством. Через несколько минут «Санта-Фе» окажется на своей прежней стоянке.

Конгре с сообщниками, в панике покинув утес, скрылись в глубине острова.

Через несколько мгновений капитан Лафайате приказал отдать якорь. Вскоре шлюпка смотрителей маяка подошла к кораблю.

Васкес и Дэвис поднялись на борт сторожевика.

  Глава пятнадцатая РАЗВЯЗКА


Сторожевой корабль «Санта-Фе», взяв на борт следующую смену смотрителей маяка острова Эстадос, покинул Буэнос-Айрес 19 февраля. Переход не занял много времени. Дул попутный ветер, а море оставалось спокойным. Страшная буря, длившаяся около недели, ограничилась просторами Магеллании, а севернее Магелланова пролива о ней и не знали. Капитан Лафайате не ощутил ее последствий и прибыл на место назначения с опережением в четыре дня.

Опоздай сторожевик всего на два часа, и пиратская шхуна могла быть далеко в проливе Ле-Мер. Тогда пришлось бы отказаться от любых попыток преследовать шайку Конгре.

Капитан Лафайате той же ночью узнал обо всем случившемся за три месяца в заливе Эль-Гор.

На борт поднялся Васкес, но с ним не было его товарищей Фелипе и Мориса. Никто не знал ни спутника смотрителя, ни его имени.

Капитан Лафайате приказал привести обоих в каюту и сразу же сделал выговор:

— Васкес, вы поздно зажгли маяк!

— Вот уже девять недель как он вообще не светит, — ответил Васкес.

— Девять недель! А где ваши товарищи?

— Фелипе и Морис погибли! Через три недели после отплытия «Санта-Фе» на маяке остался только один смотритель, мой капитан!

И Васкес поведал о событиях, произошедших на острове Эстадос. Пираты под командованием главаря, некоего Конгре, несколько лет назад обосновались в заливе Эль-Гор, заманивая корабли на рифы мыса Сан-Хуан, собирая все ценное и убивая уцелевших. На всем протяжении строительных работ никто не догадывался об их присутствии, поскольку бандиты укрылись на мысе Гомес, в западной оконечности острова. Через три недели после того как сторожевой корабль ушел и смотрители остались одни, в начале января банда Конгре проникла в залив Эль-Гор на шхуне, захваченной у мыса Гомес. Она простояла в бухте всего несколько минут, как на ее борту были убиты Морис и Фелипе. Васкесу удалось избежать смерти только потому, что в тот момент он находился возле окна в вахтенном помещении. Покинув маяк, смотритель укрылся в пещере на мысе Сан-Хуан.

Затем Васкес рассказал, как после крушения «Сенчури» при входе в залив он спас помощника капитана судна и как они оба жили на острове, дожидаясь прихода «Санта-Фе». Они горячо надеялись, что шхуна, отплытие которой задерживалось из-за довольно серьезных поломок, не сможет выйти в море, чтобы добраться до островов Тихого океана, прежде чем в первых днях марта вернется сторожевой корабль. Однако она могла бы покинуть остров, если бы два ядра, посланные Джоном Дэвисом, не пробили корпус и не задержали ее еще на несколько дней.

Вот что вкратце рассказал Васкес, вдаваясь в те подробности, о которых капитан Лафайате непременно хотел знать. Затем он представил помощника капитана «Сенчури».

Капитан пожал руку Дэвису и Васкесу, которые своими решительными действиями задержали пиратов до прибытия «Санта-Фе».

А вот при каких условиях в тот день, за час до захода солнца, сторожевик заметил остров Эстадос.

Утром капитан Лафайате определился[161]. Он был уверен, что находится на широте мыса Дьегос, у юго-восточной оконечности Огненной Земли. В полдень корабль оставил этот мыс на западе. Теперь сторожевику предстояло взять курс на мыс Сан-Хуан. Корабль должен был его увидеть, как только пройдет мимо входа в пролив Ле-Мер.

И в самом деле, в час, когда в этих краях начинают сгущаться сумерки, капитан Лафайате четко разглядел если не все восточное побережье острова, то, по крайней мере, высокие пики, выступавшие на заднем плане. Корабль находился милях в пятнадцати от острова и, безусловно, мог добраться до него часа через два.

Так и случилось. «Санта-Фе» взял курс на мыс Сан-Хуан. Море было спокойным. До корабля едва долетали последние дуновения океанского бриза.

Конечно, до строительства на острове Маяка на краю Света капитан Лафайате ни за что не подошел бы так близко к острову Эстадос ночью и уж тем более не рискнул бы входить в залив Эль-Гор, чтобы добраться до бухты. Но теперь, когда побережье и залив освещались, он счел ненужным дожидаться рассвета.

Сторожевой корабль продолжал идти на запад и к закату солнца находился уже в пяти милях от мыса Сан-Хуан.

Именно тогда «Санта-Фе» заметили Джон Дэвис и Васкес, наблюдавшие за океаном в районе пролива. Вероятно, тогда же с галереи маяка его увидел кто-то из пиратов. И Конгре принял все меры, чтобы поспешно сняться с якоря и выйти в море до прибытия «Санта-Фе» в залив Эль-Гор.

Сторожевой корабль шел малым ходом. Солнце уже скрылось за горизонтом, а маяк всё не зажигался.

Прошел еще час — на острове ни огонька. Капитан Лафайате не мог ошибиться в определении местонахождения. Вскоре перед сторожевиком откроется вход в залив Эль-Гор. Он находился в зоне действия маяка, но заветного луча не было!

На «Санта-Фе» решили, что произошла какая-то поломка. Возможно, во время последней, особо неистовой бури разбился фонарь, пострадали линзы или лампы вышли из строя. Нет, никому в голову даже не приходила мысль, что на смотрителей напали пираты, что двое из них пали под ударами убийц, а третьему пришлось спасаться бегством, чтобы избежать печальной участи!

— Я не знал, что делать, — сказал капитан Лафайате. — Надвигалась ночь. Но рискнуть и войти в залив я не мог. Нам следовало оставаться на взморье до рассвета. Офицеры, матросы, все мы пребывали в полной растерянности и предчувствовали беду. Наконец в самом начале десятого прожектор вспыхнул… Подобное опоздание могло быть вызвано только несчастным случаем. Я приказал поднять в котле давление и взять курс на вход в залив. Час спустя «Санта-Фе» был уже в водах залива. В полутора милях от бухты я заметил стоящую на якоре шхуну, которая казалась покинутой… Я собирался отправить на ее борт нескольких человек, как раздались выстрелы. Стреляли с галереи маяка. Мы поняли, что на смотрителей напали, они защищаются, и, возможно, от команды этой самой шхуны. Через четверть часа «Санта-Фе» встал на якорь.

— Как раз вовремя, мой капитан, — сказал Васкес.

— Чего не произошло бы, — ответил капитан Лафайате, — если бы вы с риском для жизни не зажгли маяк. Шхуна могла уйти. Мы бы не заметили ее при выходе из залива и пираты скрылись бы!

Через минуту об этой истории узнали все, кто находился на борту сторожевика. Команда принялась горячо поздравлять героев.

Ночь прошла спокойно. На следующий день Васкес познакомился с тремя новыми смотрителями, прибывшими на остров на «Санта-Фе».

Само собой разумеется, накануне капитан Лафайате отправил большой отряд матросов на шхуну, поскольку Конгре мог попытаться отбить ее и с отливом выйти в океан.

Теперь для обеспечения безопасности смотрителей перед капитаном Лафайате стояла только одна цель: очистить остров от преступников, которых после гибели Карканте и Варгаса оставалось тринадцать человек, включая охваченного отчаянием главаря.

Конечно, принимая во внимание размеры острова, поиски могли быть долгими и необязательно успешными. Как команда «Санта-Фе» сумеет обследовать столько гротов в прибрежных скалах и пещер в глубине острова? Разумеется, Конгре с сообщниками не вернутся на мыс Гомес, поскольку тайное убежище раскрыто. Впрочем, эту пещеру также следовало осмотреть. Но пройдут недели, даже месяцы, прежде чем будет пойман последний злодей. Капитан Лафайате согласится же покинуть остров только тогда, когда безопасность смотрителей и маяка будет полностью обеспечена уничтожением последнего преступника.

Правда, развязка могла наступить довольно скоро, учитывая положение, в котором окажутся Конгре и его сообщники. У них не осталось никаких съестных припасов — ни в пещере на мысе Гомес, ни на побережье залива Эль-Гор. На рассвете следующего дня капитан Лафайате, ведомый Васкесом и Джоном Дэвисом, лично убедился, что в последней пещере нет ни сухарей, ни солонины, ни каких-либо других консервов. Все запасы пираты перенесли на борт шхуны, которую матросы «Санта-Фе» привели в бухту. В пещере валялись лишь обломки, не представлявшие никакой ценности, постельные принадлежности, одежда и инструменты, которые перенесли в жилое помещение маяка. Даже если бы Конгре смог вернуться ночью, то не нашел бы ничего съестного. У них не было даже оружия, поскольку ружья, револьверы и патроны остались на борту «Карканте». Пираты будут вынуждены питаться только пойманной рыбой. При таких обстоятельствах Конгре с сообщниками либо должны сдаться, либо умереть от голода.

Как бы то ни было, поиски начались незамедлительно. Матросы, разбитые на группы под командованием офицера и боцмана, двинулись в глубь острова и на побережье. Капитан Лафайате лично осмотрел мыс Гомес, где не обнаружил ни единого следа банды.

Прошло несколько дней, но никого из пиратов так и не нашли. Однако утром 6 марта на маяк пришли семь несчастных огнеземельцев, исхудавших, измученных, умирающих от голода. Их привели на борт «Санта-Фе», накормили и посадили под замок, лишив возможности бежать.

На следующий день помощник капитана Рьегаль, осматривавший побережье мыса Ванкувер, обнаружил пять трупов, среди которых Васкес узнал двух чилийцев из банды. По некоторым признакам стало ясно, что они пытались прокормиться рыбой и ракообразными. Но нигде не было видно ни одного кострища. Это значило, что пираты не имели возможности добыть огонь.

Наконец, вечером того же дня, незадолго до заката солнца, на гребне утеса, с той стороны, что возвышалась над бухтой, появился человек.

Он стоял практически на том месте, откуда Джон Дэвис и Васкес наблюдали за отплытием шхуны, после того как увидели в океане сторожевой корабль.

Этим человеком был Конгре.

Васкес, прогуливавшийся в ограде вместе с новыми смотрителями, узнал его и закричал:

— Это он… Смотрите!

Капитан Лафайате и его помощник, осматривавшие побережье, быстро прибежали на зов.

Дэвис и несколько матросов бросились к утесу, остальные, сгрудившись на берегу, разглядывали главаря пиратов.

Зачем он пришел? Почему показался? Собирался ли он сдаться? Ведь он не мог не знать, какая участь его ожидает. Его этапируют в Буэнос-Айрес, и он головой заплатит за разбой и убийства…

Предводитель пиратов продолжал неподвижно стоять на вершине утеса, устремив взгляд в сторону бухты. Около сторожевого корабля он мог видеть шхуну, которую судьба так кстати послала ему на мысе Гомес! Не приди «Санта-Фе» немного раньше срока, кто бы помешал ему скрыться? Через несколько дней шхуна могла добраться до Тихого океана, где Конгре и его сообщники оказались бы недосягаемы для любых преследований и в полной безопасности.

Понятно, что капитан Лафайате хотел взять Конгре живым. Он отдал приказ, и его помощник Рьегаль вместе с полудюжиной матросов выскользнули за ограду, чтобы достичь буковой рощицы, откуда, перебравшись через скалистую гряду, можно было без труда попасть на плато.

Васкес и Дэвис вели этот маленький отряд самой короткой дорогой.

Они не сделали и сотни шагов, спустившись с уступа, как на скале раздался выстрел. Тело, отброшенное в пропасть, упало, разбившись, на скалы.

Это Конгре, вытащив из-за пояса револьвер, приставил его ко лбу…

Негодяй сам вынес себе приговор, и теперь отлив уносил его тело в океан.

Такова была развязка драмы, разыгравшейся на острове Эстадос.

Нет нужды говорить, что начиная с ночи на 3 марта маяк работал без перебоев. Васкес ввел новых смотрителей в курс дела. Теперь из шайки Конгре не осталось в живых ни одного разбойника.

Что касается Джона Дэвиса и Васкеса, то они поднялись на борт сторожевого корабля, отправлявшегося в Буэнос-Айрес. Оттуда Дэвис отправится в Мобил, где, несомненно, благодаря своей энергии, отваге и твердому характеру получит назначение на должность капитана корабля.

Васкес же вернется в родной город, чтобы отдохнуть от суровых испытаний… Но он вернется один. Его бедные товарищи не составят ему компанию…

Девятого марта после полудня «Санта-Фе» был готов к отплытию. Капитан Лафайате оставлял новых смотрителей в полной безопасности. Выходя из залива Эль-Гор, он видел, как море на целых восемь миль от острова Эстадос освещалось лучами прожектора Маяка на краю Света[162].

Жюль Верн БОЛИД 

 Глава первая, в которой мировой судья Джон Прот выполняет одну из самых приятных профессиональных обязанностей, прежде чем вернуться в свой сад


Нет ни малейших причин скрывать от читателей, что город, в котором произошла эта странная история, расположен в Виргинии[163], в Соединенных Штатах Америки. Если читателям так хочется, мы назовем этот город Уэйстоном[164] и добавим, что расположен он в одном из восточных округов на правом берегу Потомака[165]. Однако нам представляется совершенно излишним уточнять местонахождение города, который бесполезно искать на самых подробных картах Соединенных Штатов.

Утром 27 марта того года[166] у жителей Уэйстона, проходивших по Экстер-стрит, вызывал удивление элегантный всадник, неторопливо скакавший взад и вперед по улице и в конце концов остановившийся на площади Конституции, недалеко от центра города.

Всаднику явно было не более тридцати лет. Вся его внешность соответствовала чистейшему типу янки[167], отнюдь не лишенному своеобразного изящества. Выше среднего роста, он отличался пропорциональным крепким телосложением и правильными чертами лица. У него были русые волосы и каштановая бородка. Усов он не носил. Длинный сюртук спускался ему до колен, а сзади фалдами ложился на конский круп. Он гарцевал на лошади столь же ловко, сколь и уверенно. Его манера держаться свидетельствовала о том, что он был человеком не только решительных действий, но и способным поддаться первому порыву. Похоже, ему никогда не приходилось выбирать между желанием и страхом, что присуще не уверенным в себе людям. Прозорливый наблюдатель, конечно, заметил бы, что природное нетерпение довольно плохо скрывалось под маской холодности.

Но какие дела привели всадника в тот день в город, где никто его не знал и даже не мог припомнить, встречался ли с ним когда-либо прежде? Собирался ли он остановиться здесь на какое-то время? Так или иначе, он не походил на человека, ищущего гостиницу. Впрочем, единственная трудность заключалась бы только в выборе. В этом плане Уэйстон можно ставить в пример. Ни в одном другом городе Соединенных Штатов путешественник не встретит лучшего приема, лучшего обслуживания, лучшего стола и большего комфорта за вполне умеренную плату.

Но незнакомец, казалось, не был расположен останавливаться в Уэйстоне. Он, по всей вероятности, не обращал никакого внимания на самые заискивающие улыбки владельцев гостиниц.

Едва всадник появился на площади Конституции, как хозяева и их служащие, стоявшие у дверей гостиниц, принялись обмениваться впечатлениями:

— Как он приехал?

— По Экстер-стрит.

— А откуда?

— Говорят, со стороны предместья Уилкокс.

— Вот уж полчаса, как его лошадь кружит по площади…

— Может, он кого-то ждет?

— Вероятно. И даже проявляет нетерпение…

— Всё время смотрит на Экстер-стрит.

— Возможно, оттуда тот, другой, и приедет.

— А кто этот «другой»… или «другая»?..

— Он, честное слово, недурен собой.

— Тогда свидание?

— Да… Свидание, но не в том смысле, в каком вы полагаете.

— Почему же?

— Да потому, что вот уже три или даже четыре раза, как незнакомец останавливался перед дверью мистера Джона Прота.

— И поскольку мистер Джон Прот — мировой судья Уэйстона…

— Значит, этого малого вызвали к нему по какому-то делу…

— А его противник запаздывает!

— Прекрасно! Судья Прот помирит их в мгновение ока.

— Он ловкий человек.

— И очень славный.

Вполне возможно, это и было подлинной причиной прибытия всадника в Уэйстон. Действительно, всадник несколько раз останавливался перед домом мистера Джона Прота, однако не спешивался. Он смотрел на дверь, на окна, на фасад, на котором читались слова «Мировой судья», смотрел, неподвижно замерев, словно ждал, когда кто-нибудь появится на пороге. Именно там в последний раз служащие гостиниц и видели, как он остановил лошадь, также дрожавшую от нетерпения.

И вдруг дверь распахнулась настежь. На ступеньке небольшого крыльца, ведущего на тротуар, появился человек.

Заметив его, незнакомец приподнял шляпу и спросил:

— Мистер Джон Прот, полагаю?

— Собственной персоной, — ответил мировой судья на приветствие.

— Хочу задать простой вопрос, на который вам требуется лишь ответить «да» или «нет».

— Слушаю вас, мистер…

— Приезжал ли к вам сегодня утром какой-нибудь человек, спрашивавший Сета Стенфорта?

— Нет, насколько мне известно.

— Благодарю вас.

Произнеся последние слова, всадник вновь приподнял шляпу, взял в руки поводья и мелкой рысью направился в сторону Эксгер-стрит.

Отныне — и таковым было общее мнение — не осталось ни малейших сомнений, что у незнакомца имелось дело к мистеру Джону Проту. Из того, как он задал вопрос, явствовало, что незнакомец и был этим самым Сетом Стенфортом и что он первым прибыл на условленную встречу. А поскольку всадник, возможно, подумал, что час встречи истек, то не покинул ли город, чтобы больше никогда сюда не возвращаться?

Поскольку мы находимся в Америке, среди самых отъявленных спорщиков, какие только существуют на этом свете, то не стоит удивляться, что жители немедля принялись биться об заклад по поводу скорого возвращения или окончательного отъезда незнакомца. Служащие гостиниц и любопытствующие, остановившиеся на площади, порой делали ставки в полдоллара и даже в пять-шесть центов, не более. Однако и такие ставки будут непременно уплачены проигравшими и попадут в кошельки выигравших, ведь и те и другие слыли самыми почтенными людьми.

Что касается судьи Джона Прага, то он ограничился тем, что проводил взглядом всадника, направлявшегося в предместье Уилкокс. Сей магистрат был философом, мудрецом, имевшим за плечами не менее пятидесяти лет мудрости и философии. И хотя ему самому было всего лишь пятьдесят лет, значит, он появился на этот свет уже будучи философом и мудрецом. Добавьте ко всему сказанному, что, оставшись холостяком, он вел существование, не омраченное какими-либо заботами. Он родился в Уэйстоне и даже во времена ранней молодости, вероятно, всего несколько раз покидал, а может быть и совсем не покидал, родной город. Жители Уэйстона знали мирового судью как человека нечестолюбивого, а тяжущиеся уважали и любили его. Им всегда руководило чувство справедливости. Он непременно проявлял снисхождение к слабостям, а порой и к ошибкам других. Улаживать переданные на его рассмотрение дела, превращать в друзей врагов, представавших перед его скромным судом, сглаживать острые углы, гасить конфликты, устранять трения, присущие любому, даже самому совершенному общественному устройству, — вот в чем видел он свое предназначение как мирового судьи. И ни один, даже лучший из всех, магистрат не был столь достоин этого звания в самом прямом смысле слова.

Джон Прот был довольно обеспеченным человеком. Обязанности свои он исполнял по желанию, по внутреннему влечению и отнюдь не стремился занять какую-либо должность в высших судебных инстанциях. Ценил покой, как свой, так и чужой. Людей рассматривал как соседей по жизни, спокойствие которых ничто и никогда не должно тревожить. Вставал и ложился он рано. Читал произведения нескольких авторов, любимых в Старом и Новом Свете, и довольствовался благопристойной и честной городской газетой «Уэйстонский вестник», где частные объявления занимали места больше, чем политика. Каждый день Джон Прот совершал по окрестностям прогулку продолжительностью один-два часа, во время которой от приветствий истрепывались шляпы, что вынуждало судью обновлять головной убор каждые три месяца. Не считая этих прогулок, он, за исключением времени, посвященного профессиональным обязанностям, наслаждался жизнью в мирном и уютном домике и выращивал в саду цветы, которые вознаграждали его за нежные заботы, радуя взор яркими красками и источая пленительный аромат.

Портрет и подлинный характер мистера Джона Прота, описанные нами в общих чертах, дают понять, что судья не слишком обеспокоился вопросом, заданным ему незнакомцем. Возможно, если бы незнакомец не обратился к хозяину дома, а принялся расспрашивать его старую служанку Кэт, та захотела бы узнать больше. Она взяла бы в оборот этого Сета Стенфорта, спросила бы, что нужно ответить, если всадник (или всадница) приедет и станет спрашивать о нем. И, разумеется, почтенная Кэт не сочла бы неуместным выяснить, собирается ли незнакомец вновь, утром или после полудня, посетить мирового судью.

Мистер Джон Прот никогда бы не позволил себе проявить подобное любопытство и нескромность, вполне простительные служанке, во-первых, потому что она была старой, а во-вторых — и это главное, — потому что принадлежала к женскому полу. Нет, мистер Джон Прот даже не заметил, что приезд, присутствие, а затем и отъезд незнакомца вызвали определенный интерес у завсегдатаев площади. Закрыв дверь, он отправился в сад, чтобы напоить водой розы, ирисы, герань и резеду, которые росли у него в цветнике.

Зеваки, раздираемые любопытством, однако, не последовали его примеру и не покинули своих наблюдательных постов.

А тем временем всадник доехал до конца Экстер-стрит, откуда открывался вид на западные районы города. Добравшись до предместья Уилкокс, которое эта улица связывает с центром Уэйстона, он остановил лошадь, но так же, как и на площади Конституции, не спешился. С этого места он мог охватить взглядом окрестности на добрую милю и следить за извилистой дорогой, спускавшейся на протяжении трех миль к расположенному на том берегу Потомака поселку Стил, колокольни которого вырисовывались на горизонте. Но напрасно его глаза блуждали по дороге. Они так и не обнаружили там того, что искали. Именно это обстоятельство и вызвало нетерпеливые движения, передавшиеся лошади, которая так резко забила копытами, что хозяину пришлось ее успокаивать.

Прошло десять минут, и всадник потрусил мелкой рысью по Экстер-стрит, в пятый раз направляясь на площадь.

— В конце концов, — повторял он сам себе, глядя на часы, — пока еще никто не опаздывает… Было назначено на семь минут одиннадцатого, а сейчас едва пробило половину десятого. Расстояние, отделяющее Уэйстон от Стила, откуда она должна приехать, равно расстоянию от Уэйстона до Брайела, откуда приехал я, и может быть преодолено за двадцать пять минут. Дорога в отличном состоянии, погода стоит сухая, и, насколько мне известно, мост не снесен наводнением. Следовательно, нет ни трудностей, ни препятствий… При этих условиях, если она не приедет, значит, не приложила столько стараний, сколько я… Впрочем, точность заключается в том, чтобы быть на месте вовремя, а не слишком рано. В действительности неточным оказался я, поскольку опередил ее настолько, насколько не подобает педантичному человеку. Однако, даже если отбросить любое другое чувство, вежливость требовала, чтобы я приехал на встречу первым!

Этот монолог продолжался все то время, пока незнакомец вновь спускался по Экстер-стрит, и окончился, едва копыта лошади начали оставлять следы на щебенке, покрывавшей площадь.

Решительно, те, кто ставил на возвращение незнакомца, выиграли пари. Поэтому, когда он ехал мимо гостиниц, они радостно улыбались ему, а проигравшие приветствовали всадника лишь пожатием плеч.

В этот миг муниципальные часы пробили десять. Незнакомец остановил лошадь, вытащил из кармана часы, насчитал десять ударов и убедился, что его часы идут в полном согласии с муниципальными.

До начала встречи оставалось семь минут.

Сет Стенфорт вернулся к началу улицы. Было видно, что ни он, ни лошадь не могут сохранять спокойствие.

На улице царило оживление. На идущих по ней вверх прохожих Сет Стенфорт не обращал ни малейшего внимания. Он пристально следил за теми, кто спускался, и буквально впивался в них взглядом, едва только они показывались. Улица была довольно длинная, и пешеходу требовалось не менее десяти минут, чтобы ее пройти. Но для быстро едущего экипажа или скачущей рысью лошади хватило бы трех минут, чтобы добраться до площади Конституции.

Однако нашему всаднику не было никакого дела до пешеходов. Он даже не видел их. Если бы сейчас мимо прошел его лучший друг, он просто не заметил бы его. Ожидаемая особа могла прибыть верхом или в экипаже.

Но приедет ли она на встречу? Оставалось всего три минуты — ровно столько, сколько необходимо, чтобы спуститься по Экстер-стрит! Но из-за угла не показывались ни экипаж, ни мотоцикл, ни велосипед, не говоря уже об автомобиле, который, развив скорость восемьдесят километров в час, приехал бы на встречу даже раньше.

Сет Стенфорт в последний раз бросил взгляд на Экстер-стрит. В его глазах будто сверкнул яркий огонь, и можно было бы слышать, как он говорит себе с непоколебимой решимостью:

— Если ее не будет здесь в семь минут одиннадцатого, я на ней не женюсь.

И словно в ответ на подобное заявление вверху улицы послышался топот несущейся галопом лошади. На восхитительном скакуне сидела молодая особа, управлявшая им столь же грациозно, сколь и уверенно. Прохожие расступались перед ней. Можно было не сомневаться, что до самой площади всадница не встретит ни одного препятствия.

Разумеется, Сет Стенфорт узнал ту, которую ждал, но лицо его оставалось бесстрастным. Он не произнес ни одного слова, не сделал ни единого движения. Повернув лошадь, он спокойно поехал к дому судьи.

Этого оказалось достаточно, чтобы вновь заинтриговать любопытных. На сей раз они подошли поближе, но незнакомец по-прежнему не обращал на них ни малейшего внимания.

Через несколько мгновений всадница появилась на площади. Ее взмыленная лошадь остановилась в нескольких шагах от двери.

Незнакомец снял головной убор и произнес:

— Приветствую мисс Аркадию Уокер…[168]

— А я приветствую Сета Стенфорта, — ответила Аркадия Уокер с грациозным поклоном.

Как легко догадаться, наблюдение за этой парой, совершенно не известной жителям Уэйстона, не прекращалось ни на минуту. Зеваки говорили друг другу:

— Если они приехали к судье Проту судиться, хорошо бы, чтобы процесс закончился к обоюдной пользе!

— Все уладится, или мистер Прот вовсе не так ловок, как мы думали!

— А если ни тот, ни другая не связаны брачными узами, уж лучше, чтобы все закончилось свадьбой!

Так зеваки точили лясы, обмениваясь впечатлениями. Но ни Сет Стенфорт, ни мисс Аркадия Уокер, казалось, не замечали, что привлекают к себе излишне много внимания.

В тот самый момент, когда Сет Стенфорт собирался соскочить с лошади и постучать в дверь мирового судьи, дверь неожиданно открылась.

На пороге появился мистер Джон Прот, а позади него на сей раз стояла старая служанка Кэт. Услыхав снаружи шум, а также стук лошадиных копыт, судья оставил сад, а служанка покинула кухню, желая узнать, что такое происходит.

Итак, Сет Стенфорт, оставшись в седле, обратился к магистрату:

— Господин мировой судья?

— Да, сударь.

— Я Сет Стенфорт из Бостона, штат Массачусетс[169].

— Очень рад познакомиться с вами, господин Сет Стенфорт.

— А это мисс Аркадия Уокер из Трентона, штат Нью-Джерси[170].

— Польщен честью оказаться в присутствии мисс Аркадии Уокер.

И мистер Прот, пристально оглядев всадника, перевел взгляд на всадницу.

Мисс Аркадия Уокер была очаровательной особой. Ей исполнилось двадцать четыре года. Глаза — светло-голубые. Волосы — темно-русые. Свежий цвет лица, едва тронутого загаром. Зубы — удивительно белые и ровные. Рост — немного выше среднего. Восхитительная стать. На редкость элегантная, гибкая и ловкая посадка. Девушка в амазонке[171] грациозно подчинялась движениям своей лошади, которая, взяв пример с лошади мистера Сета Стенфорта, нетерпеливо била копытом. Руки, обтянутые перчатками, небрежно перебирали поводья, и знаток признал бы в незнакомке лихую наездницу. Весь ее облик был проникнут той редкой изысканностью, которую вкупе с неким неуловимым свойством, присущим высшему обществу Соединенных Штатов, следовало бы назвать американским аристократизмом, не будь это слово в разладе с демократическими настроениями жителей Нового Света.

У уроженки Нью-Джерси мисс Аркадии Уокер остались только дальние родственники. Свободная в своих действиях, независимая благодаря значительному состоянию, наделенная беспокойным духом, присущим юным американкам, она вела образ жизни, соответствующий ее вкусам. Уже много лет подряд она путешествовала, побывала во многих европейских странах и находилась в курсе всего, что происходило и о чем судачили в Париже, Лондоне, Берлине, Вене или Риме. Свои впечатления от увиденного или услышанного во время своих бесконечных паломничеств мисс Аркадия Уокер могла обсудить с французами, англичанами, немцами и итальянцами на их родном языке. Образование ее отличалось большой основательностью, о чем позаботился в свое время уже отошедший в мир иной опекун. Она обладала и деловой жилкой и распоряжалась своим состоянием с тонким пониманием собственных интересов.

Всё, что сказано о мисс Аркадии Уокер, может быть симметрично (это слово вполне уместно) отнесено к мистеру Сету Стенфорту. Такой же свободный, такой же богатый, так же любивший путешествовать, объездивший целый свет, он почти не жил в Бостоне, своем родном городе. Зимы он проводил в Старом Свете, посещал великие столицы, где и познакомился со своей отчаянной соотечественницей. Летом же возвращался на родину, курорты которой служили местом встреч для семей зажиточных янки. Здесь он вновь встретился с мисс Аркадией Уокер. Одни и те же стремления сблизили двух молодых и отважных существ, которых собравшиеся на площади зеваки, особенно женского пола, считали просто созданными друг для друга. И правда, оба они были жадными до путешествий, оба спешили перенестись туда, где случались политические или военные перипетии, возбуждавшие всеобщий интерес. Не приходится удивляться, что мистер Сет Стенфорт и мисс Аркадия Уокер постепенно пришли к мысли соединить свои судьбы, что ни в коей мере не должно было внести изменения в их привычки. Отныне вместо двух кораблей, плывущих рядом, появится один, если на то можно надеяться, — великолепно построенный, хорошо оснащенный и оборудованный для плавания по вселенским морям.

Нет, вовсе не спорный вопрос и не судебный процесс привели Сета Стенфорта и мисс Аркадию Уокер к мировому судье этого города. Отнюдь! Выполнив все законные формальности, требуемые компетентными властями Массачусетса и Нью-Джерси, они назначили встречу в Уэйстоне в этот самый день (27 марта)[172], ровно в семь минут одиннадцатого, чтобы совершить действие, которое, по мнению людей знающих, является самым важным в человеческой жизни.

После того как мистер Сет Стенфорт и мисс Аркадия Уокер представились мировому судье так, как мы описали выше, мистеру Проту не оставалось ничего другого, как спросить у путешественника и путешественницы, что именно привело их к нему.

— Сет Стенфорт желает стать мужем мисс Аркадии Уокер, — ответил один.

— А мисс Аркадия Уокер желает стать женой Сета Стенфорта, — добавила другая.

Магистрат склонился перед женихом и невестой в поклоне и произнес:

— Я всецело в вашем распоряжении, мистер Стенфорт, и в вашем, мисс Аркадия Уокер.

В свою очередь оба отвесили поклон.

— Когда вам будет угодно провести церемонию бракосочетания? — продолжил мистер Джон Прот.

— Немедленно! Если вы свободны, — заявил Сет Стенфорт.

— Поскольку мы покинем Уэйстон, как только я стану миссис Стенфорт, — добавила мисс Аркадия Уокер.

По некоторой неторопливости в поведении мистера Прота можно было заметить, что он, а вместе с ним и весь город, сожалеет, что не в состоянии надолго удержать у себя эту очаровательную пару, которая удостоила их присутствием.

Он произнес:

— Я полностью в вашем распоряжении.

И отошел на несколько шагов, приглашая войти в дом.

Но в этот момент мистер Сет Стенфорт спросил:

— А разве необходимо, чтобы мисс Аркадия Уокер и я спешивались?

— Вовсе нет, — заявил мистер Прот. — Можно вступать в брак как конным, так и пешим.

Очень трудно встретить более покладистого магистрата, даже в такой своеобразной стране, как Америка!

— У меня к вам только один вопрос, — продолжил мистер Прот. — Выполнили ли вы все необходимые формальности, предписываемые законом?

— Выполнили, — ответил Стенфорт.

И он протянул судье двойное разрешение, составленное в надлежащей и должной форме в канцеляриях Бостона и Трентона после уплаты налогового сбора.

Мистер Прот взял бумаги, водрузил на нос очки в золотой оправе, внимательно прочел документы, составленные в полном соответствии с законом и снабженные официальной печатью, и сказал:

— Ваши документы в порядке, и я готов выдать вам брачное свидетельство.

Не стоит удивляться тому, что любопытные, число которых значительно возросло, толпились вокруг пары, став невольными свидетелями союза, скрепляемого в условиях, способных в любой другой стране показаться немного странными. Впрочем, подобное обстоятельство не только не смущало новобрачных, но и не вызывало у них неудовольствия.

Мистер Прот вернулся на крыльцо и громко, чтобы все могли услышать его слова, сказал:

— Мистер Сет Стенфорт, согласны ли вы взять в жены мисс Аркадию Уокер?

— Да.

— Мисс Аркадия Уокер, согласны ли вы взять в мужья мистера Стенфорта?

— Да.

Магистрат на несколько секунд задумался, а затем серьезно, словно фотограф, собирающийся произнести сакраментальные слова «Спокойно, снимаю!», продолжил:

— Мистер Сет Стенфорт из Бостона и мисс Аркадия Уокер из Трентона, объявляю вас мужем и женой!

Супруги подвинулись ближе друг к другу и взялись за руки, словно скрепляя только что совершившийся акт бракосочетания.

Затем Сет Стенфорт вынул из бумажника купюру достоинством в 500 долларов и протянул ее судье со словами:

— За ваши труды.

Миссис Стенфорт вынула такую же банкноту и произнесла:

— В пользу бедных.

Затем оба, поклонившись судье, который также почтительно склонился перед ними, отпустили поводья. Лошади тут же сорвались с места и стремительно поскакали в сторону предместья Уилкокс.

А мистер Прот проговорил с видом философа, каким и был на самом деле:

— Нет, я положительно прихожу в восторг от того, насколько легко в Америке вступить в брак! Почти настолько же, как и развестись…

 Глава вторая, в которой читатель попадает в дом мистера Дина Форсайта и знакомится с его племянником Фрэнсисом Гордоном и горничной Митс


— Митс… Митс!

— Господин Фрэнсис?

— Куда же подевался дядя Дин?

— Вот уж не знаю, господин Фрэнсис!

— Может, он заболел?

— Нет, насколько мне известно, но если так будет продолжаться, то наверняка заболеет!

Такими вот вопросами и ответами обменивались молодой, двадцатитрехлетний, человек и старая, шестидесятипятилетняя, женщина в столовой дома по Элизабет-стрит в том самом городе Уэйстоне, где только что был заключен самый оригинальный брак на американский манер.

Этот дом по Элизабет-стрит принадлежал мистеру Дину Форсайту. Ему было пятьдесят пять лет, и он выглядел на свои годы. У Дина Форсайта была большая голова, растрепанные волосы, маленькие глазки, прятавшиеся за очками с очень толстыми стеклами, слегка сутулые плечи, мощная шея, дважды охваченная галстуком, который поднимался до самого подбородка. Он носил мятый широкий редингот[173], болтавшийся жилет с никогда не застегивавшимися нижними пуговицами, слишком короткие брюки, едва закрывавшие чересчур широкие туфли, колпак с кисточками, спускавшимися назад на седеющую шевелюру. Его морщинистое лицо было гладко выбрито, а не заканчивалось обычной для обитателей Северной Америки острой бородкой.

Таков был мистер Дин Форсайт, о котором говорили его племянник Фрэнсис Гордон и Митс, старая служанка, утром 3 ноября[174].

Лишившись родителей в раннем возрасте, Фрэнсис Гордон был воспитан мистером Дином Форсайтом, братом своей матери. Хотя ему должно было перейти от дяди некоторое состояние, он не считал это причиной, чтобы предаваться безделью. Точно такого же мнения придерживался и мистер Форсайт. Племянник изучал гуманитарные науки и окончил знаменитый […][175] университет. Затем освоил право и теперь занимался адвокатской практикой в Уэйстоне, где у вдов, сирот и всех нуждающихся не было более решительного защитника. Он досконально знал все приговоры и постановления и без запинок произносил речи мягким, проникновенным голосом. Коллеги по профессии, и молодые и старые, уважали его. И он сумел не нажить себе ни одного врага. Красивый лицом, наделенный от природы прекрасными русыми волосами, выразительными черными красивыми глазами, элегантными манерами, остроумием без малейшей язвительной нотки, любезный без подобострастия, проявлявший достаточно ловкости в различных видах спорта, которыми страстно увлекалось американское провинциальное общество, он просто не мог не войти в избранный круг молодых людей города и не влюбиться в очаровательную Дженни Хадлсон, дочь доктора Хадлсона и его жены, урожденной Флоры Клэриш.

Но пока слишком рано привлекать внимание к этой юной особе. Еще не наступило время, когда она должна выйти на сцену. К тому же приличествует познакомиться с ней, когда она будет находиться в кругу своей семьи. А такой момент уже не за горами. Впрочем, нам следует проявлять последовательность в изложении этой истории, требующей величайшей точности.

Что касается Фрэнсиса Гордона, то добавим, что он обитал в доме на Элизабет-стрит и собирался его покинуть, несомненно, лишь в день бракосочетания с мисс Дженни. Но мы опять оставим мисс Дженни Хадлсон в покое. Скажем только, что добрейшая Митс была наперсницей племянника своего хозяина и баловала его, словно сына, вернее, словно внука, ведь бабушки, как известно, побили все рекорды материнской нежности.

Митс, образцовая служанка, каких теперь и не сыщешь, принадлежала к ушедшей в прошлое породе, соединявшей в себе свойства одновременно собаки и кошки: собаки — поскольку была привязана к хозяину, а кошки — поскольку привязалась к дому. Как нетрудно догадаться, миссис Митс без обиняков говорила с мистером Дином Форсайтом. Если он оказывался неправым, она выкладывала ему все начистоту. Если он не хотел признаваться в своих ошибках, то ему оставалось только одно: уйти из комнаты, вернуться в кабинет и запереть дверь на двойной замок.

Впрочем, мистеру Дину Форсайту не приходилось опасаться, что там он будет пребывать в одиночестве. Он всегда мог рассчитывать на помощь одного довольно важного персонажа, который также старался уклониться от упреков и увещеваний добрейшей Митс.

Тем человеком был Омикрон, которого, безусловно, прозвали бы Омегой, если бы он не был столь маленького роста[176]. Он перестал расти в пятнадцать лет, достигнув к этому возрасту четырех футов шести дюймов[177]. Под своим подлинным именем — Том Уиф — он, как раз в тот момент, когда перестал расти, поступил в дом мистера Дина Форсайта в качестве молодого слуги, а поскольку нынче ему уже перевалило за пятьдесят, то можно сделать вывод, что он находился на службе у дяди Фрэнсиса Гордона в течение тридцати пяти лет.

Впрочем, следует непременно пояснить, в чем заключались его обязанности на протяжении столь долгих лет: он помогал мистеру Дину Форсайту в работе, к которой питал почти такую же страсть, как и его хозяин.

Следовательно, мистер Дин Форсайт работал?

Да. Как любитель. Но, как станет ясно в дальнейшем, с необыкновенным рвением, усиленным неистовством.

Чем же он занимался? Медициной, правом, наукой, литературой, искусством, бизнесом, как многие другие граждане свободной Америки?

Ничего подобного! Вернее, наукой-то наукой, но определенной наукой — астрономией, однако не той, что требует точных расчетов, связанных с положением небесных тел. Нет, он стремился лишь открыть новую планету или новую звезду. Ничто или почти ничто из происходившего на поверхности земного шара, казалось, не вызывало у него интереса. Он обитал в бесконечном пространстве. Но поскольку там он не мог ни позавтракать, ни пообедать, то ему приходилось по меньшей мере дважды в день спускаться на землю. В то самое утро он заставил себя ждать, чем и было обусловлено ворчание добрейшей Митс, ходившей вокруг стола.

— Он так и не придет? — повторяла она.

— А где Омикрон? — спросил Фрэнсис Гордон.

— Он всегда находится только там, где хозяин! — ответила служанка. — Но у меня не хватает ног, — именно так она выразилась, — чтобы взобраться на его насест.

Насест, о котором шла речь, представлял собой не что иное, как башню, верхняя галерея которой возвышалась футов на двадцать над крышей дома. Если называть вещи своими именами, то это была настоящая обсерватория. Внизу галереи находилась круглая комната с четырьмя окнами, обращенными на четыре стороны света. Там вращались опирающиеся на подставки зрительные трубы[178] и довольно мощные телескопы. И если их окуляры были как новенькие, то вовсе не потому, что ими мало пользовались. Скорее, следовало опасаться, как бы мистер Дин Форсайт и Омикрон не испортили себе зрение, пристально вглядываясь в стекла оптических приборов.

Именно в этой комнате они проводили большую часть дня и ночи, правда, сменяя друг друга от захода до восхода солнца. Они смотрели, наблюдали, углублялись в межзвездное пространство. Их не оставляла надежда на какое-нибудь открытие, которому будет присвоено имя Дина Форсайта. Когда небо было ясным, всё шло более или менее хорошо. Но отнюдь не всегда стояла такая погода на 37-й параллели, проходящей через штат Виргиния. Сколько же в их края устремлялось облаков: перистых, кучевых, дождевых![179] Безусловно, намного больше, чем требовалось хозяину и его слуге. Сколько горьких сетований они выслушали друг от друга, сколько угроз послали небесному своду, по которому легкий ветерок предательски гнал клочья пара!

В эти нескончаемые прискорбные часы, когда не было ни малейшей возможности вести наблюдения, астроном-любитель повторял, яростно теребя свою и без того взлохмаченную шевелюру:

— Кто знает, может, в этот самый момент новая звезда появилась в поле зрения моего объектива? Кто знает, не упускаю ли я возможности заметить, как пролетает мимо второй спутник Земли… или спутник, обращающийся вокруг Луны?.. Кто знает, не мчится ли поверх этих проклятых туч какой-нибудь метеор[180], болид[181], астероид[182]?

— Вполне возможно, — отвечал Омикрон. — Вернее, точно, хозяин. Утром, когда небо ненадолго прояснилось… мне почудилось…

— Мне тоже, Омикрон.

— Нам обоим, хозяин, нам обоим…

— Я! Я, конечно, заметил первым! — заявил мистер Дин Форсайт.

— Несомненно, — согласился Омикрон, утвердительно наклонив голову. — Мне показалось, что это был… что это должен был быть…

— Я утверждаю, — твердо сказал Дин Форсайт, — что это был метеор, двигавшийся с северо-востока на юго-запад.

— Да, хозяин, почти в направлении Солнца…

— Это направление кажущееся, Омикрон!

— Безусловно, кажущееся.

— Это произошло в семь часов тридцать семь минут двадцать секунд…

— Двадцать секунд, — повторил Омикрон, — как я сразу же засек по нашим башенным часам…

— И с тех пор он больше не появлялся! — закричал мистер Дин Форсайт, грозя небу кулаком.

— Нет, хозяин, тучи… тучи… тучи, которые наползли с запада — юго-запада. Не знаю, увидим ли мы за целый день хоть маленький кусочек синевы!..

— Это все нарочно подстроено, — ответил Дин Форсайт. — Начинаю думать, что такое случается только со мной!

— И со мной тоже! — прошептал Омикрон, считавший, что его вклад в труды хозяина составляет по меньшей мере половину.

По правде говоря, все жители Уэйстона имели точно такое же право жаловаться на густые тучи, которые придавали городу печальный вид. Сияет солнце или нет — это для всех.

Впрочем, совсем нетрудно представить себе, в какое скверное настроение приходил Дин Форсайт, когда на город спускался туман, один из тех самых туманов, которые не рассеиваются двое суток подряд. Во время облачности еще можно различить какой-нибудь астероид, если он проносится близ поверхности земного шара. Но справиться с густой пеленой тумана, когда человеческие существа и в десяти шагах ничего не видят, не в состоянии даже самые мощные телескопы, самые совершенные зрительные трубы. В Уэйстоне такие туманы были далеко не редкостью, хотя город омывался прозрачными водами Потомака, а не мутными водами Темзы.

Но что же ранним утром того дня, когда небо еще было чистым, заметили или будто бы заметили, хозяин и его слуга? Это был болид удлиненной формы, летевший так стремительно, что они не смогли определить его скорость. Итак, как мы уже говорили, болид перемещался с северо-востока на юго-запад. Но, поскольку расстояние между землей и болидом должно было измеряться изрядным количеством лье, за ним можно было бы следить в течение нескольких часов, припав к окулярам зрительных труб, если бы столь несвоевременный туман не помешал наблюдениям!

И тогда, как из рога изобилия, посыпались неизбежные сожаления, вызванные неудачей. Появится ли вновь этот болид на горизонте Уэйстона? Представится ли возможность определить его параметры — размер, вес и природу? Не обнаружит ли его в другой точке неба какой-нибудь более удачливый астроном? Будет ли Дин Форсайт, не слишком много времени проведший у телескопа, иметь право присвоить открытию свое имя? Не отдадут ли позднее честь этого открытия одному из тех ученых Старого или Нового Света, которые проводят всё время в поисках метеоров между зенитом и горизонтом своих обсерваторий?

И оба прильнули к окнам, выходящим на восток. Они больше не разговаривали. Дин Форсайт шарил взглядом по широкому горизонту, ограниченному с этой стороны причудливым рельефом Серборских холмов, поверх которых свежий ветер гнал сероватые тучи, разорванные в нескольких местах. Омикрон встал на цыпочки, пытаясь увеличить поле зрения, которое ограничивал его низенький рост. Хозяин скрестил руки, упершись сжатыми кулаками в грудь. Слуга скрюченными пальцами стучал по подоконнику. Совсем рядом пролетали птицы, издававшие пронзительные крики. Казалось, они издеваются над хозяином и слугой, которых природа человеческих существ удерживала на поверхности земли!.. Ах! Если бы они могли отправиться вслед за птицами, то в несколько прыжков пересекли бы слой густого тумана и, вероятно, увидели бы астероид[183], продолжавший свой полет среди сверкающих солнечных лучей.

В это мгновение в дверь постучали.

Поглощенные своими мыслями, Дин Форсайт и Омикрон ничего не слышали.

Затем дверь распахнулась, и на пороге появился Фрэнсис Гордон.

Дин Форсайт и Омикрон даже не обернулись.

Племянник подошел к дяде и легонько тронул его за руку.

Казалось, Дина Форсайта вернули с края света. Не земного, а небесного света, куда он мысленно унесся вслед за метеором.

— Что случилось? — спросил он.

— Дядя, завтрак ждет…

— А, — буркнул Дин Форсайт, — он ждет? Ну, что ж… мы тоже… мы ждем…

— Вы ждете? Чего?

— Чтобы вновь появилось солнце, — заявил Омикрон, а хозяин знаком подтвердил его слова.

— Но, дядя, полагаю, вы не приглашали солнце на завтрак, и поэтому можно сесть за стол без него.

Что было возразить на это? Действительно, если сверкающая звезда не появится в течение всего дня, неужели мистер Дин Форсайт соизволит позавтракать в час, когда все порядочные люди обычно ужинают?

— Дядя, — повторил Фрэнсис Гордон, — предупреждаю вас, что Миге потеряла терпение.

Эти слова оказались решающим доводом, вернувшим мистера Дина Форсайта из грез к реальности. Он прекрасно знал, что такое нетерпеливость добрейшей Митс, и даже боялся ее проявлений. Раз уж она отправила к нему гонца, следовало незамедлительно спуститься вниз.

— Который сейчас час? — спросил Дин Форсайт.

— Одиннадцать часов сорок шесть минут, — ответил Фрэнсис Гордон.

В самом деле, часы показывали одиннадцать часов сорок шесть минут, а обычно дядя и племянник усаживались за стол напротив друг друга ровно в одиннадцать часов.

Точно так же, по обыкновению, им прислуживал Омикрон. Но в тот день по жесту хозяина, который слуга понял без труда, он остался в обсерватории, и если бы солнце вышло из-за туч…

Мистер Дин Форсайт и Фрэнсис Гордон вышли на лестницу и спустились на первый этаж.

Митс была там. Она посмотрела хозяину прямо в лицо, но тот опустил голову.

— Омикрон? — спросила она.

— Он занят наверху, — ответил Фрэнсис Гордон. — Мы обойдемся без него.

— Ладно! — сказала Митс.

Они начали завтракать и раскрывали рты лишь для того, чтобы есть, а не разговаривать. Митс, которая обычно охотно болтала, принося блюда и меняя тарелки, на сей раз не разжимала губ. Такое молчание производило гнетущее впечатление, а принужденность смущала. Поэтому Фрэнсис Гордон, желая положить этому конец, сказал:

— Дядя, вы остались довольны тем, как провели утро?

— Да… Нет… — ответил мистер Дин Форсайт. — Состояние неба не благоприятствовало нам…

— Стало быть, вы набрели на какое-нибудь астрономическое открытие?

— Полагаю, да, Фрэнсис… Но до тех пор, пока я не удостоверюсь, проведя новое наблюдение…

— Так вот что, сэр, — довольно сухо произнесла Митс, — гложет вас целую неделю, до такой степени, что вы больше не покидаете свою башню и встаете по ночам? Да!.. Трижды сегодня ночью… Я слышала!

— Да, моя добрейшая Митс…

— А когда вами овладеет чрезмерная усталость, — продолжала почтенная служанка, — когда вы подорвете свое здоровье, когда схватите жесточайшую простуду, когда будете прикованы в течение нескольких недель к кровати, разве звезды придут за вами ухаживать, а доктор пропишет вам принимать их вместо пилюль?

Учитывая оборот, который принял разговор, Дин Форсайт понял, что лучше не отвечать. Решив не обращать внимания на укоры и упреки Митс, так как не хотел еще больше раздражать ее своими возражениями, он продолжал молча есть, машинально поднимая стакан и растерянно ковыряя в тарелке.

Фрэнсис Гордон попытался продолжить разговор, но на самом деле вышло так, словно он разговаривал сам с собой. Казалось, что дядя, по-прежнему мрачный, не слышал племянника. Когда люди не знают, что сказать, они обычно говорят о вчерашней, сегодняшней или завтрашней погоде. Эта поистине неисчерпаемая тема доступна всем. К тому же вопрос состояния атмосферы должен был вызывать у мистера Дина Форсайта особый интерес. И в тот момент, когда из-за скрывшегося солнца в столовой еще больше стемнело, он поднял голову, посмотрел в окно, выронил из ослабевшей руки вилку и закричал:

— Неужели эти проклятые тучи так и не откроют небо? Неужели начнется проливной дождь?

— Честное слово, — заявила Митс, — после трехнедельной засухи это было бы благодатью для земли.

— Земля, земля! — прошипел мистер Дин Форсайт с таким глубоким отвращением, что получил следующий ответ старой служанки:

— Да, земля, сэр. И она стоит неба, с которого вы никогда не хотите спускаться… даже к завтраку.

— Ну, будет, моя добрейшая Митс… — сказал Фрэнсис Гордон, желая ее успокоить.

— Но, — продолжала она тем же тоном, — если дожди не пойдут в конце октября, то когда, я вас спрашиваю, они начнутся?

— Дядя, — сказал племянник, — ведь в самом деле сейчас стоит октябрь[184]. Начало зимы, и с этим приходится считаться! Но зима вовсе не такое уж плохое время года! В сильные холода выдаются сухие деньки при более ясном, чем в летнюю жару, небе… И вы возобновите работу в лучших условиях. Немного терпения, дядя…

— Терпения, Фрэнсис! — возразил мистер Дин Форсайт, и лицо его стало не менее мрачным, чем атмосфера. — Терпения! А если он уйдет так далеко, что его нельзя будет увидеть? А если он больше не покажется на горизонте?

— Он? — вскричала Митс. — Кто «он»?

В этот момент послышался голос Омикрона:

— Хозяин! Хозяин!

— Есть новости?! — воскликнул мистер Дин Форсайт, поспешно отодвигая стул и направляясь к двери.

Яркий луч проник через окно и рассыпал сверкающие искорки по стаканам, бутылкам и сосудам, расставленным на столе.

— Солнце! Солнце! — повторял мистер Дин Форсайт, во весь опор летя вверх по лестнице.

— Ну, вот и умчался! — сказала Митс, присаживаясь на стул. — Как можно?! И ни зима, ни морозы не мешают ему проводить дни и ночи на открытом воздухе! Рискуя подхватить простуду… бронхит… воспаление легких… И все это ради блуждающих звезд!.. Добро еще, если б их можно было взять в руки и собрать коллекцию!..

Так причитала добрейшая Митс, хотя хозяин не мог ее слышать. А если бы и услышал, все слова пропали бы даром.

Задыхаясь от быстрого подъема, мистер Дин Форсайт вошел в обсерваторию. Юго-западный ветер очистил небо и прогнал тучи к востоку. Широкий просвет позволял видеть синеву до самого зенита. Приборы могли без помех обозревать, не позволяя глазу теряться в тумане, свободную от туч часть неба, где и был замечен метеор. Комната буквально утопала в солнечном свете.

— Ну, — спросил мистер Дин Форсайт, — что там?

— Солнце, — ответил Омикрон, — но ненадолго, так как на западе опять появились облака.

— Нельзя терять ни минуты! — воскликнул мистер Дин Форсайт, настраивая зрительную трубу, в то время как его слуга проделывал то же самое с телескопом.

С какой страстью они в течение примерно сорока минут манипулировали приборами! С каким терпением крутили винты, чтобы удержать объективы в надлежащем положении! С каким скрупулезным вниманием ощупывали каждый уголок и закоулок этой части небесной сферы! Именно здесь с таким-то прямым восхождением[185] и таким-то склонением[186] в последний раз и предстал их взору болид. Они были уверены в его координатах.

Ничего… На этом месте ничего не оказалось! Вся открытая часть небосвода, являвшая собой восхитительное поле для прогулок метеора, была пустынна! Ни одной точки, видимой в этом направлении! Ни единого следа, оставленного астероидом!

— Ничего! — выдохнул мистер Дин Форсайт, проводя рукой по глазам, покрасневшим от крови, прилившей к векам.

— Ничего! — словно жалобное эхо, отозвался Омикрон.

Снова спустился туман, и небо опять нахмурилось.

Конец небесному просвету, и на этот раз уже на весь оставшийся день! Скоро тучи соединятся в однородную грязно-серую массу и прольются мелким дождем. К великому сожалению хозяина и слуги, пришлось отказаться от наблюдений.

И тогда Омикрон сказал:

— Но, сударь, уверены ли мы, что видели его?

— Уверены ли мы в этом?! — закричал мистер Дин Форсайт, воздевая руки к небу. И тоном, в котором одновременно сквозили беспокойство и зависть, добавил: — Не хватает только, чтобы он его тоже заметил… этот Сидни Хадлсон![187] 

 Глава третья, где речь идет о докторе Сидни Хадлсоне, его жене, миссис Флоре Хадлсон, мисс Дженни и мисс Лу, их дочерях


— Только бы он, этот Дин Форсайт, не заметил его!

Так говорил себе доктор Сидни Хадлсон.

Да, он был доктором, но не практиковал в Уэйстоне только потому, что предпочитал посвящать все свое время и весь свой талант такому высокому, божественному виду деятельности, как астрономия.

К тому же доктор Хадлсон владел значительным состоянием, частично полученным по наследству, частично взятым в приданое за миссис Хадлсон, урожденной Флорой Клэриш. Помещенные с умом средства обеспечивали будущее не только ему, но и двум его дочерям, Дженни и Лу[188].

Доктору-астроному было сорок семь лет, жене его — сорок, старшей дочери — восемнадцать, младшей — четырнадцать.

Семьи Форсайт и Хадлсон жили в дружбе, но между Сидни Хадлсоном и Дином Форсайтом существовало определенное соперничество. Нельзя сказать, чтобы они оспаривали друг у друга ту или иную планету, ту или иную звезду, ибо небесные светила принадлежат всем, даже тем, кто их не открывал. Однако им довольно часто приходилось вступать в споры по поводу того или иного атмосферного наблюдения.

Существование некой миссис Дин Форсайт могло бы усложнить положение дел и даже вызвать достойные сожаления сцены. Но, как известно, такой дамы в природе просто не было, поскольку тот, кто мог бы на ней жениться, остался холостяком и даже в мыслях не имел ни малейшего желания вступать в брак. Итак, никакой супруги, готовой встать на сторону супруга, не было, а следовательно, имелись все шансы, что ссора между двумя астрономами-любителями могла закончиться скорейшим примирением.

Безусловно, во второй семье существовала миссис Флора Хадлсон. Однако она была чудесной женщиной, чудесной матерью, чудесной хозяйкой, обладавшей от природы миролюбивым характером, не способной отпускать непристойности в чей-либо адрес, не прибегающей на завтрак к клевете, а на обед — к злословию, как это делает столько дам, принадлежащих к самому изысканному обществу Старого и Нового Света. Столь образцовая супруга всеми силами стремилась успокоить мужа, когда он возвращался, пылая гневом, после спора со своим ближайшим другом Форсайтом.

Следует сказать, что миссис Хадлсон находила вполне естественным, что мистер Хадлсон занимается астрономией, что парит в высоких небесных сферах, при условии, что он спускается вниз, когда она просит его спуститься. Впрочем, в отличие от добрейшей Митс, которая пилила своего хозяина, миссис Хадлсон совсем не досаждала мужу. Она терпеливо ждала, если он задерживался к трапезе или не успевал собраться в гости. Никогда не ворчала и даже умудрялась сохранять блюда подогретыми. Не стремилась прервать его думы, если он погружался в себя. Она тоже беспокоилась о его работе и умела обратиться к нему с ободряющим словом, когда он казался взволнованным из-за какого-нибудь открытия и блуждал в бесконечных пространствах, будучи не в состоянии отыскать дорогу домой.

Вот какую жену мы желаем всем мужьям, особенно если они увлекаются астрономией.

Старшая дочь, очаровательная Дженни, обещала пойти по стопам матери и следовать теми же путями существования. Разумеется, Фрэнсису Гордону было суждено превратиться в самого счастливого из мужчин, после того как он женится на Дженни Хадлсон. Не желая унизить американских барышень, позволим себе сказать, что во всей Америке не сыскать более очаровательной, более привлекательной девушки, соединившей в себе самые совершенные человеческие качества. Это была любезная блондинка с голубыми глазами, свежим цветом лица, очаровательными ручками и ножками, прелестного сложения, наделенная не только изяществом, но и скромностью, не только добротой, но и умом. Фрэнсис Гордон ценил ее не меньше, чем она ценила Фрэнсиса Гордона. Впрочем, племянник мистера Дина Форсайта пользовался дружбой и симпатией всей семьи Хадлсон. Подобное обстоятельство незамедлительно привело к предложению руки и сердца, которое было принято другой стороной. Ведь юные будущие новобрачные были просто созданы друг для друга! Дженни, наряду с наследственными достоинствами, должна была принести в семью благополучие. Что касается Фрэнсиса Гордона, то он будет обеспечен дядей, чье состояние в один прекрасный день отойдет ему. Однако оставим в покое перспективы наследования. Речь шла не об уже обеспеченном будущем, а о настоящем, где имелись все условия для счастья.

Итак, Фрэнсис Гордон приходился женихом Дженни Хадлсон, а Дженни Хадлсон была невестой Фрэнсиса Гордона. День бракосочетания предстояло наметить в самое ближайшее время; как предполагалось, сам обряд венчания будет совершен преподобным О’Гартом в соборе Святого Андрея, главной церкви благословенного города Уэйстона.

Можете не сомневаться: церемония бракосочетания соберет толпы народа, поскольку оба семейства пользовались уважением, равным только их респектабельности. Можете также быть уверены, что в тот день самой веселой, самой живой и самой беззаботной будет малышка Лу, подружка на свадьбе любимой старшей сестры. Барышне еще не исполнилось пятнадцати лет, и она имела право быть настолько юной, насколько это возможно. Все баловали, все любили ее. Она была воплощением вечного двигателя, который ученые мужи вряд ли смогут найти где-либо еще, кроме как у подобных созданий. Немного шаловливая, всегда находившая неожиданные ответы, она, нисколько не смущаясь, подсмеивалась над «папиными планетами»! Но ей все прощалось, все сходило с рук. Доктор Хадлсон первым начинал смеяться и наказывал дочь не иначе, как целуя ее в румяные щеки.

В сущности, мистер Хадлсон был славным человеком, хотя столь же упрямым, сколь и обидчивым. За исключением Лу, на безобидные проказы которой он не обращал внимания, все были вынуждены считаться с его увлечениями и привычками. Одержимый исследованием неба, упрямый в том, что касалось доказательств, ревностно оберегавший открытия, которые уже сделал или намеревался сделать в ближайшее время, он расценивал своего друга Дина Форсайта как соперника и порой вступал с ним в нескончаемые споры относительно того или иного метеора. Два охотника, рыскавшие на одном и том же охотничьем угодье и спорившие при поддержке ружейных выстрелов! Сколько раз споры приводили к охлаждению отношений, что могло бы закончиться ссорой, если бы славная миссис Хадлсон не развеивала сгущающиеся тучи! Ей в этом активно помогали обе дочери и Фрэнсис Гордон. Впрочем, когда брак теснее свяжет эти семьи, случайные грозы станут менее опасными и, кто знает, возможно, оба любителя, сплоченные сотрудничеством в серьезном деле, сообща продолжат вести астрономические исследования. И тогда начнут поровну делить дичь, обнаруженную, если не сказать убитую, на широких полях космического пространства.

Следует отметить, что наряду с метеорологией[189] мистер Стэнли Хадлсон[190] занимался статистикой — совершенно особенной, связанной с преступностью статистикой, иные показатели которой подчинялись, согласно мнению самых авторитетных ученых, термометрическим и барометрическим колебаниям. Со всей присущей ему скрупулезностью доктор Хадлсон старался выявить эту зависимость. Составляя графики преступлений, он не пренебрегал ничем, что могло бы позволить ему как можно точнее отразить в них все данные. Он вел регулярную переписку с мистером Линноем, директором метеорологической службы Иллинойса[191], которому поверял сделанные им лично наблюдения. Ему не приходилось вступать в пререкания, поскольку при полном согласии ученого из Чикаго он утверждал, что «рост преступности связан с повышением температуры, если не ежедневной, то ежемесячной, сезонной и годовой». Если верить его наблюдениям, то уровень преступности немного повышался в ясную погоду и немного понижался в туманные дни. Отсутствие жары, особенно в зимние месяцы, и чрезмерные дожди летом, похоже, совпадали с уменьшением численности покушений на собственность и людей. Наконец, этот показатель также падал, если начинал дуть северо-восточный ветер. Более того, представлялось, что три метеорологические кривые сумасшествия, самоубийств и преступлений довольно точно пересекаются при одних и тех же погодных и температурных условиях.

Да, доктор Хадлсон оставался рьяным сторонником этих забавных теорий. Что касается преступности и шансов пасть ее жертвой, то он советовал принимать как можно больше мер предосторожности в «преступные месяцы». И именно поэтому насмешница Лу старательно запирала свою комнатку на замок, когда стояла сильная жара, великая сушь или ветер дул с недоброй стороны.

Дом доктора Хадлсона считался одним из самых уютных: поистине лучшего расположения невозможно было сыскать во всем Уэйстоне. Этот миленький особнячок под номером 27/1 по Моррис-стрит находился как раз посредине улицы, между двором и садом с прекрасными деревьями и зелеными лужайками. Особняк представлял собой двухэтажное здание с семью окнами на фасаде. С левой стороны над высокой кровлей возвышался своеобразный донжон[192] квадратной формы, достигавший в высоту метров тридцати и заканчивавшийся площадкой, обнесенной перилами. В одном из углов стояла мачта, на которой в воскресные и праздничные дни взвивался флаг Соединенных Штатов Америки, украшенный пятьюдесятью одной звездой[193].

Верхняя комната донжона была переделана под обсерваторию. Именно здесь доктор работал со своими приборами, зрительными трубами и телескопами, только в ясные ночи он переносил их на террасу, откуда объективы могли без всяких помех блуждать по небесному своду. Но именно там доктор и подхватывал самую жестокую простуду, пренебрегая советами миссис Хадлсон.

— В конце концов папа заразит свои планеты! — любила повторять мисс Лу. — Этот насморк так легко передается!

Однако доктор не желал ничего слышать и порой не считался даже с морозами в семь-восемь градусов ниже нуля, если небосклон представал во всей своей чистоте. Следует отметить, что из обсерватории дома по Моррис-стрит можно было без труда разглядеть башню на Элизабет-стрит[194]. Между ними не располагалось ни одного здания, ни одно дерево не закрывало их друг от друга своими раскидистыми ветвями. Только полумиля разделяла кварталы, в которых возвышались эти сооружения. Для того чтобы без труда рассмотреть лиц, находившихся в башне или донжоне, не стоило прибегать к мощному телескопу, достаточно было воспользоваться обыкновенным биноклем. Безусловно, Дину Форсайту было не до того, чтобы подглядывать за Стэнли Хадлсоном, а Стэнли Хадлсон не собирался терять время, уставившись на Дина Форсайта. Их взоры были устремлены гораздо выше и не обращались к земным объектам. Но было вполне естественно, что Фрэнсис Гордон стремился увидеть, не стоит ли на площадке Дженни Хадлсон. Очень часто их глаза, прильнувшие к биноклям, вели между собой беседу. Полагаю, что в этом не было ничего зазорного.

Безусловно, было бы проще установить между домами телеграфную или телефонную связь. Провод, протянутый от донжона к башне, сделал бы беседы более приятными. По меньшей мере беседы Фрэнсиса Гордона с Дженни и Дженни с Фрэнсисом Гордоном. И нет никаких сомнений, что малышка Лу подчас вела бы свою партию, превращая дуэт в трио. Однако Дин Форсайт и доктор Хадлсон не испытывали ни малейшего желания обмениваться сообщениями или быть потревоженными во время астрономических наблюдений. Поэтому проводное сообщение так и оставалось в проекте. Возможно, когда жених и невеста станут законными супругами, эта мечта все-таки осуществится… После матримониальной связи появится связь электрическая, призванная еще теснее сплотить оба семейства.

В тот день после полудня Фрэнсис Гордон отправился, как всегда, с визитом к миссис Хадлсон и ее дочерям. Его приняли в гостиной на первом этаже — словно он был, если позволено так выразиться, хозяйским сыном. Пусть он еще не стал мужем Дженни, но Лу хотела, чтобы он уже был ее братом. А то, что эта девочка вбивала себе в голову, прочно там застревало.

Читатель не удивится, узнав, что доктор Хадлсон замуровался в донжоне. Он [заперся] там с четырех часов утра. Опоздав, как и Дин Форсайт, на завтрак, он стремительно бросился обратно на площадку в тот самый момент, когда с южной стороны солнце начало вновь проглядывать из-за туч — опять-таки как мистер Дин Форсайт. Не менее взволнованный, чем тот, он, казалось, и не думал спускаться.

А ведь без него было невозможно решить важный вопрос, вынесенный на всеобщее обсуждение.

— О! — закричала Лу, едва молодой человек переступил порог гостиной. — А вот и господин Фрэнсис! Неизменный господин Фрэнсис! И я задаю себе вопрос: что же такого сделал господин Фрэнсис?.. Поскольку все замечают только его!

Сначала Фрэнсис Гордон пожал руку, которую ему протянула радушно улыбающаяся Дженни, а затем поклонился миссис Хадлсон. Вместо ответа Лу он заставил ее щеки залиться румянцем, запечатлев на них поцелуй.

Все сели. Завязался разговор, который, по правде говоря, был всего лишь продолжением вчерашней беседы. Создавалось впечатление, что присутствующие не расставались с прошедшего дня и что, действительно, влюбленные не покидали друг друга, по крайней мере в мыслях, ни на минуту. Мисс Лу утверждала даже, будто бы «неизменный Фрэнсис» всегда находится в доме, будто бы он только притворяется, что выходит в дверь, ведущую на улицу, но тут же возвращается через дверь, выходящую в сад, будто бы прячется в укромных уголках, чтобы его никто не видел.

В тот день толковали о том же, что и прежде, ожидая дня бракосочетания. Дженни слушала, что говорит Фрэнсис с присущей ему серьезностью, каковая нисколько не лишала его обаяния. Они смотрели друг на друга, мысленно строили на будущее планы, осуществление которых, впрочем, было не за горами. Никто даже не мог и подумать об отсрочке. Разве этот союз не получил благословения обоих семейств? Уже давно Фрэнсис Гордон подыскал миленький домик на Ламбет-стрит, домик со всеми удобствами, с ухоженным, еще зеленым в эту пору садом. Он находился в западном квартале, откуда открывался вид на воды Потомака, не слишком далеко от улицы Моррис. Миссис Хадлсон обещала сходить посмотреть домик на следующий день и, если он понравится будущей нанимательнице, снять его в течение недели. Лу выразила желание сопровождать мать и сестру. Она и мысли не допускала, что кто-нибудь может обойтись без ее советов, и намеревалась сама заняться обустройством дома юной четы… И ей позволили пойти и даже высказать свое мнение.

Вдруг Лу вскочила со стула, подбежала к окну и закричала:

— А где же, где мистер Форсайт? Разве он не должен сегодня прийти?

— Дядя придет к четырем часам, — ответил Фрэнсис Гордон.

— Но его присутствие необходимо для решения этого вопроса, — заметила миссис Хадлсон.

— Он знает и ни за что не пропустит встречу.

— А если пропустит, — заявила Лу, угрожающе подняв кулачок, — ему придется иметь дело со мной, и тогда уж он пожалеет!

— А мистер Хадлсон? — спросил Фрэнсис. — Ведь мы нуждаемся в нем не меньше, чем в моем дяде.

— Папа в донжоне, — ответила Дженни, — и спустится, когда ему доложат.

— Беру это на себя, — сказала Лу. — Я быстро взберусь на третий этаж.

Действительно, присутствие мистера Форсайта и мистера Хадлсона было совершенно необходимо. Разве речь шла не о назначении даты церемонии бракосочетания? Свадьбу следовало отпраздновать как можно скорее, при условии, конечно, что подружка невесты успеет заказать себе платье: длинное платье барышни, а не девочки, которое она рассчитывала впервые надеть в этот день.

На замечание, которое Фрэнсис высказал в шутку: «А если оно не будет готово, это знаменитое платье?..» — властная особа заявила:

— Тогда пусть откладывают свадьбу!

Ответ вызвал столь громкий смех, что мистер Хадлсон должен был, несомненно, услышать его в своем высоком донжоне.

Так протекал разговор, а стрелки часов отсчитывали минуту за минутой. Но мистер Дин Форсайт не появлялся. Лу напрасно высовывалась из окна, откуда ей была видна входная дверь, но мистер Форсайт все не показывался! И даже когда миссис Хадлсон, Дженни, ее сестра и Фрэнсис пересекли двор и вышли на улицу, они не увидели силуэта дяди на углу Моррис-стрит.

Пришлось вернуться в гостиную и вооружиться терпением — оружием, которым совершенно не владела Лу.

— Но ведь дядя твердо обещал, — повторял Фрэнсис Гордон. — Вот уже несколько дней я даже не понимаю, что с ним происходит.

— Надеюсь, мистер Форсайт здоров? — спросила Дженни.

— Да… но чрезмерно занят… уж и не знаю… От него невозможно добиться с утра до вечера и десятка слов! Что ему взбрело в голову?

— Осколок какой-нибудь звезды! — выпалила девочка.

— То же самое случилось и с моим мужем, — сказала миссис Хадлсон. — На этой неделе он мне казался более озабоченным, чем когда-либо. Его невозможно вытащить из обсерватории! Вероятно, там, высоко, в небесной механике происходит нечто из ряда вон выдающееся!

— Честное слово, — ответил Фрэнсис, — я склонен придерживаться того же мнения, судя по поведению дяди! Он больше не выходит, не спит, едва ест… Забыл, во сколько подается еда…

— Как же недовольна добрейшая Митс! — заметила Лу.

— Она в бешенстве, — заявил Фрэнсис, — но это ничего не меняет! Дядя до сих пор боялся упреков старой служанки, а теперь не обращает на них никакого внимания…

— Точно так же, как наш отец, — улыбаясь, сказала Дженни. — Кажется, моя сестра потеряла всякое влияние на него… А ведь всем известно, каким сильным оно было!

— Возможно ли это, мисс? — не меняя тона, спросил Фрэнсис.

— Это более чем правда! — ответила девочка. — Но… Терпение! Терпение! Нужно, чтобы Митс и я хорошенько образумили отца и дядю…

— Да уж… — продолжила Дженни. — Что с ними обоими случилось?

— Наверно, они потеряли какую-нибудь важную планету! — закричала Лу. — А если они не найдут ее до свадьбы…

— Мы, конечно, шутим, — сказала миссис Хадлсон, — хотя мистера Форсайта все еще нет.

— А ведь часы уже пробили половину пятого!.. — добавила Дженни.

— Если дядя не придет через пять минут, — заявил Фрэнсис Гордон, — я побегу…

В это самое мгновение во входную дверь кто-то позвонил.

— Это мистер Форсайт, — уверенно сказала Лу. — Послушайте… Он продолжает звонить. Он даже не замечает, что звонит. Думает совсем о другом!

Что за наблюдательная особа эта малышка Лу!

Разумеется, пришел мистер Форсайт. Когда он переступил порог гостиной, Лу принялась твердить:

— Опоздали! Опоздали! Неужели вы хотите, чтобы я вас отругала?

— Здравствуйте, миссис Хадлсон, — сказал мистер Форсайт, пожимая ей руку. — Здравствуйте, дорогая Дженни! — произнес он, целуя девушку. — Здравствуйте, — закончил он, потрепав девочку по щекам.

Все эти правила приличия он исполнил с рассеянным видом. Действительно, мысли мистера Дина Форсайта витали, как говорится, неизвестно где.

— Дядя, — вступил в разговор Фрэнсис Гордон, — когда вы не пришли в условленный час, я подумал, что вы забыли о нашей встрече.

— Да… Немного… Признаюсь и приношу свои извинения, миссис Хадлсон! К счастью, Митс мне напомнила, причем как следует.

— И правильно сделала! — заявила Лу.

— Не огорчайте меня, маленькая мисс! Серьезные заботы… Я был на пороге одного из самых интереснейших открытий…

— Да неужели? Как и папа, похоже! — заметила Дженни.

— Что?! — закричал мистер Дин Форсайт, вскочив так резко, будто бы пружина выскочила из кресла, на котором он сидел. — Вы говорите, доктор…

— Мы ничего не говорим, дорогой мистер Форсайт, — поспешила ответить миссис Хадлсон, по-прежнему опасавшаяся, и не без оснований, как бы не возникла новая причина для соперничества между ее супругом и дядей Фрэнсиса Гордона, и добавила: — Лу, сходи за папой.

Стремительная, как птичка, девочка бросилась в донжон. И если она не выпорхнула в окно, а побежала по лестнице, то только потому, что не захотела воспользоваться своими крыльями.

Через минуту в гостиную вошел мистер Стэнли Хадлсон. Вид у него был серьезный, глаза уставшие, лицо багровое, что заставляло опасаться, как бы его не хватил удар.

Они с мистером Дином Форсайтом обменялись привычным рукопожатием. Однако — и в этом не приходилось сомневаться — посмотрели они друг на друга с подозрением, искоса, словно испытывая взаимное недоверие.

Впрочем, оба семейства собрались, чтобы назначить день бракосочетания, или, говоря астрономическим языком, день совпадения звезд Фрэнсиса и Дженни. И поэтому разговор шел на эту тему. Разговор, а не дискуссия, поскольку все выражали согласие, чтобы свадьба была сыграна как можно скорее.

Но уделяли ли мистер Дин Форсайт и мистер Хадлсон внимание тому, о чем говорили? Не летели ли их мысли вслед за каким-нибудь астероидом, затерявшимся в пространстве? И не терзался ли каждый из них сомнением, что другой близок к открытию?

Одним словом, они не возражали, чтобы свадьбу назначили через несколько недель. Поскольку дело происходило 3 апреля[195], было решено сыграть ее 31 мая. Казалось, просто невозможно подыскать более подходящий день.

— При одном условии, конечно! — позволила себе заметить Лу.

— При каком? — спросил Фрэнсис.

— Если в тот день ветер будет дуть с северо-востока.

— А почему это так важно, мисс?

— Потому что, как говорит папа, при таких ветрах уровень преступности снижается! И так будет лучше, поскольку вы должны получить благословение на брак!

 Глава четвертая, повествующая о том, как в досье о болидах попали два письма, одно из которых было отправлено в обсерваторию Питтсбурга, а другое — в обсерваторию Цинциннати  


Господину директору обсерватории Питтсбурга, штат Пенсильвания

Уэйстон, 9 апреля

Господин директор!

Имею честь довести до Вашего сведения следующий факт, способный сам по себе заинтересовать астрономическую науку: в ночь со 2 на 3 апреля текущего года я открыл болид, который пересекал северное небесное полушарие, перемещаясь с северо-востока на юго-запад со значительной скоростью. Было 11 часов 37 минут 22 секунды, когда он появился в объективе моей зрительной трубы, и 11 часов 37 минут 49 секунд, когда исчез. С тех пор мне не приходилось видеть его вновь, несмотря на самые тщательные наблюдения. И поэтому я обращаюсь к Вам с просьбой принять к сведению полученную от меня информацию и соответствующим образом распорядиться этим письмом, которое в том случае, если метеор вновь окажется в поле зрения, представит доказательства моего приоритета в столь ценном открытии.

Примите, господин директор, заверения в моем нижайшем почтении. Остаюсь вашим покорнейшим слугой,

     Дин Форсайт

    Элизабет-стрит


Господину директору обсерватории Цинциннати, штат Огайо

Уэйстон, 9 апреля 1901 года

Господин директор!

Ночью 2 апреля между 11 часами 37 минутами 22 секундами и 11 часами 37 минутами 49 секундами мне выпало счастье открыть новый болид, который перемещался с северо-востока на юго-запад по северному небесному полушарию. С тех пор мне так и не удалось вновь проследить за траекторией нового метеора. Но, если он опять появится на нашем горизонте, в чем я не сомневаюсь, мне представляется справедливым, чтобы меня считали автором этого открытия, заслуживающего занять подобающее место в астрономических анналах нашего времени.

Примите, господин директор, мой нижайший поклон и уверения в самых почтительных чувствах.

     Доктор Сидни Хадлсон

    17[196], Моррис-стрит 

 Глава пятая, повествующая о трех неделях ожидания, в течение которых, несмотря на всю рьяную увлеченность наблюдателей, Дину Форсайту и Омикрону, с одной стороны, и доктору Хадлсону — с другой, так и не удалось вновь у видеть болид


Теперь оставалось только ждать ответов на два заказных письма, отправленных с двойными марками и тройными штемпелями в адрес директоров обсерватории Питтсбурга и обсерватории Цинциннати. Возможно, ответ должен был заключаться в простой расписке и уведомлении о соответствующей регистрации полученных писем. Впрочем, заинтересованные лица большего и не требовали. Они хотели заявить о себе на тот случай, если метеор будет замечен другими астрономами — профессионалами или любителями. Что касается мистера Дина Форсайта, то он надеялся увидеть его в ближайшее время. Доктор Хадлсон также питал самые серьезные надежды. Чтобы астероид затерялся в небесных глубинах, так далеко, что стал недоступен земному наблюдению, что он никогда больше не предстанет взору подлунного мира, — нет! — такую гипотезу они отказывались даже допустить. Подчинявшийся логическим законам болид обязательно появится на горизонте Уэйстона. Они заметят его полет и вновь заявят о нем. Они определят его координаты, и он, получив славное имя в честь своего первооткрывателя, будет нанесен на небесные карты.

Однако в тот день, когда метеор появится вновь, вполне может оказаться, что им придется оспаривать право открытия. Что же тогда произойдет? Если бы Фрэнсис Гордон и Дженни Хадлсон хоть на минуту представили себе опасность возникновения подобной ситуации, они бы воскликнули в один голос:

— Боже, сделай так, чтобы наша свадьба состоялась до возвращения этого несчастного болида!

Миссис Хадлсон, Лу, Митс и их друзья от всего сердца присоединились бы к такой просьбе.

Но они ничего не подозревали. И, хотя замечали растущую озабоченность обоих соперников, не могли догадаться о ее причине. Несомненно, это было связано с каким-нибудь астрономическим вопросом… Но с каким именно?

Впрочем, в доме на Моррис-стрит всех, за исключением доктора Хадлсона, мало волновало то, что происходило в глубинах небесного свода. Заботы… Да у кого их нет? Занятия, да… Требовалось разослать уведомления знакомым обоих семейств, принять гостей и их поздравления, нанести ответные визиты и выразить благодарность. А подготовка к свадьбе, составление приглашений на церемонию бракосочетания и торжественный обед, на который должны были собраться около сотни гостей? Гостей, которых предстояло рассадить так, чтобы все остались довольны. А свадебные подарки?!

Короче говоря, семейство Хадлсон отнюдь не бездельничало. По словам малышки Лу, нельзя было терять ни минуты. Она рассуждала так:

— Когда выдают замуж первую дочь, это очень серьезное дело! Не хватает опыта, и приходится прилагать много усилий, чтобы ничего не забыть! Что касается второй дочери, то опыт уже есть! Появляется навык, никто не боится что-либо забыть! Со мной все пройдет как по маслу!

— Да, — ответил ей Фрэнсис Гордон, — да… Как по маслу… А поскольку вам скоро исполняется пятнадцать лет, мисс Лу, то это не замедлит случиться!

— Позаботьтесь лучше о том, чтобы жениться на моей сестре, — громко смеясь, парировала девочка. — Это занятие потребует от вас времени, и не вмешивайтесь не в свои дела!

Как и обещала миссис Хадлсон, она собиралась посмотреть дом на Ламбет-стрит. Доктор же был слишком занят в своей обсерватории и не мог сопровождать ее.

— То, что вы сделаете, миссис Хадлсон, вы сделаете превосходно. Я всецело полагаюсь на вас, — ответил он на ее предложение. — К тому же это касается главным образом Фрэнсиса и Дженни… У меня же нет времени.

— Послушайте, папа, — сказала Лу, — разве вы не собираетесь спуститься с вашего донжона в день свадьбы?

— Разумеется, Лу. Разумеется.

— И появиться в церкви Святого Андрея, ведя свою дочь под руку?

— Разумеется, Лу. Разумеется.

— В черном фраке и белом жилете? В черных брюках и белом галстуке?

— Разумеется, Лу. Разумеется.

— И забыть про ваши планеты, чтобы ответить на приветствие, которое произнесет преподобный О’Гарт?

— Разумеется, Лу. Разумеется. Но ведь до свадьбы еще далеко! А поскольку небо сегодня чистое, что в апреле случается редко, то отправляйтесь без меня.

Миссис Хадлсон, Дженни, Лу и Фрэнсису Гордону пришлось оставить доктора манипулировать своими зрительными трубами и телескопами. Глядя на яркое солнце, им не приходилось сомневаться, что мистер Дин Форсайт предавался в своей башне на Элизабет-стрит аналогичным занятиям. Кто знает, возможно, метеор, впервые замеченный и затерявшийся с тех пор в далеком пространстве, на секунду появится в объективах их приборов?!

Компания вышла из дому после полудня. Они спустились по Моррис-стрит, пересекли площадь Конституции, приветствовав по дороге любезного мирового судью Джона Прота, поднялись по Экстер-стрит, точно так же, как это проделал двумя неделями раньше Сет Стенфорт, ожидавший Аркадию Уокер, добрались до предместья Уилкокс и направились к Ламбет-стрит.

Следует заметить, что по настоятельной просьбе Лу, если не сказать — приказу, Фрэнсис Гордон прихватил с собой хороший театральный бинокль. Поскольку, по словам Фрэнсиса Гордона, из окон будущего дома открывался прекрасный вид, девочка не хотела упустить возможность изучить пейзаж.

Наконец они подошли к дому номер семнадцать по Ламбет-стрит, открыли, потом закрыли за собой дверь и начали осмотр с первого этажа.

Действительно, это был один из самых приятных, спроектированных по последним правилам современного комфорта домов. Он находился в очень хорошем состоянии и не требовал ремонта. Достаточно было его обставить. К тому же мебель уже была заказана у лучшего обивщика Уэйстона. Расположенные в задней части дома рабочий кабинет и столовая выходили в сад, конечно, небольшой, площадью всего в несколько акров[197], но затененный двумя прекрасными грабами, с зелеными лужайками и клумбами, где начинали распускаться первые весенние цветы. Подвал состоял из освещаемых по англосаксонской моде подсобных помещений и кухни.

Второй этаж был под стать первому. Просторные комнаты соединялись между собой центральным коридором. Дженни оставалось только поздравить жениха с тем, что он нашел столь милое жилище, своего рода виллу, и притом очаровательную. Миссис Хадлсон полностью разделяла мнение дочери. Решительно, ей не удалось бы отыскать ничего лучшего во всех кварталах Уэйстона.

Что касается мисс Лу, то она охотно предоставила матери, сестре и Фрэнсису Гордону возможность обсуждать обои и мебель, а сама порхала из угла в угол, словно птичка в клетке. Она буквально лучилась счастьем, и эта вилла вполне пришлась ей по вкусу. Она повторяла это всякий раз, когда на том или другом этаже встречала миссис Хадлсон, Дженни и Фрэнсиса.

Когда же они все вместе оказались в гостиной, она воскликнула:

— А я уже выбрала себе комнату!

— Себе комнату, Лу? — спросил Фрэнсис.

— О! — добавила девочка. — Вам я оставила самую хорошую, откуда видна река. Я же… Я буду дышать воздухом сада.

— И для чего тебе нужна комната? — вступила в разговор миссис Хадлсон.

— Чтобы там жить, мама, когда папа и ты поедете путешествовать.

— Но ты прекрасно знаешь, что твой отец не путешествует, дорогая.

— Если только не в пространстве! — возразила девочка, прочертив рукой воображаемый путь на небе.

— И он никогда никуда не отлучается, Лу.

— Позволим моей сестре делать то, что ей хочется, — сказала Дженни. — Да… У нее будет своя комната в нашем доме. Она будет приходить туда всякий раз, когда надумает! И она будет там жить, если вдруг какие-либо дела заставят отца и тебя, дорогая матушка, уехать из Уэйстона.

Подобная возможность казалась настолько немыслимой, что миссис Хадлсон была не в состоянии даже допустить ее.

— Ну, что же… Вид… Какой красивый вид, должно быть, открывается сверху!

Говоря «сверху», девочка подразумевала верхнюю часть дома, огражденную перилами, начинавшимися от основания крыши. Отсюда взор мог блуждать по всему горизонту вплоть до соседних холмов.

Действительно, у миссис Хадлсон, Дженни и Фрэнсиса были все причины, чтобы последовать за Лу. Квартал Уилкокс был расположен на возвышенности, а это означало, что с самой верхней точки виллы открывалась широчайшая панорама. Можно было подниматься и спускаться по Потомаку и заметить за ним поселок Стил, откуда на встречу с Сетом Стенфортом выехала мисс Аркадия Уокер. Словно на ладони представал весь город с колокольнями церквей, высокими крышами общественных зданий, верхушками [деревьев][198], которые, закругляясь, образовывали зеленые купола. Следовало воочию видеть, как любопытная Лу поворачивала бинокль во всех направлениях, рассматривая квартал за кварталом! Она повторяла:

— Вот площадь Конституции… Вот Моррис-стрит, и я вижу наш дом… вместе с донжоном и флагом, трепещущим на ветру! На площадке кто-то есть…

— Ваш отец, — сказал Фрэнсис.

— Это может быть только он, — заявила миссис Хадлсон.

— Он… Он… Действительно, — подтвердила девочка. — Я его узнала… Он держит в руках зрительную трубу… Увидите, что он и не подумает повернуть ее в эту сторону! Нет!.. Она поднята к небу… Мы не так высоко, папа!.. Сюда!.. Сюда!

И Лу звала, звала, словно доктор Хадлсон мог ее услышать. Впрочем, даже если бы он не находился так далеко, он все равно был слишком занят, чтобы ответить.

И тогда Фрэнсис Гордон сказал:

— Раз вы увидели ваш дом, мисс Лу, может быть, разглядите и дом моего дяди?

— Да, да… — ответила девочка. — Так, сейчас поищу… Я узнаю его по башне… Он должен быть в этой стороне… Подождите… Вот! Сейчас наведу бинокль… Так… Так… Вот он!.. Да… Вот он!

Лу не ошиблась. Это действительно был дом мистера Дина Форсайта.

— Я его вижу! Я его вижу! — торжественно повторяла она, словно сделала какое-либо важное открытие, способное прославить ее маленькую особу.

И помолчав минуту:

— На башне кто-то стоит… — сказала она.

— Дядя, конечно! — ответил Фрэнсис.

— Он не один…

— С ним Омикрон!

— Даже и спрашивать не нужно, чем они занимаются, — заметила миссис Хадлсон.

— Они занимаются тем же самым, что и отец! — ответила Дженни.

По лицу девушки пробежала легкая тень. Она по-прежнему боялась, как бы соперничество между Дином Форсайтом и доктором Хадлсоном не привело к охлаждению отношений между двумя семействами. Выйдя замуж, она сможет более решительно влиять на соперников и сумеет предотвратить разрыв. Фрэнсис поможет ей в этом. Он будет мешать дяде, а она — отцу поссориться при возникновении какой-либо астрономической проблемы, что уже чуть не произошло.

После того как они всё внимательно осмотрели, а Лу в последний раз выразила полнейшее удовлетворение, миссис Хадлсон, обе ее дочери и Фрэнсис Гордон вернулись в дом на Моррис-стрит. Завтра же они подпишут арендный договор с владельцем, займутся меблировкой и будут ждать дня, когда юные супруги переедут в дом жить.

Нет никаких сомнений в том, что благодаря шитью туалетов и обмену визитами вежливости с друзьями и знакомыми сорок пять дней между 10 апреля и 25 мая[199] — днем, на который была назначена свадьба, — пролетят в мгновение ока.

— Вот увидите, что мы не будем готовы! — повторяла нетерпеливая Лу.

И будьте уверены, что это произойдет не по ее вине, так как уж она-то ко всему приложит руку!

Тем временем мистер Дин Форсайт и доктор Хадлсон также не теряли ни минуты, но по совершенно иным причинам. Какую же физическую и моральную усталость вызывали у них наблюдения, продолжавшиеся целыми ясными днями и безмятежными ночами напролет, поиски их болида, который упорно не желал повторить свой полет над горизонтом! Но, может быть, горизонт Уэйстона зажат в слишком узкие рамки?.. Не лучше ли было бы исследовать более значительную часть неба? Если взобраться на какую-нибудь высокую гору, разве не откроется более широкое поле, чтобы следить за перемещением метеора? И для этого вовсе не придется ехать слишком далеко, покидать пределы Северной Америки, обустраиваться в самом сердце Мексики, на высокой вершине Чимборасо![200] Подобные вершины не манили к себе. Однако по какой восхитительной поверхности небосклона могли шарить приборы с высоты в 1500 или 1800 метров над уровнем моря! Ну, что же, разве в соседних с Виргинией штатах, в Джорджии или Алабаме[201], довольно высокие вершины гор Аллегани[202] не могли облегчить поиски наших астрономов?

Не стоит сомневаться в том, что, не будь у них необходимости сосредоточиться на этой теме, мистер Дин Форсайт и доктор Хадлсон наверняка задали бы себе вопрос, не лучше ли им не только найти более широкий горизонт, но и менее облачную атмосферу!

Они с головой ушли в свои заботы. Хотя им благоволила ясная погода, не омраченная туманами, ни от восхода до захода солнца, ни от его захода до восхода метеор так и не был замечен над Уэйстоном.

— Да появится ли он когда-нибудь? — задался вопросом Дин Форсайт, на минуту оторвавшись от окуляра телескопа.

— Появится, — с невозмутимым спокойствием ответил Омикрон.

— Почему мы его не видим?

— Потому что он остается для нас невидимым.

— А если мы его не видим, следовательно, он и для других остается невидимым.

Так рассуждали хозяин и слуга, глядя друг на друга покрасневшими от изнурительного бдения глазами.

Те же слова, которыми они обменивались, произносил, но только в форме монолога, и доктор Хадлсон, приходивший в такое же отчаяние от неудачи.

Они оба получили ответ на свои письма из обсерваторий Питтсбурга и Цинциннати. В ответном письме говорилось, что обсерватории взяли на заметку их сообщения о появлении болида 2 апреля в северной части горизонта Уэйстона. Кроме того, было сделано добавление, что при проведении новых наблюдений заметить этот болид не удалось, однако наблюдения будут продолжены, и, если болид появится, мистеру Дину Форсайту и доктору Хадлсону немедленно об этом сообщат.

Разумеется, обсерватории ответили астрономам-любителям по отдельности, не зная, что каждый из них приписывал честь сделанного открытия себе и претендовал на признание за ним единоличного первенства.

Безусловно, хозяева башни дома на Элизабет-стрит и донжона дома на Моррис-стрит могли бы освободить себя от продолжения столь утомительных поисков. Поставленные в известность обсерватории были лучше оснащены и обладали более мощными и более точными приборами. Несомненно, если метеор не был блуждающей массой, если он подчинялся регулярным воздействиям, если, наконец, вернется в условия, при которых уже был замечен, зрительные трубы и телескопы Питтсбурга и Цинциннати заметят его полет. Не лучше ли мистеру Дину Форсайту и мистеру Стэнли Хадлсону положиться на директоров этих прославленных учреждений?

Нет, конечно нет! Теперь они гораздо активнее, чем прежде, вершили свое дело. А толкало их к этому смутное чувство, что преследуют они одну и ту же цель. Они не делились друг с другом выводами, выдвигали только гипотезы, но беспокойство, как бы один не опередил другого, не оставляло им ни минуты покоя. Ревность снедала их сердца. Как хорошо было бы для отношений между двумя семействами, если бы этот злосчастный болид никогда не показывался им на глаза!

Ведь и в самом деле, существовали веские основания для беспокойства, и беспокойство это лишь росло. Мистер Дин Форсайт и доктор Хадлсон отныне не ступали друг к другу на порог. Раньше не проходило и двух суток, чтобы они не обменялись визитами, а подчас и приглашениями на обед. Теперь же — никаких визитов, никаких приглашений, что, казалось, даже к лучшему, поскольку не приходилось отвечать отказом.

В какую же тягостную ситуацию попали жених и невеста! Тем не менее они встречались, причем каждый день, поскольку в конце концов двери дома на Моррис-стрит оставались для Фрэнсиса Гордона открытыми. Конечно, именно ему, а не Дженни, пристало наносить визиты. Миссис Хадлсон по-прежнему выказывала молодому человеку доверие и дружбу. Однако он чувствовал, что доктор не без видимых усилий терпит его общество. А когда в присутствии мистера Стэнли Хадлсона разговор заходил о мистере Дине Форсайте, доктор бледнел, затем краснел, выдавая таким образом всю испытываемую им неприязнь. Те же самые прискорбные симптомы при похожих обстоятельствах проявлялись и в поведении мистера Форсайта.

Миссис Хадлсон попыталась разузнать причину подобного охлаждения, вернее, даже отвращения, которое питали друг к другу бывшие друзья. Однако все ее попытки потерпели провал. Супруг ограничился тем, что ответил:

— Нет, я никогда не ожидал от Форсайта такой выходки!

Какой выходки? Не было ни малейшей возможности добиться каких-либо объяснений. Даже Лу, избалованное дитя, которому было дозволено всё, ничего не знала. Она предложила нанести визит мистеру Форсайту в его башню. Однако Фрэнсис отговорил ее. По-видимому, она получила бы от его дяди ответ, аналогичный тому, что дал ее отец:

— Нет, я никогда не думал, что Хадлсон способен так себя повести по отношению ко мне!

Следует заметить, что добрейшая Митс, решившая попытать счастья, в ответ услышала довольно резко сказанные слова:

— Не лезьте не в свое дело!

Но в конце концов Омикрон нечаянно проговорился старой служанке, а та сообщила новость Фрэнсису. Оказывается, его хозяин открыл удивительный болид, и есть основания полагать, что то же самое открытие в тот же день и в тот же час сделал доктор Хадлсон.

Так вот в чем крылась причина столь смешного, сколь и отчаянного соперничества! Метеор — вот предмет ссоры двух старых друзей! И к тому же в момент, когда новая связь должна была упрочить их дружбу! Болид, аэролит[203], блуждающая звезда, простой камень, булыжник, если хотите, превратившийся в камень преткновения, о который грозила разбиться свадебная колесница Фрэнсиса и Дженни!

Лу не могла больше сдерживаться и кричала словно мальчишка:

— К черту эти метеоры, а вместе с ними и небесную механику!

Шло время. Апрель уступил место маю. Через 25 дней наступит срок взаимного соглашения… Но чему суждено свершиться до того? Не произойдет ли какой-нибудь несчастный случай? Не последует ли за этим разрыв, который возведет непреодолимое препятствие для планов обоих семейств? До сих пор прискорбное соперничество не выходило за рамки частной жизни. Но если какое-либо непредвиденное событие сделает его достоянием гласности? Если неожиданность столкнет соперников лбами?..

Тем временем приготовления к свадьбе продолжались. Все будет готово к 25 мая, даже красивое платье мисс Лу!

Следует непременно заметить, что первая майская неделя прошла в ужасных атмосферных условиях: дождь, ветер, небо, затянутое низкими тучами, непрерывно сменяющими друг друга. Не было видно ни солнца, которое сейчас описывало довольно крутую дугу над горизонтом, ни луны, практически полной, которая должна была освещать пространство своим светом. И поэтому было совершенно невозможно вести какие-либо астрономические наблюдения.

Однако миссис Хадлсон, Дженни и Фрэнсис Гордон даже не думали жаловаться на погоду. Никогда прежде Лу, ненавидевшая ветер и дождь, не радовалась затянувшемуся ненастью.

— Пусть оно продлится хотя бы до свадьбы, — повторяла она. — Пусть еще три недели не будет видно ни солнца, ни луны, ни даже одной, самой маленькой звезды!

Так разворачивались события, к глубочайшему сожалению двух доморощенных астрономов и к величайшему удовлетворению членов их семейств.

Однако в ночь с 8 на 9 мая погодные условия резко изменились. Северный ветер прогнал все тучи, нависшие над горизонтом, и небо вновь обрело полнейшую безмятежность.

Мистер Дин Форсайт в башне и доктор Хадлсон в донжоне вновь принялись шарить по небосклону над Уэйстоном от горизонта до самого зенита. Промчится ли метеор перед их зрительными трубами? Улыбнется ли им счастье, и кто первым увидит болид?

С уверенностью можно сказать лишь то, что их поведение не изменилось. А поскольку оба пребывали в дурном настроении, то это означало, что их наблюдения оставались бесполезными и конечно же метеор никогда больше не предстанет их взору.

Заметка, появившаяся в газетах от 9 мая, дает полную ясность на сей счет. Вот о чем там говорилось:


В пятницу вечером в 10 часов 47 минут пополудни болид удивительной величины с головокружительной скоростью пересек северную часть небосвода, перемещаясь с северо-востока на юго-запад.


На этот раз его не заметили ни мистер Хадлсон, ни мистер Форсайт. Не важно! Они не сомневались, что речь шла именно о том болиде, о котором они сообщили в две обсерватории.

— Наконец-то! — закричал один.

— Наконец-то! — закричал второй.

Какова же была их радость! Но легко понять, каково было также и их разочарование, когда на следующий день газеты сообщили дополнительную информацию:


По мнению обсерватории Питтсбурга, это был тот самый болид, о котором сообщил 9 апреля мистер Дин Форсайт из Уэйстона, а по мнению обсерватории Цинциннати, речь шла о болиде, о котором ее поставил в известность в тот же день доктор Стэнли Хадлсон из Уэйстона. 

 Глава шестая, содержащая более или менее фантастические рассуждения о метеорах вообще и в частности о болиде, первенство открытия которого оспаривают мистер Форсайт и мистер Хадлсон


Если какой-либо континент и может гордиться одним из составляющих его государств, как отец гордится одним из своих детей, то это, безусловно, Северная Америка. Если Северная Америка и может гордиться одной из своих республик, то речь идет, разумеется, о Соединенных Штатах. Если соединенное государство и может гордиться одним из своих 51 штатов, звезды которых сверкают в углу федеративного флага, то гордится оно, несомненно, Виргинией и ее столицей Ричмондом. Если Виргиния и может гордиться одним из своих городов, омываемых водами Потомака, то только городом Уэйстоном. Если вышеупомянутый Уэйстон и может гордиться одним из своих сыновей, то это связано с громким открытием, которому суждено занять достойное место в астрономических анналах 20-го столетия!

Разумеется, в самом начале все уэйстонские газеты, не говоря уже об изобилующих в США изданиях, выходивших ежедневно, три раза в неделю, каждую неделю, через день и один раз в месяц, поместили восторженные статьи о мистере Дине Форсайте и докторе Хадлсоне. Разве лучи славы, в которых купались эти два знаменитых гражданина, не падали и на сам город? Кто из жителей не ощущал себя причастным к ним? Разве отныне имя Уэйстона не будет неразрывно связано с этим открытием? Разве оно не будет вписано в муниципальные архивы наряду с именами двух астрономов, перед которыми наука останется в неоплатном долгу?

Пусть читатель не удивляется и поверит нам на слово, когда мы скажем ему, что в тот день население шумной и восторженной толпой направилось к домам, расположенным на Моррис-стрит и Элизабет-стрит. Нет нужды говорить, что никто и понятия не имел о соперничестве, разгоревшемся между мистером Форсайтом и мистером Хадлсоном. Для объятой восторженным энтузиазмом толпы они существовали как одно целое. Никто не сомневался, что в подобных обстоятельствах оба астронома действовали сообща. С течением времени их имена станут неразлучными. Пройдут тысячелетия, и, возможно, будущие историки не преминут заявить, что речь идет об одном-единственном человеке…

Но тогда было очевидным лишь то, что при радостных криках толпы мистер Дин Форсайт был вынужден появиться на галерее башни, а мистер Стэнли Хадлсон — на площадке донжона. Отвечая на громогласные крики «ура!», обращенные к ним, каждый в знак признательности отвесил поклон.

Однако проницательный наблюдатель не мог не заметить, что радость их была чем-то омрачена. Над триумфом, словно туча над солнцем, нависла тень. Один из астрономов бросал косые взгляды на башню, второй — на донжон. Каждый из них видел, как соперник отвечает на приветствия уэйстонской толпы. Им помогали в этом зрительные трубы. Кто знает, вероятно, если бы зрительные трубы были заряжены, они бы принялись палить! Взгляды, ставшие средоточием ревности, могли бы превратиться в пули!

Впрочем, Дина Форсайта приветствовали так же горячо, как и доктора Хадлсона. Одни и те же горожане собирались поочередно у обоих домов.

Но какими словами обменивались во время этих шумных оваций Фрэнсис Гордон и служанка Митс, с одной стороны, и миссис Хадлсон, Дженни и Лу — с другой? Предвидели ли они печальные последствия, которые вызовет сообщение, посланное в газеты обсерваториями Питтсбурга и Цинциннати? То, что до сих пор хранилось в тайне, стало явным. Мистер Форсайт и мистер Хадлсон, каждый сам по себе, открыли болид, а учитывая совпадение дат, следовало признать, что речь идет об одном и том же метеоре. И поэтому не приходилось ли ожидать, что каждый из них будет претендовать если не на вознаграждение, то по меньшей мере на честь сделанного открытия, что, в свою очередь, приведет к прискорбному разрыву отношений между двумя семействами?

Очень легко представить и понять чувства, которые испытывали миссис Хадлсон и Дженни, глядя на ликующую толпу, собравшуюся около их дома. Они смотрели на эти проявления радости, укрывшись за шторами, висевшими на окне. И хотя доктор появлялся на площадке донжона, его домашние воздерживались выходить на балкон. С тяжелым сердцем думали они о последствиях заметки, опубликованной в газетах. Если мистер Форсайт и мистер Хадлсон, движимые нелепым чувством зависти, оспаривали метеор, то не встанет ли публика на сторону того или другого астронома-любителя? У каждого из них имелись приверженцы. В разгаре страстей, охвативших город, в гуще волнений, которые, возможно, вспыхнут в недалеком будущем, каким окажется положение обоих семейств, положение будущих супругов, этих Ромео и Джульетты, когда научный спор столкнет между собой Капулетти и Монтекки американского городка?

Что касается Лу, то она пребывала в ярости. Ей хотелось открыть окно и обрушиться с горькими упреками на всех собравшихся. Она жалела, что в ее распоряжении не было пожарного шланга, чтобы окатить толпу и потопить крики «ура!» в потоках холодной воды. Матери и сестре с трудом удавалось усмирять чересчур законное негодование девочки.

Не менее напряженная обстановка царила и на Элизабет-стрит. Фрэнсис Гордон охотно послал бы к черту всех этих восторженных почитателей, которые могли усугубить и без того отчаянное положение. Сначала он намеревался подняться наверх к дяде, однако не сделал этого, опасаясь, что не сумеет скрыть испытываемую горечь, и позволил мистеру Форсайту и Омикрону красоваться на башне.

Подобно тому как миссис Хадлсон приходилось сдерживать нетерпение Лу, Фрэнсис Гордон был вынужден усмирять гнев добрейшей Митс. Митс хотела разогнать толпу. Можно не сомневаться, что инструмент, которым она каждый день ловко орудовала, превратился бы в ее руках в грозное оружие. Впрочем, угостить ударами метлы людей, пришедших вас приветствовать, было бы чересчур жестоко, и племянник вмешался ради интересов дядюшки.

— Но, господин Фрэнсис, — воскликнула старая служанка, — разве эти крикуны не сошли с ума?

— Я склонен полагать, что да, — ответил Фрэнсис Гордон.

— И все из-за какого-то булыжника, гуляющего по небу!

— До чего же вы правильно говорите, добрейшая Митс!

— Еще бы! Вот бы он свалился им на голову и раздавил с полдюжины крикунов! Зачем, я вас спрашиваю, нужны все эти болиды?

— Для того, чтобы рассорить семьи! — заявил Фрэнсис Гордон под раскатистый гром криков «ура!».

Действительно, если открытие, сделанное двумя бывшими друзьями, должно было принести им громкую славу, почему бы не поделить ее? Оба имени оказались бы связаны до скончания веков! Ведь не существовало ни малейшей надежды ни на материальные результаты, ни на щедрое денежное вознаграждение. Это было бы чисто платоническое счастье. Но, когда задето честолюбие, когда вступает в свои права тщеславие, разве можно урезонить упрямцев, коих предки заслуженно прозвали бы мэтром Алибороном?[204]

В конце концов, разве не было почетно увидеть метеор? Разве своим открытием метеор не был обязан случаю и тому обстоятельству, что он пересекал горизонт Уэйстона как раз в тот момент, когда мистер Дин Форсайт и мистер Стэнли Хадлсон припали к окулярам своих приборов?

К тому же разве денно и нощно не проносятся мимо сотни, тысячи таких же болидов, астероидов, блуждающих звезд? И разве другие любители не заметили сверкающий след, протянувшийся в пространстве? Да разве возможно сосчитать эти скопища огненных шаров, чертящих причудливые траектории на темном фоне небесного свода? Шестьсот миллионов — такова, по мнению ученых, численность метеоров, за одну ночь врывающихся в земную атмосферу, то есть 1200 миллионов за сутки! А Ньютон утверждал, что невооруженным глазом можно заметить от 10 до 15 миллионов таких небесных тел. «Итак, чем же кичатся эти два первопроходца, твердя об открытии, перед которым астрономам вовсе незачем снимать шляпы?» — такова была последняя фраза статьи в «Панче»[205], единственной газете Уэйстона, юмористически отражавшей происходящие события и не упустившей возможности проявить остроумие.

Совсем другой подход продемонстрировали ее более серьезные собратья, воспользовавшиеся случаем выставить напоказ осведомленность, почерпнутую из американского издания «Ларусса»[206], и вызвать ревность у признанных профессионалов в самых известных обсерваториях. Так, «Стандард Уэйстон» писала:


Как полагал Кеплер[207], болиды образуются из земных испарений. Однако более правдоподобным кажется, что эти явления представляют собой аэролиты, у которых постоянно находят следы бурного сгорания. Во времена Плутарха[208] их считали минеральными образованиями, устремляющимися к земной поверхности тогда, когда они оказываются вырваны из системы всеобщего вращения. Тщательное изучение их, сравнение с другими минералами показывает: у этих тел идентичный состав, примерно на треть сводящийся к простым веществам; однако соединение этих веществ различно. Их крупинки могут быть такими же мелкими, как металлические опилки, и такими же крупными, как горох или орехи. Они удивительно тверды, а на их разломах видны следы кристаллизации. Встречаются и такие, что образованы из самородного железа, чаще всего смешанного с никелем и никогда не подвергавшегося окислению.


Сведения, которые «Стандард Уэйстон» сообщила читателям, вполне соответствовали действительности. А вот «Дейли Уэйстон», в свою очередь, настаивала, что ученые во все времена обращали помыслы на изучение метеорных камней. Газета писала:


Разве Диоген из Аполлонии[209] не упоминал о звезде, образованной раскаленным камнем размером с мельничный жернов, падение которой подле Эгоспотамов[210] привело в ужас все население Фракии?[211] Если бы подобный болид свалился на колокольню церкви Святого Андрея, он бы разрушил ее до основания. При подобных обстоятельствах будет уместно перечислить камни, которые явились из глубин космического пространства, вошли в зону земного притяжения и были найдены на поверхности нашей планеты. До наступления христианской эры: черный камень, почитавшийся в Галатии[212] как символ Кибелы[213] и перевезенный в Рим; еще один камень, найденный в Эмесе[214], в Сирии, и посвященный культу солнца; священный щит времен царствования Нумы[215]; черный камень, бережно хранящийся в Каабе[216], в Мекке; громовой камень, использованный при изготовлении знаменитого меча Антара[217]. А сколько аэролитов и обстоятельств, сопровождающих их падение, было описано после наступления христианской эры: камень весом 260 фунтов[218], упавший в Энсисхайме[219], что в Эльзасе[220]; камень с металлическим отливом величиной с человеческую голову, упавший на гору Везон в Провансе[221]; камень весом 72 фунта, источавший серный запах и, как говорили, состоявший из железной пены[222], упавший в Ларини[223], в Македонии; камень, упавший в Люсе, близ Шартра[224], в 1768 году, раскаленный до такой степени, что до него нельзя было дотронуться. А разве неуместно будет упомянуть о болиде, который в 1803 году достиг нормандского города Эгля[225] и о котором Гумбольдт[226] рассказывал следующим образом: «После полудня на чистейшем небе показался огромный болид, двигавшийся с юго-востока на северо-запад. Через несколько минут послышался взрыв, продолжавшийся пять-шесть минут и исходивший из небольшого, почти неподвижного черного облачка. За ним последовали еще три-четыре раската и грохот, походивший на мушкетные выстрелы, к которым словно примешивался бой многочисленных барабанов. При каждом взрыве от черного облака отделялась часть составляющих его паров. В этом месте не было замечено никаких светящихся явлений. Более двух тысяч метеорных камней, самый большой из которых весил 17 фунтов, упало на эллиптическую поверхность, протянувшуюся с юго-востока на северо-запад и имеющую в длину 11 километров. Все эти камни дымились и были раскалены, но огонь не извергали. Исследователи заметили, что их было легче разбить через несколько дней после падения, чем спустя более продолжительное время».

А теперь упомянем о явлении, о котором докладывали постоянному секретарю Королевской академии Бельгии: в 1854 году в Харворте[227], Дарлингтоне[228], Дареме[229] и Данди[230] в звездном, но темном небе появился огненный шар, в два раза превышавший размерами Луну, когда он полностью явился взору. Его кроваво-красная масса излучала сверкающие лучи. За ним тянулся длинный светящийся хвост золотого цвета, широкий, компактный и четко выделяющийся на темно-синем небе. Этот вначале прямой хвост затем принял форму восходящей вверх арки. Болид прочертил траекторию с северо-востока на юго-запад, причем столь широкую, что она виднелась от одной крайней точки горизонта до другой. Он сильно вибрировал или, скорее, поворачивался вокруг собственной оси, меняя светло-красный цвет на насыщенный красный. Вскоре болид исчез, однако его исчезновение не сопровождалось взрывом или падением.


К подробностям, приведенным «Дейли Уэйстон», «Морнинг Уэйстон» добавила детали, дополнявшие статью коллеги:


Пусть болид Харворта не взорвался. Но совсем по-иному обстояли дела с болидом, который 14 мая 1864 года появился перед неким наблюдателем из Кастийона (департамент Жиронда, Франция). Хотя болид появился всего лишь на пять секунд, его скорость была такой, что в столь короткий промежуток времени он успел описать дугу в 60 градусов. Из бледно-зеленого он превратился в сверкающе-белый. Между увиденным воочию взрывом и услышанным грохотом прошло три-четыре минуты, а ведь расстояние в 40 километров звук покрывает всего за две минуты. Следовательно, сила взрыва превзошла все самые сильные взрывы, которые только могут случиться на земной поверхности. Что касается размеров болида, вычисленных в соответствии с высотой, то его диаметр оценивался по меньшей мере в 1500 футов. Он должен был лететь со скоростью пять лье в секунду, то есть со скоростью, составляющей две трети скорости Земли, вращающейся вокруг Солнца.


После «Морнинг Уэйстон» наступила очередь «Ивнинг Уэйстон», которая сосредоточила свое внимание на болидах, состоявших практически полностью из железа, то есть на самых многочисленных. Газета напомнила своим читателям, что масса метеорита, найденного на сибирских просторах, составила не менее 700 килограммов. Но что она значила по сравнению с метеоритом, найденным в Бразилии и весящим, по самым скромным оценкам, не менее 6 тысяч килограммов? И отнюдь не следовало забывать о двух других подобных массах, одна из которых, весом 14 тысяч килограммов, была найдена в Олимпии, в Тукумане[231], а другая, весом 19 тысяч килограммов, обнаружена в окрестностях Дурансо[232], в Мексике. Наконец, на юге Азиатского континента, вблизи истоков Желтой реки, находится монолит из самородного железа высотой примерно 40 футов, который монголы прозвали «Скалой Полюса» и который, как утверждают местные жители, упал с неба.

Честное слово, не будет большим преувеличением, если мы скажем, что часть населения Уэйстона, прочитав эту статью, прониклась страхом. Ведь, для того чтобы быть замеченным при известных условиях и на значительном расстоянии, метеор мистера Форсайта и мистера Хадлсона должен был, вне всякого сомнения, превосходить размерами болиды Тукумана, Дурансо и «Скалу Полюса». Кто знает, не превышал ли он своими размерами аэролит Кастийона, диаметр которого, по оценкам, доходил до 1500 футов? Разве можно было представить себе вес подобной железной массы? А если такой метеорит уже однажды появился на горизонте Уэйстона, разве нельзя было предположить, что он туда вновь вернется? А если по какой-либо причине ему вдруг вздумается остановиться в одной из точек траектории, как раз прямо над Уэйстоном, то не окажется ли Уэйстон жертвой неистовой силы, какую даже невозможно себе представить?! И не станет ли это возможностью рассказать несведущим и напомнить забывчивым жителям об ужасном законе падения тел, в соответствии с которым энергия тела описывается формулой: высота и вес, умноженные на квадрат скорости!

Все это привело лишь к тому, что город охватила тревога. Опасный, источающий угрозу болид стал темой всех разговоров в публичных местах, в клубах и в семейном кругу. Преимущественно женская часть общества отныне думала лишь о разрушенных церквах, уничтоженных домах, а если находилось несколько мужчин, пожимавших плечами при упоминании о беде, которую они считали надуманной, то они отнюдь не оказывались в большинстве. Можно сказать, что денно и нощно на площади Конституции, равно как и на других возвышенных местах города, постоянно собирались группы людей. Стояла ли ясная или пасмурная погода, это не мешало ведению наблюдений. Никогда прежде аптекари-оптики не продавали столько биноклей, лорнетов и прочих оптических инструментов! Никогда прежде в небо не устремлялось столько взволнованных глаз жителей Уэйстона. Когда метеор был замечен астрономами Огайо и Цинциннати, то, как говорилось в официальном сообщении, он держал путь над городом, и, будь он видимым или невидимым, опасность грозила ежечасно, если не сказать ежеминутно и даже ежесекундно.

Но, кто-то возразит не без серьезных на то оснований, подобная опасность должна была в равной мере угрожать различным районам, а также городам, поселениям, деревням и хуторам, расположенным вдоль траектории. Безусловно, вне всякого сомнения. Болид должен был обогнуть земной шар за еще не рассчитанное время, и, следовательно, все точки, расположенные под его орбитой, могли стать местом падения. Тем не менее именно Уэйстон удерживал рекорд по глубочайшему беспокойству, если нам будет позволено употребить сей современный термин. Однако он с удовольствием уступил бы этот рекорд любому другому городу… особенно городу Старого Света. Но если этот страх, сначала весьма смутный, и охватил Уэйстон, то потому только, что болид был впервые замечен именно над его горизонтом. Итак, не вызывало сомнения лишь то, что некоторые точки траектории располагались над Уэйстоном. Общее впечатление могло быть сформулировано следующим образом: это было впечатление жителей осажденного города, которые ожидали бомбардировку с часа на час и понимали, что одна из бомб разрушит их дом. Да притом какая бомба!

Но кто бы мог подумать: при сложившихся обстоятельствах одна газета все же отыскала предмет для иронии. Да, у нее нашлись читатели, хотя она постоянно смеялась над ними! Конечно, «Панч» стремилась усилить своими насмешками страхи населения, вызванные опасностью страхи, ответственными за которые она пыталась сделать мистера Дина Форсайта и доктора Хадлсона. Газета вопрошала:


Во что вмешались эти любители? Зачем надобно им было шарить в пространстве своими зрительными трубами и телескопами? Разве не могли они оставить в покое небесный свод и не дразнить звезды? Разве не достаточно, разве не слишком много ученых, которые вмешиваются в то, что их совершенно не касается, беззастенчиво вторгаясь в межзвездное пространство? Небесные тела не любят, когда их так бесцеремонно разглядывают, а что касается секретов звезд, то людям не пристало раскрывать их, чтобы затем разглашать по всему белу свету! Да! Над нашим городом нависла угроза! Отныне никто не может чувствовать себя в безопасности! Страхуются от пожаров, града, циклонов… Но попробуйте застраховаться от падения болида. Болида, вероятно, в десять раз превышающего своими размерами крепость Уэйстона! Мало того, что он, падая, взорвется, что часто случается с подобными телами, так его обломки погребут под собой весь город и, возможно, вызовут пожар, если окажутся раскалены. Наш дражайший город, вне всякого сомнения, будет разрушен! Так почему же мистер Форсайт и мистер Хадлсон, вместо того чтобы спокойно сидеть на первом этаже своих домов, выслеживали пролетающие мимо метеоры? Именно они спровоцировали их своей настойчивостью, привлекли сюда своими ухищрениями! Если Уэйстон будет разрушен, если будет раздавлен или сожжен этим болидом, то по их вине, и поэтому спрашивать следует только с них. И мы вопрошаем всех беспристрастных читателей, а если таковые имеются, то это, разумеется, те, кто подписался на «Уэйстон панч»: для чего нужны астрономы, астрологи, метеорологи? Разве когда-нибудь результаты их трудов приносили благо жителям подлунного мира? Так напомним же высшую истину, высказанную одним гениальным французом, знаменитым Брийя-Савареном[233]: «Открытие нового блюда может осчастливить человечество больше, нежели открытие новой звезды». 

 Глава седьмая, из которой читатели узнают, насколько была огорчена миссис Хадлсон отношением доктора к мистеру Дину Форсайту, и услышат, как добрейшая Митс отчаянно бранит своего хозяина


Что же отвечали мистер Дин Форсайт и доктор Хадлсон на шутки «Уэйстон панч»? Ровным счетом ничего. Возможно даже, что они вовсе не читали статьи сей непочтительной газеты. Впрочем, такую статью правильнее всего было просто не принимать всерьез.

Ведь, в конце концов, подобные насмешки, пусть даже более или менее остроумные, доставляли мало приятного лицам, против которых были направлены. Хотя в данном случае эти лица и оставались в неведении, но их родственники и друзья не могли не знать о статье, что конечно же их расстраивало. Добрейшая Митс пребывала в ярости. Осмелиться обвинить ее хозяина в том, что он призвал к себе болид, угрожавший общественной безопасности!.. Послушать старую служанку, так мистер Дин Форсайт должен был возбудить судебный процесс против автора статьи. И уж тогда-то мировой судья, мистер Джон Прот, сумел бы приговорить клеветника к значительной сумме, уплачиваемой в возмещение убытков. Не говоря уже о тюремном заключении, которого были вполне достойны авторы столь злостных наветов! Понадобилось ни больше ни меньше как вмешательство Фрэнсиса Гордона, чтобы успокоить старую служанку. Что же касается малышки Лу, то она видела дело с положительной стороны. Довольно часто все слышали, как она заливисто смеялась, повторяя:

— Ну конечно же! Газета права! Ну зачем мистеру Форсайту и папе понадобилось открывать этот проклятый булыжник, бороздящий пространство? Не вмешайся они, всё прошло бы незамеченным, как и множество других вещей, не наделавших столько зла!

И это зло, вернее, несчастье, о котором думала девочка, было не чем иным, как соперничеством, возникшим между дядей Фрэнсиса и отцом Дженни. Это были последствия подобного соперничества, причем непосредственно накануне заключения союза, который должен был сделать еще крепче узы, объединяющие оба семейства.

Можно смело утверждать, что они нисколько не волновались, нисколько не беспокоились о столь маловероятном падении болида на Уэйстон. Этому городу угрожала не бoльшая опасность, нежели тем, что располагались под траекторией, описываемой метеором[234] при его движении вокруг земного шара. То, что он мог однажды упасть, представлялось возможным, но отнюдь не неизбежным. Почему бы ему не сохранить навсегда положение спутника, подчинявшегося, как некая другая Луна, законам земного притяжения? Нет! Уэйстонцам не оставалось ничего другого, как смеяться над шутливыми предсказаниями «Панча». И они смеялись, не имея, в отличие от семейств Форсайт и Хадлсон, серьезных причин для огорчения.

То, что должно было случиться, случилось. Пока мистер Дин Форсайт и доктор Хадлсон лишь смутно подозревали друг друга, пока не существовало доказательств, что они двигались по одной и той же дороге, гром не грянул. Конечно, их отношения стали более прохладными. Ну и пусть! Они избегали встречаться, но невелика беда! Но теперь, после публикации писем, пришедших из двух обсерваторий, было во всеуслышание заявлено, что честь открытия одного и того же метеора принадлежит двум наблюдателям из Уэйстона. Что же теперь они собирались делать? Будет ли каждый из них отстаивать первенство открытия на страницах газет, а возможно, и в компетентном судебном органе? Возникнут ли по этому поводу ожесточенные споры? Не следовало ли опасаться, что «Панч» своими фантастическими статьями и бесстыдством газеты-шутника довела честолюбие обоих соперников до крайности, подлила масла в огонь, даже не масла, а нефти, поскольку дело происходило в Америке, где находятся неисчерпаемые источники этой минеральной жидкости[235]? Несомненно, вскоре к россказням репортеров присоединятся карикатуры, и отношения между донжоном на Моррис-стрит и башней на Элизабет-стрит станут еще более напряженными.

Поэтому не следует удивляться, что мистер Дин Форсайт и доктор Хадлсон более даже не упоминали о свадьбе, день которой приближался слишком медленно, к величайшей досаде Фрэнсиса и Дженни. Дело обстояло так, будто бы о ней и вовсе никогда не заходила речь. Стоило заговорить о ней с тем или другим, как они тут же вспоминали о каком-нибудь обстоятельстве, требовавшем их немедленного присутствия в обсерватории. Впрочем, там они и проводили всё время, приняв еще более озабоченный вид и целиком погрузившись в свои мысли. Приходилось даже сомневаться, были ли они в курсе неуместной прискорбной болтовни сатирической газеты. Но как внешний шум мог проникнуть на высоты башни и донжона? Фрэнсис Гордон и миссис Хадлсон прибегали к многочисленным уловкам, только бы не допустить его туда, поскольку боялись, что это только усугубит положение дел, а у обоих противников имелись другие заботы, нежели чтение местных газет.

Несмотря на то что метеор был замечен обсерваториями Огайо и Пенсильвании, мистер Дин Форсайт и Стэнли Хадлсон напрасно старались вновь увидеть его на привычной траектории. Неужели он удалился, причем на столь значительное расстояние, что стал недоступен для их приборов? В конце концов, это была весьма правдоподобная гипотеза. Однако астрономы-любители не отказались от постоянного наблюдения, а денно и нощно пользовались малейшим просветом на небе. Если так будет продолжаться, они заболеют. А если один увидит метеор раньше другого, трудно предсказать, как он воспользуется этим, пусть и случайным, обстоятельством.

Разумеется, знаний мистера Дина Форсайта и доктора Хадлсона не хватало, чтобы установить параметры нового астероида: точное положение на орбите, природу, форму, расстояние, на котором он двигался, продолжительность его обращения. Все это предстояло определить ученым-специалистам. Но капризный метеор не появлялся на горизонте Уэйстона или же, по крайней мере, обоим наблюдателям не удавалось его заметить, глядя в свои маломощные зрительные трубы! И поэтому они постоянно пребывали в прискорбном дурном настроении. К ним просто невозможно было подступиться. Двадцать раз на дню мистер Дин Форсайт обрушивал свой гнев на Омикрона, который отвечал ему в том же духе. Что касается доктора, то он был вынужден обращать негодование на самого себя, и поводов для этого у него вполне хватало.

И кто бы в подобных условиях осмелился заговорить с ними о брачном контракте и свадебной церемонии!

Прошла уже целая неделя после опубликования уведомления, отправленного в газеты обсерваториями Питтсбурга и Цинциннати. На календаре значилось 18 мая. Еще тринадцать дней — и наступит великая дата, хотя Лу утверждала, что она никогда не наступит и что такой день просто не существует в природе. Нет, послушать ее, так в этом году 31 мая исчезло. Девочка говорила это ради смеха, а смеялась она, чтобы рассеять волнение, царившее в обоих домах.

Тем не менее всё же следовало напомнить дяде Фрэнсиса Гордона и отцу Дженни Хадлсон о свадьбе, о которой они больше не говорили, словно она уже и не должна была состояться. При малейшем намеке на свадьбу оба резко уклонялись от разговора и уходили к себе. Итак, встал вопрос о том, чтобы прижать их к стенке во время одного из визитов, ежедневно наносимых Фрэнсисом в дом на Моррис-стрит. Однако миссис Хадлсон полагала, что будет лучше не предпринимать никаких попыток в отношении ее мужа. Ведь он совсем не занимался приготовлениями к бракосочетанию, равно как и не занимался домашним хозяйством. Нет… В назначенный день она просто скажет ему: «Вот фрак, вот шляпа, вот перчатки… Пора ехать в церковь Святого Андрея на брачную церемонию… Подай мне руку. Идем…»

Конечно, он пойдет, даже не осознавая этого. Лишь бы в тот момент метеор не пролетал перед объективом его телескопа!

Но если в доме на Моррис-стрит мнение миссис Хадлсон было решающим, в доме на Элизабет-стрит никто и не думал считаться с мнением Фрэнсиса Гордона. Если доктора оставили в покое и не требовали объяснений по поводу его отношения к мистеру Дину Форсайту, то старая служанка безжалостно теребила своего хозяина, требуя прояснить ситуацию. Митс не хотела ничего слышать. Она обозлилась на хозяина, чувствуя, что положение становится всё более угрожающим и что малейший инцидент может спровоцировать разрыв между семействами. А каковы оказались бы последствия? Свадьбу отложили бы или, вероятно, даже отменили, к отчаянию невесты и жениха, ее дорогого Фрэнсиса, которого мистер Форсайт заставил бы отказаться от руки Дженни. А что мог бы поделать несчастный молодой человек после публичного скандала, сделавшего бы любое примирение невозможным?

И вот после полудня 19 мая старая служанка, оказавшись наедине с мистером Форсайтом в столовой, остановила его в тот момент, когда он уже собирался подняться по лестнице, ведущей на башню.

Как известно, мистер Форсайт боялся откровенных разговоров с Митс. Он прекрасно знал, что подобные объяснения обычно оборачиваются не в его пользу. Он всегда был вынужден отступать. По его мнению, в тот момент, когда понимаешь, что терпишь поражение, благоразумнее всего не подставлять себя под удар.

И поэтому, взглянув снизу вверх на лицо Митс, которое показалось ему бомбой с горящим фитилем, готовой вот-вот взорваться, мистер Дин Форсайт, желавший укрыться от осколков, направился в глубь столовой. Но едва он дотронулся до дверной ручки, как старая служанка преградила ему дорогу. С высоко поднятой головой, устремив взгляд на хозяина, который отводил глаза, чтобы не смотреть ей прямо в лицо, она спросила, нисколько не стремясь унять дрожь в голосе:

— Мистер Форсайт, мне необходимо с вами поговорить.

— Поговорить со мной, Митс? Но сейчас у меня совершенно нет времени.

— Следует его иметь, сэр.

— Кажется, меня зовет Омикрон.

— Он вас не зовет, а если и позовет, то пусть изволит подождать.

— Но если мой болид…

— Ваш болид поступит так же, как Омикрон, сэр. Он подождет.

— Еще чего! — закричал мистер Форсайт, задетый за живое.

— К тому же, — продолжала Митс, — стоит ненастная погода. Начинают падать тяжелые капли, и в настоящее время наверху делать совершенно нечего!

И это была правда, даже более чем правда, что приводило в бешенство мистера Форсайта, равно как и доктора Хадлсона. Вот уже двое суток, как плотные тучи полностью закрывали небо. Днем сквозь них не проникал ни один солнечный луч, а ночью не мог пробиться свет звезд! Низкие туманы перемещались от одной точки горизонта к другой, словно траурная вуаль, которую порой разрывал своей верхушкой шпиль колокольни Святого Андрея. При подобных условиях невозможно было наблюдать за небесным пространством, следить за полетом астероидов и вновь увидеть болид, вызвавший столь жаркие споры. Приходилось даже считать вероятным, что атмосферные условия также не благоволили астрономам штата Огайо и штата Пенсильвания, равно как и другим обсерваториям Старого и Нового Света, Действительно, газеты по-прежнему не публиковали заметки о новом появлении метеора, замеченного 2 апреля. Правда, первое его появление, произошедшее уже шесть недель тому назад, не вызвало столь большого интереса, который должен был бы взволновать весь научный мир. Ведь речь шла об отнюдь не редком космическом явлении. Однако надо было быть Дином Форсайтом или Стэнли Хадлсоном, чтобы ждать возвращения болида с нетерпением, переходящим в неистовство.

После того как мистер Форсайт осознал всю невозможность ускользнуть, добрейшая Митс продолжила, скрестив на груди руки:

— Мистер Форсайт, вы случайно не забыли, что у вас есть племянник по имени Фрэнсис Гордон?

— А! Мой дорогой Фрэнсис, — ответил мистер Форсайт, добродушно кивая головой. — Конечно нет. Я не забыл… Как он себя чувствует, мой дорогой Фрэнсис?

— Прекрасно, уверяю вас.

— Мне кажется, что я его давно не видел.

— Действительно, примерно два часа, поскольку он завтракал вместе с вами.

— Со мной? А! Конечно!

— И вы больше ничего не замечаете, хозяин? — спросила Митс, заставляя его повернуться к ней.

— Да… Да… Моя добрейшая Митс! Что вы хотите? Я так занят…

— Заняты до такой степени, что, кажется, забыли об одной довольно важной вещи.

— Забыл? О чем же?

— О том, что ваш племянник скоро женится.

— Женится… Женится?

— Уж не хотите ли вы меня спросить, о какой свадьбе идет речь?

— Нет… Нет… Митс! Но к чему все эти вопросы?

— Для того чтобы понять, почему вы так себя ведете, сэр, по отношению к семейству Хадлсон! Поскольку вы не можете не знать, что существует семья Хадлсон, доктор Хадлсон, живущий на Моррис-стрит, миссис Хадлсон, мать мисс Дженни и мисс Лу Хадлсон, и что ту, которая собирается выйти замуж за вашего племянника, зовут Дженни Хадлсон!

По мере того как фамилия Хадлсон с каждым разом всё громче и громче срывалась с уст добрейшей Митс, мистер Дин Форсайт прижимал руку к груди, к ребрам, к голове, словно эта фамилия была пулей, выстреливающей в него в упор. Он тяжело дышал и даже задыхался. Кровь прилила к его глазам. Видя, что он не отвечает, Митс продолжила:

— Ну же… Вы слышали?

— Я слышал! — вскричал ее хозяин.

Сквозь плотно сжатые челюсти из его уст едва вылетало несколько обрывочных фраз.

— Ну? — спросила старая служанка, повышая голос.

— Фрэнсис по-прежнему думает об этой свадьбе? — наконец вымолвил он.

— Думает ли он об этом! — закричала Митс. — Да он думает, как дышит! Как мы все об этом думаем. Как вы сами об этом думаете, хотелось бы мне верить!

— Что?! Мой племянник по-прежнему намерен жениться на дочери доктора Хадлсона?

— На мисс Дженни, да будет вам угодно, хозяин. Было бы трудно отыскать более очаровательную особу…

— Допуская, — продолжил мистер Форсайт, — что дочь человека, который… Имя которого я не могу произносить, не задохнувшись от гнева… может быть очаровательной…

— Ну, это уж слишком! — заявила Митс, яростно развязывая передник, словно хотела его отдать.

— Посмотрим… Митс… Посмотрим! — проговорил ее хозяин, отнюдь не взволнованный столь угрожающим положением.

В руках старая служанка держала передник, завязки которого спускались до самого пола.

— Так… Вот что за мысли приходят вам в голову, мистер Форсайт!

— Но… Митс… Ты не знаешь, что он мне сделал, этот Хадлсон…

— И что же он вам сделал?

— Он меня обокрал.

— Он вас обокрал?

— Да… Обокрал. Подло обокрал!

— И что же он у вас украл? Часы? Бумажник? Носовой платок?

— Нет… Мой болид!

— А! Ваш болид! — закричала старая служанка, иронически смеясь, что было весьма неприятно мистеру Форсайту. — Ваш знаменитый болид! Которого вы больше никогда, никогда не увидите, как я думаю.

— Митс… Митс! Думай, о чем ты говоришь! — возразил мистер Форсайт.

На этот раз за живое был задет астроном.

Но ничто не могло остановить вышедшую из себя Митс, которую так и переполняло раздражение.

— Ваш болид, — повторила она, — вашу машину, разгуливающую наверху. И что же, разве она принадлежит вам больше, чем мистеру Хадлсону? Разве она не принадлежит всем? Любому, равно как и мне? Что, вы ее купили, заплатив из собственного кармана? Или она досталась вам по наследству? Или же, например, вам преподнес ее в подарок добрый Боженька?

— Замолчи… Митс… Замолчи! — закричал в свою очередь мистер Форсайт, поскольку больше не мог держать себя в руках.

— Нет, сэр, нет! Я не замолчу, а вы можете звать на помощь этого глупца Омикрона.

— Глупца Омикрона!

— Да… Глупца… Но он не заставит меня замолчать! Точно так же, как сам президент не смог бы заставить замолчать архангела, прилетевшего, чтобы от имени Всевышнего возвестить о конце света!

Был ли мистер Дин Форсайт настолько ошеломлен этой ужасной фразой, что его язык прилип к нёбу, не давая словам вырваться, а голосовая щель сжалась и более не могла выдавить ни звука? Достоверно известно лишь то, что ему не удалось ответить. Может быть, он и хотел в приступе гнева выставить старую служанку за дверь, но был просто не в состоянии произнести традиционное: «Уходите… Немедленно уходите! И чтобы я вас больше не видел!»

Впрочем, Митс и не послушалась бы. Можно не сомневаться, что, если бы она поймала хозяина на слове, то он пострадал бы больше всех. Ведь после сорока пяти лет службы хозяин и служанка не расстаются из-за какого-то злополучного метеора! Правда, если бы мистер Форсайт и мог в конце концов уступить в вопросе о болиде, то Митс ни за что бы не уступила в вопросе о бракосочетании Фрэнсиса Гордона и Дженни Хадлсон.

Однако этой сцене пора было окончиться, особенно в интересах мистера Дина Форсайта. Прекрасно понимая, что ему не удастся одержать верх, он искал пути к отступлению, но так, чтобы подобный маневр не слишком походил на бегство.

На этот раз на помощь ему пришло солнце. Внезапно ненастная погода прояснилась. Яркий луч проник сквозь стекла окон, выходивших в сад. По меньшей мере три дня лучезарное светило, спрятавшись за тучами, не показывалось жителям Уэйстона и, следовательно, взору двух важных персонажей, которые отчаянно мечтали о его появлении.

Нет ни малейших сомнений в том, что в этот момент доктор Хадлсон поднялся в свой донжон, если уже не был там, — именно такая мысль молниеносно пронеслась в голове мистера Дина Форсайта. Он представлял себе, как его соперник, согнувшись на площадке и припав к окулярам телескопа, рыщет по высоким сферам космического пространства, воспользовавшись благословенным просветом. Кто знает, может быть, метеор сейчас бороздит небо, величественно представ перед взором доктора?..

Мистер Форсайт больше не мог сдерживаться. На этот раз он не стал ждать, когда из башни раздастся голос Омикрона. Луч солнца произвел на него такое же впечатление, какое обычно он оказывает на шар, наполненный газом: он раздул его и увеличил восходящую силу. Теперь следовало подняться. И мистер Форсайт направился к двери. Для того чтобы закончить сравнение, скажем, что вместо балласта он отбросил весь гнев, накопившийся в нем против старой служанки.

Однако Митс стояла перед дверью и, казалось, не собиралась освобождать проход. Неужели возникнет необходимость хватать ее за руки, вступать в борьбу, прибегать к помощи Омикрона? Нет! Он нашел другой выход. Покинув столовую, он окажется в саду, в который выходит вторая дверь башни, не охраняемая никаким цербером[236], ни женского, ни мужского пола-Но в подобном маневре не возникло необходимости. Несомненно, старая служанка была измотана усилиями, по крайней мере, физическими, которые ей пришлось приложить. Хотя ей было не привыкать читать хозяину морали, однако никогда прежде она не делала это столь пылко. Чаще всего она сердилась на забывчивость мистера Форсайта, небрежность его туалета, частые опоздания к трапезе, пренебрежение мерами предосторожности в холодную погоду, что приводило к простудам и ревматизму. Но на сей раз возникла гораздо более серьезная проблема. Она целиком занимала сердце добрейшей Митс, боровшейся ради своего любимого Фрэнсиса, а также ради столь же дорогой Дженни.

Коли поразмыслить над жестокими словами, сказанными мистером Форсайтом в адрес доктора Хадлсона, которого он считал обыкновенным вором, разве нельзя было опасаться, что ситуация со дня на день обострится еще больше? Противники не покидали своих домов — пусть! Они не наносили друг другу визитов — тоже куда ни шло. Но если случай столкнет их лицом к лицу на улице или у общих знакомых, чем закончится подобная встреча? Безусловно, скандалом, который приведет к окончательному разрыву отношений между семействами. Вот чему следовало воспрепятствовать в первую очередь. Именно такую задачу и стремилась выполнить старая служанка. Не менее важным было и то, что Митс предупредила своего хозяина: в данном вопросе она не отступит «ни на шаг».

Митс сошла с места, занимаемого у двери, и бессильно опустилась на стул. Проход стал свободен. Мистер Дин Форсайт, дрожа от мысли, как бы завеса облаков вновь не закрыла собой солнце, притом, возможно, на весь день, сделал шаг, намереваясь выйти из столовой.

Митс не шевелилась. Однако едва открылась дверь, в тот самый момент, когда ее хозяин проскальзывал в коридор, ведущий к подножию башни, сказала:

— Мистер Форсайт, запомните хорошенько: свадьба Фрэнсиса Гордона и Дженни Хадлсон состоится, причем состоится в точно назначенное время. Это произойдет 31 числа текущего месяца. У вас всё будет — и белая рубашка, и белый галстук, и белый жилет, и черные брюки, и черный фрак, и светло-желтые перчатки, и лакированные туфли, и цилиндр… Впрочем, там буду и я!

В ответ мистер Дин Форсайт не произнес ни единого слова и торопливыми скачками устремился вверх по лестнице, ведущей в башню.

А добрейшая Митс, поднявшаяся, чтобы произнести ультиматум, вновь упала на стул и склонила голову. Из ее глаз скатилось несколько крупных слезинок. 

 Глава восьмая, в которой положение продолжает ухудшаться, причем благодаря уэйстонским газетам, одни из которых встали на сторону мистера Форсайта, а другие — на сторону мистера Хадлсона


Тем временем погода постепенно налаживалась. Во второй весенний месяц барометр, казалось, решил отдохнуть, причем весьма заслуженно — после стольких-то зимних волнений. Его стрелка, уставшая от частых колебаний, повышений и понижений, которые ей пришлось испытать, с удовольствием установилась над отметкой «переменно». Итак, астрономы могли рассчитывать на череду погожих дней и ясных ночей, благоприятствующих их столь ценным и скрупулезным наблюдениям.

Разумеется, благоприятные атмосферные условия способствовали также работам, проводимым в донжоне и на башне. В ночь с 20 на 21 мая болид пересек горизонт Уэйстона с северо-востока на юго-запад и был одновременно замечен обоими соперниками.

— Это он, Омикрон, это он! — закричал мистер Дин Форсайт в 10 часов 37 минут вечера.

— Он самый, — подхватил Омикрон, встав на место хозяина у окуляра телескопа, и добавил: — Надеюсь, что сейчас этого доктора Хадлсона нет в его донжоне!

— Или, если он там, — закончил мистер Форсайт, — то не увидел болид.

— Ваш болид, — вставил Омикрон.

— Мой болид! — повторил Дин Форсайт.

Однако они оба ошибались. «Этот» доктор Хадлсон бдел в своем донжоне, направив зрительную трубу на северо-восток. Он наблюдал за метеором с того момента, когда тот вынырнул из туманной дымки на северо-востоке и, конечно, как и они, не терял его из виду на всем протяжении траектории вплоть до того, как метеор исчез во мгле на юго-западе.

Более того, не только астрономы-любители заметили метеор в этой части неба. Его появление констатировали обсерватории Питгсбурга и Цинциннати, равно как и множество других обсерваторий Старого и Нового Света. Вполне вероятно, что за продвижением метеора можно было бы установить регулярное наблюдение, если бы на протяжении нескольких недель туманы не скрывали его от глаз. Тогда было бы математически рассчитано, с какой регулярностью, на каком расстоянии и за какой период времени он делает виток вокруг Земли. Можно было предположить, что он затрачивал меньше времени, чем Циглеры[237] и другие globe-trotters[238], которым тогда принадлежали рекорды.

Разумеется, газеты старались держать своих читателей в курсе всего, что имело отношение к болиду. К нему было приковано внимание не только астрономов, но и широкой общественности. То обстоятельство, что газеты Уэйстона больше, чем прочие, торопились предоставить точную информацию, поскольку два первооткрывателя жили в их городе, не вызывало удивления. Однако болид появился в таких условиях, что для его изучения требовались расчеты, возможные только в обсерваториях. Он не был одной из блуждающих звезд, которые проносятся и исчезают после того, как промелькнут в самых верхних слоях атмосферы, одним из астероидов, которые однажды показываются и затем теряются в пространстве, одним из аэролитов, падение которых незамедлительно следует за их появлением. Нет! Он возвращался, этот метеор, он вращался вокруг Земли, словно второй спутник, он заслуживал, чтобы все занялись им. И им занимались. Как станет ясно из нашего правдивого рассказа, данному феномену предстояло занять достойное место среди самых любопытных явлений, когда-либо занесенных в астрономические анналы.

Итак, пусть сейчас не было прощения честолюбию мистера Дина Форсайта и доктора Хадлсона, оспаривавших метеор друг у друга, язвительности их заявлений и весьма прискорбных последствий, к которым всё это привело. Но их непременно поймут, причем в не столь отдаленном будущем.

Теперь метеор можно было изучать с определенной точностью, что и делали люди искусства или, вернее, люди науки. В различных обсерваториях на него направили лучшие приборы, и самые компетентные глаза припали к их окулярам.

Основываясь на переданных им заметках, газеты в первую очередь донесли до сведения своих читателей, по какой траектории следовал болид.

Эта траектория протянулась с северо-востока на юго-запад и проходила в Уэйстоне как раз через зенит. Если падение метеора произойдет над этим местом, то он рухнет прямо на город.

«Но какова вероятность того, что он упадет? — риторически вопрошала „Морнинг Уэйстон“, движимая вполне законным желанием успокоить своих подписчиков. — Он движется с равномерной, постоянной скоростью, и нет оснований полагать, что на своем пути он встретится с препятствием, из-за которого остановится».

Это было совершенно очевидно, и поэтому ни один из городов, расположенных, как Уэйстон, вдоль его траектории, не имел ни малейшего повода для беспокойства.

«Безусловно, — заметила „Ивнинг Уэйстон“, — аэролиты падали и еще будут падать. Но таковые, как правило, имеют меньшие размеры, блуждают в пространстве и падают только тогда, когда попадают на своем пути под воздействие земного притяжения».

Справедливое замечание. Как представлялось, оно совершенно не относится к данному болиду со столь равномерным движением, болиду, падения которого следовало бояться не больше, чем падения Луны. Разумеется, в определенные периоды по небу проносятся многочисленные метеорные потоки. Приведем только один пример: в ночь с 12 на 13 ноября 1833 года незадолго до 9 часов «пошел дождь» из 200 тысяч, по оценкам только одной станции, блуждающих звезд вкупе с болидами[239].


Учитывая частоту подобных феноменов, не стоит даже спрашивать себя, не потяжелел ли наш земной шар с момента своего возникновения из-за этих тысяч, миллионов, миллиардов аэролитов и не прибавит ли он значительно в весе в грядущие столетия. Но тогда из-за увеличения объема, а следовательно, и массы, а следовательно, и силы притяжения не претерпят ли изменений его обращение вокруг Солнца и вращение вокруг собственной оси? Кто знает, не изменит ли свое положение орбита Луны и не сократится ли расстояние между нею и Землей?..


Подобное замечание высказала «Стандард Уэйстон», а вскоре к ней присоединилась «Панч» в присущей ей манере:


Да будет вам! Опасность исходит вовсе не от нового болида! А вот Луна может свалиться нам на голову! И всё это по вине мистера Дина Форсайта! По вине доктора Хадлсона! Мы изобличаем их как общественных преступников!


Следовало полагать, что эта чертова газета, нападая на двух астрономов-любителей, удовлетворяла свои личные обиды. Вне всякого сомнения, потому, что астрономы-любители отказались подписаться на «Уэйстон Панч»!

Вопрос о расстоянии, на котором обращался метеор, был также решен более или менее точно. Расположенная в 26–30 километрах от земной поверхности, орбита приблизительно равнялась тому расстоянию, на котором, как предполагали, находился великолепный болид, замеченный 14 марта 1864 года в Голландии, Бельгии, Германии, Англии, Франции и скорость которого достигала 65 километров в секунду, то есть 3900 километров в минуту, то есть 5800 лье в час[240]; скорость, значительно превышавшая скорость обращения Земли по своей орбите. Скорость же нового метеора отнюдь не была столь значительной и достигала всего 410–420 километров в час. Впрочем, он летел на достаточной высоте, чтобы не столкнуться с вершинами Старого и Нового Света, поскольку самые высокие из них — вершины Тибетских гор[241] Давалагири[242] и Чамалари[243] — не превышают десяти тысяч метров над уровнем моря.

Итак, учитывая, с одной стороны, скорость болида, составляющую 420 лье в час, или более 10 тысяч лье за сутки, что приблизительно равно скорости точек земного экватора во время вращения земного шара вокруг собственной оси, а с другой стороны, расстояние примерно в 200 километров, которые отделяли его от земной поверхности, вот к каким выводам пришли: метеор делал виток вокруг Земли ровно за сутки, в то время как Луне требовалось для этого 28 дней. Следовательно, если бы атмосфера была постоянно чистой, метеор всегда бы был виден в краях, расположенных под его траекторией, описываемой им с северо-востока на юго-запад.

Однако возникает вопрос: как на расстоянии в 50 лье можно было видеть метеор, если только не пользоваться достаточно мощными приборами? Очевидно, для этого его объем должен быть весьма значителен.

На этот сам собой возникающий вопрос «Стандард Уэйстон» ответила следующим образом:


Судя по высоте и видимым размерам болида, его диаметр, как показали проведенные ранее исследования, должен составлять 500–600 метров. Однако пока еще не представляется возможным с достаточной точностью определить его природу. Он виден в достаточно мощный бинокль только потому, что его поверхность ярко освещается, вероятно, благодаря трению при прохождении через атмосферные слои, хотя их плотность на такой высоте невелика, поскольку уже на расстоянии в восемнадцать километров эта плотность в 10 раз ниже, чем у поверхности Земли[244].

Но, возможно, этот болид представляет собой скопление газообразной материи? А может, напротив, состоит из твердого ядра, окруженного светящейся оболочкой? Но какова толщина, какова природа ядра? Неизвестно и, вероятно, так никогда и не станет известно…

Стоит ли ожидать падения данного болида? Разумеется, нет. Несомненно, со времен, не поддающихся вычислению, он движется по орбите вокруг Земли. И если профессиональные астрономы до сих пор его не замечали, то виноваты в этом только они сами. Слава сделать столь замечательное открытие выпала двум нашим согражданам, мистеру Дину Форсайту и доктору Сидни Хадлсону.

Что касается вопроса о том, взорвется ли болид, как это часто происходит с подобными метеорами, вот какой можно дать на него ответ вместе с Гершелем[245], ответ, одновременно являющийся серьезным объяснением: «Теплота метеоров при падении их на землю, сопутствующие огненные явления, взрыв при вхождении в более плотные слои атмосферы — всё это хорошо объясняется физическими законами конденсации воздуха, происходящей из-за их огромной поступательной скорости, а также взаимодействием весьма разреженного воздуха и тепла». Что касается взрыва, то его следует объяснять давлением, которое испытывает масса твердого вещества. Именно так произошло с болидом 1863 года. Хотя плотность воздуха была в десять раз меньше на том расстоянии, где он находился, болид испытал давление в 675 атмосфер, которое может выдержать, не взрываясь, только железо.


Таковы были объяснения, предназначенные для публики. В общем, данный болид появился в обычных условиях и до сих пор ничем не отличался от себе подобных. Либо он покинет зону земного притяжения, либо продолжит обращаться вокруг земного шара, либо взорвется и обрушит свои обломки на Землю, либо упадет, как падали и будут падать множество других метеоров. Во всем этом не было ничего из ряда вон выходящего. И поэтому ученый мир занимался этим болидом не более обычного, а обыватель не проявил к нему никакого особого интереса.

Одни только жители Уэйстона — на данное обстоятельство следует указать особо — настойчиво продолжали следить за всем, что было связано с метеором. Это объяснялось тем обстоятельством, что честь его открытия принадлежала двум уважаемым жителям города, и, похоже, метеор превратился в их имущество, их личную собственность. Впрочем, вероятно, как и все обитатели подлунной, жители Уэйстона остались бы равнодушными к сему космическому инциденту, который газета «Панч» назвала «комическим», если бы пресса рассказала о соперничестве между мистером Дином Форсайтом и доктором Хадлсоном, которое с каждым днем всё обострялось.

Однако, подводя черту, можно сказать, что, хотя на тот момент и не было причин для жгучего интереса к болиду, совсем скоро настроение общественного мнения переменится самым решительным образом. Мы увидим, как далеко может завести человеческая страсть, если она беспорядочно предается своим порывам.

Тем временем день бракосочетания приближался. До него оставалась всего лишь неделя. Миссис Хадлсон, Дженни, Лу, с одной стороны, и Фрэнсис Гордон, Митс — с другой, жили во всё возрастающей тревоге. Они по-прежнему опасались скандала, вызванного каким-нибудь непредвиденным обстоятельством, встречи двух туч, заряженных противоположными зарядами и способных породить гром и молнию! Все знали, что мистер Форсайт не сменит гнев на милость, а ярость доктора Хадлсона ищет новые возможности вырваться наружу. Небо постоянно оставалось чистым, атмосфера — прозрачной, а горизонты Уэйстона — открытыми. На протяжении какого-то времени противники могли сутками напролет следить за пролетавшим у них над головами метеором, величественно украшенным сверкающим нимбом. Они пожирали его взглядом, ласкали глазами, называли собственным именем: болид Форсайта, болид Хадлсона. Он был их детищем, плоть от плоти! Он принадлежал им, словно сын своим родителям! Его вид не переставал приводить их в трепет. Каждый из них непременно отсылал, один — в обсерваторию Цинциннати, второй — в обсерваторию Питтсбурга, результаты проводимых наблюдений, гипотезы, выдвигаемые на основании перемещения и формы метеора. И при этом не забывали напоминать о своем приоритете открытия.

В «Стандард Уэйстон» даже появилась довольно едкая заметка, направленная против доктора Хадлсона. Ей авторство приписывали мистеру Дину Форсайту. В заметке говорилось, что некоторые действительно обладают слишком зоркими глазами, когда смотрят через чужие зрительные трубы, и слишком легко замечают то, что уже было замечено до них.

На следующий день в ответ на эту заметку газета «Уэйстон ивнинг» написала, что есть зрительные трубы с плохо протертыми объективами, усеянными маленькими пятнышками, которые не слишком уместно принимать за метеоры.

Одновременно «Панч» напечатала слишком похожую карикатуру на обоих противников. С гигантскими крыльями за плечами, они гнались наперегонки за болидом, изображенным в виде головы зебры, показывающей им язык.

Впрочем, хотя из-за этих статей и оскорбительных намеков положение обоих соперников со дня на день ухудшалось, им еще не представился случай вмешаться в вопрос о предстоящей свадьбе. Пусть они не говорили о ней, зато позволяли всему идти своим чередом. Даже если им, чтобы не столкнуться лицом к лицу, придется отсутствовать, что было бы достойно сожаления, церемония всё равно состоится. Фрэнсиса Гордона и Дженни Хадлсон свяжут «золотые цепи вплоть до самой смерти», как поется в старинной бретонской песне. И если даже двум упрямцам вздумается окончательно поссориться, преподобный О’Гарт всё же совершит ритуал венчания в церкви Святого Андрея.

Двадцать второго и двадцать третьего апреля не произошло никаких изменений. Но хотя положение не ухудшилось, оно и не улучшилось. Во время трапезы семейство Хадлсон избегало малейших намеков на метеор, а мисс Лу бесилась оттого, что не могла высказаться о нем как следует. Мать дала ей понять, что по этому поводу лучше хранить молчание, чтобы не нагнетать обстановку. Тем не менее достаточно было взглянуть, как девочка кромсает свою отбивную, чтобы понять, что она думает о болиде и хочет растерзать его на такие же мелкие кусочки, чтоб его и след простыл. Что касается Дженни, то она не могла скрыть своей грусти, которую доктор не желал замечать. Возможно, он действительно ее не замечал, с головой уйдя в астрономические заботы.

Разумеется, Фрэнсис Гордон не появлялся за этими трапезами. Единственное, что он позволял себе, так это наносить ежедневные визиты, когда доктор Хадлсон скрывался в донжоне.

Впрочем, когда он оказывался за столом вместе с дядей, трапеза в доме на Элизабет-стрит проходила не веселее. Мистер Дин Форсайт не произносил ни слова, а когда обращался к старой Митс, та отвечала только сухими «да» или «нет», такими же сухими, как стоявшая на дворе погода.

Однажды, 24 мая, мистер Дин Форсайт, вставая из-за стола после обеда, обратился к племяннику с вопросом:

— Ты по-прежнему ходишь к Хадлсонам?

— Конечно, дядя, — твердым голосом ответил Фрэнсис.

— А почему бы ему не ходить к Хадлсонам? — встряла старая служанка.

— Я не с вами разговариваю, Митс! — прогремел мистер Форсайт. — А с Фрэнсисом.

— Я ответил вам, дядя. Хожу каждый день.

— И вы тоже должны туда сходить, сэр! — не смогла удержаться Митс, скрестивши руки на груди и посмотрев своему хозяину прямо в лицо.

— После того, что доктор сделал со мной?! — закричал Дин Форсайт.

— А что он вам сделал, дядя?

— Он позволил себе открыть…

— То, что вы открыли сами. То, что все имели право открыть. То, что другие вскоре откроют. Поскольку о чем идет речь? О болиде, какие тысячами пролетают над Уэйстоном.

— А дорожить им можно не больше, чем тем, что лежит на тумбе на углу нашего дома! Камень… Проклятый булыжник!

Так говорила Митс, напрасно стараясь сдерживаться. И тогда мистер Дин Форсайт, которого подобная реплика привела в отчаяние, ответил тоном человека, окончательно вышедшего из себя:

— Ну что же… Я… Фрэнсис, я запрещаю тебе ходить к доктору!

— Сожалею, но я не послушаюсь вас, дядя, — заявил Фрэнсис Гордон, не без усилия сдерживаясь, настолько возмутили его слова дяди. — Я буду туда ходить.

— Да… Он будет туда ходить! — закричала в свою очередь старая Митс. — Он будет туда ходить, чтобы встречаться с миссис Хадлсон. Он будет туда ходить, чтобы встречаться с мисс Дженни, своей невестой.

— Моей невестой… Той, на которой я должен жениться, дядя!

— Жениться?

— Да. И ничто на свете мне не помешает!

— Ну, это мы еще посмотрим!

И с этими словами, первыми, которые указывали на решимость воспрепятствовать свадьбе, мистер Дин Форсайт покинул столовую, поднялся в башню и с грохотом захлопнул за собой дверь.

Действительно, несмотря на запрет дяди, Фрэнсис Гордон твердо намеревался пойти как обычно к Хадлсонам. Но что, если по примеру мистера Дина Форсайта доктор укажет ему на дверь? Если мистер Хадлсон тоже воспротивится свадьбе? Теперь всего можно было ожидать от этих двух врагов, ослепленных взаимной ревностью, ненавистью изобретателей, самой худшей из всех прочих.

В тот день Фрэнсису Гордону стоило немалых усилий скрыть грусть, когда он очутился в присутствии миссис Хадлсон и ее дочерей. Он не хотел ничего рассказывать о сцене, произошедшей между ним и дядей. Зачем усиливать тревогу, царившую в семье? Разве он не принял решение не обращать внимания на требования дяди? Если придется обойтись без его согласия, то он обойдется… В конце концов, он свободен. Только бы доктор не ответил отказом! То, что мог сделать в обход своего дяди Фрэнсис, Дженни не могла сделать, не заручившись согласием отца.

И вот тогда Лу пришла в голову мысль самой отправиться к мистеру Дину Форсайту. Посмотрите только на четырнадцатилетнюю девочку, взвалившую на себя бремя посредника, говорившую себе, что она непременно справится там, где другие потерпели поражение. Но не следует забывать, что она была юной американской мисс, а все юные мисс великой республики ни в чем не ведают сомнений. Они пользуются широкой свободой, приходят и уходят, когда им вздумается, рассуждают и опровергают по собственному усмотрению. Итак, на следующий день, не предупредив ни мать, ни сестру, девочка, привыкшая гулять одна, стремительно покинула дом. Миссис Хадлсон, должно быть, подумала, что дочь отправляется в церковь.

Однако мисс Лу пошла не в церковь, что в конечном счете наверняка было бы лучше, а в дом мистера Дина Форсайта.

Фрэнсис Гордон отсутствовал, и девочку встретила добрейшая Митс.

Узнав о причине визита, старая мудрая служанка сказала:

— Дорогая мисс Лу, хотя вы совершенно искренни, поверьте мне, ваш визит ни к чему не приведет. Мой хозяин сошел с ума. Решительно, сошел с ума. И я очень боюсь, как бы и ваш отец не стал таким же сумасшедшим. Тогда нас постигнет величайшее несчастье.

— Вы не советуете мне встречаться с мистером Форсайтом? — настойчиво повторила Лу.

— Нет. Это бесполезно. Он откажется вас принять. А если и примет, то, кто знает, не наговорит ли вам всяких слов, которые приведут к окончательному разрыву?

— Тем не менее мне кажется, добрейшая Митс, что мне удастся затронуть его чувства. А когда я со смехом прощебечу ему: «Послушайте, мистер Форсайт, когда же всё это кончится? Разве можно сердиться из-за какого-то злосчастного болида? Разве вы дойдете до того, что причините боль своему племяннику, моей сестре… всем нам?..»

— Нет, дорогая мисс Лу, — ответила старая служанка. — Я его знаю, вы ничего не добьетесь. Он слишком упрям. Повторяю, он сошел с ума. Послушайте меня, поскольку я знаю, о чем говорю: вы потеряете время, а ваши визиты… Не стремитесь встречаться с мистером Форсайтом. Я опасаюсь скандала, который еще больше осложнит положение и, возможно, приведет к отмене свадьбы.

— Но что же делать? Что делать?! — воскликнула девочка, сжимая кулачки.

— Ждать, моя дорогая мисс Лу. Осталось только несколько дней терпения! Нет… Послушайте моего совета… Это хороший совет… Возвращайтесь домой, но по дороге помолитесь в церкви Святого Андрея и попросите доброго Боженьку уладить дела. Я уверена, он внемлет вам!

С этими словами старая служанка поцеловала девочку в румяные щечки и проводила до дверей.

Лу послушалась совета Митс, но сначала, проходя мимо мастерской портнихи, удостоверилась, что ее платье будет готово к назначенному дню. А платье было поистине очаровательным! Затем Лу вошла в церковь и попросила Бога «уладить дела», хотя бы для этого пришлось послать каждому из соперников по болиду еще более ценному, более необычному, открытие которого будет принадлежать исключительно ему и который заставит его не сожалеть более о прежнем, причинившем столько зла!

 Глава девятая, в которой рассказывается о том, как прошло несколько дней, предшествующих свадьбе, и делается утверждение столь же очевидное, сколь и неожиданное


Еще каких-нибудь шесть дней, даже не неделя, и наступит 31 мая — день, на который назначена свадьба Фрэнсиса Гордона и Дженни Хадлсон.

«Только бы до тех пор ничего не случилось!» — бесконечно повторяла про себя старая Митс.

И в самом деле, даже если положение не изменится, пусть оно хотя бы не обострится из-за какого-нибудь происшествия. Впрочем, разве могло хоть одно разумное существо предположить, что проблема, возникшая из-за болида, в состоянии помешать союзу двух юных влюбленных или отсрочить его? Если в самом крайнем случае предположить, что мистер Дин Форсайт и доктор Хадлсон ни за что не захотят оказаться лицом к лицу во время церемонии, то можно ведь обойтись и без них! В конце концов, их присутствие необязательно с того момента, как они дадут свое согласие. Главное, чтобы они не отказали в согласии. Особенно доктор, поскольку, если Фрэнсис Гордон приходился родному дяде всего лишь племянником, то Дженни была дочерью своего отца и не могла выйти замуж против его воли.

Вот почему, если Митс твердила про себя: «Только бы до тех пор ничего не случилось!», более доверчивая Лу повторяла двадцать раз на дню: «Решительно, не вижу, что еще может случиться!»

Точно так же рассуждал и Фрэнсис Гордон, хотя его уверенность и не была столь полной, как уверенность будущей маленькой свояченицы:

— Мистер Хадлсон и мой дядя заняли достойную сожаления позицию по отношению друг к другу. Но я не представляю, что может еще сильнее разжечь их ссору. Проклятый болид открыт. Кем бы он ни был открыт, он не станет шарахаться из стороны в сторону! Он движется в пространстве правильным образом и, вне всякого сомнения, будет в сложившихся условиях продолжать свой путь бесконечно. Требования моего дяди и мистера Хадлсона известны. Большего они не смогут сделать, а со временем всё уляжется, их соперничество в конце концов также утихнет после того, как мой брак с дорогой Дженни еще теснее свяжет оба наши семейства! Не важно, мне хочется быстрее стать старше на шесть дней!

Так-то вот! Есть обстоятельства, при которых кое-кто охотно готов перескочить с 26 мая на 31-е. Действительно, что значит одна неделя из трех тысяч, составляющих среднюю продолжительность человеческой жизни? Однако Фрэнсис Гордон не мог своей властью сделать подобное сокращение и был вынужден смириться, что ему суждено прожить 144 часа, отделяющих его от дня бракосочетания.

Впрочем, то, что он говорил о метеоре, было правдой. Погода по-прежнему стояла прекрасная. Никогда прежде небо над Уэйстоном не казалось столь безмятежным. По утрам и вечерам спускался легкий туман, который сразу же рассеивался после восхода или захода солнца. Не было ни одной тучи, нарушавшей прозрачность атмосферы. Болид появлялся регулярно, возникая и исчезая на одном и том же месте, как это делают звезды, правда, без опережения на четыре минуты, что составляет 366 дней звездного года. Нет, он двигался с точностью совершенного хронометра. И в Уэйстоне, равно как и в других местах, где он оказывался в поле зрения, множество зрительных труб ждали его появления и следили за стремительным полетом. Светящаяся оболочка сияла в безлунные ночи. Тысячи объективов ловили его, когда он мчался мимо.

Стоит ли добавлять, что мистер Форсайт и мистер Хадлсон пожирали болид глазами, протягивали к нему руки, словно хотели схватить, и дышали полной грудью! Разумеется, было бы лучше, если бы он скрылся от их взглядов за толстым слоем облаков. Его появление могло лишь еще больше настроить их друг против друга. И поэтому Митс, подходившая к окну, прежде чем лечь спать, грозила болиду кулаком. Тщетная угроза! Метеор продолжал чертить свою сверкающую траекторию на небосводе, усеянном звездами.

Впрочем, следует отметить, что болид пользовался подлинным успехом. Во всех городах, над которыми он пролетал, особенно в Уэйстоне, ему радостно рукоплескали. Тысячи взглядов устремлялись в ту точку горизонта, где он должен был появиться, и опускались лишь в момент, когда он скрывался в противоположной стороне. Создавалось впечатление, что более всего он принадлежит очаровательному виргинскому городу по той простой причине, что его присутствие среди небесной компании астероидов впервые заметили два уважаемых жителя Уэйстона.

Надо еще сказать, что город разделился на два лагеря: на приверженцев Дина Форсайта и приверженцев доктора Хадлсона. Были газеты, которые горячо поддерживали первого, и газеты, твердо стоявшие на стороне второго. И всё же заметим, что, поскольку по сообщениям, посланным в обсерватории Питгсбурга и Цинциннати, метеор был открыт двумя уэйстонскими наблюдателями в один и тот же день, вернее, ночь, в один и тот же час, в одну и ту же минуту и даже секунду, подобный вопрос о первенстве вообще не должен был вставать. Однако ни «Морнинг Уэйстон», ни «Ивнинг Уэйстон», ни «Стандард Уэйстон» не желали сдавать своих позиций. С высоты башни и донжона ссора спустилась в редакционные кабинеты. Судя по всему, приходилось ждать серьезных осложнений. Уже появились сообщения о собраниях, где будет обсуждаться вопрос о метеоре, причем, можно себе представить, как невоздержанны на язык будут выступающие, учитывая пылкий нрав граждан свободной Америки. Станут ли они стесняться в словах? Не перейдут ли к действиям? Не вступят ли враждующие стороны врукопашную? Не вытащат ли они из карманов ножи и не выскочат ли сами собой револьверы?

С какой же тревогой миссис Хадлсон и Дженни смотрели, как с каждым днем волнения только усиливались! Напрасно Лу старалась утешить мать. Напрасно Фрэнсис Гордон стремился утешить свою невесту. Они хорошо понимали, что оба противника всё больше и больше приходят в ярость, что они целиком охвачены непростительной страстью. Из уст в уста передавали выражения, подлинные или мнимые, сорвавшиеся с губ мистера Дина Форсайта, и слова, правдивые или ложные, произнесенные доктором Хадлсоном. И если один из них спустится с донжона, чтобы произнести речь на собрании своих сторонников, а второй покинет башню, чтобы приветствовать своих приверженцев, не бросятся ли эти две толпы друг на друга? Не приведет ли это к ужасной войне, которая зальет кровью улицы до сих пор мирного города?

В таких условиях прогремел гром, раскаты которого прокатились, если можно так сказать, по всему миру.

Неужели болид взорвался, а его взрыв разнесся многоголосым эхом по небесному своду?

Нет, на сей счет можно было не волноваться. Речь шла о новости, которую телеграф и телефон со скоростью электрического тока распространили по всем республикам и королевствам Старого и Нового Света. И если прежде информация, касающаяся метеора, воспринималась с величайшим изумлением, то новое сообщение даже самые недоверчивые были вынуждены признать совершенно достоверным.

Эта информация исходила вовсе не из донжона мистера Хадлсона, не из башни мистера Дина Форсайта и даже не из обсерваторий Питтсбурга или Цинциннати. Нет. Неожиданное открытие было сделано в ночь с 26 на 27 мая в Бостонской обсерватории, а наделанный им шум отнюдь не должен вызывать удивление.

Сначала многие не желали верить ни единому слову. Одни считали это ошибкой, которую ученые не замедлят признать. Другие полагали, что речь идет о мистификации, выдумать которую способны только шутники.

Однако ученых Бостонской обсерватории считали серьезными людьми, не расположенными к подобного рода розыгрышам. Если даже предположить, что мысль о таком смелом открытии зародилась в игривом мозгу учеников астрономов знаменитого национального учреждения, горевших желанием «посмеяться над Вселенной», как сообщалось в одном из вашингтонских сатирических листков, все равно директор, преисполненный, в силу своих высочайших полномочий, чувства ответственности, не позволил бы подобным сведениям так широко разойтись или разоблачил бы их в течение суток.

Тем не менее ничего такого не произошло. Приходилось признать обоснованность появившейся информации.

Впрочем, приведем сообщение, полученное всеми основными городами Соединенных Штатов. Тогда все убедятся, что никогда прежде телеграфные провода не передавали до такой степени правдивую и одновременно невероятную депешу.

В сообщении, опубликованном в тот же день тысячами американских газет, говорилось:


Болид, о котором два достопочтенных жителя города Уэйстона, штат Виргиния, поставили в известность обсерватории Питтсбурга и Цинциннати и который до сих пор с удивительным постоянством совершал движение вокруг Земли, был исследован на предмет своего состава.

Эти исследования, наблюдения и их анализ привели к следующим выводам.

Лучи, испускаемые болидом, были подвергнуты спектральному анализу. Расположение спектральных линий позволило достоверно установить его состав.

Ядро, окруженное светящейся оболочкой и испускающее упомянутые лучи, имеет не газообразную, а твердую природу. Оно образовано не самородным железом, как большинство аэролитов[246], и не перидотом[247] — магнезиальным силикатом, содержащим маленькие каменистые шарики.

Этот болид состоит из золота, причем из чистого золота. И если пока нельзя оценить его подлинную стоимость, то только потому, что в условиях, при которых он появляется, и с учетом его удаленности невозможно определить размеры его ядра.


Таково было содержание заметки, доведенное до всеобщего сведения. Произведенный ею эффект легче себе представить, чем написать о нем. Золотой шар вращался вокруг Земли, менее чем в 50 километрах от ее поверхности. Масса драгоценного металла стоимостью в несколько миллионов! Сверкающий то ли сам по себе, то ли благодаря нагреванию, вызванному быстрым движением в атмосферных слоях!

Вскоре стало очевидно, что химики из Бостона не ошиблись. Когда их коллеги из других стран провели анализ лучей болида, они признали, что такие лучи могли исходить только от золотого ядра, разогретого до температуры, недостаточной, чтобы привести его в жидкое состояние.

Что касается Уэйстона, то честь сделанного открытия принадлежала именно ему, вернее, двум отныне знаменитым его жителям по имени Дин Форсайт и Сидни Хадлсон!

Увы! Подобная новость никак не могла успокоить противников, сблизить двух бывших друзей, сделать обстановку в обоих семействах менее напряженной. Напротив, они с еще большей настойчивостью принялись твердить о своем первенстве в столь удивительном открытии!

Решительно, Создатель не внял мольбам девочки. Он не дал нового болида дяде Фрэнсиса Гордона и отцу Дженни Хадлсон. И поэтому отныне они только все яростнее будут оспаривать друг у друга золотой шар, траектория полета которого проходила в Уэйстоне через зенит.

 Глава десятая, из которой мы узнаем, о том, что миссис Аркадии Уокер пришлось, в свою очередь, весьма нетерпеливо ожидать Сета Стенфорта и что за этим последовало


В то утро судья Прот сидел около окна, тогда как его служанка Кэт туда-сюда ходила по комнате. Он смотрел прямо перед собой и, можете не сомневаться, совершенно не сгорал от нетерпения увидеть, как болид будет пролетать над Уэйстоном. Подобное явление не вызывало у него интереса. Нет, он окидывал взглядом площадь Конституции, куда выходила дверь его спокойного жилища.

Но то, что не вызывало интереса у мистера Прота, вероятно, казалось довольно важным Кэт. Она уже два или три раза останавливалась перед хозяином и говорила то, что сейчас ей пришлось повторить в четвертый:

— Итак, сэр, он золотой?

— Похоже на то, — отвечал судья.

— Это, кажется, не производит на вас большого впечатления, сэр?

— Как видите, Кэт!

— Тем не менее если он золотой, то должен стоить миллионы…

— Миллионы и миллиарды, Кэт. Да… Миллиарды прогуливаются над нашей головой, но несколько далековато, чтобы их можно было схватить на лету.

— Как жаль!

— Кто знает, Кэт?

— Подумайте только, сэр, на земле не будет больше обездоленных…

— И тем не менее они будут, Кэт.

— Однако, сэр…

— Это потребовало бы долгих объяснений. Но для начала, Кэт, вы представляете себе, что такое один миллиард?

— Довольно смутно, сэр.

— Это тысячу раз один миллион.

— Так много?

— Да, Кэт. Если вы проживете сто лет, то со дня своего рождения до смертного часа не сумеете досчитать до миллиарда.

— Возможно ли это, сэр?

— Это совершенно точно!

Служанка была потрясена при мысли, что целого столетия не хватит, чтобы досчитать до миллиарда! Затем она взяла веник и метелку и принялась за уборку. Но время от времени останавливалась и начинала созерцать небо.

По-прежнему стояла великолепная погода, благоприятствовавшая астрономическим наблюдениям.

Вольно или невольно Кэт смотрела на небесный свод, к которому устремляло взгляды все население Уэйстона. Метеор притягивал, как магнит притягивает железо. Впрочем, случилось так, что Кэт опустила взор на грешную землю и показала хозяину на двух человек, стоявших в начале Экстер-стрит.

— Смотрите, сэр, — сказала она. — Эти две дамы, которые там ждут…

— Да, Кэт. Я вижу.

— Разве вы не узнаете одну из них? Которая повыше? Ту, что, кажется, дрожит от нетерпения…

— Действительно дрожит, Кэт. Но… Кто эта дама, я не знаю.

— Эх, сэр, та, которая приезжала к вам, чтобы выйти замуж. Два месяца тому назад. Не спешиваясь с лошади. И ее будущий супруг тоже…

— Мисс Аркадия Уокер? — спросил мистер Джон Прот.

— Да! Достойная супруга мистера Сета Стенфорта.

— Действительно, это она, — подтвердил судья.

— Но что здесь делает эта дама? — продолжала Кэт.

— А вот этого я не знаю, — ответил мистер Прот.

— Может быть, сэр, ей вновь понадобились ваши услуги?

— Может быть, — согласился судья.

Закрыв окно, он вышел в сад, где цветы нуждались в его заботах.

Старая служанка не ошиблась. Это действительно была миссис Аркадия Стенфорт, которая в тот утренний час находилась в Уэйстоне вместе со своей горничной Бертой. Обе нетерпеливо ходили взад и вперед, пристальным взглядом окидывая всю Экстер-стрит.

В это мгновение часы на мэрии пробили десять. Казалось, миссис Аркадия считала удары.

— А его до сих пор нет! — закричала она.

— Возможно, мистер Стенфорт забыл о дне встречи? — спросила Берта.

— Забыл! — закричала молодая женщина. — День, когда мы сочетались браком в присутствии судьи, мистер Стенфорт не забыл. А этот день он тем более не забудет!

— Тогда наберитесь терпения, мадам.

— Терпения… Терпения! Тебе легко говорить, Берта!

— Возможно, в конце концов, — продолжила горничная, — мистер Стенфорт подумал…

— Подумал?..

— Да… Так, чтобы не давать продолжения вашим планам…

— То, что решено, исполнится, — твердо заявила миссис Стенфорт. — Сейчас не время думать. Так не могло больше продолжаться. Положение только бы ухудшилось! Правда же мои бумаги в порядке?

— Разумеется, мадам.

— И бумаги мистера Стенфорта тоже?

— Дело только за подписью судьи, — ответила Берта.

— И юридическая сила ее не уменьшится по сравнению с первым разом, — добавила миссис Аркадия Уокер.

Затем она в сопровождении служанки сделала несколько шагов вверх по Экстер-стрит.

— Не видишь ли ты мистера Стенфорта? — еще нетерпеливее спросила она.

— Нет, мадам, но, возможно, мистер Стенфорт приедет не на вокзал Уилкокса.

— Хотя, если он едет из Ричмонда…

— В течение двух недель, как вы расстались, мадам, я не встречала мистера Стенфорта. Кто знает, может быть, он приедет в Уэйстон через другой вокзал.

При этом замечании Берты миссис Стенфорт повернулась в сторону площади.

— Нет! Еще никого нет… Никого! — повторяла она. — Заставить меня ждать! После того, как мы обо всем договорились! Ведь сегодня двадцать седьмое мая?

— Да, мадам.

— И вскоре пробьет половина одиннадцатого?

— Через пять минут.

— Ну что же… Мое терпение не так легко истощить, как кажется мистеру Стенфорту. Если надо, я буду ждать его целый день и покину Уэйстон только после того, как миссис Сет Стенфорт вновь станет мисс Аркадией Уокер!

Разумеется, люди из гостиниц, что на площади Конституции, могли бы заметить молодую женщину, ходившую туда-сюда, как два месяца тому назад они заметили нетерпеливого всадника, ожидавшего ее, чтобы отвести к магистрату. Возможно, они оказались бы заинтригованы еще больше, чем в первый раз, видя чрезмерное нетерпение миссис Стенфорт. На какой бы версии они остановились? Но в тот день все — мужчины, женщины, дети — думали совершенно о другом. О чем в тот момент во всем Уэйстоне не думала только одна миссис Стенфорт. Не прошло и суток, как потрясающая новость облетела оба континента. Ее повторяли из уст в уста. Но, похоже, больше всего она интересовала славный город Уэйстон. Его жители были озабочены исключительно чудесным метеором и его регулярным движением вокруг города. Группам, собравшимся на площади Конституции, и привратникам гостиниц присутствие миссис Аркадии Стенфорт было безразлично. Но если они нетерпеливо ждали появления болида, то она с не меньшим нетерпением ожидала приезда супруга. Нам неизвестно, оказывает ли, как утверждают, воздействие Луна на человеческий мозг и действительно ли не существует лунатиков? В любом случае можно утверждать, что на земном шаре есть значительное число «метеорников», которые забывают про пищу и воду при мысли, что глыба, стоящая миллиарды, прогуливается над их головой. Ах, если бы они были в состоянии остановить ее движение, положить ее на свой счет в банке! Но это невозможно.

После брака, заключенного в присутствии мирового судьи Уэйсто-на, мистер и миссис Стенфорт, приехавшие порознь, вместе отправились в Ричмонд. Именно там находилось подготовленное несколько недель тому назад здание, которое их состояние позволяло снабдить всеми современными удобствами. Это был особняк в самом красивом и самом богатом квартале виргинской столицы с видом на реку Джеймс, на левом берегу которой и раскинулся город. Там они прожили всего лишь неделю — время, потребовавшееся на визиты к нескольким членам семьи миссис Аркадии Стенфорт, входившим в число самых знатных горожан.

Возможно, если бы дело происходило в начале наступления холодного времени года, супружеская чета провела бы в своем особняке всю зиму. Но на ветках уже набухли первые апрельские почки, а нет ничего очаровательнее свадебного путешествия, когда воздух пропитывается первыми весенними запахами. К тому же до вступления в брак мистер Сет Стенфорт и мисс Аркадия Уокер питали пылкую страсть к путешествиям, страсть, которая отнюдь не угасла. Можно даже сказать, что они вступили в брачный союз во время путешествия — путешествия в Уэйстон. Получив документы, выданные в надлежащей форме секретарями судов Бостона и Трентона, нареченные сочли оригинальным отправиться на брачную церемонию в весьма экзотических условиях, о которых читателю уже известно.

Итак, через неделю после возвращения в Ричмонд, со стремительностью, отличающей граждан Соединенных Штатов, они не столько посетили, сколько пронеслись по широким равнинам и преодолели горы соседней Каролины[248].

Что же произошло во время этого скоростного паломничества, совершенного в вагонах железных дорог, на пароходах, в почтовых каретах, запряженных четверкой лошадей? Ладили ли супруги в дороге? Проявляли ли совершенное согласие во всех случаях, по всем поводам? Не слышалось ли какого-нибудь диссонанса в задушевной музыке, играющей в первые дни после свадьбы? Не спрятался ли медовый месяц в облаках?

Достоверно известно лишь то, что через три недели после отъезда из Ричмонда мистер и миссис Стенфорт вернулись в свой особняк, где так и не возобновили совместную жизнь. Уже через неделю джентльмен ехал в одну сторону, а дама — в другую. Если они и общались между собой, то только посредством писем и телеграмм. И вовсе не по телефону, где голоса проникают друг в друга, встречаются, несутся по электрическому проводу, а по телеграфу, гораздо менее интимному приспособлению, назначили они встречу в 10 часов утра 27 мая в городе Уэйстоне.

Но была уже половина одиннадцатого, а на встречу явилась только миссис Аркадия Стенфорт. Она то и дело повторяла:

— Берта, ты не видишь его?

— Нет, мадам.

— Может быть, он передумал?

— Вполне возможно!

— Но зато я не передумала! — решительно ответила миссис Стенфорт. — И ни за что не передумаю!

В этот момент на краю площади раздались крики, и прохожие сразу же бросились туда. Вскоре собралась огромная толпа. Сотни людей прибежали с соседних улиц. Услышав гул толпы, даже мистер Джон Прот покинул свой сад и, сопровождаемый верной Кэт, остановился на пороге дома.

— Вот он! Вот он!

Такими словами обменивались любопытные — как те, что собрались на площади, так и те, что высунулись из окон расположенных на ней гостиниц.

Слова «Вот он! Вот он!» настолько соответствовали желанию миссис Аркадии Стенфорт, что у нее непроизвольно вырвалось:

— Наконец-то… Наконец-то!

— Да нет, мадам, — проговорила горничная, — это не мистер Стенфорт!

Действительно, с чего бы толпе приветствовать этого человека подобным образом и почему она могла так ждать его?

К тому же все головы были подняты к небу, все руки указывали на северо-восточную часть горизонта, все взоры обратились в эту сторону.

Неужели над городом вновь появился знаменитый болид? А жители собрались на площади, чтобы приветствовать его полет?

Нет, еще не наступил час, когда зрительные трубы башни и донжона могли бы различить метеор на краю горизонта… Он не появится до наступления ночи… Известно, что время его вращения вокруг земного шара равнялось продолжительности вращения вокруг собственной оси. А поскольку его появление, замеченное мистером Дином Форсайтом и доктором Хадлсоном, впервые произошло после заката солнца, то виден он был только в этот момент. И так было бы каждый вечер, если бы облака часто, слишком часто не скрывали его от глаз простых смертных!

Но кому же были адресованы возгласы толпы?

— Мадам… Это воздушный шар, — сказала Берта. — Посмотрите! Вот он огибает шпиль Святого Андрея…

— Воздушный шар, — также сказал мистер Джон Прот, отвечая Кэт, которая хотела, чтобы это непременно оказался вызывавший такое восхищение метеор.

Аэростат медленно поднимался ввысь. Его вел знаменитый Уолтер Врагг в сопровождении помощника. Цель этого полета, который должен был продолжаться вплоть до самого вечера, заключалась в том, чтобы встретиться с болидом в более благоприятных условиях. Поскольку дует юго-западный ветер, аэростат окажется прямо перед болидом, и, достигни он высоты хотя бы пять-шесть тысяч метров, Уолтеру Враггу, вероятно, удастся различить золотое ядро среди сверкающего ореола. И, может быть, тогда станут известны его размеры…

Разумеется, едва было принято решение о полете, мистер Дин Форсайт, к великому ужасу старой Митс, потребовал, как говорят французы, «находиться там». Такое же требование, к не меньшему ужасу миссис Хадлсон, выдвинул и доктор Хадлсон. Однако аэронавт мог предложить лишь одно место в гондоле, что вызвало яростный эпистолярный спор между двумя противниками, выдвигавшими равные претензии. В конце концов и тому и другому было отказано. Уолтер Врагг остановил свой выбор на помощнике, который был ему несказанно более полезен.

На высоте приблизительно двух тысяч футов тар, подхваченный более сильным на этих высотах потоком, стремительно направился к северу и, опередив болид, скрылся под прощальные крики толпы.

Несмотря на свою озабоченность и беспокойство, миссис Стенфорт провожала шар глазами и не заметила мистера Сета Стенфорта, который приближался к ней спокойным и размеренным тагом.

Очутившись рядом с ней и отвесив поклон, он произнес:

— Вот и я, мадам.

— Хорошо, сэр, — удовольствовалась кратким ответом миссис Аркадия Стенфорт, тогда как Берта из скромности отошла назад.

Они обменивались претензиями и ответами тоном, сухость которого возрастала с каждой произнесенной репликой.

— Наконец-то! Вот и вы, мастер[249] Сет.

— О, у меня и в мыслях не было пропустить эту встречу, миссис Аркадия.

— Я здесь уже целый час.

— Сожалею, что заставил вас ждать, но виновата железная дорога. Из-за неисправности паровоза наш поезд опоздал.

— Был момент, когда я подумала, будто вы сели в этот воздушный шар, который только что скрылся из виду.

— Как! Не уладив нашего положения?!

Миссис Стенфорт подавила улыбку, едва появившуюся на ее устах, а мистер Сет Стенфорт стал так же серьезен, как и она.

— Сейчас не до шуток, — продолжила молодая женщина, — а поскольку при нашей последней встрече мы сказали друг другу всё, что хотели…

— Тем не менее во избежание недоразумений, — заявил мистер Сет Стенфорт, — было бы не лишне все это повторить.

— Ладно. Впрочем, полагаю, этот окончательный разговор может уложиться в одну-единственную фразу.

— Какую же?

— Ту, что мы, отказываясь от совместной жизни, поступаем правильно.

— Совершенно с вами согласен.

— И что мы не созданы друг для друга.

— И в этом вопросе я целиком разделяю ваше мнение.

— Разумеется, мистер Стенфорт, я далека от того, чтобы не ценить ваши достоинства…

— Со своей стороны, я ценю по справедливости ваши, прошу в этом не сомневаться.

— Мы считали, что у нас общие пристрастия. Не отрицаю, что это так, по крайней мере, в том, что касается путешествий…

— Да и то, миссис Аркадия, мы никогда не могли договориться, в какую сторону двинуться.

— Действительно, когда я хотела ехать на юг, вы намеревались отправиться на север.

— А когда я намеревался отправиться на запад, вы хотели ехать на восток!

— Повторю то, что уже говорила вначале, сэр: мы не созданы друг для друга.

— Могу лишь повторить, мадам, как и в начале нашей беседы, что целиком разделяю ваше мнение.

— Видите ли, сэр, я всегда вела независимый образ жизни и не знала иных законов, кроме собственной воли…

— Я это заметил, мадам. И потом, подобное воспитание получают многие юные американки. Я не осуждаю и не одобряю его. Впрочем… Оно не подготавливает должным образом к исполнению супружеских обязанностей.

— Признаю это, — ответила миссис Аркадия. — Мой характер, вероятно, слишком решителен, признаю. Несомненно, поразмыслив… Например, если бы мне выпал случай оценить большую услугу, оказанную вами…

— Признаю, что подобная возможность не представилась, — заявил мистер Сет Стенфорт. — Хотя вы по натуре искательница приключений и любите пренебрегать опасностями, мне не довелось рисковать своей жизнью, чтобы спасти вашу. Что я, при необходимости, сделал бы без малейших колебаний! Ведь вы, полагаю, в этом не сомневаетесь?

— Не сомневаюсь, сэр.

Надо сказать, что диалог, начавшийся в иронических тонах, к концу стал немного кисло-сладким.

Непринужденные обращения «Сет» и «Аркадия», затем «мистер Стенфорт» и «миссис Стенфорт» уступили место сухим «мадам» и «сэр», о которых большинство супругов забывает даже после двух месяцев совместной жизни. Поэтому во всех отношениях было уместно закончить этот разговор. Ускорить развязку решила именно молодая женщина, что ни у кого не должно вызывать удивления.

— Знаете, сэр, почему мы договорились вновь встретиться в Уэйстоне? — спросила она.

— Разумеется, я помню это не хуже вас, мадам.

— Получили ли вы все необходимые бумаги, сэр?

— Мои бумаги в таком же порядке, как ваши, мадам.

— Как только развод будет совершен, сэр, каждый из нас возобновит свободный образ существования, свойственный его характеру, сэр. Но, возможно, но, вероятно, мы еще встретимся на дорогах этого не лучшего из миров…

— Буду счастлив приветствовать вас на них, мадам, со всем должным уважением.

— Другого я и не ожидала от вашей учтивости, сэр.

— Вполне естественная учтивость, мадам, поскольку я не могу забыть, что имел счастье в течение двух месяцев быть мужем миссис Аркадии Уокер.

— А я, сэр, что в течение этих же самых двух месяцев пользовалась всеми преимуществами замужества за Сетом Стенфортом!

Следует признать, что оба могли бы обойтись и без обмена кисло-сладкими словесами, ни в коей мере не способными изменить положение. Когда-то они считали, что подходят друг другу, но больше уже не подходили. Они согласились на развод — на развязку, которая встречается сейчас чаще, чем свадьба юного героя-любовника и юной примы в старинных пьесах. Поступки, столь скоропалительные в этой великой Республике Союза, где союзы становятся недолговечными, дали свои плоды. Впрочем, похоже, нет ничего проще в такой удивительной стране, как Америка. Здесь рвут связи еще легче, чем устанавливают их. В некоторых штатах — в Дакоте[250], Оклахоме — достаточно иметь фиктивное место жительства и совсем необязательно лично присутствовать при собственном разводе. Специальные агентства позаботятся обо всем, соберут свидетелей, раздобудут подставных лиц. Для этих целей нанимают посредников. Есть даже целые города, прославившиеся своими агентствами.

Однако мистеру Сету Стенфорту и миссис Аркадии Уокер не требовалось преодолевать такие расстояния, что они, безусловно, сделали бы, возникни в том необходимость. Нет, их реальный дом находился в Ричмонде, где они и совершили все необходимые действия и выполнили предписанные формальности. Одним словом, если они и решили приехать в Уэйстон, чтобы порвать брачные узы, связавшие их два месяца тому назад, то только потому, что хотели расстаться в том самом месте, где соединились, в городе, где их никто не знал. Принимая во внимание кавалерийский способ, к которому они прибегли при совершении акта, обычно считающегося самым значительным в жизни, они даже могли задаться вопросом, вспомнит ли их магистрат, перед которым они вновь собирались предстать.

И разговор между мистером и миссис Стенфорт закончился следующими словами:

— А теперь, сэр, нам осталось сделать только одну вещь…

— Я тоже так думаю, мадам.

— Отправиться в дом мистера Прота, сэр.

— Следую за вами, мадам.

И оба, но не друг за другом, а на одной линии, на расстоянии трех шагов, направились к мировому судье.

Старая Кэт стояла у дверей и при виде приближающейся пары позвала своего хозяина:

— Мистер Прот! Мистер Прот!

— Да?

— Мистер и миссис Стенфорт…

— Они? И что они от меня хотят?

— Сейчас узнаем! — ответила Кэт.

Действительно, посетителям осталось сделать сотню шагов до дома судьи. Старая Кэт впустила их во двор со словами:

— Желаете поговорить с судьей мистером Протом?

— Да, с ним, — ответила миссис Стенфорт.

— По делу?

— По делу, — ответил мистер Стенфорт.

Услышав такой ответ, Кэт, вместо того чтобы ввести мистера и миссис Стенфорт в гостиную (ведь речь шла не о простом визите!), открыла им дверь в кабинет мистера Прота.

Оба сели, не произнеся ни слова, и стали ждать магистрата, который появился через несколько мгновений.

Мистер Прот, по-прежнему любезный и предупредительный, сказал, что счастлив вновь видеть мистера и миссис Стенфорт, и поинтересовался, чем на этот раз мог бы быть им полезен.

— Господин судья, — начала миссис Стенфорт, — два месяца тому назад мы предстали перед вами, чтобы вступить в брак.

— Я счастлив, — перебил мистер Прот, — что познакомился с вами при таких обстоятельствах.

— Сегодня, господин судья, — добавил мистер Стенфорт, — мы предстали перед вами, чтобы развестись.

И хотя судья Прот не ожидал подобных слов, он, будучи человеком опытным, понял, что сейчас не время пытаться примирить супругов, и без всякого замешательства сказал:

— Тем не менее я счастлив возобновить наше знакомство при подобных обстоятельствах.

И обе представшие перед ним стороны поклонились.

— В порядке ли ваши документы? — спросил магистрат.

— Вот мои бумаги, — сказала миссис Стенфорт.

— А вот мои, — сказал мистер Стенфорт.

Мистер Прот взял бумаги, прочитал их и, удостоверившись, что составлены они должным образом, коротко произнес:

— Сейчас я составлю акт о разводе.

А поскольку в свидетелях не было необходимости и все формальности были соблюдены, мистер Прот вывел своим красивым почерком акт, который положил конец семейным связям супругов.

Покончив с делами, он встал и протянул перо миссис Стенфорт:

— Осталось только подписать.

Не сделав никаких замечаний, миссис Стенфорт недрогнувшей рукой подписалась именем Аркадии Уокер.

После нее с таким же хладнокровием поставил свою подпись и мистер Сет Стенфорт.

Затем, поклонившись друг другу и еще раз поприветствовав магистрата, мистер Стенфорт и мисс Аркадия Уокер покинули кабинет и, выйдя на улицу, расстались: один пошел вверх к предместью Уилкокс, а другая направилась в противоположную сторону.

Когда они скрылись из виду, мистер Прот, проводивший их до порога, сказал старой служанке:

— Знаете ли, Кэт, что я должен был бы написать на своей вывеске?

— Нет, сэр.

— Здесь женятся конными и разводятся пешими!

И с философским видом мистер Прот пошел прибирать аллеи своего сада.

 Глава одиннадцатая, в которой любители цифр получают прекрасную возможность предаться расчетам, как будто предназначенным для разжигания аппетитов рода человеческого


— Верно лишь то, — воскликнула, вставая тем утром в семь часов, нетерпеливая Лу, — что до тридцать первого мая осталось всего четыре дня! А тридцать первого мая в половине двенадцатого Фрэнсис Гордон и Дженни Хадлсон выйдут из церкви Святого Андрея мужем и женой.

Девочка была права. Но важно, чтобы до этого не случилось чего-либо серьезного.

Между тем доктор Хадлсон и мистер Дин Форсайт не собирались менять своих отношений. Обмен письмами по поводу полета аэронавта Уолтера Врагга не мог их не ухудшить. Никто не сомневался, что, если бы противники встретились на улице, они принялись бы неистово требовать объяснений, и что бы из этого могло выйти?

К счастью, один совсем не покидал свою башню, а другой — донжон. Безусловно, оба стремились, скорее, избежать встречи, чем столкнуться лицом к лицу. Но всегда следует считаться со случаем, который обыкновенно запутывает, а не распутывает положение. Оставалось ведь всего четыре дня! Именно так говорила мисс Лу, и именно так думали ее мать, сестра и будущий зять.

К тому же казалось, что теперь от болида уже можно не ждать осложнений. Равнодушный и величественный, он продолжал свое правильное движение с северо-востока на юго-запад, не предпринимая до поры до времени ни малейших попыток уклониться от этого направления. На огромной скорости проносился он над задранными вверх головами миллионов человеческих существ. Никогда и никто прежде не всматривался так пристально и заинтересованно в правителя или правительницу самой сильной империи, в певицу самого прославленного театра, в балерину, танцевавшую на самых известных сценах! Известно, что, когда происходит обыкновенное солнечное затмение, число [закопченных][251] стекол достигает огромной цифры. Но пусть попробуют подсчитать, сколько биноклей, зрительных труб и телескопов было продано в странах, где был виден метеор! И кто знает, не находился ли среди этих неутомимых наблюдателей тот, кто надеялся дополнить открытие, либо уточнив параметры нового астероида, либо определив размеры его золотого ядра?

И разве не этим изысканиям упорно предавались мистер Дин Форсайт и доктор Хадлсон? Принимая во внимание, что первенство открытия будет закреплено за первым или вторым (в том случае, конечно, если такое станет возможно), огромное преимущество получит тот из соперников, кто выведает у метеора какие-либо из его секретов. Разве проблема болида не представляла собой злободневную проблему, проблему, касавшуюся всего земного шара? И если галлы[252] ничего не боялись, разве что на их голову свалится небо, земляне на этот раз горели только одним желанием: им хотелось, чтобы болид, остановившись в движении и уступив силе земного притяжения, обогатил мир на миллиарды своей действительной стоимости!

— Хозяин, — постоянно повторял Омикрон во время долгих ночных бдений на галерее башни, — неужели не удастся вычислить вес нашего болида?

Ему случалось произносить «наш», хотя это притяжательное местоимение неприятно резало слух мистера Дина Форсайта.

— Удастся, — отвечал тот.

— И тогда узнают его стоимость?

— Узнают.

— Ах, если бы это сделали мы…

— Мы или кто-либо другой, Омикрон, не важно! Лишь бы не этот интриган Хадлсон!

— Он?! Ни за что! — заявлял Омикрон, разделявший страсть своего хозяина.

Не приходилось сомневаться в том, что доктор рассуждал аналогичным образом и не собирался допускать, чтобы его противник получил такое важное преимущество.

Правда, публика хотела лишь знать стоимость болида в долларах, гинеях[253] или франках. Ей было абсолютно все равно, кто сделает подобное открытие, лишь бы ее любопытство оказалось полностью удовлетворено.

Пока еще речь шла о любопытстве, а не об алчности, поскольку, как представлялось, никто не сумеет заполучить неуловимое сокровище в свои руки.

Действительно, разве это не было слишком большим искушением для человечества, разве не подвергали его слишком суровому испытанию воздушные миллионы, пролетавшие на высоте 30 километров?

Так или иначе, тот, кто изучил мозги землян, не будет удивлен, что в день, когда распространилась новость о том, что болид состоит из золота, они оказались вывернуты наизнанку. Сколько же было произведено расчетов, чтобы установить его стоимость! Но по-прежнему не хватало основных данных, поскольку размеры ядра только предстояло определить. Ослепленные величественным сиянием, наиболее совершенные приборы не могли пока еще определить его размеры и форму. То, что болид целиком состоял из самого драгоценного металла, сомнений не вызывало. И это подтверждалось ежедневно спектральным анализом его лучей. Но в любом случае, и в этом также не приходилось сомневаться, болид должен был иметь цену, о какой не могли даже мечтать самые амбициозные умы.

В тот же день «Стандард Уэйстон» опубликовала следующую заметку:


Если ядро болида Форсайта-Хадлсона (эта газета присвоила ему двойное название) имеет форму сферы диаметром всего 10 метров, то, будучи образовано железом, оно должно весить 3773 тонны. Но, учитывая, что состоит оно из чистого золота, его вес составляет 10 083 тонны[254] и оно должно стоить 31 миллиард франков.


Как видим, «Стандард», увлекавшийся современными веяниями, взял за основу своих расчетов десятичную систему. Впрочем, в тот период к этой системе уже начали присоединяться и Соединенные Штаты, пользовавшиеся вместо доллара и ярда франком и метром.

Итак, даже при таком незначительном объеме болид должен обладать колоссальной стоимостью!

— Разве это возможно, хозяин? — спросил ошеломленный Омикрон, прочитав заметку.

— Не только возможно, но и достоверно, — ответил мистер Дин Форсайт. — Для определения объема достаточно применить формулу V = ?D^3^/6[255].

Омикрон мог лишь почтительно склониться перед этой формулой, абсолютно для него непостижимой, и ограничился тем, что сказал дрожавшим от волнения голосом:

— Тридцать один миллиард… Тридцать один миллиард!

— Да, — подтвердил мистер Дин Форсайт, — но какая наглость, что газета продолжает связывать мое имя с именем этого типа!

Вполне вероятно, что и доктор думал так же.

А мисс Лу, прочитав заметку в «Стандарде», так презрительно скривила свои розовые губки, будто тридцать один миллиард нанес ей глубочайшее оскорбление!

Известно, что темперамент журналистов, даже Нового Света, инстинктивно заставляет их преувеличивать. Если один сказал «два», то второй говорит «три» — таковы обыкновенные последствия в сфере газетной конкуренции. Поэтому неудивительно, что в тот же самый вечер «Ивнинг Уэйстон» ответила, целиком и полностью встав на сторону донжона, в то время как «Морнинг Уэйстон» отстаивала интересы башни, а «Стандард» объединила имена Хадлсона и Форсайта в единое целое:


Нам неведомо, почему «Стандард» проявила такую скромность, оценивая величину болида. Неужели он так мал в размерах, что его диаметр не превышает и десяти метров? Уместно ли превращать в булыжник астероид, который может быть гигантской скалой? Разве самые авторитетные ученые не приписали 420 метров болиду от 14 марта 1863 года и 500 метров болиду от 14 мая 1864 года? Ну что же. Мы пойдем дальше, нежели «Стандард», и скажем, оставаясь всё же в рамках допустимых гипотез, что мы приписываем ядру болида Хадлсона диаметр в 500 метров. Исходя из подобной цифры, следует считать вес болида, если бы он был из железа, равным 3 773 585 тоннам…[256] Но, поскольку он из золота, его вес равняется 10 083 488 тоннам. А стоить он должен 31 триллион 260 миллиардов франков…


«А еще не надо забывать о сантимах[257]», — шутливо напоминала «Панч», приводя чудесные цифры, которые были едва доступны воображению.

Итак, принять ли данные «Стандарда» или «Ивнинг Уэйстон», речь шла о миллиардах миллиардов, которые каждые 24 часа пролетали над виргинским городом и другими городами, расположенными под его траекторией.

Когда старая Кэт прочла заметку, она сняла очки и спросила у мистера Прота:

— Эти огромные цифры мне ничего не говорят, хозяин. Мне хотелось бы знать, сколько придется на каждого человека, если это сокровище упадет на землю и будет поделено между всеми людьми.

— Действительно, Кэт… Это очень просто разделить, учитывая, что на земле живет полтора миллиарда человек.

— Так много, сэр?

— Да, вы и я — мы всего лишь ничтожные доли от полутора миллиардов!

— А каждый получил бы?..

— Погодите, Кэт, — ответил мистер Прот, — в делителе и делимом столько нулей, я боюсь запутаться и ввести вас в заблуждение.

И сказал, закончив подсчеты на уголке газеты:

— Пришлось бы примерно по двадцать одной тысяче франков[258] на каждого…

— Двадцать одна тысяча франков! — закричала старая служанка, всплеснув руками. — Тогда все стали бы богатыми!

— Думаю, скорее все стали бы бедными! — возразил судья Прот. — Ведь обесценившееся золото не имеет ценности. Оно стоило бы столько же, сколько песчинки на пляже! А если допустить, что оно сохранило бы ценность, сколько бы народу пропило, проело, вмиг промотало свою двадцать одну тысячу франков и вновь превратилось бы в нищих!

И, высказав свое мнение о бездумных сторонниках раздела имущества как Старого, так и Нового Света, философ Прот отправился поливать цветы.

Возможно, вы заметили, что мистер Джон Прот чаще бывал в саду, нежели в конторе мирового судьи. И это обстоятельство свидетельствовало в пользу жителей Уэйстона, по характеру не склонных к судебным тяжбам. Конечно, время от времени случалось, что мистеру Проту приходилось разбирать какое-нибудь серьезное дело. И он судил, опираясь на здравый смысл и справедливость. Не пройдет и двух суток, как дело такого рода привлечет в зал его суда множество любопытных.

Тем временем продолжала стоять прекрасная погода. Казалось, стрелки анероидов[259] окончательно застыли на отметке в 777 миллиметров ртутного столба. Днем и ночью небо оставалось ясным. По утрам и вечерам появлялась легкая дымка, рассеивавшаяся сразу же после восхода и заката солнца. Поэтому, к величайшему удовлетворению астрономов, им было очень легко вести наблюдения.

Верхом их желаний было точное установление размеров ядра астероида. Но из-за сверкающей оболочки слишком трудно было определить его контуры. Это не удавалось даже самым совершенным приборам.

Правда, около 2 часов 45 минут в ночь с 27 на 28 мая мистер Дин Форсайт решил, что сумел установить сферическую форму ядра. На мгновение сияние ослабло, позволяя глазу различить ослепительный золотой шар.

— Омикрон?

— Хозяин?

— Смотри… Смотри!

Омикрон прильнул правым глазом к окуляру зрительной трубы.

— Неужели ты его не видишь?.. — начал мистер Форсайт.

— Ядро?..

— Да… Мне кажется…

— Мне тоже!

— А! На этот раз мы его поймали!

— Ой! — закричал Омикрон. — Его больше не видно!

— Не важно! Я его видел! У меня есть шанс… Завтра же на рассвете надо послать сообщение в обсерваторию Питтсбурга, чтобы поделиться сделанным открытием. И на сей раз этот негодяй доктор не сможет оспорить его у меня!

Нет никаких сомнений, что твердое тело метеора предстало глазам мистера Форсайта и еще в течение нескольких минут взору Омикрона в форме сферы. Но почему бы ее не заметить и доктору Хадлсону? Ведь в ту ночь он следил за полетом болида от момента его появления на северо-восточном горизонте вплоть до исчезновения на юго-западном… А ежели так, то и ему в голову пришла мысль отправить телеграмму в обсерваторию Цинциннати. Значит, у соперников появится новый повод для спора!

К счастью, подобной опасности удалось избежать, поскольку точно такое же открытие было сделано в другом месте и в условиях, предоставлявших абсолютную гарантию. Впрочем, как мы увидим в дальнейшем, по сообщению одной из самых известных обсерваторий Соединенных Штатов, а именно Вашингтонской, в ту памятную ночь было не только замечено ядро болида, но и с поразительной точностью установлены его размеры.

Вот что прочли в утренних газетах мистер Дин Форсайт и мистер Стэнли Хадлсон, равно как и публика Старого и Нового Света:


Этой ночью в 2 часа 45 минут астрономические наблюдения, проводимые в обсерватории Вашингтона в чрезвычайно благоприятных условиях, позволили измерить ядро нового болида. Оно имеет сферическую форму, а длина его оси[260] составляет ровно 50 метров.


Итак, пусть не сто метров, как предполагала «Ивнинг Уэйстон», но подавно и не десять, как предполагал «Стандард». Правда находилась как раз посредине между двумя гипотезами и могла бы удовлетворить самые честолюбивые вожделения, если бы метеор не был обречен вечно чертить траекторию над земным шаром.

И вот любители подсчетов принялись за работу, продолжавшуюся не слишком долго. Тысячи раз нетерпеливые руки выводили формулу

V = ?D^3^/6

где V означало объем сферы, я равнялось 3,1416, а D было диаметром. Расчеты выдали следующие результаты:

— диаметр сферы болида — 50 метров;

— вес означенной золотой сферы — 1 260 436 тонн;

— стоимость означенной сферы — 3907 миллиардов франков.

Как видим, хотя это были не указанные «Ивнинг Уэйстон» 31 000 миллиардов, которые составила бы стоимость ядра диаметром 100 метров, тем не менее болид оценивался в огромную сумму. А если бы эту сумму поделили между полутора миллиардами жителей планеты, то каждый бы получил свою долю в 2650 франков.

Когда мистер Форсайт узнал о стоимости своего болида, он закричал:

— Я, я его открыл, а не этот мошенник из донжона! Он принадлежит мне. И если он упадет на землю, я разбогатею на три тысячи девятьсот семь миллиардов!

Но и доктор Хадлсон повторял, делая угрожающий жест в сторону башни:

— Это мое имущество! Это моя собственность! В пространстве вращается наследство моих детей. И если оно упадет на нашу землю, то станет моей законной собственностью, а я стану три тысячи девятьсот семь раз миллиардером!

Совершенно очевидно, что Вандербильты, Асторы, Рокфеллеры, Пирпонты-Морганы, Макеи, Гулды и прочие американские финансисты, не говоря уже о Ротшильдах, стали бы мелкими рантье по сравнению с доктором Хадлсоном и мистером Дином Форсайтом!

Вот до чего докатились оба противника! И если они не сошли с ума, то только потому, что головы прочно держались у них на плечах.

Фрэнсис Гордон и миссис Хадлсон прекрасно понимали, к чему клонят его дядя и ее супруг. Но что они могли сделать? Как могли остановить их скольжение вниз? Было просто немыслимо спокойно говорить с ними даже не о злосчастном болиде, нет, даже о запланированной свадьбе, которая должна была состояться через три дня. Казалось, астрономы-любители забыли обо всем, вернее, думали только о своем соперничестве, к сожалению, еще больше разжигаемом городскими газетами. Новый вопрос о Капулетти и Монтекки разделил виргинский Уэйстон, как некогда итальянскую Верону. Газетные статьи, обычно вполне миролюбивые, пылали неистовством. Каждый день в дело вмешивались какие-нибудь подозрительные личности. Эти статьи могли бы привести к дуэли и более общительных людей. Не хватало только, чтобы пролилась кровь из-за метеора, который так жестоко и бесцеремонно разбудил человеческие страсти!

В любом случае обоим семействам приходилось опасаться, как бы мистер Хадлсон и мистер Форсайт не захотели оспаривать болид с оружием в руках и разрешить этот вопрос на дуэли по-американски. Но хуже всего было то, что проклятая «Панч» продолжала будоражить их своими эпиграммами и карикатурами. Поистине можно сказать, что если эта газета и не подливала масла или нефти — ведь дело происходило в Америке — в огонь, то, по крайней мере, сыпала соль, соль ежедневных шуточек, и потому пламя разгоралось все сильнее.

— Ах, если бы это было в моей власти!.. — воскликнула в тот день мисс Лу.

— И что бы вы тогда сделали, сестричка? — спросил Фрэнсис Гордон.

— Что бы я сделала… О! Очень просто! Я бы послала этот золотой шар так далеко, так далеко, что его не смогли бы разглядеть и самые лучшие зрительные трубы!

Действительно, исчезновение болида успокоило бы взволнованные умы, и, вероятно, ревности мистера Форсайта и доктора Хадлсона пришел бы конец, когда метеор оказался бы вне поля зрения или даже улетел, чтобы никогда не вернуться!

Но, похоже, это событие так и не наступит. Через три дня, в день свадьбы, болид останется на месте, останется он там и впредь, останется навсегда, ведь он по-прежнему продолжал вращаться с неумолимой правильностью по своей невозмущенной орбите!

И тогда публику озарила одна из самых простых идей, впрочем, настолько же простая, насколько и неосуществимая. Возникла она не только в Уэйстоне, но и во всех уголках земного шара, над которыми проходила траектория полета. А таких городов, поселков, деревень, хуторов было очень много на этой земной окружности. Вот идея во всей ее простоте:


Почему бы каким-либо образом не спровоцировать падение шара, стоящего столько триллионов? Падение не произойдет само собой. А что, если удастся хоть на мгновение прервать его движение по орбите вокруг Земли?


Да… Несомненно… Но кто придумает такой способ? Не переступит ли он границы человеческих возможностей? Можно ли создать препятствие, на которое наткнется болид, препятствие достаточно сильное, чтобы оказать сопротивление скорости в 28 километров в минуту?

И вот умельцы сломя голову бросились предлагать изобретения. А газеты публиковали их самые нелепые предложения. Почему бы не отлить пушку столь же мощную, как та, что несколько лет тому назад послала ядро на Луну, или та, которая своим потрясающим откатом попыталась изменить наклон земной оси? Да, но, как известно, эти два опыта были чистой фантазией, принадлежавшей перу одного французского писателя со слишком богатым воображением[261].

«Ах! — заметила однажды „Стандард Уэйстон“, — если бы этот метеор был из железа, как большинство тех, что пересекают пространство, его, несомненно, можно было бы притянуть, сделав невиданный по силе электромагнит!»

Да, болид был не из железа, а из золота, а магнит не оказывает ни малейшего действия на этот драгоценный металл. Впрочем, если бы метеор был из железа и весил 471 тысячу тонн, зачем тратить столько усилий, чтобы обладать им? Разве ощущается нехватка в этом металле? Ведь Земля, в конце концов, представляет собой огромный карбид железа![262]

А тем временем умы продолжали возбуждаться, работая так напряженно, что готовы были закипеть и выкипеть, а мозги — расплавиться и вытечь во всех направлениях. Вот до чего доводит жадность человеческая! Было невозможно примириться с мыслью, что ускользает столько миллиардов… Ведь метеор, прилетевший неведомо откуда, возможно, из центра притяжения одной из планет, которую он покинул, чтобы войти в центр земного притяжения, принадлежал Земле! И теперь ей не позволят отпустить его, чтобы он отправился вращаться вокруг внешних или внутренних планет Солнечной системы.

«Панч» отпускала по этому важному вопросу поистине неуместные шутки:


Да, следует опасаться этих планет, которые только и ждут, чтобы завладеть нашим болидом, — он же принадлежит нам. Конечно, нам, и мы не позволим, чтобы его у нас украли! Бояться надо прежде всего этого толстого Юпитера, способного схватить болид на лету, или, возможно, еще больше интриганку Венеру, вечную кокетку, которая сделает из него украшения. Правда, Меркурий тоже не слишком далеко, а учитывая, что он бог воров… Так будем же бдительны. Будем бдительны!


Таков был общий настрой умов с того дня, как все узнали о стоимости болида. А тот продолжал регулярно появляться на северо-восточном горизонте и исчезать на юго-западном во всех местностях, расположенных вдоль его орбиты. Только в виргинском городе жили два человека, два бывших приятеля, готовые разорвать друг друга и пожиравшие болид глазами, когда тот пронзал космическое пространство своими золотыми лучами.

Возможно, в Уэйстоне оставалось лишь два существа, глаза которых этими ясными ночами не следили за болидом, но только потому, что природа наделила их глазами для того, чтобы смотреть друг на друга. Это были Фрэнсис Гордон и Дженни Хадлсон. Даже Лу не удерживалась от того, чтобы бросить на болид разгневанный взгляд.

Хотя каждый вечер миссис Хадлсон и добрейшая Митс говорили себе, что, возможно, метеор вскоре отправится бродить по небесному своду, хотя надеялись, что больше никогда не возникнет вопроса о новой блуждающей звезде, они понимали, что обманываются в своих надеждах. Огромный шар-миллиардер постоянно возвращался. Он возвращался, чтобы еще больше разжечь аппетиты человечества, охваченного золотой лихорадкой. Он возвращался, к величайшему горю двух почтенных семейств, которые чувствовали себя на краю катастрофы!

Так или иначе, но наступил канун предполагаемой свадьбы. В календаре того года 28 мая уступило место 29 мая. Оставалось всего двое суток до того момента, как колокола церкви Святого Андрея зазвонят во всю мощь, призывая жениха и невесту на брачную церемонию.

В тот же день после полудня телеграфное бюро Уэйстона, как и многие другие агентства Старого и Нового Света, получило от Бостонской обсерватории следующее известие:


Более точные наблюдения позволили констатировать, что скорость болида на его траектории постепенно снижается. Отсюда следует, что в конце концов он упадет на Землю.

 Глава двенадцатая, в которой мы увидим, как судья Прот безуспешно попытается примирить двух тяжущихся, а затем, по обыкновению, вернется в свой сад


— Он упадет… Он упадет!

Именно в тот день был впервые столь эмоционально произнесен этот глагол как в Старом, так и в Новом Свете. Местоимение «он» отныне служило, похоже, только для обозначения метеора. Что касается глагола, то вопрос заключался в том, когда после стольких употреблений в будущем времени его начнут употреблять в настоящем, а затем и в прошедшем времени.

Психоз толпы, казалось, дошел до предела, едва Бостонская обсерватория заявила, что болид или, точнее, его ядро образовано чистым золотом. И тем не менее этот психоз не шел ни в какое сравнение с тем, что возник во всех уголках земного шара, когда стало известно, что чудесный болид упадет. Никто не взял на себя смелость подвергнуть сомнению информацию, отправленную телеграфом в Европу, Азию, Америку и каблограммой в Африку, Австралию, Новую Зеландию и Океанию. К тому же бостонские астрономы, по праву пользовавшиеся всемирной известностью, были просто не способны допустить ошибку, которая нанесла бы вред законной славе их обсерватории.

«Нью-Йорк геральд» со всей справедливостью писала в дополнительном выпуске, разошедшемся огромным тиражом:


С того момента, как Бостонская обсерватория высказала свое мнение по данному поводу, вопрос решен. Совершенно достоверно, что болид упадет со дня на день.


Очевидно, законы земного притяжения не могли не оказывать в полной мере своего действия при сложившихся обстоятельствах. Астрономический мир не замедлил признать, что снижение скорости болида было весьма существенным. Возможно, это явление заметили бы раньше, если бы заинтересованные стороны проявили больше внимания. Однако, как говорится, «их мысли витали в небесах». Измерить толщину ядра, установить его стоимость — вот чем они занимались вначале, хотя миллиарды метеора могли быть предметом лишь чисто платонического вожделения. Никто даже не думал, что болид, двигавшийся по совершенно определенной, совершенно правильной траектории, должен был когда-либо покинуть атмосферу, чтобы упасть на Землю. Нет, тысячу раз нет!

Мистер Дин Форсайт и доктор Хадлсон никогда даже не предполагали подобной возможности. И если они со всем неистовством требовали признать за собой первенство открытия, то вовсе не из-за стоимости болида, не из-за его миллиардов, от которых никто не получил бы ни су[263], ни пенни[264], ни цента. Мы не устаем повторять: они вели себя так для того, чтобы этому великому астрономическому феномену было присвоено имя Форсайта по требованию одного и Хадлсона по требованию второго. Одним словом, ради славы, ради почестей.

Впрочем, соперники должны были и сами заметить, что болид заметно снижает скорость. Он медлил со своим появлением на северовосточном горизонте, а также с исчезновением с горизонта юго-западного. Следовательно, он затрачивал больше времени, чтобы пролететь над Уэйстоном между этими двумя точками. Возможно, мистер Форсайт и мистер Хадлсон жалели, что не они первыми сделали открытие, приоритет которого на сей раз безусловно принадлежал Бостонской обсерватории.

И тогда встали два вопроса, пришедшие на ум людям, менее всего привыкшим размышлять, детям, равно как и мужчинам, женщинам, равно как и детям. Перед всем миром возник гигантский знак вопроса.

Когда упадет болид?

Куда упадет болид?

Ответ на второй вопрос был очевиден, при условии, что болид беспрепятственно продолжит движение по своей траектории с северо-востока на юго-запад. Упасть он мог только в одной из точек, расположенных под указанной траекторией. Это было совершенно очевидно.

Ответить на первый вопрос было не так просто. Впрочем, такие пустяки не ставили ученых в тупик. Частые наблюдения за снижением скорости, безусловно, помогут дать ответ.

Однако при сложившихся обстоятельствах не присоединится ли к двум первым третий вопрос, возможно, самый трудный, поскольку будет затронуто столько интересов? Не разгорятся ли там, где столкнутся эти интересы, страсти нашего несчастного человечества?

Кому после падения будет принадлежать болид? Кому достанутся триллионы ядра, окруженного сверкающей оболочкой? Сама она, несомненно, исчезнет. Да и что делать с неосязаемыми лучами, которые не могут быть обращены в деньги? Но останется ядро. А его уже нетрудно превратить в звонкую монету, в полновесные наличные деньги.

Да, но кому оно будет принадлежать?

— Мне! — воскликнул Дин Форсайт, когда этот вопрос пришел ему на ум. — Мне, который первым заметил его на земном горизонте, на горизонте Уэйстона!

— Мне! — воскликнул в свою очередь доктор Хадлсон. — Поскольку именно я автор открытия.

И после этой ночи с 29 на 30 мая оба следили за болидом с еще более напряженным вниманием, как люди, готовые рисковать всем ради того, чтобы завладеть сокровищем. Но болид по-прежнему находился в 30 километрах от них, скованный силой земного притяжения, которая в конце концов восторжествует. В ту прекрасную ночь он излучал такое мощное сияние, что перед его насыщенным светом бледнели даже Юпитер и Венера, даже Вега из созвездия Лиры и Альтаир из созвездия Орла, даже Сириус из созвездия Большого Пса, который бесспорно царит над всеми звездами небесного свода[265].

После более или менее скорого падения метеора глаза уже не смогут созерцать это несравненное зрелище. Ну и пусть! Все предпочитали, чтобы он упал. Все хотели владеть им. Все были охвачены алчностью, за исключением, вероятно, нескольких философов, освободившихся от тщеты нашего бренного мира, или нескольких мудрецов, в число которых входил мистер Джон Прот, досточтимый магистрат Уэйстона.

Утром 30 мая в зале заседаний мирового судьи скопилось множество народа. Три четверти любопытных не смогли проникнуть в помещение. Оттесненные во двор перед зданием, они не без зависти думали о тех более удачливых или просто более проворных, кто столпился в зале. Конечно, если бы мистер Прот не воспротивился со всей решительностью, на какую только способен истинный энтузиаст, чтобы защитить свои цветы от публики, готовой их затоптать, она захватила бы и сад. Но оказалось совершенно невозможно выломать дверь, за которой стояла на страже старая Кэт.

Дело в том, что на эти судебные слушания пришли мистер Дин Форсайт и мистер Стэнли Хадлсон. Вызванные мировым судьей для установления их прав на первенство открытия болида и, в качестве дополнения, на собственность, которая появится благодаря подобному первенству, противники оказались лицом к лицу.

К глубочайшему отчаянию миссис Хадлсон, ее дочерей, Фрэнсиса Гордона и добрейшей Митс, возникал не только вопрос честолюбия, но и вопрос выгоды, который предстояло решить мировому судье, допуская, что он компетентен в таком деле. Понятно, что магистрат не мог не испытывать затруднений, когда ему предстояло рассудить двух тяжущихся. Но, верный своему мандату, он, вероятно, попытается примирить стороны. Если ему это удастся, то не будет преувеличением сказать, что он поставит рекорд по примирению в мировых судах Америки.

В начале заседания было быстро покончено с некоторыми другими делами, и стороны, грозившие друг другу кулаком, покинули зал, взявшись под руку, к величайшему удовлетворению мистера Прота. Поступят ли так же два противника, которые вскоре предстанут перед ним? На это была лишь слабая тень надежды.

— Следующее дело? — спросил судья.

— Форсайт против Хадлсона и Хадлсон против Форсайта, — объявил секретарь.

Именно так было записано в реестре дел, подлежавших слушанию.

— Пусть подойдут ближе, — произнес судья, приподнявшись в кресле.

Каждый из противников вышел из рядов окружавших его сторонников. Они стояли лицом к лицу, пренебрежительно оглядывая друг друга, с горящими глазами, плотно сжатыми кулаками, словно две пушки, заряженные до самого жерла и готовые произвести двойной залп от малейшей искры.

— О чем идет речь, сэр? — спросил судья Прот тоном человека, который прекрасно осведомлен, о чем идет речь.

Первым взял слово мистер Дин Форсайт. Он произнес:

— Я пришел, чтобы предъявить свои права…

— А я — свои, — немедленно возразил мистер Хадлсон, резко перебивая соперника.

И тут же начался оглушительный дуэт. Можно было не сомневаться, что певцы пели не в терцию[266] и не в сексту[267], а наперекор всем законам гармонии.

Мистер Прот вмешался, поспешно застучав по столу ножом из слоновой кости, как это делает дирижер своей палочкой, чтобы прервать невыносимую какофонию.

— Объясняйтесь по очереди, господа, — сказал он. — В соответствии с алфавитным порядком я сначала предоставляю слово мистеру Форсайту, фамилия которого начинается на букву, предшествующую букве, с которой начинается фамилия мистера Хадлсона.

Кто знает, не испытал ли доктор в подобных обстоятельствах горькое сожаление, что фамилия поставила его в алфавите на восьмое место вместо шестого![268]

И мистер Дин Форсайт стал объяснять суть дела, в то время как доктор сдерживал себя ценой невероятных усилий.

В ночь со 2 на 3 апреля в 11 часов 37 минут 22 секунды мистер Дин Форсайт, ведя наблюдения из своей башни на Элизабет-стрит, заметил болид в момент его появления на северо-восточном горизонте. Он следил за ним все то время, пока тот находился в поле зрения, и следующим утром, на рассвете, послал телеграмму в обсерваторию Питтсбурга, чтобы сообщить о сделанном открытии и уточнить день для установления своего первенства.

Разумеется, доктор Хадлсон, когда настала его очередь говорить, дал аналогичное объяснение того, что касалось появления метеора, замеченного из донжона на Моррис-стрит, и телеграммы, посланной на следующий день в обсерваторию Цинциннати.

И все это было сказано с такой убежденностью, с такой точностью, что хранившая молчание и глубоко взволнованная аудитория, казалось, перестала дышать, ожидая ответа, который должен был дать магистрат на столь четко сформулированные требования.

— Это очень просто, — сказал мистер Прот как судья, умевший управлять весами правосудия и одним взглядом определявший, расположены ли чаши на одной и той же высоте.

Однако его слова «это очень просто» вызвали у присутствующих некоторое недоумение. Они казались совершенно не соответствовавшими ситуации. Это не могло быть «так просто»!

Тем не менее в устах мистера Прота эти слова имели большое значение. Все знали о справедливости его оценок, о точности выносимых им решений. И присутствующие не без волнения ждали объяснений.

Ждать пришлось недолго. Приведем буквальный текст, подчеркивая слова «принимая во внимание», как если бы речь шла о судебном решении:


Принимая во внимание, с одной стороны, что мистер Дин Форсайт заявил об открытии в ночь со второго на третье апреля болида, который пересекал воздушное пространство над Уэйстоном, в одиннадцать часов тридцать семь минут двадцать две секунды вечера;

Принимая во внимание, с другой стороны, что мистер Стэнли Хадлсон заявил о присутствии того же болида в тот же час, те же минуты и те же секунды…


— Да! Да! — закричали сторонники доктора, яростно размахивая руками.

— Нет! Нет! — давали отпор сторонники мистера Форсайта, топая по полу ногами.

Когда оглушительный шум, не вызвавший у мистера Прота ни малейшего проявления раздражения, улегся, он продолжил:


И принимая во внимание, что это дело целиком и полностью основывается на вопросе о секундах, минутах и часе, вопросе, который можно рассматривать как сугубо астрономический и который не подпадает под действие нашей исключительно юридической компетенции;

По этим причинам мы признаем себя некомпетентными в данном вопросе.


Очевидно, магистрат не мог ответить иначе. А поскольку было ясно, что никто из противников не смог бы предоставить абсолютные доказательства того, что был первым, указав точное мгновение, когда, как он уверял, увидел метеор, казалось, что их требованиям суждено остаться без последствий и им ничего не остается, как уйти несолоно хлебавши, и отныне не следует даже опасаться, как бы они не прибегли к насилию друг против друга.

Однако ни их сторонники, ни сами астрономы-любители не желали, чтобы дело закончилось подобным образом. И если мистер Прот надеялся, что из-за невозможности добиться примирения он выпутается, объявив себя некомпетентным, то этой надежде, видимо, не суждено сбыться.

Действительно, посреди единодушного ропота, встретившего его решение, раздался голос. Голос, принадлежавший мистеру Форсайту.

— Я требую слова! — заявил он.

— Я тоже требую слова! — добавил доктор.

— Хотя я отнюдь не собираюсь пересматривать свое решение, — ответил магистрат тем любезным тоном, каким говорил даже в самых трудных обстоятельствах, — хотя этот вопрос, повторяю, выходит за рамки моей компетенции как мирового судьи, я охотно предоставлю слово мистеру Дину Форсайту и доктору Хадлсону при условии, что они согласятся выступать друг за другом.

Но требование уступить даже в этом вопросе оказалось для противников чрезмерным. Они принялись отвечать хором с прежней говорливостью, с прежней несдержанностью, не желая отставать друг от друга ни на слово, ни на слог.

Мистер Прот почувствовал, что лучше дать им высказаться, чем закрывать заседание, что, впрочем, казалось ему неподобающим в отношении двух достойных личностей, занимавших высокое положение в уэйстонском обществе. К тому же судье удалось уловить смысл их нового спора: теперь речь шла не об астрономическом вопросе, а о вопросе выгоды, о заявке на собственность.

Одним словом, поскольку болид в конце концов должен упасть, он упадет, и в таком случае кому он будет принадлежать? Мистеру Дину Форсайту? Доктору Хадлсону?

— Мистеру Форсайту! — кричали сторонники башни.

— Доктору Хадлсону! — вопили сторонники донжона.

Мистер Прот, добродушная физиономия которого озарилась очаровательной улыбкой философа, любезным жестом потребовал тишины в зале. Весь вид мирового судьи показывал, что с ответом у него не возникнет ни малейших трудностей.

В зале вновь воцарилась тишина, такая же глубокая, как в тот день девятого столетия до нашей эры, когда царь Соломон вынес свое знаменитое решение относительно двух матерей[269].

— Господа! — сказал судья. — Первый вопрос, который вы передали на мое рассмотрение, касался первенства в отношении астрономического открытия. Речь шла о славе, которая, по вашему мнению, не подлежит разделу. Допустим… Но теперь спор завязался по поводу собственности на болид. И хотя я не владею необходимыми сведениями, чтобы вынести мотивированное решение, тем не менее считаю себя способным дать вам совет.

— Какой? — воскликнул мистер Форсайт.

— Какой? — воскликнул мистер Хадлсон.

— Следующий, — сказал мистер Прот. — В том случае, если болид упадет…

— Он упадет! — перебивая друг друга, повторяли сторонники мистера Дина Форсайта.

— Он упадет! — твердили сторонники мистера Стэнли Хадлсона.

— Ладно, допустим, — ответил магистрат со снисходительной вежливостью, пример которой магистратура, даже в Америке, подает не всегда.

И, послав обоим тяжущимся благожелательный взгляд, продолжил:

— В таком случае, поскольку речь идет о болиде стоимостью три триллиона девятьсот семь миллиардов, я призываю вас поделить…

— Никогда! Никогда!

Именно это слово, означающее решительный отказ, раздалось со всех сторон. Никогда ни мистер Форсайт, ни мистер Хадлсон не согласятся на раздел! Конечно, в противном случае они получили бы каждый около двух триллионов. Но нет таких триллионов, которые стояли бы выше вопроса честолюбия, даже в стране Вандербильтов, Асторов, Гулдов и Морганов. Уступить… Да для мистера Форсайта это означало бы признать, что слава открытия принадлежит доктору, а для доктора — что слава принадлежит мистеру Дину Форсайту.

Зная человеческую природу, мистер Прот не был особо удивлен, что данный им мудрый совет восстановил против него всю аудиторию. Но он не растерялся. Когда ропот стал еще громче и мистер Прот понял, что потерял всякое влияние на присутствовавших, он встал: судебное заседание было закрыто.

Но тут вновь наступила тишина, словно всеми овладело чувство, будто сейчас кто-то должен что-то сказать.

Так и случилось. Вот какие слова произнес один из тех, что толпились в зале:

— Господин судья полагает, что дело будет перенесено на другой день для вынесения окончательного решения?

Именно на этом вопросе намеревалось, очевидно, сосредоточиться общественное любопытство.

Магистрат сел и дал очень простой ответ:

— Я надеялся помирить стороны в вопросе о собственности, подведя их к мысли о разделе. Они отказались.

— И будут упорствовать в своем отказе! — вскричали мистер Дин Форсайт и мистер Стэнли Хадлсон, которые прибегли к одинаковым словам, давая ответ, казавшийся вылетевшим из ящика фотографического аппарата.

Помолчав минуту, мистер Прот сказал:

— Решение по делу о собственности на означенный болид откладывается… до того дня, когда он упадет на землю.

— Но зачем дожидаться его падения? — спросил мистер Форсайт, не желавший слышать об отсрочке.

— Да… Зачем? — поддержал его доктор, дававший понять, что спор должен быть улажен незамедлительно.

Мистер Прот вновь встал и голосом, в котором звучала ирония, сделал следующее заявление:

— Потому что вполне вероятно, что в тот день появится третье заинтересованное лицо, которое потребует свою долю от метеорных триллионов.

— Какое? Какое? — неслось из всех концов зала, поскольку присутствовавшие приходили во все большее волнение.

— Страна, на территорию которой он упадет и которая не замедлит заявить о своих правах, как собственник земли.

Достойный магистрат мог бы добавить, что с большой вероятностью болид, упавший в море, никому не будет принадлежать, и Нептун останется вечно стеречь его в морских глубинах.

На присутствовавших произвели огромное впечатление последние слова, произнесенные мистером Протом, окончательно покинувшим свое место. Вероятно, появление третьего лица, которое потребует свою часть воздушного сокровища, превратившегося в земное, охладит пыл обоих противников и их сторонников? Возможно, но по зрелом размышлении и по прошествии времени, когда придется считаться с такой вероятностью. Однако в тот момент, когда умы были взбудоражены до предела, никто и не думал останавливаться. Всех занимало только дело Форсайт—Хадлсон, которое в общем осталось нерешенным. Как, решение отложено до падения болида?! Но когда оно произойдет? Через месяц, через год, через столетие? Об этом ничего не было известно, да и будет ли известно когда-нибудь? Нет, хотелось, чтобы правосудие в отношении двух противников свершилось немедленно, иначе разочарование отнюдь не будет способствовать усмирению общественных страстей.

Когда все покинули помещение, на площади образовались две группы, к которым присоединились любопытные, не сумевшие найти места в зале судебных заседаний. Стоял страшный гвалт, раздавались крики, провокации, угрозы, возможно, дело дошло бы даже до самоуправства. Безусловно, сторонники мистера Дина Форсайта взывали к линчеванию мистера Хадлсона, а сторонники мистера Хадлсона без колебаний принялись бы линчевать мистера Форсайта, что соответствовало бы последней американской моде при разрешении спорных вопросов.

К счастью, предвидя возможные волнения с плачевными последствиями, власти приняли меры предосторожности. Множество полицейских охраняло площадь Конституции. В тот момент, когда стороны бросились друг на друга, они решительно и ловко вмешались и разделили противоборствующие группы.

Но что они не сумели сделать, так это помешать мистеру Форсайту и мистеру Хадлсону приблизиться друг к другу. И тогда первый сказал:

— Я считаю вас, сэр, ничтожеством. И будьте уверены, что никогда племянник мистера Форсайта не женится на дочери какого-то там Хадлсона!

— А я, — возразил доктор, — считаю вас бесчестным человеком. И никогда дочь доктора Хадлсона не выйдет замуж за племянника какого-то там Форсайта!

Это был громкий скандал, полнейший, непоправимый разрыв отношений между двумя семействами.

А в это время мистер Прот, прогуливаясь среди своих грядок, говорил добрейшей Кэт:

— Всё, о чем я мечтаю, так это чтобы чертов болид не упал на мой сад, иначе он переломает цветы!

 Глава тринадцатая, в которой, как и предвидел мировой судья Прот, появляется третий истец, предъявляющий права собственника


Будет лучше, если мы даже не станем пытаться описывать глубочайшее горе, охватившее семейство Хадлсон, горе, сравнимое только с отчаянием, в которое впал Фрэнсис Гордон. Безусловно, этот достойный человек без малейших колебаний порвал бы со своим дядей, обошелся бы без его благословения, не посчитался бы с его гневом и неизбежными последствиями. Однако то, что он мог позволить себе по отношению к мистеру Дину Форсайту, было невозможно по отношению к мистеру Хадлсону. Как только доктор воспротивился свадьбе родной дочери с Фрэнсисом Гордоном, тому пришлось оставить всякую надежду жениться на Дженни. Напрасно миссис Хадлсон пыталась добиться согласия супруга, напрасно старалась она убедить его отказаться от принятого решения. Ни мольбы, ни упреки не могли оказать хоть какого-нибудь воздействия на упрямого доктора. Лу, сама малышка Лу была безжалостно выставлена им за дверь. Ее просьбы, ласки и слезы оказались бесполезны.

— Нет! Нет! — повторял доктор Хадлсон. — Никогда ничто не будет связывать мою семью и семью человека, который не довольствовался тем, что украл мой болид, но и публично обозвал меня ничтожеством!

Правда, сам он в глаза назвал мистера Форсайта бесчестным человеком. Таким образом, получалось, что они, как говорится, квиты.

Что касается старой Митс, то она просто пригвоздила своего хозяина к месту, сказав:

— Мистер Форсайт, у вас нет сердца!

Пусть так, но всё же у мистера Форсайта были глаза. И поскольку на Уэйстон опустилась ночь, он отправился припадать то одним, то другим глазом к окуляру своего телескопа, чтобы выследить появление метеора и убедиться, продолжает ли тот немного запаздывать по сравнению с предыдущим днем.

Как обычно, он пролетел, этот золотой шар, от одного горизонта до другого, и мириады глаз могли заметить его посреди сверкающего величия.

Затем ночь подошла к концу, и взошло солнце. Колокола церкви Святого Андрея, которые в тот день должны были звонить в честь бракосочетания Фрэнсиса Гордона и Дженни Хадлсон, хранили молчание.

Тем временем скорость болида постепенно уменьшалась в соответствии с законом механики, действие которого вскоре непременно должно было быть точно определено астрономами различных обсерваторий. Одно из последствий подобного уменьшения заключалось в том, что метеор приблизится к земле и упадет, когда сила притяжения начнет оказывать на него свое воздействие при постоянно снижающейся скорости. Расстояние в 40[270] километров, на котором вращался вокруг земного шара метеор с момента своего появления, снизилось до 30, то есть на четверть. Итак, метеор дольше оставался в поле зрения между своим восходом и заходом, что позволяло вести за ним наблюдения в весьма благоприятных условиях. К сожалению, тогда преобладали восточные ветра, и небо покрывалось тяжелыми тучами, приносимыми с Атлантического океана. Сквозь толстый слой туч едва можно было разглядеть летевший болид. Впрочем, затухание поступательного движения болида привело к тому, что не только ночью, но и днем, в часы, когда он следовал по своей орбите с северо-востока на юго-запад, следить за ним становилось все труднее и труднее. Однако было установлено, что траектория полета не подверглась ни малейшим изменениям и неукоснительно сохраняла свое первоначальное направление.

К тому же теперь отпала необходимость следить за движением болида с помощью телескопов или зрительных труб. Расчеты, основанные на уже полученных и тщательно проверенных данных, дадут все ожидаемые — притом с каким нетерпением! — результаты и удовлетворят общественное любопытство. Заинтересованные лица — кто именно, мы скоро узнаем — не замедлят сосредоточить свое внимание на двух следующих вопросах:

1. Когда упадет болид?

2. Куда упадет болид?

Словно отвечая на первый вопрос, исходившая от Бостонской обсерватории заметка, появившаяся в газетах, указывала, что падение произойдет в период между 15 и 25 июля.

Что касается второго вопроса, то обсерватории пока еще не позволяли себе дать ответ, который был бы в состоянии удовлетворить заинтересованных лиц.

Но как бы ни сложились обстоятельства, великое событие не могло произойти до истечения минимум шести и максимум восьми недель. Должно было миновать полтора месяца до того памятного дня, как земной шар окончательно притянет к себе шар золотой, запущенный в пространство Творцом всего сущего. Как писала в своих иронических заметках непочтительная «Панч»:


Да возблагодарим Небесного артиллериста, ниспославшего его нам! Ведь Он мог с равным успехом нацелиться на Юпитер, Сатурн, Нептун или иную планету нашей Солнечной системы! Но нет! Он оказал эту божественную милость нашей уважаемой Кибеле, античной дочери Неба и супруге Сатурна[271], Доброй Богине, которой благоволил сделать царский подарок стоимостью в четыре триллиона!


Впрочем, обладание именно этими несколькими триллионами и возбуждало всеобщее вожделение. Как и предвидел мистер Прот, к требованиям двух первооткрывателей болида не замедлили присоединиться требования других заинтересованных лиц, под которыми следовало понимать различные государства, расположенные вдоль траектории метеора и на территорию которых он должен был непременно упасть.

Вот перечень этих облагодетельствованных стран, над которыми пролетал метеор: Соединенные Штаты, Никарагуа, Коста-Рика, Галапагосские острова[272], Антарктида, Ост-Индия[273], Афганистан, земли киргизов[274], Европейская Россия, Норвегия, Лапландия[275], Гренландия[276], Лабрадор[277] и Новая Британия[278].

Как видно из этого первоначального списка, в конкурсе должны были принимать участие Европа, Азия и Америка: Америка — благодаря Гренландии, Лабрадору, Новой Британии, Соединенным Штатам, Никарагуа и Коста-Рике; Азия — благодаря Ост-Индии, Афганистану и Киргизскому краю; Европа — благодаря Норвегии и северной части России. На просторах необъятного Тихого океана болид, достигший зенита, можно было увидеть с территории только одного архипелага: с небольшой группы Галапагосских островов, расположенных под 92° западной долготы и 1°40? южной широты. Пролетая над покрытым льдами Южным океаном[279], метеор оставлял над этим до сих пор мало изученным обширным полярным районом сверкающий след, а в Северном Ледовитом океане он чертил его над землями, соседствующими с Северным полюсом.

Такая картина показывает, что заинтересованными лицами оказывались американцы Севера из Соединенных Штатов, американцы Центра из Никарагуа и Коста-Рики, англичане из Индий и Новой Британии, азиаты из Афганистана, русские из Киргизского края и северной России, датчане из Гренландии и норвежцы с Лофотенских островов[280].

Число претендентов достигло семи, и с самого начала они, казалось, были преисполнены решимости отстаивать свои права, что не вызывало ни малейшего удивления, поскольку избранными судьбой государствами были ни больше ни меньше, как Америка, Англия, Россия, Дания, Норвегия и Афганистан. Столкнувшись с интересами столь могущественных королевств, разве могли мистер Дин Форсайт и доктор Хадлсон надеяться, что их требования будут удовлетворены? Если даже предположить, что приоритет открытия будет закреплен за кем-либо из них или за обоими сразу, приведет ли это к тому, что они должны будут получить свою долю золотого пирога? Но с болидом дела обстояли не так, как с сокровищем, незначительная часть которого принадлежала тому, кто его нашел, а основная часть — владельцу поля, где оно таилось. Какое имеет значение, что мистер Форсайт и мистер Хадлсон первыми заметили присутствие болида на горизонте Уэйстона? Разве рано или поздно его не увидели бы? К тому же, видимый или невидимый, он всё равно бы упал. И в том не было бы ни малейшей заслуги ни мистера Форсайта, ни доктора, ни кого-либо еще.

Этот довод был четко сформулирован в юридическом обосновании, опубликованном в различных газетах. Читателям не составит труда вообразить ярость, охватившую обоих соперников, когда они осознали, что никто не собирается признавать за ними права на воздушные триллионы. Но, кто знает, вдруг это общее несчастье, общее разочарование сумеет примирить оба семейства, сблизить донжон и башню?

Так или иначе, пусть убедить мистера Форсайта и мистера Хадлсона поделить между собой болид оказалось невозможно, но, должно быть, страны, расположенные вдоль его траектории, проявят больше благоразумия. Действительно, соглашение, вернее, конвенция, в соответствии с которой каждой из стран причиталась бы либо равная доля золотого шара, либо часть, пропорциональная протяженности их территории, обеспечила бы им огромную сумму, достаточную, чтобы сбалансировать бюджет и даже не задумываться обо всех будущих затратах.

Вскоре была создана Международная комиссия, призванная защищать интересы каждого из государств, которые в силу своего географического положения могли бы заполучить бесценный метеор.

Были назначены представители: от Соединенных Штатов — мистер Ньюэлл Харвей из Бостона, от Англии — мистер Уайтинг из Монреаля, от России — мистер Саратов из Риги, от Норвегии — мистер Либлин из Христиании[281], от Дании — мистер Шакк из Копенгагена, от Афганистана — мистер Улла, принадлежавший к семье эмира, от Никарагуа — мистер Трухильо из Сан-Леона[282], от Коста-Рики — мистер Вальдехо из Сан-Хосе.

Не стоит удивляться тому, что обширные районы антарктического полярного континента не прислали своих представителей в Международную комиссию. Это было обусловлено тем, что районы эти необитаемы и таковыми останутся в будущем. Если болид случайно упадет туда, в конце концов об этом все равно станет известно. И тогда не будет недостатка в экспедициях, отправляющихся на завоевание золотого шара либо с Земли Клари[283], либо с Земли Луи-Филиппа[284]. Это повлечет за собой скорее открытие Южного полюса[285], чем пробудит географическую страсть героических открывателей.

Возникал вопрос, представлены ли в комиссии Галапагосские острова, богатые самыми разнообразными черепахами, — Албемарл[286], Чатем[287], Норфолк[288] и другие. Да, безусловно, поскольку они были приобретены в 1884 году Соединенными Штатами за 15 миллионов франков[289]. Впрочем, они занимают поверхность площадью в 147 квадратных мириаметров[290] на четырех градусах Экваториального океана. Шансы, что болид упадет именно туда, были весьма ничтожны. Но, если судьба уготовит такой подарок, как же будет жалеть о продаже этого архипелага Республика Эквадор! Правда, более существенные шансы были у Соединенных Штатов на территории, занимаемой Виргинией, Южной Каролиной, Джорджией и Флоридой; у Англии с канадскими бескрайними равнинами, прилегающими к устью реки Святого Лаврентия[291], с индийским Цейлоном[292] и Лабрадором Новой Британии; у России с Киргизским краем; у Дании с обширной Гренландией; у Афганистана с просторными степями, раскинувшимися на протяжении…[293] градусов.

Разумеется, Норвегия, пересекаемая траекторией болида над незначительной частью западного побережья и Лофотенскими островами, оказалась не в столь благоприятном положении по сравнению с другими государствами. Однако она не хотела, чтобы ее правами пренебрегали, и поэтому представитель этой страны занял место среди других членов Международной комиссии.

Комиссия собралась на заседание 17 июня в Нью-Йорке. Ее члены английского, датского, норвежского, никарагуанского и коста-риканского происхождения сели на самые быстроходные пароходы, чтобы успеть попасть на встречу в назначенный день. Более всего пришлось спешить представителю, посланному эмиром Афганистана. Однако обстоятельства складывались благоприятно, и он успел сесть на французский пароход в X. и добраться до Суэца. Оттуда почтово-пассажирская контора доставила его в Марсель. Затем он пересек Францию, переплыл Атлантический океан на немецком пароходе и сошел на берег в Нью-Йорке в назначенное время.

Начиная с 17 июня Международная комиссия заседала семь раз в неделю. Нельзя было терять ни единого дня. Развязка этого беспримерного в истории астрономии дела могла наступить раньше, чем первоначально предполагалось. Не подлежало сомнению, что скорость метеора постепенно снижается и одновременно уменьшается расстояние, отделяющее его от Земли. Специальные газетные выпуски ежедневно приводили данные о расстоянии и скорости. Вполне возможно, расчеты покажут, на территорию какой страны, в месте с какими примерно координатами упадет метеор.

Когда американцы, англичане, норвежцы, датчане и даже афганцы примутся обсуждать выгоду от столь важного события, можно не сомневаться, что споры окажутся жаркими. Но казалось, что различные государства проявили мудрость, не последовав примеру мистера Форсайта и доктора Хадлсона, отказавшихся делить огромное сокровище. Да, разумеется, именно к этому стремились вначале члены Комиссии, в соответствии с требованиями, сформулированными каждой страной.

Однако если согласие о необходимости раздела было достигнуто, то договориться о пропорциональных долях оказалось не так-то легко. Действительно, учитывая протяженность территории вдоль траектории, шансы были неравны. Члены Комиссии спорили с компасом в руках. Возникал вопрос: не превратится ли компас, выполнявший до сих пор лишь измерительные функции, в смертоносное оружие?

И чем больше проходило заседаний, тем медленнее продвигались члены Комиссии к общему согласию. Мистер Харвей из Соединенных Штатов проявлял особую несговорчивость, защищая свои интересы и настаивая, что архипелаг Галапагос непременно представляет собой часть владений федеративной республики.

— И, — не уставал он повторять, что, в сущности, было правдой, — на просторах Тихого океана существует лишь эта группа островов, куда может упасть болид.

Мистер Уайтинг, делегат правительства Великобритании, вносил в дискуссии надменность высокопоставленного аристократа, совершенно не желавшего соглашаться на какие-либо уступки. Да, он вел себя как заносчивый представитель страны, которая не гоняется даже за триллионами. Однако, несмотря на свою заносчивость, он ни на йоту не отступил от требований, основанных на том факте, что траектория дважды проходила над владениями Соединенного Королевства: в Старом Свете — над некоторыми районами Индии и в Новом Свете — над длинной полосой Канады и Лабрадора.

Но англичанин нашел непримиримого соперника в лице мистера Саратова, который буквально огорошил своих коллег обширностью Киргизского края, зависящего от московского правительства.

Правда, Афганистан устами мистера Уллы возразил ему, что королевство эмира по своей протяженности стоит Киргизского края. А с какой настойчивостью говорил сей азиат, как неистово он перебивал, утверждал, опровергал! Да просто невозможно себе представить! Несомненно, это было связано не только с тем, что центральноазиатское королевство остро нуждалось в деньгах, но и с тем, что по делу болида означенному Улле был уготован некоторый процент.

Тем не менее в Комиссии нашелся и более скромный делегат. Им был мистер Либлин, представлявший Норвегию. Действительно, его государство рассчитывало лишь на Лофотенские острова и небольшой район Лапландии, и шансы были более чем ограниченны. Поэтому он направил свои усилия на то, чтобы все государства, которые могли стать посадочной площадкой для метеора, получили равную долю при разделе. Но вскоре он понял, что Англия, Россия и Соединенные Штаты никогда не согласятся на подобное предложение, и был весьма опечален из-за пренебрежения к интересам «старинного северного королевства».

Впрочем, мистер Либлин встретил одного из самых непримиримых соперников в лице мистера Шакка. Представитель датского правительства предъявил Комиссии целую Гренландию, над которой орбита болида вырисовывалась на всем протяжении с северо-востока на юго-запад. Он полагал, что имеет серьезные основания — какие именно, он так и не уточнил — верить, что падение произойдет именно на гренландской земле. Итак, вовсе не мистер Шакк был тем, кто когда-либо мог согласиться на неравный раздел не в свою пользу. Его не надо было даже подталкивать, чтобы он заявил, что вправе требовать наибольшую часть от суммы в четыре тысячи миллиардов, что позволило бы датчанам никогда более не платить никаких налогов в их благословенном королевстве.

Отстаивая собственные интересы, смогут ли комиссары прийти к согласию? Не станут ли великие державы диктовать свои законы небольшим странам? Не будут ли первые претендовать на преимущество, что, впрочем, выглядело бы довольно справедливым? Или во избежание всех спорных вопросов и трудностей будет принято решение о распределении триллионов в равных долях и разделе всей суммы на восемь частей, в результате чего получится кругленькая цифра в 500 миллиардов на каждого?

Ну нет! Приходилось считаться с человеческой алчностью, до крайности возбудившейся в этих обстоятельствах. Заседания проходили всё более бурно. Возникли опасения, что дискуссии превратятся в выяснение личных отношений. Мистер Ньюэлл Харвей из Бостона и мистер Вальдехо из Коста-Рики буквально провоцировали друг друга. К счастью, такие провокации остались без последствий, и охота за метеором закончилась без кровопролития.

Нет необходимости напоминать, что газеты разных стран — как тех, кто был непосредственно заинтересован в деле, так и тех, кто вроде бы оставался в стороне, — непрестанно обменивались язвительными статьями. Однако проблема оставалась неразрешенной, и все гадали, не упадет ли болид до того, как она будет урегулирована.

А то, что могло решить ее окончательно, то, что могло положить конец спорам, было не чем иным, как падением болида в открытое море. И не был ли такой исход наиболее вероятен?

Разве то, что предлагали болиду Америка, Европа, Азия, могло сравниться с бескрайними просторами Тихого и Индийского океанов, арктических и антарктических морей? Разве не было бы гораздо полезнее, чтобы золотой шар устремился туда и навсегда исчез во владениях Нептуна?

Впрочем, следует признать, что подавляющее большинство публики отвергало подобный исход. Нет, все отказывались верить в его возможность. Как?! Неужели слиток драгоценного металла, золотой шар радиусом в 25 метров затеряется в бездонной пучине, откуда человеческие усилия никогда не сумеют его достать? Неужели столько миллиардов появилось на горизонте просто для того, чтобы исчезнуть, пролетев сквозь пространство по новой орбите? Нет! Тысячу раз нет! Весь земной шар запротестовал бы устами своих полутора миллиардов жителей.

Более того, Международная комиссия никогда даже не думала рассматривать подобную возможность. По ее мнению, в один прекрасный день — а день этот обязательно наступит — болид станет частью земной сокровищницы. Единственный вопрос, который оставалось решить, заключался в том, кому он будет принадлежать, в карман какого государства положит его непостоянная фортуна.

Но на самом деле, как заметил французский «Экономист», не было бы проще, а также и справедливее, чтобы из этой неожиданной находки извлекла пользу не одна-единственная страна, а весь мир? Чтобы она была поделена между всеми государствами Нового и Старого Света пропорционально численности их населения?

Как легко себе представить, Америка, Англия, Россия, Норвегия, Дания, Афганистан, Никарагуа и Коста-Рика недоуменно пожали плечами, если можно так выразиться. Если бы Франция выдвинула подобное предложение, ее охотно поддержали бы Германия, Италия, словом, другие королевства и республики, потому что они не видели болида в зените своих небес и ни в каком случае не обогатились бы после его падения. Но это предложение не имело шансов быть принятым, и оно не было принято.

Короче говоря, после десяти дней обсуждений, которые ни к чему не привели, Международная комиссия распалась на заседании, потребовавшем вмешательства полиции Бостона.

Произошло так, что вопрос решился самым естественным и, кто знает, возможно, наилучшим образом.

Поскольку делегаты не сумели договориться ни о равном, ни о пропорциональном разделе, болид будет принадлежать той стране, на территорию которой он в конце концов упадет.

Данное решение, хотя и не удовлетворявшее заинтересованные стороны, было с воодушевлением встречено всеми государствами, не имевшими собственных интересов в деле. Насколько же это было человечно! Одним словом, отныне это дело превратилось в лотерею с единственным призом немыслимой стоимости, лотерею, в которой будут принимать участие Соединенные Штаты, Англия, Россия, Дания, Норвегия, Афганистан, Никарагуа, Коста-Рика. Тем лучше для того, кто вытащит счастливый билет.

Что касается прав мистера Дина Форсайта и мистера Стэнли Хадлсона, то ими даже не занимались. Одному Богу известно, выдвигали ли астрономы-любители требования в присутствии Международной комиссии, пытались ли выступить перед нею. Они впустую совершили путешествие в Бостон. Их просто выставили как отъявленных самозванцев. На что они претендовали, скажите на милость? Пускай они первыми заметили появление метеора в зоне земного притяжения… А затем? Что, это они его туда притянули? Разве он в конце концов и так не оказался бы там?

Можно представить себе их негодование по возвращении в Уэйстон! Негодование по отношению к Комиссии было куда сильнее возмущения, с которым они относились друг к другу.

— Мы требуем! Мы требуем! Мы не прекратим требовать до тех пор, пока в наших жилах останется хоть одна капля крови! — повторяли они своим сторонникам.

Ну что же, оставалось ждать. Они предъявят требования к стране-счастливице. Кто знает, может быть, после такой удачи эта страна и согласится выделить несколько миллиардов мистеру Форсайту и доктору Хадлсону?

Что касается родных и близких двух астрономов-любителей, то они даже не собирались их жалеть, поскольку слишком глубоко страдали от разрыва, виновниками которого были только эти двое. Фрэнсис Гордон пребывал в отчаянии, Дженни чахла, а миссис Хадлсон не могла ее утешить. Дженни больше не виделась со своим женихом, если не считать тех мгновений, когда он проходил по Моррис-стрит. Подчиняясь строгому запрету доктора, он был вынужден отказаться от визитов.

А мисс Лу и старая Митс осыпали теперь проклятиями болид, продолжавший сближаться с Землей, двигаясь по нисходящей траектории. Обе от души желали ему исчезнуть в морских глубинах. Возможно, тогда противники, которые более не смогут выдвигать требования ни по поводу уже не существующего астероида, ни по поводу утонувших миллиардов, в конце концов забудут о взаимной ненависти…

По правде говоря, разве то, чего желали девочка и старая служанка, не отвечало обидам интересам? Разве «Панч» не продемонстрировала это в ироничной статье, где доказывала, что обладание болидом не обогатит, а, напротив, обеднит население всего земного шара? Один из редакторов газеты восклицал:


Падай, чудесный астероид, падай! И град, который тучи будут непрерывно посылать на нашу землю на протяжении месяцев и даже лет, не причинит нам больше зла. Падай, и вместе с тобой устремятся всемирное обеднение, всеобщее разорение! Разве добыча золота не возрастает с каждым годом в пропорции, вызывающей беспокойство? Разве с 1890 по 1898 год она не поднялась с 600 до 1500 миллионов[294]? Однако ювелирное дело и искусство ежегодно потребляют лишь 360 миллионов, а износ украшений оценивается не более чем в 180 миллионов. Если взять только недвижимое и движимое имущество Европы, то, по оценкам, оно достигает самое большее 1175 миллиардов франков, а движимый капитал не превышает 500 миллиардов, то есть в Англии 295, во Франции 247, в Германии 201, в России 160, в Австрии 103, в Италии 79, в Бельгии 25, в Голландии 22! Что касается Нового Света, то произвести оценку оказалось невозможным. Однако, принимая во внимание, что его состояние равно половине состояния Старого Света, в совокупности получается только 1600 миллиардов. Итак, сравните эту цифру со стоимостью болида, то есть с четырьмя тысячами миллиардов… И вы увидите, каков окажется результат: примерно в три раза больше золота, чем его можно добыть на Земле[295]. И оно не будет стоить…[296] от того, что стоит сегодня! Следовательно, все финансовые условия изменятся. Падай, падай же, злосчастный болид, и владельцы рудников как в Калифорнии, так и в Австралии, как в Трансваале, так и на Клондайке[297] умрут с голоду на подступах к своим золотым приискам!


Во всем этом рассуждении не было ни малейшего преувеличения. Безусловно, для того чтобы избежать финансовых потрясений, вызванных падением болида, было бы лучше, если бы он, вытолкнутый за пределы зоны земного притяжения, отправился за тысячи лье чертить в пространстве новую орбиту.

Но, повторяем, подавляющее большинство умов оказалось до такой степени загипнотизировано видом болида, что, найдись возможность, они бы привели в действие все способы, чтобы приблизить его к себе, хотя усилия следовало бы направить на то, чтобы отправить его как можно дальше от нашего сфероида[298].

Вот какая сложилась ситуация, развязка которой была уже не за горами. Действительно, хотя небо, чаще всего покрытое тучами, не позволяло непрерывно наблюдать с различных точек движение болида, приборы фиксировали его полет в течение времени, вполне достаточного для определения скорости и расстояния. Они уменьшались в соответствии с законами механики, и падение становилось вопросом недель, а возможно, даже дней. Было слышно, как он свистит, словно гигантская бомба, летящая сквозь высокие слои атмосферы. Казалось, это должно было бы вызвать всеобщий ужас, ибо нетрудно представить чудовищный урон, вызванный падением массы в 1260 тонн на поселок, деревню, город. Учитывая его высоту и умножив вес на скорость в квадрате, можно было предположить, что болид глубоко врежется в землю.

— Да, он провалится, — предрекали некоторые газеты. — Он пробьет земную кору, проникнет во внутреннюю пустоту, где находится в расплавленном состоянии огромное количество карбида железа, из которого состоит наш земной шар, и испарится там. И никто не сможет вытащить оттуда ни кусочка.

Утром 29 июня телеграммы разнесли по всему миру новость, основанную на расчетах Бостонской обсерватории:


Наблюдения позволяют сегодня довести до сведения заинтересованных лиц Старого и Нового Света следующую информацию.

Пока еще не выпадало возможности с абсолютной точностью установить место и дату падения болида. Но, безусловно, вскоре это будет сделано.

На поверхность земного шара болид упадет в период между 7 и 15 августа. И произойдет это на территории между 70 и 74 параллелями Северного полушария и между 45 и 60 градусами западной долготы, в Гренландии.


После получения такой телеграммы на всех рынках произошел обвал, а стоимость акций золотодобывающих предприятий Старого и Нового Света понизилась на три четверти. 

 Глава четырнадцатая, в которой мы увидим множество любопытных, воспользовавшихся случаем, чтобы не только посетить Гренландию, но и присутствовать при падении удивительного болида  


Утром 5 июля все жители города присутствовали при отплытии парохода «Мозик» из Чарлстона, крупного порта Южной Каролины. Все свободные каюты на этом корабле водоизмещением в 1500 тонн были забронированы несколько дней тому назад — так много оказалось любопытных американцев, намеревавшихся отправиться в Гренландию. Но на этом направлении зафрахтован был не только «Мозик». Множество других пароходов под флагами разных государств собирались плыть на Север по Атлантическому океану до Девисова пролива[299] и моря Баффина[300], пересечь Северный полярный круг.

Такой наплыв любопытных объяснялся чрезмерным возбуждением, охватившим умы. Бостонская обсерватория не могла ошибиться. Ученым, допустившим промах в подобных обстоятельствах, не было бы прощения. Ведь в этом случае они могли бы навлечь на себя вполне заслуженное общественное негодование.

Но волноваться не следовало: никогда прежде не существовало более точных расчетов. Болиду предстояло упасть ни на американской, английской, русской, норвежской или афганской территориях, ни на неприступных землях полярных краев, ни даже в океанические пучины, откуда никакие человеческие усилия не смогли бы его достать.

Нет, принять его на свою землю предстояло Гренландии. Именно этому обширному краю, принадлежащему Дании, отдала предпочтение фортуна, обойдя стороной все прочие государства Европы, Азии и Америки.

Правда, край тот был огромен, и никто даже не знал, материк это или остров. Поэтому опасались, как бы метеор не приземлился слишком далеко от побережья, в сотнях лье, поскольку добраться до него тогда окажется крайне трудно. Нет нужды! Все трудности будут преодолены, никто не побоится арктических морозов и снежных бурь, и, если даже болид упадет на Северный полюс, что ж, нет сомнений, что достигнут и Северного полюса и проявят при этом больше упорства, чем проявляли до сих пор мореплаватели гиперборейских широт[301], Парри[302], Нансен[303] и другие, — ведь речь шла о поисках золотого шара стоимостью в четыре тысячи миллиардов!

Впрочем, можно было надеяться, что вскоре с большей точностью будет указана не только дата, но и место падения метеора. Никто не сомневался, что это станет известно, как только первые корабли пристанут к гренландским берегам.

Если бы читатели взошли на борт «Мозика», то в толпе пассажиров — а среди них было несколько весьма любопытных женщин — они заметили бы четырех уже знакомых им путешественников. И их присутствие, по крайней мере присутствие трех из них, не вызвало бы ни малейшего удивления.

Первым из пассажиров был покинувший башню на Элизабет-стрит мистер Дин Форсайт, сопровождаемый Омикроном, третьим — мистер Стэнли Хадлсон, оставивший свой донжон на Моррис-стрит.

Разумеется, едва хорошо информированные транспортные компании организовали путешествие в Гренландию, как оба соперника без малейших колебаний взяли билеты туда и обратно. При необходимости каждый из них самостоятельно зафрахтовал бы корабль, отправлявшийся в Упернавик, столицу датской колонии[304]. Разумеется, они вовсе не собирались первыми захватить золотой слиток, присвоить его себе, увезти с собой в Уэйстон — отнюдь. Но нет ничего удивительного в том, что оба захотели оказаться там в момент его падения.

Кто знает, вдруг датское правительство, вступив во владение болидом, выделит им определенную долю от миллиардов, упавших с неба? И кто знает, возможно, оно даст ответ на нерешенный вопрос и навсегда закроет его, окончательно присвоив открытие двум уважаемым жителям виргинского города, а метеор, самый необычный из тех, которые когда-либо появлялись на земном горизонте, будет занесен в каталоги под двойным названием Форсайт-Хадлсон и таким образом займет достойное место среди имен Гершеля, Араго[305], Леверье[306], снискавших славу в астрономической науке?

Само собой разумеется, мистер Форсайт и доктор Хадлсон не занимали соседних кают на борту «Мозика». Во время плавания они держались друг от друга так же далеко, как и в Уэйстоне. Они не собирались общаться, и несколько их сторонников, поднявшихся на пароход вместе с ними, занимали подобную же позицию.

Следует отметить, что миссис Хадлсон отнюдь не противилась отъезду мужа, равно как и старая Митс не пыталась отговорить своего хозяина от путешествия. Возможно, они лелеяли надежду, что те возвратятся домой помирившимися. Почему бы не возникнуть обстоятельствам, которые приведут их в чувство? Точно такого же мнения придерживалась и мисс Лу. Девочка даже предложила сопровождать отца в Гренландию. Вероятно, это была неплохая мысль. Однако миссис Хадлсон ни за что не соглашалась. Путешествие туда заняло бы дней двадцать и столько же обратно и могло вызвать непомерную усталость. Кроме того, разве можно было знать заранее, сколько дней придется оставаться на земле Гренландии? А если метеор отложит свое падение? А если холодное время года, и так раннее в этом столь суровом климате, наступит до окончания экспедиции? А если, что вполне вероятно, мистер Форсайт и мистер Хадлсон заупрямятся и останутся, как лапландцы и эскимосы, зимовать в этом краю, расположенном за Полярным кругом? Нет, было бы опасно отпускать мисс Лу, которая не без труда отказалась от путешествия. Она останется около матери, сильно волновавшейся за доктора, и Джении, так нуждавшейся в утешении.

Но если девочке взойти на борт «Мозика» не удалось, то Фрэнсис Гордон решил во что бы то ни стало сопровождать дядю. Разумеется, во время отсутствия доктора он не нарушил бы суровый приказ, нанося визиты в дом на Моррис-стрит. Поэтому лучше отправиться в путешествие, как это сделал Омикрон, чтобы в случае необходимости выступить посредником между двумя противниками и воспользоваться любой возможной случайностью, которая могла бы изменить эту прискорбную ситуацию. Фрэнсису Гордону казалось, что она разрядится сама собой после падения болида, если тот станет собственностью датской нации или затеряется в пучине Северного Ледовитого океана. Ведь, несмотря на заявления, астрономы из Бостона могли ошибиться, утверждая, что болид упадет на гренландскую территорию. Разве Гренландия не расположена между двумя морями, которые на этой широте разделяют не более тридцати градусов?[307] Достаточно было отклонения, вызванного каким-либо атмосферным явлением, чтобы объект вожделения ускользнул от человеческой алчности.

Читатели, конечно, не забыли, что именно этого желала мисс Лу, а Фрэнсис Гордон полностью признавал правоту девочки.

Однако в числе пассажиров парохода находился человек, которого подобная развязка абсолютно не устраивала. Таким человеком был не кто иной, как мистер Эвальд Шакк, делегат Дании в Международной комиссии. Вскоре маленькое государство короля Кристиана[308] без всяких хлопот станет самым богатым в мире. Если сейфы правительства Копенгагена окажутся недостаточно большими, их расширят, если в них будет ощущаться недостаток, их количество увеличат. Триллионы должны попасть именно туда, а вовсе не в морские глубины.

Что за счастливые обстоятельства облагодетельствовали маленькое королевство, где более не будет существовать никаких налогов и будет навсегда покончено с бедностью! Принимая во внимание мудрость и осмотрительность датчан, не приходилось сомневаться, что огромный золотой слиток они станут использовать с крайней осмотрительностью. Поэтому оставалась надежда, что валютный рынок не охватят волнения из-за дождя, который, если верить мифологии, Юпитер пролил в свое время на прекрасную Данаю[309].

Одним словом, мистер Шакк вскоре сделается героем парохода, а он был человеком, способным сохранить свое высокое положение. Личности мистера Дина Форсайта и доктора Хадлсона поблекли перед личностью представителя Дании, и на сей раз обоих противников объединила общая ненависть к представителю государства, которое не собиралось предоставлять им ни малейшей доли от их бессмертного открытия.

Вероятно, Фрэнсис Гордон не заблуждался, сделав ставку на это обстоятельство, чтобы попытаться помирить своего дядю и доктора.

Переход от Чарлстона до столицы Гренландии равен приблизительно 2600 милям, то есть почти пяти тысячам километров[310]. Предполагалось, что он займет дней двадцать, включая остановку в Бостоне, где «Мозик» должен был пополнить запасы угля. Кроме того, корабль вез запас продовольствия на несколько месяцев, так же как и другие корабли, плывшие в том же направлении, ведь иначе из-за притока любопытных было бы невозможно обеспечить их существование в Упернавике.

Итак, «Мозик» продвигался на север вдоль восточного побережья Соединенных Штатов. Сначала земля почти всегда оставалась в поле зрения, но на следующий день после отплытия, за мысом Хаттерас, дальше всех выдвинутой в океан точки Северной Каролины, она постепенно стала уходить вдаль.

Обычно в июле в этих широтах Атлантики небо бывает ясным. А поскольку ветер дул с запада, то пароход скользил по спокойному морю, под защитой берега. Но порой со стороны открытого океана поднимался ветер, и тогда бортовая и килевая качка производили свое обычное действие.

И если мистеру Шакку, как настоящему миллиардеру, твердости было не занимать, если везучему Омикрону морская болезнь оказалась нипочем, то с мистером Дином Форсайтом и доктором Хадлсоном дело обстояло иначе. Как начинающие мореплаватели, они сполна заплатили дань Нептуну, однако ни на мгновение не раскаивались, что пустились в подобную авантюру. Если никто не согласится дать им частичку болида, то, по крайней мере, они будут там в момент падения. Они смогут его созерцать, дотронуться до него руками. Решительно, они пребывали в уверенности, что если болид и появился на земном горизонте, то только благодаря им!

Само собой разумеется, морская болезнь не коснулась Фрэнсиса Гордона. Ни рвота, ни тошнота не беспокоили его во время путешествия. Поэтому с готовностью и одинаковой заботой он ухаживал за дядей и человеком, который несколько недель назад должен был стать его тестем. Когда волнение ослабевало и волны щадили «Мозик», он выводил их из кают на свежий воздух палубы и усаживал в плетеные кресла не слишком далеко друг от друга, стараясь постепенно сокращать расстояние.

— Как вы себя чувствуете? — спрашивал он, укрывая пледом ноги дяди.

— Не очень хорошо, Фрэнсис, — отвечал мистер Форсайт, — но, надеюсь, мне станет лучше.

— Не сомневайтесь, дядя!

— Как ваше здоровье, мистер Хадлсон? — помогая доктору облокотиться на удобные подушки, повторял он любезным тоном, словно его никогда и не выгоняли из дома на Моррис-стрит.

Оба противника оставались на палубе в течение нескольких часов, стараясь не глядеть друг на друга, но и не пряча взора. И только когда мимо них, твердо держась на ногах, проходил мистер Шакк, уверенный в себе, как марсовый матрос[311], смеющийся над качкой, с высоко поднятой головой человека, которому снятся только золотые сны, который все видит в золотом цвете, мистер Форсайт и мистер Хадлсон приподнимались с кресел. В их глазах сверкали молнии. Если бы они были наделены достаточной электрической энергией, то испепелили бы датского представителя.

— Похититель болидов, — бормотал мистер Форсайт.

— Вор метеоров, — добавлял мистер Хадлсон.

Однако мистер Шакк не обращал на них ни малейшего внимания и даже не хотел замечать их присутствия на пароходе. С надменным видом расхаживал он взад и вперед с апломбом человека, который вот-вот принесет своему отечеству больше денег, чем требовалось, чтобы выкупить у Германии Гольштейн и Шлезвиг[312] и даже заплатить долги всего мира, поскольку они не превышали сумму в 160 миллиардов.

Тем временем плавание продолжалось в довольно благоприятных в целом условиях. Другие корабли, вышедшие из портов восточного побережья, шли на север, направляясь к Девисову проливу. Вполне вероятно, что в открытом море находилось еще несколько пароходов, пересекавших Атлантический океан в том же направлении.

«Мозик», не останавливаясь, прошел мимо Нью-Йоркской бухты. Держа курс на северо-восток, он следовал вдоль побережья Новой Англии до самого Бостона, чтобы утром 13 июля бросить якорь в порту столицы штата Массачусетс. Ему предстояло пробыть там целый день, чтобы наполнить бункеры, поскольку нечего было и думать запастись топливом в Гренландии.

Хотя переход выдался не слишком тяжелым, морская болезнь измучила большинство пассажиров. Поэтому некоторые из них отказались от дальнейшего пребывания на борту «Мозика». Человек шесть сошли в Бостоне на берег. Можно не сомневаться, что среди них не оказалось ни мистера Дина Форсайта, ни доктора Хадлсона. Да разве могли они отказаться от продолжения путешествия в Гренландию? Пусть под ударами бортовой и килевой качки им придется испустить последний вздох, но они сделают это, глядя на воздушный, а теперь ставший земным метеор.

После высадки менее стойких или менее увлеченных пассажиров на «Мозике» освободилось несколько кают. Их, однако, не замедлили занять те, кто воспользовался случаем, чтобы отправиться в путешествие из Бостона.

Среди новых пассажиров выделялся статный джентльмен, пришедший в числе первых, чтобы занять одну из свободных кают, которую не собирался уступать никому. Джентльмен этот, не скрывавший своего удовлетворения оттого, что сумел попасть на пароход, был не кем иным, как мистером Сетом Стенфортом, разведенным супругом мисс Аркадии Уокер, тем самым, что сочетался с ней браком при уже известных обстоятельствах в присутствии судьи Прота из Уэйстона.

После развода, состоявшегося более двух месяцев назад, мистер Сет Стенфорт вернулся в Бостон. По-прежнему питая пристрастие к путешествиям, он посетил главные города Канады: Квебек, Торонто, Монреаль, Оттаву. Вряд ли он стремился забыть бывшую жену и вряд ли из его памяти исчезли все воспоминания о миссис Аркадии Стенфорт. Супруги сначала понравились друг другу, потом разонравились. Развод, такой же оригинальный, как и бракосочетание, разлучил их. Несомненно, они больше не увидятся, а если и увидятся, то, вероятно, даже не узнают друг друга.

А произошло следующее. Едва мистер Сет Стенфорт приехал в Торонто, современную столицу Доминиона[313], как узнал о телеграммах, в которых сообщалось о болиде. Но даже если падение должно было бы произойти на расстоянии в несколько тысяч километров, в самых отдаленных районах Азии или Африки, он, безусловно, совершил бы невозможное, лишь бы добраться туда. Впрочем, само по себе это астрономическое явление его вовсе не интересовало. Но присутствовать при зрелище, на которое соберется ничтожное число зрителей, увидеть то, чего не увидят многие миллионы людей, — вот что манило отважного джентльмена, большого любителя путешествий, которому состояние позволяло совершать самые невероятные странствия.

Однако на этот раз речь шла не о посещении противоположного края света. Театр астрономической феерии находился у самого порога Канады. Конечно, присутствовать при развязке метеоро-фантастической истории соберется целая толпа. И мистер Сет Стенфорт будет лишь одной из частичек этой толпы… Тем не менее это в принципе довольно любопытное явление, вероятно, больше не повторится, по крайней мере, в обозримом будущем, так что следовало непременно оказаться в числе тех, кто отправится в Гренландию.

Итак, мистер Сет Стенфорт сел на первый же поезд, отправлявшийся в Квебек, затем пересел на тот, что шел по равнинам Доминиона и Новой Англии в Бостон. Но по прибытии в Бостон выяснилось, что нет ни одного парохода, стоявшего под парами. Последний корабль с многочисленными пассажирами вышел в море два дня тому назад.

Мистеру Сету Стенфорту пришлось ждать. Из морских бюллетеней он узнал, что «Мозик», отплывший из Чарлстона, должен сделать в Бостоне остановку, и, возможно, ему удастся сесть на него. На самом деле времени оставалось в обрез. По данным обсерватории, падение должно было произойти между 7 и 15 августа. Сейчас уже наступило 11 июля, а от столицы Массачусетса до столипы Гренландии пароходу предстояло преодолеть не менее 1800 миль по морям, часто против встречных течений, бравших начало у Северного полюса.

Через двое суток после приезда мистера Сета Стенфорта в Бостон «Мозик» вошел в порт. Уже известно, при каких обстоятельствах удачливый джентльмен сумел завладеть освободившейся каютой.

Покинув Бостон, «Мозик», не теряя из виду землю, прошел вдали от Портсмута[314] и Портленда[315], готовясь принять информацию о болиде, которую могли бы послать ему семафоры[316]. Когда небо прояснялось, пассажиры видели, как болид пролетал над их головой, однако были не в состоянии оценить степень уменьшения скорости, чтобы более точно установить дату и место его падения. Семафоры продолжали хранить молчание. Возможно, более разговорчивым окажется семафор Галифакса[317], когда пароход будет находиться на траверсе этого крупного порта Новой Шотландии.

Ничуть не бывало. Как же пассажиры жалели, что залив Фанди[318], между Новой Шотландией и Нью-Брансуиком[319], не имел выхода на восток! Им бы не пришлось тогда терпеть неистовые выходки моря, набрасывавшегося на них до самого острова Кейп-Бретон. Несмотря на ободряющие советы Фрэнсиса Гордона, мистер Форсайт и мистер Хадлсон так и не приходили в себя. У мистера Форсайта, которому Омикрон помогал подняться на ноги, после того как внезапный крен повалил соперников рядом на палубу, даже вырвалось:

— А причиной всему ваш болид!

— Нет уж, ваш, будьте любезны! — отвечал доктор, принять вертикальное положение которому помогал Фрэнсис.

Да, они были больше не в состоянии биться за первенство. Однако до примирения оставалось еще далеко.

К счастью, капитану «Мозика», заметившему столько страдавших от качки пассажиров, пришла в голову превосходная мысль избавить их от штормов открытого моря. Он решил войти в залив Святого Лаврентия и под прикрытием побережья Ньюфаундленда[320] снова выйти в открытое море через пролив Бель-Иль, обеспечив тем самым пассажирам более спокойное плавание. Затем, после того как корабль пересечет Девисов пролив, он направится к западному побережью Гренландии.

Именно так и поступил капитан в следующие дни. Утром 21 июля показался мыс Фарвель, расположенный на оконечности гренландской земли. Как раз об этот мыс с яростью, о которой хорошо знают отважные рыбаки Ньюфаундлендской банки[321] и Исландии, разбиваются волны Северной Атлантики.

К счастью, даже не возникало вопроса о том, чтобы идти вдоль восточного побережья Гренландии, поскольку, по мнению астрономов, болид должен был упасть скорее по соседству с Девисовым проливом или морем Баффина, нежели вдали от американских берегов. К тому же это побережье практически неприступно, здесь нет ни единого порта, где бы корабли могли сделать остановку, а волны открытого океана набрасываются на них и как будто хлещут кнутом. В Девисовом проливе, напротив, укрытий хватает как в глубине фьордов, так и за островами. Плавание в здешних водах проходит в благоприятных условиях, если только не начинают дуть южные ветры.

Чуть севернее мыса Фарвель находится небольшой порт Лихтенау[322], куда совсем недавно вошел английский быстроходный крейсер, прибывший с Ньюфаундленда, из Сент-Джонса. Крейсер привез весьма интересную новость для пассажиров, которых непомерное любопытство привело в эти заполярные арктические края.

Недавние наблюдения, проведенные в Бостонской обсерватории, позволили астрономам более точно рассчитать, в какой части Гренландии упадет метеор. Это произойдет в окрестностях Упернавика, на территории, протяженность которой не превышает пяти-шести лье. Вот какие радостные сведения передал семафор «Мозику», когда тот проходил мимо Лихтенау. Отныне не следовало опасаться, что золотой шар потеряется в морских глубинах. Не возникнет необходимости подвергать себя риску, пробираясь среди жуткого безмолвия необитаемых районов, простирающихся на севере Гренландии. Место падения ограничивалось какими-то 20–30 квадратными милями. Полученное известие доставило огромную радость пассажирам, которые, с трудом поборов усталость при путешествии в один конец, не хотели даже думать об испытаниях обратного пути. В салоне «Мозика» мистер Дин Форсайт и доктор Хадлсон не были последними из отвечавших на тосты, которые щедрый Сет Стенфорт, угощая своих спутников шампанским, произносил в честь болида.

Разумеется, не только пассажиры парохода, но и весь мир, если можно так выразиться, испытали бы более полное удовлетворение, если бы дата великого события была определена точнее, пусть не до одного часа, но хотя бы до одного дня. Однако расчеты пока еще не установили ее, и падение по-прежнему ожидалось во второй неделе августа.

Плавание продолжалось, причем пассажирам не на что было жаловаться. Теперь ветер — сильный бриз[323] — дул с северо-востока и поэтому, должно быть, волны с грозным неистовством обрушивались на противоположное побережье Гренландии. Путь «Мозика» пролегал через Девисов пролив — исключительная удача, хотя кораблю предстояло плыть и дальше, до лежащих под высокими широтами берегов моря Баффина.

Часть гренландского побережья от мыса Фарвель до острова Диско[324] представляет собой гряду первозданных скал и утесов, достигающих значительной высоты. Эта преграда останавливает ветра, дующие с открытого моря, и у кораблей возникает лишь трудность выбора среди многочисленных рейдов, бухт и гаваней, где можно надежно укрыться. Даже зимой это побережье не так сильно загромождено льдами, которые полярные течения приносят из Северного Ледовитого океана. Правда, горы внутренних районов покрыты вечными снегами, и поэтому было бы очень трудно отыскать болид, упади он среди этого лабиринта.

Вот в каких условиях «Мозик» вспенивал своим быстрым винтом воды бухты Гилберта. На несколько часов он остановился в Готхобе, где судовой кок сумел в огромном количестве раздобыть свежую рыбу. А разве не море поставляет населению Гренландии его основную пищу? Затем пароход миновал порты Хольстейнсборга и Кристиансхоба, настолько плотно окруженные стенами из скал, что невозможно даже заподозрить их существование. Они служат желанным убежищем для многочисленных рыбаков Девисова пролива. В зимний период жизнь в этих поселках не замирает. Многие суда ведут здесь охоту на китов, нарвалов, моржей и тюленей, доходя порой до северных границ моря Баффина, сообщающегося через пролив Смит с арктическими морями.

Остров Диско, к которому пароход подошел днем 22 июля, является самым крупным из всех, что цепью рассыпались вдоль гренландского побережья. У Диско, острова с базальтовыми скалами, есть столица, Годхавн, построенная на южном берегу. Этот датский поселок состоит не из каменных, а из деревянных домов со стенами из едва отесанных бревен, покрытых толстым слоем дегтя, который препятствует проникновению воздуха. На Фрэнсиса Гордона как на пассажира, не загипнотизированного метеором, вид мрачного поселка, лишь изредка оживленного красными пятнами крыш и окон, произвел сильное впечатление. Он спрашивал себя, какой же должна быть жизнь зимой в этом климате, и очень бы удивился, узнав, что она мало чем отличается от жизни семей в Копенгагене. В некоторых домах, хотя и скудно обставленных, но не лишенных уюта, имелись гостиная, столовая и даже библиотека, поскольку «высшее общество», если можно так выразиться, составляли датчане по происхождению. Власть представлял инспектор, каждый год приезжавший в расположенный на севере город Упернавик, подлинную столицу Гренландии.

Оставив позади остров Диско, «Мозик» пересек пролив Вайгат, отделяющий остров от Американского материка[325], и около 6 часов вечера 25 июля бросил якорь в порту Упернавика.

 Глава пятнадцатая, в которой в ожидании встречи чудесного болида с земным шаром пассажир с «Мозика» встречает пассажирку с «Орегона»


Гренландия значит «Зеленая Земля». Несомненно, такое название ей дали по иронии, поскольку более подходящим было бы «Белая Земля». Правда, ироническое прозвище присвоил ей некий Эрик Рыжий[326], моряк 10-го столетия, который, вероятно, был таким же рыжим, как Гренландия — зеленой[327]. А возможно, сей норвежец надеялся уговорить своих соотечественников или кого-либо еще поселиться в этом бескрайнем гиперборейском краю. Так или иначе, у него ничего не вышло. Поселенцы не позволили соблазнить себя манящим названием, и в наши дни население Гренландии, включая коренных обитателей, не превышает десяти тысяч человек[328].

Следует признать, что нет страны, более неподходящей для того, чтобы на нее свалился болид стоимостью в четыре тысячи миллиардов. Вероятно, именно такая мысль пришла в голову пассажирам, которых любопытство привело в порт Упернавика. Не проще ли было болиду упасть на несколько сотен лье южнее, на широкие равнины Доминиона или Соединенных Штатов, где найти его не составило бы труда? Здесь же был труднодоступный край, ощетинившийся горами, загроможденный ледниками, испещренный пропастями, с почти непроходимыми местностями, которым суждено было превратиться в театр достопамятного события. А если метеор упадет в центральные районы или на восточное побережье, то каким образом можно будет отправиться на его поиски? Кто осмелится повторить то, что проделали Уимпер[329] в 1867-м, Норденшельд[330] в 1870-м, Йенсен[331] в 1878-м, Нансен в 1888 году? Кто бросится наперекор многочисленным препятствиям, преодоление коих требует одновременно мужества, ловкости, исключительной физической выносливости? Кто станет подвергать себя опасности среди горного лабиринта, покорять вершины высотой от двух до трех тысяч метров в снежный буран, гуляющий по стране, где зимние морозы колеблются от 40 до 60 градусов ниже нуля по Цельсию?

Впрочем, можно вспомнить и о прецедентах. Да, именно о прецедентах. Разве прежде болиды не выбирали Гренландию местом своего приземления? Разве на острове Диско, в Овифаке, Норденшельд не нашел три железные глыбы весом 80 тонн каждая, представлявшие собой, судя по всему, метеориты, которые ныне хранятся в стокгольмском музее?

К счастью — если только астрономы не допустили ошибку, — болид должен был упасть в более доступные районы и к тому же летом, в августе месяце, когда температура поднимается выше нуля. Она даже держится на постоянной отметке, поскольку Гольфстрим, устремляясь через Девисов пролив в море Баффина, пролив Смит, пролив Кеннеди, пролив Робсон, в Палеокристический океан Нерса[332], согревает западное побережье Гренландии[333], где температура порой поднимается до 18 градусов выше нуля. Вот почему в этом краю главные станции находятся в Юлианехобе, Якобсхавне, Годхобе, административном центре Северной Гренландии Годховне, что на острове Диско, административном центре Южной Гренландии, который является самым посещаемым портом здешних мест. В некоторых районах почва может оправдать название «Зеленая Земля», данное этой части Нового Света. Там растут некоторые овощные культуры и злаки, но вдали от моря ботаник встретит лишь мхи и явнобрачные растения[334]. После таяния снегов на побережье появляются пастбища, что позволяет держать скот. Разумеется, ни быков, ни коров здесь не считают сотнями. Однако часто встречаются отличающиеся изрядной выносливостью козы, прекрасно приспособившиеся к новым условиям куры, разгуливающие по холодным птичьим дворам, не говоря о северных оленях и собаках, которых на протяжении вот уже двадцати лет насчитывается не менее 1800.

После двух или, самое большее, трех летних месяцев возвращается зима со своими нескончаемыми ночами, суровыми ветрами, рвущимися из полярных районов, ужасными буранами, заметающими открытое пространство снегом. По панцирю, покрывающему землю, кружит что-то вроде серой пыли, называемой ледяной пылью, — криоконит, полный микроскопических растений, первые образцы которых собрал Норденшельд. По мнению некоторых ученых, эти растения могли быть занесены сюда метеорами, бороздящими атмосферу нашей планеты.

И поэтому разве нельзя сделать вывод, что астероиды, блуждающие звезды — а, повторяем, через земную атмосферу их пролетает не менее одного миллиарда в сутки, — «любят»[335] эту часть нашей планеты, что и могло бы объяснить, почему именно сюда должен упасть болид Форсайта-Хадлсона?

Но из того, что метеору предстояло упасть не в глубине огромной территории Гренландии, не следовало, что он станет собственностью заинтересованных сторон; в отличие от Дании, это никому гарантировано не было. Во время путешествия датский представитель мистер Шакк не раз беседовал на эту тему с Фрэнсисом Гордоном. Как известно, они частенько разговаривали. Фрэнсис Гордон поведал датчанину о том, какие отношения сложились между соперниками. Мистер Шакк не скрывал своей симпатии к молодому человеку. Возможно, он сумеет вмешаться и убедить датское правительство выделить как мистеру Дину Форсайту, так и доктору Хадлсону определенную часть от небесных триллионов.

— Но, — добавлял он, — по-моему, нам вряд ли удастся заполучить сокровище.

— Тем не менее, — отвечал Фрэнсис Гордон, — если расчеты астрономов верны…

— Несомненно, — заявил мистер Шакк. — Я охотно допускаю, что они точны, но примерно до одной-двух миль. Однако здесь земля простирается не слишком далеко и весьма вероятно, что болид устремится туда, откуда его никто не сумеет вытащить.

— Да! — воскликнул Фрэнсис Гордон. — Пусть он затеряется в самых глубоководных пучинах, если его утрата помирит доктора и моего дядю! Тогда им нечего будет требовать от этого проклятого метеора, даже права присвоить ему свое имя.

— Ну же, мистер Гордон! — в свою очередь вскричал представитель Дании. — Давайте будем все-таки дорожить нашим метеором! В конце концов, он заслуживает, чтобы его пожалели. Но, признаюсь вам, меня гложет беспокойство, и я опасаюсь, как бы оно не оправдалось.

Действительно, географическое положение Упернавика не могло не внушать тревоги мистеру Шакку. Поселок не только находился на берегу моря, но и со всех сторон омывался им. Упернавик представлял собой остров среди многочисленных островков, разбросанных вдоль гренландского побережья. Остров не имеет и десяти лье в окружности и — понятно — представляет собой слишком маленькую мишень для воздушного ядра. Если ядро не попадет в мишень с поразительной точностью, если промахнется мимо цели, то воды моря Баффина примут его в свои объятия и навсегда сомкнутся над ним. А в этих гиперборейских краях воды очень глубоки. Лот[336] нужно опустить на тысячу и даже две тысячи метров, чтобы достать до морского дна. Попробуйте-ка выловить в такой бездне массу, весящую 1260 тысяч тонн! Уж было бы гораздо лучше, если бы метеор полетел на бескрайние внутренние просторы, где все-таки можно его найти. А еще лучше, если бы он упал на побережье на несколько градусов южнее, например в Якобсхавне, морском порту, который миновал «Мозик» на пути к Упернавику и который находится за Северным полярным кругом на широте 67°15?[337].

К северу, югу и востоку от этого порта простирались бескрайние гренландские равнины. Здесь мог встать на якорную стоянку целый флот, а китобойные суда, ведущие промысел в море Баффина и Девисовом проливе, на протяжении шести месяцев были надежно защищены от непогоды, бушевавшей в открытом море. Здесь в летний период, каким бы коротким он ни был, из-под растаявших зимних снегов пробивалась зеленая трава. Наконец, Якобсхавн представлял собой самую крупную станцию Северного инспектората. Это был скорее хутор, поселок, похожий на Годховн острова Диско. В теплую погоду здесь отнюдь не ощущалось недостатка в провизии. Правда, корабли, прибывшие в Упернавик и доставившие сюда несколько тысяч любопытных пассажиров, запаслись продуктами на период, который, безусловно, не должен был продлиться более двух недель. Вполне вероятно, что пассажиры покинут борт лишь в тот день, когда в каком-либо уголке острова будет замечен болид.

Итак, «Мозик» и десяток других американских, английских, французских, немецких, русских, норвежских, датских пароходов находились в Упернавике, стоя на рейде в непосредственной близости от гренландского побережья. В нескольких милях от поселка, на востоке, выделялись высокие горные вершины внутренних районов. Впереди, там, где заканчивались вулканические земли Гренландии, возвышались обрывистые гребни утесов.

Надо сказать, что на этой широте солнце не встает и не заходит все двадцать четыре часа на протяжении суток. Поэтому метеор будет прекрасно виден во время своего визита, а если счастливый случай приведет его в окрестности станции, то он будет заметен издали по блеску ослепительных лучей.

На следующий день после прибытия разношерстная толпа разбрелась вокруг нескольких деревянных домиков Упернавика, над главным из которых развевался датский [бело-красный][338] флаг. Никогда прежде гренландцы не видели, чтобы столько народу собиралось на их далеких берегах. Самоназвание местных племен — калалит или каралит. Принадлежат они к эскимосскому народу, численность которого оценивается в 20 тысяч человек. С тех пор как моравские братья[339] дали им религиозное образование, шесть тысяч аборигенов обратились в католичество.

Гренландцы, особенно на западном побережье, — весьма занятные типы. Мужчины, маленького или среднего роста, коренастые, сильные, коротконогие, с тонкими запястьями и лодыжками, беловато-желтой кожей, широким плоским лицом, практически безносые, с темными, немного раскосыми глазами, жесткими черными волосами, спадающими на лицо, немного напоминают тюленей, у которых заимствовали добродушную физиономию, защищенную, как и у этих животных, от холода слоем жира. Одеваются женщины и мужчины примерно одинаково: сапоги, брюки, «амаут», или капор. Правда, женщины, изящные и смешливые в юности, завязывают волосы в виде гребня, наряжаются в современные ткани и украшают себя разноцветными лентами. Ранее среди местных жителей была распространена мода на татуировки, но под влиянием миссионеров она исчезла. Представители обоих полов страстно любят пение и танцы. Коренные жители очень прожорливы. Они преспокойно могут съесть десять килограммов пищи в день, однако в рационе вынуждены ограничиваться мясом диких животных, тюленей, рыбой, съедобными морскими водорослями. Что касается напитков, то водки сюда привозят очень мало, и пьют ее только раз в год в день именин короля Кристиана IX.

Понятно, что приезд такого количества иностранцев на остров Упернавик привел в изумление несколько сотен аборигенов острова. Когда же они узнали о причине наплыва гостей, изумление их не только не уменьшилось, но даже возросло. Эти несчастные люди знали цену золоту. Однако счастье свалится с неба не для них. Если миллиарды и упадут на землю, они не наполнят карманы аборигенов, хотя карманов в их одежде, по понятным причинам вовсе не похожей на полинезийскую, и предостаточно. Тем не менее коренные жители проявили интерес к делу, которое привлекло на эту часть архипелага столько путешественников. Несколько эскимосских семей даже покинули Годховн, Якобсхавн и другие порты Девисова пролива и приехали в Упернавик. Кто знает, вдруг Дания, разбогатевшая на столько миллиардов, захочет одарить свое колониальное владение в Новом Свете такими же благами и преимуществами, какими будут пользоваться ее европейские подданные?

Впрочем, по всему было видно, что развязка истории не за горами.

Прежде всего, если сюда прибудут другие пароходы, порт Упернавика просто не сможет их вместить. Какое другое укрытие смогут они найти среди островов здешнего архипелага?

Во-вторых, через несколько дней наступит август, и кораблям нельзя будет долго задерживаться в этих широтах. Сентябрь — это уже зима, ведь он приносит льды из северных проливов и проходов, и море Баффина быстро станет непроходимым для судов. Надо бежать подальше от этих берегов, за мыс Фарвель, не то окажешься в ледяном плену на семь-восемь месяцев суровой зимы Северного Ледовитого океана.

Если же в первые две недели августа болид не соизволит упасть в окрестностях Упернавика, пароходам придется сняться с якоря, поскольку ни один пассажир и подумать не мог остаться на зимовку в подобных условиях.

Однако, кто знает, согласятся ли мистер Дин Форсайт с Омикроном и доктор Хадлсон уехать, не заупрямятся ли они, решив дождаться своего болида, удастся ли Фрэнсису Гордону их образумить? Если останется один, конечно же то же захочет сделать и другой.

Требовался убедительный довод. Улучив момент, его привел сам мистер Шакк по просьбе Фрэнсиса Гордона, который не обладал влиянием представителя датского правительства и члена Международной комиссии:

— Если метеор не упадет между седьмым и пятнадцатым августа, как предсказали астрономы из Бостона, значит, они допустили ошибку. А если они ошиблись относительно времени, разве не могли они совершить промашку и относительно места?

Это было очевидно. Нет сомнений, что для получения точных результатов ученым не хватило знания о каких-то параметрах. Что, если, вместо того чтобы упасть в окрестностях Упернавика, болид ударится о другой участок земной поверхности, расположенный вдоль его траектории?

Но когда мистеру Шакку представлялась подобная возможность, по его спине пробегал холодок.

Само собой разумеется, во время долгих часов ожидания любопытные путешественники совершали длительные прогулки по острову. Его скалистая, практически плоская земля, слегка вздыбившаяся только в средней части, представляла собой удобную площадку для ходьбы. Здесь и там простирались равнины, покрытые скорее желтым, чем зеленым ковром, где росли кустики, которым никогда не суждено превратиться в деревья, несколько низкорослых секвой, белых берез, которые еще встречаются за 72-й параллелью, мхи, травы, колючие кустарники.

А небо — небо обычно хмурилось. Чаще всего по нему плыли тяжелые низкие тучи, гонимые восточными ветрами. Температура лишь на несколько градусов превышала нулевую отметку. Возвращаясь с этих прогулок, пассажиры радовались комфорту корабельного быта, который они не смогли бы найти в деревенском доме, и обеду, какой никогда не поджидал бы их ни в Годховне, ни на какой бы то ни было иной станции побережья.

К сожалению, сквозь плотный туман трудно было разглядеть пролетавший болид. Продолжает ли его скорость снижаться? Сокращается ли расстояние, отделяющее его от Земли? Как скоро он упадет? Сколько же возникало серьезных вопросов, на которые и самые ученые из любопытных не могли дать ответа! Впрочем, по всей видимости, болид по-прежнему был [здесь][340] судя по свету, проглядывавшему сквозь тучи, и продолжал чертить линию с северо-востока на юго-запад. Свист, который ловило ухо в шуме ветра, доказывал, что метеор продолжает движение по орбите в космическом пространстве. Но через три дня после того, как «Мозик» встал на якорь, пассажиров начало охватывать нетерпение и, главное, беспокойство, не было ли их путешествие напрасным.

Одним из тех, для кого время тянулось не так мучительно, был, разумеется, мистер Сет Стенфорт. Он умел, как говорится, «составлять компанию самому себе». Хотя между ним, мистером Шакком и Фрэнсисом Гордоном установились хорошие отношения, он не слишком скучал и когда не принимал участия в разговоре. Он приехал в Упернавик в качестве любопытствующего путешественника, охотно отправлявшегося туда, где можно увидеть хоть что-то необычное. Если метеор упадет, Сет Стенфорт будет счастлив стать свидетелем этого зрелища. Если же не упадет, то никто не примирится с этим спокойнее. Он вернется в Америку и поспешит навстречу новым неожиданностям, отдавшись во власть фантазии и пользуясь своей независимостью.

С момента прибытия «Мозика» прошло четыре дня, когда утром 31 июля в море появился, приближаясь к Упернавику, последний корабль. Этот пароход скользил между островами и островками архипелага, собираясь встать на якорь.

Какому государству принадлежал он? Соединенным Штатам, как вскоре стало ясно по флагу с 51 звездой[341], развевавшемуся на его гафеле[342].

Не приходилось сомневаться, что пароход привез новую партию любопытных на театр грандиозного метеорного действа, опоздавших путешественников, которые, впрочем, вовсе не опоздали, поскольку золотой шар, хотя и вращался в атмосфере Земли, еще не успел стать достоянием планеты.

Но, может быть, пароход, покинувший скорее всего один из американских портов, привез какие-нибудь новости о болиде? Кто знает, не удалось ли астрономам более точно рассчитать если не место, то хотя бы дату его падения?

А Фрэнсис Гордон, по-прежнему пребывавший в отчаянии, повторял:

— Если бы счастливый случай вернул этот проклятый метеор туда, откуда он появился, мой дядя и доктор в конце концов перестали бы думать о нем! И тогда…

Но хотя это и было тайным желанием молодого человека, его конечно же не разделяли ни мистер Форсайт, ни доктор Хадлсон, ни мистер Шакк, да и вообще никто из прибывших на остров любителей поглазеть на что-нибудь необычное.

Около 11 часов утра пароход «Орегон» бросил якорь в расположении флотилии. От него отделилась шлюпка, перевозившая на берег одного из пассажиров, который, очевидно, торопился сильнее своих спутников.

Действительно, таким пассажиром оказался один из астрономов Бостонской обсерватории, мистер Уорф, который проследовал к главе Северного инспектората, находившемуся в поездке по Упернавику. Тот сразу же поставил в известность мистера Шакка, и представитель Дании отправился в домик, на крыше которого развевался национальный флаг.

Всех охватила сильная тревога. У каждого появилось предчувствие, что пассажир с «Орегона» привез какую-то важную новость. А вдруг болид решил не являться в назначенное место и «улететь по-английски» в другие небесные края, как того желал Фрэнсис Гордон?

Но вскоре все успокоились. Речь шла, конечно, о новости или, вернее, информации, которая удовлетворит всеобщее любопытство и которую инспектор разослал по всем кораблям.

Благодаря последним наблюдениям за движением метеора были сделаны более точные расчеты, «вплоть до четвертых и даже пятых знаков после запятой», как сказал один математик. Эти расчеты ничего не меняли в отношении места падения, окрестностей Упернавика, но сокращали промежуток времени, установленный ранее между 7 и 15 августа. Теперь разрыв составлял не десять дней, а всего лишь три дня. Болид упадет на остров между 3 и 5 августа, к великой радости наблюдателей и к величайшей выгоде Дании.

— Наконец-то! Наконец-то! Он от нас не уйдет! — воскликнули каждый по отдельности мистер Форсайт и доктор Хадлсон.

И уж невозможно сосчитать, сколько поздравлений получил представитель Международной комиссии! Его приветствовали, словно он был единоличным владельцем метеора. Такие низкие поклоны никогда прежде не отвешивались даже американским миллиардерам! Действительно, разве тот, кто представлял сегодня весь датский народ, не был триллионером?

Календарь показывал 31 июля. Самое раннее через 96 и самое позднее через 100 часов желанный болид опустится на гренландскую землю.

— Хоть бы он отправился на дно! — шептал Фрэнсис Гордон, единственный, впрочем, кому приходила на ум такая возможность и кто мог бы выразить ее словами.

Но каков бы ни был исход дела, суждено было метеору и земному шару встретиться, чтобы никогда больше не разлучаться, или нет, нельзя умолчать о том, что произошла и другая встреча, которая конечно же опять закончится разлукой.

Прогуливаясь по побережью, чтобы посмотреть на высадку пассажиров «Орегона», мистер Сет Стенфорт внезапно остановился, увидев, как одна из пассажирок выходит из шлюпки на берег.

Сет Стенфорт поднял голову, убедился, что глаза его не обманывают, подошел поближе и голосом, в котором сквозило удивление, но не чувствовалось никакой досады, сказал:

— Миссис Аркадия Уокер, если не ошибаюсь.

— Мистер Стенфорт! — ответила пассажирка.

— Не ожидал, миссис Аркадия, увидеть вас на этом далеком острове.

— А я тем более, мистер Стенфорт…

— Как вы себя чувствуете, миссис Аркадия?

— Как нельзя лучше, мистер Стенфорт. А вы?

— Очень хорошо, превосходно!

И они принялись беседовать как двое старых знакомых, которым довелось случайно встретиться.

Миссис Аркадия Уокер сразу спросила, подняв руку вверх:

— Он еще не упал?

— Нет. Не волнуйтесь, еще нет. Но, судя по тому, что я только что узнал, это уже скоро произойдет.

— И я буду здесь! — с видимым удовлетворением сказала миссис Аркадия Уокер.

— Совершенно как и я! — отозвался мистер Сет Стенфорт.

Решительно, это были две утонченные особы, два светских человека, два — почему бы не сказать? — старых друга, которых одинаковое чувство любопытства соединило на берегах Упернавика. Как известно, после второго визита к мировому судье Уэйстона они расстались весьма любезно — без единого упрека, без единого обвинения — как не подходящие друг другу супруги. Мистер Сет Стенфорт путешествовал сам по себе, миссис Аркадия Уокер — сама по себе. Оказавшись на этом гренландском острове по прихоти одной и той же фантазии, зачем стали бы они притворяться, что не узнают друг друга, что никогда не были знакомы? Что может быть пошлее и неприличнее взаимного бойкота людей, сохранивших, в сущности, истинное уважение друг к другу?

Конечно, миссис Аркадия Уокер не нашла в Сете Стенфорте своего идеала, но, весьма вероятно, она не найдет его ни в ком. Никто ведь не спас ее жизнь в минуту опасности, как она мечтала. Что же касается бывшего мужа, то он сохранил о ней приятные воспоминания как об умной и своеобразной особе, которая допустила только одну ошибку — стала его женой.

Итак, перекинувшись с миссис Аркадией Уокер несколькими словами, но без какого-либо намека на прошлое, закончившееся уже целых два месяца назад, мистер Сет Стенфорт предоставил себя в полное ее распоряжение. Никто не знал, что они когда-то были мужем и женой, и никак нельзя было это заподозрить. Они походили на друга и подругу, которым счастливый случай уготовил встречу за 73 градусом северной широты.

Миссис Аркадия Уокер охотно приняла услуги мистера Сета Стенфорта. Они не беседовали ни о чем другом, кроме как о метеорном явлении, развязка которого была так близка.

Новость, привезенная «Орегоном», произвела на всех огромное впечатление. Не только сокращалось ожидание — теперь оно, возможно, не превысит и ста часов, — но отныне, казалось, можно полностью доверять расчетам астрономов. А поскольку они предсказали падение болида с точностью, можно сказать, до полусуток, то не приходилось сомневаться, что произойдет оно в этих гренландских краях.

«Только бы он упал на остров!» — думал мистер Дин Форсайт.

«А не рядом!» — думал доктор Хадлсон.

И нам нетрудно представить себе их одинаковую озабоченность, которую вполне разделял и мистер Шакк. Действительно, только это вызывало некоторое беспокойство.

1 и 2 августа прошли, не принеся никаких изменений. К сожалению, погода испортилась, температура заметно опустилась, что, вероятно, предвещало раннюю зиму. Прибрежные горы покрылись снегом, и если ветер дул с их стороны, он становился таким колючим, таким пронзительным, что приходилось искать укрытия в салонах кораблей. Не следовало слишком долго задерживаться в этих широтах. Зеваки, удовлетворив свое любопытство, охотно отправились бы назад, на юг.

И только мистеру Шакку, конечно, пришлось бы сторожить сокровище до того дня, как правительство отозвало бы своего представителя назад. Но как знать, не захотят ли два соперника, упорно выдвигавшие свои требования, остаться при нем? Именно это обстоятельство, чреватое долгой зимовкой в суровых условиях, и беспокоило Фрэнсиса Гордона.

Он думал о несчастной Дженни, ее матери, сестре, обо всех дорогих существах, считавших часы в ожидании его возвращения.

В ночь со 2 на 3 августа на архипелаге разыгралась настоящая буря. За 20 часов до этого астроном из Бостона сумел удостовериться в полете над островом болида, поступательная скорость которого постоянно падала. Но узнать, на какой высоте он находится, помешало состояние атмосферы. Вихри кружили с таким неистовством, что несколько любопытствующих храбрецов задавались вопросом, а не унесут ли они болид ко всем чертям.

На суше оставаться было невозможно. Домики Упернавика не могли вместить всех желающих. Пришлось укрыться на кораблях. Хорошо еще, что шквалы ветра неслись с востока, а не со стороны открытого моря, иначе ни один корабль не сумел бы удержаться на якоре.

Утром 3 августа затишье так и не наступило. Следующая ночь выдалась такой бурной, что капитан «Мозика», так же как и капитан «Орегона», испытывал большое беспокойство за свое судно. Никакое сообщение между двумя кораблями было невозможно, хотя они стояли на якоре в полукабельтове[343] друг от друга.

Но среди ночи с 3 на 4 августа стало казаться, что буря ослабевает. Если через несколько часов она стихнет, все пассажиры смогут воспользоваться этим, чтобы сойти на берег. Ведь 4 августа было указано как практически точная дата падения метеора.

И вот около 7 часов утра послышался глухой удар, такой сильный, что остров содрогнулся до самого основания.

В дом, занимаемый мистером Шакком, прибежал местный житель, который и принес великое известие.

Болид упал на северо-западной оконечности острова Упернавик! 

 Глава шестнадцатая, которую читатели прочтут, вероятно, с определенным сожалением, но которую автор, следуя исторической правде, был вынужден написать в ее настоящем виде, в каком она и попадет в метеорные анналы


Разумеется, со времен потопа очень многие новости получили во всем мире самую широкую огласку, но никогда она не превышала шум, который наделало — по крайней мере, в переносном смысле — падение метеора[344] на остров Упернавик. Правда, в Америке и Европе о произошедшем событии узнали только несколько дней спустя, когда крейсер, в тот же день вышедший в море, передал известие первому семафору Новой Британии, а тот сразу же распространил его по всему Старому и Новому Свету.

Однако здесь, в Упернавике, было достаточно одной минуты, чтобы о произошедшем узнали на всем острове и на борту десятка кораблей, стоявших на якоре у берегов архипелага.

В мгновение ока пассажиры покинули пароходы. В числе первых на берег сошли мистер Хадлсон и мистер Дин Форсайт, сопровождаемый Омикроном. Они были преисполнены отеческого нетерпения увидеть ребенка, отцовство которого оспаривали друг у друга. Нет необходимости добавлять, что за ними следовал Фрэнсис Гордон, готовый, если это потребуется, встать между ними. На самом же деле мистер Форсайт и мистер Хадлсон сердились сейчас на датское правительство гораздо сильней, чем друг на друга. Ведь это правительство делало вид, что не признает их права первооткрывателей.

Едва ступив на землю, мистер Сет Стенфорт поспешил встретиться с миссис Аркадией Уокер, которую не видел все три дня, что стояла плохая погода. Разве при дружеских отношениях, в которых они сейчас находились, не было естественным отправиться на поиски болида вместе?

— Наконец-то… Он упал, мистер Стенфорт, — сказала миссис Аркадия Уокер, как только тот подошел к ней.

— Наконец-то упал, — ответил он.

— Наконец-то… Он упал! — вновь и вновь повторяла толпа, направлявшаяся к северо-западной оконечности острова.

Но два персонажа опередили толпу любопытных на целую четверть часа: это были мистер Шакк и астроном из Бостона, сразу же пустившиеся в путь из датского поселка, где жили с момента приезда.

— Представитель первым доберется до болида! — шептал мистер Форсайт.

— И завладеет им! — бормотал доктор Хадлсон.

— Завладеет им? Как знать! — отвечал Фрэнсис Гордон, не объясняя причин своего сомнения.

— Но это не помешает нам заявить о своих правах! — вскричал мистер Дин Форсайт.

— Тысячу раз нет! — отвечал мистер Стэнли Хадлсон.

Как видим, к величайшему удовлетвор