КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Бандолеро (fb2)


Настройки текста:



Майн Рид Собрание сочинений в 27 томах Том 27







БАНДОЛЕРО, или Свадьба в горах



Глава I. ГОРОД АНГЕЛОВ


Ла Пуэбла де лос Анхелес — город весьма примечательный, и даже среди городов современной Мексики он занимает особое место. Своеобразие его в том, что две трети населения состоит из священников, бродяг-пеладос, крестьян-побланос, воров и наглых пикаронес-мошенников.

Может, я даже слегка преувеличил, сказав, что треть населения — респектабельные горожане. Некоторые путешественники вообще отрицают их существование.

Но я, доверяя собственным воспоминаниям, могу утверждать, что встречал и честных людей в Городе Ангелов. Правда, не стану настаивать на том, что они составляют треть населения. Возможно, меньше трети, но уж точно не больше!

Несомненно и то, что каждый десятый встреченный вами на улице — либо священник, либо каким-то образом связан со святым братством. Приходские священники в сутанах из черного шелка, в тонких чулках и угольно-черных шляпах с огромными полями; монахи всех орденов и цветов: в черном и белом, в синем, коричневом и сером, с выбритыми тонзурами и в сандалиях на босу ногу встречаются не на каждом углу, а буквально на каждом шагу.

Если бы монахи были безупречны, Пуэбла мог бы оправдать свое святое название — «Город Ангелов». Но гораздо более подходит для него название «Город Дьяволов»!

«Чем ближе к церкви, тем дальше от Бога».

Эта пословица поразительно оправдывается в Пуэбла, где церковь не только присутствует — во всех своих внешних символах и проявлениях, но, прежде всего, бросается в глаза. Она правит этим городом. Она владеет им. Почти каждый акр земли принадлежит здесь церкви — либо полностью, либо по праву заклада.

Проходя по улицам, видишь написанное на дверях: «Каса [1] святого Августина», «Каса святого Франциска», «Каса Иисуса» — и тому подобное. Если человек, впервые попавший в город, спросит, что значат эти надписи, ему объяснят, что дом принадлежит соответствующему монастырю. Короче, вы увидите церковь над собой, за собой, вокруг себя, церковь, владеющую телами и душами простых горожан. И вы очень скоро обнаружите, что продажность и мошенничество здесь так же обыденны, как хлеб.

В других отношениях Пуэбла можно было бы назвать земным раем. Город расположен в центре обширной равнины, плодородие которой подсказало Кортесу и его конкистадорам [2] название «ла Вега», что значит «ферма». Долина окружена амфитеатром величественных гор, подобных которым нет на земле. Здесь царит вечная весна, и место это поистине могло бы стать жилищем ангелов, однако стало обиталищем бесстыдных мужчин и не менее бесстыдных женщин.

Несмотря на недостатки в области морали, Ла Пуэбла де лос Анхелес — исключительно красивый город. Он стоит на месте древнего ацтекского поселения. С одной стороны находятся индейские Афины — Чолулу, а по другую сторону горы Малинче — Тласкала, Спарта индейцев. Сердце не может остаться равнодушным к истории такого места. И хотя мудрецов Чолулы и воинов Тласкалы сейчас невозможно узнать в их выродившихся потомках, величественные места, в которых они когда-то черпали свое вдохновение, сохранились.

Со всех сторон возвышаются Кордильеры. На востоке высоко к небу вздымается Звездная гора, с запада — не менее грандиозный Попокатепетль. В торжественном молчании застыла Белая Сестра под холодным снежным покровом.

Хорошо помню, какое впечатление произвели на меня купола и шпили Ла Пуэбла, когда, миновав «злые земли» Пероте, я впервые увидел их. Меня переполнили сильные романтические и даже мистические чувства.

Появление мое в «Городе Ангелов» было необычным. Поскольку обстоятельства этого тесно связаны с последующими событиями, нужно о них рассказать.

Я был одним из трех тысяч солдат американской армии. Все мы пропитались пылью дорог; у многих после пеших переходов по скалам Лас Вигас и пустынным равнинам Пероте были сбиты ноги. Мы потеряли нескольких товарищей в столкновениях с копейщиками у подножия горы Малинче. И все устали до полусмерти.

Но когда мы увидели перед собой священный город, усталость была забыта, на пыль и шрамы мы перестали обращать внимание. Под бой барабанов и звуки горнов мы двинулись на де лос Анхелес, чтобы овладеть им.

Нам для этого не понадобились воинские подвиги. У ворот нас встретил алькальд [3] с членами своего магистрата. С медом на устах, но со злобой в душе он неохотно препоручил нам «свободу города».

Мы удивлялись тому, что нас встретили вежливые речи, а не жестокие удары. Во время всего пути мы слышали, что именно у Пуэбла нас остановят, что здесь мы встретимся с настоящими «валиентес» [4] . Святые «святого города» обещали массовое жертвоприношение, и мы ожидали по крайней мере хоть какой-то схватки. Но были разочарованы — не скажу, что неприятно. По моему мнению, гораздо приятней увидеть улицы без баррикад, тротуары без пятен крови, магазины и рестораны с гостеприимно распахнутыми дверями.

Именно так мы были приняты в Городе Ангелов. Никаких баррикад, никаких схваток на улицах, вообще никаких препятствий. Но люди почти все смотрели на нас хмуро. Прием оказался холодным, но, по правде сказать, мы на другое и не могли рассчитывать.

В целом нас, всадников и пехотинцев, было не больше трех тысяч. Мы шли по улицам города, в котором свыше шестидесяти тысяч жителей и чьи дома способны вместить вдвое больше; эти массивные, величественные сооружения с фресками на фасадах мрачно возвышались над нами, и каждый дом можно было превратить в крепость.

Одни женщины города могли бы смести нас, если бы каждая что-нибудь швырнула в нашу сторону — сигарету или туфли. Они смотрели на нас так, словно готовы были уничтожить!

И действительно, вход в город не прошел без потерь. Некоторые из нас получили раны, которые долго не заживали. Это были сердечные раны, нанесенные сверкающими женскими очами.

* * *

Усталые пехотинцы опустили оружие на Пласа Гранда. Кавалерийские эскадроны поскакали по улицам в поисках места для казарм.

Еще до наступления ночи в Городе Ангелов воцарился новый режим. Священники уступили место солдатам!

Глава II. ГОРОД ДЬЯВОЛА

Наша победоносная армия, так легко вошедшая в Город Ангелов, вскоре обнаружила, что он заслуживает другого названия. Не прошло и недели, как многие мои товарищи предпочли бы быть расквартированными «где-нибудь в ла Тимбукту». Но, несмотря на антипатию, мы вынуждены были оставаться в Ла Пуэбла несколько месяцев, прежде чем двинуться на столицу.

Мы знали, что Мехико будут защищать из последних сил. Вокруг него соберутся все рыцари страны, готовые отдать жизнь за этот город, как поступали ацтеки, защищая свой древний Теночтитлан. Именно поэтому наш нерешительный главнокомандующий приказал пережидать в Городе Ангелов. Эта остановка стоила жизни нескольким тысячам храбрых солдат. Впоследствии было доказано, что мы могли продолжать свой триумфальный марш и беспрепятственно захватить столицу.

В начале нашего пребывания во вражеском городе мы особых проявлений враждебности не встречали.

Жители старались не покидать своих домов. Большинство женщин предпочитало даже не показываться в, окнах; Что касается мужчин, то вскоре мы познакомились с их склонностями. Когда войска расходились вечером по казармам, размещенным по всему городу, солдат в небесно-голубом мундире мог оказаться на улице единственным честным человеком среди тысячи воров!

Но вскоре мексиканцы расхрабрились и начали думать, что слишком легко сдали город. Следствием такого мнения или иллюзии стало враждебное отношение к нашим солдатам, проявлявшееся в грубых насмешках, драках и нередко в кровопролитии.

И не только толпы простонародья, так называемого леперос, были повинны в этом. Знать тоже принимала участие в безобразиях, направляя свою ненависть против офицеров. Распространился слух, будто бы американос, храбрые на поле битвы, в одиночку боятся врага и уклоняются от стычек.

Я хорошо помню вечер, когда об этом впервые стало известно жертвам клеветы. Нас было двенадцать человек. Мы сидели за корзиной шампанского — лучшего вина не было в погребах Ла Пуэбла. Один из нас упомянул, что, когда проходил по улице, его толкнули; причем не простолюдины, а молодые представители городской знати. Остальные тоже принялись рассказывать об аналогичных случаях грубого и наглого поведения по отношению к ним, о словесных и физических оскорблениях.

Коснулись доктрины Монро, а вместе с нею и «злобы» против янки. Вино и обида бросились нам в головы.

Мы вышли на улицу. Было еще рано, и на улицах было полно народу. Мы жаждали мести. Но в то же время могу сказать, что нас спровоцировали. Теперь десятки горожан, не пожелавших уступать нам дорогу, отлетали к стене, многие оказались в канаве.

На следующий день дорога перед человеком в мундире «дяди Сэма» сразу расчищалась. Однако этот урок имел и плохие последствия. Наши рядовые, взяв пример с офицеров, принялись колотить мексиканцев. А те, в свою очередь, застав наших солдат в одиночку, вымещали на них злобу, и в некоторых случаях дело кончалось убийством.

Игра продолжалась, и вскоре стала крайне жестокой. Днем мы могли идти, куда вздумается; но с наступлением темноты выходить на улицы стало опасно. Если одинокий офицер, или даже двое или трое обедали в какой-нибудь отдаленной части города, им приходилось оставаться на ночь у хозяев, или рисковать жизнью на пути домой!

Вскоре командующий издал строжайший приказ, по которому ни солдат, ни офицер не должны были выходить на улицу в одиночку без разрешения командира отряда или части.

Мы предвидели восстание «ангелов», которых теперь называли не иначе как «дьяволами». Были приняты предупредительные меры. С этого времени нам запрещено было выходить за пределы расположения части, за исключением смотров и учений. Мы оказались в настоящей осаде!

Выходить в город, не опасаясь за свою жизнь, можно было только днем, да и то лишь в непосредственной близости от казарм. Тех, кто все же уходил на окраины, утром обнаруживали убитыми.

Не лучшим образом повернулись дела в Городе Ангелов!

Глава III. ЖЕНЩИНА НА БАЛКОНЕ

Несмотря на описанные и некоторые другие неприятности, я не был среди тех, кто предпочитал квартироваться в Тимбукту.

Место иногда начинает нам нравиться из-за самого банального происшествия. Именно такое обстоятельство и определило мою склонность к Пуэбла.

Человеческое сердце способно на чувства, которые превращают грязь в бриллианты или темноту — в свет, по крайней мере в воображении. Под их влиянием крестьянская хижина превращается в королевский дворец, а деревенская девушка — в королеву.

Пуэбла казался мне раем, ибо я знал, что здесь живет если не ангел, то «прекраснейшая из женщин». Но видел я ее только случайно и один раз. К тому же на большом расстоянии и всего лишь с минуту.

Произошло это, когда при входе в город авангард нашей колонны, достигнув Пласа Гранда, получил приказ остановиться. Мой отряд оказался возле внушительного трехэтажного дома, украшенного фресками, с балконами и порталами.

Бывают времена, когда человек может позволить себе забыть строгие правила этикета; и хотя это может показаться не рыцарским, завоеватель имеет право заглядывать в окна побежденного города. Как и мои товарищи, я воспользовался этой дерзкой привилегией и принялся рассматривать дом.

В окнах первого этажа не было ничего, кроме красных железных прутьев и черной пустоты за ними. Но, взглянув наверх, я остолбенел. Я увидел окно с зелевыми жалюзи и с балконом перед ним. Опираясь на подоконник, у окна стояла женщина. Большей красавицы я никогда не видел и даже не представлял себе. Помню, я еще подумал тогда: если в Пуэбла есть еще хоть одна такая, город по справедливости получил свое название — Город Ангелов!

Смуглая, с глубокими темными глазами, с роскошной гривой черных волос, в которую был воткнут большой черепаховый гребень, с такими безукоризненными бровями, что они казались нарисованными, с нежным пушком на верхней губе, что свидетельствовало об андалузском происхождении… Эта девушка поразила меня с первого взгляда.

Я уставился на нее — несомненно, очень бестактно, — и заметил, что она тоже посмотрела в мою сторону.

Вначале мне показалось, что она смотрит доброжелательно, потом посерьезнела, как будто возмутилась моей бестактностью. Я отдал бы все, лишь бы смягчить ее. О, если бы у меня был цветок, чтобы бросить к ее ногам! Я знал, как действуют на мексиканских мучачас [5] такие знаки внимания. Но, к несчастью, цветка у меня не было. Тут мне пришла в голову мысль о другом подарке. Мою саблю украшал плетеный шнур; золотая кисточка была мгновенно отделена от рукоятки и упала на балкон к ногам красавицы.

Я не видел, подняла ли ее она. В этот момент прозвучал сигнальный рожок, приказывая начинать движение. И я вынужден был двинуться впереди своего отряда.

Когда мы сворачивали с этой улицы, я оглянулся и увидел, что она все еще стоит у окна. И мне показалось, что вдобавок к алмазному кольцу, украшавшему руку, в ее пальцах есть что-то еще.

Я запомнил название улицы — Калье дель Обиспо, и про себя дал клятву, что очень скоро вернусь сюда.

* * *

Я не замедлил исполнить свою клятву.

На следующий же день, сразу после утреннего смотра, я вернулся на то место, где видел прекрасную незнакомку.

Дом я узнал без труда. Он был самый большой на улице, с запоминающимся фасадом, покрытым фресками. В центре большие ворота, свидетельствующие, что сюда въезжают кареты. Все говорило, что это дом рико, то есть богача.

Я внимательно всматривался в знакомое окно. Сейчас оно выглядело по-другому. Осталась только рама, картины в ней не было.

Другие окна дома были тоже пусты. Занавески опущены. В доме как будто никто не интересовался тем, что происходит снаружи.

Я совершил прогулку напрасно. Несколько десятков поворотов — туда и назад, три выкуренные сигары и трезвое заключение, что я веду себя глупо. С унизительным ощущением, что остался в дураках, я вернулся к себе в казарму и решил больше не повторять проделанного.

Глава IV. ДВОЙНИКИ

На следующий же день я отказался от своего решения.

Снова направился на Калье дель Обиспо и снова разглядывал окна дома.

Как и накануне, жалюзи были опущены, и меня снова ожидало разочарование.

Приходить еще раз?

Такой вопрос задал я себе на третий день.

Сначала я уже готов был дать отрицательный ответ. Мне казалась бессмысленной и бесполезной роль, которую я вынужден был играть.

К тому же роль эта опасна. Я мог заблудиться в лабиринте, из которого не так легко найти выход. Был уверен, что смог бы полюбить женщину, увиденную в окне. Глубокое впечатление, которое произвели те несколько секунд, говорило о том, что может произойти при более близком знакомстве.

А что, если мне не ответят взаимностью? Чистейшее тщеславие — питать хотя бы слабую надежду на нее! Лучше отказаться, не ходить больше на улицу, где я встретил прекрасное видение, попытаться забыть о нем.

Таковы были мои рассуждения на третий день после прибытия в Город Ангелов. Но только утром. До наступления сумерек произошли изменения. Я сказал себе, что в двух предыдущих случаях неверно выбрал время, забыв, когда смуглые красавицы обычно показываются на балконах. Возможно, именно поэтому мне не удалось увидеть ту, что так меня заинтересовала.

Я решил попытаться еще раз.

Когда солнечные лучи окрасили розовым цветом снежную вершину Орисабы, я снова направился на Калье дель Обиспо.

И тут меня постигло третье разочарование, пожалуй, еще более сильное, чем в двух прошлых случаях. Час я выбрал верно. Девушка, о которой я думал все три дня, которая снилась мне ночами, была на том же месте, где я впервые ее увидел. Но одного взгляда было достаточно, чтобы все очарование меня покинуло.

Ее нельзя было назвать некрасивой. Она была хорошенькая, приятной внешности, но и только. Где же великолепная красавица, которая произвела на меня такое впечатление? Я больше не испытывал благоговения, как в тот раз в её присутствии. Теперь я мог спокойно смотреть на нее.

В конце концов, все можно легко объяснить.

Шесть недель провели мы в горах, в полевом лагере, так далеко от цивилизации, что только изредка услаждали свой взгляд видом прекрасных поселянок. Мы привыкли к простым деревенским девушкам и непричесанным, грубым скво ацтеков. По сравнению с ними эта девушка с Калье дель Обиспо — поистине ангел.

Возможно, этот контраст и ввел меня в заблуждение.

Что ж, это урок на будущее: не влюбляться так быстро. Я часто слышал утверждение, что обстоятельства играют большую роль в зарождении нежного чувства. Казалось, мой нынешний опыт это подтверждает.

Я испытывал сожаление, обнаружив, что ангел моего воображения — всего лишь хорошенькая женщина. Это сожаление еще больше усиливалось при воспоминании о трех далеких прогулках, которые я предпринял, чтобы увидеть ее, не говоря уже о бесчисленных переживаниях, сомнениях и надеждах… Все оказалось напрасно.

Меня даже взяла досада, что я так легко расстался с украшением своей сабли. Но утешало сознание, что теперь мое душевное состояние не находится в опасности.

Мне было почти все равно, что подумает обо мне эта женщина. И меня совсем не тревожило возможное отсутствие взаимности, о котором я столько думал.

Испытывая такие противоречивые чувства — легкое раздражение и одновременно облегчение, я отвел взгляд от сеньориты. Она смотрела на меня удивленно и, как мне показалось, даже с негодованием.

Причиной могло послужить мое бесцеремонное разглядывание, граничащее с грубостью. Я это понимал, и уже собирался торопливо покинуть это место, но что-то заставило меня еще раз взглянуть на окно. Возможно, так я хотел распрощаться со своей несбывшейся мечтой.

Я собирался бросить только беглый взгляд. Но его словно приковали. Приковали и зачаровали! Женщина, которая три секунды назад казалась мне всего лишь хорошенькой — эта женщина снова превратилась в ангела! Это та самая, которую я видел. И, несомненно — самая прекрасная женщина на земле!

Что могло вызвать такую перемену? Неужели это иллюзия, какой-то обман зрения и чувств?

Если у леди были основания считать меня бестактным раньше, то теперь дли этого было вдвое больше причин.

Я стоял, словно пригвожденный к месту, неотрывно глядя на нее, не только глазами — всей душой. Все мое сознание словно сосредоточилось в этом взгляде.

Она, казалось, не так хмурилась, как раньше. Я не мог этого объяснить, как не мог объяснить и другие перемены. Достаточно того, что я подумал: не зря я расстался со своим шнурком от сабли!

Некоторое время я оставался во власти удивления. Но загадка скоро разъяснилась. У окна теперь стояли две женщины! Одна — та самая хорошенькая скромница, которая едва не прогнала меня с улицы, вторая — прекраснейшее создание природы, которое привлекло меня сюда!

С одного взгляда я понял, что они сестры. Сходство читалось во всем — и в осанке, и в чертах лица. Обе смуглы, с мавританско-испанским оттенком кожи, с большими выразительными глазами, с прекрасными черными волосами. Обе высокие, с роскошными фигурами.

И все же, несмотря на все сходство, они разные. Та, которую как будто оскорбило мое поведение, — просто красивая женщина, вполне земное существо. Ее сестра — божественное создание, чей дом — только Небо!

Глава V. ВЕЧЕРНЯЯ ВЫЛАЗКА

С этого дня каждые сумерки заставали меня на Калье дель Обиспо. Солнце не обязательней заходило за снежные вершины Кордильер, чем я шел по улицам к дому Мерседес Вилья-Сеньор.

Мне нетрудно было узнать имя девушки и другие сведения о ней. Каждый встречный прохожий мог рассказать, кто живет в величественном доме с фресками.

— Дон Эусебио Вилья-Сеньор, рико, с двумя дочерьми. «Мучачас муй линдас» — очень красивые девушки! — таков был ответ первого, к кому я обратился за разъяснением.

Далее мне сообщили, что дон Эусебио испанского происхождения, хотя родился в Мексике. Что в венах его дочерей только чистая андалузская кровь. Что дон Эусебио — один из самых знатных жителей Пуэбла.

Как я и предполагал, вскоре меня подхватил вихрь страсти, и при этом я даже словом не обменялся с той, что вызвала эту страсть! У меня не было никакой возможности поговорить с ней. Американским офицерам не разрешалось вступать в контакт со знатными горожанами, за исключением сухих формальностей в некоторых официальных делах. Но всеми официальными делами занимались мужчины. Сеньориты оставались за закрытыми дверями. Их так тщательно прятали от посторонних взоров, словно каждый дом превратился в гарем.

Но такие досадные препятствия не уменьшили мое восхищение. Мне удалось несколько раз увидеть предмет моего обожания, правда, на расстоянии.

Вряд ли можно было не понять мои взгляды, с их пылкой страстью. Мне казалось, что они не остались незамеченными, и что в ответных взглядах сквозит не простое любопытство.

Меня переполняли надежда и радость. Любовное приключение, казалось, приближается к благополучной развязке. Но тут в поведении жителей Пуэбла произошли перемены, которые я уже описал, и они стали относиться к нам с гораздо большей враждебностью.

Вряд ли нужно говорить, что новое положение мне не понравилось. Мне по необходимости пришлось прекратить свои вечерние прогулки. В тех редких случаях, когда удавалось их совершить, я больше не видел Мерседес Вилья-Сеньор!

Ее тоже, несомненно, вынудили удалиться в отшельническое заключение: теперь все сеньориты так жили.

Моя страсть зашла так далеко, что никакие соображения об опасности не могли меня остановить. Я не пропускал ни одной возможности украдкой выбраться из казармы и направиться на Калье дель Обиспо. За один взгляд прекрасных очей я с радостью рисковал своим жалованьем, должностью и жизнью.

Но все напрасно. Мерседес я больше не видел. Неопределенность скоро превратилась в пытку, и больше я не мог выносить ее. Тогда я решил попытаться связаться с девушкой.

Счастливы влюбленные, потому что могут передать свои мысли бумаге! Я решил написать письмо и адресовать его «донье Мерседес Вилья-Сеньор».

Переслать ей это письмо представлялось довольно трудной задачей.

В доме есть слуги-мужчины. Они постоянно заходят и выходят через большие ворота. Кто из них не выдаст меня?

Вскоре я сосредоточил свое внимание на кучере — высоком малом в бархатных штанах. Я видел, как он выводит сытых лошадей и запрягает их в карету. В его внешности было достаточно от «пикаро», как здесь называют плутов и пройдох, и я уверился, что сумею его подкупить.

Вначале я решил испытать его. Если дублон окажется достаточной платой, мое письмо будет доставлено.

В своих вечерних прогулках, часто затягивавшихся до ночи, я заметил, что этот слуга выходит, по-видимому, получая разрешение отправиться в таверну. Я решил подстеречь его во время одной из таких вылазок.

В тот день, когда я написал письмо, дежурным офицером был мой друг. Это не было случайностью: я специально выбрал именно этот день. Поэтому мне нетрудно было узнать пароль и отзыв. Закутавшись в теплый плащ — не для защиты от холода, а чтобы скрыть свой мундир, — я отправился навстречу приключениям.

Ночь была подходящая — черная, как смоль. Все небо затянулось густыми грозовыми тучами. Было еще не настолько поздно, чтобы горожане исчезли с улиц. Их были сотни, они прогуливались взад и вперед, в основном мужчины низших сословий. Не видно было ни одного солдата. Только время от времени попадался часовой на посту: его присутствие свидетельствовало, что поблизости расположена казарма. Не было даже обычных групп полупьяных мужчин в мундирах. Страх перед неожиданным нападением и смертью оказался сильней склонности к выпивке, даже в тех частях, которые состояли исключительно из соплеменников святого Патрика [6] .

Чужак, оказавшийся на улицах, даже не заподозрил бы, что город занят американцами. Никаких признаков оккупации. Жители были шумливы и веселы. Под влиянием пульке [7] , местного крепкого напитка, постоянно вспыхивали ссоры и перебранки. Простонародье, больше не опасающееся своих властей, старалось воспользоваться свалившейся на них свободой. Несколько раз ко мне грубо приставали, не потому, что на мне американский мундир, а из-за моего плаща: меня принимали за аристократа. Но оскорбления были только словесные. Если бы узнали, кто я такой, насмешками не ограничились бы.

Однако, даже если опасность была бы в десять раз больше, я не отступился бы от намеченного предприятия.

Придерживая плащ, чтобы он не распахнулся, я продолжал идти вперед. Хорошо, что я догадался прикрыть голову мексиканским сомбреро вместо своей форменной шляпы. А что касается золотых полосок на брюках, то такие же носят мексиканские франты.

Минут через двадцать я оказался на Калье дель Обиспо. По сравнению с другими улицами эта казалась пустынной. В свете тусклых масляных ламп, развешанных на большом удалении друг от друга, видно было несколько прохожих. Одна из ламп горела как раз перед домом Вилья-Сеньор. Не раз служила она мне маяком, помогла и сейчас. По другую сторону улицы находился еще один большой дом с портиком. В тени этого портика я занял позицию и стал ждать появления кучера.

Глава VI. «ДА ХРАНИТ ТЕБЯ БОГ!»

Хотя я примерно знал, в какое время кучер обычно выходит из дома, я пришёл заблаговременно. Минут двадцать стоял я, сжимая в руке любовное послание, но кучер все не показывался.

Дом поднимался на три этажа, его стены производили внушительное впечатление. Большие, похожие на тюремные, ворота, покрытые выпуклостями, как кожа носорога, были закрыты. В сторожке темно так же, как и за оконными жалюзи.

Если бы я не знал, что в мексиканских домах многие помещения не имеют окон на улицу, я мог бы подумать, что каса Вилья-Сеньор необитаем или что его обитатели уже легли спать. Но последнее маловероятно: еще всего без двадцати десять.

Что же случилось с моим кучером? Обычно он выходил в половине десятого. Должно быть, что-то задержало его внутри: приводит в порядок упряжь или чистит лошадей?

Эта мысль помогла мне терпеливо ждать. Я продолжал прохаживаться взад и вперед под портиком противоположного дома.

Колокола собора пробили десять часов. Их звон подхватили другие колокольни, которых так много в Городе Ангелов. Ночной воздух наполнился мелодичной музыкой.

Я достал часы, чтобы сверить время. Мой хронометр не отличался точностью. При свете тусклой масляной лампы я с трудом разглядел положение стрелок и подвел их. На всю операцию ушло не более двух минут. Вернув часы в кармашек, я снова посмотрел на вход в дом дона Эусебио. Калитка была по-прежнему закрыта, но, к моему удивлению, возле нее стоял человек! Кто это? Кучер или кто-то другой? Никакого звука я не слышал: ни топота обуви, ни скрипа петель. Значит, он вышел не из дома. Всмотревшись внимательнее в фигуру, я убедился, что человек ничем не походил на кучера.

Мой визави [8] на противоположной стороне улицы, подобно мне, был закутан в плащ, на голове у него было черное сомбреро.

Несмотря на маскировку и ночной полумрак, его невозможно было принять за слугу, торговца или бродягу. Манеры и осанка, хорошо сложенная фигура, угадываемая под складками плаща, гордо посаженная голова, тонкие черты лица — все говорило, что это кабальеро.

Внешне этот мужчина был примерно моего возраста, лет двадцати пяти, не больше. В остальных отношениях он мог иметь передо мной преимущество: глядя на его лицо, я подумал, что никогда не видел более красивого мужчину. Роскошные черные усы подчеркивали приятную улыбку на его лице.

Мое сердце пронзила боль. Не от разочарования, что это не кучер, которого жду. Во мне зародилось подозрение, что вместо посредника, которого намеревался нанять, вижу перед собой соперника. К тому же соперника успешного, я в этом не сомневался. Доказательством служила его великолепная внешность и довольное выражение лица.

Он не зря остановился перед каса Вилья-Сеньор. Это было совершенно очевидно по тому, как он поглядывал на балкон. Я видел, что смотрит он на то самое окно, которое я сам так часто и страстно разглядывал.

В его поведении чувствовалась уверенность. Все говорило о том, что, он бывал уже здесь не раз, бывал часто. И сейчас он здесь не как искатель случайной встречи — нет, ему назначено свидание!

Я понял, что услуги кучера ему не понадобятся. Глаза его не были устремлены в сторону ворот, но оставались прикованными к балкону. Очевидно, он ожидал, что там вот-вот кто-то появится.

Я стоял в тени портала, и он не мог меня видеть; впрочем, меня это нисколько не заботило. В укрытии я оставался чисто машинально — инстинктивно, если вы предпочитаете такую формулировку. С самого начала я решил, что моя игра кончена, и дочь дона Эусебио Вилья-Сеньора уже отдала свое сердце этому блистательному кабальеро.

Конечно, я думал только о Мерседес. Нелепо было бы полагать, что человек, которого я вижу перед собой, пришел к другой. Такая мысль даже не приходила мне в голову. Нет, я видел перед собой своего счастливого соперника. В отличие от меня, ему не пришлось долго ждать. Очевидно, десять часов были условленным временем. Сигналом послужил звон колоколов. Как только он начался, кавалер в плаще показался на улице и направился к дому.

Вот оконная занавеска беззвучно отодвинулась, и в окне показалось лицо, которое я так часто видел во сне. Оно было видно не очень отчетливо, но, тем не менее, я узнал его.

Еще мгновение — и на балконе неслышно появилась одетая в черное фигура. Изящная ручка оперлась о перила. Что-то белое мелькнуло в пальцах, с тихим шорохом упало на улицу в сопровождении шепотом произнесенных слов:

— Ва кон Диос, керидо Франсиско! Да хранит тебя Бог, дорогой Франсиско!

Прежде, чем записка была поднята с тротуара, прекрасная дама на балконе исчезла. Жалюзи снова опустили, дом и улица опять погрузились в ночную тишину. Никто, проходя мимо дома дона Эусебио Вилья-Сеньора, не мог бы сказать, что дочь его повела себя нескромно. Тайну берегли два человека: одному она, несомненно, доставила счастье, другому, столь же несомненно, горечь!

Глава VII. ПО СЛЕДУ СОПЕРНИКА

В том, что меня опередили, невозможно было усомниться. Нежный шепот: «Да хранит тебя Бог, дорогой Франсиско!» ясно это доказывал. А при свете масляной лампы я лучше разглядел соперника и понял, что именно такого мужчину может полюбить женщина. Неудивительно, что он завоевал расположение дочери дона Эусебио!

Мое сердце было в огне. В нем бушевали ревность и гнев.

Мне казалось, что я имею право на гнев. Если женщина когда-либо давала надежду — взглядами и улыбками, — то это Мерседес Вилья-Сеньор.

Все было сделано, чтобы обмануть меня. Может, чтобы удовлетворить легкий каприз женского тщеславия?

Она дала понять, что заметила мое восхищение. Может, ей в какой-то мере льстило мое внимание?

Так это или нет, но я определенно получал знаки одобрения. Однажды с балкона упал цветок. Выглядело это как случайность; как видно, она постаралась, чтобы это трудно было истолковать. Я принял это как вызов; пройдя по тротуару, наклонился и поднял цветок. В ответ я увидел одобрительную улыбку, которая словно говорила: «Это за шнур от сабли». Так я тогда и подумал. Мне даже показалось, что я вижу свой шнур за плетенкой корсета платья девушки: он был на мгновение продемонстрирован, а потом искусно спрятан.

Это произошло во время моей десятой прогулки на Калье дель Обиспо. В последний раз мне удалось тогда увидеть Мерседес в сумерках. После этого началось досадное заключение, а теперь ему предстояло смениться длительным периодом уныния, граничащего с отчаянием. Записка и сопровождавшие ее слова положили конец моим надеждам — так же окончательно, как если бы Мерседес оказалась в объятиях Франсиско.

Наряду с печалью, я испытывал раздражение и унижение. Мне казалось, что со мной играли.

На ком выместить свой гнев? На сеньорите? Никакой возможности. Она уже ушла с балкона. Я могу больше никогда ее не увидеть — ни здесь, ни в другом месте. На ком тогда? На человеке, который опередил меня? Перейти улицу, бросить ему вызов, начать ссору и кончить ее своей саблей? Человек, которого я никогда раньше не встречал и который, по всей вероятности, меня никогда не видел! Как это ни нелепо, каким несправедливым это ни покажется, именно таков был мой первый порыв!

Но потом его сменили, более спокойные и трезвые мысли. Лицо Франсиско говорило в его пользу. Я разглядел его лучше, когда он подошел к лампе, чтобы прочесть записку. Человека с таким лицом нельзя оскорблять без основательной причины. А ведь он наверняка не знает, что его соперничество причинило мне горе, скорее всего он просто не подозревает о моем существовании.

Я повернулся, собираясь уходить. Повода оставаться больше не было. Кучер может не опасаться, что я обращусь к нему. Медлительность не позволила ему заработать дублон. Письмо, которое я держал в руке, отправилось в скомканном виде в карман. Теплые слова, выражение искренних чувств — все то, что я сочинял со всем доступным мне искусством, никогда не дойдет до той, кому предназначалось!

С дочерью дона Эусебио Вилья-Сеньор все кончено, но я знал, что она осталась у меня в сердце, и пройдет еще очень много времени, пока я сумею вырвать ее оттуда.

Итак, я собрался уходить, но медлил. Почему? Сам не знаю. Совершенно очевидно, что девушка не собирается выходить снова. На балкон она выбралась украдкой. Я заметил, как пару раз она оглядывалась через плечо, как будто опасалась, что за ней следят чьи-то внимательные глаза. Все ее действия отличались необычной осторожностью. Было очевидно, что возлюбленные встречаются без разрешений, тайно. Ах, я слишком хорошо понимал это!

По-прежнему оставаясь в тени портика, я наблюдал, как Франсиско читает, вернее, пожирает взглядом записку. Как я завидовал ему в тот миг! Я увидел, как его лицо осветилось радостью.

Мое лицо представляло в тот момент печальный контраст!

Вот он кончил чтение. Сложил записку — бережно, как будто собирался сохранить ее надолго, и спрятал ее под плащом. Последний взгляд на заветный балкон, и, повернувшись, он с улыбкой пошел прочь.

Я последовал за ним.

Не могу сказать, почему я так поступил. Первые шаги я сделал совершенно машинально, не задумываясь. Возможно, это был инстинкт или то странное чувство очарования, которое притягивает жертву именно к той опасности, которой ей следует избегать.

Благоразумие и опыт, если бы я к ним обратился, сказали бы мне:

«Уходи другим путем. Уходи и забудь ее! Его тоже. Забудь все случившееся. Еще не поздно. Ты пока только на краю пропасти, и можешь еще избежать гибели. Ты во власти Сциллы. Уходи и спасайся от Харибды!» [9]

Благоразумие и опыт — что они перед властью красоты? Какую силу имеют они против очарования прекрасной девушки? Даже моя злость не могла перевесить чашу весов в их пользу. Мне хотелось узнать как можно больше о моем счастливом сопернике и, может быть, именно это заставило меня пойти следом за Франсиско.

Он выглядел как настоящий джентльмен. В осанке угадывался военный, хотя ничего подчеркнуто военного в его одежде не было.

Он шел по улице в бледном свете масляных фонарей, а я наблюдал за ним, за его походкой, за его стилем и характером. Темно-серые брюки без лампас; плащ; глазированная шляпа —так одеваются обычные торговцы. Мне показалось, что одежда у него слегка потрепанная, свидетельство долгого употребления. Однако материал дорогой. Плащ из лучшей ткани испанского производства; на шляпе вышитая золотом лента; когда-то она, должно быть, ярко блестела.

Все эти наблюдения я вел не зря. Они позволили мне сделать несколько заключений. И одно самое очевидное: мой соперник совсем не богат.

Мой вывод подтвердился, когда я увидел, что он остановился перед входом в скромный одноэтажный дом на столь же скромной улице. Привычным движением открыл дверь и вошел.

Итак, соперник не принадлежит к сливкам города. Это объясняет и тайную передачу записки, и осторожность поведения той, что эту записку написала.

Эта мысль не только не утешила меня, напротив — усилила мою горечь. Мне было бы легче, если бы моего соперника окружали великолепие и роскошь. Любовь, не привлекаемая богатством, должна быть действительно сильной и искренней. Никакой надежды у меня не оставалось.

Какая романтичная история! Мерседес Вилья-Сеньор, дочь одного из богатейших горожан, живущая в одном из лучших домов, тайно переписывается с мужчиной в потрепанном плаще, который ютится в одной из самых бедных лачуг Города Ангелов!

Глава VIII. СМЕРТЬ АМЕРИКАНЦУ!

Я следовал за Франсиско, как вор за ничего не подозревающей жертвой, на которой он хочет испробовать свое искусство. Поглощенный своими мыслями, я не заметил трех настоящих воров, кравшихся за мной.

Впрочем, я не очень точен. Это были не обычные воры, а разбойники.

После того, как мой соперник скрылся за дверью, я еще несколько секунд оставался на улице, не зная, что предпринять дальше. С «дорогим Франсиско» все ясно; нужно возвращаться к себе.

Но куда идти? До этого я не обращал внимания на направление и теперь понял, что заблудился. Заблудился на улицах Ла Пуэбла!

Неожиданно я почувствовал, что меня схватили сзади: схватили одновременно за обе руки и накинули на шею гарроту [10] . И хотя нападавших было трое, их силы оказалось недостаточно. Тогда я был молод, здоров, и хотя это может показаться хвастовством, справиться со мной было нелегко. Резким рывком я высвободил руки и нанес удар тому негодяю, который держал гарроту. Тот упал на тротуар. Прежде чем разбойники смогли опомниться, я выхватил револьвер и приготовился стрелять.

Нападающие в страхе остановились. Они не ожидали такого решительного сопротивления. По правде говоря, я мог бы застрелить всех троих, пока они застыли в молчаливой нерешительности. У меня был в руке шестизарядный «кольт»; другой такой же — за поясом. Достаточно было четвертой части моих патронов: не думаю, чтобы я хоть раз промахнулся.

Несмотря на то, что происшествие возбудило меня, никогда в жизни я не был более хладнокровен. Весь предыдущий час нервы мои были напряжены, но это только укрепило их.

Я искал, на чем сорвать свой гнев, и вот то, что нужно. Словно Бог или дьявол послал мне этих трех грабителей, чтобы дать мне возможность разрядить его.

Я стоял, глядя на нападавших, не зная, кого выбрать первым. Палец мой лежал на курке; но я не выстрелил. Меня удержала одна мысль. Я заметил с десяток темных фигур на некотором удалении от того места, где находился. Это все были бродяги самого низкого пошиба. Звук выстрела, несомненно, привлечет ко мне толпу. Я избавлюсь от грабителей, но мне будет угрожать гораздо более серьезная опасность от «патриотов»!

Поскольку грабители явно отказались от своего намерения и старались как можно быстрее уйти за пределы досягаемости моего пистолета, я решил, что самое разумное —отпустить их. А потом уйти и самому, только подобрать плащ, соскользнувший в схватке.

Но не успел я сделать и шести шагов, как понял, что совершил ошибку. Лучше мне было бы действительно убить этих троих негодяев. Позволив уйти, я дал им возможность вернуться с подкреплением. Убегающие подняли крик, им ответило два десятка голосов. Прежде, чем я понял, что происходит, меня окружила толпа людей, смотревших с нескрываемой враждебностью.

— Бог и свобода! Смерть американцу!

Неудачливые грабители заметили мой мундир, когда в драке я уронил плащ, и теперь под видом патриотов собирались отомстить за свое разочарование и унижение.

Мне повезло, что я стоял на освещенном месте, — вблизи горело несколько уличных фонарей. Будь здесь темней, на меня, вероятно, сразу напали бы и изрубили в куски, прежде чем я успел разглядеть противников. Свет помог мне и в другом отношении. Мои новые противники увидели пару револьверов, один я все еще держал в руке.

Их оружием были ножи, я видел вокруг себя десяток обнаженных лезвий. Но если они попытаются приблизиться, чтобы пустить их в ход, некоторым это будет стоить жизни. У них хватило ума это понять. Они остановились в нескольких шагах, образовав вокруг меня неправильное кольцо, вернее полукруг, потому что я прижался спинов к стене дома, у самого входа в него.

— Что вам нужно? — спросил я у нападавших на их языке. Мне повезло, что я бегло говорю по-испански.

— Твою жизнь! — последовал лаконичный ответ. Это произнес мужчина зловещей наружности. — Твою жизнь, янки! И мы ее отнимем! Так что можешь опустить свой пистолет. Сдавайся, если не хочешь, чтобы тебя прикончили на месте!

— Ты можешь меня убить, — ответил я, глядя негодяю в глаза, — но раньше я убью тебя! Слышишь меня, кабальеро? Первый, кто сделает шаг в мою сторону, упадет. Это будешь ты, если у тебя хватит храбрости.

Не могу описать, что я чувствовал в это время. Помню только, что был спокоен, словно участвовал в репетиции театральной сцены. А ведь это была подлинная трагедия, которая могла закончиться кровопролитием!

Мои слова и сопровождавшие их жесты произвели впечатление. Рослый малый, явно предводитель, увидев, что я нацелил на него дуло кольта, отступил в толпу. Но среди его спутников были более храбрые и решительные. Снова со всех сторон послышался крик: «Смерть американцу!». К нападавшим подходили все новые и новые горожане. Я подумал, что мой шестизарядный пистолет теперь меня вряд ли выручит. Агрессивность толпы нарастала. Не было никакой возможности спастись. Смерть смотрела мне прямо в лицо. Я не видел способа избежать ее. Оставалось только подороже продать свою жизнь. Я твердо решил перед смертью уничтожить как можно больше этих трусливых убийц.

Я занимал выгодную позицию, прижимаясь спиной к двери здания. Косяки с обеих сторон защищали меня. Я был подобен барсуку в норе, на которого нападают терьеры.

Не могу сказать, сколько бы времени сумел продержаться. Несомненно, это зависело от храбрости нападавших и их гнева, который они подогревали постоянными криками и угрозами. Они окружили дверь, словно стая свирепых псов, загнавших в тупик оленя, и даже самый смелый из них не решался прыгнуть вперёд первым.

Сцена стала напоминать фарс: так долго и так старательно нападавшие медлили. Фарс перешел в комедию, когда я вдруг потерял опору за спиной и упал.

Оказалось, что кто-то за мной открыл дверь.

Глава IX. УЛИЦА ЛАСТОЧЕК

Упав назад, я почувствовал, что ударился головой о чьи-то ноги. Они смягчили мое падение, иначе я мог бы потерять сознание: пол был вымощен каменными плитами.

Человек, открывший дверь, переступил через меня и остановился на пороге. Когда он проходил мимо, я увидел что-то блестящее. Это была сабля.

Сначала я подумал, что он решил помешать мне отступить. Конечно, это был один из моих врагов. Мог ли я ожидать, что встречу в таком месте друга и защитника?

Впрочем, особого значения это не имело. Я считал, что уйти через дверь невозможно. Даже если успею ее закрыть, это не поможет.

Но тут мне пришло в голову соображение, о котором я раньше не подумал. А есть ли в доме задняя дверь? Или лестницы, ведущие на плоскую крышу — асотею?

Человек, открывший дверь, стоял спиной ко мне и лицом к улице. Он находился между косяками двери, и я заметил, что саблю он угрожающе выставил перед собой. Властным голосом он приказал разгоряченной толпе не приближаться и подкрепил слова длинным толедским клинком, чья сталь смертоносно блестела в свете ламп. Нападавшие замолчали. Последовал короткий промежуток тишины.

Его нарушил хозяин дома.

— Негодяи! — заговорил он тоном, каким обращаются к подчиненным. — В чем дело? Что вам нужно?

— Враг! Янки!

— Карамба! Вероятно, это одно и то же. Похоже, вы правы, — продолжал он, полуобернувшись и глядя на мой мундир. — Но зачем это вам? — продолжал он. — Какая польза нашей стране, если мы убьем беднягу?

Его слова вызвали во мне обиду и возмущение. В говорившем я узнал красивого молодого человека, который только что получил записку от Мерседес Вилья-Сеньор! Какая горькая ирония в том, что именно он стал моим защитником!

— Пусть подходят! — воскликнул я, в отчаянии от этой мысли. — Мне не нужна ваша защита, сэр! Но все равно спасибо! В моих руках жизнь, по крайней мере, двенадцати из этих джентльменов. После этого они могут забрать мою. Отойдите в сторону и увидите, как я разбросаю этот трусливый сброд. В сторону, сэр!

Наверно, мой защитник решил, что я спятил.

— Карамба, сеньор! — ответил он, — Вероятно, вы не отдаете себе отчета в том, какая опасность вам грозит. Достаточно мне сказать слово, и вы мертвец.

— Так скажите его, капитан! — крикнул кто-то в толпе. — Почему вы молчите? Янки вас оскорбил. Нужно наказать его хотя бы только за это! Смерть! Смерть американцу!

Возбужденная толпа ринулась к двери.


— Вы ошибаетесь, капитан Морено! — ответил рослый, смуглый мужчина, стоявший в первом ряду, в котором я узнал предводителя нападавших. — Перед вами один из тех, кто, как и вы, сражался в тех двух битвах, о которых вы упомянули. И, в отличие от вас, не попал в плен и не был отпущен под честное слово!

— Капитан Карраско, если не ошибаюсь? — насмешливо спросил мой защитник. — Могу поверить, что это к вам не относится. Вы уж точно не пленник. Успели убраться подальше еще до окончания сражения!

— Карамба! — закричал его смуглый противник, побледнев от гнева. — Вы смеете говорить это мне? Слышали, камарадос? [11] Капитан Морено считает себя не только нашим судьей, но и защитником проклятых захватчиков! И мы должны подчиниться его приказам, мы, жители Пуэбла?!

— Нет! Мы этого не потерпим! Смерть американцу! С янки нужно покончить!

— Вам придется сначала миновать мою саблю, — хладнокровно произнес Морено.

— И ствол моего пистолета, — добавил я, становясь рядом со своим великодушным хозяином.

Неожиданное сопротивление изменило поведение Карраско и его трусливых товарищей. Хотя они продолжали кричать, но ясно было, что решительность их оставляет. Они как будто знали характер моего защитника и его саблю, и это, несомненно, их сдерживало. Мои шестизарядные пистолеты, которые я теперь держал в обеих руках, тоже охлаждали их пыл. Но все же толпа не расходилась. В любой момент они могли наброситься на нас.

Может показаться странным, что в этот критический момент моей жизни я вдруг испытал чувство, противоположное гневу. Это было чувство глубочайшей благодарности — вначале к Франсиско Морено, а потом к Богу — за то, что сотворил такого благородного человека!

Следующая мысль была результатом этого чувства. Нужно спасти того, кто рискует ради меня жизнью. Я уже собрался попросить его отойти в сторону и предоставить меня своей судьбе. Какая польза в том, что мы оба умрем? Я искренне верил, что смерть рядом.

Но в этот момент ветер донес звук, заставивший всех умолкнуть. В этом звуке невозможно было усомниться. Каждый, кто хоть раз слышал, как по улице проходит конный отряд, сразу узнал бы его: топот копыт, звяканье сбруи, стук ножен, когда они задевают за стремена.

— Стража! Американский патруль! — послышались в толпе приглушенные восклицания.

В сердце моем вспыхнула радость, и я готов был броситься вперед, считая, что враги передо мной расступятся.

Но нет. Они стояли неподвижно, как стена, сохраняя полукруг у двери.

Я понял их замысел. Патруль проходил по одной из главных улиц. Мексиканцы знали, что малейший шум привлечет его внимание к этому месту. Но если тишина продлится хоть десять секунд, отряд пройдет мимо и они снова смогут возобновить нападение.

Что делать? Выстрелить в толпу? Патруль поспешит на звук выстрела, но, может статься, прибудет на место слишком поздно. Солдатам только останется подобрать мое изуродованное тело и отнести в казарму.

Я не решался спровоцировать их нападение.

Нет ли другого способа предупредить моих соотечественников?

О Боже! Конский топот постепенно стихает! Не слышно больше скрипа упряжи и звона шпор. Патруль миновал нашу улицу. Еще десять секунд, и солдаты вообще ничего не услышат.

И тут я вспомнил, что сегодня патрулирует моя собственная часть — конные стрелки. Во главе отряда должен быть мой первый сержант. Мы с ним договорились о своих особых сигналах, отличных от звуков горна. И у меня с собой есть средство для подачи этих сигналов — обычный свисток, который не раз в ходе кампании выручал меня.

Через мгновение резкий свист разрезал тишину улицы. Если бы сам дьявол издал этот пронзительный звук, он не смог бы сильней парализовать нападающих. Они застыли в изумлении, лишившись дара речи. Но это длилось только мгновение. Потом их охватила дикая паника, и они бросились бежать.

Вскоре появились два десятка всадников в темно-зеленых мундирах. С радостным криком я бросился им навстречу!

После короткого разговора я повернулся, чтобы поблагодарить своего защитника. Но моя благодарность осталась невысказанной. Тот, кто так мне помог, уже скрылся за дверью.

Глава X. РАЗБОЙНИКИ С БОЛЬШОЙ ДОРОГИ

Привыкнув жить с сильным правительством, с хорошо организованной полицейской системой, мы в Англии с трудом представляем себе, как могут существовать целые разбойничьи шайки в центре цивилизованной нации.

Мы знаем, что у нас есть шайки грабителей и братства воров, единственная профессия которых — грабеж. Разбойники не исчезли окончательно. И хотя такой разбойник время от времени выходит на большую дорогу и требует «кошелек или жизнь», ни одеждой, ни внешностью он ничем не отличается от обычного торговца или рабочего. Больше того, он не пытается открыто нарушать закон. Он нарушает его украдкой, замаскировавшись; и если иногда сопротивляется его представителям, то только из страха ареста и его последствий: тюрьмы или виселицы.

А теперь представьте себе банду разбойников, которая оказывает сопротивление не просто нескольким полицейским, но целому отряду регулярной армии. Эта банда вооружена саблями, карабинами и пистолетами; все разбойники одеты соответственно своему занятию. Представив себе такую банду, мы мысленно переносимся в горы Италии или в ущелья испанской сьерры. Мы часто сомневаемся, что такое возможно. Трудно поверить рассказам путешественников, которые были захвачены и оставались в заключении, пока не были выкуплены друзьями. А если друзей у них не было, могли быть расстреляны.


В городе и пригородах разбой осуществляется «пешими грабителями». В сельской местности разбойники объединяются в хорошо организованные группы, обзаводятся великолепными лошадьми и соответствующим снаряжением. В таких отрядах поддерживается строгая, почти военная дисциплина. Это и есть истинные бандолерос, или, как их иногда называют, «сальтеадорес дель камино гранде» — «разбойники с большой дороги».

Их можно встретить на большой дороге, ведущей от Вера-Крус к столице — через Халапу или Орисабу; или между столицей и тихоокеанским портом Акапулько; на северных дорогах к Керетаро, Гуанаксуато и Сан-Луис-Потоси; и на западе, в сторону Гвадалахары и Мичоакана — короче, везде, где есть возможность ограбить путника. Вы обязательно встретите их, если воспользуетесь одним из этих трех маршрутов.

Вы увидите сальтеадора верхом на лошади, которая гораздо лучше вашей; в костюме втрое дороже вашего, сверкающем серебряными кнопками и золотыми или жемчужными пуговицами; на плечах у него серапе, а может, великолепная манья [12] из лучшей синей или пурпурной ткани. И не только увидите, но и почувствуете, если не упадете лицом вниз после его строгого приказа «На землю!» и не отдадите все ценное, что имели неосторожность прихватить с собой.

Если откажетесь выполнить его приказ — получите заряд из карабина, ружья или пистолета, а может, удар ножом в грудь! Если подчинитесь, то вам великодушно разрешат продолжать путь. Может, перед вами даже извинятся, что задержали вас!

Существование разбойников легко объяснить, если представить себе страну, в которой в течение пятидесяти лет мир держался не больше нескольких дней, а анархия стала хроническим состоянием; представить землю, полную разочарованных душ, неудовлетворенных искателей воинской славы, которым к тому же не заплатили жалованье. Это страна обширных пустых равнин и величественных гор, поросших непроходимыми лесами; здесь даже несколько беглецов могут сдерживать сильных преследователей.

Как и другие чужестранцы, я не очень верил во все это, пока сам не ступил на землю Новой Испании. Я читал о бандитизме, слышал рассказы о нем и считал все это преувеличением. Будто здесь почти каждый день останавливают дилижансы, даже когда их сопровождает охрана из драгун — от двадцати до пятидесяти человек; с пассажирами обращаются грубо, иногда убивают; а ведь среди пассажиров бывают не только простые люди, но и старшие офицеры армии, представители конгресса, сенаторы и даже высшие сановники церкви!

Впоследствии я во все это поверил. И сам неоднократно был свидетелем таких сцен.

Но по правде говоря, все это не очень отличается от того, что происходит у нас в Англии. Бесчестье в другом облике и одежде; грабеж более завуалированный и менее красочный, чем в земле Монтесумы. И, в похвалу мексиканской морали, не забудем, что на одного живописного и храброго бандолеро у нас приходится сотня трусливых воров: юристов, биржевых спекулянтов, торговцев, не говоря уже о грандиозном налоговом мошенничестве со стороны государства.

И в смысле аморальности — если бы одну сторону лишить красочности, а другую — серости и плебейства, — сильно сомневаюсь, чтобы мексиканцы боялись сравнения с хвалеными английскими порядками.

Что касается лично меня, то я определенно предпочитаю грабителя на дороге грабителю в рясе или в мундире; а у меня есть опыт общения и с теми, и с другими.

Это отступление вызвано воспоминаниями о том, что случилось со мной в Ла Пуэбла в ту самую ночь, когда я обнаружил, что меня опередили.

Глава XI. КРАСНЫЕ ШЛЯПЫ

В течение месяца после эпизода на улице Ласточек мы, солдаты армии завоевателей, вынуждены были оставаться в своих не слишком удобных и не слишком чистых казармах. Наш дивизионный генерал отдал строжайший приказ об этом.

Меня сильно раздражала такая ситуация. Невеселые мысли о постигших меня неудачах и разочарованиях заполнила мозг, незаживающая сердечная рана бередила сердце. Активная жизнь могла бы отвлечь от тягостных раздумий, развеять настроение.

Но я был заперт в казарме, где всегда видишь одни и те же лица, где слышишь одни и те же разговоры.

Что с того, что мы в центре враждебного города? Что мне до этого, если я страдаю от унижения? Если обида и горечь стали невыносимыми? Я рвался на свободу. Я хотел выйти на улицы, чтобы рассеять свое мрачное настроение. Но Калье дель Обиспо утратила для меня свою привлекательность. А что касается посещения улицы Ласточек, должен с сожалением сказать, что уязвленное самолюбие оказалось сильнее чувства благодарности, и туда мне тоже не хотелось идти.

Прошел месяц, и положение изменилось в лучшую сторону. Нам снова было разрешено выходить в город. Теперь враждебно настроенное простонародье вынуждено было смирить свой пыл.

А перемена была вызвана прибытием четырех свежих бригад американской армии. Концентрировались силы для наступления на столицу. Вместе с нашими войсками пришел отряд «техасских рейнджеров» и еще один отряд, наводивший ужас на наших вpaгoв. Ибо больше всего жители Пуэбла опасались шайки настоящих разбойников, которых генерал Скотт по какой-то только ему известной причине включил в состав американской армии под названием «разведывательной группы». Командовал этой шайкой человек — он именовал себя «полковником» — по имени Домингес, бывший офицер армии Санта Анны, который много лет скрывался в горах, внушая страх путникам. Люди Домингеса были настоящими бандитами — сальтеадорос дель камино гранде, разбойниками с большой дороги.

Когда они к нам присоединились, их было сто двадцать человек. Одеты они были в костюмы ранчеро и шляпы с широкими полями. Сапоги со шпорами, плащи и накидки, вышивка и кисточки — все делало их похожими на вражеских герильерос [13] , так что пришлось ввести отличительный знак. Знак состоял из красной ленты, которой обвязывали сомбреро, свободные концы ленты свисали на плечо. Наши солдаты прозвали этих разбойников «красными шляпами» и обычно сопровождали это название различными нелестными определениями.

Объявленные у себя на родине вне закона, присоединившиеся к захватчикам, «красные шляпы» вызывали ужас всюду, где показывались. Ла Пуэбла был родиной по крайней мере половины «красных шляп», и всем им грозила тюрьма! Теперь они вернулись в родной город под защитой американского орла, и у «красных шляп» появилась отличная возможность свести старые счеты с алькальдами, тюремщиками и всеми остальными. И бандиты не замедлили воспользоваться такой возможностью.

Я был одним из множества офицеров американской армии, которые испытывали отвращение от союза с сальтеадорос. Этот союз был идеей исключительно нашего главнокомандующего, впоследствии известного под именем «героя Бул-Рана» [14] . Генерал гордился своими «стратегическими комбинациями» и одной из них считал прием в армию «разведывательной группы». Большинство же офицеров считали это настоящим позором.

Это решение можно было бы еще оправдать необходимостью и тяжелым положением. Но ничего подобного не было. В стране, охваченной анархией, мы могли найти достаточно шпионов, не прибегая к услугам убийц и бандитов.

Но нельзя отрицать, что Домингес со своими головорезами был нам полезен. Этим людям поневоле приходилось верно служить нам. Объявленные вне закона, презираемые из-за предательства, они пользовались всеобщей ненавистью; и если кого-нибудь из них заставали за пределами нашего расположения, несчастного ожидала верная смерть.

В нескольких стычках с герильерос они сражались, как тигры, хорошо понимая, что если их захватят, им нечего ожидать пощады.

Они так свирепо исполняли «закон возмездия», что их пришлось сдерживать. Им не позволяли действовать самим по себе. Когда требовались их услуги, то офицер драгун в сопровождении соответствующего отряда присматривал за выполнением задания.

Но ужас, который они вызывали, сохранился до конца кампании. Вида «красных шляп», проходящих по улицам, было достаточно, чтобы вызвать страх у женщин и заставить детей с криками разбегаться по домам.

Нигде не испытывали к «красным шляпам» такого отвращения, как в Ла Пуэбла: отчасти из-за поразительного сходства их с большей частью населения, отчасти из-за старой вражды, а может, и из-за того, что мы позволяли им удовлетворять свои склонности.

У нас словно существовало молчаливое согласие предоставить свободу «красным шляпам» в отместку за вражду, проявленную к нам горожанами.

Впрочем, такое положение сохранялось недолго. Со временем добрая старая англо-американская мораль победила, и «красных шляп» заставили вести себя лучше.

Глава XII. «КЛИН КЛИНОМ ВЫШИБАЮТ»

Теперь, когда на улицах можно было не опасаться насилия враждебной толпы или ночных убийц, мы снова получили возможность изучать Город Ангелов.

Это был прекрасный старинный город, с собором, который, согласно легенде, построили настоящие ангелы; с десятками часовен — капильяс и церковных приходов — паррокиас.

Мы обнаружили целые заброшенные улицы, руины, поросшие вьюнком и сорняками. Это доказывало, что Ла Пуэбла, и сейчас третий по размерам город в Мексике, когда-то был еще больше.

Пытаясь отвлечься, я бродил по городу; но была одна улица, на которой я никогда не появлялся, — Калье дель Обиспо. Я сторонился этой улицы как чумы. Так как у меня не оставалось ни малейшей надежды на благосклонность Мерседес Вилья-Сеньор, я послушался совета друга, более мудрого, чем я, которому рассказал историю своего увлечения. Друг посоветовал мне забыть ее.

— Не приближайся к ней, постарайся никогда ее не видеть, — таковы были слова моего товарища. — При таких чувствах, как у тебя, это единственно возможный способ действий. К тому же она, скорее всего, не такое уж совершенство, ведь ты не можешь судить об этом основательно. Красотка на балконе иногда удивительно меняется, когда выходит на улицу. Да-да, девушка при близком знакомстве, несомненно, окажется совсем другой, чем оставшийся в твоем воображении образ.

— Никакое воображение не может создать такую фигуру… такое лицо… такой…

— Такой вздор! Послушай, старина! Не поддавайся романтике. Я утверждаю, что если бы ты увидел ее на расстоянии в шесть футов [15] и при хорошем освещении, ты бы совершенно разочаровался. Смуглая кожа испанских женщин не выносит солнца. Я не променял бы одну нашу белокожую англосаксонскую девушку на целый корабль испанок.

— Послушайся моего совета, — продолжал мой ментор — любитель светловолосых женщин, — постарайся больше с ней не видеться. Если она окажется некрасивой, это только вызовет у тебя раздражение; если же она действительно ангел, каким тебе кажется, тебе лучше с ней не встречаться — разве только на Небе! Судя по твоим словам, она либо обручена с тем типом, либо дурачит его — такое часто бывает с женщинами этого города. В любом случае у тебя нет никаких шансов. Перестань о ней думать. Не ходи на улицу, где она живет. Впрочем, думаю, теперь, когда в городе эти мошенники «красные шляпы», вряд ли ты ее увидишь. Через месяц мы отправимся к «Залам Монтесумы», и там ты либо получишь пулю в живот, либо рану в сердце от глаз, сверкающих так же, как глаза этой Вилья-Сеньор.

— …

У меня на губах было слово «никогда», но я ничего не сказал, зная, что друг только посмеется надо мной.

— Клин клином вышибают, — продолжал мой утешитель, от слов которого мне становилось только хуже. — Поговорка исключительно подходит к твоему случаю. Ах, как хорошо понимают эти испанцы сложности и хитрости любви! Они поняли это триста лет назад, а простодушные англосаксы начинают понимать только сейчас. Несомненно, мисс Мерседес часто слышала эту поговорку, а может, и использовала на практике. Послушайся моего совета, старина, и делай то же самое. Пусть твоим лозунгом станет «клин клином вышибают».

— Тебе хорошо: ведь ты не должен подавлять любовь. А это не так-то легко.

— Ба! Очень легко! Оглянись по сторонам. Увидишь множество красивых женщин, соответствующих твоим вкусам, темнокожих сеньорит. Выходи на улицы, иди на Аламеду, в церковь, иди куда хочешь, только не на улицу Епископа.

Я последовал совету и принялся искать тот самый «клин», который выбьет другой. Но найти его мне не удалось. Первый клин оставался у меня в сердце, несмотря на все мои попытки извлечь его.

Тем не менее, я продолжал выполнять решение никогда больше не видеть Мерседес, хотя это и стоило мне огромных усилий.

Мне не нужно было закрывать глаза, идя по улицам. Маловероятно, что я случайно ее встречу, учитывая, что в городе бродили «красные шляпы».

Те немногие женщины, что решались проехать в каретах по Аламеда, были либо женами иностранных купцов, либо принадлежали к нескольким семействам, которые на время и по разным причинам стали «янкиадо». За этими редкими исключениями, мы видели только маленьких темнокожих крестьянок в серых шарфах. А когда мы случайно оказывались на фанданго, то встречали представительниц городского дна, которые не могли устоять перед содержимым наших кошельков.

Среди элиты наши эполеты не вызывали особого внимания, и общение с нами оставалось там под запретом. На улицах хозяевами были солдаты, но в домах священники сохраняли свою власть. Именно им мы были обязаны табу на общение, и, конечно, соответственно ненавидели их.

Мне все это было безразлично. Даже если бы все девушки Пуэбла радостно встречали меня, я не мог бы ответить на их улыбки. Этому мешала рана, полученная от одной из них, и пока эта рана не заживет, у меня не было настроения веселиться.

* * *

Несколько недель я действовал по программе своего друга, однако не почувствовал обещанного им облегчения. Женское общество было мне не по душе. Я стал почти женоненавистником и искал отдушину среди мужчин, играющих в монте.

Игра — плохое средство от безответной любви, хотя к нему часто обращаются.

Мне без труда удалось найти место для удовлетворения своей страсти. Вместе с нами передвигались профессиональные игроки, они словно входили в штат армии. У каждого отряда был свой организатор «фаро» или «монте», и когда разбивали лагерь, едва ли не первой появлялась палатка с игорным столом. В городе палатку заменял большой салун с канделябрами и роскошным ужином. В таких заведениях распоряжались наши игроки, они становились партнерами местных владельцев.

Обычно играли в самую распространенную в Мексике игру — монте. Она позволяет участвовать представителям всех сословий и классов и равно благосклонна и к новичкам, и к искусным игрокам. Банкомет, крупье, кусок зеленого сукна и колода испанских карт — вот и все!

В Ла Пуэбла было два или три таких игорных салуна. Точнее, их было несколько десятков; но два или три посещались горожанами высших сословий, и там на столах наряду с серебряными долларами можно было увидеть и золотые дублоны. Салуны находились при больших кафе, которые в мексиканских городах играют роль наших клубов, служат местом свиданий для асендадос [16] и наиболее богатых купцов.

Одно из таких заведений особенно часто посещалось офицерами нашей армии, хотя и не только ими. Мексиканские джентльмены не сторонились нашего общества за столом монте; и тут можно было увидеть бок о бок представителей тевтонской и латинской рас.

Хотя местные жители все были в гражданском, мы знали, что среди них немало бывших военных и пленников под честное слово. Не имея средств на пошив нового гражданского платья, бывшие офицеры мексиканской армии просто отпарывали с мундиров эполеты и шевроны. Нищета таких людей слишком бросалась в глаза. Жалованье у них было небольшое и часто запаздывало, и как они умудрялись существовать, один Бог мог сказать. Больно было наблюдать, как они всеми силами пытаются сохранить вид джентльменов.

Играли они обычно по маленькой. Начинали с песеты и постепенно увеличивали ставки до дублона, если фортуна была к ним добра. В противном случае ограничивались на вечер мелкой монетой, но не уходили после проигрыша, а оставались у столов; как будто им доставляло удовольствие наблюдать за более удачливыми игроками и за потерями банкомета.

Глава XIII. ПРИЯТНОЕ НЕДОРАЗУМЕНИЕ

К одному из частых посетителей салуна я испытывал особый интерес. Познакомились мы с ним не за столом монте. Я впервые увидел его на Калье дель Обиспо и в тот же вечер на Кальесито де лос Пайарос. Звали его Франсиско Морено. Это тот самый человек, который опередил меня в любви и спас мне жизнь.

Мне представилось достаточно возможностей изучить его характер, не упоминая о наших прошлых встречах. Я имел перед ним преимущество. Я хорошо его помнил, он же не сохранил обо мне никаких воспоминаний.

У меня были причины сохранять свое инкогнито.

Мы с ним познакомились и были в тех вежливых отношениях, какие складываются между двумя людьми за игорным столом. Однако я мало что смог узнать о нем, кроме того, что он действительно офицер мексиканской армии. Об этом свидетельствовали и мои собственные наблюдения.

Он был одним из мексиканских офицеров, отпущенных под честное слово. Впрочем, мы подозревали, что среди нас есть множество других офицеров, которым не следовало здесь находиться, но никто особенно не опасался шпионов. По правде сказать, наши противники могли приходить и уходить совершенно спокойно, поскольку никакой охраны не было. Разведчики могли посещать наш лагерь, пользоваться гостеприимством наших палаток, даже появляться в палатке главнокомандующего, а потом уходить с такой же легкостью, с какой приходишь к своему шляпному мастеру или портному и уходишь от него.

Никто и не думал подозревать Франсиско Морено. Никто не обращал на него внимания, разве что замечали, как он хорош собой.

Внимательно наблюдал за ним только я. Я знал, что он не только красив, но и благороден. Что касается первого, то это сводило меня с ума. Однако я не мог не ценить второго. Если бы не его благородство, я мог бы не дожить до того, чтобы заметить это качество. У меня были странные фантазии, иногда совершенно невероятные, связанные с капитаном Морено.

Очевидно, он беден, хотя не из тех, кто просто превратил мундир в гражданский костюм. Одежда его, хотя и поношенная, отвечала изысканному вкусу. Но он не легко выкладывал песеты на сукно игорного стола. Ставкой его обычно было песо, иногда два, но он никогда не доходил до золотых монет. Проиграв доллар, он отходил от стола. Выигрывая, оставался.

Но однажды вечером я заметил, что он нарушил это свое правило. С каждой ставкой выигрыш его удваивался, тем не менее он встал и торопливо вышел из салуна!

Многие этому удивились. Чтобы человек отказался от игры, когда ему так везет? Все равно, что бросить Фортуне [17] в лицо ее щедрые подношения!

Я догадывался, что заставило его отказаться от игры. Он собирался поклониться другой богине, с другим именем. Соборные часы как раз пробили десять — именно в этот час я впервые увидел его на Калье дель Обиспо. Все соответствовало моей догадке, что он отправляется туда.

Если бы даже мне везло в игре в десять раз больше, я не мог бы оставаться на месте. Торопливо получив у крупье свой выигрыш, я вслед за Франсиско Морено вышел из салуна. Не знаю, вызвал ли мой внезапный отказ от игры такие же толки, как уход мексиканца. Может быть. Но в тот момент все это стало мне совершенно безразлично. В сознании у меня была только одна мысль: мне предстоит стать свидетелем второго свидания.

Я чувствовал себя, как птица, летящая прямо в пасть огромной змеи; как мотылек, который добровольно летит в огонь свечи!

Какое очарование в мысли о том, что идёшь навстречу гибели! Может, меня поддерживала мысль, что большего горя, чем испытал, я уже не почувствую?

Впервые за четыре недели я оказался на Калье дель Обиспо. Передо мной шел Франсиско. Я верно угадал его намерение. Он отказался от улыбки Фортуны ради улыбки Мерседес!

Мы шли по разным сторонам улицы: он направился прямо к фасаду каса Вилья-Сеньор; я украдкой, по-воровски спрятался под порталом противоположного дома. Ждать нам пришлось недолго. Не успели мы занять свои места, как жалюзи подняли и у окна появилась женщина. Конечно, это была Мерседес.

— Ты опоздал, Франсиско! — сказала она негромко и укоризненно. — Колокола на соборе прозвенели десять минут назад! Как это жестоко. Ты знаешь, что я жду и что каждая минута дорога!

Франсиско, запинаясь, произнес какое-то извинение, которое, очевидно, ее удовлетворило. Я видел, что она не сердится, что она уже простила его. Даже это усилило мою боль.

— Знаешь, дорогой, папа подозрительней, чем всегда! Боюсь, что он может появиться в любую минуту. Он еще не лег спать, он никогда не ложится, пока не ляжем мы с сестрой.

— Почему ты не дашь ему сонного напитка? Подмешай мака в его шоколад. Сделай это, нинья [18] , и у нас появится возможность поговорить подольше. Я так мало тебя вижу. Так тяжело быть в разлуке. Надеюсь, ты то же самое чувствуешь?

— Ты сомневаешься в этом? Но чем это нам поможет? Он так настроен против тебя. Мне кажется, кто-то наговорил ему про тебя плохого. Когда мы идем на утреннюю службу, он всегда посылает с нами тиа [19] Жозефу, и я уверена, ей приказано следить за нами. Вернее, только за мной. Из-за сестры он так не тревожится. Позволяет ей выезжать одной — на Аламеду и повсюду, А если поеду и я, то обязательно в сопровождении тиа Жозефы.

— К дьяволу тиа Жозефу!

— И знаешь, Франсиско, есть еще кое-что похуже. Я узнала только сегодня. Жозефа мне сказала. Мне кажется, папа велел ей об этом сказать мне. Если я не соглашусь выйти замуж за него — ты знаешь, о ком я говорю, — меня заточат в монастырь! Только подумай! На всю жизнь попасть в монастырь или выйти замуж за человека; которого я не могу любить. Да он мне в деды годится! Боже мой! Что мне выбрать?

— Ни то, ни другое. Я постараюсь помешать этому. Не волнуйся, любимая! Я найду способ спасти тебя от такой судьбы. Она ведь и для меня была бы губительна. У твоего отца не может быть ничего против меня, кроме моей бедности. Но кто знает? Я еще могу разбогатеть во время войны. Я надеюсь получить повышение и… послушай, дорогая!

Франсиско перешел на шепот, как будто дальнейшее требовало особой скрытности.

Слов на другой стороне улицы не было слышно. Только когда она уже собралась уходить, я разобрал:

— До свиданья, дорогой! До завтра!..

Ответ Франсиско прозвучал для меня необыкновенно сладко:

— Подожди! Еще мгновение, дорогая Долорес, еще минуту…

Окончания этого страстного призыва я не слышал. Не слышал и ответа, если он был.

Долорес могла оставаться на балконе и беседовать с Франсиско еще час, не вызывая у меня ни малейшего раздражения. Я был слишком счастлив, чтобы дальше слушать их разговор.

Не моя Мерседес уронила ту записку, не она сказала: «Да хранит тебя Бог!».

У меня снова появилась надежда, что ее сердце свободно, что никакой «дорогой Франсиско» еще не завладел им. И я вознес молитву: «Боже, позволь Мерседес стать моей!»

Глава XIV. В ЧЕМ ДЕЛО?

Погрузившись в сладкие мечты, я какое-то время простоял под порталом.

Тем временем мексиканец ушел.

Я решил, что он возвращается в салун, который мы оба покинули, и потому двинулся в том же направлении.

Теперь мне хотелось поговорить с ним. Я подумал, что разговор будет гораздо сердечнее, чем прошлые наши беседы. В этот момент я мог бы обнять его. Благодарность, которую раньше сдерживала мысль, что он мой соперник, вспыхнула с новой силой. Нужно поговорить с благородным молодым человеком, дать ему знать, кого он защищал, и спросить, чем я могу отплатить за его великодушие.

Сердце мое устремилось к Франсиско Морено! Еще недавно он казался мне причиной моего несчастья, теперь же я увидел в нем вестника моего воскрешения.

— О! Я по достоинству ему отплачу! Но как?

И вот, как раз когда я размышлял над этим вопросом, послышался резкий звук. За ним раздался крик, в котором смешивались удивление и гнев. Потом последовали слова:

— В чем дело, господа? Что вам от меня нужно?

— Ваш кошелек, сеньор, ничего больше.

— Карамба! Какое скромное требование! Тем не менее, я не намерен его исполнять. Если хотите взять мой кошелек, сначала вам придется отобрать у меня жизнь. Прочь с дороги, негодяи! Дайте мне пройти!

— На него, камарадос! Он набит дублонами! Сбейте его с ног!

Вслед за этими словами послышались звуки схватки, в которой, очевидно, принимали участие несколько человек — пять или шесть, насколько я мог судить.

В этом месте улица представляла из себя короткий переход, соединявший одну из главных улиц с Пласа Гранде, и находилась недалеко от Калье дель Обиспо.

Слабый свет одной-единственной масляной лампы почти не рассеивал тьму.

Стычка происходила в нескольких десятках шагов от меня, и мне потребовалось всего десять секунд, чтобы оказаться на месте.

Я особенно торопился на выручку, потому что мне показалось, будто я узнаю голос человека, на которого напали.

И оказался прав. Это был Франсиско Морено!

Я обнаружил его в центре пятиугольника, образованного пятью нападавшими. Морено искусно защищался сразу от всех пятерых. А они старательно пытались свалить его.

Бандиты были вооружены острыми мачете, Франсиско оборонялся саблей, которую вытащил из-под плаща.

Я видел, что у нападающих есть и пистолеты, но они не пускали их в ход — может, боялись привлечь к себе внимание. Их замысел был очевиден — грабеж!

Я нисколько не опасался разрядить свой пистолет. Узнав в нападавших «красные шляпы», я сразу понял, с каким сортом людей столкнулся мексиканец.

Кровь закипела у меня в жилах. Только сегодня я с отвращением услышал подробности очередного злодейства, совершенного этими любимцами нашего главнокомандующего; и тогда же поклялся, что если поймаю одного из них за подобным делом, быстро с ним расправлюсь.

Такая возможность появилась быстрее, чем я ожидал.

Мой гневный крик был достаточно громок, но его заглушил выстрел. Пуля попала в одного из бандитов, и тот со стоном упал в канаву.

Я мог застрелить второго и третьего, прежде чем они опомнились и сбежали, хотя убегали они поразительно быстро. Но мне хватило и одного, который остался неподвижно лежать на камнях.

Глава XV. ЖИЗНЬ ЗА ЖИЗНЬ

— Грасиас! — воскликнул молодой мексиканец. — Спасибо, кабальеро! Спасибо! Большое спасибо! Это все, что я могу сказать, пока не отдышусь.

Он замолчал. Я слышал его тяжелое и быстрое дыхание.

— Надеюсь, вы не ранены? — спросил я, убедившись, что на улице остался только мертвый разбойник.

— Ничего серьезного, я думаю. Может, один-два пореза. Всего лишь царапины.

— Вы уверены?

— Не совсем, кабальеро, хотя мне кажется, что все в порядке. Я не чувствую слабости, только немного устал. Пришлось поработать одному против пятерых. Позвольте еще раз поблагодарить вас: вы спасли мне жизнь.

— Благодарить не нужно. Я лишь плачу за такую же услугу. Теперь мы квиты.

— Сеньор, ваши слова меня удивляют. Не могу вспомнить, когда встречался с моим храбрым спасителем. Ваш голос кажется мне знакомым. Прошу прощения. Здесь так темно…

— Мы с вами так часто встречаемся в темных местах, что мне это кажется судьбой.

— Карамба! — воскликнул мексиканец, еще более удивленный моими словами. — Но где были эти встречи? Прошу сказать мне, сеньор.

— Вы не помните, капитан Морено?

— Вы знаете мое имя?

— У меня есть для этого основательные причины.

— Вы меня удивляете. Если не ошибаюсь, на вас мундир американской армии?

— Да.

— Могу ли спросить, где мы встречались? За столом монте?

— И не раз. Однако познакомились мы впервые не там, а…

— Где?

— В вашем доме.

— Вы смеетесь, сеньор! Неважно: шутите, сколько угодно.

— Уверяю вас, я не шучу. Мы впервые обменялись словами под вашей крышей.

— Черт возьми! Я в затруднении.

— Правда, в дом я не заходил, остановился на пороге. Здесь мы встретились и расстались — и то и другое не вполне в духе приличий. В невежливости при встрече виноват я, при расставании — мы оба. Вы так неожиданно закрыли дверь, что не дали мне возможности поблагодарить вас, а я бы это обязательно сделал. И, кажется, смог сделать сегодня.

— Пресвятая дева! Значит, вы тот джентльмен…

— Который однажды вечером так бесцеремонно вторгся в дом дона Франсиско Морено на Кальесито де лос Пайарос. Ввалился туда головой вперед. Его бы, несомненно, вынесли ногами вперед, но судьба послала ему великодушного хозяина. Ах, капитан Морено, — воскликнул я, в порыве благодарности сжимая руку молодого человека, — я сказал, что мы квиты. Но это не так. Мне вы, возможно, обязаны жизнью. Я вам — тоже, но еще и гораздо большим.

— Ради Бога, кабальеро! Вы продолжаете изумлять меня. Чем же большим?

Под влиянием возбуждения я готов был признаться в своей любви к Мерседес и рассказать, как он ввел меня в заблуждение — короче, рассказать все. Мы больше не соперники, мы ухаживаем за сестрами и идем одной и той же дорогой. Общий мотив, хотя у каждого своя цель, вместо соперничества. Разве это не должно нас объединить?

Однако что-то заставило меня проявить сдержанность. Моя тайна осталась нераскрытой, и я даже не упомянул о Калье дель Обиспо.

— О! — ответил я, стараясь сдержаться. — Гораздо большее зависело от моей жизни. Если бы я потерял ее…

— Если бы вы потеряли ее, — прервал меня молодой мексиканец, избавляя от необходимости объясняться, — для меня это было бы печальным событием, потому что тогда я сегодня вечером потерял бы и свою. Еще пять минут, и эти головорезы одолели бы меня. А что касается того, что я спас вашу жизнь, то вряд ли это верно. Ее спасли ваши же товарищи. Если бы не их своевременное появление, нам вдвоем пришлось бы отбиваться от разъяренных патриотов. Кстати, у них предводителем был не обычный человек.

— Тем больше оснований мне быть благодарным вам.

— Ну, вы сполна расплатились со своим долгом. Если бы не ваше вмешательство — тем более великодушное, что вы не знали, кого спасаете, — я бы лежал мертвым вместо этого негодяя… Но, кабальеро, — продолжал он более спокойным тоном, — вы говорите, что мы встречались за столом монте. Недавно?

— Последний раз сегодня.

— Сегодня!

— Примерно час назад. Может, чуть меньше.

— Карамба! Должно быть, вы там были, когда я ушел из салуна. Вы видели, как я ухожу?

— Все это видели. И многие сочли странным.

— Почему странным, сеньор?

— Не часто игрок убегает от такого везения, как у вас. Для этого должна быть очень важная причина. Что-то такое и увело вас, я думаю?

— Клянусь Богом! Ничего подобного. Небольшое поручение, которое требовало пунктуальности. Я исполнил поручение и уже возвращался, когда эти мошенники — пикаронес напали на меня. Благодаря вам, сэр, я могу еще выиграть одну-другую монету, и собираюсь это сделать, если везение не покинуло меня вместе с тремя каплями крови. Идемте, кабальеро: вы ведь тоже возвращаетесь? Еще не поздно для партии в альбур [20] .

— Я пойду с вами, чтобы осмотреть ваши раны и позаботиться о них, если понадобится.

— Спасибо, спасибо! Они пустяковые. Вряд ли стоцт их даже перевязывать. Немного воды с мылом, и все будет в порядке. А его оставим здесь? — Морено кивнул на распростертое тело бандита.

— Да, если он мертв. Он не заслуживает даже чести быть унесенным на носилках.

— Вы не очень любите своих союзников в красных шляпах.

— Я их презираю. И мое чувство разделяет каждый офицер нашей армии, который заботится о чистоте нашего герба. Они были обычными грабителями, эти изменники, разве не так?

— Были и останутся — разбойниками с большой дороги!

— Многие из нас считают это позором. Шайка грабителей — на службе у цивилизованной нации! С ней обращаются, как с отрядом собственных солдат! Кто слышал когда-нибудь о таком?

— Ах, сеньор! Я вижу, вы настоящий солдат. Мне жаль об этом говорить, но в моей бедной стране такие превращения вполне обычны. В нашей армии — я имею в виду армию его превосходительства генерала дон Антонио Лопес де Санта Анна — вы можете увидеть капитанов и полковников… даже генералов, которые… Но нет. Не мне делать такие откровения перед противником. Возможно, со временем вы сами узнаете много необычного, того, что мы называем мексиканскими обычаями!

Глава XVI. РАННИЕ ПТАШКИ

Я поужинал с Франсиско. Богиня удачи не сердилась на него за короткую отлучку к своей сестре, другой богине. Напротив, за столом монте она снова ему улыбнулась — как, впрочем, и мне. Затем для разнообразия мы поклонились Бахусу [21] , и это задержало нас допоздна.

Впрочем, это не помешало мне выйти на следующее утро очень рано. Сворачивая на Калье дель Обиспо, я видел, как порозовели белоснежные щеки Белой Сестры, когда Феб [22] подарил ей свой первый поцелуй. Величественная гора казалась белой стеной, перегораживающей улицу в конце.

Вы вряд ли спросите, почему я здесь оказался. Разве только — почему в такой ранний час? В это время я мог лишь смотреть на дом, разглядывать фрески на его фасаде, упиваться видом неодушевленных предметов, имеющих хоть какое-то отношение к предмету моей страсти. Но в Пуэбла ангелы просыпаются рано. На Парк-Лейн [23] спят допоздна, потому что накануне поздно легли. В Пуэбла встают с солнцем и ложатся тоже.

Объясняется это просто. Пуэбла — католический город, город молитв. Парк-Лейн принадлежит протестантам, которые более склонны к ночным бдениям и веселью.

Не знай я этой особенности мексиканских обычаев, конечно, меня не было бы в начале седьмого на улице Епископа. Но я их знал. Женщина, которая в этот час не направляется в храм, либо слишком стара, чтобы волноваться перед исповедью, либо слишком скромна для церкви! Но таких в Городе Ангелов немного. И маловероятно, чтобы Мерседес Вилья-Сеньор оказалась в их числе. Ее сестра Долорес посвятила меня в свою тайну, не подозревая об этом.

В Мексике сумерки бывают дважды, что особенно привлекательно для тех, кто вынужден встречаться с возлюбленными украдкой: одни — перед восходом, другие — после захода солнца.

Кажется противоестественным утверждение, что утренние сумерки благоприятней для культа бога Купидона, чем вечерние, но в Мексике именно так. Пока красавица из лондонского высшего света спит в мягкой постели и ей снятся новые победы, прекрасная мексиканка уже на улицах или склоняется перед девой Марией, одерживая эти победы.

Хоть я и вышел очень рано, но все же немного опоздал. Утренние колокола уже звучали над городом. Свернув на Калье дель Обиспо, я увидел в ее противоположном конце три женские фигуры. Две женщины шли рядом, третья— чуть позади.

Возможно, я не обратил бы на них внимания, если бы большие ворота каса Вилья-Сеньор не были еще открыты. Портеро [24] как раз закрывал их, как будто из дома только что вышли. А выйти могли только те, кого я видел на улице.

Кто это может быть, кроме дочерей дона Эусебио Вилья-Сеньор и тиа Жозефы?

Калье дель Обиспо больше меня не привлекала. Завернувшись в плащ, я пошел за тремя сеньоритами.

Ускорив шаг, я догнал тиа Жозефу и оказался совсем близко от двух девушек, которых она оберегала в качестве дуэньи [25] .

Я больше не сомневался в том, что это дочери дана Эусебио, хотя обе были закутаны с ног до головы. Шали, накинутые на голову, оставляли открытыми только глаза.

Тиа Жозефа повернулась, заметив мою тень, упавшую на тротуар. Она подозрительно оглядела меня, раскрыв веер: так курица-наседка взъерошивает перья, когда на ее цыплят падает тень ястреба.

Но только мгновение я оставался объектом подозрений тиа Жозефы. Мой скромный взгляд, обращенный в сторону Белой Сестры, сразу успокоил ее. Я не тот хищник, которого ей следовало остерегаться. Мельком поглядев на меня, она пошла вслед за своими воспитанницами, а я — за ней.

Хотя девушки были одеты совершенно одинаково, закутаны в черные кружевные шали, с высокими гребнями в голове, хотя они были одного роста, и обеих я видел только со спины, я с одного взгляда узнал свою избранницу.

Есть что-то такое в фигуре, в движениях, в жестах, в повороте головы, в положении рук, что выдает душу, заключенную в теле. Это неуловимое, но безошибочно распознаваемое качество мы называем грацией; ее может дать только сама природа, и, никакое искусство ее не заменит. Это качество души, а тело всего лишь ее оболочка.

Грация сквозила в каждом движении Мерседес Вилья-Сеньор, в ее походке, осанке, в том, как она поднимала руку, в змеиной гибкости всего тела. Каждый жест делал ее живой иллюстрацией рисунков Хогарта [26] .

Долорес тоже не была лишена грации, хотя у нее это свойство сказывалось в меньшей степени. В ее движениях была упругость, которой многие могли бы восхититься, но, по моему мнению, она не могла сравниться с величественной королевской осанкой своей сестры.

Скоро я понял, что сеньориты держат путь к собору, чьи утренние колокола наполняли улицы звоном. Другие верующие, в основном женщины в шалях и мантильях, торопливо шли по Пласа Майор в том же направлении.

Долорес несколько раз оглядывалась и каждый раз поворачивалась к собору с разочарованным видом. На меня она не обращала никакого внимания. Я для нее незнакомец, случайный прохожий. Меня ее равнодушие не раздражало. Я догадывался о его причине. Ведь я — не «керидо Франсиско»!

Мерседес совсем не интересовалась окружающим. Она казалась рассеянной и холодно отвечала на приветствия кавалеров, которые все, как один, хотели бы услышать более теплое «буэнас диас» [27] .

Только однажды она проявила интерес — когда американский офицер в мундире конных стрелков проскакал по улице. Но когда он проехал мимо, снова обратилась взором в сторону собора. Его массивные двери были открыты, впуская верующих, которые потоком устремлялись по ступеням.

Сестры смешались с толпой и прошли внутрь, тиа Жозефа последовала за ними, продолжая следить так же строго, как на улицах.

Глава XVII. ЗАУТРЕНЯ

Я впервые оказался в католическом соборе, и не могу сказать, что вел себя очень набожно.

Святая Гаудалупа, прекрасная, какой только могли ее сотворить чувственные мексиканские священники, великолепная в своей золотой «усыпальнице», не привлекла моего внимания. Я не интересовался статуями.

Больше привлекали меня черная кружевная шаль и высокий гребень Мерседес Вилья-Сеньор. Я смотрел на девушку, не отрываясь, в глубине души проклиная все преграды, что стояли между нами.

Я следил за ней, пока служба шла своим порядком: пение, молитва, проповедь. За все это время она ни разу не оглянулась. Мне она казалась святой, и эта мысль никак не вязалась с другими мыслями. Мне не доставляло особого удовольствия думать, что она святая. Я предпочел бы, чтобы этот ангел из ангелов был более человечным, более земным.

Долорес казалась менее поглощенной службой. Во всяком случае, не только молитвы занимали ее. Раз двадцать отводила она взор от алтаря и всматривалась в темные проходы, смотрела куда угодно, только не на священника, ведущего службу. Его бритая голова нисколько не интересовала ее. Она искала блестящие кудри «керидо Франсиско».

Но его в соборе не было, во всяком случае я его не вцдел. У меня были свои догадки насчет причины его отсутствия. Менее привычный к дарам Бахуса, он хуже товарища, участвовавшего с ним в пирушке, оправлялся от их воздействия.

Я мог бы успокоить Долорес. Но мне хотелось говорить только с Мерседес.

Проходило время, пение и псалмы, молитвы и проповедь сменяли друг друга. Звонили колокола, курились благовония, горело множество восковых свечей.

Мерседес по-прежнему не отрывала взгляда от алтаря. По-прежнему была поглощена церемонией, которая мне казалась нелепой и идолопоклоннической. Я с трудом сдерживался, чтобы не закричать на священника, Я завидовал его положению: ведь самые прекрасные глаза в мире были обращены в его сторону.

Но, слава Небу, эти глаза наконец остановились на мне!

Да, меня увидели и узнали.

Я вошел в собор, не собираясь молиться перед алтарем. Любовь, заключенная в моем сердце, совсем не того типа, на который рассчитывают в этих священных стенах; она далека от надписи «Бог есть любовь». Моя любовь — земная и, может быть, нечистая! Не скажу, чтобы это была такая любовь, о которой мы читаем, любовь трубадуров и рыцарей в старинные времена. Не могу отнести себя ни к какому другому классу, кроме класса авантюристов, людей, которые своей саблей пробивают себе дорогу в мире.

Возможно, мне свойственны эгоистические стремления; но ни в малейшей степени они не касались моей страсти к Мерседес Вилья-Сеньор. Слишком много романтики было в моем чувстве к ней.

В ее первом взгляде я прочел узнавание. Только это, и ничего больше, ничего такого, что обрадовало бы меня.

Но вслед за первым взглядом был и другой, который я смог истолковать иначе. Взгляд был теплый и казался приветливым.

Потом третий и четвертый, украдкой брошенный через край шали. Эта ее осторожность, — а для нее было несколько причин: священное место, девичья скромность и присутствие тиа Жозефы, — польстила моему тщеславию и дала новый толчок надеждам.

Снова наши глаза встретились. Я вложил в свой взгляд все свое восхищение и весь восторг долго сдерживаемой любви.

И еще одна сладкая встреча — и еще. Я оторвал Мерседес от молитвы.

Несомненно, нехорошо с моей стороны было испытывать радость при этой мысли. И, несомненно, я заслужил наказание, поджидавшее меня.

Глава XVIII. ВЫЗОВ В ЦЕРКВИ

Преданно посылая взгляды, я оставался в тени. Колонна со статуей какого-то святого образовала нишу, в которой я мог укрыться от остальных молящихся.

Но за мной была еще более темная тень, и в ней тоже кто-то таился.

Тиа Жозефа была не единственным соглядатаем в соборе. Я осознал это, услышав голос. Говорили шепотом, но так близко к моему уху, что я легко различал каждое слово.

Голос произнес:

— Пор Диос [28] , кабальеро, вас, кажется, очень интересует проповедь. Вы ведь не еретик, как остальные ваши соотечественники?

Жало осы не вызвало бы у меня более неприятного ощущения. Невозможно было усомниться в двусмысленности этих слов. Говорящий заметил обмен взглядами между Мерседес и мной!

Я оглянулся. В темном углу я с трудом различил фигуру, закутанную в плащ. А незнакомец снова прошептал:

— Надеюсь, сеньор, моя вольная речь вас не оскорбила? Мы, католики, радуемся, видя, что наша святая церковь завоевывает американцев. Мне говорили, что это бывает часто. Наши падре обрадуются, узнав, что победа их Слова может компенсировать поражение наших сабель.

Несмотря на дерзость, в этих словах было что-то очень хитрое и изобретательное, и я не стал отвечать немедленно.

Постепенно зрение мое адаптировалось, и я лучше смог разглядеть человека в серапе и в сомбреро на голове. Между шляпой и плащом белело лицо, которое могло принадлежать только негодяю! Тонкие полоски усиков, бородатый подбородок и злобные глаза, горевшие зловещим светом. Речь его звучала насмешливо, но в ней скрывался подлинный гнев. Сарказм — всего лишь видимость. Говорящий слишком заинтересован, чтобы быть ироничным; и я ни на мгновение не усомнился, что нахожусь в присутствии еще одного кандидата на улыбки Мерседес Вилья-Сеньор.

Эта мысль разозлила меня до белого каления.

— Сеньор! — сказал я, с большим трудом сведя голос к шепоту. — Поблагодарите свои звезды за то, что находитесь в церкви. Если бы вы произнесли эти слова на улице, они были бы последними в вашей жизни.

— Улица недалеко. Пойдемте, и я повторю их.

— Согласен!



Противник был ближе к выходу и пошел первым. Я следовал за ним в трех шагах. В вестибюле я задержался на секунду: проверить, заметила ли коленопреклоненная Мерседес мой уход. Заметила. Она смотрела мне вслед с плохо скрываемой досадой. Догадалась ли она о причине моего внезапного ухода? Вряд ли: мой противник занимал такое положение, что она не могла его увидеть со своего места.

Я сказал ей взглядом, что скоро вернусь.

Глава XIX. ТИХАЯ УЛИЦА

Выйдя на солнечный свет, я наконец-то полностью разглядел своего спутника. На вид ему было лет сорок. Футов шести ростом, крепкий и мускулистый. Он казался очень сильным. Я был уверен, что в качестве оружия он выберет саблю, потому что мексиканцы не любят сражаться огнестрельным оружием. По правилам дуэли я мог настоять на своем выборе оружия, но я был слишком рассержен, чтобы соблюдать такие тонкости.

Собор Пуэбла стоит на возвышении и к нему ведут широкие лестницы. Незнакомец начал спускаться по одной из них, боковой. Он уже сделал несколько шагов, когда я вышел. Внизу он остановился, поджидая меня.

Что такому человеку нужно от меня?

При других обстоятельствах я мог бы задать ему этот вопрос, но не при этих. У меня была довольно определенная догадка, почему имейно он решил вызвать меня на дуэль. Подобно мне, он влюблен в Мерседес Вилья-Сеньор, подобно мне, готов сражаться насмерть с соперником. Конечно, он заметил, что происходило между мной и девушкой. Ревность закипела в его крови, и он постарался спровоцировать меня на поединок.

— Здесь слишком людно, — сказал он, дождавшись меня. — Площадь — не лучшее место для таких дел, как наше.

— Почему? — спросил я нетерпеливо. Мне хотелось побыстрей покончить с этим неприятным эпизодом.

— О, нам могут помешать полицейские или патруль. Может, вы предпочитаете это?

— Негодяй! — воскликнул я, теряя терпение. — Отведи меня, куда хочешь, только побыстрее! Туда, где ни полицейские, ни патруль не спасут тебя от сабли, которую ты сам вызвал из ножен! Веди!

— Здесь поблизости есть тихая улица, — ответил он с поразительным хладнокровием. Если бы не мой гнев, это должно было меня насторожить. — Там мы сможем сыграть свою игру без риска быть прерванными. Вы согласны идти туда?

— Конечно. Место мне безразлично. А что касается времени, то его не понадобится много, чтобы преподать вам урок, последний в вашей жизни.

— Посмотрим, сеньор, — кратко ответил мой противник, направляясь в сторону «тихой улицы».

Я машинально пошел за ним. Но чем дальше мы шли, тем больше меня начинали одолевать дурные предчувствия. В голову закрались подозрения, что здесь что-то не так.

Миновав несколько улиц, мой спутник остановился. Место мне показалось знакомым. Я посмотрел на ближайший дом. Там черными буквами было выведено:

«Кальесито де лос Пайярос».

Я снова посмотрел на своего противника. Название «улица Ласточек» вызвало смутные воспоминания. Я потребовал, чтобы мой соперник назвал мне свое имя.

— Карамба! Зачем вам оно? — насмешливо спросил он. — Хотите сообщить обо мне в ином мире, куда преждевременно отправитесь? Ха-ха-ха! Что ж, не стану вас разочаровывать. Передайте дьяволу, когда его увидите, что oн в долгу у капитана Торреано Карраско за то, что тот прислал ему нового подданного. А теперь, сеньор, готовы ли вы к смерти?

Я понял, что попал в ловушку.

Откуда ни возьмись, появились с полдюжины бродяг, которые быстро направились к нам, собираясь принять участие в схватке.

Это не дуэль. Мой противник и не собирался участвовать в дуэли. Это было коварное убийство! Карраско отбросил свой рыцарский тон и хорошо знакомым мне Голосом закричал:

— Смерть американцу!

Глава XX. СПАСЕН «КРАСНЫМИ ШЛЯПАМИ»

Казалось, улица Ласточек — проклятое для меня место. Второй раз мне здесь угрожала смерть, и второй раз я принял решение дорого продать свою жизнь.

Несмотря на внезапное развитие событий, я оставался настороже и успел занять оборонительную позицию, прежде чем Карраско или его сообщники подошли ко мне.

Но на этот раз — увы! — со мной не было пистолетов. Я и не думал, что в такой ранний час мне может грозить опасность. При мне была только парадная сабля. Эта сабля все равно что тростинка. С таким слабым оружием я вряд ли смогу защититься от полудюжины противников, вооруженных длинными мачете.

Я вспомнил о Франсиско. Снова обратиться к нему за помощью?

Но какой из пятидесяти домов его? Если даже я узнаю его дом, успею ли добраться до него и будет ли Франсиско дома?

Возможно, хотя и маловероятно, что все «если» сбудутся. И я ухватился за это, как тонущий за соломинку!

Я с криком принялся отступать по улице в направлении, как мне казалось, дома Франсиско.

Не стыжусь признаться, что громко звал на помощь, звал Франсиско Морено по имени. Человеку, которому в глаза смотрит смерть, можно простить нарушение правил приличия. Я кричал, как перепуганный хозяин магазинчика, на которого напала шайка грабителей.

Улица Ласточек только казалась мне фатальной. Вторично она дала мне возможность спастись. Но помощь пришла не от Франсиско.

На улице неожиданно появилось два десятка «красных шляп.

В любое другое время вид этих кровавых союзников вызвал бы у меня откровенную вражду. Теперь они показались, мне ангелами небесными — и действительно стали моими спасителями.

Они появились в самый нужный момент. Карраско и его сообщники догоняли меня, и лезвия их мачете уже были в шести дюймах от моей спины.

Увидев «красные шляпы», бандиты тут же бросились в противоположную сторону — еще быстрей, чем гнались за мной!

Видя, что опасность миновала, я направился к своим спасителям. Я не представлял себе, что они здесь делают, пока не увидел, что они остановились перед одним домом и потребовали впустить их. Их требования звучали очень грубо и решительно.

Никто не ответил, и они заколотили в дверь прикладами своих ружей. Наконец дверь была сорвана с петель, и «красные шляпы» готовы были ворваться внутрь.

До сих пор я не понимал, что нужно «красным шляпам». Наверно, занимаются разбоем при свете дня. У меня не было причин подозревать что-то иное, тем более, что они пришли без командира, сами по себе.

Но тут в проеме двери показался Франсиско Морено. Он сурово смотрел на разбойников, сжимая в руке свою саблю.

Это был его дом, хотя я его не сразу узнал. Понимание пришло со скоростью электрического удара. Они собираются арестовать его за убийство одного из их товарищей накануне вечером. Я слышал, как они объявили об этом молодому мексиканцу. Должно быть, они достаточно уважали закон, чтобы соблюдать его видимость. Но скорее, просто опасались, что Морено будет сопротивляться: у него был вид человека, который не уступит без боя. Если он сдастся, они вряд ли сдержат свое слово. Я не думал, что они поведут его в свое расположение. Скорее всего, убьют на месте.

Необходимо было вмешательство, и я вмешался. Мне потребовалось только распахнуть плащ и показать «раскинувшего крылья орла» на пуговицах мундира. Малейшее неповиновение офицеру американской армии стоило бы им двадцати ударов бичом каждому. «Сильные удары по обнаженной спине» — такова была формулировка наших военно-полевых судов.

«Красные шляпы» и не пытались возражать. Мои спасители не подозревали о том, какую услугу мне оказали, и не знали, что именно я, а не мексиканец отправил их камарадо в долгий путь!

За себя я не боялся. Опасался только за своего друга. Если оставить его в их распоряжении, он никогда не сможет нанести еще один визит на улицу Епископа.

Я сам «арестовал» Морено. С явным нежеланием негодяи уступили. Десять минут спустя Франсиско был препровожден в казармы, впрочем, в караульной его не закрыли.

Глава XXI. В ШЕСТЬ ЧАСОВ — НА АЛАМЕДЕ!

Мне без особого труда удалось объяснить дежурному офицеру суть происшествия и снять обвинения с Франсиско.

Как только «красные шляпы» убедились, что я знаю подробности случившегося, они поспешили убраться подальше, из опасения самим попасть под военно-полевой суд.

Когда их призвали свидетельствовать, то все участники инцидента — подчиненные Домингеса — «пропали». Четверо товарищей убитого предпочли благоразумно удалиться — в горы.

Происшествие имело положительные последствия. Оно преподало нашим союзникам-предателям неплохой урок.

Но я не остался равнодушным к бегству негодяев, которые напали на меня на улице Ласточек. Похоже, где-то в том районе размещалось их убежище. Я вернулся, на этот раз с двумя десятками конных стрелков, которые помогли мне обыскать заинтересовавший меня район. Но «птички» уже улетели.

От Франсиско я кое-что узнал о Карраско, и эти сведения меня не удивили. Он был капитаном мексиканской армии; и опять им будет, если тиран Санта Анна вернет себе диктаторскую власть. Пока звезда генерала сияет на небосклоне, капитан Карраско не останется без должности. Но поскольку в последнее время звезда Санта Анны светила тускло, пошатнулось и положение капитана Торреано Карраско.

Во время своих частых отлучек, которые Франсиско шутливо назвал «увольнительными», «галантный» капитан занимался промыслом в горах.

— Но что он там делает? — наивно спросил я.

— Карамба, сеньор! Странно, что вы об этом спрашиваете. Мне казалось, все это знают, — был ответ.

— Что знают?

— Что капитан Карраско — тоже немного разбойник.

Я больше удивился манере, в которой это было сказано, чем самому сообщению.

Молодой мексиканец как будто считал поведение Карраско чем-то обыкновенным, не имеющим особого значения. Казалось, это не преступление, а всего лишь легкомыслие.

Но к моему следующему вопросу он отнесся гораздо серьезней. А вопрос был таков:

— Знаком ли капитан Карраско с дочерьми дона Эусебио Вилья-Сеньор?

— Почему вы об этом спрашиваете, кабальеро? — Франсиско побледнел при упоминании этого имени.

— Не имею чести быть с ними знакомым, только видел издали. Видел сегодня утром в соборе. И Карраско тоже там был. И мне показалось, что он ими интересуется.

— Если бы я только знал, я бы… Нет, это невозможно! Он не посмеет… Скажите мне, кабальеро: что именно вы видели?

— Не больше того, о чем уже сказал. А вы что знаете?

— По правде сказать, тоже ничего. Просто мысль… воспоминание о том, что когда-то видел. Но я мог и ошибиться. Не имеет значения.

Больше мы об этом не разговаривали. Очевидно, тема для Франсиско была болезненной. Для меня тоже.

Позже, когда мы познакомились поближе, Франсиско рассказал мне историю своей любви. Как я и догадывался, существовали преграды на пути к его объединению с «дорогой Долорес». Главным препятствием оказался отец девушки. Молодой солдат был всего лишь «бедным джентльменом», никакого имущества у него не было, только то, что завоюет своей саблей. А в Мексике честный человек этим немногого добьётся. У него появился богатый соперник, и именно ему дон Эусебио пообещал руку дочери. Отец пригрозил Долорес, что в случае отказа отправит ее в монастырь.

Несмотря на эту угрозу, Франсиско не терял надежды. Надежда его была основана на обещании Долорес. Она заявила, что скорее готова делить с ним нищету, чем выходить за ненавистного. Или предпочтет монастырю смерть!

Я о своем новом знакомстве не распространялся, во всяком случае ничего не упомянул о своем отношении к семейству Вилья-Сеньор. Мне казалось, что если я расскажу кому-нибудь о своей страсти к Мерседес, это погубит всю романтику. Поэтому я не сказал Франсиско ни слова.

* * *

С этого дня я стал известен, как один из самых рано просыпающихся американских офицеров. Ни разу не проспал я побудку, ни разу не пропустил заутреню в соборе.

Несколько раз я видел Мерседес. Каждый раз мы обменивались взглядами и с каждым днем все лучше понимали друг друга.

Но мы все еще не обменялись ни словом! Я боялся рискнуть и заговорить: боялся, что придется испытать унижение.

Я уже опять был готов обратиться к эпистолярному жанру, я даже написал письмо, надеясь передать его девушке. Во время каждой службы я искал такой возможности, ждал, когда прекрасная Мерседес, выходя с толпой из церкви, окажется вблизи меня.

Дважды меня ждало разочарование. На третий раз такая возможность появилась, но я ею не воспользовался. В этом отпала надобность. Желание, которое я высказывал в письме, выразила сама Мерседес. Спускаясь по лестнице на улицу, она оказалась рядом со мной и быстро прошептала:

— В шесть часов на Аламеде!

Глава XXII. НОВОЕ РАЗОЧАРОВАНИЕ

В большинстве мексиканских городов есть «пасео» и «аламеда». Пасео предназначается для всех видов прогулок, в том числе для прогулок верхом, аламеда отводится только пешеходам, хотя здесь есть и дорога для карет.

В столице есть две пасео: Букарели и Ла Вега. Ла Вега тянется мимо знаменитых плавучих садов, так называемых чинампас, но считается модной только в определенное время года — в течение недели карнавала. Все остальное время ей предпочитают более величественную прогулочную дорожку Букарели.

Аламеда имеет свои достоинства. Это большая прямоугольная площадь, расположенная на западной окраине города, с деревьями, дорожками, статуями, цветами, фонтанами и всеми остальными принадлежностями городского сада. Вокруг парка проходит дорога для экипажей и всадников; вдоль дорожек для пешеходов расставлены скамьи, где можно отдохнуть. С Аламеды открывается вид на Чолулу с церковью наверху; дальше снежный конус Попокатепетля и двойная вершина Белой Сестры.

Я пришел на Аламеду на полчаса раньше не для того, чтобы любоваться этим видом. Когда предстоит первое свидание, ни один мужчина не удержится от того, чтобы прийти раньше времени.

Я гадал, как появится Мерседес: пешком, верхом или в экипаже. Сам я пришел пешком, в гражданской одежде, чтобы не бросаться в глаза.

Я бродил по дорожкам, как будто восхищаясь цветами и разглядывая статуи. Но это была только видимость — чтобы обмануть других гуляющих. В тот момент у меня и мыслей не было о прелестях искусства и красоте природы, даже о таких ее величественных проявлениях, как укутанные снегом склоны Кордильер. Я думал только о женской красоте, мне не терпелось увидеть ее самый совершенный образец. И я всматривался в каждую женщину, надеясь встретить ту, ради которой пришел сюда.

Вопреки словам Долорес, возможно, Мерседес не всегда может свободно уходить и приходить. Но вскоре время сомнений и догадок кончилось. К моей великой радости, я, наконец, увидел знакомого кучера в черной глазированной шляпе и синем шерстяном жакете, правившего парой лошадей, того самого, который не получил из-за своего опоздания дублон.

С этого мгновения мой взгляд был прикован к карете. Карета была изящной конструкции, вся передняя часть застеклена. Оконное стекло сделало лицо девушки еще прекрасней, придало ему мягкость раскрашенного воска. Мне не нужно было вглядываться, чтобы узнать его. Ошибиться было невозможно: это Мерседес.

Раньше я видел мою сеньориту только в тусклом свете уличных фонарей да в полумраке церковных сводов. Теперь же я любовался ее лицом при свете дня, и мне показалось, что оно стало еще прекрасней. Сверкающие черные глаза, тронутые кармином щеки, нежные губы… Но у меня не было времени вдоволь насмотреться: карета уже миновала меня.

Я успел заметить, что Мерседес в карете одна, её не сопровождают ни сестра, ни слуги. Даже тиа Жозефы с ней нет! Значит, Долорес говорила правду. Бедная Долорес! Я сочувствовал ей, тем более, что подружился с Франсиско.

Карета двигалась медленно. Лошади шли шагом. У меня было время предпринять меры, которые подсказывало благоразумие. Даже у любви есть инстинкт осторожности. Я подумал, что мне следует отыскать уединенный уголок, где я мог бы смотреть, не будучи видимым никем, кроме той, что находится в карете.

Фортуна благоприятствовала мне. Поблизости росло несколько перуанских перечных деревьев, их ветви нависали над дорожкой. В их тени оказалось углубление, тихое, закрытое с трех сторон и, очевидно, никем не занятое. Именно такое место я и искал. Через десять секунд я оказался под ветвями.

Скоро экипаж, по-прежнему медленно двигаясь, вновь поровнялся со мной. Мой взгляд встретился со взглядом Мерседес!

Полуослепленный ее красотой, я стоял, глядя на девушку. Мой взгляд должен был выдавать восхищение, но и страх, охвативший меня. Он был у меня в сердце и, должно быть, отразился в наружности. Это была робость мужчины, который чувствует, что недостоин женщины, которую обожествляет, ибо я обожествлял Мерседес!

Она проехала, а я вдруг почувствовал ужасную досаду. Девушка мне не улыбнулась, как я ожидал. Хотя в ее взгляде я прочел узнавание и еще что-то, оставшееся для меня непонятным.

Предупреждение? Кокетство?

Мысль о том, что это кокетство, обожгла меня. Я смотрел вслед карете в поисках объяснения. Вряд ли я его получу, потому что теперь карета была далеко впереди.

Дальше по аллее я увидел среди деревьев мужчину. Очевидно, он, как и я, ждал. В отличие от меня, он был верхом. Я узнал всадника с первого взгляда. Он тронул лошадь шпорами и подъехал к карете, из окна которой в то же мгновение показалась белая ручка. Я увидел сверкающий драгоценностями браслет и записку, зажатую в тонких пальцах!

Никто не мог принять эту записку быстрее и незаметней, чем мой друг Франсиско — который больше никогда не будет мне другом!

Глава XXIII. ЕЕ ЗОВУТ ДОЛОРЕС

Одно утверждение не вызывает никаких сомнений, оно не тема для обсуждений. Ревность — самое болезненное чувство, на какое способна душа мужчины.

Ее болезненность имеет свои степени, большую и меньшую, ибо у этой ужасной страсти, самомнения, чувства — называйте, как угодно — есть разновидности.

Существует ревность, возникающая после обладания; есть и другая разновидность, коренящаяся в предчувствиях. Моя ревность была именно такой.

Не стану спорить, какая из этих разновидностей хуже. Могу только сказать, что, стоя в тени перуанских перечных деревьев, чувствовал, что вокруг меня собрались все тени смерти и все фурии ада.

Я был разъярен. Меня охватил справедливый гнев к обманувшему меня. Но еще больше я сердился на женщину.

Чего она добивалась, назначая мне свидание? Что выигрывала таким чудовищным обманом?

«В шесть часов на Аламеде!»

Я был на месте, был вовремя; она тоже. С нескольких церквей слышался колокольный звон — шесть часов. Каждый удар словно молотом загонял гвоздь мне в сердце!

Несколько секунд я прислушивался к перезвону. Он казался мне похоронным.

О, что за женщина! Дьявол в ангельском обличий!

Вдруг во мне вспыхнула искра надежды.

Мерседес могла быть только посыльной. Записка могла быть от Долорес, той самой Долорес, которую строго стерегут и которая не может выходить одна. Сестры могли быть сообщницами. У Долорес, которой грозит монастырь, возможно, нет других способов общаться с «керидо Франсиско».

Такое истолкование происшествия было больше приятным, чем вероятным.

Но тут новая мысль пришла мне в голову. Что, если красавец-капитан ухаживает одновременно за обеими сестрами?

Только на мгновение позволил я себе это недостойное предположение.

Мои сомнения разрешил диалог, который я случайно подслушал. И правда оказалась еще более болезненной. Уходя с Аламеды, я знал, что Франсиско Морено любит только одну — и именно ту женщину, которая проехала мимо нас в карете!

А убедился я в этом вот как.

Недалеко от меня в тени дерева находились двое мужчин, которых я не заметил раньше. Один был явно из крестьян; второй, судя ло одежде, мог быть асендадо из провинции, приехавший в столицу. Как ни незаметно передавалась записка, как ни быстро перешла она из рук в руки, эти двое заметили небольшой эпизод.

Поблано, казалось, отнесся к нему как к совершенно обычному происшествию. Но провинциал, богатая одежда которого все же ясно свидетельствовала о деревенском происхождении, удивился.

— Кто она? — спросил он.

— Дочь одного из наших рикос, — ответил поблано. — Его зовут дон Эусебио Вилья-Сеньор. Вы, конечно, о нем слышали?

— О, да. Мы на Юкатане о нем знаем. У него сахарная плантация вблизи Сисала, впрочем, он там редко показывается. Но кто этот счастливец, который станет обладателем прекрасной плантации? Умный парень может заставить ее приносить выгоду, а я, клянусь Богом, никак не могу этого сделать со своей!

— Сомневаюсь, что это сумеет и капитан Морено — если у него даже будет возможность стать ее владельцем. Он не способен приобретать богатства — разве что за столом монте. Но ему все равно не стать владельцем собственности, принадлежащей дону Эусебио Вилья-Сеньор.

— Я, конечно, не знаю обычаев вашего города, — заметил юкатанец, — но мне кажется, у молодого человека есть возможность стать обладателем дочери дона Эусебио. Судя по всему, девушка к нему неравнодушна.

— Ах! — возразил житель Города Ангелов. — Вы там, на Юкатане, простой народ, вы позволяете своим девицам поступать, как они хотят. В Пуэбла, если они не слушаются родителей, их заключают в монастырь. В нашем святом городе их больше десятка. Я слышал, такая же участь ждет и Долорес Вилья-Сеньор, если она будет настаивать на своем желании выйти замуж за того, кому только что передала записку.

— Долорес Вилья-Сеньор? — спросил я, подходя к разговаривающим и бесцеремонно вмешиваясь в разговор, который так заинтересовал меня. — Долорес Вилья-Сеньор? Я вас правильно понял, вы говорите, что имя женщины в карете — Долорес?

— Да, сеньор, конечно! — ответил поблано, который, наверно, принял меня за сумасшедшего. — Долорес Вилья-Сеньор, или Лола, если вы предпочитаете сокращение. Так зовут эту девушку. Карамба! А что в этом странного? Каждый чикитито [29] ее здесь знает.

Дар речи отказал мне. Больше я ни о чем не спрашивал. Я слышал достаточно, чтобы понять, что был обманут.

В карете проехала женщина, которую я любил.

Она назначила мне свидание на Аламеде. Она передала записку капитану Морено. Эту женщину зовут не Мерседес, а Долорес!

Я стал игрушкой бессердечной кокетки!

Глава XXIV. ПРОЩАЛЬНЫЙ ВЗГЛЯД НА ПУЭБЛА

С этого часа я чувствовал, что в Пуэбла мне не место. Обжегшийся мотылек решил отныне сторониться жестокого огня свечи. Хотя пламя по-прежнему привлекало меня и манило к себе, я решил больше никогда его не видеть. Слишком горячим и безжалостным оно оказалось.

Как легко мне было так говорить, как легко принять решение в первых муках уязвленного тщеславия, когда испытанное несчастье закаляет дух. Но увы! Как трудно исполнять это решение! Такой подвиг не под силу и Гераклу.

Я пытался подкрепить свою решимость размышлениями, приветствовал всякую мысль, которая позволяла стать равнодушным или даже забыть о моей любви.

Все бесполезно. Такие воспоминания может смягчить только время.

Иногда я думал о том, что сумел, пусть ненадолго, заинтересовать такую великолепную, несравненную женщину; и иногда это рассуждение утешало меня. Но все же это была слабая компенсация за принесенную жертву и испытанные страдания.

Напрасно я призывал свою гордость. Раздавленная происшедшим, она попыталась сделать последнее лихорадочное усилие и потонула в сознании унижения.

Неправда то, что мне говорили. Должно быть, мне льстили, льстили те друзья, которые называли меня красивым. По сравнению с Франсиско Морено я все равно, что сатир перед Гиперионом [30] . Так, наверно, думала и Долорес. Иногда, размышляя об этом, я не мог сдержать злость и начинал обдумывать планы мщения. Месть должна была постигнуть их обоих: и Морено, и кокетку. Но, к счастью, ни один из этих планов не был осуществлен.

Для меня не оставалось иной надежды, кроме отъезда из ненавистного теперь города. Судьба была благосклонна ко мне, предоставив мне вскоре такую возможность. Через три дня после встречи на Аламеде сигнал горна призвал нашу часть к боевой готовности; а на четвертый день мы двинулись к столице Мексики.

Советы мудрого друга и возбуждение, связанное с началом нового этапа кампании, принесли мне временное облегчение. Перед нами была нехоженая тропа, новые возможности для славы, и все должно было кончиться давно предвиденным, давно ожидаемым триумфом — пирушкой в «Залах Монтесумы»!

В другое время я бы остался абсолютно равнодушным к такой перспективе. Теперь же я надеялся отвлечься от мрачных мыслей и душевных терзаний.

Вскоре мы подошли к перевалу через Кордильеры, который выходит на классический город Чолула. Въезжая в «черный лес», чьи деревья вскоре заслонят от меня окружающую местность, я оглянулся и бросил прощальный взгляд на Город Ангелов. Вполне вероятно, что я никогда больше его не увижу.

Мы углублялись в узкую долину, которую вряд ли когда-нибудь пересечем в обратном направлении. Наши войска в целом насчитывали десять тысяч человек, а вражеские части втрое превосходили нас по численности. К тому же мы собирались овладеть столицей, сердцем древнего государства, и наверняка противник приложит максимальные усилия, чтобы раздавить нас. Так считали многие мои товарищи.

Я смотрел на обширную плодородную долину, на шпили города, в котором испытал одно из самых сильных чувств в своей жизни. Увы! Это чувство оказалось обманутым, и мне было неприятно вспоминать о нём. Я смотрел на город с болью и тоской.

Несколько минут я оставался на опушке леса. Ветви сосен касались моей форменной фуражки. Перед моим взором, словно на карте, расстилался Пуэбла. Я различал крыши домов, множество шпилей, видел и ту прогулочную площадь, на которой испытал такое унижение. Глаза мои скользили по улицам, идущим параллельно, как во всех испано-американских городах, искали Калье дель Обиспо. Мне показалось, что я различаю эту улицу, и воспоминания с новой силой нахлынули на меня.

Хотя картина внизу представляла собой яркое и живописное зрелище, — башни празднично вздымаются на фоне голубого неба, купола серебром сверкают на солнце, — мне она показалась траурной, будто тень смерти упала на город. Тень эта исходила не от густых сосновых крон, под которыми я стоял, а от темной тучи, окутывающей мою душу.

Ни ужас перед черным лесом, ни страх путешественника в дикой местности, ни предчувствие судьбы, которая может ждать меня в столице Монтесумы — ничто не может быть хуже того, что испытал я в Городе Ангелов!

Глава XXV. В СТОЛИЦЕ

Чапультепек — «летний дворец Монтесумы» был взят штурмом. В этой битве я сумел предотвратить поражение, — не примите простое утверждение факта за беспочвенную похвальбу. После трех месяцев, которые я провел в стенах больницы, залечивая раны, я полностью восстановил здоровье и ступил наконец на улицы мексиканской столицы.

Три месяца я предвкушал это удовольствие, как награду победоносному солдату, завершившему кампанию.

Как и в Городе Ангелов, в городе Монтесумы офицеры армии завоевателей не допускались в местное общество. Но все же мы больше не были просто захватчиками; мы стали победителями, и потому запрет не был ни строгим, ни всеобщим. С обеих сторон допускались исключения, которые распространялись на некоторое количество самых смелых хозяев и гостей.

Мне посчастливилось оказаться в числе этих немногих. Во время кампании, особенно во время длительного марша на столицу, произошло несколько случаев, когда мне удавалось помочь мексиканцам и защитить их. Среди тех, кому я помог, был и представитель одного из лучших семейств Мехико.

Все три месяца, проведенные в больнице, я был окружен роскошью со стороны его благодарных братьев. В последующие три месяца меня баловали своим вниманием его сестры, конечно, только в рамках приличия.

Это было приятное время, и если что-нибудь могло бы заставить меня забыть Долорес Вилья-Сеньор, то только это.

Однако, не заставило. Самые сладкие улыбки, которые я получал в долине Теночтитлана, не смогли подавить в моей груди горькое чувство, которое я принес с собой по эту сторону Кордильер.

Через шесть месяцев, после взятия столицы моя жизнь в городе Монтесумы стала совершенно невыносимой. Мне было скучно. Театры и балы не могли улучшить моего настроения. Даже мотовство не доставляло мне удовольствия. Стол монте больше не привлекал меня. Напрасно зеленая ткань манила меня. Стоя у стола, я без малейших эмоций слушал возгласы крупье.

Меня вообще все перестало интересовать — все на земле, кроме Долорес Вилья-Сеньор; а ее я не мог считать земным существом.

И как раз в это время появилась возможность отвлечься. Остатки вражеской армии покинули подступы к столице. Но дороги не стали безопасными. Партизаны исчезли, но их сменили сальтеадорос!

Со всех сторон доносились слухи о грабителях — от Пуэбла на востоке, Толуки на западе, Куэрнаваки на юге и от Льянос де Апама, который расположен севернее долины Теночтитлана. Не проходило и дня без сообщений о бандитах и их злодействах. Разбойники останавливали дилижансы, приказывали путникам ложиться на землю, выворачивали им карманы; и некоторые пассажиры так и оставались лежать вечно!

Эскорт из наших драгун мог бы предотвратить это. Но чтобы посылать охрану с каждым путником, направляющимся из столицы, требовалось несколько десятков хорошо обученных кавалерийских эскадронов. А мы в то время как раз испытывали недостаток в солдатах, потому что приходилось держать гарнизоны в Куэрнаваке и Толуке. К тому же сильная армия осталась охранять Пуэбла. Мы ждали пополнения, а пока разбойники продолжали свободно останавливать путников и грабить дилижансы.

Мне не нравилось такое положение. Это был всего лишь нормальный христианский инстинкт ненавидеть грабителей, но во время пребывания в Пуэбла я почувствовал особую неприязнь к этому типу людей. В основе этой неприязни лежали воспоминания о капитане Карраско и капитане Морено.

Молодой художник, сопровождавший нашу армию, — его правдивые полотна вызывали восхищение у всех, кто их видел, — был настолько неблагоразумен, что решился проехать в дилижансе из Мехико в Пуэбла. Но ему не суждено было прибыть в Город Ангелов — на земле; хотя мы все надеялись, что он достиг их небесной обители. Он был убит на дороге в горах, между постоялыми дворами в Рио Фрио и Кордове.

Мне очень нравился этот несчастный юноша. Он часто пользовался гостеприимством моей палатки. В обмен за это, как я полагаю, на одной из своих больших картин он изобразил меня героем, скакавшим в атаку впереди отряда смельчаков на штурм Чапультепека. Сознание, что я действительно проделал это, не уменьшало моей признательности художнику. Я, бездомный, безымянный авантюрист, которого некому похвалить, кроме непосредственных свидетелей его дел, не мог не испытывать благодарность. Он заметил меня на поле сражения и воспел мои ратные подвиги языком карандаша и кисти.

Услышав, что он убит, я едва не сошел с ума от ярости.

Через двадцать минут я стоял перед нашим главнокомандующим.

Глава XXVI. ВЕЛИКИЙ СТРАТЕГ

— В чем дело, капитан? Адъютант доложил мне, что вы просите принять вас. Говорите покороче: у меня много дел.

Я не был любимцем главнокомандующего, может, потому, что никогда не льстил престарелому генералу, командовавшему нашей армией в этой кампании.

Тем не менее, мне необходимо было его согласие. Без него я не смогу отомстить за смерть друга. А если согласие будет получено, у меня уже готов план.

— Так в чем дело? — спросил с нетерпеливым видом генерал, и это было плохим предвестником. — Что вам нужно?

— Отпуск, генерал.

— Но вы не исполняли обязанности целых шесть месяцев. Сколько еще вам нужно?

— Всего шесть дней.

— Шесть дней! А для чего?

— Наказать грабителей, осадивших дорогу между нами и Пуэбла. Я полагаю, генерал, вам доложили об их злодействах?

— Конечно, но что я могу сделать? Если я пошлю отряд, они за мили увидят солдат и ускользнут. Это все равно, что гоняться за ветром.

— Мне кажется, у меня есть план. С вашего разрешения, я бы его опробовал.

— Но у меня нет лишней кавалерии, ни единой сабли. Правительство прижимисто. У меня нет людей даже для заполнения штатных должностей. Они там считают, что такую большую страну, как Мексика, можно удержать без лошадей. Нет, сэр, я не могу дать вам ни одного драгуна, в том числе из вашего отряда. Полагаю, вы бы хотели взять своих людей?

— Генерал, в нашем лагере есть немало храбрецов. Именно такие мне нужны. Если у меня будет десяток-другой таких людей, мы справимся с любой шайкой в мексиканских горах.

— Вы смелый человек, капитан, но боюсь, стратега из вас не выйдет…

Стратегия была богом этого престарелого простака, как и у его любимого ученика Макклеллана [31] . Это была та же стратегия, которая привела к мятежу на Бул-Ран и к тому, что гражданская война в Америке была такой продолжительной. Если бы не эта стратегия, армия Севера оказалась бы на улицах Ричмонда через три недели после выхода из Вашингтона, и удалось бы избежать долгой кровопролитной борьбы.

Однако последнее замечание генерала подсказало мне способ действий. Надеясь добиться своего, я воспользовался возможностью.

— Генерал! — с почтительным видом заявил я. — Я понимаю, что в моем плане не очень много стратегической мудрости. Особенно по сравнению с вами, вы ведь способны на грандиозные комбинации. Мой же план очень прост.

— Что ж, давайте послушаем вас, капитан. Может, если вы расскажете подробности, план покажется мне приемлемым. От подробностей очень многое зависит. Армия в полевых маневрах, как говорил Наполеон, когда пехота здесь, артиллерия в другом месте, а кавалерия разбросана повсюду, — такая армия подобна механизму без винтов. Она вскоре распадается на части. Я никогда так не располагаю свои батальоны. Если бы я так поступал…

— Если бы вы так поступали, генерал, — почтительно прервал я, видя, что он сделал паузу, — вы не были бы завоевателем столицы Мексики.

— Вы правы, капитан, совершенно правы! — ответил он. Очевидно, я начинал нравиться генералу. — Совершенно верно, сэр! И вам кажется, что Кортес провел свою кампанию хуже, чем я… имел честь спланировать?

— Та по сравнению с вашей кампанией — всего лишь небольшая стычка.

— Стычка, сэр, стычка! Его врагами была толпа голых дикарей. Вот именно, дикарей. Вооруженных пращами и луками. У них не было огнестрельного оружия. В то время как я, сэр, я победил большую дисциплинированную армию под командованием величайшего из полководцев, каких породила Мексика. Что бы ни говорили о Санта Анне, негодяй настоящий солдат, регулярный солдат, сэр, не волонтер. Терпеть не могу волонтеров; какой позор, что правительство присылает их мне в таких количествах. Признаю, они неплохо сражались, но иначе и быть не могло. Ими правильно руководили, и рядом были мои старые регулярные части. Как они могли дрогнуть, если видели, кто их возглавляет? Мое присутствие вдохновляло их, и как следствие, они завоевали огромную страну вдвое быстрее, чем Кортес. Поэтому я и говорю, сэр, что победа Уинфилда Скотта на страницах истории будет сверкать ярче победы Фернандо Кортеса.

— Несомненно, — неискренне ответил я, с трудом скрывая презрение к этому воинственному хвастуну.

— Что ж, сэр, — произнес, наконец, генерал, величественно пройдясь по кабинету, — вы ведь еще не рассказали о своем плане. Давайте послушаем подробности. Мое разрешение зависит от них.

— Я намерен, генерал, нанять дилижанс и использовать его словно для обычного рейса между столицей и Пуэбла. Впрочем, на дороге в Толуку грабители тоже причиняют много хлопот, и мне все равно, с чего начинать. Я переодену своих людей в мексиканские костюмы. Среди них будет один-два монаха и по крайней мере несколько женщин. Женское платье замаскирует солдат, и в то же время лишит разбойников малейших подозрений.

— Что ж, сэр, — сказал генерал, которого мои слова, очевидно, позабавили, — а что вы будете делать со своим десятком переодетых солдат?

— Вооружу каждого несколькими револьверами, вдобавок дам по складному ножу. Когда грабители остановят дилижанс и окружат его, мы все одновременно выскочим и дадим им хороший урок. Все мои люди участвовали и в военных сражениях, и в уличных схватках, так что они, без сомнения, смогут проучить и бандитов.

— Клянусь словом Уинфилда Скотта, сэр, в вашем плане что-то есть. Со своей стороны, я не стал бы мешать разбойникам грабить знатных мексиканцев. Они ненамного честнее остальных своих соотечественников. Но может показаться, что мы не попытались прекратить грабеж. К тому же разбойники нападают и на наших людей. Хорошо, сэр! — добавил он после небольшой паузы. — Я обдумаю ваше предложение и дам ответ завтра утром. А пока подготовьте своих людей — на случай, если я одобрю ваш план.

— Мне задержать дилижанс, генерал?

— Нет, нет; не сегодняшний. Только завтра. У вас будет достаточно времени. Я должен все обдумать. У меня много важных дел. К тому же, вы знаете, сэр, у меня враги в Вашингтоне, бьют не только с фронта, но и с тыла. Да вам и не хватит времени, чтобы приготовиться к утру.

— Мне нужен всего час, генерал, если вы дадите разрешение. Я уже подготовил людей. Они могут переодеться к полуночи.

— Я подумаю об этом. Подумаю, как только освобожусь. Но меня ждут. Мексиканский джентльмен, как доложил адъютант. Интересно, что ему нужно. Охрану, наверно, или какую-нибудь другую услугу. Эти люди отравляют мне жизнь. Они думают, что мне нечего делать, только заниматься их мелкими проблемами. Если у кого-нибудь украдут курицу, обязательно нужно обращаться ко мне. Бог видит, я их достаточно защищаю — больше, чем их собственное правительство!

Это утверждение было совершенно справедливо. Как ни презрительно я относился к военным способностям генерала Скотта, могу под присягой подтвердить, что нашим противникам нельзя было пожаловаться на его негуманность. Никогда с завоеванным народом не обращались с такой мягкостью, как с мексиканцами в той памятной кампании. Я без колебаний назову ее самой цивилизованной кампанией в анналах истории.

* * *

Я отдал честь и готов был удалиться, когда услышал приказ:

— Подождите, сэр!

Я снова повернулся лицом к главнокомандующему.

— Вы мне можете еще ненадолго понадобиться. Мне говорили, что вы хорошо владеете испанским.

— Не очень хорошо, генерал. Как сами испанцы говорят, ун поко — немного.

— Неважно. Я вспомнил, что мой переводчик отсутствует, а никто из моих адъютантов не знает этого языка. Мексиканец, который сюда войдет, наверно, не поймет ни слова из того, что я скажу. Поэтому останьтесь и переводите.

— Как прикажете, генерал. Постараюсь.

— Готовьтесь услышать историю украденной курицы и требование компенсации. Ага, а вот и проситель.

В этот момент дверь открылась. Вошел один из адъютантов, вслед за ним решительной походкой — незнакомец.

Глава XXVII. ГОРЮЮЩИЙ ОТЕЦ

У вошедшего была внешность человека, перенесшего тяжелую утрату, гораздо серьезнее, чем украденная курица.

С одного взгляда я узнал в нем испанца чистейшей голубой крови Андалузии. Ни капли крови ацтеков. У него была, вне всякого сомнения, достойная внешность идальго. Это впечатление подкреплялось дорогой одеждой, очень мало отличающейся от костюма английского джентльмена старой школы. Но я заметил легкий беспорядок в его одежде, не говоря уже о царапинах на руках и лице.

Незнакомец был пожилого возраста. Чисто выбрит, без усов и бакенбардов. Снежно-белые волосы на голове коротко подстрижены, а дугообразные брови такие черные, словно их владельцу двадцать лет!

Пронзительный взгляд свидетельствовал о скрытом пламени. Но сейчас в этих глазах затаилась печаль. Поведение человека свидетельствовало о том, что он пережил большое горе. Под влиянием этого горя обычное спокойствие покинуло его. Торопливо войдя в палатку, господин остановился перед генералом.

Командующий подал мне знак переводить. По вступительным замечаниям я уже понял, что он ехал в дилижансе, направляясь в столицу по делу к самому генералу. В дороге с ним произошло большое несчастье.

— Несчастье? — переспросил я в своей роли переводчика. — Какое несчастье, сеньор?

— О, кабальеро, уна коса оррибле, ун робо! Порлос бандолерос!

— Случилось страшное, ограбили! Разбойники! — буквально перевел я для генерала.

— Удивительное совпадение! — заметил главнокомандующий. — Я думаю, капитан, что дам вам разрешение.

— А что они у вас отобрали, сеньор? — спросил я в соответствии со своей ролью. — Не часы — я вижу, ваши замечательные часы с вами.

Я кивнул на массивную золотую цепочку, украшенную бирюзой, топазами и другими сверкающими камнями. Свисая из кармана, цепочка бросалась в глаза.

— Пор Диос, нет! Они их не взяли!

— В таком случае — кошелек?

— Нет, сеньор, и кошелек они не тронули. Лучше бы забрали его и часы! Ах! Лучше забрали бы все, только не то, что взяли!

— Что же это?

— Миас нйнья'с! Миас ниньяс!

— Ниньяс! — прервал генерал, не дожидаясь перевода. — Это означает — молодые девушки, не правда ли, капитан?

— В основном значении — да. Но он имел в виду своих дочерей.

— Что! Разбойники увели их?

— Именно это он говорит.

— Бедный старый джентльмен! Несомненно, трудно перенести, когда твоих дочерей уводят разбойники. Даже хуже, чем индейцы. Расспросите его. Пусть все расскажет, а потом спросите, чего он хочет от нас. Я подожду, пока вы не закончите. Потом переведете все сразу.

Сказав это, генерал отвернулся, поговорил с адъютантом и отправил его по какому-то делу. А сам занялся картами — несомненно, составлял «великие стратегические схемы». Хоть мы и были в столице врага, кампания еще не кончилась, и в будущем предстояли сражения.

Получив свободу действий, я пригласил мексиканца садиться.

Он торопливо отказался, и мы продолжали разговор стоя!

— Как это случилось? Когда? Где? — задал я серию вопросов.

— На дороге, сеньор, на дороге из Ла Пуэбла.

— Из Пуэбла? — Эти слова вызвали во мне особый интерес.

— Да, сеньор, это произошло недалеко от города. Мы его еще видели — по эту сторону Рио Фрио, вблизи постоялого двора Кордова.

— Вы путешествовали?

— Да, я сам, мои две дочери и наш семейный священник, добрый падре Корнага.

— В своей карете?

— Нет, сеньор, в дилижансе. Нас остановила шайка разбойников, у всех были закрыты лица.

— И что же?

— Они приказали нам выйти из экипажа. Потом лечь на землю. И пригрозили, что если мы поднимем голову, нас пристрелят без церемоний.

— Я полагаю, вы послушались?

— Проклятье, сеньор! К чему этот вопрос? Конечно, я исполнил приказ разбойников, иначе верная смерть. Счастлив добавить, что моих дочерей избавили от этого унижения. Но какая разница, если их увели?

— Куда?

— В горы. Святая дева, защити их!

— Будем надеяться на ее защиту. Кстати, могу я спросить, зачем вы рисковали, путешествуя в дилижансе? Я понял, что у вас не было охраны. Вы ведь знали, что на дорогах опасно?

— Конечно, кабальеро, у нас не было охраны. Это очень неблагоразумно с моей стороны, но я доверился совету нашего исповедника. Он считал, что опасности нет. Добрый падре заверил нас, что дороги обезопасили храбрые американцы, что между Пуэбла и столицей мы не встретим ни одного грабителя. Даже тогда я мог бы его не послушать, но у меня была причина приехать сюда с дочерьми, и так как они не боялись, а наоборот, стремились в дорогу, я решил ехать дилижансом. Увы! Слишком легко я поддался их желанию, как теперь понимаю. Лишиться детей! Я уничтожен!

— Вероятно, с вами были деньги и другие ценности?

Я указал на цепь, свисающую из часового кармана просителя.

— Они оставили вам это! Как вы это объясните?

— Айе Диос, кабальеро! Это и меня удивляет! У меня с собой было золото и эти часы. Они очень дорогие, как можете видеть сами.

Старый джентльмен вытащил большие, похожие на хронометр часы, украшенные драгоценными камнями и золотой цепью. Очевидно, они стоили несколько сотен долларов.

— Оставили это и деньги тоже, — продолжал джентльмен. — Но какая мне разница, если они забрали моих мучачас? Побрес ниньяс! [32]

— Они забрали только их? — спросил я. Этот эпизод начинал интересовать меня своей необычностью.

— Да.

— И больше ничего? А другие пассажиры в дилижансе? Им тоже оставили кошельки?

— Другие пассажиры! Их не было, сеньор капитан. Нас было четверо, как я и сказал, моя семья и падре. Еще два-три джентльмена хотели отправиться с нами из Пуэбла. Но они мне не были знакомы, их внешность мне не понравилась, и я закупил все места в дилижансе. Думаю, они отправились вслед за нами в другом экипаже. Теперь я сожалею, что их не было с нами. Могло бы быть лучше. Хуже — не могло.

— Но падре, о котором вы говорите, что стало с ним?

— Карамба, сеньор! Это самое удивительное! Они и его забрали! После этого разбойники позволили мне продолжать путь. Но священника заставили идти с собой. Какой скандал для нашей святой церкви! Надеюсь, это приведет к отлучению всех разбойников в Мексике и предаст их вечным мукам, которых они заслуживают. Вот что значит становиться республикой! Совсем не так было в прежние времена, когда Испания присылала нам вице-короля. Тогда не было разбойников, этих наглых сальтеадорос, которые лишили меня моих, дорогих дочерей! Ай де ми! [33]

— А чего вы ждете от генерала? — спросил я, когда старый джентльмен немного успокоился после вспышки горя.

— Сеньор, — ответил он, — мы все слышали о гуманности американского генерала. Хотя он и враг нашей страны, мы уважаем егоза сочувствие к побежденным. Попросите его принять близко к сердцу мое несчастье. Я знаю, вы это сделаете. Попросите послать отряд драгун и освободить моих девочек. При виде ваших храбрых солдат разбойники разбегутся, и бедные мучачас вернутся к горюющему отцу. О, добрый капитан, не отказывайте мне! Вы моя единственная надежда!

Хотя рассказ отца, так жестоко разлученного с детьми, способен вызвать сочувствие сам по себе, я, может, не был бы так взволнован, если бы не личные воспоминания.

В том, что он мне рассказал, не было ничего странного. Хотя, возможно, и не самый обычный случай в Мексике. Тем не менее, я заинтересовался бы им не больше, чем, скажем, рассказом о том, что на улицах Лондона — например, на Блумсбери-стрит — женщину остановил оборванец-грабитель и отобрал носовой платок, сумку для карточек и флакон с нюхательной солью.

Вся эта история лишь усилила боль от воспоминаний об убитом друге и ненависть ко всему братству сальтеадорос. Но к этому примешивалось и другое чувство, которое мне трудно объяснить. Во внешности старого дона было что-то трогательное, хотя говорил он элегантно и с выразительностью образованного человека.

Я не пытался сопротивляться этому чувству. Напротив, сразу решил передать его просьбу генералу и подкрепить ее всем своим влиянием, насколько это возможно. Я был уверен, что теперь мне представится случай наказать бандитов — пусть не тех, что убили моего друга, но и эти вели бы себя не лучше, если бы представилась возможность.

Прежде чем перевести генералу рассказ, я решил, что пора узнать имя просителя.

— Как вас зовут? — спросил я, глядя ему в лицо. У меня было смутное впечатление, что я где-то уже его видел. — Вы ведь не назвались? Генерал может захотеть узнать ваше имя.

— Эусебио Вилья-Сеньор, аль сервисио. [34]

Я вздрогнул, как от выстрела. О! Какие воспоминания вызвало у меня это имя!

Я мгновенно вернулся мыслями в Город Ангелов, на Калье дель Обиспо, вернулся к своей печали. А ведь мне уже начинало казаться, что я от нее излечился!

* * *

С усилием я подавил свои эмоции, или, по крайней мере, их внешнее проявление.

Поглощенный собственным горем, дон Эусебио ничего не заметил, а генерал был по-прежнему погружен в свои стратегические размышления.

Теперь я был глубоко заинтересован в деле просителя и не стал больше терять времени. Я использовал все красноречие, каким обладаю. Наша объединенная мольба была услышана, и мне было разрешено преследовать любую шайку разбойников, какую выберу.

Нужно ли говорить, что мне нетрудно было сделать выбор?

Глава XXVIII. НЕПОСЛУШНАЯ ДОЧЬ

Не стану пытаться описывать ту черную бурю, которая бушевала в моей груди, когда я вышел из президентского дворца.

Дон Эусебио шел рядом со мной. По приказу генерала он отдал свое дело в мои руки и себя самого — в мое распоряжение.

Узнав его имя, я ощутил острую боль: заново открылась рана. И боль происходила не только от услышанного рассказа. И не только от мысли, что Долорес Вилья-Сеньор сейчас в руках жестоких бандитов! Такую же боль, а может, и большую, причиняла мне мысль о том, что сеньорита принадлежит Франсиско Морено!

Со стыдом признаюсь, что на какое-то мгновение почувствовал даже удовлетворение! Ревность и гнев были живы в моем сердце!

Но такие неблагородные мысли недолго занимали меня. Вскоре они сменились другими, более чистыми н святыми. Ожили рыцарские чувства. Слабая женщина во власти диких, развратных людей — не одна, две женщины, но я мог думать только об одной. Она уведена разбойниками в какое-то отвратительное убежище, и там сейчас идет похотливый кутеж.

Воображение подсказывало мне страшные картины. Они изгнали ревность из моего сердца, а вместе с ней и бессмысленный гнев. И как только эти чувства исчезли, я ощутил легкую, едва уловимую радость, словно возрождение забытой надежды. Что, если именно я освобожу Долорес Вилья-Сеньор от свирепых похитителей, избавлю от позора на всю жизнь? Не сменится ли благодарность, вызванная этим поступком, другим, более глубоким чувством?

Я готов был рискнуть чем угодно, даже самой жизнью, чтобы вызвать такую перемену!

Может, я слишком поторопился в своих выводах? Что, если она не отдала свое сердце, все свое сердце Франсиско Морено? Эпизод в Аламеда, который я наблюдал, мог быть всего лишь легким флиртом, в котором так искусны испанки и который часто не имеет никаких серьезных последствий. Или это было простым кокетством, нацеленным на меня?

Утешительные мысли, способные подвигнуть на самые энергичные действия! Дон Эусебио, должно быть, удивился тому, как близко я принял к сердцу его горе. Во всяком случае, это его поразило.

Совершенно не подозревая о моих мотивах, он не только рассказал мне все подробности происшествия в дороге, но и поделился семейными тайнами. Одна из них удивила меня. И вызвала немалое раздражение.

— В разговоре с генералом вы упомянули о каком-то важном деле, которое привело вас в столицу, — сказал я. — Не расскажете ли о нем? Прошу прощения за такой вопрос, но при исполнении долга мне понадобится знание цели вашей поездки.

— Больше не нужно слов, сеньор капитан, — прервал он меня. — Вы так по-дружески отнеслись к моему горю, что я без колебаний расскажу вам все.

Я не стану повторять слова дона Эусебио, вызванные отцовскими чувствами. То, что я услышал от него, очень удивило бы меня, если бы не случайный разговор, подслушанный на Аламеде.

Деревенщина тогда сказал правду своему другу с Юкатана. Дон Эусебио не только пригрозил дочери заточением в монастырь — он как раз направлялся в столицу, чтобы исполнить эту угрозу, когда его остановили сальтеадорос. Его сопровождали обе дочери, но только одна должна была похоронить себя заживо — в аристократическом монастыре «Ла Консепсьон» в Мехико, жилище самых красивых мексиканских девушек.

— Которая из ваших дочерей? — спросил я с такой экспансией, что дон Эусебио удивленно вскинул брови.

— О! — заметил я, пытаясь справиться с возбуждением. — Мне показалось, что вы говорили о двух дочерях. Конечно, одна старше другой. Или они близнецы?

— Нет, сеньор, они не близнецы. Одна на два года старше. Именно она должна была служить Господу. Пор Диос! — продолжал он, нахмурившись. — Теперь обеим придется уйти в монастырь. Теперь для них нет иной дороги!

После небольшой паузы он продолжал:

— Это была моя старшая дочь Долорес. Она должна была уйти в монастырь.

— Она сделала это по собственному желанию? — спросил я.

Видно было, что вопрос его смутил. Я в этот момент испытывал не менее сильные и болезненные чувства, чем он.

— Прошу простить меня, — продолжал я, — что так свободно вмешиваюсь в ваши семейные дела. Они, конечно, нисколько меня не касаются. Моя нескромность совершенно неумышленна, уверяю вас.

— О, сэр! Разве я не пообещал вам рассказать все? Вы ведь так горячо приняли мое дело, готовы подвергнуть риску свою бесценную жизнь ради безопасности моих детей! Зачем мне скрывать от вас все, что их касается?

— Это правда, — продолжал он после недолгого молчания. — Правда, что моя дочь не вполне соглашалась на такой шаг. Я заставлял ее сделать это. У меня были для этого причины, сеньор, и я уверен, что, узнав о них, вы одобрите мои действия. Я поступил так ради ее счастья, ради чести нашей семьи и славы Господней. А ведь последнее должно быть главной целью каждого истинного христианина.

Эта серьезная речь заставила меня промолчать. Я ничего не сказал и ждал дальнейших откровений.

— В последнее время, — продолжал дон Эусебио, — точнее, в последние несколько дней я узнал такие обстоятельства, которые вызвали у меня и гнев, и тревогу. Я узнал, что между моей старшей дочерью Долорес и молодым человеком, который недостоин войти в нашу семью, установились близкие отношения. Знайте, сеньор, что имя Вилья-Сеньор… Но к чему говорить об этом? Я не мог смотреть на свою девочку и думать о ее позоре. И потому решил, что она проведет остаток дней, искупляя совершенное преступление.

— Преступление! Какое преступление?

Трудно описать чувства, с которыми я задавал этот вопрос, описать ту боль, с которой ждал ответа.

— Она согласилась соединиться с человеком низкого происхождения; она слушала слова любви из уст крестьянина, леперо!

— Неужели он таков?

— Да, сеньор. В результате анархии и революции в этой несчастной стране он, как и многие другие представители его класса, получил ничтожное повышение — стал офицером нашей армии. Кажется, капитаном. Я уверен, что ваше звание почетно и заслужено нелегко. В армии так называемой республики вчерашний пастух может завтра стать капитаном, а еще через день — разбойником!

— Конечно, вы знаете имя того капитана, которого вы считаете недостойным вашей дочери?

Вопрос был задан машинально. Я знал, что в ответ услышу: «Франсиско Морено».

Глава XXIX. ДОН СЭМЮЭЛЬ БРУНО

До того, как расстаться с доном Эусебио, я услышал от него описание всех подробностей нападения. Вдобавок ко всему рассказанному, я узнал еще одно любопытное обстоятельство. Прежде чем позволить ему уехать в дилижансе, разбойники взяли с дона Эусебио расписку на десять тысяч долларов — как добавочное обеспечение выкупа за дочерей! Они потребовали письменного обязательства, что выкуп будет прислан, как только дон Эусебио достанет деньги. Таковы были странные условия сальтеадорос!

В горах Мексики очень часто заключались такие договоры — и исполнялись! Но кое-что меня все-таки удивляло. Как будет выполнено это странное соглашение?

Мне объяснили, что обычно это делается через посыльного. Посыльным бывает человек, живущий на нейтральной территории — между бандитами и полицией, — если таковой найдется. Посредник встречается с послом, назначенным разбойниками. Условия договора исполняются: пленников отпускают и позволяют уйти без вреда! Иногда в обмен принимают даже чек!

Кто будет посыльным дона Эусебио? Вот что меня заинтересовало. Ответ вызвал у меня глубокое удовлетворение. Им будет кучер остановленного дилижанса, известный пассажирам под именем дон Сэмюэль Бруно.

Известно, что Мексика заимствовала способ передвижения в дилижансах у Соединенных Штатов. Вряд ли стоит добавлять, что и кучера дилижансов тоже оттуда. Они почти все граждане Штатов, и «дон Сэмюэль», несмотря на свое прозвище, был на самом деле просто Сэмом Брауном.

Впрочем, посыльным дона Эусебио его назначили сами разбойники. «Дон Сэмюэль» знал, куда доставить деньги, и грабители доверяли кучеру. Всякое предательство с его стороны положило бы конец возможностям вести дилижанс дорогами Мексики. И десять шансов против одного, что он вообще никогда больше не сможет взять в руки вожжи.

Сэм все это знал и согласился стать посредником. Впрочем, его согласие и не требовалось: его не спросили, ему приказали.

Для меня это было счастливым обстоятельством — именно то, что нужно. До этого я считал, что самым трудным для нас будет найти рыцарей с большой дороги. Но если кучер станет нашим проводником, все трудности окажутся преодоленными.

К тому же я случайно кое-что знал о Сэме Брауне. Это был умный и честный человек. Уговаривать его не пришлось. Как я и ожидал, он сразу согласился «сотрудничать». И он был слишком галантен, чтобы думать о последствиях для себя, когда в опасности сеньориты.

Свидание Сэма с разбойниками было назначено на завтрашнее утро у подножия лесистых холмов неподалеку от известного постоялого двора в Кордове. Он должен был один на один встретиться с парламентером с другой стороны.

Встал вопрос, где и как смогут спрятаться два десятка вооруженных всадников. Сообразительный янки скоро придумал план, который показался вполне приемлемым. Мой отряд подойдет ночью и скроется в сосновом лесу. А утром Сэм подъедет один и привезет выкуп.

Но наша засада таким образом сможет подстеречь только посыльных разбойников, а убежище всей банды может находиться далеко в горах.

«Дон Сэмюэль» считал по-другому. Когда посыльный бандитов будет у нac в руках вместе со всем выкупом, трудностей не возникнет. Сэм не верил, что в Мексике найдется хоть один разбойник, который устоит перед золотом. Меня его рассуждения убедили, и я согласился действовать по его плану.

Для приготовлений потребовалось немного времени. Главнокомандующий, все-таки достаточно великодушный и либеральный, когда речь шла о гуманности, предоставил мне полную свободу действий. Я отобрал два десятка конных стрелков, вызвавшихся добровольцами.

Дон Эусебио быстро добыл нужные деньги. Я надеялся, что сумею вернуть их ему. С таким кредитом, которым обладал старый рико, он мог открыть ночью любой банк Мексики.

Десять тысяч золотом — солидный груз для вьючного мула, на которого мы взвалили выкуп. И когда колокола собора прозвонили двенадцать, мы колонной проехали через Гарита де Сан Лазаро. [35] Несколько простолюдинов, шатавшихся у ворот, приняли нас за обычный патруль, охраняющий ближайшие к городу дороги.

Глава XXX. КУЧЕР-ЯНКИ

В торжественной тишине мы двигались по дороге, которой триста лет назад проходил Кортес. Мы миновали одинокий холм Эль Пеньон, никого не встретив, и продолжали огибать лесистые склоны Тескако. Дорога, хоть и долгая, оказалась совсем не скучной. Разве можно скучать в обществе кучера дилижанса, особенно кучера из Штатов?

Он сидит на облучке, в жакете или куртке с короткими полами, обязательно с белой шляпой на голове; в зубах вечная сигара. Подвижный, умный, веселый, вежливый со всяким встречным, смелый до безрассудства, он так же отличается от внушительного и медлительного английского кучера, как бабочка от быка. Где найдешь путеводитель, который расскажет хотя бы половину того, что знает о дороге кучер. Он знает на ней каждый поворот, каждое происшествие за десять лет: убийства, самоубийства, схватки с бродячими медведями, охоту на красного оленя — короче, все, что может заинтересовать путешественника. И все это без всякой выгоды: единственная его цель — развлечь вас. Никакой мысли о «чаевых», о которых всегда думает кучер Старого Света. Предложите ему деньги, и он скорее всего бросит их вам обратно.

Дилижанс в Мексике обычно сопровождает эскорт — отряд драгун или копейщиков, плохо обученных и плохо вооруженных; рваные мундиры и босые ноги в стременах делают их смешными и нелепыми. Иногда разбойники нападают на эскорт; в результате короткой схватки охрана бежит, оставив своих протеже во власти сальтеадорос. В других случаях эскорт «не успевает подоспеть»: как раз в самый критический момент он благоразумно отстает. Потом, когда грабители завершат свое дело и удалятся с добычей, отряд появляется, демонстрируя свою старательность.

Сэм Браун рассуждал так: либо сильный эскорт, либо никакого. Поэтому предпочитал отсутствие охраны! Тем более, что отсутствие эскорта бандиты рассматривали часто как признак того, что пассажиров сочли ненужным защищать. А значит, и взять у них нечего!

Нередко в грабеже подозревали и сам эскорт. Не раз это было доказано в суде! Но обычно наказание не постигало таких преступников: виновные действительно становились разбойниками!

С другой стороны, бывают случаи, когда честный офицер, смелый и энергичный, вовремя оказывается на месте происшествия. Его решительные действия наводят ужас на разбойников, и на какое-то время дорога становится относительно безопасной.

К несчастью, такое улучшенное положение сохраняется недолго. Очередная революция приводит к переменам среди правителей и разбойников; часто они просто меняются местами! Энергичный офицер исчезает со сцены: его либо убивают, либо назначают на более высокую должность; и проезд по дорогам становится опасным, как и раньше.

Все это я узнал от Сэма Брауна, когда мы ехали рядом по берегу озера Тескако.

Оставалось необъясненным обстоятельство, которое меня очень интересовало. Как наш проводник умудряется сохранять мир с сальтеадорос? Я попросил объяснить это, и получил ответ. Ларец открывался просто.

Что бы ни случилось, Сэм сохранял нейтралитет.

— Понимаете, капитан, — говорил он, объясняя, а не оправдываясь, — я всего лишь кучер, и у них до меня нет никакого дела. Они понимают, что я всего лишь исполняю свои обязанности. К тому же, если не будет кучера, не будет и дилижанса. Они считают нас нейтральными, иначе я не смог бы тут ездить. Я остаюсь на своем месте и позволяю им делать, что они хотят. Я знаю, что ничем не могу помочь бедным пассажирам. Я даже оказываю им услугу, когда все заканчивается, — отвожу их в нужное место.

На какое-то время мой собеседник замолчал. Я тоже, погрузившись в невеселые мысли.

Вид Тескако, вдоль которого мы проезжали, не привлекал меня. Озеро казалось неподвижным и темным, как сам Ахерон [36] ; его торжественная тишина изредка нарушалась мрачными криками большого кроншнепа или возгласами американского ибиса.

— Капитан! — услышал я голос Сэма Брауна. Кучер снова подъехал ко мне, ведя за собой на поводу вьючного мула. — Простите, что прервал ваши размышления, но я хотел бы еще кое-что обсудить. Что вы собираетесь делать?

— Не нужно извиняться, мистер Браун. Напротив, я как раз собирался поговорить с вами об этом. Признаю, что я в затруднении. Теперь, когда наша экспедиция началась, я яснее вижу ее сложность. Разбойники не могут послать своего человека, не приняв предосторожностей на случай засады.

— Верно, капитан. Не такие уж они дураки.

— Вот и я так думаю. Но мне бы не хотелось отказываться от нашего плана.

— Что ж, капитан, тогда мое наблюдение может вам помочь. Я приметил кое-что необычное.

— Где? Когда?

— В тот роковой день, когда остановили дилижанс и похитили сеньорит.

— Вы заметили что-то странное?

— И не одно.

— Что именно?

— Ну, во-первых, у всех этих мошенников были закрыты лица.

— Дон Эусебио рассказал об этом. Но разве это странно?

— Обычные разбойники не прячут лица. Им все равно, если их кто-нибудь увидит. Ведь их дом в горах, и они не собираются встречаться с альгвасилами [37] . А то, что у этих лица были закрыты, доказывает, что они бывают в городе.

— В каком городе?

— Пуэбла, конечно. Самое большое гнездо разбойников. Они прятали лица, чтобы их не узнали на улицах.

— Были еще какие-то обстоятельства, которые вам показались странными? — спросил я у нашего наблюдательного проводника.

— Еще одно. Мне уже тогда это показалось необычным. Я смотрел на двух сеньорит, ехавших вместе со старым доном, их отцом. Одна из них мне особенно понравилась, и я часто на нее смотрел. Так вот, эти девушки не закричали, как обычно мексиканки делают при встрече с грабителями. Они пошли в лес в сопровождении двух-трех бандитов так спокойно, как будто собирать ягоды! А старый дон все это время лежал животом на земле, распластавшись, как блин. Ему не позволили даже пошевелиться, пока девушки не скрылись из виду. Потом один из разбойников стал торговаться с ним о выкупе и сказал, что они мне доверяют, и чтобы я принес деньги. Потом дона посадили в дилижанс и приказали мне уезжать. Конечно, я с готовностью повиновался.

— Но с вами был еще священник. Что стало с ним?

— О, священник! Это тоже интересно. Разбойники обычно их отпускают, только сначала просят благословить шайку. А этого увели с собой, один Бог знает, с какой целью. Может, хотели позабавиться.

— Вы думаете, что с девушками могут плохо обойтись?

— Ну, это зависит от того, в чьи руки они попали. Некоторые хуже, некоторые лучше. Иногда это просто бездельники из города. Они становятся разбойниками на время. А как только заработают на ставку, возвращаются к столам монте, ведь там выигрыш больше и нет такого риска, как на дороге. Известно, что и некоторые армейские офицеры после того, как истратят все жалованье, не брезгуют заниматься разбойным промыслом. А есть еще обычные бандолерос — или сальтеадорос, как они себя называют. Они постоянно занимаются таким делом. Их на этой дороге несколько шаек. Одной командует некий Карраско, который когда-то был офицером в армии Санта Анны. Есть шайка полковника Домингеса, но теперь он в вашей армии командует красношляпыми шпионами. Но не думаю, чтобы нас тогда остановили ребята Карраско.

— Почему?

— Те не стали бы закрывать лица. Надеюсь, это были не они.

У меня было неприятное подозрение, почему он на это надеется; я с тревогой спросил о причине.

— Потому, что если это Карраско, мне очень жаль девушек, — ответил проводник. — Интересно все же, что ниньяс нисколько не испугались, — добавил он, помолчав.

— Может, не сознавали опасность. Разбойники обычно неплохо обращаются с женщинами. Только грабят их. Поэтому, наверно, девушки решили, что им ничего не грозит.

— В конце концов, — продолжал Браун, — я, возможно, и ошибся. Они так быстро исчезли в зарослях, что у меня не было времени наблюдать за ними. Мне ведь приходилось удерживать лошадей подальше от края обрыва: нас остановили там, где дорога проходит над пропастью. В любом случае, — Браун подъехал еще ближе и наклонился, как будто не хотел, чтобы кто-нибудь еще услышал его слова, — пора принимать решение, капитан. Скоро нам придется покинуть главную дорогу. Разбойники назначили мне свидание в узком ущелье, куда ведет только вьючная тропа. Еще полчаса — и мы доберемся до места.

— Вы хотите что-то предложить?

Я задал вопрос в надежде услышать, что ему в голову пришла какая-нибудь замечательная идея.

— Да, капитан. Возможно, я знаю, где в эту минуту находятся джентльмены с завязанными лицами. Последние слова он произнес неторопливо и задумчиво.

— Где? О каком месте вы говорите?

— Странное место. Вы бы сами его не нашли. Это вообще немногим удается, даже тем, у кого здесь есть дело.

— Наверно, это какое-то уединенное жилище?

— Можно сказать и так, капитан. Несомненно, самое уединенное жилище, какое мне приходилось видеть. Не понимаю, кто и зачем его здесь построил. И те, с кем я о нем говорил, тоже не понимают. Оно в той стороне.

Я посмотрел в направлении, указанном проводником. Гору, у подножия которой мы остановились, разрезало несколько темных расселин. Одна казалась глубже остальных. Склон горы поднимался полого и весь порос лесом, только кое-где в темной зелени сосен виднелись проплешины. Хотя луны не было, светили звезды. В их свете я разглядел что-то белое над кронами сосен и далеко за ними. Похоже на кучевое облако.

— Это Белая Сестра, — объяснил проводник, перехватив мой взгляд. — Она как раз за большой черной горой. Гора — единственная преграда на пути к ней.

— Икстисихуатль! — воскликнул я, узнав снежную вершину. — Вы хотите сказать, что грабители ушли туда?

— Ну, не так далеко. Иначе нам пришлось бы карабкаться наверх. Место, о котором я говорю, в темной расселине, которая прямо перед вами. В той же расселине, только пониже, я должен встретиться с их посыльным и отдать ему деньги. Поэтому я и считаю, что они в той хижине, о которой вам говорил.

— Не повредит, если мы сходим туда?

— Думаю, нет, — задумчиво ответил проводник; — Если мы их там не найдем, успеем до утра вернуться на место и действовать по прежнему плану. Но есть одно дело, до того, как доберемся. Придется подниматься, а последнюю четверть мили идти на своих двоих.

— Неважно, — нетерпеливо ответил я. — Показывайте дорогу. Я отвечаю за себя и своих людей. Мы пойдем за вами.

— Я не этого опасаюсь, — возразил «дон Сэмюэль Бруно». — Но не забудьте, капитан! — с обычной для янки осторожностью добавил он. — Я не сказал, что мы их там обязательно найдем. Только может быть. Но все равно стоит попытаться. Ведь такая милая девушка в руках бандитов. Ее нужно освободить любой ценой!

Мне не нужно было спрашивать, кого он назвал «милой девушкой». Я и так догадывался, что это Долорес.

— Ведите! — воскликнул я, пришпорил лошадь и отдал приказ: — Вперед!

Глава XXXI. МУЗЫКА В ЛЕСУ

Еще не наступила полночь, когда мы съехали с Большой Национальной дороги и углубились в горы. Мы двигались курсом, почти параллельным прежнему. Примерно с милю мы шли по тропе, по которой с трудом мог бы проехать экипаж. Потом дорога сузилась, и нашему маленькому отряду пришлось разбиться на пары.

Еще миля — и даже этот строй понадобилось растянуть. Тропа позволяла теперь передвигаться только цепочкой. А еще через милю путь стал невозможен для всадника.

Я приказал остановиться.

— Другой дороги нет? — спросил я у проводника, который протиснулся ко мне.

— Для лошадей нет. Только пешеходная тропа. Выше по склону есть дорога для всадника, но она идет с противоположной стороны хребта — слева. Она соединяется с Национальной дорогой недалеко от того места, где остановили наш дилижанс. Поэтому я и заподозрил, что наши друзья в том доме.

— Но почему мы не поехали по тому пути? Мы могли бы подъехать к самому дому.

— Нет, не к дому. И с той стороны последние сто ярдов непроходимы для лошадей.

— Но разве это все равно не лучше, чем оставлять лошадей здесь? Мне не нравится, что приходится спешивать людей. Тем более, что мы совершенно не знаем местность.

— Есть и еще одна причина, — продолжал проводник, не обращая внимания на мое замечание.

— Какая же?

— Если они действительно в доме, то наверняка выставили караул. Часовой обязательно увидел бы нас. А с этой стороны, которая считается труднодоступной, мы можем подобраться к хижине незаметно.

— Значит, вы предлагаете спешиться и идти дальше пешком?

— Другого пути нет, капитан.

— Далеко ли до разбойничьего логова?

— Я был там только раз. Расстояние невелико, не больше шестисот ярдов. Но подъем довольно крутой.

Мне не хотелось ссаживать людей и оставлять лошадей. Те, кого я отобрал, были, конечно, хороши и в пешей схватке, но я опасался, что нас могли заметить, когда мы продвигались по дороге внизу, и последовать за нами.

На равнинах и в горах есть не только разбойники, но и герильерос. Иными словами, каждый крестьянин и мелкий землевладелец был в это время партизаном. Что, если соберется банда таких партизан и выследит нас? Они смогут беспрепятственно захватить двадцать американских лошадей. Это был бы позорный конец моей военной карьеры.

У меня и мысли не было об отказе от дела. Это было бы еще большим позором. Я только хотел использовать менее рискованный план. Было решено, что мы с проводником поднимемся по ущелью вдвоем и проведем разведку у дома. Если разбойников там не окажется, избавим моих солдат от тяжелого подъема и разочарования. Если хозяева дома, тогда стоит нанести им визит в полную силу.

Проводник считал, что если мы пойдем одни, соблюдая осторожность, то никакая опасность нам не грозит, В лесу достаточно укрытий. А если нас все же заметят, мы имеем все шансы вернуться к своим. Если нас будут преследовать, я подам сигнал и мои люди встретят нас на полпути.

Со мной был сержант, который побывал во многих уголках земного шара. Ему приходилось сражаться с врагами и в лесу, и в прериях. И я знал, что на него можно положиться.

Дав сержанту подробные инструкции, я спешился и вслед за «доном Сэмюэлем Бруно» двинулся в направлении лесной «хижины».

Ночь была не темная. Тёмные ночи под небом южной Мексики вообще редкость! Луна еще не взошла, зато мириады звезд дарили свой мерцающий свет. Воздух был тих и неподвижен. Ни один листок не шелохнется. Малейший звук разносился на большое расстояние. Мы слышали блеяние овец на равнине внизу и крики птиц в зарослях осоки у берегов озера Чалко.

Меньше света и больше шума для наших целей подошли бы гораздо лучше.

Мы старались двигаться осторожно и незаметно. Тропа шла круто вверх, но подниматься по ней было нетрудно. Только иногда, там, где тропа взбиралась с террасы на террасу, требовались усилия и ловкость.

Время от времени мы останавливались, чтобы перевести дыхание и прислушаться.

В одном месте мы задержались подольше. На плоской, похожей на столешницу террасе виднелись следы лошадиных копыт. Проводник указал на них, прошептав, что это и есть вторая дорога, о которой он говорил.

Я склонился к следам. Все они оказались свежими, оставленными сегодня. Определить это мне помог опыт прерий.

Дорога дальше стала легче и более открытой. Двести или триста ярдов она шла горизонтально, и мы могли идти без напряжения.

Кучер неслышно двигался впереди, двигался медленно и со всеми предосторожностями. Я, следуя за ним, опять погрузился в невеселые размышления. Сумрачный полог леса был подходящей декорацией к моему траурному настроению. Мимо пролетела на мягких крыльях сова. Ее стоны казались насмешкой надо мной.

Я почти поверил, что забыл Долорес Вилья-Сеньор или стал равнодушен к ее существованию. Какой самообман! Теперь я знал, что это не так. Долгие тяжелые переходы, затянувшиеся осады, полученные в боях раны, даже кокетливость чужих глаз — ничто не могло изгнать ее из моего сердца и моей памяти. Она по-прежнему царила там.

Я видел, перед собой ее лицо в печальной тени деревьев, она виделась мне среди мерцающих звезд. Я не забыл ее, и в этот час понял, что никогда не забуду.

Торопясь ей на помощь, я в то же время чувствовал себя так, будто радуюсь ее несчастью. Моя душа так погрязла в досаде и злости, так переполнилась жаждой мести! И не рыцарские побуждения вели меня вверх по склону Икстисихуатля, а только надежда унизить ту, что унизила меня.

Голос Сэма Брауна прервал мои недостойные размышления. Он прошептал мне на ухо:

— Слышите, капитан?

— Что слышу?

— Музыку.

— Если вы называете крик ужасной совы…

Жест проводника заставил меня замолчать. Он поднял руку, указывая пальцем вверх.

— Прислушайтесь, — продолжал он. — Звенит гитара. Слышите? Кто-то смеется. Слышите? Если я не утратил слух, это женский голос!

Последнее замечание привлекло мое внимание. Я прислушался. Да, звуки какого-то струнного инструмента, арфы или гитары, может быть, лютни. Потом мужской голос. Затем несколько негромких, но звонких и чистых звуков, какие может издать только женское горло.

— Да, — машинально ответил я, — там музыка.

— Более того, капитан, танцы.

Я снова напряг слух и услышал шарканье ног в такт музыке, затем смех, радостные восклицания. Звуки веселья…

— Это из хижины, — прошептал Сэм. — Там что-то происходит. Черт побери, да это фанданго…

Его замечание сопровождалось более громкими звуками.

К гитаре присоединилась скрипка. Слышался оживленный разговор. В этих звуках не было ничего похожего на оргию. Не такие звуки я ожидал услышать на кутеже разбойников. Скорее, так могли вести себя люди, гуляющие на пикнике; главное отличие заключалось в том, что праздник проходил ночью.

— Это они, — прошептал кучер дилижанса. — Те самые. Кого мы ищем. Развлекаются. Капитан, мне кажется, девушки участвуют в веселье добровольно.

Я не ответил на его слова, но сердце у меня болезненно сжалось.

Все мысли о стратегии исчезли. Даже благоразумие на время оставило меня.

Воспоминания о прошлом, мрачные воображаемые картины настоящего — все это сводило меня с ума. Та, кому я отдал свою страсть, высокую и святую, — игрушка главаря шайки. Больше того, она стала ею по доброй воле,

— Вперед! — Я схватил проводника за руку. — К дому. Посмотрим, что все это значит. Вперед! Опасности нет. Я могу позвать своих людей, и они будут здесь через десять минут. Если понадобится, мы сможем отступить. Вперед! Вперед! Я должен своими глазами увидеть, как низко она пала.

Не вполне понимая причины, Сэм Браун подчинился моему приказу.

Глава XXXII. СВАДЬБА В ГОРАХ

Мы поднялись на еще одну террасу, и нашему взору предстало массивное сооружение прямоугольной формы, одноэтажное, но с асотеей наверху, окруженной парапетом.

Дом стоял на небольшой платформе, расположенной у основания крутого подъема. С двух сторон жилище было защищено утесами, обрывисто уходившими вниз. Рядом располагалась конюшня; между ней и подъемом — огороженный двор. Фасадом дом был обращен к открытому пространству впереди; отсюда начинался спуск, похожий на скат бруствера крепостного вала.

Трудно найти лучшее место для разбойничьего притона. Враг не мог подойти с флангов; нападающие спереди должны миновать ровную площадку, по которой невозможно пройти незамеченным. Правда, можно подобраться с тыла, если спуститься с вершины сьерры, но там наверняка был выставлен караул.

Мы неслышно приближались. Я увидел темную каменную стену с еще более темным пятном, указывающим на вход. По обе стороны от входа большие окна, из которых льются потоки света. Перед домом заброшенный сад, заросший сорняками и диким кустарником.

Мы старались держаться под прикрытием ветвей и избегали двух желтых полос света. Оба окна, как принято в мексиканских жилищах, не застеклены, но были забраны прочными железными решетками. Ни ставней, ни занавесок; ничто не загораживает свет и не мешает заглянуть внутрь.

Через несколько секунд, проведенных на лужайке, мы сумели расположиться так, чтобы рассмотреть происходящее в доме.

Мы увидели грубо сколоченный стол, уставленный принадлежностями для пира. Простые тарелки, блюда и стаканы соседствовали с несколькими дорогими приборами. Обычные глиняные горшки — ольяс и вырезанные из дерева чашки стояли рядом с серебряными кубками и узкими бутылками, чьи изящные горлышки свидетельствовали о кларете или шампанском. Большие восковые свечи, похожие на церковные, были посажены в канделябры из кактуса или просто воткнуты в щели. На столе стояла только выпивка. Впрочем, из кухни доносился дразнящий запах жареного мяса и тушеных овощей; несколько смуглых, одетых в кожу девушек ходили взад и вперед, готовя ужин.

Окна находились в разных помещениях. То, что напротив нас, выходило из столовой. А мне больше хотелось заглянуть в окно гостиной. Не для того, чтобы послушать музыку или увидеть танцы. И то, и другое уже какое-то время назад прекратилось. Вместо них мы слышали лишь один голос. Он принадлежал мужчине, звучал размеренно и торжественно. Судя по приготовлениям к грандиозному ужину, в гостиной должно присутствовать много людей. Будут ли они такими же разнородными, как посуда? Пока мы не могли сказать. Между двумя окнами громоздилась куча камней — по всей видимости, остатки разрушенного крыльца. Эта каменная груда мешала заглянуть в окно.

Потребовалось немало усилий, чтобы оказаться в положении, удобном для наблюдений. Мы спрятались за кустами рододендронов, росших у окна столовой. Перед окном гостиной высилась огромная агава — «дерево пульке». Если бы нам удалось добраться до него, то, оставаясь под прикрытием густой листвы, мы смогли бы беспрепятственно наблюдать за происходящим в гостиной.

Вопрос в том, как туда добраться незаметно. Пространство между рододендронами и «деревом пульке» было ровное, как ладонь. На него из окон падали две расширяющиеся полосы света.

Мы не очень боялись, что нас заметят из гостиной. Поглощенные весельем, люди не станут выглядывать в окно. Но, сидя за кустами, мы заметили, что большие ворота открыты, и около них снуют слуги, казавшиеся в полумраке призраками, занятыми приготовлением какого-то адского пира. Они могли нас заметить. Риск был слишком велик. Если нас обнаружат, вряд ли нам удается уйти живыми.

Оставался только один выход; отползти назад, на лужайку, пересечь ее в том месте, где свет совсем ослабевает, а потом вернуться вдоль края противоположного утеса. Какая жалость, что мы сразу не воспользовались этим маршрутом! Мне ужасно не хотелось терять время, но ничего не поделаешь. Попытка сберечь его могла привести к потере жизни, или во всяком случае к неудаче экспедиции.

Еще десять минут, и мы стояли за толстым стволом гигантской агавы. Раздвинув листья, мы заглянули внутрь гостиной.

Как я уже сказал, музыка к этому времени прекратилась. Смолкли разговоры и смех. Все это произошло, когда мы еще были за рододендронами.

Вначале мы связали это с тем, что общество пригласили к столу. Но по-прежнему звучал размеренный мужской голос. Первый же взгляд в окно объяснил, почему прекратилась музыка и стихло веселье.

В зале шла торжественная церемония. Это была церемония бракосочетания!

Священник в серой сутане, свидетельствовавшей о его принадлежности к францисканцам, стоял посредине комнаты. В руке он держал книгу и, сверяясь по ней, проводил обряд по всем канонам католической церкви.

Но мой взгляд задержался на нем лишь на секунду — я искал невесту и жениха. Представьте себе мое изумление, когда я узнал в женихе Франсиско Морено!

Предчувствие подсказало мне, что невеста — Долорес Вилья-Сеньор!

Лица ее я не видел. Она стояла спиной к окну. К тому же белый шарф, ниспадавший с головы до пояса, мешал разглядеть ее профиль. Но не могло быть сомнений в том, что это Долорес. Невозможно было не узнать эту великолепную фигуру. Конечно, это она стояла перед алтарем!

Широкое пространство отделяло невесту от жениха. Я не видел, кто или что находится между ними. Это показалось мне немного странным; но я решил, что, возможно, таков местный обычай.

За женихом были видны другие фигуры, мужчины в узнаваемых костюмах разбойников. Только Франсиско отличался от них одеждой. Он был в великолепном костюме. Но ведь он их главарь!

Я с болью вспомнил некоторые его слова, когда мы разговаривали в Городе Ангелов. Как мягко осуждал он Карраско, каким терпимым казался к его злодеяниям! Он относился к бывшему капитану армии Санта Анны как к сопернику, а не как к грабителю и разбойнику!

Дон Эусебио говорил только предположительно, считая Франсиско бандитом. Если бы он знал всю правду об искателе руки его дочери, его можно было бы простить за желание запрятать ее в монастыре.

Невеста шла под венец по своему желанию, в этом невозможно было усомниться. Я вспомнил, что рассказал мне кучер: как девушка легко, без тени страха убегала в лес.

Теперешнее поведение невесты объясняло это. Мне показалось, что даже в этот торжественный час она весела. Лица ее я по-прежнему не видел, но голову она держала высоко и уверенно, шарф на голове слегка дрожал. Как это не похоже на печальную, поникшую позу, которая свидетельствует о принуждении! Напротив, она казалась довольной и дрожала от радости!

Тщетно было бы стараться описать мои чувства. На какое-то время я застыл неподвижно, как статуя, среди листьев агавы. Не отрываясь, я смотрел на церемонию. Мне начинало казаться, что я вижу сон!

Но нет! Вот невеста и жених; вот священник, монотонно произносящий традиционные слова!

Я услышал обещание «любить, беречь и почитать» и ответное обещание «любить, почитать и повиноваться» — все в соответствии с формулами католической церкви.

О, это не сон, это дьявольская, разрывающая сердце реальность!

Женщина, которая завладела моим сердцем, которую я шесть месяцев старался забыть, стоит передо мной, окруженная шайкой разбойников, стоит не как пленница, а как невеста главаря.

Глава XXXIII. ГРУБОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО

Слова не в силах передать мое состояние. Я не мог пошевелиться: ни двинуться вперед, ни уйти. Я едва мог дышать. Сердце мое словно сжалось под огромной тяжестью. Я чувствовал себя совершенно несчастным, разбитым, уничтоженным.

Меня может понять только тот, кто прошел через такое же испытание. Тот, кто полюбил какую-нибудь высокородную красавицу, может испытать раздражение, видя, что его чувства остаются безответными. Раздражение усилится, если он узнает, что желанную награду получил другой. Но у такого влюбленного все же будет утешение, хотя и слабое: предпочтение оказано достойному сопернику; просто тому больше повезло.

Но когда ситуация противоположна, когда соперник недостойный — морально или социально, — тогда испытываешь жесточайшее унижение.

Такое унижение довелось мне испытать.

Мне казалось, что я обладал огромными преимуществами. На моей стороне превосходство, умственное и физическое; на моей стороне храбрость, талант, сила, энергичность; у меня достойное положение; у меня прочная репутация. И вот, несмотря на все это, я отвергнут! Мне предпочли другого! И кого же? Бандолеро! Грабителя! Разбойника!

Больше всего меня поразило то, что мне предпочли такого недостойного соперника!

Я застыл, как напоровшийся на мель корабль, и огромные волны перекатывались через меня. Это были волны страсти и ревности, черные, как прибой бурного океана.

Зрелище, вызвавшее мой гнев, в то же время удерживало на месте. Меня как будто парализовало. Надеюсь, больше никогда я не испытаю ничего подобного.

Какое-то время я не способен был рассуждать. У меня остались только инстинкты, горькие, полные злобы и ненависти. Весь мир казался полным отчаяния и безысходного горя.

Мне потребовалось довольно много времени, чтобы успокоиться и привести мысли в порядок. Моя судьба решена; но не судьба Долорес Вилья-Сеньор. Ее участь наверняка окажется темной и страшной. Возможно ли спасти ее? Еще не поздно!

Я не слышал слов: «Этим кольцом венчаю тебя». Сверкающий символ супружества еще не был надет на ее палец.

Еще есть время прервать церемонию. Одно дуновение в серебряный свисток, и дом будет окружен зелеными мундирами. Но не мысль об опасности удержала меня от сигнала. Я был слишком несчастен, чтобы испытывать страх; слишком безрассуден, чтобы думать о последствиях для себя. Я готов был броситься вперед и вызвать всех на бой до смерти! Меня остановили не осторожность и не страх, а гораздо более низменный инстинкт — мысль о мести.

Долорес сама выбрала свою судьбу. И не мне ей препятствовать. Она не поблагодарит меня, если я ее спасу. Мое торжество будет полным, когда человек, избранный ею в мужья, окажется в моей власти — презренным пленником у моих ног.

Таковы были мои невеликодушные рассуждения.

— Пусть церемония продолжается! — прошептал я проводнику. — Она будет обвенчана — но тут же овдовеет!

За всю жизнь я не был так жесток. Все остатки рыцарских чувств покинули меня.

Невозмутимый янки ничего не ответил. Сцена внутри, казалось, поглотила его, как и меня.

Но его истолкование сцены было совершенно иным. Он не знал того, что знал я, не подозревал о моих мотивах. Мы оставались в укрытии и ждали окончания церемонии.

Вскоре мы увидели, как в пальцах жениха сверкнуло кольцо.

Но оно не дошло до руки невесты. До этого произошла перемена, быстрая, как молния, молчаливая, как пантомима, ужасная, как приход тропического урагана!

Мимо того места, где мы затаились, промелькнула цепочка темных фигур. Это были люди, но двигались они так бесшумно, такими причудливыми казались их движения в тусклом свете, что их вполне можно было принять за призраков!

Но это не были призраки. Двое из них, проходя, коснулись стеблей растений, и те упруго отогнулись. Это люди из плоти и крови, но наделенные духом дьявола, что они и доказали в следующее мгновение.

Мы видели, как они стремительно приблизились к входу, несколько человек рассыпались вдоль фасада и встали под окнами. Блеснуло оружие. Через прутья решеток просунулись копья и мачете. Щелкнули карабины, раздался грубый приказ сдаваться.

Последовала короткая схватка в доме и во дворе. Слуги, падавшие на камни, стонали. Нападающие ворвались в помещение. Темные фигуры замелькали в столовой и гостиной. Смятение, беспорядочный бег, женские вопли, крики мужчин/угрозы и проклятия, пистолетные выстрелы…

И, что делало сумятицу еще более адской — взрывы дьявольского хохота.

Продолжалось все это совсем недолго. Мы с проводником, застывшие от неожиданности происходящего, с трудом поверили, что все закончилось.

Почти одновременно погасли огни в обеих комнатах; но невозможно было сказать, произошло это случайно или намеренно. Были слышны только редкие выстрелы. Хотя все время слышались возгласы и проклятия с обеих сторон, мы не могли понять, что происходит.

Затем звуки схватки прекратились, их сменил топот ног по мощенному камнем патио [38] . Мы услышали, как люди стали подниматься по крутому, поросшему соснами склону. Звуки удалялись, слабели, и наконец стали неотличимы от уханья совы, шума водопада внизу и вздохов горного ветра среди сосновых ветвей.

Глава XXXIV. ПАДРЕ КОРНАГА

Пораженные только что увиденным, мы с моим спутником продолжали молча и неподвижно стоять под листвой дерева. Мы словно оцепенели. Понимай я истинное значение происшедшего, я действовал бы быстрей и в десять раз энергичней. Но тогда мне казалось, что я сплю, и все никак не могу вырваться из кошмара!

— Что все это значит? — обратился я к кучеру.

— Не знаю, капитан. Похоже, одна банда напала на другую и отобрала добычу. Победители благополучно ушли и прихватили с собой женщин! Поднялись по склону с другой стороны хижины. Там есть горная тропка, хотя подниматься по ней нелегко. Думаю, они пошли по ней и повели девушек. А девушки не кричат, потому что им заткнули рот, или из-за топадо.

— Топадо?

— Да, это когда закутывают всё лицо. Тогда не видишь, куда тебя ведут. Так поступают, когда похищают женщин.

Какое мне дело до этого? Какая разница, станет ли Долорес Вилья-Сеньор женой одного разбойника или любовницей другого? К чему мне об этом думать? Все равно она никогда не сможет быть моей!

Я неторопливо вышел из-под укрытия, у меня не было оснований для спешки. В сердце у меня была холодная боль и черствое равнодушие к судьбе той, что вызвала эту боль.

Мы стояли на склоне Икстисихуатля. В звездном свете отчетливо видна была Белая Сестра, безупречная в своей чистоте, вызывая неприятную ассоциацию с подвенечным платьем невесты.

«Пусть идет! — рассуждал я. — Она сама постелила себе: теперь пусть ложится в постель!»

* * *

Не думая о преследовании, о том, чтобы спасти ее, я поднес к губам свисток. Меньше чем через пять минут меня окружили «конные стрелки». Услышав звуки выстрелов, они, не дожидаясь сигнала, стал и подниматься по склону. Отсюда и быстрота их появления.

Отобрав с полдюжины солдат, я направился с ними к дому. Вошли мы без сопротивления. Внутри было темно, пришлось ощупью находить дорогу. Было слышно, что здесь кто-то еще есть: из соседнего помещения доносились стоны. Мы зажгли свет и принялись осматривать дом. В столовой никого не было. Все готово к банкету, но некому пировать! Мы проследовали в гостиную. Сцена недавнего веселья превратилась в обитель смерти!

На полу лежали два человека. Одного можно было принять за спящего: он лежал неподвижно. Но красный ручеек, вытекавший из-под него и заканчивавшийся лужей крови на плитах пола, свидетельствовал, что этот сон непробудный. Второй, тоже окруженный лужей крови, был еще жив и жалобно стонал.

Наклонившись, я узнал в нем Франсиско Морено. Его красивое лицо было искажено. Мне показалось, что это гримаса смерти.

Бесполезно было просить у него объяснений. Я видел, что он не узнает меня!

В этот момент у меня появилась недостойная злорадная мысль. Соперник устранен. Франсиско Морено больше мне не мешает!

Но какое это имеет значение? Освобождение пришло слишком поздно!

— Эй, а это что такое?! — воскликнул один из солдат, тыча ружьем под стол в груду серых тряпок. — Клянусь Господом, монах!

— Вы правы, кабальеро, — ответил голос из-под стола.

При ближайшем рассмотрении бесформенная серая куча оказалась францисканским священником.

— Я монах — к вашим услугам, кабальерос. Сангре де Кристо! [39] Я остался жив чудом! О, сеньоры, я вижу, вы добрые люди. Разбойники убежали при вашем появлении. Теперь мне, наверно, можно больше не бояться!

— Двое не ушли далеко, — ответил кучер. — Вот они лежат, прямо перед вами, падре Корнага.

— А, вы меня знаете, добрый сэр? Сантиссима, да это кучер нашего дилижанса, достойный дон Сэмюэль Бруно! Что! Это разбойники? Пор Диос, нет! Это джентльмены!

— Странные джентльмены, мне кажется.

— Я говорю правду, сеньор дон Сэмюэль. Это кабальерос, честные люди. Оба этих несчастных молодых человека. Ай де ми! — добавил монах, склоняясь к одному из лежащих. — Это сын нашего судьи! У многих разбойников я принимал исповедь после приговора, вынесенного его достопочтенным отцом. А это, — продолжал он, поворачиваясь к Франсиско, — ах, сеньоры, это сам жених, — убитый в присутствии невесты и под священной сенью алтаря, который должен был бы защитить его! Бедная Долорес!

— Так зовут леди. Но как она оказалась здесь? Вы говорите, что эти люди не грабители. Но кто они?

— О, сеньор капитан! Я вижу, вы здесь старший. Это очень странная история. Рассказать?

— Пожалуйста. Я здесь, чтобы захватить шайку разбойников или убить их, если понадобится. Мне нужно только знать, кто преступники, а кто честные люди. Мне кажется, между ними нет особой разницы.

— О, кабальеро, почему вы так говорите? Неужели вы принимаете достойного капитана Морено за сальтеадоро? Молодой человек, который десять минут назад стоял перед алтарем с одной из прекраснейших христианских леди, с дочерью дона Эусебио…

— Вилья-Сеньор. Это я знаю. Но как это все произошло? Почему церемония совершалась здесь? Почему не в отцовском доме?

— Вы поражаете меня, сеньор! Откуда вы знаете…

— Неважно. Прошу вас, расскажите — приказываю вам, — почему эта свадьба проходила здесь, в горах?

— Сеньор капитан, я вам все расскажу. Увы! Теперь нет причин держать наш план в тайне.

— План! Был план?

— Да, сеньор! Его придумали сами молодые люди. Дон Эусебио был против их соединения — настолько, что повез свою дочь в монастырь, чтобы помешать этому браку. В монастырь Ла Консепсьон, капитан. Вы — чужестранец, могу вас заверить, что это самый лучший из наших женских монастырей. Бедная Долорес! Неужели можно ее судить за то, что она попыталась избежать такой участи? Даже я, священник, не скажу, что это плохо. Только подумать, что такое прекрасное создание будет навсегда заперто в келье! Признаюсь, что амантес [40] посвятили меня в свой план, и я взялся помочь им. Увы, план сорвался. И что еще хуже: он принес гибель тем, кто в нем участвовал!

— Так что это за план? — нетерпеливо спросил я, не разделяя сожалений священника.

— Сеньор, дело вот в чем. Храбрый юноша, которого вы видите здесь, стал жертвой своей храбрости. Вместе с полдюжиной друзей, переодетых в сальтеадорос, он должен был остановить дилижанс и захватить сеньориту Долорес и ее сестру, еще одну девушку, такую же прекрасную. Некоторые говорят, более прекрасную, чем она, и, со всем уважением к доброй Долорес, я с этими людьми согласен.

— Мне кажется, что все это удалось.

— Это правда, сеньор! Я должен был сопровождать путников. Дон Эусебио легко согласился взять меня с собой, учитывая мое положение в семье. Меня тоже мнимые разбойники должны были взять в плен. Брак должен был быть заключен без согласия дона Эусебио. И церемония шла своим ходом. Иисус Христос! Какой печальный конец! Вот лежит жених. А где невеста? Где ее сестра Мерседес? Ах, сеньор, вам следовало увидеть Мерседес! Красивее ее не было в Пуэбла!

— Кроме Долорес.

Эти слова я произнес почти машинально. Я был не в настроении защищать красоту той, которая меня не привлекала.

— Значит, ограбление дилижанса было уловкой?

— Да, сеньор! Обман. Хитрость дона Франсиско и его друзей.

— Мне сразу показалось в этом что-то странное, — заметил кучер.

— Но что означает требование выкупа —десять тысяч долларов? — спросил я.

— Сеньор капитан, это часть плана. Дон Эусебио очень богат. Тем не менее, он немного скуповат. Молодые люди знали, что им потребуются деньги на жизнь, и что пройдет немало времени, прежде чем достойный отец смягчится и простит их. И они решили, что стоит до того времени занять у него немного денег. Сантиссима! Это было ошибкой — все, все! О, сеньоры, вы ведь не выдадите меня? Если станет известно, что я сознательно участвовал в этом обмане, я потеряю не только положение в семье дона Эусебио, но и свою сутану.

— Мой добрый падре! — бесцеремонно ответил я. — У нас нет времени тревожиться из-за вашего будущего. Мы хотим получить от вас еще кое-какие разъяснения. Брачная церемония, о которой вы говорите, была прервана. Это мы знаем. Но почему и кем?

— Разбойниками, сеньор, настоящими разбойниками! Разбойниками с большой дороги!

— Их целью был только грабеж?

— Ах, сеньор, хотел бы я думать так!

— Вы считаете, что у них была другая цель?

— Увы, да! Смотрите, кабальеро!

Священник указал на тело молодого человека, которого назвал сыном судьи. Тот лежал лицом вверх. На его груди поблескивала золотая цепочка от часов. Раздутый карман свидетельствовал, что часы все еще там.

— Странно, — сказал я. — Вы уверены, что это были настоящие грабители?

— Конечно, конечно, — ответил падре, печально покачав головой. — Совершенно уверен, кабальеро. На них были маски, и я не видел их лиц. Но я услышал одно имя, когда они проходили мимо меня и уводили с собой девушек.

— Какое имя? — спросил я с нехорошим предчувствием.

— Ах, сеньор капитан, это имя хорошо известно на здешних дорогах.

— Карраско? — почти закричал я, не дожидаясь, пока падре его произнесет.

— Клянусь Господом, сеньор, вы все знаете! Да, так его зовут. Я слышал, как один из разбойников назвал его по имени, когда они уходили. Предводитель разбойников действительно известный капитан Карраско! Бедные девочки!

Глава XXXV. ПРОЗРЕНИЕ

Я больше не ждал объяснений францисканца. Мне показалось, что теперь я понимаю ситуацию не хуже его — вероятно, лучше.

Мысль о том, что Долорес во власти какого-то безымянного разбойника, причиняла мне боль. Но совсем другое дело думать, что она в руках Торреано Карраско! Я вспомнил сцены в соборе и на улице Ласточек.

— Готовьтесь, ребята! Проверьте ружья и револьверы! Сержант! Выстроить всех цепочкой! Нам предстоит подъем по горной тропе!

Сержант принялся исполнять приказ, а я повернулся к Франсиско Морено. С непередаваемым чувством нагнулся я к раненому. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что он ранен тяжело. Вдобавок к нескольким ударам кинжалом, левое бедро было пробито пулей.

Я сам получил схожую огнестрельную рану при штурме Чапультепека. Я знал, что если пуля задела артерию, кровь на полу — это жизнь Франсиско. Количество вытекшей крови и смертельная бледность раненого были дурными признаками.

Вид умирающего капитана вызвал у меня двойную боль. В этом прекрасном лице, еще более совершенном из-за бледности, я увидел причину предпочтения Долорес. Неудивительно, что она полюбила его! Но он уходит из нашего мира, и моя ревность должна уйти вместе с ним.

И она ушла, ее прогнали мысли о Карраско. С прежней силой вернулись дружеские чувства к Франсиско Морено.

Я осмотрелся. Никакой мебели, кроме той, что, очевидно, принесли по случаю. Я прошел в небольшую соседнюю комнату. В ней оказалась походная кожаная кровать на раме. На кровати были разбросаны шали, шарфы и другие предметы женского туалета.

Кровать должна была послужить брачным ложем! Жених ляжет на эту кровать, но обнимет его не Долорес, а смерть!

Я быстро осмотрел раны. Обильное кровотечение продолжалось. Франсиско ослабел, как ребенок. Я вспомнил о том, что в аналогичных обстоятельствах вернуло силы и мне, — о глотке каталонского вина. Фляжка у меня была полна лучшего вина, какое только можно найти в столице. Я прижал фляжку к его тубам и заставил раненого сделать несколько глотков.

Как я и предвидел, вино произвело благотворное воздействие. Франсиско пришел в себя и узнал меня.

— Ах, сеньор, — сказал он, благодарно глядя мне в глаза. — Это вы, вы с такой добротой относитесь ко мне! О, скажите, где она, Долорес, моя Долорес, моя невеста, моя жена? Нет, ее здесь нет. Но где же… где…

— Не тревожьтесь о ней, — ответил я с горечью. Даже его страдания не могли помешать мне ее проявить. — Она о себе позаботится.

— Но где она? О, сеньор, скажите мне!

— Возьмите себя в руки, дон Франсиско. Леди не может быть далеко. Я думаю, что сумею догнать негодяев, которые ее увели.

— Ее увели? О Боже! Увели! Увел он… он…

— Кто?

Вопрос излишний. Я заранее знал ответ.

— Этот негодяй Карраско! — прошептал раненый. — Я уверен, что это он. Я узнал его, несмотря на маску. Лола, Лола, ты погибла! И еще хуже — с Мерседес! Бедная Мерседес!

Я не стал просить у него разъяснений странных и непонятных слов. В ответ я только сказал:

— Сеньор Морено, не утомляйте себя! Предоставьте дело мне. Долг обязывает меня приложить все усилия, чтобы освободить девушек и наказать негодяев, которые их похитили. Не сомневайтесь, я это сделаю. Если судьба позволит, ваша Долорес вернется к вам.

— Спасибо,спасибо, сеньор! Я уверен, что вы сделаете всё возможное. Если не ради Долорес, вы должны это сделать ради ее сестры.

— Сестры? Что значат ваши слова, капитан Морено?

— Ах, кабальеро, вы должны знать. Она вас любит!

— Любит… меня?

— Да! В надежде увидеть вас согласилась она участвовать в проделке, о которой мне нет необходимости вам рассказывать. А кончилось все это поездкой в столицу. Она знала, что после штурма Чапультепека вы находитесь там. Она слышала о вашем храбром поведении в этих кровавых боях и об опасной ране, которую вы получили. Вы не можете представить себе, как она тревожилась за вас, несмотря на свое раздражение. Бедная Мерседес!

— Мерседес? Тревожилась? Раздражена? Вы меня удивляете.

— Ах, сеньор, это вы меня удивляете. Больше того, вы разбили ей сердце.

— Франсиско Морено! Ради Бога, объяснитесь! Что все это значит? При чем тут Мерседес? Молю вас, объясните!

— Но вы ведь сами все знаете. Бедная девочка! Она доверилась мне. Ведь я долго через нее переписывался с Лолой. О сеньор, вы были так добры ко мне! Сейчас вы вдвойне добры. Но почему вы так обошлись с Мерседес? Возможно, я никогда не встану на ноги, но все равно скажу: вы обошлись с ней бессердечно, даже жестоко!

— Могу я спросить — а в чем проявилась эта жестокость?

— Вы смеетесь надо мной, амиго? [41] Вы должны помнить. Она назначила вам свидание на Аламеде. И хотя вы там появились и она вас увидела, вы ушли, не поговорив с ней. И после этого она вас больше не видела! Завоевать сердце женщины и так с ней обойтись! Разве это не жестоко? Я вас спрашиваю, разве не жестоко?

Изумление помешало мне ответить. Но не только оно вызвало мое молчание. Сквозь тьму, в которую давно погрузилась моя душа, я увидел признаки рассвета.

— Вы ведь не забыли тот случай? — укоризненно продолжал раненый. — У меня самого есть все основания его помнить, потому что тогда я получил записку от Лолы. Более радостной записки я еще не получал от своей милой. Это было обещание, клятва, написанная на бумаге. Она предпочла монастырю… Вы понимаете, о чем я?

Хотя я понимал смысл его слов, но был не в состоянии ответить. И задал свой вопрос, который для меня был гораздо важнее:

— Вы получили записку через окно кареты? Разве ее отдала не сама написавшая?

— Пор Диос, нет! Записка, о которой вы говорите, была от Долорес. Она передала мне ее через Мерседес!

Мне захотелось по-дружески обнять Франсиско Морено. Я хотел остаться у его постели и ухаживать за ним. Я мог бы на правах друга закрыть ему глаза после смерти! Я мог объявить его святым за эти слова. Мне они дали новую жизнь — вместе с решимостью, которая поглотила все остальное.

Мне не нужно объяснять, что это за решимость. Через несколько мгновений я поднимался по склону Икстисихуатля в поисках своей утраченной возлюбленной. Это снова была Мерседес!

Глава XXXVI. БАНДИТЫ В ЗАПАДНЕ

Мы двинулись в сопровождении прежнего проводника. Нам повезло, что он уже однажды поднимался здесь и знал о существовании второго «гнезда» разбойников.

Была вероятность того, что мы встретим там Карраско. Если не в самом жилище, то где-нибудь поблизости в горах.

Как теперь отличались мой чувства от тех, с какими я начинал экспедицию! Я больше не был равнодушен к бегству разбойников. Я решил захватить их, даже если для этого придется пересечь Кордильеры и подняться на вершину Попокатепетля! Я готов был броситься в огненный кратер, чтобы спасти пленницу! А ведь всего час назад я бы руки не протянул, чтобы удержать ее!

Теперь все изменилось. Рана, которая шесть месяцев кровоточила, неожиданно затянулась. Тяжесть спала у меня с сердца.

Карабкаясь вверх по скале, я чувствовал себя ловким, проворным и сильным. Никакой альпинист не сравнился бы со мной: ведь у него не было такого стимула. Что такое подъем на Маттерхорн по сравнению с освобождением Мерседес Вилья-Сеньор!

Подъем оказался не только трудным, но и опасным. Темнота усугубляла и то, и другое. Поверхность крутых склонов была изрезана потоками застывшей лавы. Беспорядочное нагромождение каменных глыб украшала редкая растительность. Здесь встречались кактусы, папоротники, травянистые стебли неведомых растений.

Кроме темноты, нам мешала необходимость двигаться бесшумно. Малейший, звук, произнесенное вслух слово могли нас выдать. Я строго приказал не разговаривать. Только проводнику разрешалось давать указания.

Мы не сомневались, что разбойники впереди, над нами, хотя не видели и не слышали их. Тропа шла по вершине хребта; по обе стороны от нее — бездонные пропасти. Хребет служил продолжением двух утесов, к которым прижималась асиенда внизу. Никаких боковых троп не было. Разбойникам некуда было уйти, кроме как в свое убежище.

Поиск обещал нам успех. Грабители не знали, что их преследуют. Тем более они не могли предположить, что преследователи — американские солдаты, и считали, что их единственный противник остался внизу и уже не может принести им никакого вреда.

Время от времени мы останавливались и прислушивались. Нам казалось, что впереди раздаются голоса. Но мы не были в этом уверены — все заглушал шум водопада поблизости.

Не подозревая о преследовании, разбойники наверняка двигались не торопясь. К тому же с ними были две женщины. Впрочем, у Карраско есть повод поторопиться — Мерседес!

Ужасная мысль леденила кровь, заставляя идти быстрей. Она подгоняла меня не хуже хлыста.

Хотя место, куда мы направлялись, находилось всего в миле от того, что мы оставили, потребовалось два часа, чтобы добраться до него. Но, наконец, мы его увидели. Увидели темный параллелепипед на фоне освещенного луной неба. Это был деревянный сруб, очень похожий на те, что сооружаются в Штатах, но не с наклонной, а плоской крышей в виде террасы. Бревна тщательно пригнаны друг к другу, чтобы не пропустить холод, ведь хижина находилась на границе вечных снегов.

Дом стоял на самом краю пропасти. Его задняя стена почти сливалась с обрывом. С фасада был узкий вход. Вскоре дверь отворилась изнутри, выпустив луч света, который упал на ровную площадку. На площадке мы увидели несколько человек, которых раньше в темноте не могли разглядеть. Пока дверь оставалась открытой, мы видели, как они вошли внутрь, и среди них женщина — между темных плащей и курток мелькнул белый шарф.

Потом из хижины вышло несколько человек с факелами в руках. Они разожгли костер; вскоре он пылал, бросая красные отсветы на стволы сосен вокруг.

Мы слышали голоса и в доме, и снаружи, но водопад по-прежнему не давал различить слов. Однако, нам не нужны были слова, чтобы понять увиденное — все было и так ясно. Мы проследили бандитов до их логова. Они здесь — и жертвы вместе с ними!

* * *

Впервые с начала подъёма мы задумались, что делать дальше. Мне хотелось устремиться вперед и побыстрее покончить с этим делом.

Что касается исхода, то я за него не опасался. Хотя отряд Карраско и наш почти равны по численности, я знал, что по реальной силе, по храбрости и вооружению мы их превосходим вдвое. Но даже если бы превосходство было на стороне врага, мои люди не уклонились бы от схватки, будь врагов хоть в десять раз больше.

Мы считали, что перед нами паразиты, которых нужно просто растоптать. Испытывая презрение к противнику, мы хотели побыстрее с ним встретиться. Мои люди ждали только приказа.

Но при уничтожении паразитов могли пострадать и их жертвы. Мерседес и ее сестра — я не мог не думать о Мерседес — могут быть ранены, даже убиты в схватке.

Этот страх сдерживал меня. Мои товарищи интуитивно разделяли со мной эти опасения.

Некоторое время мы скрывались за деревьями, раздумывая, как лучше приняться за дело. Тут в голову сержанту пришла идея. Он был ветераном техасских войн, участвовал в Хьюстонской кампании и хорошо знал характер мексиканцев.

— Лучше всего, капитан, — прошептал он мне на ухо, — взять их в осаду и заставить сдаться.

— Как это сделать?

— Окружить все место. Оно и так наполовину окружено. Нужно только закрыть другую половину, и они окажутся в ловушке.

Предложение сержанта показалось мне разумным. Я готов был на него согласиться, если бы не одно возражение. Время было врагом, которого я больше всего опасался. Каждый час казался мне вечностью!

— Нет, — ответил я, — нужно нападать немедленно. Если мы оставим их в покое до утра… Эти женщины…

— Я вас понимаю, капитан. Я и не предлагал ждать до утра. Давайте нападем немедленно — на тех, что остались снаружи. Сначала уберем этих, а потом предложим остальным сдаваться. Когда они увидят, что их товарищи захвачены, а сами они окружены, когда поймут, что у них-нет выхода, с готовностью выдадут пленниц. К тому же, — продолжал сержант, указывая на вершину Икстисихуатля, которая прекрасно была видна с нашего места, — посмотрите сами, капитан. Утро уже близко!

Я поднял глаза кверху. Снег на горных склонах окрасился розовым цветом. Это был первый поцелуй Авроры [42] .

Там, где находились мы, была еще ночь, но на вершине видно уже приближающееся утро. Менее чем через двадцать минут совсем рассветет.

Эта мысль побудила меня согласиться с предложением сержанта. Я негромко отдал приказ. Последовал мгновенный бросок через открытое место. Все сидящие у костра были захвачены.

Возможно, мы бы даже не встревожили их товарищей внутри, но одному из разбойников удалось разрядить свой карабин. Это было неблагоразумно с его стороны. Его выстрел никому не причинил вреда, но для него самого оказался последним. Разбойник упал мертвым, сраженный пулями из наших револьверов. Остальные сдались без сопротивления.

Выстрелы, конечно, услышали те, кто находился в доме. Дверь не открыли, напротив, стали укреплять ее изнутри. Мы обнаружили это, когда попытались ее взломать. В то же время осажденные бандиты, скрываясь за парапетом асотеи, начали пальбу по нам. Прежде, чем мы успевали ответить на огонь, они пригибали головы, и нам приходилось понапрасну расстреливать воздух.

Я подумал, что нас перехитрили. Товарищи разделяли мои опасения. Один из моих людей был ранен. Второй опустился на колени; задело еще трех или четырех.

Мы были совершенно открыты. Чтобы взломать дверь, требовалось время. До того, как мы успеем это сделать, последует вторая контратака с крыши, и у нас не будет возможности ответить на нее. Мы заметили, что в парапете устроены специальные бойницы, грубые, но вполне подходящие для обороны.

Отступать нам не хотелось. Казалось, есть возможность укрыться у стен, и некоторые так и сделали. Но сверху на них посыпались тяжелые камни. Эта позиция тоже оказалась уязвимой.

Ничего не оставалось, как отступить под защиту деревьев. Так мы и сделали, прихватив с собой раненых.

Период нерешительности занял всего несколько секунд, и раньше, чем бандиты успели перезарядить свои карабины, мы были в безопасности.

Глава XXXVII. ТРУС И НЕГОДЯЙ

Конечно, об окончательном отступлении мы и не думали. Неудачный штурм только усилил решительность моих людей. К счастью, раны, полученные нашими товарищами, оказались не смертельными, хотя и их было достаточно, чтобы вызвать желание отомстить. Теперь все понимали, в каком положении оказались пленницы, и это не допускало и мысли об уходе — даже если бы враг превосходил нас численно. Мы считали, что разбойники в ловушке, а время и стратегия вынудят их сдаться.

Отступив к деревьям, мы оказались в более выгодной позиции. У нас появилась возможность стрелять по асотее прицельно. Небо с каждым мгновением светлело, и мы теперь отчетливо видели отверстия в парапете. Это всего лишь грубо прорубленные дыры, промежутки между бревнами. Мы ожидали разглядеть в них разбойников, чтобы можно было стрелять наверняка. Но ничего не увидели.

К этому времени бандиты поняли, кто на них напал. Конечно, они слышали о меткости американских стрелков. И потому не осмеливались выглянуть в амбразуры. И правильно делали. Не было места на крыше, за которым не следили бы внимательные глаза. Курки были взведены, дула нацелены.

Целых пять минут продолжался перерыв, но эти пять минут показались пятью часами!

Для меня это выжидание было таким же мучительным, как медленная пытка. Я думал, как положить этому конец, когда, к своему изумлению, увидел, что над парапетом поднимается какая-то фигура. Это был высокий мужчина, хорошо различимый на фоне светлеющего неба.

С первого взгляда я узнал в нем Карраско!

Не могу сказать, что удержало меня от выстрела. Может, удивление и неожиданность. Казалось, моих людей удержало то же самое — никто не нажал на курок. Должно быть, главарь разбойников рассчитывал на что-то подобное, иначе не стал бы показываться так нагло. А прежде, чем мы пришли в себя, мы увидели, что перед ним появился белый шарф, почти полностью скрывший его от нас.

«Сигнал перемирия!» — подумали мы, опуская пистолеты и ружья.

Но мы обманулись. Это был совсем не флаг. Это была женщина в белом платье. Карраско заставил ее встать перед собой.

Мои люди опустили ружья; послышался крик:

— Позор!

Все были возмущены: это чудовище использует женщину для прикрытия!

Сам я испытывал чувство боли и страха: я знал, что там, на крыше, Мерседес! Теперь света было достаточно, чтобы я разглядел ее лицо. Но даже по очертаниям фигуры, по гордой посадке головы я узнал бы ее из тысячи женщин. Слишком хорошо я ее помнил, слишком глубоко она врезалась мне в сердце, чтобы я мог ошибиться. На фоне утреннего неба девушка в своем белом одеянии казалась вырезанной из камня камеей.

Я видел, что платье еб порвано, волосы растрепаны и падают на плечи; она бледна и испугана. И тут послышался голос Карраско.

— Кабальерос! — кричал разбойник. — В темноте у меня не было возможности разглядеть вас, но, судя по способу вашего появления, я понял, что передо мной враг. Вы вооружены пистолетами, следовательно, вы американос! Я прав?

Ко мне еще не вернулось хладнокровие, чтобы ответить. Глаза и мысли были по-прежнему заняты Мерседес.

— Кто же еще? — ответил за меня кучер. — Они самые, тут нет ошибки.

— Зачем вы сюда пришли?

— Чтобы захватить самого отъявленного головореза в Мексике. Если не ошибаюсь, это вы, мистер капитан Карраско.

— Ола, амиго! [43] На этот раз вы допустили ошибку. Вы меня принимаете за известного Карраско, а моих людей, конечно, за сальтеадорос. Уверяю вас, ничего подобного! Мы всего лишь отряд патриотов. Мы любим свою страну и хотим сражаться за нее. Как вы знаете, наша армия оставила поле боя. Пор Диос, сеньорес американос! Разве вы можете нас винить в этом? Мы признаем себя побежденными. Сейчас мы в осаде. В нашем замке достаточно припасов — можете мне поверить на слово. Однако мы считаем, что сопротивляться бесполезно, и потому решили сдаться. Но просим, чтобы условия сдачи были почетными.

Сдаться! Слово показалось мне необыкновенно приятным.

И не без причины. Оно обещало безопасность Мерседес.

— Давайте, кабальерос! — продолжал главарь разбойников. — Сформулируйте свои условия. Надеюсь, они не будут очень строгими.

Несколько секунд я хранил молчание. Отчасти меня удивила наглость разбойника, отчасти я обдумывал ответ. Будь на моем месте другой человек, он бы всерьез задумался над условиями. Но перед нами был негодяй Карраско; и я помнил его проделки в Пуэбла. Я также вспомнил о Франсиско Морено, лежащем сейчас на смертном одре, вспомнил своего друга художника, который, вполне вероятно, убит той же рукой. И когда я все это вспомнил, то почувствовал, как жажда мести вспыхнула с новой силой, и именно эти чувства определили мой ответ.

— Условия! — презрительно ответил я. — Мы не заключаем условий с такими, как вы! Сдавайтесь и уповайте на Божью милость!

— Тысяча чертей! — закричал разбойник, впервые узнав меня. — Карамба! Это вы! Вы, мой набожный друг! Я имел удовольствие наблюдать за вашими молитвами в соборе Ла Пуэбла! Могу ли спросить, чему обязан честью столь раннего визита? Визита в поместье, такое далекое от обычного места для прогулок?

— Послушайте, капитан Карраско, если таково ваше звание, — прокричал я, не обращая внимания на его сарказм. — Я не собираюсь тратить время на разговоры с вами. Предлагаю вам сдаться, и немедленно!

— А если я не соглашусь?

— Можете не рассчитывать на наше милосердие.

— Я не собираюсь просить милосердия у вас, кабальеро.

— Придется просить, если не хотите умереть. У вас нет ни малейшего шанса на спасение. Говорю это серьезно и без мыслей о торжестве. Мои люди перекрыли вам все пути отхода. Они вооружены пистолетами и ружьями, — продолжал я горячо — и вдруг понял, что допустил ошибку. Отчаяние могло вынудить разбойников на непредсказуемые поступки и крайние меры.

Тогда я воззвал к их благоразумию:

— Отдайте пленных, и я обещаю сохранить жизнь вам и вашим товарищам.

— Айе, Диос! Как вы великодушны! Ха-ха-ха! Это все, что вы можете пообещать, благородный капитан?

— Нет, не все! — возразил я, задетый его насмешливым тоном. — Кое-что еще. Если вы откажетесь от предложенных условий, я обещаю, что через десять минут ваша душа отойдет в вечность, а ваше тело будет свисать вон с того дерева! — И я указал на одну из сосен, растущих на утесе.

— Так скоро? — последовал холодный ответ. — Вам потребуется больше десяти минут, чтобы взять нашу крепость. Не примите ее за хакаль [44] . Хотя крепость деревянная, она крепче, чем вы предполагаете, сеньор капитан.

— Мы можем ее поджечь!

— А вот этого вы не сделаете! Пока я в таком милом обществе, я не боюсь сгореть или задохнуться в дыму.

Его насмешка привела меня в бешенство. В то же время я понял, что не в силах выполнить свое хвастливое обещание.

— Нам не обязательно поджигать дом, — нашелся я. — Мы доберемся до вас и без этого. У моих людей есть топоры и они умеют ими пользоваться. Нам не потребуется десяти минут, чтобы взломать вашу дверь.

— Попробуйте, — прервал меня грабитель, — и половина из вас не доживет до того, чтобы перешагнуть через порог. А те, кто перешагнет через него, увидят картину, которая, я уверен, вам не понравится, благородный капитан.

— Какую картину? — невольно спросил я, и в моем воображении возникли ужасные сцены.

— Женщину, прекрасную женщину, с кинжалом в груди! Клянусь святой Девой, вы увидите это!

Я почувствовал себя так, словно кинжал пронзил грудь мне! Я знал, что это не пустая похвальба. Голос разбойника звучал твердо и говорил о решимости выполнить обещание.

— Позвольте мне выстрелить, — прошептал сержант. — Я думаю, что сумею попасть в него, не задев девушку.

— Нет, нет! — торопливо ответил я. — Предоставьте это мне. Ради вашей жизни, не стреляйте! Еще рано!

Я замер в нерешительности. В руке у меня было ружье, и я сам взвешивал риск выстрела в негодяя.

При других обстоятельствах я уверен, что попал бы, но сейчас я был слишком возбужден. Ужасное положение! Вряд ли Вильгельм Телль [45] испытывал большее напряжение, накладывая стрелу на тетиву, чем я в тот момент.

Разбойник, казалось, вполне понимал мои колебания.

— А теперь, сеньор янки, — продолжал он, не дожидаясь ответа, — надеюсь, вы готовы удовлетворить мою просьбу. Если так, сформулируйте условия нашего освобождения. И помните: условия должны быть легкими, иначе мы их не примем. Не хочу вас торопить. Дело важное для нас обоих, и для нее тоже, — он кивком указал на Мерседес, — поэтому прошу вас, продумайте все тщательно. А мы тем временем будем терпеливо ждать вашего решения.

Говоря это, он опустился за парапет. Вместе с ним скрылся и белый щит. Снова Мерседес исчезла из виду; со мной остались только воображаемые сцены, более мучительные, чем укус тарантула.

Глава XXXVIII. ВИСЯЧИЙ МОСТ

Некоторое время я стоял в нерешительности. Казалось, нет иного выхода, кроме согласия на условия бандита. Бревенчатую хижину не возьмешь штурмом, не потеряв нескольких людей. А на такую жертву я не был согласен. И хотя, оскорбленные насмешливым тоном главаря шайки, солдаты рвались в бой, они помнили гнусную угрозу разбойника, и это сдерживало их. И меня тоже. Никто не сомневался в том, что бандит говорил серьезно. Доведенный до отчаяния, он обязательно осуществил бы свою угрозу.

Ничего не оставалось, как принять его условия. Отойдя за деревья и подозвав к себе с полдюжины самых опытных своих солдат, я начал обсуждать с ними условия капитуляции. Меня по-прежнему мучила картина: прекрасная фигура в грязных объятиях разбойника. Поэтому я был вынужден сдать позиции и позволить разбойникам беспрепятственно покинуть это место. Все испытывали раздражение при мысли о том, что нам придется отпустить негодяев. Но, судя по тону Карраско, я ожидал, что более строгие условия будут отвергнуты.

С другой стороны, мне и моим товарищам казалось, что за всеми этими переговорами кроется какой-то подвох. В словах Карраско чувствовалась двусмысленность. Несмотря на все свое профессиональное бесстрашие, предводитель разбойников должен был сознавать, в каком опасном положении оказался; но его наглое поведение явно не соответствовало ситуации.

Возможно, именно сейчас он осуществляет какой-то свой тайный замысел, какую-то дьявольскую хитрость!

Мы не могли понять, в чем этот замысел, но все испытывали смутные подозрения. Какое-то неясное предчувствие. Тем не менее, мы знали, что надо поторопиться и заставить разбойников быстрее дать свое согласие.

Я снова выступил вперед, чтобы сообщить наши условия врагу. Никого не было видно, но я полагал, что бандит все еще на крыше, скорчился за парапетом. Я крикнул, чтобы привлечь его внимание. Ответа не было, кроме эха моего голоса, отразившегося от утесов. Я крикнул вторично, еще громче. По-прежнему только эхо, смешанное с криками орла, который испуганно взлетел в воздух.

Снова я крикнул — назвал разбойника по имени и предложил выслушать наши условия. Молчание — не было даже ответного восклицания!

Снизу по-прежнему слышался рев водопада, наверху кричала птица, но в доме царила тишина, зловещая, подобная смерти, ужасающая!

Я не мог выдержать этого дольше. Приказав половине людей оставаться на местах и прикрывать нас огнем ружей, я с остальными направился к дому. Перед дверью мы остановились.

Но можно было и не торопиться. Нам разрешили подойти беспрепятственно. Ни крика, ни выстрела, ни камней сверху! Мы не стали терять времени на выражение удивления. Вскоре дверь подалась под ударами топора и с грохотом упала. Мы вошли, не встретив сопротивления. Несмотря на полную невероятность происшедшего, мы уже были готовы к тому, что найдем крепость пустой.

Так и оказалось.

Разбойники исчезли, и — о, Боже! — они снова увели с собой пленниц!

Исчезновение их не было чем-то сверхъестественным. Как только мы вошли, все стало ясно. В доме был еще один выход, сзади. Подойдя к нему, я выглянул.

Над пропастью висел мост, сплетенный из лиан. Один его конец был привязан к косяку двери; другой — к дереву на противоположной стороне пропасти. У дальнего конца стояли два человека и торопливо работали, словно колотили молотами по наковальне. Но в руках у них были не молоты, а мачете. Они рубили веревку, поддерживающую мост.

Им удалось завершить свою работу, хотя мы начали стрелять, чтобы помешать им. Но это было последнее дело в их жизни.

Оба упали в пропасть; однако, вместе с ними обрушился и мост. Предсмертные крики смешались с дьявольским хохотом. Исходил он из горла Торреано Карраско!

Я увидел, что он стоит на противоположной стороне, у выступа утеса. Как и в прошлый раз, в качестве щита он использовал Мерседес. Рукой он удерживал ее за талию, крепко прижимая девушку к себе.

Рядом стояла Долорес, которой таким же образом защищался второй негодяй.

— Эй! — крикнул предводитель разбойников, прекратив смеяться. — Эй, мио амиго! Как умно, что вы догадались заглянуть в мое жилище. И долго вам потребовалось ломать дверь? Впрочем, вы все равно опоздали. Но неважно. Можете нанести мне утренний визит по какому-нибудь другому случаю, возможно, тогда застанете меня дома. Тем временем у меня есть дело к этой леди, донье Мерседес Вилья-Сеньор. Это дело уводит нас дальше в горы. Если хотите снова увидеть ее, приходите позже — если сумеете!

Новый взрыв хохота, к которому присоединились и другие бандиты, прервал его насмешливую речь.

— До свиданья! — снова крикнул Карраско. — Всего хорошего, благородный капитан! Можете помолиться, пока я наслаждаюсь небольшой прогулкой в обществе прекрасной Мерседес. Ва кон Диос — о си густа ал демоньо! [46]

Закончив эту богохульную речь, он скрылся за скалой, утащив за собой девушку.

Я смотрел ему вслед, сжимая в руке ружье. Не могу передать, какие чувства я при этом испытывал. Во время его разглагольствований я все время надеялся, что трус хоть на мгновение отдалится от красавицы, которой прикрывался. Мне хватило бы шести дюймов. Если бы он отодвинулся хотя бы на шесть дюймов, я бы рискнул и выстрелил.

Но нет! Он не дал мне такой возможности, все время держа Мерседес перед собой. О Боже, каково видеть её в его объятиях! И вот он скрылся за камнем. Второй бандит последовал его примеру, потащив с собой Долорес. Прежде, чем мы успели сказать слово, оба разбойника и пленницы исчезли.

Мгновение спустя с противоположного утеса на нас обрушился шквал ружейных выстрелов. Солдат рядом со мной, вскрикнув, раскинул руки и полетел вниз. Я схватил его, не давая упасть, и что-то горячее коснулось моей щеки. Это была кровь моего товарища: пуля пробила его насквозь. Я видел, что держу мертвое тело, и разжал руку. Тело с громким плеском упало вниз, в воду.

Мои люди были в ярости. Не нужно было и смерти товарища, чтобы побудить их к лихорадочным действиям. Вид пленных женщин; разочарование, вызванное неспособностью освободить их, хитрость, на которую мы попались, — все это разжигало их.

Не нужно добавлять, что я разделял общую жажду мести — разделял настолько, что больше не думал о последствиях и перестал думать об опасности. Стоя в дверном проеме, я вглядывался в берег напротив в надежде увидеть разбойников. Но они прятались в густом кустарнике, продолжая стрелять. Я не обращал внимания на пули, свистевшие над головой, и, вероятно, разделил бы судьбу товарища, если бы оставался на месте. Но тут сзади меня схватила сильная рука сержанта и втащила в дом.

Глава XXXIX. ПО ПОДСКАЗКЕ ПЛЕННИКА

Несколько секунд мы молчали. Это была та тишина, когда нечего сказать друг другу. Объяснять происшедшее не было необходимости. Все видели, что нас обманули. Что враг теперь для нас недосягаем. Нас разделяли пятьдесят футов и бурлящий поток, покрытый белой пеной. Береговые утесы мрачно смотрели друг на друга, как два заклятых врага.

— О Боже! — с болью воскликнул я. — Неужели нет возможности перебраться?

Ответом мне служил лишь рев воды внизу и безумный крик орла над головой. Они словно смеялись над бессилием людей.

— Тысяча долларов! — крикнул я. — Тысяча долларов тому, кто найдет способ перебраться через пропасть!

— Пор Диос, кабальеро! — вдруг откликнулся голос на испанском. — За десятую часть этой суммы я готов заложить душу, особенно если при этом смогу освободить тело.

Я повернулся и увидел, что говорил один из пленников, которых мы захватили при первом нападении. Говорящий встал на ноги, привлекая наше внимание. Я быстро подошел к нему и приказал развязать.

— Ты знаешь… — хотел я спросить.

— Способ перебраться через кебрада [47] , — прервал меня разбойник. — Я вам покажу, если позволите. Я только ставлю условие…

— К дьяволу твои условия! — вмешался один из моих людей. — Мы тебя повесим, если не покажешь! Я сам пристрелю тебя, как собаку!

Я резко оборвал солдата, и это подействовало на бандолеро. Он почувствовал уверенность и укрепился в своем предательском намерении.

— Сеньор капитан, — сказал он, — я вижу, вы истинный кабальеро и вам можно доверить тайну. Сколько вы дадите, если я вас переведу? Я знаю, насчет тысячи песо вы говорили несерьезно. Скажем, сто — и мы договорились. Я не говорю о своей жизни. Это, естественно, входит в плату за мои услуги.

— Твоя жизнь и тысяча долларов, если за десять минут проведешь нас на ту сторону!

— Десять минут! — задумчиво сказал разбойник. — Десять! Этого слишком мало. Скажем, двадцать, сеньор капитан.

— Хорошо, пусть будет двадцать.

— Договорились. И не думайте, что я получу награду без всякого риска. Карамба! Я рискую своей жизнью. Тишина, сеньоры! — продолжал он уже тоном приказа. — Я должен послушать, прежде чем мы сможем начать действовать.

Мы освободили пленника и провели его в дом. Войдя, он сразу осторожно подошел к задней двери. Встав за одним из косяков, он несколько секунд прислушивался. Ничего не было слышно, кроме шума потока и резкого крика орла.

— Все в порядке! — наконец воскликнул он. — Мавры ушли, берег чист.

— Правда? — машинально спросил я.

— Да, сеньор, несомненно: мои камарадос ушли. Если хотите перейти на ту сторону, можем начать прямо сейчас.

— Да, хотим! Быстрей! Показывай дорогу!

— Сейчас!

Разбойник переступил через порог — там оказалось нечто вроде карниза — и встал на колени. Я подумал, что он собирается помолиться за успех своего предательского предприятия, но ошибся. Он начал спускаться вниз, в пропасть. Я нагнул голову. Разбойник, крепко держась за плетеную лестницу, быстро приближался ко дну ущелья.

Еще через несколько секунд он добрался до узкой каменной полоски на самом краю ручья. Почувствовав под ногами твердь, он посмотрел вверх и крикнул:

— Эй, сеньор капитан! Я забыл вам сказать, что мне потребуется помощник. Сам я не смогу поднять мост. Дайте мне одного из ваших людей или кого-нибудь из моих старых камарадос!

— Я знаю, о чем он говорит, — сказал кучер, выступая вперед и берясь за лианы. — Может, он задумал предательство. Но я так не думаю. На всякий случай следите за ним, капитан, и угостите свинцом, если понадобится. Ну, займемся гимнастикой!

И прежде, чем я смог ответить, Сэм Браун исчез за дверью. Через минуту он уже стоял внизу, по колени погрузившись в пену ручья.

Глава XL. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Хотя к этому времени уже взошло солнце, на дне ущелья было темно. Я с трудом различал фигуры Сэма Брауна и разбойника. На некоторое время я совсем потерял их из виду. А когда увидел их в следующий раз, они были уже на противоположном берегу ручья и поднимались по склону. Там оказалась извилистая тропа, ведущая к вершине. На подъем им понадобилось несколько минут. И вот они на том самом месте, где недавно стоял ухмыляющийся Карраско.

Вскоре я увидел, как они тянут веревку, медленно и осторожно поднимая мост. Наконец, он снова повис над пропастью, соединив утесы.

С той стороны послышался голос разбойника.

— Не бойтесь! — кричал он. — Мост вполне надежен. Если перейдете быстро, сможете догнать…

Больше я его не слушал. Схватившись за веревку, служившую чем-то вроде перил, я перебрался через пропасть. Мои товарищи не менее проворно устремились за мной, только двое из них остались сторожить пленных.

— Что ж, сэр! — обратился я к разбойнику, оказавшись на противоположной стороне. — Вы заслужили тысячу долларов. Даю слово американского офицера, что заплачу вам. И заплачу еще столько же, если вы поможете нам найти Торреано Карраско.

Я говорил серьезно и уверенно, стараясь воспользоваться жадностью бандита. И не ошибся. Мои слова вызвали нужный эффект.

— Буэно! — отозвался тот, согласно кивнув головой. — Это совсем недалеко отсюда. Наш предводитель считает себя в безопасности. Но через двадцать минут вы сможете увидеть его! И вашу Мерседес!

Нетерпение помешало мне расспросить его о последнем замечании; впрочем, мне показалось, что он должен знать о моем отношении к пленнице. Я совершенно забыл о том, что кричал предводитель разбойников с той стороны пропасти.

— Скорее! — торопил я. — Отведи меня к ней, и получишь свои деньги!

В моем распоряжении было целых десять тысяч долларов. Правда, они были не мои. Они принадлежали дону Эусебио Вилья-Сеньору. Но разве они не предназначались для спасения его дочерей?

Мексиканец охотно двинулся вперед, мы все — за ним.

Путь действительно оказался недолгим. Перевалив через вершину хребта, мы увидели поросшее лесом плоскогорье и дорогу через него. Сразу за лесом начиналась страна вечных снегов.

Проводник указал в ту сторону и сказал, что именно там мы найдем человека, которого ищем. Там среди сосен — ранчо Карраско!

Ранчо, как потом выяснилось, и было главным убежищем разбойников. Хижина над пропастью — всего лишь аванпост. Сальтеадорос задержались там в ожидании утра, так как переходить мост в темноте было опасно.

— Веди нас! — воскликнул я, ощутив новый прилив сил. — Сто песо за каждую сбереженную минуту! Вперед!

Мексиканец устремился вперед, подгоняемый алчностью. Сержант все время держался рядом с ним.

Уже полностью рассвело, но, вступив в лес, мы вновь погрузились в полумрак.

Стволы величественных сосен тесно обступили нас. Густые ветви, смыкаясь над головой, образовали непроницаемый полог, который не могли пробить лучи солнца. Тропа вилась меж лесных исполинов, огибая упавшие деревья.

Проводник вел нас по пути, которым сальтеадорос обычно не пользовались. Он полагал, что вряд ли его бывшие товарищи расставят посты, так как считают себя в безопасности после перехода через пропасть.

Несмотря на его уверения, мы продвигались осторожно. Не по моему приказу — я для этого был слишком возбужден, — а благодаря предусмотрительному сержанту. Он по-прежнему держался вблизи пленника, держа наготове пистолет, и был полон решимости застрелить его при первых же признаках второй измены!

Кучер не проявлял такой озабоченности. Он был лучше знаком с состоянием морали у мексиканцев. Поэтому он был уверен в преданности нашего проводника, считая две тысячи монет достаточным основанием для этого.

— Пусть идет один! — прошептал Сэм, обращаясь к сержанту, — Оставьте его! Ручаюсь, он нас приведет в нужное место. Если что-то случится, то не по его вине. Он останется нам верен, пока кто-нибудь не пообещает ему больше двух тысяч. А в этих горах такое совершенно невероятно.

* * *

Предположения Сэма Брауна оправдались. Действительно, разбойник сделал все, чтобы заслужить обещанную награду, и в конце концов получил ее. Он обещал привести меня к предводителю сальтеадорос и сдержал свое обещание. С его помощью я с товарищами оказался лицом к лицу с бандитами.

Не стану описывать подробности схватки. Она оказалась слишком кровавой, и ее тяжело вспоминать. Достаточно сказать, что треть моих верных сподвижников, сопровождавших меня в этой экспедиции, спит вечным сном на холодном склоне Икстисихуатля, и темные сосны поют над ними несмолкаемый реквием. Погибли и две трети наших противников. Остальные, включая Карраско, умудрились бежать в горы.

Но поскольку Мерседес была спасена, последнее меня больше не заботило. Моя любимая со слезами прижалась к моей груди. А я чувствовал себя так, словно поймал прекрасную птицу; мне было страшно прикоснуться к ней, чтобы не повредить великолепное оперение; но наконец я заключил ее в объятия с решимостью больше никогда не расставаться с обретенным сокровищем!

Впервые я обнимал ее, впервые мы обменялись словами, но нам казалось, чтб воскресла старая любовь, которую прервал какой-то зловещий случай! Мы говорили так, словно знаем друг друга много лет. Любовь, подобная нашей, не нуждалась во времени, чтобы перейти в испепеляющую страсть. Я назвал Мерседес моей, а она в ответ одарила меня титулом «керидо»!

Мою радость не омрачало то, что Франсиско провел ужасную ночь. Он поправился. Вместе с Долорес он дожил до того, что свадьба в горах, так грубо прерванная, была наконец сыграна. Я и моя Мерседес имели удовольствие присутствовать на этой церемонии. Происходила она в столице, в небольшой тихой церкви капуцинов. Дон Эусебио, не настаивая больше на том, чтобы его дочь стала Христовой невестой, отдал ее в жены капитану Морено. 

В ДЕБРЯХ ЮЖНОЙ АФРИКИ



Глава 1. БУРЫ

Гендрик ван Блоом был буром.

Мой юный читатель, не подумай, что я хочу выразить какое-то пренебрежение к минхеру ван Блоому, называя его буром. В нашей милой Капской колонии бур — это фермер. Назвать человека фермером — не попрек. Ван Блоом и был фермером — голландским фермером на Капской земле, иначе говоря — буром.

Буры Капской колонии сыграли в новейшей истории заметную роль. Миролюбивые по складу характера, они оказались все же вовлеченными в ряд войн — и с туземцами Африки и с европейцами — и доказали своею доблестью, что мирные люди, когда нужно, умеют сражаться не хуже тех, кто весь смысл своей жизни видит в разбойной воинской славе.

Буров, правда, обвиняли в жестокости, особенно по отношению к туземцам. Обвинение, пожалуй, справедливое. Верно, что они низвели желтокожих готтентотов до положения невольников, но в те времена мы, англичане, вывозили из Гвинеи за Атлантику полные корабли чернокожих, а испанцы и португальцы обратили в рабство американских краснокожих.

Надо к тому же знать и нравы туземцев, с которыми сталкивались капские голландцы. Все, что дикарям приходилось сносить от колонистов, казалось милосердием по сравнению с тем, что они терпели от собственных деспотов. Это, конечно, едва ли служит оправданием голландцам, поработившим готтентотов, но если принять в соображение все обстоятельства, то какой же морской народ вправе будет назвать их жестокими?

Юный читатель, я многое мог бы сказать в оправдание капских колонистов, но здесь для этого нет у меня места. Могу только заявить, что, по-моему, буры — люди смелые, сильные, здоровые и нравственные, трудолюбивые и мирные. Они поборники правды, друзья республиканской свободы — словом, благородный народ.

Итак, назвав Гендрика ван Блоома буром, разве я проявил этим пренебрежение к нему? Скорее наоборот.

Но минхер Гендрик не всегда был буром. Он мог бы похвалиться более высоким положением, вернее сказать — лучшим образованием, чем то, которое обычно получает рядовой капский фермер, да к этому и некоторой искушенностью в военном деле. Родился он в метрополии, а в колонию пришел не бедным искателем счастья, а офицером голландского полка, стоявшего тогда в тех краях.

Военным он оставался недолго.

Некой розовощекой и златокосой Гертруде, дочке богатого фермера, приглянулся молодой лейтенант, и он тоже ее полюбил. Они поженились. Вскоре после их свадьбы отец Гертруды умер, и большая ферма со всем табуном, с готтентотами, курдючными овцами и длиннорогими быками перешла к Гертруде. Это навело ее мужа-солдата на мысль уйти из полка и стать фее-буром, то есть фермером-скотоводом, что он и сделал.

Случилось это за несколько лет до того, как англичане завладели Капской колонией. К приходу англичан Гендрик ван Блоом стал уже в колонии влиятельным человеком и фельдкорнетом

по своему округу, лежавшему в живописной местности, в графстве Грааф-Рейнет. В ту пору он был вдовцом с четырьмя детьми на руках. Его горячо любимой жены, розовощекой, златокосой Гертруды, уже не было в живых.

История расскажет вам, как голландские колонисты, недовольные правлением англичан, восстали против них. Бывший лейтенант, начальник ополчения, сделался одним из видных предводителей повстанцев. История расскажет вам далее, что восстание было подавлено, а многие замешанные в нем лица казнены. Ван Блоом спасся бегством, но его прекрасное имение в Грааф-Рейнете конфисковали и отдали другому.

Несколько лет спустя мы застаем его в дальнем округе за великой рекой Оранжевой, где он ведет жизнь трек-бура, то есть фермера-кочевника, который не избирает постоянного пристанища, а переходит со своими стадами с места на место, оседая на время там, где ему приглянутся пастбища и плещется вода.

В ту пору я и завел знакомство с ван Блоомом и его семьей. О событиях его прежней жизни я успел уже рассказать все, что знаю, но его история за последующие годы известна мне в мельчайших подробностях. Я слышал ее из уст его родного сына. Рассказы молодого человека были очень занимательны и в то же время поучительны. Они явились для меня первыми уроками по зоологии Африки.

И вот, мой юный читатель, решив, что и для тебя они окажутся поучительными и занимательными, я излагаю их в этой книге. Ты не должен видеть в них один лишь вымысел. Все, что ты прочтешь в этой повести о диких животных, об их образе жизни, повадках, инстинктах, ты должен принимать как списанное с природы. Юный ван Блоом был истинным учеником Природы, и на правдивость его описаний можно вполне положиться.

Утратив вкус к политике, бывший начальник ополчения жил теперь на далекой окраине, можно даже сказать — вне границ колонии, потому что от ближайшего европейского поселения его отделяла добрая сотня миль. Его крааль лежал в округе, примыкавшей к великой пустыне Калахари, которую называют Сахарой Южной Африки. Местность на сотни миль вокруг была необитаема: разбросанные тут и там группы бушменов — дикарей, почти лишенных человеческого облика, — едва ли с большим правом можно назвать населением, чем хищных зверей, рыскающих вокруг них.

Я уже сказал, что ван Блоом сделался трек-буром. Фермеры Капской колонии занимаются по преимуществу разведением лошадей и рогатого скота — коров, овец и коз; эти животные и составляют богатство бура. Но у бывшего повстанца осталось теперь совсем небольшое стадо. Попав в «черный список», он лишился былого богатства, а кочевое скотоводство на первых порах не принесло ему удачи. Закон об отмене рабства, принятый английским правительством, распространялся не только на негров Вест-Индских островов, но и на готтентотов Капской земли; поэтому слуги минхера ван Блоома покинули его. Некому было теперь ходить за скотом, и животные стали отбиваться от стада. Иные из них сделались добычей хищников, другие погибли от мора. Табун его поредел от загадочной южноафриканской болезни — «конской хвори», — а отара овец все таяла, расхищаемая гиенами и гиеновыми собаками — симрами.

Так терпел он постоянный урон, пока не осталось у него от силы сто голов лошадей, коров, овец и коз. Все же ван Блоом не считал себя обиженным судьбой. Было у него три славных сына — Ганс, Гендрик и Ян. Была розовощекая, златокосая дочка Гертруда, точный образ и подобие ее покойной матери. Он связывал с ними надежду на лучшее будущее.

Два старших мальчика были ему уже помощниками в его трудах, того же вскоре можно было ждать и от младшего. Гертруда — или Трейи, как называл ее отец ласкательно, — обещала сделаться со временем отличной хозяйкой. Так что он не был несчастлив и если иногда с печальным вздохом смотрел на дочку, то лишь потому, что маленькая Трейи вызывала в его памяти образ покойной Гертруды.

Нет, Гендрик ван Блоом был не из тех, кто склонен впадать в уныние. Неудачи его не сломили. Он с удвоенным рвением принялся наново ковать свое счастье. Ради себя самого он не стремился бы к обогащению. Он удовольствовался бы той же простой жизнью, которую до сих пор вел. Но его смущала забота о будущем семьи. Не мог он примириться с мыслью, что дети его так и вырастут среди необитаемых степей и не получат образования. Нет, они должны со временем вернуться к людям, должны участвовать в жизни цивилизованного общества. Так он решил.

Но как этого добиться? Хотя так называемая «измена» была прощена ван Блоому и он получил право вернуться в пределы колонии, у него не было к тому возможности. Продав все свое поредевшее стадо, он не собрал бы достаточно денег, чтобы переехать в город: их едва хватило бы на месяц жизни. Вернуться

— значило вернуться нищим! Эти размышления поселяли в нем тревогу. Но они же придавали ему энергию и зажигали желанием преодолеть все препятствия, встававшие на его пути.

Последний год ван Блоом трудился с особенным упорством. Стараясь обеспечить на зиму кормом скот, он засеял большое поле кукурузой и гречихой, и теперь и та и другая дали богатые всходы. Его сад и огород тоже цвели и обещали изобилие фруктов, дынь и разных овощей. Словом, тот кусок земли, на котором временно обосновался бывший повстанец, был теперь оазисом в миниатюре. Изо дня в день все с большей радостью ван Блоом взирал на созревающие плоды и посевы. Вновь начинал он мечтать о полном достатке — надеялся, что наступил конец его невзгодам.

Увы! То была обманчивая надежда. Ван Блоома ждал еще долгий ряд испытаний и несчастий, лишивших его почти всего, что у него было, по-новому определивших весь уклад его жизни. Впрочем, эти происшествия едва ли следует именовать несчастьями, так как в конце концов они имели хороший исход.

Но об этом, юный читатель, ты составишь собственное мнение, когда познакомишься целиком с историей приключений трек-бура и его семьи.

Глава 2. КРААЛЬ

Бывший фельдкорнет сидел перед своим краалем, как называют в Южной Африке усадьбу. Изо рта у него торчала огромная пенковая трубка на длинном чубуке. Все буры — курильщики.

Наперекор бесчисленным утратам и невзгодам минувших лет в глазах у него светилось довольство. Его радовал прекрасный вид посевов. Кукуруза уже «налилась молоком», и початки, укутанные в папирусообразную обертку, казались крупными и полновесными. С восхищением слушал он шелест зеленых клиновидных листьев и смотрел на золотые кисти, колеблемые ветром. Сердце фермера согревалось, когда он окидывал взглядом посевы, обещавшие обильный урожай.

Но еще теплее становилось у него на сердце, когда глаза его останавливались на детях. Вот они, все здесь, вокруг него! Ганс — самый старший, степенный, рассудительный — трудится в саду, так хорошо разбитом, в то время как младший, шалунишка Ян — малорослый, но бойкий — поглядывает на брата, и нет-нет, да чем-нибудь поможет ему. Гендрик — запальчивый Гендрик, с жарким румянцем на щеках и светлыми курчавыми волосами — чистит лошадей в «конском краале»; а Трейи, прелестная Трейи, розовощекая, златокосая, возится со своей любимицей — полугодовалой газелью из породы горных скакунов, чьи яркие глаза милым и чистым своим выражением могут сравниться только с ее собственными глазами.

Да, недаром бывший фельдкорнет радуется всей душой, когда переводит взор с одного своего ребенка на другого. Все они хороши собой, все обладают хорошими задатками. Лишь иногда, когда ему случается остановить глаза на розовощекой, златокосой Гертруде, у него, как мы говорили, сжимается сердце.

Время, однако, давно превратило его скорбь в мягкую грусть. Вот и сейчас приступ тоски быстро миновал, и лицо фельдкорнета вновь просветлело при взгляде на сыновей, подающих такие добрые надежды.

Ганс и Гендрик уже достаточно сильны, чтобы помогать отцу в его занятиях; да и то сказать, только на их помощь он и мог рассчитывать — на них да еще на Черныша.

Кто же такой Черныш?

Загляните в «конский крааль», и вы там увидите Черныша: он помогает своему молодому хозяину Гендрику оседлать двух лошадей. Приглядевшись, вы решите, что Чернышу лет тридцать; столько ему и есть, но, если бы вы попробовали измерить его рост, получилось бы четыре фута с небольшим. Он, впрочем, крепко сложен, и объем груди у него почти такой же, как у людей нормального роста. Вы увидели бы также, что лицо у него желтое, хотя по его имени могли бы подумать, что он негр. Вы приметили бы, что нос у него приплюснутый и тонет в круглых щеках, губы очень толстые, ноздри широкие, лицо безбородое, а голова почти безволосая, потому что редкие маленькие клочки кудлатой шерсти, разбросанные по всему черепу, едва ли можно назвать волосами. И вы, конечно, обратили бы внимание на то, как несоразмерно велика у него голова и в соответствии с нею и уши, а в выражении его глаз вам почудится что-то китайское. Словом, вы могли бы отметить в Черныше все характерные особенности южноафриканского готтентота. Однако Черныш не готтентот, хоть и принадлежит к той же расе. Он бушмен.

Как же дикарь-бушмен попал на службу к бывшему фельдкорнету ван Блоому? Об этом я могу рассказать небольшую романтическую историю. Вот она.

Среди диких племен Южной Африки бытует очень жестокий обычай: бросать своих стариков и калек, а часто также больных или раненых на одинокую смерть в пустыне. Дети в пути покидают родителей, и товарищи нередко уходят от раненого, оставив им только на день пищи да кружку воды. Жертвой такого обычая сделался и бушмен Черныш. Вместе с несколькими своими сородичами он отправился на дальнюю охоту и был сильно покалечен львом. Товарищи, решив, что он не выживет, оставили его умирать в голой степи; и он бы, наверно, погиб, если б не наш ван Блоом. Тот, кочуя в степях, набрел на раненого бушмена, забрал его, отвез на свое становище, перевязал ему раны и выходил. Так Черныш оказался на службе у фельдкорнета.

Благодарность, говорят, не очень свойственна его племени, но Черныш проявил себя иначе. Когда все другие слуги разбежались, он не изменил своему хозяину и с той поры сделался для него самым деятельным и полезным помощником. Ведь только он один и остался при ван Блооме, он да девушка-служанка Тотти; она была, как вы догадываетесь, готтентоткой и почти такого же роста и сложения, такого же цвета кожи, как и сам Черныш.

Как мы сказали, Черныш и юный Гендрик взнуздывали двух лошадей. Управившись с этой задачей, они вскочили в седла, выехали из крааля и направились прямо в степь. Их сопровождала пара сильных, свирепого вида собак.

Им надо было, как и всегда в этот вечерний час, пригнать домой коров и лошадей, пасшихся на дальних лугах, потому что в Южной Африке приходится запирать на ночь стада, чтобы защитить их от хищников. Для этого строятся загоны с высокими заборами — краали. Слово «крааль» однозначно с испанским «corral», и, мне думается, оно ввезено в Африку португальцами; во всяком случае, это слово не туземное.

Краали для скота — важная часть усадьбы бура, почти столь же важная, как его собственный дом, который тоже называют краалем.

Итак, Гендрик с Чернышем уехали за лошадьми и стадом, а Ганс, оставив работу в саду, отправился загонять овец. Овцы паслись в другой стороне, неподалеку от дома, и Ганс пошел пешком, прихватив с собою маленького Яна.

Трейи, привязав своего любимца к столбику, пошла в дом, помочь Тотти приготовить ужин. Ван Блоом остался наедине со своей трубкой, которую он все не выпускал изо рта. Он сидел в полном молчании, хоть и еле сдерживался, чтобы не выразить громким возгласом радость, которую чувствовал, видя, как прилежно трудятся его домочадцы. Всеми своими детьми был он доволен, но, надо сознаться, он питал некоторое пристрастие к запальчивому Гендрику, носившему одно с ним имя и больше остальных походившему на него самого в молодые годы. Отец гордился красивой посадкой Гендрика в седле, и он провожал его взором, пока всадники не удалились почти на милю и там уже потерялись среди стада.

В эту минуту перед глазами ван Блоома появился предмет, сразу приковавший к себе его внимание. В той стороне, где скрылись Гендрик и Черныш, но, по-видимому, дальше, за пастбищем, стлалось какое-то необычное облако. Оно походило на бурый туман или дым, как будто где-то далеко-далеко горела степь.

Неужели пожар? Неужели кто-то поджег кустарник в степи? Или идет туча пыли?

Ветер был не настолько силен, чтобы поднять такое облако пыли, но с виду это была все-таки пыль. Или ее подняли животные? Может быть, появилось в степи большое стадо антилоп, которые двинулись в поиски новых пастбищ? На много миль облако заволокло горизонт, но ван Блоом знал, что стадо антилоп нередко захватывает пространство в десятки миль. И все же ему не верилось, что это антилопы.

Он смотрел и смотрел на странное явление, стараясь по-всякому его себе объяснить. Вот облако как будто поднялось в небе выше, походя то на пыль, то на дым огромного пожара, то на рыжую тучу. Идет оно с запада и уже закрыло собой вечернее солнце. Оно прошло заслоном по солнечному диску, и лучи его уже не падают на равнину. Не предвестник ли это страшного бурана или землетрясения?

Такая мысль пронеслась в уме ван Блоома. Завеса не похожа на обыкновенную тучу… не похожа на облако пыли… не похожа на дым. Не похожа ни на что, что доводилось ему видеть раньше. Неудивительно, что им овладели беспокойство и дурные предчувствия.

Вдруг темно-рыжая масса обволокла и стадо на равнине, и ван Блоом увидел, как скот заметался с перепугу. Потом показались два всадника и тотчас исчезли в бурой мгле. Ван Блоом вскочил, теперь уже не на шутку встревоженный. Что это могло значить?

На возглас, которого он не сдержал, прибежали из дому Тотти и маленькая Трейи; а тут, загнав овец и коз, вернулись и Ганс с Яном. Все смотрели на необычайное явление, но никто не мог сказать, что это такое. Все были в сильной тревоге.

Пока они стояли так и, скованные ужасом, глядели на тучу, из нее вырвались два всадника и пустились галопом по степи прямо к дому. Они неслись во весь опор, но еще не успели они доскакать, как, обгоняя коней, донесся голос Черныша.

— Баас ван Блоом! — кричал он. — Спринган идет! Спринган! Спринган!

Глава 3. САРАНЧА

— A! Spring-haan! — воскликнул ван Блоом, разобрав голландское наименование знаменитой перелетной саранчи. — Прыгунки!

Загадка была разрешена. Странная туча, шедшая по степи, оказалась летящей саранчой.

Кроме Черныша, никому из них не доводилось раньше наблюдать это зрелище. Правда, сам ван Блоом довольно часто видел саранчу и даже разных пород. В Южной Африке встречается несколько видов этого своеобразного насекомого, — однако никогда он не видел ее в таком количестве. А сейчас перед ним была настоящая перелетная саранча, которую случается встретить совсем не так часто, как можно бы заключить по рассказам путешественников. Чернышу саранча была хорошо известна. Когда он так громогласно возвестил о ее прилете, он вовсе не был испуган. Наоборот, его большие, толстые губы расплылись поперек лица в смешной гримасе радости. Инстинкты дикаря забурлили в маленьком бушмене. У его народа налет саранчи вызывает не ужас, а ликование — ее появление для туземца желанно, как богатый улов креветок для рыбака из Ли

или как добрый урожай для землепашца.

Радовались и собаки: они лаяли, повизгивали и резвились, словно предвкушая охоту. Когда выяснилось, что это только саранча, у всех сразу отлегло от сердца. Младшие — Трейи с Яном — смеялись, хлопали в ладоши и с нетерпением ждали, чтоб она подлетела поближе. Все были достаточно наслышаны о саранче и знали, что это всего-навсего «прыгунки» — нечто вроде кузнечиков: они не кусаются, не жалят, бояться их нечего.

Даже сам ван Блоом сперва нисколько не был озабочен. После тяжелых предчувствий было большим облегчением услышать, что это лишь перелет саранчи, и фермер стал с любопытством его наблюдать, не подумав, что он ему сулит. Но вдруг его мысли приняли иное течение. Он обвел взором свое кукурузное и гречишное поле, свои дыни, свой сад и огород; новая тревога овладела им; в памяти одна за другой всплывали слышанные им истории об этих опустошителях, и, когда встала перед ним вся неприкрытая правда, он весь побелел, и горький стон сорвался с его губ.

Дети изменились в лице. Они видели, что отца что-то мучает, хоть и не понимали, что. И они жались к нему, не смея ни о чем спросить.

— Погибло! Все погибло! — твердил он. — Весь наш урожай — труды целого года, — все пошло прахом! Ах, мои бедные дети!

— Почему погибло?.. Почему пошло прахом? — спросили в один голос Гендрик и Ян.

— Перелетная саранча! Она сожрет наш урожай — весь как есть!

— Да, правда, — подтвердил Ганс: в книгах по естественной истории, которыми он так увлекался, ему нередко случалось читать о том, какие опустошения производит саранча.

Радостные лица снова омрачила печаль, и дети уже с иным чувством глядели на далекую тучу, так нежданно затмившую их радость. У ван Блоома были все основания для страха. Если полчище надвинется и осядет на его поля, тогда прощай надежда на жатву. В мгновение ока саранча сгложет всю зелень на его земле. Она не оставит на своем пути ни стебелька, ни листика, ни соломинки.

Все стояли, с мучительным беспокойством следя за движением тучи. Ее отделяло от них еще добрых полмили. Казалось, она вовсе и не приближается. Хорошо бы!

Луч надежды зажегся в душе ван Блоома. Фермер снял свою широкополую поярковую шляпу и подержал ее в протянутой руке. Дул северный ветер, а туча была сейчас на запад от крааля. Саранча надвигалась с севера, как это почти всегда бывает в Южной Африке.

— Да, — сказал Гендрик, который побывал в самой гуще саранчи и знал, в какую сторону движется полчище, — она идет с севера. Когда мы повернули коней и помчались галопом домой, мы быстро ушли от нее, и она, как видно, летела не за нами вслед; я уверен, что она летит к югу.

Ван Блоом утешался надеждой, что, поскольку на север от крааля горизонт чист, саранча, возможно, пройдет стороной, минуя его ферму. Он знал, что обычно она идет по ветру. Пока ветер не переменится, она не сворачивает со своего пути. Жадно всматривался он вдаль. Кромка тучи, видел он, не приближается. Надежды крепли. Его лицо просветлело. Дети, заметив это, радовались, но ничего не говорили. Все стояли молча, смотрели, что будет.

Странное это было зрелище. Стоило понаблюдать не только за тучей насекомых. В воздухе над ней сновало множество птиц — странных птиц разных пород. На бесшумных, медленных крыльях реял бурый орику, самый крупный из африканских грифов; а рядом с ним — желтый стервятник, ястреб Кольбе. Парил на широко развернутых крыльях бородатый коршун. Клекотал большой кафрский орел, и бок о бок с ним кривлялся смешной короткохвостый фигляр. Там были соколы всяких размеров и окрасок, коршуны, рассекавшие воздух, вороны и вороны и множество видов насекомоядных. Но всех больше было здесь маленьких рябеньких птичек, напоминавших ласточку. Мириады их темнили воздух, сотни их непрестанно ныряли в тучу насекомых и вновь взмывали ввысь, каждая с добычей в клюве. У англичан эта птичка зовется саранчовым грифом, но она не принадлежит к роду грифов. Питается она исключительно насекомыми, и наблюдатели никогда не встречали ее в местах, где не водится саранча. Она следует за саранчой во всех ее перелетах, свивая гнезда и выводя птенцов вблизи от своей добычи.

Да, зрелище было любопытное — это сонмище крылатых насекомых и их бесчисленных врагов. Люди стояли и глядели дивясь. Нет, живая туча нисколько не приближалась, и надежда ван Блоома крепла.

Туча в самом деле двигалась к югу и теперь заволакивала на западе весь горизонт. Было видно, как она постепенно опадала, как ее верхняя кромка мало-помалу опускалась, очищая небо. Значит, саранча уходила на запад? Нет.

— Они устраиваются на ночлег, мы их теперь наберем полные мешки! — сказал с довольным видом Черныш.

Для него саранча составляла лакомство, и он готов был пожирать ее с таким же рвением, как орел и коршун или даже сам саранчовый гриф.

Как сказал Черныш, так и случилось. Туча действительно осела на равнину.

— Солнца нет — они не летают, — продолжал бушмен. — Слишком холодно. Они до утра как мертвые.

Так оно и вышло. Солнце закатилось, холодный ветер ослабил крылья маленьких кочевников и принудил их заночевать на деревьях, кустах и траве. Несколько минут — и темного тумана, только что застилавшего весь горизонт, не стало видно; но равнина вдали приобрела такой вид, точно по ней прошел пожар. Ее густо покрыли тельца насекомых, и, сколько глаз хватал, вся она почернела. Птицы-попутчики, почуяв приближение ночи, подняли крик, потом разлетелись во все стороны. Одни опустились на скалы, другие укрылись в низких зарослях мимозы, и вот через короткое время на земле и в воздухе все смолкло.

Ван Блоом беспокоился о своем скоте. Силуэты животных вырисовывались далеко в степи, покрытой саранчой.

— Дай им немного подкормиться, баас, — посоветовал Черныш.

— Чем подкормиться? — спросил хозяин. — Не видишь разве — вся трава завалена этой нечистью!

— Самими прыгунками, баас, — ответил бушмен. — Хороший корм для большого быка, лучше, чем трава, лучше даже, чем кукуруза.

Но поздний час не позволял оставлять дольше скот в степи: скоро выйдут на прогулку львы — возможно, из-за саранчи раньше обычного, потому что и царь животных не брезгает наполнить свой желудок этими насекомыми, когда удастся набрести на них. Ван Блоом счел необходимым поскорее загнать свой скот в крааль. Оседлали третьего коня, и начальник ополчения сам сел в седло и выехал в степь, взяв с собой Гендрика и Черныша.

Необычайная картина представилась их глазам, когда они приблизились к саранче: красные тельца покрывали землю толстым слоем, иногда в несколько дюймов толщины. Всю листву, все ветви кустов гроздьями облепила саранча. Не осталось ни листика, ни травинки, не покрытых насекомыми. Саранча была неподвижна, словно в оцепенении или во сне. Вечерний холод лишил ее способности летать.

Но самым странным в глазах ван Блоома и Гендрика было поведение их собственных лошадей и коров. Они паслись неподалеку, в самой гуще уснувшего неприятеля, но нимало не были этим встревожены. Они жадно набирали в рот насекомых и мололи их в зубах, точно зерно. Сколько их ни гнали, они нипочем не хотели уходить с пастбища; и только рычание льва, разнесшееся в тот час по степи, да кнут, пущенный в ход Чернышем, сделали их более послушными, и они наконец дали загнать себя в краали и расположились на ночлег.

Глава 4. БЕСЕДА О САРАНЧЕ

Тревожно протекала ночь в краале ван Блоома. Если ветер повернет на запад, утром саранча непременно покроет сад и поля, и тогда весь урожай погиб. Или хуже того: саранча, возможно, истребит зелень во всей окрестности, миль на пятьдесят, а то и более. Чем он тогда прокормит свой скот? Непросто будет уберечь его. Коровы могут передохнуть раньше, чем удастся перегнать их на какое-нибудь пастбище.

Такой исход представлялся вполне вероятным. В истории Капской колонии было немало случаев, когда бур после налета саранчи терял свое стадо. Неудивительно, что ночь в краале трек-бура протекала тревожно. Время от времени ван Блоом выходил во двор проверить, не переменился ли ветер. До позднего часа перемены не замечалось. Дул по-прежнему легкий ветерок с севера — из великой пустыни Калахари, откуда, по всей видимости, и прилетела саранча. Ярко светила луна, и свет ее мерцал над темным полчищем насекомых, покрывшим степь. Доносилось рычание льва вперемежку с пронзительным лаем шакалов и сумасшедшим хохотом гиены. Эти и многие другие звери радовались богатому пиршеству.

Видя, что ветер не меняется, ван Блоом немного успокоился, и они стали разговаривать о саранче. Больше всех рассказывал Черныш, так как он лучше других был знаком с предметом, видел в жизни не первый налет саранчи и съел ее не один бушель

. Но откуда она появилась, Черныш не знал. Он никогда не задавался этим вопросом. Ответ на него предложил начитанный Ганс.

— Саранча, — сказал он, — приходит из пустыни. Она откладывает свои яички в песок или в пыль; там они и лежат, покуда не выпадут дожди и не начнет усиленно расти трава. Тогда из яичек вылупляются личинки саранчи, которые на первых порах питаются этой травой. Истребив ее, они по необходимости пускаются на поиски нового корма. Отсюда миграции, как называют такие походы.

Объяснение показалось понятным.

— А я вот слышал, — заговорил Гендрик, — будто фермеры, чтобы не пропустить саранчу, раскладывают вокруг посевов костры. Но разве костры удержат саранчу, даже если сделать настоящий огненный забор вокруг поля? Ведь она крылатая и может легко пролететь над огнем. — Костры разводят, — ответил Ганс, — в расчете, что дым не даст саранче опуститься на поле; но чаще их разводят против бескрылой, так называемой пешей саранчи. Это, собственно, не сама саранча, а ее личинки, у которых не отросли еще крылья. Пешая саранча тоже пускается в поиски корма и нередко производит больше опустошений, чем взрослые насекомые, которых мы видим сейчас. Она передвигается по земле ползком и, прыгая наподобие кузнечиков, идет все время в одном направлении, следуя инстинкту, побуждающему ее держаться определенного курса. Ничто не может остановить неукротимое движение вперед, пока саранча не придет к берегу моря или какой-нибудь широкой и быстрой реке. Маленькие реки она переплывает, да и большие тоже, если течение в них медленное. Нигде не сворачивая, всползает она на заборы, на дома, даже на дымовые трубы и, перейдя преграду, продолжает свой путь в том же направлении. При попытках перейти широкие и быстрые реки она тонет в несчетных количествах, и река сносит ее в море. Небольшие скопления саранчи фермерам иногда удается задержать посредством огня, как ты и слышал, Гендрик. Но когда саранча появляется в большом числе, тогда и от огня не будет проку.

— Но как же это так, брат? — допытывался Гендрик. — Ту саранчу, о которой ты рассказываешь, можно, сам говоришь, остановить при помощи костров — это и понятно, она бескрылая. Только как, в таком случае, она проходит через огонь? Перепрыгивает?

— Нет, по-другому, — отвечает Ганс. — Костры разводят слишком большие и широкие, их не перепрыгнешь.

— Как же они проходят, брат? — спросил Гендрик. — Мне невдомек.

— И я не понимаю, — сказал маленький Ян.

— И я, — добавила Трейи.

— Сейчас объясню, — продолжал Ганс. — Миллионы насекомых ползут прямо в огонь и гасят его.

— Ого! — вскричали все разом. — И они не сгорают?

— Сгорают, конечно, — ответил Ганс. — Они обугливаются и гибнут целыми мириадами. Но их бессчетные тельца забивают костры. Передние ряды великого полчища приносятся в жертву, и остальные проходят невредимо по трупам погибших. Итак, вы видите, даже огонь не может остановить саранчу, когда она многочисленна. Во многих местностях Африки, там, где туземцы занимаются земледелием, едва разнесется весть, что начался перелет саранчи и что она идет на их поля и сады, среди жителей поднимается настоящая паника. Они знают, что неизбежно лишатся урожая, и потому налет саранчи внушает им не меньший ужас, чем землетрясение или другое стихийное бедствие.

— Нам ли не понять их чувства! — заметил Гендрик и многозначительно переглянулся с другими.

— Крылатая саранча, — продолжал Ганс, — по-видимому, не так неуклонно следует взятому направлению, как ее личинки. Она держится по ветру. Зачастую ветер сносит ее всю в море, где она погибает массами. Случалось, находили мертвые тельца саранчи, прибитые обратно к берегу в невероятных количествах. В одном месте море выбрасывало их на отмель, пока не выросла гряда в четыре фута высоты и пятьдесят длины. Некоторые известные путешественники утверждали, что трупный запах, пропитавший воздух, чувствовался в полутораста милях от берега!

— Ну да! — сказал маленький Ян. — Не поверю я, что у кого-нибудь такой хороший нюх.

При этом замечании все дружно рассмеялись. Только ван Блоом не разделял веселья. Его лицо стало к этому часу совсем хмурым.

Чернышу тоже было что порассказать о саранче.

— Бушмен не боится прыгунка, — говорил он: — у бушмена нет сада, нет кукурузы, нет гречихи — нет ничего, что ест прыгунок. Бушмен сам ест саранчу. Все едят прыгунка. Все жиреют в налет саранчи. Го-го! Славный прыгунок!

Замечание Черныша было, в сущности, верным. Саранчу едят почти все виды животных, какие водятся в Южной Африке. Ее с жадностью пожирают не только плотоядные, но и другие звери и птицы. Антилопы, куропатки, цесарки и дрофы и, как ни странно покажется, даже самый крупный из зверей — слон-исполин совершает путешествия за много миль, чтобы только поживиться на перелетах саранчи. Домашняя птица, овцы, лошади и собаки жрут ее столь же охотно. И еще одна странная вещь — саранча сама ест саранчу! Если среди прыгунков появляется раненый, то другие немедленно накидываются на него и съедают. Бушмены и прочие африканские народы едят саранчу не в сыром виде, а сперва варят ее или жарят.

Иногда, хорошенько высушив, ее толкут в муку и потом, замешивая на воде, изготовляют из нее особого рода варево. Хорошо провяленная саранча сохраняется очень долго, и для беднейших дикарей она порой составляет весь запас пищи на целых полгода.

Многие племена, в особенности те, что не знают земледелия, встречают нашествия саранчи, как праздник. Снарядившись в путь с мешками, а нередко и с упряжкой волов, люди отправляются всей деревней собирать саранчу, и в таких случаях ее ссыпают горами и запасают впрок — совсем как зерно.

В разговорах обо всем этом проходит вечер, пока не настало время ложиться спать. Ван Блоом еще раз вышел узнать направление ветра, потом заперли в краале дверь, и все улеглись.

Глава 5. НАЛЕТ САРАНЧИ

Ван Блоому не спалось. Беспокойство гнало от него сон. Он ворочался, метался и думал о саранче. А если и засыпал на минутку, то видел во сне саранчу, сверчков, кузнечиков и всякого рода больших долгоногих, пучеглазых насекомых. Он обрадовался, когда первый луч света проник в маленькое оконце его комнаты. Он вскочил с кровати и, едва дав себе время одеться, выбежал на воздух. Было еще темно, но это не помешало понять, откуда дует ветер. Не понадобилось даже подбросить перо или поднять шляпу, истина и так была слишком ясна. Дул сильный ветер — и дул с запада! Не помня себя, ван Блоом побежал дальше, чтоб удостовериться, что не ошибся. Выбежал за ограду, окружавшую крааль и сад. Здесь он остановился еще раз и проверил, откуда дует ветер. Увы, первое впечатление не обмануло его. Дуло прямо с запада — прямо от саранчи. Он улавливал запах ненавистных насекомых; не оставалось места для сомнений. Подавив стон, фермер вернулся в дом. Больше он не надеялся избежать страшного нашествия. Первой его заботой было собрать все, что было в доме полотняного — белье, одежду, куски холста — и заложить в фамильные сундуки. Почему? Неужели он опасался, что саранча поест материю?

Да, опасался — эта прожорливая тварь не гнушается ничем. У нее нет в еде каких-либо пристрастий. Горький лист табака ей, видимо, так же по вкусу, как сладкий и сочный стебель кукурузы. Полотно, хлопчатобумажную ткань и даже фланель она пожирает, как будто это нежные побеги зелени. Камень, железо да самое твердое дерево — вот, пожалуй, все, что оставляют нетронутым ее жадные челюсти. Ван Блоом об этом слышал, Ганс читал, а Черныш знал по собственному опыту. Поэтому то, что могло пострадать от саранчи, было предусмотрительно убрано; потом приготовили завтрак и в молчании съели его. На всех лицах лежала печаль, потому что глава семьи сидел безмолвный и подавленный.

Несколько коротких часов — и такая перемена! Еще накануне вечером ван Блоом и его маленькая семья наслаждались полнотой счастья… Оставалась последняя, но очень слабая надежда. Что, если, на счастье, пойдет дождь? Или день окажется холодным? И в том и в другом случае, сказал Черныш, саранча не сможет расправить крылья — в холод и дождь она не летает. Если день выдастся холодный или сырой, она не поднимется, а потом ветер, возможно, опять переменится. О, хлынул бы ливень! Или день оказался бы холодный и облачный! Тщетное желание, тщетная надежда! Лишь полчаса прошло после того, как встало яркое африканское солнце, а его горячие лучи уже обогрели спящее воинство и вернули его к жизни. Насекомые начали ползать, подскакивать, и вот, точно по единому импульсу, мириады их поднялись в воздух. Ветер направил их полет в ту сторону, куда он дул, — в сторону обреченного кукурузного посева.

Через пять минут — и даже меньше — после того, как саранча взлетела, она была над краалем, и начала десятками тысяч оседать на окрестные поля. Полет ее был медлителен, спуск мягок, и тем, кто снизу наблюдал за ней, представлялось, будто падает большими перистыми хлопьями черный снег. За несколько мгновений она покрыла собою всю землю. Каждый початок кукурузы, каждое растение, каждый куст нес на себе сотни насекомых. До края равнины, насколько хватал глаз, все пастбища были густо усеяны саранчой; она направила свой полет уже на восток от дома, и солнечный диск снова померк, застланный тучей.

Саранча подвигалась как бы эшелонами: тыловые отряды все время перелетали на передовую линию и затем, сделав привал, кормились до тех пор, пока их, в свою очередь, не обогнали задние, двигавшиеся тем же порядком.

Не менее любопытен был шорох, производимый их крыльями: он напоминал непрерывный шелест ветра в лиственном лесу или шум воды под мельничным колесом.

Перелет саранчи над фермой длился два часа. Почти все это время ван Блоом и его семья просидели в доме, затворив двери и окна: неприятно было оставаться во дворе под ливнем насекомых, которых ветер нередко швырял в лицо с такой силой, что делалось больно. Но, помимо того, не хотелось давить ногами непрошеных гостей, а без этого нельзя было и шагу ступить из дому, потому что земля была покрыта сплошным слоем саранчи. Все же немало ее заползло внутрь дома сквозь щели в двери и окне, и она с жадностью набрасывалась на все предметы растительного происхождения, какие случайно остались неубранными.

Через два часа ван Блоом выглянул наружу. Саранча почти вся уже пролетела. Снова светило солнце, но что оно освещало! Не зеленые поля и цветущий сад, нет. Вокруг дома со всех сторон — с севера, с юга, с востока и запада — глазам представлялась только черная пустыня. Не видно было ни былинки, ни листика — даже кора на деревьях была обглодана, и теперь они стояли, словно убитые карающей дланью. Если бы прошел по земле степной пожар, он не мог бы оставить большей наготы и разора. Не было сада, не было гречишных и кукурузных полей, не было больше фермы — крааль стоял среди пустыни! Не передать словами, что почувствовал в ту минуту ван Блоом. Не описать пером его мучительных переживаний. За два часа такая перемена! Он едва верил глазам, едва верил в реальность случившегося. Он знал, что саранча пожрет его кукурузу и гречиху, овощи и плоды, но воображение его не в силах было нарисовать такую картину полного опустошения, какую явила действительность! Весь ландшафт преобразился — травы не было и в помине, деревья, нежная листва которых всего лишь два часа назад играла на легком ветру, теперь стояли мертвые, оголенные хуже, чем зимой. Сама земля точно изменила свои черты. Ван Блоом не узнавал своей фермы. Если бы владелец был в отлучке, когда здесь пролетала саранча, и вернулся, не предупрежденный о случившемся, он, конечно, не признал бы мест, где жил.

С флегматичностью, свойственной его народу, ван Блоом опустился на скамью и долгое время сидел так, безмолвный и недвижимый. Дети подходили, глядели на него, и юные их сердца сжимались от боли. Они не могли до конца понять, в какое трудное положение поставило их это событие; отец и тот не сразу понял. Он думал сперва лишь об ущербе, нанесенном гибелью прекрасного урожая; эта потеря и сама по себе, если вспомнить, как уединенно жил ван Блоом и как мало было у него надежды восстановить утраченное, явилась для него большим бедствием.



— Пропало! Все пропало! — воскликнул он горестно. — Ох, судьба, судьба! Снова ты жестока ко мне!

— Папа, не горюй! — сказал мягкий голосок. — Мы все живы, все подле тебя.

— И при этих словах маленькая белая ручка легла ему на плечо.

То была ручка его милой Трейи.

Точно улыбнулся ему ангел. Ван Блоом взял девочку на руки и в приливе нежности прижал ее к сердцу. И на душе у него потеплело.

Глава 6. ЗАПРЯГАТЬ — И В ПУТЬ!

Ван Блоом знал, что не может предоставить свое спасение «деснице Божьей». Не так он был воспитан. Он тотчас же взялся за дело, чтобы выйти из неприятного положения, в какое поставил его налет саранчи.

Нет, положение было хуже, чем неприятное, как начал теперь понимать ван Блоом, — положение было гибельное! Чем больше думал он, тем тверже убеждался в этом.

Вот они одни среди черной, голой равнины, на которой, куда ни глянь, нет зеленого пятна. Как далеко тянется она в такой наготе, он не мог определить, но он знал, что перелеты саранчи опустошают иногда пространства на тысячи миль. Не приходилось сомневаться, что этот перелет, разоривший его ферму, был из самых мощных.

Стало ясно, что оставаться в краале нельзя. Лошади, коровы, овцы не могут жить без корма, а если погибнет скот, чем существовать самому фермеру с семьей? Он должен бросить крааль. Должен отправиться в поиски пастбища, не теряя времени, немедленно! Животные, обеспокоенные тем, что их не выпустили в привычный час, уже на все лады поднимали свои голоса. Вскоре они почувствуют голод, и трудно сказать, когда удастся их накормить.

Нельзя было мешкать. Каждый час был дорог — не следовало терять лишней минуты даже на раздумье.

Ван Блоом уделил размышлениям всего лишь несколько минут. Оседлать самого быстрого из своих коней и пуститься одному на поиски пастбища? Или лучше сразу заложить фургон и отправиться в дорогу со всем добром?

Он избрал второе. Все равно приходится оставить обжитое место, бросить свой крааль. Если уехать сперва одному, он, возможно, не так скоро найдет место, где есть и трава и вода, а скот его тем временем будет страдать от голода.

Это соображение, да и ряд других склонили ван Блоома к тому, чтобы сразу же заложить фургон и пуститься в дорогу — с табуном, со стадом, с отарой, со своим добром и всей своей семьей.

— Запрягать — и в путь! — прозвучала команда.

И Черныш, гордившийся славой хорошего кучера, замахал своим бамбуковым кнутом, похожим на длинное удилище.

— Запрягать — и в путь! — подхватил Черныш, привязывая к своей двадцатифутовой трости новый ремень, который он недавно сплел из шкуры антилопы каамы. — Запрягать — и в путь! — повторил он, щелкая кнутом так громко, точно стрелял из пистолета. — Да, баас, я сейчас запрягу!

И, уверившись, что бич хорошо прилажен, бушмен прислонил кнутовище к стене дома и пошел в коровий крааль отбирать волов для упряжки.

Сбоку подле дома стоял большой фургон — непременная принадлежность и гордость каждой капской фермы. Это был первоклассный экипаж под парусиновым верхом, послуживший фельдкорнету еще в его лучшие дни, экипаж, в котором он, бывало, возил жену и детей на увеселительные прогулки. В те дни в фургон впрягали цугом восьмерку отличных лошадей. Увы! Теперь их место предстояло занять волам, ибо весь табун ван Блоома составляли только пять коней, а они нужны были под седло. Но фургон был почти так же хорош, как и в давние годы, когда на него поглядывали с завистью все соседи из Грааф-Рейнета. Никаких поломок, все на своем месте. Все так же хорош белоснежный парусиновый верх с клапанами — передним и задним — и внутренними «карманами», все в исправности: и изящно выгнутые колеса, и удобные козлы, и диссельбом, и крепкий тректоу из буйволовой кожи. В целости и сохранности все, чему полагается быть у фургона. Он и в самом деле составлял лучшее из всего, что сохранилось у бывшего фельдкорнета, да и стоил не меньше, чем все коровы, быки и овцы на его ферме.

Пока Черныш и Гендрик вылавливали двенадцать упряжных волов и привязывали их к диссельбому и тректоу, сам баас занялся погрузкой мебели и пожитков, в чем ему помогали Ганс и Тотти, а также Трейи и маленький Ян.

Дело это было нетрудное. Скарб, заполнявший маленький крааль, был невелик, и его быстро погрузили, частью уложив внутри просторного экипажа, частью привязав снаружи.

За какой-нибудь час фургон был нагружен, волы запряжены, лошади оседланы, и все было готово, чтобы двинуться в путь.

И тут встал вопрос: куда?

До сих пор ван Блоом думал только о том, что нужно сняться с места и уйти за пределы лежавшей вокруг него оголенной степи. Теперь же необходимо было решить, в какую сторону держать им путь, — вопрос достаточно трудный. Двинуться туда, куда полетела саранча? Или туда, откуда она явилась? И в том и в другом случае пришлось бы пройти десятки миль, покуда встретишь хоть клочок травы для голодных животных; скот не выдержит и погибнет.

Или двинуться в другом каком-либо направлении? Но что, если они встретят траву, но не найдут воды? Без воды оказывалась под угрозой не только жизнь животных, но и собственная их жизнь. Итак, было очень важно выбрать правильный путь.

Сперва ван Блоом надумал было податься в сторону поселений. Если двинуться туда, ближайшую воду они нашли бы примерно в пятидесяти милях на восток от крааля. Но в этом направлении только что пролетела саранча. Она успела, конечно, опустошить всю местность — вплоть до реки Оранжевой, а может быть, и дальше. Было бы крайне рискованно направиться в ту сторону.

На север лежала пустыня Калахари. Податься туда — об этом нечего было и думать. Ван Блоом не знал ни одного оазиса в пустыне. К тому же саранча явилась как раз с севера. Когда ее впервые увидели, она летела к югу и притом, очевидно, долгое время — значит, успела опустошить в этом направлении равнину на большом пространстве. Ван Блоом прикидывал, что сулит им запад. Правда, враждебное полчище шло как раз оттуда, но ван Блоом полагал, что сперва оно надвинулось с севера и только внезапная перемена ветра заставила его свернуть со своего пути. Ван Блоом думал, что, подавшись на запад, он вскорости выберется из полосы опустошения.

О западной части равнины ему было кое-что известно — немного, правда, но все же он знал, что милях в сорока к западу от фермы есть родник с хорошей водой, а вокруг него — недурное пастбище. Он его открыл, разыскивая своих коров, которые, отбившись от стада, забрели однажды в такую даль. У него тогда явилась мысль, что здесь, пожалуй, лучшее место для скота, чем вокруг его фермы, и он не раз подумывал перебраться к источнику. Не сделал он этого лишь потому, что не хотел забираться в такую глушь. Он и без того жил далеко от поселений, но хотя бы мог поддерживать с ними связь. Если же обосноваться еще дальше, это станет крайне затруднительным. Но теперь, когда явились новые веские соображения, мысли его снова обратились к роднику, и, пораздумав как следует еще несколько минут, ван Блоом решил двинуться на запад.

Чернышу приказано было держать к западу. Бушмен мигом вспрыгнул на козлы, щелкнул мощным кнутом, выправил свою длинную упряжку и тронулся в путь по равнине. Ганс и Гендрик уже вскочили в седла и, очистив с помощью собак краали от всякой живности, погнали впереди себя мычащий и блеющий скот. Трейи и маленький Ян сидели подле Черныша на козлах, и можно было увидеть, как из-под парусинового верха выглядывает с любопытством, поводя большими круглыми глазами, хорошенький горный скакун. Окинув последним взглядом свой опустевший крааль, ван Блоом натянул поводья и поскакал на коне вслед за фургоном.

Глава 7. «ВОДЫ! ВОДЫ!»

Маленький караван продвигался отнюдь не в безмолвии. Почти непрерывно слышались окрики Черныша и щелканье его кнута. Это щелканье разносилось по равнине на добрую милю, точно раскаты мушкетных выстрелов. Громкие возгласы Гендрика тоже создавали изрядный шум; и даже тихий обычно Ганс по необходимости должен был кричать во весь голос, чтобы скот шел куда надо. Время от времени Черныш подзывал мальчиков помочь ему управиться с головными волами, когда те из упрямства или по лени вдруг останавливались или же норовили свернуть с пути. Тогда либо Ганс, либо Гендрик скакал вперед, выравнивал волов, шедших во главе упряжки, и угощал их своим ямбоком.

Ямбок для строптивого вола — жестокий палач. Это эластичный, выделанный из шкуры носорога (или, еще лучше, из шкуры бегемота) кнут примерно в шесть футов длиной, постепенно суживающийся от ручки к концу.

Всякий раз, когда головным волам случалось заартачиться, а Черныш не мог дотянуться до них длинным фоорслагом, Гендрик был рад пощекотать их своим тугим ямбоком; этим он держал волов в страхе и повиновении.

И получалось так, что почти все время одному из мальчиков приходилось скакать во главе каравана.

В Южной Африке воловью упряжку сопровождает обычно конный вожатый. Правда, у ван Блоома, с тех пор как сбежали от него слуги-гуттентоты, волы приучены были тащить фургон без вожатого, и Черныш проехал не одну милю с помощью только лишь своего длинного кнута. Но после налета саранчи все вокруг имело такой необычный вид, что волы робели и дичились; к тому же саранча стерла все колеи и тропки, по которым они могли бы идти. Равнина была вся одинакова — нигде ни следа, ни меты. Даже сам ван Блоом с трудом узнавал черты местности и должен был держать путь по солнцу.

Гендрик скакал большей частью подле головных волов. Ганс, когда стадо наконец тронулось в путь, гнал его дальше без особого труда. Страх побуждал животных держаться кучно, а так как не было по сторонам травы, которая соблазняла бы их разбредаться, они шли хорошо.

Ван Блоом ехал во главе каравана, указывая дорогу. Ни он и никто из членов его семьи не переоделись в дорогу и пустились в путешествие в своем обычном платье. Сам ван Блоом был одет, как одеваются по большей части буры: на нем были широкие кожаные штаны, называемые в этой местности кракерами, длинный, просторный сюртук из зеленого сукна с глубокими наружными карманами, жилет из шкуры молодой антилопы, белая поярковая шляпа с широченными полями, а на ногах — полусапожки африканской некрашеной кожи, известные среди буров под названием «фольтскунен», то есть «деревенские башмаки». Через седло его был перекинут леопардовый каросс — плащ, а на плече висел его верный громобой — большое ружье чуть ли не в сажень длиной, с замком старинного образца, — весьма изрядный груз. На это ружье бур возлагает все свои надежды; житель американских девственных лесов, наверно, рассмеялся бы, взглянув на подобное оружие, но, познакомившись хоть немного со страною буров, он изменил бы свое мнение. Его собственное короткоствольное ружьецо, заряжаемое пулей не больше чем с горошину, принесло бы немного пользы в охоте на крупную дичь. В африканских степях не меньше истых охотников и смелых зверобоев, чем в лесах и прериях Америки.

На левом боку у ван Блоома висел, высовываясь острым концом из-под руки, огромный гнутый рог для пороха — самый большой, какой только можно снять с головы африканского быка. Ван Блоом вывез его из страны бечуанов, хотя и на Капской земле почти все быки отличаются необычно длинными рогами. Ван Блоому этот рог служил, как сказано, пороховницей; набитый до краев, он вмещал фунтов шесть, не меньше. Патронташ из шкуры леопарда под правой рукой, охотничий нож за поясом и большая пенковая трубка, заправленная под ленту на шляпе, довершали снаряжение трек-бура ван Блоома.

Одежда, снаряжение и оружие Ганса и Гендрика мало чем отличались от отцовских. Штаны на них были, разумеется, из выделанной овчины, широкие, как всегда у юных буров, и на них тоже были сюртуки, и фольтскунены, и широкополые белые шляпы. У Ганса за плечом висело легкое охотничье ружье, у Гендрика — тяжелый карабин, так называемый «егер», превосходное оружие для охоты на крупную дичь. Гендрик очень гордился своим ружьем, и недаром: он наловчился попадать в гвоздь со ста шагов. Гендрик был в караване лучшим стрелком. У обоих мальчиков тоже были изогнутые полумесяцем рога-пороховницы и патронташи, набитые пулями. И у обоих лежали поверх седел плащи, но, в отличие от отцовского плаща, сделанного из редкостной шкуры леопарда, эти были попроще: из шкуры антилопы у одного, из шакальей — у другого. На маленьком Яне тоже были широкие штаны; сюртук, полусапожки и широкополая поярковая шляпа, — словом, Ян, хоть и был ростом в один ярд, по костюму являл собою копию отца — типичный бур в миниатюре. На Трейи была шерстяная синяя юбочка, изящный корсаж со шнуровкой, искусно расшитый по голландской моде, а ее белокурую головку защищала от солнца легкая соломенная шляпа с бантом и на ленте. Тотти была одета очень просто — в грубый домотканый холст; голова же у нее оставалась и вовсе непокрытой. А на Черныше была только пара старых кожаных кракеров, полосатая рубашка да еще каросс из овчины. Так выглядела одежда наших путешественников. На добрых двадцать миль равнина была оголена. Ни былинки не осталось для скота, страдавшего к тому же без воды. Весь день ярко светило солнце, слишком ярко — его лучи пекли, как в тропиках. Путешественники едва ли выдержали бы этот зной, если б не дул весь день, с утра до вечера, легкий ветер. Но дул он, к сожалению, прямо в лицо, а в сухих африканских степях всегда хватает пыли. Да тут еще саранча, непрестанно прыгая, разрыхлила миллионами крохотных ножек верхнюю корку почвы, и пыль теперь свободно поднималась по ветру. Ее клубы окутывали, точно облаком, маленький караван, отчего продвигаться было и трудно и неприятно. Задолго до вечера одежда на людях насквозь пропылилась, в рот набилось песку, разболелись глаза.

Но это было еще пустяком. Задолго до вечера дала себя знать другая беда — отсутствие воды.

Спеша поскорее уйти от зрелища опустошенного крааля, ван Блоом не запасся в дорогу водой — печальное упущение в такой стране, как Южная Африка, где родники столь редки, а ручьи и реки то пересыхают, то меняют русло. Задолго до вечера все думали только о воде, все одинаково томились жаждой.

Томился ею и сам ван Блоом, но о себе он не думал, а если и думал, то лишь казнясь за оплошность. По его вине страдали теперь другие. Мысль о непростительной ошибке тяжело угнетала его. Он не мог пообещать им никакого облегчения, покуда караван не доберется до родника. Ближе, насколько он знал, воды не было.

Достичь родника в тот вечер нечего было и надеяться. В путь тронулись поздно. Волы шли медленно. К закату можно было проделать от силы половину пути.

Чтобы добраться до воды, пришлось бы идти всю ночь, а это было невозможно по многим причинам. Волам потребуется отдых — тем более что они голодны; и тут ван Блоом понял — слишком поздно — еще одно свое упущение: во время налета саранчи он не позаботился набрать ее побольше на корм скоту.

При налетах саранчи подчас только так и спасают скот; но ван Блоому это не пришло на ум; а поскольку в краали, где заперты были животные, саранчи проникло немного, скот оставался без пищи со вчерашнего дня. Особенно сказывался голод на упряжных волах: они ослабели и тянули фургон словно нехотя, так что Черныш надрывал горло криком и непрестанно пускал в ход свой длинный кнут.

Но были и другие причины, заставлявшие подумать о ночном привале. Ван Блоом не так уж твердо знал дорогу. Ночью он не мог бы держаться избранного им направления, тем более что не было и подобия тропы, которая вела бы караван. К тому же идти после захода солнца представлялось небезопасным, потому что в это время выходит на прогулку ночной разбойник Африки — лютый лев. Итак, есть ли вода или нет ее, все равно приходилось сделать на ночь привал.

До темноты оставалось всего с полчаса, когда ван Блоом пришел к такому решению. Он только хотел подождать немного в надежде добраться до такого места, где будет хоть трава. Караван отдалился уже от покинутой фермы на двадцать миль, а равнину покрывал черный «след» саранчи. Травы по-прежнему нет и в помине, по-прежнему кусты стоят без листьев, без коры.

Ван Блоому уже начинало казаться, что он движется в ту самую сторону, откуда прилетела саранча. Он не сбился с западного направления, в этом он был уверен. Но как знать, быть может, саранча надвинулась с запада, а не с севера? Если так, придется идти много дней, пока набредешь на зеленый лужок.

Эти мысли смущали ван Блоома, и он беспокойным взором обводил равнину, глядя то прямо вдаль, то вправо и влево. И вдруг — радостный возглас зоркого бушмена: он видит впереди траву! Видит несколько кустов с листвой. Туда еще с милю пути, но волы, точно и до них дошел смысл этих слов, пошли бодрее. Прошли еще с милю — и в самом деле появилась трава. Пастбище, однако, оказалось скудным: редкие стебельки, разбросанные по красно-бурой земле, — волу не поживиться. Не наполняя желудка, трава только терзала несчастных животных мукой Тантала. Зато ван Блоом уверился теперь, что полоса опустошения пройдена, и он провел караван еще немного вперед, надеясь встретить пастбище получше. Надежда, однако, не оправдалась. Путь их лежал через дикую, бесплодную степь, почти настолько же лишенную зелени, как и местность, по которой шли они до сих пор. Но теперь она обязана была своей наготой не саранче, а безводью. Не оставалось больше времени на поиски пастбища. Солнце уже ушло за горизонт — пришлось остановиться и распрягать.

Следовало бы соорудить краали — один для коров, другой для коз и овец. Кругом было для этого достаточно кустов, но кто же из утомленного отряда найдет в себе силы нарезать ветви и приволочь их к месту? И без того хватало работы — заколоть на ужин овцу, собрать топлива, чтобы зажарить ее. Краали делать не стали. Лошадей привязали к фургону. Коров и быков, овец и коз оставили на воле. Поскольку не было поблизости пастбища им на соблазн, понадеялись, что, измученные долгой ходьбой, они не уйдут далеко от костра, который было решено поддерживать всю ночь.

Глава 8. УЧАСТЬ СТАДА

Но они ушли.

Когда рассвело и путешественники огляделись вокруг, они не увидели ни единого быка, ни единой коровы, кроме одной молочной. Подоив ее накануне вечером, Тотти оставила свою любимицу на ночь привязанной к кусту, — там она и стояла сейчас. Все остальные ушли, козы и овцы — тоже.

Куда же они ушли?

Мальчики вскочили на коней и отправились на розыски. Коз и овец нашли неподалеку, среди кустов; но остальные животные, как обнаружилось, ушли совсем. Их след тянулся мили на две. Он вел обратно по тому же пути, которым пришел сюда караван; не осталось сомнения, что они повернули назад, к краалю. Нагнать их, не дав дойти до места, было трудно, пожалуй даже невозможно. Следы показывали, что животные снялись с места в самом начале ночи и двигались быстро, так что к рассвету, должно быть, достигли уже старого жилья.

Печальное открытие! Бесполезным делом было бы пуститься за стадом на голодных, измученных жаждой лошадях, а без упряжных волов как дальше тащить фургон, как добраться с ним до родника? Задача казалась неразрешимой; но после недолгого совещания рассудительный Ганс предложил выход.

— А нельзя ли впрячь в фургон лошадей? — спросил он. — Ведь пять лошадей смогут, конечно, дотащить его до родника.

— Как! Бросить стадо? — сказал Гендрик. — Если мы не отправимся за ним, скот околеет, и тогда…

— За стадом можно будет поехать и позже, — ответил Ганс. — Не лучше ли сперва дотащиться до источника, а потом, дав коням отдохнуть, вернуться за волами? Они к тому времени будут уже в краале. Там у них, во всяком случае, вдоволь воды, они не околеют до нашего прихода.

Предложение Ганса показалось вполне осуществимым. Во всяком случае, этот план представлялся лучшим, какой путники могли бы избрать, и они тотчас принялись приводить его в исполнение. Лошадей впрягли в фургон; в нем среди поклажи оказалась, к счастью, кое-какая старая конская сбруя; ее извлекли и как могли приспособили к делу.

Когда управились с этим. Черныш опять сел на козлы, подобрал вожжи, щелкнул кнутом и пустил свою упряжку. К общему удовольствию, большой и тяжело груженный фургон пошел так легко, как если бы его тащила полная воловья упряжка. Ван Блоом, Гендрик и Ганс порадовались от души, когда фургон прокатил мимо них, и, погнав следом за ним дойную корову, коз и овец, бодро двинулись в путь. Маленькие Ян и Трейи ехали, как и прежде, в фургоне; но остальные шли пешком, отчасти для того, чтобы погонять стадо, а отчасти и потому, что жалели лошадей и не хотели увеличивать и без того тяжелый груз.

Всех сильно мучила жажда, но они бы мучились куда сильней, если бы не добрая тварь, трусившая за фургоном, — дойная корова, «старушка Грааф», как звали ее. И накануне вечером, и утром она дала по нескольку пинт молока, и эта своевременная поддержка принесла путникам большое облегчение.

Лошади вели себя прекрасно. Хотя сбруя оказалась неполной и плохо была пригнана, они тянули за собой фургон так же хорошо, как если бы все ремешки и пряжки были налицо. Умные животные как будто понимали, что их добрый хозяин попал в беду, и решили вызволить его. А может быть, они уже учуяли перед собой родниковую воду. Так или иначе, они пробыли в упряжи уже много часов, когда фургон въехал в небольшую живописную долинку, покрытую зеленой, сочной на вид муравой, и несколько минут спустя остановился у холодного, прозрачного ключа.

Все вволю напились и быстро пришли в себя. Лошадей выпрягли и пустили на траву; остальные животные стали резвиться на лугу. Около ключа разложили большой костер, сварили четверть бараньей туши на обед, а потом все сидели и ждали, пока насытятся кони.

Ван Блоом, примостившись на одном из ящиков фургона, курил свою большую трубку. Он был бы и вовсе доволен, если б не исчезновение стада. Найдено отличное пастбище — своего рода оазис среди пустынной равнины, место, где есть и топливо, и вода, и трава — все, чего может пожелать душа фее-бура. Оазис тянулся не так далеко, но все же был достаточно велик, чтобы на нем могло прокормиться стадо в несколько сот голов, достаточно велик для очень приличной скотоводческой фермы. Лучшего и желать не приходилось, и, если бы ван Блоому удалось добраться сюда с упряжными волами и всем скотом, фермер чувствовал бы себя сейчас совсем счастливым. Но без скота — что проку в прекрасных лугах? Что делать здесь трек-буру, если нет у него скота хотя бы на развод? Все богатство ван Блоома заключалось в стаде, вернее сказать — он питал надежду, что со временем стадо его приумножится и принесет его семье богатство. Животные были у него породистые, и, за исключением двенадцати упряжных волов да двух-трех долгорогих бечуанских племенных быков, стадо состояло сплошь из отличных молодых коров, обещавших принести в скором времени большой приплод.

Естественно, что тревога за этих животных не покидала фермера ни на минуту и гнала скорее отправиться на розыски стада. Трубку свою он достал только затем, чтобы убить время, покуда кони щиплют траву. Он решил, как только они хоть немного восстановят силы, отобрать трех самых сильных и поскакать с Гендриком и Чернышем назад, к покинутому краалю.

Итак, едва лишь кони несколько передохнули, их изловили и взнуздали. Ван Блоом с Гендриком и Чернышем вскочили в седла и пустились в путь, а Ганса оставили стеречь лагерь. Ехали быстро, решив скакать всю ночь и, по возможности, затемно добраться до крааля. Там, где кончалась трава, они спешились и дали лошадям отдохнуть и подкормиться напоследок. Для себя они прихватили несколько кусков жареной баранины; на этот раз они не позабыли наполнить водой свои тыквенные бутыли — так что теперь им уже не пришлось страдать от жажды. Провели час на привале и снова двинулись в путь.

Уже совсем стемнело, когда путники достигли того места, где ушло от них стадо; но в небе стоял ясный месяц, и можно было следовать по оставленной фургоном колее, достаточно приметной в его свете. Время от времени ван Блоом просил Черныша осмотреть следы и проверить, по-прежнему ли стадо держалось дороги к дому. Бушмен без труда разрешал сомнения: он соскакивал с лошади, пригибался к земле и тотчас давал ответ. И каждый раз ответ был утвердительный. Животные несомненно шли к старым своим краалям. Ван Блоом и не сомневался, что найдет их там — но живыми ли? Вот что его тревожило.

Напиться коровы смогут в источнике, но где возьмут они корм? Там им не найти ни травинки; что, если к утру они все околеют?

Брезжил рассвет, когда показалась перед глазами старая ферма. Странное зрелище являла она. Не узнать было ее ни по единому дереву. После налета саранчи внешний вид фермы сильно изменился, но теперь прибавилось что-то еще, усилившее эту необычность вида: как будто цепь каких-то непонятных предметов насажена была по карнизу крыши и по оградам краалей.

Что это такое? Ведь не часть же самих строений! Со своим вопросом ван Блоом обратился скорее к самому себе, но произнес его довольно громко, так что расслышали и другие.

— Стервятники, — ответил Черныш.

Да, именно так: стая стервятников унизала стены краалей.

Появление нечистых птиц не сулило добра. У ван Блоома сжалось сердце от дурного предчувствия. Что их сюда привлекло? Значит, поблизости есть падаль? Всадники поскакали быстрей.

Уже совсем рассвело, и стервятники засуетились. Они хлопали своими темными крыльями, снимались со стен и садились маленькими шумными стайками вокруг дома.

— Там падаль, не иначе, — пробормотал ван Блоом.

Там и была падаль — много падали. Когда всадники подъехали ближе, птицы поднялись в воздух, и теперь можно было разглядеть на земле десятка два полуобглоданных скелетов. Длинные гнутые рога, видневшиеся подле каждого скелета, позволяли с легкостью определить, какого рода животному принадлежал он. В этих костях и растерзанных клочьях шкур ван Блоом узнал останки своего потерянного стада. Не осталось в живых ни одного животного. Останки каждого из них — всех его коров, всех волов и быков — можно было видеть у ограды краалей и на прилежащем поле. Где околели, там и валялся скелет.

Но почему они околели? Это оставалось непонятным. Не могли же они погибнуть от голода так быстро и все сразу! И не могли они подохнуть от жажды, потому что и сейчас тут же, рядом, громко журчал ручей. Не стервятники же их убили! Так кто же?

Ван Блоом не задавал лишних вопросов. И недолго оставался он в недоумении. Когда он и его спутники подъехали к месту, загадка разрешилась. Следы львов, гиен и шакалов достаточно вс„ объяснили. Тут побывали большие стаи этих зверей. После налета саранчи округа оскудела дичью, а из-за этого хищники стали более жадными, чем обычно, и жертвой их жадности сделался скот.

Где сейчас хищники? Утренний свет и вид строений, возможно, отогнали их прочь. Но следы совсем свежие. Они тут неподалеку и к вечеру непременно вернутся. Ван Блоома разбирало желание отомстить проклятому зверью, и при других обстоятельствах он остался бы здесь и дал бы по ним несколько выстрелов. Но сейчас это было бы и неразумно и бесполезно. Нужно было, если достанет силы у коней, вернуться к ночи в лагерь. Итак, даже не зайдя в свой старый дом, они напоили коней, набрали в бутыли ключевую воду и снова с тяжелым сердцем покинули крааль.

Глава 9. ЛЕВ НА ОТДЫХЕ

Не проехали они и ста шагов, как перед ними возникло нечто, при виде чего они все внезапно и одновременно натянули поводья. То был лев. Он лежал среди равнины прямо на тропе, куда они собирались свернуть, — на той самой тропе, по которой они прискакали. Как случилось, что они его не заметили раньше? Он лежал под сенью невысокого куста; но, по милости саранчи, куст был без листьев, и его голые тонкие ветви не могли укрыть такого большого зверя. Светлая шкура льва приметно желтела сейчас сквозь них.

Дело в том, что льва там еще не было, когда всадники, спеша к краалю, проскакали мимо этого куста. Только завидев их, хищник отпрянул от места бойни и, прижимаясь к ограде, забежал им в тыл. К такому маневру он прибег, желая избежать встречи, потому что и лев обладает способностью рассуждать, хоть и не такой, как человек. Увидев, откуда появились всадники, он в меру своей сообразительности рассудил, что они едва ли вернутся той же тропой. Скорее всего, они продолжат свой путь. Человек, незнакомый со всеми предшествующими событиями, связанными с их поездкой, пожалуй, рассудил бы точно так же. Вам случалось, верно, наблюдать, что и другие животные — собаки, олени, зайцы — и птицы поступают большей частью так же, как поступил в этом случае лев. Несомненно, в мозгу льва прошел описанный здесь умственный процесс; и зверь, чтобы уклониться от встречи с тремя всадниками, прокрался им в тыл.

Так мирно лев ведет себя почти всегда, в пяти случаях из шести, если не чаще. Потому и укоренилось у нас ошибочное мнение относительно храбрости этого хищника. Некоторые естествоиспытатели, побуждаемые к тому, как видно, чувством злобы или зависти, обвиняют льва прямо-таки в трусости, отказывая ему решительно во всех благородных свойствах, какие приписывались ему с незапамятных времен. Другие, наоборот, утверждают, что лев не знает страха ни пред зверем, ни пред человеком, и, помимо отваги, наделяют его еще и многими другими добродетелями. Обе стороны подкрепляют свои взгляды не только голословными заверениями, но и множеством ссылок на твердо установленные факты.

В чем тут дело? Ведь не могут же быть правы и те и другие? Но, как это ни странно, правы в известном смысле обе стороны. Дело в том, что одни львы трусливы, другие храбры.

В доказательство этого можно написать целые страницы, но скромные размеры нашей книги не дают нам для этого места. Я, однако, думаю, юный мой читатель, что тебя удовлетворяет некая аналогия. Ответь: известен ли тебе какой-либо вид животных, в котором все особи совершенно одинаковы по своему нраву? Вспомни, например, знакомых тебе собак. Разве все они так уж похожи друг на друга? Не правда ли, есть среди них благородные, великодушные, смелые, преданные, готовые отдать, если надо, жизнь. А есть и совсем иные — подлые, льстивые, трусливые собачонки. Так и у львов. Теперь тебе ясно, что мое утверждение о львах может отвечать истине.

Храбрость и свирепость льва зависят от многого: от его возраста, от состояния его желудка, от времени года и часа дня; в первую очередь от того, какого рода охотников встречает он в своих краях. Влияние последнего обстоятельства покажется вполне естественным тому, кто верит в разум животных, как верю, конечно, я. Вполне естественно, что лев, подобно другим животным, вскоре изучит характер своего врага и станет бояться его или нет — как покажет дело. А разве не так оно и у людей? Старая история! Если память мне не изменяет, у нас был уже разговор на эту тему, когда зашла речь об американских крокодилах. Мы тогда отметили, что на Миссисипи аллигатор в наши времена редко нападает на человека; но раньше было не так: ружье охотника, которому нужна кожа аллигатора, укротило свирепость речного хищника. В Южной Америке крокодил того же вида пожирает ежегодно десятки индейцев, а африканский крокодил в иных местах внушает населению больший ужас, чем лев. Наблюдатели рассказывают, что на Капской земле львы в одних местностях менее смелы, чем в других. Значительно трусливей они как раз там, где ведет на них охоту храбрый и стойкий бур со своим длинноствольным громобоем.

За пределами Капской колонии, где нет у него другого врага, кроме тоненькой стрелы бушмена (которая и не покушается его убить!) да бечуанского легкого дротика, лев нисколько не боится человека — или почти не боится.

Был ли тот лев, что предстал пред глазами наших путников, по природе смел, я вам не скажу. Его отличала громадная черная грива — у буров такие львы зовутся черногривками и считаются самыми свирепыми и опасными. Желтогривка (в Капе водится довольно много различных по масти львов) слывет менее храбрым; однако в правильности этого взгляда можно усомниться. Дело в том, что темно-бурую окраску гривы лев приобретает лишь с годами, и часто молодого черногривку принимают по ошибке за светлогривого льва, а потом приписывают его характер всей светлогривой породе.

Ван Блоом не стал раздумывать, какой перед ним черногривка — свирепый и храбрый или не очень. Было ясно, что лев успел «заморить червячка», что он совсем не помышляет напасть на человека и что, если всадники предпочтут сделать небольшой крюк и мирно проехать мимо, они спокойно довершат свою поездку и больше в глаза не увидят этого льва и никогда о нем не услышат.

Но у ван Блоома были иные намерения. Он лишился своих драгоценных быков и коров. Этот самый лев растерзал если не всех, то часть из них. Голландская кровь колониста вскипела. Будь это самый сильный и свирепый хищник в своем львином племени, не дадут они ему мирно спать под кустом! Приказав спутникам стоять на месте, ван Блоом, не сходя с седла, двинулся вперед и остановил коня примерно в пятидесяти шагах от места, где лежал лев. Тут он спешился, намотал поводья на руку, воткнул в землю шомпол своего ружья и стал позади него на одно колено.

Вы думаете, что стрелку, пожалуй, безопасней было бы остаться в седле, потому что коня лев догнать не может. Верно, но это было бы безопасней и для льва. Нелегкое дело — метко выстрелить, сидя в седле; а когда мишенью служит грозный лев, только отлично натренированный конь будет стоять достаточно смирно и позволит взять правильный прицел. Так что при стрельбе с седла удача зависит от игры случая, а ван Блоом не собирался удовольствоваться случайным успехом. Установив ружье на шомпол и дав таким образом твердую опору длинному дулу, он стал тщательно его наводить, глядя в прицельную рамку слоновой кости. Все это время лев не шевелился. Между ним и стрелком был куст, но едва ли зверь считал его надежным прикрытием. Желтые бока льва отчетливо различимы сквозь тернистые ветви, видна его голова, его усы и морда, измазанная бычьей кровью.

Нет, лев не считал себя в безопасности. Легкое ворчание и два-три взмаха хвостом доказывали противное. И все же он лежал тихо, как лежат обычно львы, покуда к ним не подойдут поближе. Охотник же, как я сказал, стоял в добрых пятидесяти ярдах от него.

Лев не двигался и только слегка помахивал хвостом, пока ван Блоом не спустил курок; и тут он, взревев, подпрыгнул на несколько футов от земли. Охотник опасался, что ветви отклонят его пулю и она лишь скользнет по шкуре; но выстрел явно попал в цель: стрелок видел, как клок шерсти вылетел из львиного бока в том месте, где ударила пуля. Лев был только ранен, и, как вскоре выяснилось, не смертельно. Бия хвостом, оскалив грозные зубы, разъяренный лев длинными прыжками надвигался на противника. Грива, развеваясь, словно увеличила вдвое размеры зверя. Он казался сейчас огромным, как буйвол.

За несколько секунд он покрыл расстояние, только что отделявшее его от охотника, но тот был уже далеко.

Нажав спуск, ван Блоом в тот же миг вскочил на коня и поскакал к остальным.

Недолгое время они стояли все трое рядом; Гендрик — держа на взводе карабин, Черныш — с луком и стрелами в руках. Но зверь кинулся вперед, прежде чем тот или другой успел выстрелить; пришлось пустить вскачь коней и отступить с его пути. Черныш мчался в одну сторону, ван Блоом с Гендриком — в другую; зверь оказался теперь меж двух огней и притом в изрядном отдалении от противников. Когда первый наскок не удался, лев остановился и поглядел сперва на один вражеский отряд, потом на другой, словно не решаясь, за каким погнаться. Вид его в эту минуту был невыразимо страшен. Вся его свирепая природа возмутилась. Грива стояла дыбом, хвост хлестал по бокам, пасть была широко раскрыта, обнажая крепко посаженные клыки, — их белые острия резко контрастировали с багровой кровью, закрасившей скулы и пасть. Яростный рев должен был усилить ужас, который зверь внушал всем своим грозным видом.

Но из трех противников ни один не поддался страху, как ни приглашали к тому зрение и слух. Гендрик навел на льва карабин, хладнокровно прицелился и выстрелил; и в тот же миг со свистом прорезала воздух посланная Чернышем стрела. Оба взяли верный прицел: и пуля и стрела попали в зверя; стрела вонзилась ему в ляжку, и было видно, как покачивается ее древко. Лютого зверя, до сих пор проявлявшего, казалось, самую решительную отвагу, теперь как будто охватил внезапный страх. Стрела ли была в том повинна или одна из пуль, но ему вдруг надоела борьба: опустив задранный, похожий на метлу хвост до уровня спины, он ринулся прочь и, сердито побежав вперед, проскочил прямо в дверь крааля.

Глава 10. ЛЕВ В ЗАПАДНЕ

Странно было, конечно, что лев ищет убежища в столь необычном месте, но это показывало его сообразительность. Не было сколько-нибудь близко другого укрытия: теперь, после налета саранчи, не так-то просто стало найти такие кусты, где можно было бы спрятаться. Попытайся же он спастись бегством, охотники верхом на конях его легко догнали бы. Лев видел, что дом необитаем. Он рыскал вокруг него всю ночь, а может быть, наведался и в комнаты — значит, знал, что представляет собой это место. Инстинкт не обманывал зверя. Стены дома могли защитить его от неприятельского оружия, разившего издалека; а вздумай враги приблизиться, это было бы выгодно для льва и опасно для них.

Когда лев вбежал в крааль, произошло нечто удивительное. В одном конце дома имелось большое окно. Стекол в нем, конечно, не было, да никогда и не бывало. В тех краях застекленные окна редкость. Закрывалось оно только крепким деревянным ставнем. Ставень еще висел на своих петлях, но в суматохе отъезда его не заперли. Дверь тоже стояла распахнутая настежь. И вот, когда лев вскочил в нее, из окошка так и посыпались маленькие зверюшки, похожие не то на лисиц, не то на волков, и во всю прыть пустились наутек по равнине. Это были шакалы.

Как выяснилось позже, львы или, может быть, гиены загнали одного вола в дом и здесь загрызли. Более крупные хищники проглядели его тушу, а хитрые шакалы подобрались к ней и преспокойно завтракали, пока им не помешали так бесцеремонно.

Когда в дверях появился грозный царь зверей, да к тому же разгневанный, шакалы кинулись спасаться в окно; а вид подъезжавших к дому всадников еще больше напугал этих трусливых животных.

Они бросились со всех ног прочь от крааля и вскоре исчезли из виду.

Трое охотников не удержались от смеха; но их веселье сразу погасло перед новым происшествием, случившимся почти в тот же миг. Ван Блоом захватил с собою двух собак, чтобы те помогли пригнать обратно скот. Пока люди отдыхали у ручья, собаки навалились на полуобъеденные туши, валявшиеся под оградой; и так как им пришлось изрядно наголодаться, они не оторвались от еды даже тогда, когда всадники отъехали от крааля. Ни одна из них не видела льва до той минуты, когда раненый зверь ринулся прочь от охотников и понесся прямо к краалю. Выстрелы, львиное рычание и шумное хлопанье крыльев, поднявшееся, когда вспугнутые стервятники улетали, — все это сказало собакам, что впереди происходит нечто требующее их присутствия, и, оставив свою приятную трапезу, они перемахнули через ограду.

Во дворе они очутились как раз в тот миг, когда лев был в дверях. Храбрые и благородные животные без колебания кинулись за ним следом и вбежали в дом. Некоторое время смутно доносился хор разных звуков — лай и тявканье собак, рев и рычание льва. Потом послышался глухой шум, как будто ударили о стену чем-то тяжелым, отчаянный визг, потом звук, похожий на хруст костей… Громкий, грубый бас довольно «мурлыкавшего» огромного зверя — и затем глубокая тишина. Борьба закончена. Это ясно — собаки не подают больше голоса. Они, скорее всего, погибли. Охотники в крайней тревоге глядели на дверь. Смех замер у них на губах, когда они стояли, прислушиваясь ко всем этим мерзким звукам — признакам страшной схватки. Они окликали по именам своих собак. Они еще надеялись, что те выбегут, хотя бы раненые. Но нет, собаки не показываются… Они мертвы!

Долго длилось молчание после шума борьбы. Ван Блоом уже не сомневался, что его любимицы, его единственная пара собак, убиты. Взволнованный этим новым несчастьем, он едва не утратил всякое благоразумие. Он был готов броситься к порогу, откуда мог бы стрелять в ненавистного врага почти вплотную, когда Чернышу пришла на ум блестящая мысль. Громкий возглас бушмена остановил стрелка:

— Баас! Баас! Мы его поймаем! Мы запрем негодника!

Предложение было разумным и легко осуществимым. Ван Блоом сразу его оценил и, отказавшись от прежнего своего намерения, решил принять план Черныша. Но как его исполнить? Дверь и ставни еще висели на петлях. Если бы удалось подобраться к ним и накрепко закрыть, лев оказался бы во власти охотников и можно было бы спокойно прикончить его. Только как, не подвергая себя опасности, запереть дверь или окно? Вот в чем трудность… Едва люди приблизятся к окну или двери, лев сразу их увидит и, так как он сейчас разъярен, непременно кинется на них. Может быть, подъехать на лошадях? Но и это опасно. Лошади не будут стоять смирно, пока всадники станут тянуться в седле, чтобы ухватиться за ручку или за щеколду. Все три скакуна и так уже в нетерпении перебирали ногами. Они знали, что в доме лев — время от времени зверь выдавал свое присутствие рычанием, — и вряд ли смогут они достаточно спокойно приблизиться к двери или к окну; ржание и стук копыт побудят разъяренного зверя выбежать и броситься на всадников. Итак, было ясно, что запереть окно или дверь — задача очень опасная. Покуда охотники держались на открытом месте и в некотором отдалении, им нечего было бояться льва, но если они приблизятся к нему и окажутся в стенах крааля, то не исключено, что кто-либо из них станет жертвой лютого зверя.

Большая, нескладная голова, которую носил на плечах Черныш, заключала в себе немалое количество мозга, а жизнь в постоянной заботе о том, чтобы как-нибудь утолить голод, научила его постоянно упражнять свой мозг. В эту трудную минуту изобретательность Черныша пришла на помощь охотникам.

— Баас, — сказал он, спеша унять нетерпение своего хозяина, — погодите-ка, баас! Дайте старому бушмену закрыть дверь. Он сделает.

— А как? — спросил ван Блоом.

— Подождите немного — увидите.

Они подъехали все трое к краалю меньше чем на сто ярдов. Ван Блоом и Гендрик сидели молча в седле и смотрели, что станет делать бушмен.

А тот вынул из кармана клубочек бечевки и, аккуратно ее размотав, привязал один конец к стреле. Потом он подъехал ближе к дому и в тридцати ярдах от него сошел с коня — не прямо против входа, а немного наискосок, так, чтобы деревянная дверь, раскрытая, к счастью, лишь на три четверти, была обращена к нему наружной стороной. Закинув поводья через руку, бушмен натянул тетиву и пустил стрелу в дощатую дверь. И вот стрела глубоко вонзилась в край двери, как раз под щеколдой. Выстрелив, Черныш в тот же миг вскочил в седло, готовый к отступлению в случае, если лев выбежит. Черныш, однако, не выпускал из руки бечевку, привязанную одним концом к стреле. Гулкий удар стрелы в дверь привлек внимание льва. Об этом сказало охотникам его сердитое ворчание. Лев, впрочем, не показался и снова притих. Черныш натянул бечеву. Сперва для проверки он легонько подергал ее, а затем, убедившись, что стрела сидит крепко, дернул со всей силы и захлопнул дверь. Щеколда сработала, и дверь осталась запертой даже и после того, как Черныш ослабил веревку.

Теперь, чтобы открыть дверь, льву надо было либо догадаться приподнять щеколду, либо же проломить толстые, крепкие доски. Ни того, ни другого опасаться не приходилось.

Но окно еще оставалось открытым, и зверь легко мог выскочить в него.

Черныш, понятно, намеревался закрыть ставень тем же способом, что и дверь. И тут возникла новая большая опасность. У Черныша имелась только одна веревка — та, что была сейчас привязана к стреле. Как освободить ее и снова ею завладеть?

Не оставалось как будто ничего другого, как подойти к двери и отвязать веревку от древка стрелы. Но здесь-то и таилась опасность: ведь если бы лев заметил человека и выскочил в окно, бушмену пришел бы конец.

Подобно большинству охотников-бушменов, Черныш был не так смел, как хитер, хотя его отнюдь нельзя было назвать трусом. В ту минуту, однако, ему совсем не хотелось подходить к двери крааля. Гневное рычание, доносившееся оттуда, обдало бы холодом и самое отважное сердце.

Разрешил задачу Гендрик. Он придумал, как, не приближаясь к двери, вновь овладеть веревкой. Крикнув Чернышу, чтобы тот был начеку, Гендрик тоже подъехал поближе к краалю и остановился в тридцати ярдах от входа, около столба с несколькими рогулями, служившими для привязывания лошадей. Гендрик сошел с коня, зацепил поводья за одну из этих рогуль, положил карабин на другую и затем, нацелившись в древко стрелы, спустил курок. Щелкнул выстрел, перебитое древко отвалилось от двери, веревка свободна! Охотники хотели отъехать подальше, но лев, хоть и свирепо зарычал при звуке выстрела, все же, по-видимому, не тронулся с места. Черныш притянул назад веревку, прикрепил ее к новой стреле и, объехав крааль, остановился наискосок против окна. Через несколько минут стрела просвистела в воздухе и глубоко вошла в податливое дерево. Затем ставень повернулся на петлях и плотно закрылся.

Охотники спешились и, очень быстро, но в полном молчании подбежав к дому, укрепили затворы на ставне и на двери ремнями — обрезками старых поводьев из сыромятной кожи.

Ура! Лев в западне!

Глава 11. СМЕРТЬ ЛЬВА

Да, разъяренный зверь был пойман в западню. Трое охотников вздохнули свободно.

Но как довести дело до конца? И дверь и ставень в окне закрыты наглухо, пригнаны плотно; в оставшиеся щелки все равно ничего не разглядишь. Раз двери и ставни закрыты, в доме полный мрак. Да если бы они и могли увидеть льва, что толку? Ни в одно отверстие все равно не просунешь ствол. Зверь был в такой же безопасности, как и поймавшие его охотники. Покуда дверь заперта, они могли причинить ему не больше вреда, чем он им.

Можно было предоставить запертому зверю околеть с голоду. Какое-то время он продержался бы остатками шакальего завтрака да тушами двух собак, а там пришлось бы ему смириться и погибнуть жалкой смертью. Однако ни ван Блоому, ни его спутникам подобный исход не казался неизбежным. Поняв, что дела его плохи, лев мог навалиться на дверь и, пустив в ход острые когти и зубы, проломить ее.

Разгневанный ван Блоом не желал оставлять своему пленнику такую возможность. Он решил, что не уйдет отсюда, покуда не уничтожит зверя. И вот он стал раздумывать, как бы это сделать самым быстрым и верным путем.

Он надумал было просверлить ножом дыру в двери, достаточно широкую, чтобы можно было и глядеть в нее и просунуть ствол ружья. Если сквозь дыру плохо будет видно зверя, тогда можно проделать вторую в ставне. Два отверстия с противоположных сторон осветят всю внутренность дома, ибо жилище ван Блоома состояло всего из одной комнаты. Пока он там жил, комнат получалось две благодаря перегородке из зебровых шкур, но ее убрали при отъезде.

Два отверстия — одно в двери, другое в ставне — позволят выпустить в зверя сколько угодно пуль, покуда охотники не уверятся, что ему на них не напасть. Но покуда просверлишь их, уйдет немало времени. Это останавливало ван Блоома. Ему и его спутникам нужно было торопиться: кони притомились и были голодны, а прежде чем явится возможность накормить их, предстояло проделать еще долгий путь.

Нет, нельзя сверлить отверстия, нужен способ более быстрый.

— Отец, — сказал Гендрик, — а что, если поджечь дом?

Отлично. Добрый совет.

Ван Блоом бросил взгляд на крышу — покатую с длинным карнизом. Она состояла из сухих тяжелых деревянных балок, стропил, перекладин, и все это было покрыто толстым — в добрый фут толщиной — слоем сухого тростника. Она бы вспыхнула огромным костром, и лев, наверно, задохся бы от дыма раньше, чем дошел бы до него огонь.

Предложение Гендрика было одобрено. Принялись готовить все до поджога. Вокруг дома еще оставалось много валежника, обглоданного, но не сожранного саранчой. Это позволяло с легкостью осуществить задуманное, и они стали подтаскивать этот валежник и заваливать им дверь.

Можно было подумать, что лев разгадал их намерения: перед тем он долгое время не подавал голоса, а тут снова начал грозно рычать. Возможно, зверя встревожил шорох сучьев, стукавшихся снаружи о дверь; и, поняв, что пойман и заперт, он стал проявлять нетерпение. То, что он считал укрытием, обернулось западней, и теперь он рвался высвободиться из нее. Это явствовало из всего его поведения. Было слышно, как он мечется по дому — от двери к окну, от окна к двери — и бьет то в дверь, то в ставень своими огромными лапами, чуть не срывая их с петель и все время испуская дьявольский рев. Хоть и не без тайных опасений, трое охотников продолжали свою работу. Кони были у них под рукой, готовые принять в седло всадников, если лев проложит себе дорогу сквозь огонь. Так охотники и рассчитывали: поджечь — и на коней, чтобы сразу, как только костер как следует разгорится, отъехать и наблюдать за пожаром с безопасного расстояния.

Они перетаскали и нагромоздили у двери все ветви и доски, какие только нашлись. Черныш вынул свой кремень с огнивом и хотел было высечь огонь, когда до слуха охотников донеслось из дома шумное царапанье, не похожее ни на что слышавшееся им до сих пор. Казалось, лев скребет когтями о стену, но к этому примешивались еще какие-то странные звуки, словно зверь отчаянно боролся; его рычание стало хриплым, приглушенным и слышалось словно издалека.

Что делал зверь?

Охотники приостановились на миг, поглядели тревожно друг другу в лицо. Царапанье продолжалось, время от времени доносился хриплый рев, и вот он смолк наконец, потом раздалось фырканье, а за ним рычание, такое громкое и полнозвучное, что все трое содрогнулись от ужаса. Не верилось, что все еще стоит стена между ними и грозным врагом.

Снова прозвучал этот омерзительный рев. Силы небесные! Он доносится уже не из-за двери — он раздается над их головами! Неужто лев выскочил на крышу? Все трое враз отпрянули на несколько шагов и подняли головы. Им представилось такое зрелище, что они замерли в изумлении и ужасе.

Из дымовой трубы высунулась голова льва. Пылающие желтые глаза и белые зубы казались еще страшнее в контрасте с черной от сажи мордой. Зверь силился вылезть в трубу. Одна лапа уже лежала на каменной кладке; ею и зубами он расширял вокруг себя отверстие. Зубы и когти его работали вовсю, из-под них летели во все стороны известь и камень. Скоро освободится от каменных тисков его широкая грудь, и тогда… Ван Блоом не стал раздумывать о том, что будет тогда. Он и Гендрик с ружьями наперевес подбежали ближе к стене. Труба высилась в каких-нибудь двадцати футах от земли; длинный ствол ружья поднялся прямо вверх, чуть ли не на половину этого расстояния. Так же был наведен и карабин. Два выстрела ударили одновременно. Глаза льва вдруг закрылись, голова судорожно качнулась вбок, лапа свесилась над трубой, челюсти разомкнулись, открыв зев, и по языку заструилась кровь. Через несколько секунд зверь был мертв. Это видно было всем. Но Черныш не успокоился, пока не выпустил в голову зверя штук двадцать стрел, которые придали его мертвому врагу сходство с дикобразом. Огромный зверь так плотно застрял в дымоходе, что и смерть оставила его все в том же необычном положении.

При других обстоятельствах охотники не преминули бы стащить льва вниз ради его шкуры. Но свежевать тушу было некогда. Не тратя больше времени, ван Блоом и его спутники сели на коней и поскакали прочь.

Глава 12. БЕСЕДА О ЛЬВАХ

На обратном пути, чтобы скоротать время, охотники повели разговор о львах. Каждый из них кое-что знал об этих хищниках; но Черныш, родившийся и выросший в африканской лесостепи, среди львиных логовищ, был, конечно, хорошо знаком с повадками льва — куда лучше, чем сам господин Бюффон. Излишне было бы описывать, как выглядит лев. Всем образованным людям, конечно, знаком его облик — каждый либо видел живого льва в зверинце, либо его чучело в музее. Каждый знает, как слож„н этот зверь, помнит его большую косматую гриву. Каждый знает вдобавок, что львица лишена этого украшения и значительно отличается от самца как ростом, так и всем своим внешним видом.

Хотя все львы относятся к одному и тому же виду, но существует несколько разновидностей его, очень мало, впрочем, друг от друга отличных — куда менее, чем разновидности большинства других животных.

Таких признанных разновидностей насчитывается семь: варварийский лев, сенегальский, индийский, персидский, желтый капский, черный капский лев и лев безгривый.

Различие между всеми этими животными не так уж велико — каждый с первого же взгляда отнес бы их всех к одному роду и виду. Персидская разновидность несколько мельче других; варварийская отличается темно-бурой окраской и самой тяжелой гривой; сенегальский лев посветлей, пожелтей, и грива у него жидкая; а безгривый лев совсем лишен этого убора. Впрочем, существование седьмой разновидности некоторые естествоведы берут под сомнение. Если верить другим, безгривый лев водится в Сирии. Два капских льва различаются главным образом по цвету гривы: у одного она черная или темно-бурая, у другого — желто-рыжая, в одну масть со шкурой.

Из всех львов оба южноафриканских, пожалуй, самые крупные, а черная разновидность свирепей и опасней желтой.

Лев распространен по всему Африканскому материку и в южных странах Азии. В глубокой древности он водился местами и в Европе, но теперь его там уже не встретишь. В Америке львов нет. Животное, которое в Латинской Америке известно под именем льва, не лев, а кугуар, или пума; оно втрое меньше его и схоже с царем зверей только той же бурой окраской. Пума несколько напоминает, пожалуй, полугодовалого львенка. Африку по преимуществу можно назвать страною льва. Он встречается по всему материку, за исключением, понятно, нескольких густонаселенных местностей, откуда его изгнал человек.

Льва издавна прозвали царем лесов, и прозвали неправильно. Он, по существу, не лесной зверь. Он не умеет лазить по деревьям, так что в лесу ему труднее добыть себе пищу, чем на открытой равнине. Пантера, или леопард, или ягуар — те отлично лазают по деревьям. Они могут выхватить птицу из гнезда и настигнуть обезьяну на ветке. В лесу они у себя дома. Это лесные звери. Другое дело — лев. Широкая равнина, где бродят крупные жвачные животные, да заросли низкого кустарника, где можно притаиться, — вот где любит селиться лев. Питается он мясом самых разных животных, хотя иным отдает особое предпочтение — смотря по местности. Животных себе на еду он убивает сам. Рассказы, будто его «поставщиками» являются шакалы, которые якобы убивают зверей для льва, — чистейшее измышление. Напротив, часто сам лев снабжает пищей ленивцев-шакалов. Вот почему их так часто можно видеть в его обществе — они держатся поближе к льву в расчете на «крохи с барского стола».

Лев сам для себя «бьет скот», хотя и предпочитает, чтобы это сделали за него другие. Он охотно отбирает добычу у волка, шакала, гиены, а когда может, и у человека. Лев — неважный бегун, как и другие истинные представители семейства кошек. Жвачные животные почти все обгоняют его в беге. Как же тогда он может их настичь? Благодаря уловке, благодаря внезапности нападения и еще благодаря огромной длине и быстроте своего прыжка. Лев залегает и ждет жертву или же подкрадывается к ней. Он набрасывается из-за прикрытия. Особенности строения тела позволяют льву покрывать прыжком очень большое, почти невероятное расстояние. Некоторые авторы говорят о прыжках на шестнадцать шагов, утверждая, будто видели воочию такой прыжок и сами тщательно измерили его длину.

Когда не удается настигнуть жертву первым же прыжком, лев ее не преследует, а поворачивает и бежит рысцой в обратную сторону. Впрочем, иногда намеченная жертва соблазняет льва и на второй прыжок, а то и на третий; но, если и тот не принесет удачи, лев уже непременно оставит преследование.

Лев не стадное животное, хотя нередко можно встретить группу в десять, а то и в двенадцать голов: львы временами охотятся сообща и гонят дичь друг на друга. Львы набрасываются на зверей всех видов, какие водятся поблизости, и пожирают их: даже сильного и тяжелого носорога они не страшатся, хоть тот частенько отбрасывает их и побеждает. Нередко молодые слоны становятся их добычей. Свирепый ли буйвол, жираф ли, сернобык, огромная канна и эксцентричный гну — над всеми лев одерживает верх благодаря своей превосходной силе и мощному вооружению. Однако не всегда лев выходит победителем из борьбы. Иногда тот или другой зверь побеждает его, и лев сам становится его жертвой. А случается и так, что оба противника остаются мертвыми на поле битвы.

Профессионал-зверобой не охотится на льва. Невелика корысть: за львиную шкуру много не возьмешь, а других сколько-нибудь ценных трофеев убитый зверь не сулит. Поскольку охота на него сопряжена с большой опасностью и поскольку охотник, как уже известно читателю, может, когда захочет, избежать столкновения, то львов совсем почти не убивали бы, если бы сами они не чинили обид человеку — не уносили бы у фее-бура его лошадей и скот. Тут на сцену выступает новая страсть — жажда мести. Охваченный ею, фермер нашел особый смысл в охоте на льва и стал с большим усердием и рвением преследовать его.

Но где нет скотоводческих ферм, там нет и этой побудительной причины. И там охота на льва никого особенно не прельщает. Примечательно, что бушмены и другие бедные кочевые племена совсем не убивают льва или же убивают крайне редко. Они в нем не видят врага. Лев для них поставщик!

Гендрику доводилось об этом слышать, и он спросил у Черныша, правда ли это. Бушмен без обиняков подтвердил. Бушмены, сказал он, обычно высматривают льва или идут по его следам, пока не набредут на него самого или на тушу убитой им жертвы. Иногда им указывают к ней дорогу стервятники. Если лев окажется на месте или если он еще не окончил обеда, люди ждут, чтобы он удалился, а потом подбираются к остаткам его добычи и присваивают их. Часто им таким образом перепадает половина, а то и три четверти туши какого-нибудь крупного животного, которого им не так-то просто убить самим. Зная, что львы редко нападают на человека, бушмены не очень боятся этих хищников. Наоборот, они скорее радуются, когда видят, что в округе много львов. Ведь это означает для них соседство с охотником, который будет поставлять им еду!

Глава 13. ПУТНИКОВ ЗАСТИГЛА НОЧЬ

Наши путники еще долго вели бы разговор о львах, если бы их не тревожило состояние лошадей. С тех пор, когда появилась саранча, несчастные животные только два-три часа пощипали траву, а потом все время оставались без пищи. Зеленая трава — неважный корм для верхового коня, и, конечно, лошади под нашими охотниками уже сильно страдали от голода. Как ни гони коней, не добраться было всадникам до своей стоянки раньше, чем глубокой ночью. Уже совсем смерклось, когда они прибыли к месту, где сделали привал накануне вечером. Темнота была полная. Ни луны, ни звезд — тяжелые черные тучи заволокли все небо. Вот-вот, казалось, нагрянет буря с ливнем — но дождь никак не хотел пролиться.

Путники думали сделать здесь привал и дать коням немного попастись. В расчете на это все трое спешились; но сколько ни искали, нигде не могли найти травы. Странно! Ведь накануне они ясно видели траву на этом самом месте. Куда она исчезла? Лошади тыкались носом в землю, но снова поднимали голову, сердито фыркая в явном разочаровании. Они так изголодались, что, конечно, стали бы щипать траву, если бы она там была: в пути они жадно обрывали даже листья с кустов. Не побывала ли и здесь саранча? Но нет — кусты мимозы еще сохраняли на ветвях нежную листву; они стояли бы голые, навести саранча этот край.

Путники застыли от удивления. Где же трава? Ведь она тут была — определенно была накануне! Уж не сбились ли они с пути?

Темнота мешала видеть землю, но все же не мог ван Блоом заблудиться — этот путь он совершал в четвертый раз. Пусть не видно было под ногами дорогу, но время от времени глаз распознавал какой-нибудь куст или дерево, которые фермер заприметил, когда проезжал здесь раньше, и это давало ему уверенность, что они едут правильно.

Озадаченные отсутствием травы там, где они так недавно видели ее, путники не стали все же разглядывать поверхность земли; они хотели добраться поскорее до родника и потому отказались от привала. Вода в тыквенных бутылях давно иссякла; уже опять давала себя чувствовать жажда. К тому же ван Блоом не был вполне спокоен за детей, оставленных при фургоне. Полтора суток прошло, как он расстался с ними, — мало ли что могло произойти за этот срок, мало ли грозило опасностей? Он и то уже поругивал себя, что уехал от детей. Лучше было бросить скот на гибель. Так думалось ему теперь.

Все сильней одолевала мысль, что там у них не все благополучно; и эта мысль настойчиво гнала ван Блоома вперед и вперед.

Ехали молча. И только когда Гендрик высказывал сомнение насчет дороги, снова завязывался разговор.

Черныш тоже полагал, что хозяин сбился со следа. Сперва ван Блоом уверял их обоих, что это не так, но, проехав немного дальше, признался, что и у него возникли сомнения, а затем, сделав еще с полмили, объявил, что потерял дорогу: он больше не узнает картину местности, не может отыскать взглядом ни одной запримеченной черты.

В таких обстрятельствах вернее всего опустить поводья и дать свободу лошадям; все трое хорошо это знали. Но лошади были измучены голодом и, предоставленные самим себе, не пожелали идти вперед, а подались к зарослям мимозы и стали жадно ощипывать листья с ветвей. Чтобы заставить их бежать, всадникам все время приходилось пускать в ход и кнут и шпоры, а это отнимало уверенность, что кони находят правильную дорогу. Так они ехали час, и другой, и третий в тягостном беспокойстве, но, сколько ни вглядывались, не видно было ни фургона, ни костра. И путники решили все-таки сделать привал. Ехать дальше казалось теперь бессмысленным. Они знали, что находятся, вероятно, неподалеку от лагеря, но, продолжая путь, одинаково могли и приблизиться к нему и удалиться.

И они пришли наконец к заключению, что самое разумное — до рассвета не двигаться с места.

Поэтому они спешились и привязали коней в кустах — пусть жуют листья до зари, которой уже недолго оставалось ждать. Завернулись в свои кароссы и улеглись на землю. Гендрик и Черныш сразу заснули. Ван Блоома тоже клонило ко сну, он достаточно был утомлен, но тревога за детей, переполнявшая сердце отца, не давала ему сомкнуть глаз, и он лежал без сна до утра. Оно наконец наступило, и с первым же проблеском света трек-бур оглядел окружающую местность. Путники, к счастью, заночевали на вершине небольшого холма, откуда во все стороны открывался вид на много миль, но ван Блоом еще не окинул взглядом и половины всего представшего ему простора, как возник перед его глазами предмет, при виде которого его сердце забилось радостью. То был белый парусиновый верх его фургона!

Веселый возглас, вырвавшийся у ван Блоома, разбудил спящих, которые тут же вскочили на ноги; все втроем они загляделись на это отрадное зрелище. Но понемногу их радость уступила место другим чувствам. Да полно, их ли это фургон? Похоже, что их; но он стоял в доброй полумиле — в таком отдалении все фургоны напоминают один другой. А вид окружавшей его местности наводил на сомнения.

Нет, решительно место было совсем не то, где выпрягли они лошадей!

Свой фургон они оставили в узкой долине между двумя пологими склонами — и этот стоял в подобной же долине. Там было рядом маленькое болотце, образовавшееся подле ручья, — и здесь было такое же: они видели издали блеск воды. Но во всех других отношениях местность рознилась с тою. Долину, где они разбили лагерь, всю сплошь — по дну и по склонам — застилал зеленый ковер травы, а эта лежала перед их глазами бурая и голая. Не видно было ни былинки — зелень, казалось, сохранилась тут только на деревьях. Кусты, какие пониже, и те были как будто лишены листвы! Местность своим видом нисколько не походила на ту, где они стали лагерем. А здесь, подумалось им, была, очевидно, стоянка каких-то других путешественников. Они совсем уже было пришли к такому заключению, когда Черныш, внимательно осматривавший все вокруг, наконец уставился в землю под ногами. С полминуты он ее разглядывал

— что теперь, при усиливавшемся свете, стало уже нетрудным — и вдруг повернул лицо к остальным и предложил им обратить внимание на поверхность почвы в степи. Ее, как они увидели, сплошь покрывали какие-то следы, как будто бы от тысячи копыт. В самом деле, степь сейчас походила на обширный овечий загон; такой обширный, что, насколько хватал глаз, повсюду видна была все та же покрытая следами, истоптанная земля.

Что это значило? Гендрик не понимал. Ван Блоом не мог решить. Но Черныш определил с одного взгляда. Для него такое зрелище было не ново.

— Все хорошо, баас, — сказал он, подняв голову и глядя хозяину в лицо. — Это наш старый фургон!.. И ручей тот, и долина та… то самое место… Тут прошли трек-бокен.

— Трек-бокен? — подхватили разом ван Блоом и Гендрик.

— Да, баас, и очень большое стадо. Это следы антилоп… Смотрите!

Ван Блоому все теперь стало понятно. Нагота степи, отсутствие листьев на более низких кустах, миллионы отпечатков маленьких копыт — все разъяснилось.

По степи прошло стадо антилоп из вида горных скакунов («трек-бокен», как они зовутся у буров). Вот что так неузнаваемо изменило местность! А фургон, стало быть не чей иной, как его собственный.

Не теряя времени, они отвязали своих лошадей, взнуздали их и быстро понеслись вниз по склону холма. Хотя при виде фургона у ван Блоома немного отлегло от сердца, он все еще не освободился от дурного предчувствия.

Вскоре путники могли уже разглядеть подле фургона двух лошадей, привязанных к его колесам, тут же стояла и корова, но ни коз, ни овец нигде поблизости не было видно.

У задних колес фургона горел костер, под фургоном что-то чернело, но не приметно было нигде никого из людей.

По мере приближения все сильнее бились сердца у ван Блоома и у двух его спутников. Они не сводили глаз с фургона.

Тревога становилась все острей. Триста ярдов отделяли их от места, а на стоянке все еще никто не шевелился — не появлялось ни одной человеческой фигуры. Ван Блоом и Гендрик были вне себя от беспокойства. Но вот обе лошади у фургона громко заржали; черная тень под фургоном задвигалась, вылезла, поднялась во весь рост, и путники узнали Тотти. Она торопливо отодвинула заднюю дверцу фургона, и оттуда выглянули три юных лица. Крик радости вырвался у всадников, а мгновением позже маленькие Ян и Трейи выпрыгнули из-под парусиновой крыши прямо в объятия отца, между тем как Гендрик, Ганс, Тотти и Черныш весело здоровались. И столько было при этом радостной суматохи, что, право, не описать!

Глава 14. КОЧЕВЬЕ АНТИЛОП

Не обошлось без приключений и у тех, кто оставался в лагере; и рассказ их был вовсе не веселый, так как из него вытекало неприятное обстоятельство: овцы и козы потеряны. Стадо пропало — и при крайне необычных обстоятельствах, а надежда возвратить его была более чем сомнительна.

Ганс начал так:

— В день, когда вы от нас уехали, не произошло ничего особенного. С обеда до вечера я был занят — резал для крааля кусты колючки, так называемой «стой-погоди». Тотти помогала мне таскать их, а Ян и Трейи присматривали за стадом. Наши козы и овцы не забредали за пределы долины — трава была хорошая, а усталость после долгого пути еще давала о себе знать. Так вот. Мы с Тотти, как вы видите, соорудили крааль по всем правилам. Когда настала ночь, мы в него загнали стадо; потом Тотти подоила корову, все поужинали и легли спать. Мы изрядно устали и всю ночь спали без просыпу. Вокруг рыскали гиены и шакалы, но мы знали, что они не проникнут в крааль.

Широким движением руки Ганс указал на круговую ограду, отлично им построенную из терновника. Затем он вернулся к своему рассказу:

— Утром мы вс„ нашли в полном порядке. Тотти снова подоила корову, мы позавтракали. Овец и коз выпустили попастись на траве, лошадей и корову — тоже. Ближе к полудню я стал подумывать, что же нам сварить на обед, — все, что у нас оставалось, съели за завтраком. Мне не хотелось закалывать еще одну овцу, покуда можно обойтись без этого. Итак, приказав Яну и Трейи не отходить от фургона, а Тотти — присматривать за стадом, я взял свое ружье и отправился поискать дичи. Пошел пешком, так как мне казалось, что я видел вдалеке на равнине горных скакунов, а к ним лучше подбираться без лошади. Горных скакунов, что и говорить, было вокруг немало. Когда я вышел за край долины и обвел глазами открывшееся предо мной пространство, я увидел, смею вас уверить, удивительную картину. Я сам едва поверил своим глазам. С западной стороны вся степь, казалось, являла собой одно сплошное стадо антилоп; и по их окраске — светло-желтой на боках, белоснежной на крестце — я в них узнал горных скакунов. Они минуты не оставались в покое: пока одни пощипывали траву, сотни других непрестанно прыгали чуть ли не на десять футов в высоту, наскакивая друг на друга. Право же, это было едва ли не самое любопытное зрелище, какое случалось мне видеть, и самое приятное: я знал, что животные, покрывшие степь, не лютые звери, а прелестные, грациозные маленькие газели. Моей первой мыслью было подобраться к ним поближе и выстрелить; я уже направился прямо в степь, когда заметил, что антилопы сами надвигаются на меня. Я увидел, что они быстро приближаются и, если мне стоять на месте, они меня избавят от труда идти к ним самому. Я улегся за кустом. Лежу и жду. Ждать пришлось недолго. Не прошло и четверти часа, как передние из стада значительно ко мне приблизились, а еще через пять минут уже два-три десятка оказались на расстоянии выстрела. Но я не стал стрелять, я знал, что они подойдут еще ближе, и лежал, наблюдая за движениями этих красивых антилоп. Я разглядывал их легкие, изящные формы, их стройные ноги, их окраску: коричневая спинка, белое брюшко, рыжая продольная полоска на каждом боку. Я видел лировидные рога самцов и, главное, своеобразные белые пятна на крупах, открывавшиеся глазу каждый раз, когда антилопы подпрыгивали, задирая хвост и показывая под ним густую шелковистую шерсть, белую, как снег. Все это я примечал, и наконец, налюбовавшись вдосталь, высмотрел одну хорошенькую самочку — я не позабыл об обеде, а всем известно, что самое вкусное мясо бывает у самок. Старательно нацелившись, я выстрелил. Самка упала, но, к моему удивлению, остальные животные не разбежались. Только несколько самых передних отпрянули назад и подскочили высоко в воздух, но тут же стали снова преспокойно щипать траву. Основная масса продолжала, как и раньше, двигаться вперед. Я как мог скорее перезарядил ружье и повалил еще одного скакуна, на этот раз самца, по-прежнему не спугнув остальных.

Я принялся в третий раз заряжать, но не успел еще довести дело до конца, как передние ряды антилоп уже пронеслись мимо меня с обеих сторон, и я оказался в середине стада.

Прятаться за кустом, решил я, было теперь ни к чему. Я поднялся, стал на одно колено и выстрелил в ближайшего от меня скакуна, который тут же упал. Его товарищи не остановились, и тело его оказалось растоптано тысячью копыт. Я снова зарядил ружье и стал во весь рост. Тут я впервые задумался, почему горные скакуны ведут себя так странно; вместо того чтобы помчаться прочь при моем появлении, они только слегка шарахнулись в сторону и продолжали бежать, не изменив направления. Их точно несло вперед, как в дурмане. Мне вспомнилось, где-то я слышал, что так горные скакуны ведут себя во время своих переселений. Значит, подумал я, это и есть переселение стада.

Вскоре я утвердился в этой мысли, потому что стадо вокруг меня сбивалось с каждой минутой все теснее, и мне становилось не по себе. Я не то чтобы боялся этих животных — они не выказывали никаких поползновений направить на меня свои рога — наоборот, они старались сколько могли обходить меня подальше. Но я внушал беспокойство только самым ближайшим; тех, что находились от меня в ста ярдах, мое присутствие ничуть не страшило, и они не желали хоть сколько-нибудь посторониться. Поэтому ближайшие могли податься лишь на два-три шага от меня, заставляя соседей сбиваться в кучу или же перепрыгивая через них, так что вокруг меня все время было двойное плотное кольцо — одно на земле и второе в воздухе! Не могу описать, какие странные чувства владели мною в этом необычном положении, и не знаю, долго ли я простоял бы так на месте. Может быть, я попытался бы еще несколько раз зарядить ружье и выстрелить, если бы вдруг не вспомнил об овцах. «Стадо увлечет их за собой», — подумалось мне. Я слыхал, что это случается довольно часто. Антилопы, сообразил я, направляются к нашей долине — передние уже вступили в нее; скоро они добегут до того места, где, как я недавно видел, паслись овцы и козы. В надежде, что я опережу горных скакунов и загоню овец в крааль раньше, чем те завлекут их в свое стадо, я побежал к долине. Но, к моему огорчению, я не мог идти быстрее, чем подвигалось стадо.

Задолго до того, как я пробился к фургону, я увидел, что Ян, и Трейи, и Тотти благополучно сидят под парусиновым верхом. Это меня порадовало, но я увидел также, что козы и овцы уже смешались со стадом горных скакунов и те увлекают их за собой, как если бы наши животные принадлежали к одному с ними виду. Боюсь, мы потеряли их безвозвратно… Итак, ван Блоом и его семья очутились в крайнем затруднении. Весь их скот ушел. Только и было у них, что одна корова и несколько лошадей, да и для тех антилопы не оставили не клочка травы. Чем их теперь кормить?

Пуститься по следам кочующих горных скакунов в надежде вернуть своих овец и коз? Бесполезное дело! Так уверял Черныш. Несчастные животные пробегут сотни миль, пока смогут отделиться от огромного стада антилоп и закончить свое невольное путешествие. Оседлать коней и пуститься в погоню? Но далеко на них не проскачешь. Их нечем подкормить, кроме как листьями мимозы, а это не корм для изголодавшихся лошадей. Счастье будет, если они не падут прежде, чем удастся выбраться с ними на какое-нибудь пастбище. Но где теперь искать его? Сперва саранча, а потом еще и антилопы, казалось, превратили всю Африку в пустыню.

Ван Блоом быстро принял решение. Он переночует здесь, на месте, а рано поутру двинется разыскивать какой-нибудь другой источник.

К счастью, Ганс не преминул приволочь туши подстреленных им горных скакунов, и теперь их мясо, сочное и вкусное, пришлось как нельзя более кстати. Жаркое из антилопы да глоток холодной ключевой воды быстро восстановили силы трех истомившихся путешественников. Лошадей пустили пастись среди деревцев мимозы и предоставили самим себе; и, хотя, при обычных обстоятельствах они «воротили бы носы» от такого корма, теперь они отнеслись к нему совсем по-другому и принялись обчищать колючие ветви усердней иного жирафа.

Глава 15. В ПОИСКАХ РОДНИКА

Едва рассвело, ван Блоом был уже в седле. С собою он решил взять только Черныша; Ганс и Гендрик остались при фургоне ждать их возвращения. Лошадей для поездки отобрали из тех, что еще не покидали лагеря, — эти были менее утомлены.

Ехали неуклонно на запад. Это направление они предпочли по той причине, что стадо горных скакунов, как показывали следы, пришло с севера. Путники надеялись, что, двигаясь все время на запад, они быстрее выйдут из полосы опустошения.

К большой их радости, уже через час они оказались за пределами местности, где прошло стадо антилоп; и хотя вода еще не встретилась, всюду была прекрасная трава.

Теперь ван Блоом отправил Черныша назад за остальными лошадьми и коровой, условившись, куда тот приведет их пастись, а сам пустился дальше на поиски воды. Сделав еще несколько миль, он увидел на севере длинную гряду скал, вставшую прямо над степью и уходившую далеко на запад, до самого горизонта. Полагая, что близ этих скал скорее сыщется вода, он повернул к ним своего коня. Чем ближе подъезжал он к основанию хребта, тем больше его привлекала открывавшаяся перед глазами картина. Он пересекал покрытые густой травой поляны, то маленькие, то побольше, отделенные друг от друга рощами нежно-зеленой мимозы; местами они образовывали обширные заросли, местами же состояли из нескольких низеньких кустиков. Высоко над мимозовым подлесьем здесь и там поднимались купы деревьев-исполинов какой-то совсем незнакомой ван Блоому породы — таких он еще никогда не видывал. Они разбросаны были по степи разреженным лесом; но густая вершина каждого дерева представляла сама по себе как бы целый лесок. Вся местность вокруг напоминала своим видом пленительный парк и являла приятный контраст угрюмому хребту. Он вздымался над равниной скалистой кручей высотою в несколько сот футов и отвесной, казалось, как стены дома.

Глаз путника отдыхал на этом красивом ландшафте: такой чудесный уголок среди такой наготы! Ван Блоом знал, что окружающая местность почти всюду малопривлекательна — немногим лучше нелюдимой степи. К северу она переходит в пустыню, которая тянется на сотни миль, — знаменитую Калахари, — и эта каменная гряда составляет часть южного рубежа пустыни.

При других обстоятельствах подобное зрелище наполнило бы радостью сердце фее-бура, но теперь, когда не стало у него скота, что проку было ему в этих тучных пастбищах!

Как ни хороша была картина местности, думы путника приняли печальный оборот. Однако ван Блоом не предался отчаянию. Тревоги дня не позволяли задерживаться слишком долго на мыслях о будущем. Первая задача — отыскать такое место, где могли бы откормиться лошади. Без них он не сможет двинуться дальше в глубь степей, без них он поистине беспомощен. Самое желанное сейчас

— вода. Покуда не удастся найти воду, весь этот чудесный парк, которым он проезжает, для него имеет не больше цены, чем бурая пустыня. Но, конечно, такой прелестный оазис не мог бы существовать без самого необходимого — без влаги. Так размышлял ван Блоом. И каждый раз, как вставала перед ним новая роща, глаза его принимались отыскивать ручей.

— Го-го! — вскричал он радостно, когда из-под ног его шарахнулась со всем своим выводком намаква, крупная куропатка. — Добрый знак! Эту птицу не часто встретишь вдали от воды.

Вскоре затем он увидел стайку красивых цесарок, побежавших в рощу, — новое свидетельство, что неподалеку есть вода. Но вернее всего указывал на ее близость третий признак: на маковке высокой жирафьей акации ван Блоом разглядел сквозь листву яркое оперение попугая.

— Ну, теперь, — пробормотал он, сам себя успокаивая, — я, конечно, совсем рядом с каким-нибудь ручьем или заводью.

Весело поскакал он дальше и через несколько минут въехал на гребень довольно высокого взгорья. Здесь он остановил коня и стал следить за полетом птиц.

Он сразу же увидел выводок куропаток, летевших на запад, затем еще один потянулся туда же. Оба выводка опустились, как показалось ему, у исполинского дерева, высившегося среди равнины ярдах в пятистах от подошвы скалистого кряжа. Дерево это росло особняком от прочих и было куда больше всех, какие видел в пути ван Блоом.

Пока он стоял на месте, дивясь дереву-великану, он подметил, как несколько пар попугаев сели в его ветвях.

Они перекликались и, посидев немного, снимались парами с веток и опускались на землю где-то у подножия дерева. «Там она, значит, и есть, вода, — подумал ван Блоом. — Подъеду погляжу».

Но его лошадь не ждала, пока он примет свое решение. Она уже рвалась в узде и, как только всадник направил ее в сторону дерева, бодро понеслась, вытянув шею и храпя на скаку. Доверившись инстинкту своего коня, всадник опустил поводья, и не прошло и пяти минут, как оба — конь и всадник — пили уже вкусную воду из чистого ключа, бившего в десяти шагах от дерева.

Ван Блоом не стал бы медлить и тут же пустился бы в обратный путь к фургону, но он подумал, что, если дать лошади с часок пощипать траву, она потом побежит резвее и доставит его на место примерно к тому же времени. Поэтому он снял узду и дал скакуну попастись на воле, а сам растянулся под деревом-великаном. Лежа в тени, он невольно залюбовался величественно вздымавшимся над ним удивительным произведением природы. Это было чуть ли не самое большое дерево, какое видел на своем веку ван Блоом. Оно принадлежало к одному из видов фикуса, к породе, называемой «нвана», а широким резным листом, густо росшим на его великолепной вершине, напоминало явор. Ствол его достигал двадцати футов в поперечнике и больше чем на двадцать футов был ровный и гладкий, и только выше пускал во все стороны множество длинных горизонтальных ветвей. Сквозь густую листву проглядывали блестящие яйцевидные плоды величиной с кокосовый орех.

Наслаждаясь прохладой под навесом тенистой листвы, ван Блоом снова и снова возвращался к мысли о том, что хорошо бы построить в этом месте крааль. Обитателям жилища, приютившегося под дружественным кровом нваны, не придется бояться нещадных лучей африканского солнца; да и дождь едва ли пробьется сквозь этот лиственный полог. Право, густая крона дерева сама по себе уже почти составляла крышу.

Не лишись фее-бур своего скота, он, конечно, сразу бы решил обосноваться здесь. Но как ни казалось это соблазнительным, что стал бы он делать теперь в таком месте? Для него оно было той же пустыней. Никаким промыслом он не мог заняться в таком отдаленном уголке. Правда, здесь можно прокормить себя и семью охотой. Дичи вокруг, он видел, было сколько угодно. Но это сулило бы жалкое прозябание без видов на будущее. Что стали бы делать впоследствии его дети? Неужели они должны вырасти только для такого назначения в жизни — сделаться охотниками, необразованными, стоящими на уровне несчастных дикарей-бушменов? Нет, нет и нет! Ставить тут свой дом — об этом не могло быть и речи. Придется лишь на несколько дней дать отдых измученным лошадям, а потом со свежими силами двинуться в обратный путь и выбраться к поселениям.

Но что с ним будет, когда он вернется в колонию? Этого ван Блоом не знал. Будущее представлялось мрачным и неопределенным. Час или немного больше предавался он этим думам; потом решил, что пора возвращаться в лагерь. Поймав и взнуздав свою лошадь, он вскочил в седло и пустился в путь.

Сочная трава и свежая вода восстановили силы лошади, и она резво его понесла; не прошло и двух часов, как ван Блоом съехался с Чернышем и Гендриком на условленной поляне. Теперь лошадей повели обратно в лагерь, запрягли, и тяжелый фургон снова покатил по степи. Солнце еще не зашло, когда длинный белый парусиновый тент заблистал под лиственным кровом исполинской нваны.

Глава 16. ГРОЗНАЯ ЦЕЦЕ

Расстилавшийся вокруг зеленый ковер, густая листва деревьев, цветы у ручья, кристальная вода в его русле, черные крутые скалы, громоздившиеся вдали, — все это вместе составляло чарующую картину. Глаза путников отдыхали на ней, и, пока распрягали фургон, каждый не преминул громким возгласом выразить свой восторг. Место, как видно, всем пришлось по душе. Гансу полюбилась эта лесная красота, дышавшая покоем. О лучшем уголке для прогулок он и не мечтал бы — бери книгу в руки и часами броди в одиноком раздумье. Гендрику место понравилось потому, что оно было, как он выразился, «истоптано на славу»; иными словами, он уже углядел вокруг следы разнообразных африканских животных, вплоть до самых крупных. Маленькую Трейи радовало, что здесь так много красивых цветов. Она видела кругом и ярко-малиновую герань, и белые звездочки душистого жасмина, и горделивые лилии, розовые и белые. Цветы не только пестрели в траве — они цвели и на кустах, и даже на деревьях.

Тут был и медовый кустарник, самый красивый в своем семействе, весь в больших чашевидных венчиках — алых, белых и желтых; было здесь и серебряное дерево с нежными серебристыми листьями — когда ими играл ветерок, они становились похожи на громадные букеты шелковых цветов, — и были усыпанные золотом деревца мимозы, разливавшие в воздухе свой сильный и приятный запах.

Но больше всего восторгала маленькую Трейи прелестная голубая кувшинка, недаром слывущая одним из самых красивых африканских цветков. Поодаль от ручья, в сторону равнины, сверкала небольшая заводь, хотя, пожалуй, ее можно бы назвать и озерцом, а на ее тихой водной глади дремали в величавой красоте небесно-голубые венчики этих кувшинок.

Трейи, ведя за собой на поводу своего маленького любимца, подошла к самому берегу полюбоваться на них. Девочка глядела и не могла наглядеться.

— Мне хочется, чтобы папа остался здесь подольше, — сказала она увязавшемуся за нею маленькому Яну.

— И мне… Ах, Трейи, какое там чудесное дерево! Посмотри! Орехи на нем величиной с мою голову, право! Как бы нам, сестрица, сбить их с веток?

Переговариваясь так, двое малышей любовались каждый по-своему новой для них картиной.

Однако как ни были довольны все младшие в семье, они лишь очень сдержанно выражали свою радость, потому что их смущал пасмурный взор отца. Ван Блоом спокойно сидел под приютившим их деревом, но не поднимал взгляда, как будто погруженный в мучительное раздумье. Это видели все.

Мысли его были в самом деле мучительны, да иначе и быть не могло. Ему оставалось одно: вернуться в колонию и начать свой жизненный путь сначала. Но с чем начинать? К чему приступиться? Он лишился всего и мог только пойти на службу к кому-либо из более богатых соседей, а для человека, привыкшего смолоду к независимости, это было бы очень тяжело. Он поднял глаза и посмотрел на пятерку своих лошадей, которые теперь усердно щипали сочную траву, росшую в тени у подножия скалистого кряжа. Когда они наберутся сил, чтобы можно было снова запрячь их? Пожалуй, дня через три-четыре он тронется в путь. Отличные лошади, породистые, сильные, — они, конечно, повезут фургон без большого труда… Так текли мысли бывшего фельдкорнета.

Не думал он в ту минуту, что его лошади уже никогда не смогут тянуть ни фургона, ни другой повозки. Не думал он, что все пять его благородных коней обречены на гибель… Но это было так. Не прошло и недели, как шакалы и гиены затеяли свару на их костях. В ту самую минуту, когда владелец загляделся на пасущихся лошадей, яд уже сочился по их жилам и начали воспаляться смертельные язвы. Увы! Над головою ван Блоома нависла новая туча. Он подметил, что время от времени пасшиеся лошади проявляли признаки беспокойства. Они вздрагивали вдруг, принимались хлестать себя по бокам длинным хвостом, тереться головой о кусты. «Им, верно, докучает какая-то муха», — подумал трек-бур и больше о них не тревожился. Знай он, что представляет собой эта маленькая мушка, он бы сорвался с места, кликнул своих сыновей и бушмена, кинулся с ними к лошадям, изловил их как можно быстрее и увел бы подальше от этих темных скал. Но он не был знаком с мухой цеце. Оставалось еще с четверть часа до захода солнца, и лошадям не мешали пастись на воле. Но ван Блоом заметил, что они с каждой минутой ведут себя все беспокойней — вдруг забьют копытами о землю или отпрянут в сторону и время от времени начинают сердито ржать. Ван Блоома от них отделяло с четверть мили, и он с такого расстояния не мог увидеть, что беспокоит лошадей; но их необычное поведение в конце концов побудило его встать и направиться к ним. Ганс и Гендрик пошли с ним вместе. Когда они подошли поближе, то их поразило то, что они увидели: каждую лошадь точно осаждал пчелиный рой! Потом они разглядели, что это не пчелы, а насекомые помельче, коричневого цвета, с виду похожие на большую муху-жигалку и очень быстрые в полете. Они тысячами сновали в воздухе над каждой из пяти лошадей и сотнями садились им на голову, на шею, на спину, на бока, на ноги, — словом, на все части тела. Мушки не то кусали, не то жалили их; неудивительно, что бедным лошадям было не по себе.

Ван Блоом предложил отогнать лошадей подальше в степь, куда эти мушки, по-видимому, не залетали. Его беспокоило только одно: что лошади из-за них нервничают.

По той же причине жалел лошадей и Гендрик; из всех троих один только Ганс угадал истину. Ему доводилось читать о страшном насекомом, которое водится в некоторых глубинных областях Южной Африки, и при виде мушек у него сразу возникло подозрение, что это оно и есть.

Юноша тотчас поделился своею догадкой с отцом и братом, и те не на шутку встревожились.

— Позовите сюда Черныша! — распорядился ван Блоом.

Кликнули бушмена, и тот немедля прибежал с веревками в руке. Последний час он был занят разгрузкой фургона и не думал о лошадях и о странном их поведении. Но когда он прибежал на зов и увидел рой, круживший над лошадьми, маленькие глазки его широко раскрылись и все лицо исказилось в изумлении и крайней тревоге.

— Что это такое, Черныш? — спросил хозяин.

— Мин баас! Мин баас! Тут сам дьявол… эта разбойница — муха цеце!

— А что такое «цеце»?

— Боже!.. Все мертвы… Мертвы! Все наши лошади!

То и дело сам себя перебивая громкими причитаниями, Черныш принялся разъяснять, что жало мухи, которую они видят перед собой, ядовито; что лошади неизбежно умрут — раньше или позже, в зависимости от числа полученных ими укусов; но стоявший над ними рой не оставил у бушмена сомнения, что лошади основательно искусаны и в течение одной недели все до единой падут.

— Ждите, мин баас, — завтрашний день покажет.

И в самом деле, на другой день, еще до полудня, у лошадей появились опухоли на голове и по всему телу; воспаленные веки почти закрывали им глаза; несчастные животные не желали щипать траву и бродили, словно вслепую, по тучному пастбищу, давая знать о мучившей их боли глухим, печальным ржанием. Каждый понял бы, что они обречены на гибель. Ван Блоом пробовал пустить им кровь, испытывал разные другие средства, но безуспешно. От укуса мухи цеце нет исцеления!

Глава 17. ДОЛГОРОГИЙ НОСОРОГ

Гендрик ван Блоом был на грани полного отчаяния. Судьба, казалось, преследовала его на каждом шагу. Годами он шел под уклон, из года в год оскудевало его земное богатство, он делался все беднее. Теперь он достиг самой низшей ступени — стал просто нищим. У него не осталось уже ничего. Лошади были все равно что мертвы. Только корова была спасена от цеце: ее не подпускали к подножию хребта и выгоняли пастись в открытую степь; она и составляла теперь весь «живой инвентарь» трек-бура, все его имущество. Правда, у него оставался еще превосходный фургон, но что проку в нем без волов или лошадей? Фургон без упряжки! Уж лучше бы упряжка без фургона.

Что предпринять? Как найти выход из положения? А оно было достаточно трудное, чтобы не сказать хуже: трек-бур находился сейчас в двухстах милях от ближайшего культурного поселения, и добраться туда не было иной возможности, как только пешком; но как пройти с малышами двести миль? Немыслимое дело!

Пешком по голым, безлюдным степям, превозмогая страшную усталость, терпя голод и жажду, подвергаясь встречам с опасными хищниками! Нет, не под силу будет детям совершить такой путь. «А что еще делать?» — спрашивал себя ван Блоом. Оставаться здесь с детьми на всю жизнь, кормясь охотой в меру удачи да кореньями? Неужели стать ему дикарем-охотником, бушменом, «лесным человеком», а детям — «лесными ребятами»?

Такие мысли непрестанно осаждали ван Блоома. Неудивительно, что он чувствовал себя глубоко несчастным. Он сидел, сжав виски ладонями, и восклицал:

— Милосердное небо! Что станется со мной и с детьми?

Бедный ван Блоом! Он дошел до самой низкой ступени, уготованной ему судьбой. Да, поистине самой низкой, потому что в тот же день — и даже в тот же час — случилось нечто такое, что не только доставило облегчение его угнетенной душе, но обещало лечь в основу нового благополучия. Один лишь час спустя будущее стало рисоваться ван Блоому совсем в ином свете, один лишь час спустя он был уже счастливым человеком, и все вокруг почувствовали себя такими же счастливыми!

Вам не терпится услышать, как произошла такая перемена? Какая маленькая фея выскочила из родника или сошла с горы, чтобы оказать покровительство доброму буру-кочевнику в трудную минуту? Вам не терпится услышать? Вы услышите!

Солнце клонилось к закату. Трек-бур со своей семьей сидел под большой нваной у костра, на котором только что сварили ужин. Не было разговоров, веселой болтовни — дети видели, что отец удручен, и сами притихли. Никто не разговаривал, только изредка перемолвятся словом, да и то шепотком. В эту-то минуту и выразил ван Блоом свои печальные думы приведенным выше восклицанием.

Словно ища ответа, он поднял к небу глаза, потом обвел ими равнину. И вдруг его взгляд остановился на странном предмете, только что появившемся из дальней заросли кустов. Это был какой-то зверь, очень большой, так что ван Блоом и другие приняли его поначалу за слона. Никто из них, кроме Черныша, еще не видывал диких слонов. Хотя слоны водились когда-то по всей южной половине Африки, они уже давно ушли из населенных мест, и в наши дни встретить их можно только за пределами Капской колонии. Но трек-бур и его сыновья знали, что слоны здесь водятся, так как приметили уже их следы, а потому они все и подумали, что приближавшееся животное, наверно, слон. Впрочем, Черныш составил исключение. Как только взгляд его упал на зверя, маленькой бушмен вскричал:

— Чукуру! Это чукуру!

— Носорог? — сказал ван Блоом, зная, что «чукуру» — бушменское название, носорога.

— Да, баас, — ответил Черныш, — очень большой детина! Кобаоба, длиннорогий белый носорог. Эти слова Черныша означали, что приближавшийся к ним зверь принадлежал к крупному виду носорогов, которых туземцы именуют «кобаоба». Теперь, мой юный читатель, я позволю себе заметить, что ты, вероятно, всю свою жизнь воображал, будто на свете есть только один вид носорога, который так и зовется: носорог. Я прав? Ну конечно.

Ты, доложу я тебе, ошибался. Существует множество различных видов этого весьма своеобразного животного. Мне их известно по меньшей мере восемь. И я без колебания скажу, что, когда Центральная Африка, Южная Азия и острова Малайского архипелага будут в полной мере исследованы, видов носорога окажется еще в полтора раза больше.

В Южной Африке хорошо известны четыре вида, еще один вид, отличный от них, водится в Северной Африке, а большой индийский носорог имеет лишь отдаленное сходство с каким бы то ни было из африканских. К обособленному виду, отличному от африканских и индийского, принадлежит носорог, живущий на острове Суматра, и еще один самостоятельный вид составляет яванский носорог, обитатель острова Ява. Итак, мы насчитали не менее восьми пород носорога, резко различающихся между собой.

По музеям, зверинцам и по картинкам, пожалуй, наиболее известен индийский носорог. Он отличается характерными складками кожи и весь изукрашен толстыми шишками, придающими его шкуре сходство с панцирем. Это отличает его от африканских видов, которые все лишены такого панциря, хотя у некоторых из них шкура узловатая или бородавчатая.

У абиссинского носорога шкура также собрана в складки, что несколько сближает его с индийским.

Носорог Суматры и яванский носорог невелики по сравнению со своим родичем

— огромным индийским носорогом, водящимся только в континентальной Индии, в Сиаме и Кохинхине.

Яванский носорог приближается к индийскому, поскольку он, как и тот, покрыт шишками и имеет один рог. Однако мы не находим у него своеобразных складок шкуры, характерных для индийского вида. У носорога Суматры нет ни складок, ни шишек. На его шкуре имеется легкий волосяной покров, а два рога на носу сближают его с двурогими африканскими видами.

Туземцам Южной Африки знакомы четыре различных вида носорогов, которые они обозначают соответственно четырьмя различными названиями; и можно здесь кстати отметить, что для классификации носорогов эти наблюдения охотников-дикарей заслуживают больше веры, нежели мнения чисто кабинетных ученых, которые строят свои выводы на присутствии или отсутствии какого-нибудь зуба, шишки или складок кожи. Нашим знанием одушевленной природы мы обязаны не столько кабинетным ученым, сколько «грубым охотникам», которых те пытаются презирать и которые, по правде говоря, научили нас чуть ли не всему, что нам известно о повадках и привычках того или другого животного. Такой «грубый охотник», как, например, Гордон Камминг, больше способствовал расширению наших сведений по зоологии Африки, чем целый синклит ученых теоретиков. Так вот, Гордон Камминг, которого столько обвиняли — и, по-моему, напрасно — в преувеличениях, написал очень скромную и правдивую книгу, где вы прочтете, что в Южной Африке встречаются четыре породы носорогов, и едва ли кто-либо знает это лучше, чем он.

Четыре африканских вида известны среди туземцев под именем «бореле», «кейтлоа», «мучочо» и «кобаоба». Два первых вида относятся к черным носорогам, то есть общая окраска их шкуры темная, тогда как мучочо и кобаоба

— белые насороги, и шкура у них грязно-белесого цвета. Черные носороги много мельче — чуть ли не вполовину против белых — и отличаются от них длиной, посадкой своих рогов и некоторыми другими особенностями.

Рога у бореле расположены, как и у всех прочих видов, на когтистом бугре над ноздрями, откуда и произошло это наименование — носорог. Но у бореле они торчат вверх, слегка отклоняясь назад, и один позади другого. Передний рог у него длиннее — он достигает восемнадцати дюймов в длину, а иногда и более того, но часто бывает обломан или же стерт. Задний рог у этого вида напоминает скорее что-то вроде шишки, тогда как у кейтлоа, то есть у двурогого черного носорога, оба рога вполне развиты и имеют почти одинаковую высоту.

У мучочо и кобаоба задний рог развит слабо; зато передний у обоих этих видов значительно длиннее, чем у бореле или кейтлоа. У мучочо он нередко достигает трех футов длины, а у кобаоба можно зачастую увидеть рог в четыре фута, торчащий над концом его безобразной морды, — грозное оружие!

У двух последних видов рог не загнут назад, а направлен острием вперед, и, так как оба эти носорога держат голову низко склоненной, их длинное острое копье оказывается нередко в горизонтальном положении. Формой и длиною шеи, посадкой ушей, да и многими другими особенностями черные носороги существенно отличаются от белых. Несходны они и образом жизни. Черные питаются преимущественно листьями и ветвями колючих кустов, таких, как колючая акация или «стой-погоди», тогда как белые живут травой. Черные свирепей нравом — они набрасываются и на человека и на любого зверя, какой попадется им на глаза, а иногда как будто даже срывают свою ярость на кустах и разносят их в клочья.

Белые носороги тоже довольно свирепы, если их поранить или раздразнить, но, в общем, склонны к миролюбию и позволяют охотнику пройти мимо, не причинив ему вреда. Они легко жиреют, и мясо их пригодно для еды. Из всех африканских животных ни одно так не ценится за мясо, как теленок белого носорога. Напротив, черные носороги никогда не жиреют, и мясо у них жесткое и невкусное.

Рога всех четырех идут у туземцев на различные нужды, так как они крепки, прекрасной фактуры и отлично поддаются полировке. Из самых длинных рогов местные жители выделывают массивные трости, а также шомполы для своих ружей. Рога покороче идут на молотки, стаканы, ручки для разных небольших инструментов и тому подобные поделки. В Абиссинии и других областях Северной Африки, где в ходу мечи, их рукояти делаются из рогов носорога. Шкура носорога также идет на различные изделия, между прочим — на кнут, известный под названием «ямбок», хотя ямбок из шкуры бегемота ценится выше.

У африканских носорогов, как мы уже упоминали, кожа не имеет ни складок, ни шишек, характерных для их азиатского сородича, но и у них она далеко не мягкая. Она так толста и труднопроницаема, что обыкновенная свинцовая пуля нередко сплющивается, ударяясь о нее. Чтобы она могла наверняка пробить шкуру носорога, ее отливают из особо твердого сплава.

Носорог не относится к водяным животным, вроде бегемота, однако и он любит водную стихию, и его не часто встретишь вдалеке от воды. Всем четырем африканским породам по нраву лежать и кататься в грязи — совсем как свиньям в летний день; и обычно они ходят сплошь облепленные грязью. Днем их можно увидеть лежащими или стоящими в тени какого-нибудь густого деревца мимозы в состоянии дремотной лени; ночью же они бродят в поисках пищи и водопоя. Если подойти к носорогу с подветренной стороны, его нетрудно захватить врасплох, потому что его крохотные бусинки-глаза не очень зорки. Наоборот, когда охотник идет по ветру, носорог может учуять его издалека, так как нюх у него превосходный. Будь носорог одарен к тому же и острым зрением, нападать на него было бы опасной игрой: бежит он с такой быстротой, что на первых порах обгоняет коня.

В броске и в беге черный носорог далеко превосходит белого. Все же охотнику легко от него увернуться: он только должен проворно отскочить в сторону, предоставив зверю слепо мчаться вперед.

Туловище черного носорога достигает шести футов высоты считая до плеч, и тринадцати футов длины. Белый крупнее: кобаоба имеет все семь футов вышины и четырнадцать длины.

Неудивительно, если зверя таких необычайных размеров приняли с первого взгляда за слона. Носорог породы кобаоба — самое крупное после слона четвероногое. При своей огромной морде — до полутора футов ширины, — неуклюжей вытянутой голове и громоздком туловище он производит впечатление такой мощи и тяжеловесного величия, что в этом не уступает самому исполину-слону, а, по мнению иных, даже превосходит его. Он, можно сказать, являет собою как бы карикатуру на слона. Поэтому не так уж груба была ошибка, когда ван Блоом и осталые, глядя из-за фургона, приняли кобаоба за могучего слона.

Черныш, однако, вывел всех из заблуждения, объявив, что животное, которое они видят, — белый носорог.

Глава 18. ЖЕСТОКАЯ БИТВА

Когда они впервые заметили кобаоба, тот, как сказано, только что вышел из чащи кустарника. Не задерживаясь, зверь прямиком направился к упомянутому выше озерцу, очевидно, с намерением добраться до воды. Эта заводь была, конечно, обязана своим существованием роднику, хоть она и лежала на добрых двести ярдов в стороне от него и примерно на столько же от дерева-великана. Она была почти круглой формы, имея сто ярдов в диаметре, и, значит, занимала площадь в два с небольшим английских акра. Она с полным правом могла именоваться озером. Так ее и называли дети ван Блоома.

У верхнего края озера — у того, что был обращен к роднику, — берег вставал высоким откосом, а в двух-трех местах даже скалами, которые тянулись к роднику вдоль русла небольшого ручейка. У дальнего же, западного, конца озера берег был низменный, и местами поверхность воды стлалась чуть не вровень с прилегающей степью. Поэтому он был весь исчерчен следами животных, приходивших на водопой. Гендрик, страстный охотник, среди знакомых следов приметил и такие, которые, по-видимому, принадлежали неизвестным ему породам.

Кобаоба направлялся как раз туда, к нижнему концу озера — несомненно, своему излюбленному и привычному месту водопоя.

Там был уголок, где подступ к воде был легче, чем повсюду, — немного вбок от того места, где уходило от озера в степь сухое русло ручья. Это был заливчик, окаймленный светлой песчаной отмелью. С равнины к нему вело подобие крошечной ложбинки, вытоптанной догола животными, издавна приходившими сюда утолять жажду. Вступив в заливчик, даже самые высокие животные находили здесь достаточную глубину и хорошее дно, что позволяло им пить спокойно и не слишком нагибаясь.

Кобаоба держал путь прямо к озеру, и, когда он подошел поближе, люди, наблюдавшие за ним, увидели, что он вступил в ложбинку. Это послужило доказательством, что он бывал здесь не раз.

Мгновением позже носорог, выйдя к заливчику, уже стоял по колено в воде. Сделав несколько изрядных глотков — то сопя, то чихая, — он погрузил в воду свою широкую рогатую морду и принялся мотать головой, пока вода не вспенилась, а затем лег на дно и начал перекатываться с боку на бок, как свинья в луже.

Здесь было мелковато, и большая часть его огромного туловища выступала над поверхностью, хотя, пожелай он выкупаться как следует, он в двух шагах от берега нашел бы достаточную глубину.

У ван Блоома и Гендрика сразу явилась мысль: нельзя ли окружить зверя и убить его? Не просто убить ради убийства, нет. Черныш успел уже им объяснить, как вкусно мясо белого носорога, а в лагере запас провианта пришел к концу. У Гендрика была и другая причина желать смерти зверя: ему нужен был новый шомпол для карабина, и он с вожделением поглядывал на длинный рог кобаоба.

Но пожелать носорогу смерти легко, а вот убить его не просто. У наших охотников не было лошадей — или, вернее, их лошади уже не годились под седло, — а попытка подкрасться к зверю на своих двоих была бы и пустой и опасной затеей. Носорог, по всей вероятности, поддел бы кого-нибудь из них на свое большое копье или попросту растоптал ножищами. А если бы даже ничего такого не случилось, он все равно ушел бы от них — носороги всех пород бегают быстрей человека.

Как же все-таки управиться с ним? Может быть, подойти поближе, выстрелить из засады и меткой пулей уложить на месте? Иногда удается убить носорога с первого же выстрела, но только надо знать, куда стрелять, чтобы пуля проникла в сердце или в другой жизненно необходимый орган.

План казался вполне осуществимым. Подобраться поближе было нетрудно: у самого водопоя росли подходящие кусты. Если зайти с подветренной стороны, старый кобаоба, пожалуй, и не учует охотников, тем более что в ту минуту он был всецело поглощен своим приятным занятием.

Охотники решили попытать счастья и уже встали с земли, когда Черныша вдруг как будто свело судорогой: маленький бушмен весь задергался, заплясал на месте, чуть слышно бормоча:

— Клау, клау!

Глядя со стороны, всякий подумал бы, что Черныш внезапно помешался, но ван Блоом знал, что возглас «клау» означает у бушмена «слон», и сам посмотрел в ту сторону, куда указывал Черныш. Да, с запада в степи, вырисовываясь на желтом небе, возникла темная громада, в которой, если присмотреться, угадывались очертания слона. Явственно была видна над низкими кустами его округлая спина; шевелились на ходу широкие висячие уши. С одного взгляда все поняли, что слон направляется к озеру — и почти той же тропой, по которой прошел только что носорог. Это, понятно, опрокинуло все планы охотников. С появлением могучего слона они и думать забыли о белом носороге. Едва ли могли они рассчитывать, что удастся убить зверя-исполина, но все же подобная мысль мелькнула у них в уме. Почему не попытаться?

Однако они не успели еще составить какой-либо определенный план действий, как слон уже подошел к берегу озера. Шествовал он как будто медленно, но его огромные ноги быстро отмеряли расстояние, и свой путь он совершил куда быстрее, чем можно было ждать. Охотники едва успели обменяться мыслями, когда зверь-исполин был уже в нескольких ярдах от воды. Здесь он остановился, повел хоботом в одну сторону, в другую и застыл, как будто прислушиваясь. Не слышно было никакого шума, который мог бы его смутить, — даже кобаоба притих.

Простояв так с минуту, исполин опять двинулся вперед и вступил в описанную уже ложбинку. Из лагеря он был виден теперь весь, как на ладони, хоть и находился в трехстах ярдах от зрителей. Он высился тяжелой громадой. Его туловище заполняло почти всю ширину ложбинки, а длинные желтые бивни, выдаваясь на два с лишним ярда из челюсти, изящно изгибались кверху. Это был, как шепотом пояснил Черныш, «старый бык».

До последней минуты носорог даже не подозревал о приближении слона; при огромных размерах исполина поступь его бесшумна, как у кошки. Правда, из его утробы, когда он двигался, доносилось какое-то грохотание, похожее на далекий гром, но кобаоба был тогда слишком увлечен купанием и не слышал или же не слушал звуков, недостаточно близких, а возможно, недостаточно отчетливых. Но когда внезапно огромное тело слона четким силуэтом встало между ним и солнцем и отбросило густую тень на водоем, носорог с легкостью, поразительной при его неуклюжем сложении, мгновенно вскочил на ноги. При этом раздалось нечто среднее между хрипением и свистом, а из ноздрей купальщика изверглась струя воды. Слон тоже на свой лад произвел салют, который прогремел трубным гласом и отдался эхом в скалах; затем великан застыл на своей тропе — он увидал носорога. Встреча, очевидно, явилась для обоих неожиданной; оба стояли несколько секунд неподвижно, взирая друг на друга в явном удивлении. Удивление, однако, быстро сменилось совсем другим чувством. Животные стали проявлять признаки гнева. Было видно, что не обойдется без драки. Да и как тут было мирно разойтись? Слон не мог спокойно вступить в заливчик, покуда не выйдет из воды носорог, а носорог не мог выйти, покуда слон своим огромным телом закрывал вход в ложбинку. Правда, кобаоба мог бы проскочить у слона между ног или отплыть и выйти на берег где-нибудь в сторонке; и так и этак — он очистил бы место слону. Но из всех зверей на свете носорог, быть может, самый неуступчивый. И добавим: самый, пожалуй, бесстрашный — он не боится ни человека, ни зверя, даже прославленного льва, который нередко пускается от него наутек, точно кошка. Так что старик кобаоба отнюдь не склонен был отступить перед слоном; вся его поза ясно говорила, что он не собирается ни прошмыгнуть у того под животом, ни отплыть в сторону хоть на ярд. Нет, он не отступит ни на ярд! Оставалось стоять и смотреть, как разрешится спор чести. Положение делалось все более напряженным, и люди из своего лагеря глядели не отрываясь на двух огромных «быков» — потому что кобаоба тоже был быком, и самого крупного размера, какого только достигает носорог. Несколько минут оба зверя мерили друг друга взглядом. Слон хоть и был больше ростом, хорошо знал силу своего противника. Ему случалось уже встречаться с носорогом, и он отнюдь не презирал его. Возможно, ему довелось уже разок познакомиться с прикосновением этого длинного вертелообразного нароста на носу у кобаоба. Так или иначе, слон не набросился сразу на противника, как поступил бы с какой-нибудь антилопой, которой случилось бы так вот встать на его пути. Однако терпение его иссякло. Его признанному достоинству нанесено оскорбление, его державную власть оспаривают, слон хочет искупаться и напиться — нет, он не может больше сносить дерзость носорога! С ревом, гулко отдавшимся в скалах, ринулся он вперед; потом твердо уставил свои бивни под плечи носорога, поднял его могучим рывком на воздух и сбросил в озеро. Тот нырнул и, высунув наполовину голову из воды, засопел и зафыркал, но через секунду снова был на ногах и сам повел нападение. Зрители видели, что он норовит всадить свой рог слону меж ребер, а тот старается не повернуться к нему боком. Слон опять подбросил кобаоба, и тот опять вскочил и бешено ринулся на великана-противника; так они сражались, пока вода вокруг них не побелела от пены.

Битва некоторое время шла в воде, но потом слон, решив, как видно, что это дает врагу преимущество, попятился в ложбинку и, выжидая, остановился, повернув голову к озеру. Но если он надеялся, что в такой позиции стены ложбинки дадут ему защиту, расчет его не оправдался: они были слишком низки, и его объемистые бока сильно выступали над ними. Стены только отняли у слона возможность поворачиваться и стесняли его движения. То, что дальше совершил носорог, едва ли было с его стороны рассчитанным маневром, как это показалось наблюдателям. Когда слон занял свою позицию в ложбинке, кобаоба вылез из воды на отмель и затем, сделав быстрый крутой поворот, пригнув голову чуть не к самой земле и выставив горизонтально свой длинный рог, кинулся на врага и ударил его сбоку между ребер. Зрители видели, как рог вошел в тело, а пронзительный вой слона и судорожные движения его хобота и хвоста ясно говорили, что великан получил жестокую рану. Бросив свою ложбинку, он устремился вперед и не останавливался, пока не оказался по колено в воде. Набрав полный хобот воды, он его поднял вверх и, задрав назад, стал большими струями окатывать все свое тело, а в особенности то место, куда вошел рог кобаоба. Затем он выбежал из озера и кинулся искать своего обидчика, но длиннорогого и след простыл!

Выйдя из «купальни» без урона для своего достоинства и, быть может, твердо веря, что одержал победу, кобаоба, как только нанес противнику удар, припустил вскачь и скрылся в кустах.

Глава 19. СМЕРТЬ СЛОНА

Битва между двумя огромными четвероногими длилась не больше десяти минут. Все это время охотники не делали никаких приготовлений, чтобы напасть на одного из двух бойцов, — так захватило их зрелище невиданной схватки. Только когда носорог оставил поле битвы, а слон опять вошел в воду, они снова принялись обсуждать план нападения на самого могучего из африканских зверей. Ганс взял ружье и присоединился к ним.

Слон, оглядевшись и не найдя врага, вернулся к озеру и вошел по колено в воду. Он, казалось, был в сильном возбуждении и не находил покоя. Исполин непрестанно шевелил хвостом и время от времени испускал пронзительный горестный рев, нисколько не похожий на его обычный трубный глас. Он поднимал из воды свои огромные ноги и снова шлепал ими по дну, пока взбаламученный заливчик не вскипел вокруг него пеной. Но самым странным было то, что проделывал слон своим длинным трубовидным хоботом. Он набирал в него огромное количество воды и затем, загнув его назад, выбрасывал струю на свою спину и плечи, как из огромной лейки. Снова и снова он тешил себя таким душем, хотя по всему было видно, что ему не по себе.

Все понимали: слон сейчас зол. Людям, предупреждал Черныш, чрезвычайно опасно в такую минуту попадаться ему на глаза, если под ними нет коней, чтобы вовремя ускакать. Поэтому все четверо укрылись за стволом исполинской нваны и выглядывали потихоньку — ван Блоом с одной стороны, Гендрик с другой, — наблюдая за движениями раненого слона.

Но как ни было это опасно, охотники все-таки решили напасть на слона. Они рассудили, что, если не сделать этого немедленно, он уйдет и оставит их без ужина, а они уже размечтались поужинать ломтиком слоновьего хобота. Времени оставалось мало, и они решили не мешкать. Они намеревались подползти к нему настолько близко, насколько можно будет это сделать, не подвергая себя слишком большой опасности. А потом они выстрелят разом и тут же залягут в кустах, чтобы посмотреть, чего добились.

Договорившись, ван Блоом, Ганс и Гендрик вышли из-за ствола и стали пробираться сквозь кустарник к западному концу озера. Лес тут не стоял сплошной чащей — каждое дерево с подлеском росло особняком, так что приходилось прокрадываться очень осторожно от заросли к заросли. Ван Блоом шел впереди, выбирая дорогу, мальчики следовали за ним по пятам. Так они двигались минут пять, пока не оказались под укрытием небольшой купы деревьев, расположенной у самой воды, достаточно близко к тому месту, где топтался слон. Теперь они подползли на четвереньках к опушке и, раздвинув листву, стали наблюдать за слоном. Четвероногий великан стоял прямо перед их глазами, ярдах в двадцати, не более. Он все еще то окунался в воду, то окатывал свое тело мощной струей. Ничем не показывал он, что заподозрил их присутствие. Значит, время позволяло спокойно выбрать на его огромном теле точку, куда направить пулю.

Когда они впервые увидели слона со своего нового наблюдательного пункта, тот стоял к ним грудью. Ван Блоом не считал эту минуту удобной для выстрела, так как они сейчас не могли ранить слона насмерть. Они поэтому стали ждать, когда слон повернется к ним боком, чтобы дать тогда свой залп. Ждали, не сводя с него глаз. Слон перестал наконец перебирать ногами, перестал обливать себя струей из хобота, и теперь охотники увидели, что вода вокруг него стала красного цвета. Ее окрасила кровь слона.

Не оставалось никаких сомнений, что носорог в самом деле поранил своего противника. Но была ли рана тяжелой, охотники не знали.

Кобаоба ударил слона в бок, а с того места, где находились наблюдатели, видна была только его широкая спина. Но они спокойно выжидали: знали, что, когда слон повернется, чтобы выйти из воды, он непременно подставит им другой бок. Несколько минут слон не менял положения. Но вот они заметили, что он уже не машет больше хвостом и весь бессильно обмяк. Время от времени он закидывал хобот к тому месту, куда пырнул его кобаоба. Рана явно мучила его, об этом свидетельствовало затрудненное дыхание, с шумом вырывавшееся из хобота.

Охотниками овладело нетерпение. Гендрик попросил позволения отползти в другое место и выстрелить в слона, чтобы заставить его повернуться. В этот миг слон сделал движение, показавшее, что он как будто собирается выйти из воды. Он совершил полный поворот. Его голова и передняя половина туловища высились уже над землей, и три дула направились в него… но вдруг исполин качнулся — и рухнул. С громким всплеском его огромное тело погрузилось в воду, и во все концы озера пошла от него большая волна. Охотники осторожно спустили курки и, выскочив из засады, бросились к отмели. С одного взгляда они поняли, что слон мертв. На его боку они увидели рану, нанесенную рогом кобаоба. Она была не так велика, но страшное оружие проникло глубоко в тело, в самые внутренности. Неудивительно, что такой удар принес смерть самому могучему представителю животного царства. Как только стало известно, что слон мертв, все бросились к озеру. Малышей, Яна с Трейи, вызвали из их укрытия (раньше им было приказано спрятаться в фургоне). Прибежала с другими и Тотти. Чуть ли не первым оказался на месте Черныш с топором и большим ножом в руках — бушмен собирался разделать по-своему слоновью тушу, а Ганс и Гендрик скинули с плеч куртки, чтобы помочь Чернышу в его работе.

Но чем же в это время был занят ван Блоом? О! Это более важный вопрос, чем вы предполагаете. То был решающий час — час крутого перелома в жизни начальника ополчения. Скрестив руки, он стоял на берегу прямо над тем местом, где повалился слон. Погруженный в безмолвное раздумье, он глядел не отрываясь на тушу мертвого исполина. Нет, не на тушу. Более внимательный наблюдатель увидел бы, что взгляд ван Блоома не блуждает по этой горе мяса, одетой в толстую шкуру, а прикован к одному определенному месту. Не к ране ли в боку животного? Не о том ли думал ван Блоом, как сумел носорог одним ударом убить такого огромного зверя? Нет, совсем не то. Мысли ван Блоома были далеки и от раны и от носорога.

Слон упал таким образом, что его голова высунулась из воды и легла на отмель; по песку растянулся во всю длину его мягкий и гибкий хобот. От основания хобота, изогнутые наподобие огромных ятаганов, шли два желтоватых, словно покрытых эмалью, бивня — то самое орудие из драгоценной слоновой кости, при помощи которого гигант десятки лет подкапывал деревья в лесу и повергал своих противников во многих смертельных поединках. Драгоценными и прекрасными трофеями являлись эти бивни, но — увы! — их всемирная слава стоила жизни тысячам представителей слоновьего племени. Сияя во всем своем великолепии, лежали эти два полумесяца, изящно выгнутые, мягко закругленные. К ним, только к ним, были прикованы глаза ван Блоома.

Да, прикованы с жадным блеском, необычным для его взгляда. А губы его были сжаты, грудь заметно вздымалась. Целое полчище мыслей пронеслось в эти минуты в его уме. Облако, с утра лежавшее на его лбу, бесследно исчезло. Вместо печали в глазах ван Блоома читались теперь надежда и радость, и в конце концов эти новые чувства выразились в словах.

— Это перст судьбы! — громко провозгласил ван Блоом. — Состояние! Целое состояние!

— Папа, что такое? — спросила Трейи, стоявшая подле отца. — О чем ты говоришь, папочка, дорогой?

Тут и остальные дети окружили его, увидев, что он взволнован, и радуясь его счастливому виду.

— Папа, что такое? — спросили все четверо разом. Черныш и Тотти стояли тут же и с таким же нетерпением ждали ответа.

Любящий отец не мог больше скрывать от детей тайну своего нежданного счастья. Надо их порадовать, открыв им ее.

Указывая на длинные желтоватые полукружья, он сказал:

— Видите вы эти прекрасные бивни?

Да, разумеется, они их видят.

— Отлично. А знаете вы, какая им цена?

Нет. Дети знают, что бивни слона кое-чего стоят. Они слышали, что слоновая кость делается из бивней — вернее, что бивни — это и есть слоновая кость и что она идет в промышленности на сотни разных изделий. У маленькой Трейи был, например, красивый веер из слоновой кости, перешедший к ней от покойной матери, у Яна — оправленный слоновой костью перочинный ножик. Слоновая кость — очень красивый материал, и стоит он, знали они, дорого. Все это им известно, но угадать цену двух бивней они не могут. Так они и ответили.

— Знайте же, дети, — сказал ван Блоом: — по приблизительному счету, они стоят на английские деньги фунтов двадцать каждый.

— Ну! Такая огромная сумма! — закричали все в один голос.

— Да, — продолжал ван Блоом, — каждый бивень, я думаю, потянет на весах фунтов сто; а так как слоновая кость идет сейчас по четыре с половиной шиллинга за фунт, то эта пара бивней должна стоить на английские деньги от сорока до пятидесяти фунтов стерлингов. — Ого! На это можно купить целую упряжку самых лучших волов! — воскликнул Ганс.

— Четверку кровных коней! — сказал Гендрик.

— Целое стадо овец! — добавил маленький Ян.

— Но кому же мы продадим слоновую кость? — спросил Гендрик, помолчав немного. — Мы вдалеке от поселений. Кто даст нам за нее быков, лошадей или овец? Кто поедет в этакую даль ради пары бивней…

— Ради одной пары, конечно, никто, — перебил отец, — но ради двадцати поедут; а может, их будет и не двадцать, а дважды двадцать, трижды двадцать… Теперь вы поняли, что меня так обрадовало?

— О! — вскричал Гендрик, а за ним и другие, которым постепенно стало ясно, почему отец сразу повеселел. — Ты думаешь, папа, мы сможем добыть в этих краях еще много бивней?

— Именно. Я думаю, слоны здесь водятся в большом числе. На это указывает множество следов, уже виденных мною. У нас есть ружья и, к счастью, нет недостатка в порохе и пулях. Все мы неплохие стрелки — почему же мы не можем добыть побольше этих ценных трофеев? И мы их добудем, — продолжал ван Блоом.

— Я знаю, добудем, потому что небо, я вижу, смилостивилось над нами; не случайно оно послало нам этот богатый дар в час горькой нужды, когда мы лишились всего. И оно пошлет нам еще и еще, если мы с верою последуем указанию судьбы. Итак, дети мои, не будем унывать! Мы выбьемся из нищеты, у нас всего будет вдоволь… Мы станем даже богаты!

Богатство само по себе нисколько не прельщало юных детей ван Блоома, но они видели, что отец их счастлив, и потому откликнулись на его слова возгласами бурного восторга. К общему ликованию присоединились и Тотти с Чернышем. Радостный клик пронесся над маленьким озером, всполошив на ветвях птиц, недоумевавших, что это за шум. Во всей Африке не нашлось бы семьи счастливей, чем эта горсточка людей, стоявших в тот час на берегу маленького озерца среди пустынной степи.

Глава 20. СКОТОВОД ПРЕВРАЩАЕТСЯ В ОХОТНИКА

Итак, ван Блоом решил сделаться профессиональным охотником на слонов, и ему приятна была мысль, что новая профессия, оставаясь увлекательным занятием, в то же время сулит большую выгоду. Он понимал, что нелегкое дело

— успешно охотиться на такую крупную и ценную дичь, как слон. Он вовсе не думал, что за несколько недель или месяцев возьмет богатую добычу, много слоновой кости; преследуя свою цель, он был готов отдать охоте даже целые годы. Да, годами он будет жить жизнью бушмена — «лесного человека», на годы его сыновья превратятся в «лесных ребят»; но он питал надежду, что со временем его терпение и труд окажутся щедро вознагражденными.

В тот вечер в лагере у костра все были очень счастливы и очень веселы.

Слона оставили там, где он упал, чтобы поутру освежевать его. Забрали с собой только хобот, кусок которого зажарили на ужин. Все слоновье мясо съедобно, но хобот считается особым лакомством. Он напоминает вкусом говяжий язык и в жареном виде всем очень понравился. А Черныш, которому уже не раз случалось есть мясо «старого доброго клау», был прямо в восторге от такого ужина.

Вдосталь было теперь и отличного молока. Корова, отъевшись на тучном пастбище, давала двойной удой; молока было столько, что каждый мог пить вволю.

Угощаясь новым для них вкусным блюдом — жарким из хобота, — наши охотники, естественно, повели разговор о слонах. Каждому известно, как выглядит слон, поэтому описывать его мы считаем излишним. Но не каждый знает, что существуют две разные породы этих четвероногих великанов — африканская и азиатская.

Более всего эти два вида различаются ушами и бивнями. У африканского слона уши непомерно большие, они у него сходятся над плечами и свешиваются концами на грудь. У индийского слона уши чуть ли не втрое меньше. Сильно превосходит африканский слон своего сородича и величиной бивней — у некоторых особей они весят до двухсот фунтов каждый, тогда как бивень индийского слона редко когда достигает ста фунтов веса. Бывают, впрочем, и единичные исключения. Конечно, двухсотфунтовый бивень не часто встречается у африканского слона, обычно он значительно меньше. Слониха-африканка также обладает бивнями, хотя и не такими громадными, как ее самец; у индийской же слонихи бивней либо нет совсем, либо они так малы, что лишь едва выступают над губами.

Другое существенное различие между двумя видами заключается в том, что у азиатского слона лоб вдавленный, а у африканского выпуклый; у азиатского четыре пальца задней ноги снабжены копытами, а у африканского мы видим на задней ноге только три копыта. И, наконец, о том, что эти животные представляют собой два обособленных вида, можно судить и по их зубной эмали.

Да и не все азиатские слоны одинаковы. Есть среди них несколько разновидностей, отмеченных каждая своими особыми чертами. И эти, как их называют, разновидности отличаются, по-видимому, друг от друга чуть ли не столь же резко, как любая из них от африканской породы. Одна из разновидностей, известная среди жителей Востока под названием «мукна», обладает прямыми бивнями, у острия загибающимися вниз, тогда как обычно слоновий бивень постепенно загибается кверху.

Азиаты делят своих слонов на два основных вида. Слон, именуемый «кумареа», представляет собой толстое и сильное животное с большим туловищем на коротких ногах. Второй вид зовется «мерги». Этот слон повыше, но не так плотен и силен, как кумареа, и туловище у него не такое объемистое. Длинные ноги позволяют ему обгонять кумареа в беге; но тому, поскольку он обладает более крупным туловищем и большей выносливостью, отдается предпочтение, и на восточном рынке он ценится дороже. Встречается иногда белый слон. Это просто альбинос, но в некоторых азиатских странах он очень в цене, и за него платят огромные суммы. А в иных местах к белому слону относятся с суеверным преклонением. Индийский слон водится в наше время почти во всех южных странах Азии, включая и большие острова — Цейлон, Яву, Суматру, Борнео. Все, конечно, знают, что в тех местах слон издавна служит человеку; там он домашнее животное. Однако существуют в Азии и дикие слоны.

В Африке слон водится только в диком состоянии. Ни один из народов, населяющих этот материк, не покорил лесного исполина, не подчинил его человеку. Здесь он ценится только ради своих дорогостоящих бивней, а также ради мяса. Высказывалась мысль, что африканский слон свирепей своего индийского сородича и не поддается приручению. Это глубокое заблуждение. Африканский слон не приручен по другой причине: просто ни одна из современных африканских народностей еще не достигла такого уровня цивилизации, чтобы ей под силу было покорить это могучее животное и заставить его служить себе.

Африканского слона можно так же легко, как и его индийского сородича, приручить и превратить в домашнюю скотину. Кое-где делаются такие попытки. Но к чему искать новых доказательств? Ведь некогда это уже удалось — африканского слона приручали, и в широком масштабе. Слоны карфагенского войска принадлежали к этому именно виду.

Сейчас африканский слон водится в центральных и южных областях Африки. Северной границей его распространения являются на востоке Абиссиния, на западе Сенегал. На юге же еще несколько лет назад стада слонов бродили по всей Капской земле вплоть до мыса Доброй Надежды. Но голландцы-охотники с их огромными длинными ружьями в усердной погоне за слоновой костью вытеснили слона из этих мест. Теперь к югу от реки Оранжевой его уже больше не встретишь.

Некоторые естествоиспытатели (в том числе Кювье) полагали, что абиссинский слон принадлежит к азиатскому виду. Эта мысль теперь отвергнута, и у нас нет основания думать, что в каком-то уголке Африки встречается слон-индиец. Но очень возможно, что в разных областях материка водятся различные разновидности африканского слона. Установлено, что слоны тропической полосы крупнее всех прочих; а в африканских горах, по реке Нигеру, встречается, говорят, особая порода — рыжеватой масти и очень свирепая. Правда, быть может, у виденных наблюдателями «красных» слонов шкура просто-напросто была покрыта слоем красной пыли, потому что у слонов есть привычка посыпать иногда себя пылью, причем вместо драги им служит хобот.

Черныш рассказал еще о разновидности, которую готтентотские охотники называют «коровья голова». Эта порода, сказал он, отличается полным отсутствием бивней и куда более злобным нравом. Встреча с таким слоном несравненно опасней, а так как она не сулит к тому же ценной добычи, ради которой стоило бы затрачивать труды и подвергаться риску, охотники стараются ее избегать.

В таких разговорах у костра прошел тот вечер. Большую часть сведений, приведенных нами здесь, сообщил Ганс, который почерпнул их, разумеется, из книг; но кое-что добавил и бушмен, и, пожалуй, на его свидетельство можно было верней положиться. Впрочем, в недалеком будущем нашим героям предстояло познакомиться на деле с обычаями и повадками четвероногого исполина, который теперь интересовал их больше всех животных на земле.

Глава 21. МЕРЗКАЯ ГИЕНА

Следующий день провели в тяжелом, но радостном труде. Он весь ушел на свежевание слона и заготовку слонины — тяжелая работа, так утомившая наших охотников, что они едва дождались часа, когда можно было наконец лечь и уснуть. Но заснуть не пришлось. Когда они лежали в полудреме, предшествующей сну, их покой был нарушен чьими-то странными голосами, слышавшимися неподалеку от лагеря. К ним доносились взрывы громкого смеха, и всякий, кому они были незнакомы, не усомнился бы, что они принадлежат людям. Казалось, что распустили целый негритянский Бедлам

и теперь сумасшедшие подходили к лагерю под нваной. Я говорю «подходили», потому что хохот звучал с каждой секундой все явственней и громче; и те, у кого он вырывался — кто бы они ни были, — приближались к лагерю.

Было ясно, что там не одно какое-то существо, и ясно было также, что это разные существа: голоса были так между собой несхожи, что и чревовещатель не взялся бы изобразить их все. Слышались и завывания, и визг, и хрюканье, рычание, и глухие, заунывные стоны, как будто от боли, и свист, и болтовня, и какое-то отрывистое, резкое тявканье, напоминавшее собачий бр„х; потом две

— три секунды полного молчания, и снова взрыв человеческого смеха, производивший впечатление более жуткое и омерзительное, чем весь остальной хор голосов. Вы думаете, верно, что такой дикий концерт должен был повергнуть лагерь в состояние крайней тревоги? Ничуть не бывало! Во всяком случае, никто не испугался — ни даже милая крошка Трейи, ни маленький Ян. Будь им вовсе незнакомы эти звуки, дети, конечно, испугались бы. Мало сказать «испугались» — они пришли бы в ужас. Ведь звуки эти повергают в смятение каждого, кто слышит их впервые.

Но ван Блоом и вся его семья достаточно долго прожили в пустынных африканских степях и не могли не знать этих голосов. По завыванию, болтовне и тявканью они узнали шакала; и отлично был им знаком сумасшедший смех мерзостной гиены. Поэтому они нисколько не встревожились, не вскочили с постелей, а преспокойно лежали и слушали, не опасаясь нападения этих шумливых тварей. Ван Блоом с детьми спали в фургоне; Черныш и Тотти — под открытым небом, прямо на земле, но у самых костров, так что и они не боялись никакого дикого зверя. Однако гиены и шакалы появились на этот раз в большом числе и вели себя предерзко. Лишь несколько минут прошло с момента, когда послышался первый раскат смеха, а уже многоголосый хор гремел вокруг лагеря со всех сторон — и так близко, что становился положительно неприятен, даже если и не думать о том, какого рода зверье дает концерт.

Звери наконец подступили так близко, что, куда ни взгляни, увидишь непременно пару зеленых или красных глаз с мерцающим в них отблеском костров. Можно было разглядеть и белые зубы, потому что гиена, когда смеется своим хриплым смехом, широко разевает пасть.

Видя перед глазами такое зрелище и слыша такие звуки, ни ван Блоом, ни его домашние, как ни устали они, никак не могли уснуть. Да уж какой там сон! О нем не могло быть и речи. Хуже того: всех, не исключая и самого ван Блоома, охватил если не страх, то какое-то смутное опасение. Никогда еще не доводилось им видеть такой большой и такой свирепой стаи гиен. Их собралось вокруг лагеря не менее двух дюжин, а шакалов еще вдвое больше.

Ван Блоом слышал, что хотя гиена в обычных обстоятельствах нисколько не опасный зверь, однако при случае может наброситься на человека. Черныш хорошо это знал, Ганс об этом читал. Неудивительно, что всем им было не по себе.

Гиены держались теперь с такой наглостью, выказывали такую хищную жадность, что нечего было и думать о сне. Нужно было сделать вылазку и отогнать зверье от лагеря.

Ван Блоом, Ганс и Гендрик выскочили из фургона с ружьями в руках, а Черныш вооружился луком и стрелами. Все четверо стали за стволом своей нваны, но не там, где горели костры, а с другой стороны. Здесь их укрывала тень и они могли наилучшим образом, невидимые сами, наблюдать при свете огней за всем, что произойдет дальше. Едва успели они занять свою позицию, как поняли, что допустили непростительную оплошность. Только теперь им впервые пришло на ум, что именно привлекло в лагерь такое множество гиен: несомненно, вяленая слонина (бильтонг), развешанная на шестах.

Вот зачем явилось сюда зверье! И все сообразили, что напрасно так низко повесили мясо. Гиены могли без труда добраться до него.

Скоро это подтвердилось на деле; даже сейчас, в ту самую секунду, когда ван Блоом выглянул из-за ствола, он отчетливо увидел в свете разведенных Чернышем костров, как пятнистый зверь заскочил вперед, привстал на задних лапах, ухватил зубами ломоть мяса, сорвал с шеста и убежал с ним в темноту.

Послышалась возня: другие гиены подбежали к первой, чтобы урвать свою долю добычи; и, конечно, быстрей чем в полминуты ломоть был сожран, ибо тотчас мерцание и поблескивание зубов показало, что вся стая возвращается назад и готовится схватить еще кусок. Никто из охотников не стал стрелять: гиены сновали так быстро, что невозможно было прицелиться ни в одну; а люди слишком ценили свой порох и свинец и не желали расходовать их на стрельбу в «белый свет». Осмелев после первого успеха, гиены подступили ближе. Казалось, еще минута — и они всей стаей набросятся на бильтонг и, конечно, расхватают значительную часть запасов. Но тут ван Блоому пришла мысль, что исправить ошибку можно и не прибегая к ружьям: надо просто убрать мясо подальше от зверья. А иначе либо не спи всю ночь и сторожи мясо, либо примирись с потерей всего запаса, до последнего куска.

Но куда его убрать?

Первой мыслью охотников было собрать все мясо и сложить его в фургон. Но это не только потребовало бы долгой и неприятной работы, но и выгнало бы на ночь из фургона всю семью. Само собой напрашивалось другое решение — подвесить мясо повыше, чтобы гиены до него не дотянулись.

Покончив с этим делом, охотники стали опять в тени за стволом нваны: им хотелось понаблюдать, как поведут себя дальше «африканские волки».

Ждать пришлось недолго. Не прошло и пяти минут, как стая снова с тем же воем, тявканьем и хохотом подступила к шестам; но на этот раз в диком хоре можно было различить нового рода хрип, выражавший как будто разочарование. Звери с одного взгляда поняли, что до соблазнительных красных лент уже не дотянуться. Все же звери не захотели уходить, не убедившись в этом на деле. Несколько самых крупных гиен смело стали под шестами и принялись прыгать вверх. Подскакивая каждый раз так высоко, как только могли, они после ряда попыток начали, как видно, терять надежду и, подобно лисе под виноградом, преспокойно удалились бы через некоторое время. Но ван Блоом, досадуя, что его обеспокоили среди ночи и лишили заслуженного отдыха, решил отомстить своим мучителям; он шепнул словечко остальным, и из-за дерева грянули разом три выстрела.

Нежданный залп быстро разогнал и гиен и шакалов. Послышался стук многочисленных ног — стая убегала. Подойдя к перекладине, охотники увидели распростертые на земле тела двух гиен и одного шакала. Едва другие нажали на курки, Черныш отпустил тетиву и, как показывала вонзившаяся меж ребер шакала отравленная стрела, попал в цель. Перезарядив ружья, охотники вернулись на прежнюю позицию. Здесь они прождали еще полчаса, но ни одна гиена, ни один шакал больше не появились.

Звери, впрочем, отбежали недалеко, как свидетельствовал снова поднявшийся дикий концерт; не возвращались же они по той причине, что обнаружили наконец лежавшую в озере половину слоновой туши, которая и пошла им на ужин. Из лагеря было отчетливо слышно, как гиены ныряют в воду, и всю ночь они выли, и хохотали, и визжали, насыщаясь обильной пищей.

Конечно, ван Блоом и его домашние не сидели всю ночь, слушая эту шумную музыку. Уверившись, что стая едва ли снова подступит к лагерю, они положили оружие, вернулись каждый на свою постель и вскоре погрузились в тот сладкий сон, который награждает человека после дня, отданного здоровому труду.

Глава 22. ОХОТА НА ОРИБИ

Наутро гиены и шакалы исчезли. К общему удивлению, исчезло также и все мясо на костях слона. В воде лежал лишь огромный, догола очищенный скелет; кости белели, отполированные шершавыми языками гиен. Мало того, две изнуренные лошади (несчастных животных давно предоставили самим себе) погибли в ту ночь: гиены их загрызли, и два конских скелета лежали неподалеку от лагеря, так же чисто обглоданные, как и костяк слона.

Все это указывало на то, что в окрестностях лагеря бродит множество подобных прожорливых тварей, а значит, здесь водится в изобилии и дичь, потому что там, где мало дичи, не прокормится и хищник. И в самом деле, множество следов, испещривших весь берег озера, указывало на то, что за ночь сюда приходили нa водопой животные самых разных пород. Тут были отпечатки круглых и крепких копыт квагги и ее близкого сородича дау

, и был изящный след копытца капского сернобыка, и след побольше, оставленный антилопой канной; а среди них ван Блоом явственно различил след грозного льва. Хотя в ту ночь охотники не слышали львиного рычания, никто не сомневался, что в этом краю немало львов. Присутствие его излюбленной дичи — квагги, сернобыка и канны — служило верным признаком, что неподалеку прячется и сам царь зверей.

В тот день сделано было немного. Накануне пришлось усердно поработать по заготовке мяса слона, а ночью не удалось отоспаться; все чувствовали себя вялыми; ван Блоому и остальным не работалось. Они слонялись вокруг лагеря, ничего почти не делая.

Черныш вынул из «печи» ноги слона и ободрал с них шкуру; потом снял шесты с мясом и приладил их так, чтобы на него падало больше солнца. Ван Блоом сам пристрелил трех остальных лошадей, отогнав их сперва подальше от лагеря. Он сделал это, желая положить конец мучениям несчастных животных, — было ясно, что им не прожить и двух дней. Пустить пулю в сердце каждой из них было делом милосердия.

Итак, из всей живности у бывшего фельдкорнета осталась только одна-единственная корова, и ее окружили теперь величайшей заботой. Без превосходного молока, доставляемого ею в таком изобилии, их стол был бы слишком однообразен, и они высоко ценили ее за это. Каждый день ее выгоняли на самое лучшее пастбище, а на ночь запирали в надежном краале из ветвей терновника, называемого у колонистов «стой-погоди». Крааль этот построен был чуть поодаль от исполинской нваны. Деревца уложили таким образом, что нижние концы стволов обращены были все внутрь, а ветвистые верхушки смотрели наружу, образуя укрепление, сквозь которое ни одно животное даже и не пыталось бы прорваться. Перед такой преградой отступит и лев, если только не раздразнить его до безудержной ярости.

В ограде, разумеется, был оставлен проход для коровы, а закрывался он одним огромным кустом, вполне заменявшим створки ворот. Таков был крааль «старушки Грааф». Кроме коровы, в лагере было еще только одно домашнее животное — маленький баловень Трейи, годовалый горный скакун.

Но в тот же день к этим двум домашним животным прибавилось третье — прелестное маленькое создание, не менее красивое, чем горный скакун, но поменьше. Это был детеныш ориби — одной из самых изящных мелких антилоп, которые в таком разнообразии населяли равнины и лесостепи Южной Африки. Появлением малыша они обязаны были Гендрику, как и превосходной дичью, которую он в тот день доставил на обед и которую все, кроме Черныша, признали куда вкусней жаркого из слонины. Около полудня мальчик вышел в степь — ему почудилось, что на широком лугу неподалеку от лагеря виднеется какое-то животное. Он прошел с полмили и, хоронясь в кустах, что росли по краю луга, подкрался совсем близко к этому месту и увидел, что там и вправду пасется животное — и не одно, а два.

Животные эти принадлежали к породе, какой он до той поры еще никогда не встречал. Это были совсем маленькие создания, меньше даже, чем горный скакун, но по складу тела Гендрик отнес бы их к антилопам или же к оленям; а так как он слышал от Ганса, что олень в Южной Африке не водится, он решил, что перед ним, должно быть, один из видов антилопы. Чету составляли самец и самка — это Гендрик понял из того, что только у одного животного имелись на лбу рога. Самец не достигал и двух футов роста, отличался удивительно стройным сложением, а масти был красновато-буланой. У него было белое брюшко, белые полукружия над глазами, и под горлом красовались длинные белые волосы. Пониже колен у него висели желтоватые кисти шерсти; рога же были у него не лировидные, как у горного скакуна, а торчали почти вертикально дюйма на четыре в высоту, черные, округлые и чуть кольчатые. У самки рога отсутствовали, и была она значительно меньше самца.

По всем этим признакам Гендрик решил, что перед ним пара маленьких антилоп из породы ориби. Так оно и было.

Он продолжал продвигаться, пока не подошел к антилопам так близко, как только было можно. Но его все еще отделяло от них двести ярдов с лишним, а такое расстояние, конечно, не позволяло выстрелить по ним из его небольшого ружья. Сейчас его укрывал густой куст, а ближе подойти Гендрик не смел, чтобы не спугнуть дичь. Он видел, что это очень боязливые создания. Самец то и дело вытягивал во всю длину свою изящную шею, издавая слегка блеющий зов и недоверчиво поглядывая вокруг. Это и напомнило Гендрику, что антилопа — пугливая дичь и приблизиться к ней нелегко.

С полминуты Гендрик лежал, раздумывая, как поступить. От дичи он находился с подветренной стороны — он нарочно так зашел; но теперь убедился, к своему огорчению, что антилопы движутся по пастбищу против ветра и, значит, все больше удаляются от него. Тут Гендрику пришло на ум, что у них, наверно, такое обыкновение — пастись против ветра, как пасутся горные скакуны и некоторые другие животные. Если так, то лучше ему сразу оставить свою затею. Или, может быть, сделать большой крюк и зайти спереди? На это придется затратить немало времени, да и труда, а с толком или нет, неизвестно.

Юный охотник будет долго красться и ползти, а дичь-то, чего доброго, вдруг учует его раньше, чем он приблизится на расстояние выстрела, — ведь для того как раз и учит ее инстинкт пастись не по ветру, а против ветра.

Но луговина была велика, зеленый ковер тянулся далеко, и Гендрик, видя, как безнадежен этот его замысел, отказался от попытки подойти к антилопам спереди. Он уже хотел встать в рост и повернуть домой, когда у него явилась мысль прибегнуть к одной уловке. Он знал, что есть немало видов антилоп, у которых любопытство сильнее страха. Нередко он приманивал на расстояние выстрела горного скакуна.

Может, и ориби подбегут поближе, поддавшись любопытству?

Мальчик решил попробовать. На худой конец уйдет ни с чем. Но ведь другой возможности уложить пулей антилопу у него не оставалось. Не теряя ни мгновения, он сунул руку в карман. Там должен был у него лежать большой красный платок, которым он пользовался не раз в подобных случаях. Но, как на грех, платка в кармане не оказалось. Гендрик пошарил в обоих карманах куртки, потом в необъятном кармане штанов, наконец в нагрудном кармане жилета. Нет, платка не было и там.

Увы! Молодой охотник оставил его в фургоне. Экая досада!

Чем же еще можно бы воспользоваться? Снять куртку и помахать ею? Она неяркого цвета. Ничего не получится. Посадить шляпу на ружье? Это бы лучше; но нет, слишком будет похоже на фигуру человека, которого все животные страшатся. Наконец ему пришла в голову счастливая мысль. Он слышал, что любопытную антилопу странная форма или странные движения почти так же завлекают, как яркие цвета. Ему вспомнилась одна уловка, якобы с успехом применяемая иногда охотниками. Она нехитра и состоит только в том, что охотник становится вниз головой и болтает в воздухе ногами.

А Гендрик, как очень многие мальчики, забавы ради отлично освоил этого рода гимнастическое упражнение; он не хуже иного акробата умел стоять на голове и ходить на руках.

Не раздумывая попусту, он положил ружье на землю и, вскинув ноги вверх, принялся дрыгать ими, стукать башмак о башмак, перекрещивать и выкручивать их самым замысловатым образом. Он стал так, что лицо его, когда он уперся теменем в землю, оказалось обращенным к антилопам.

Понятно, сквозь высокую — в целый фут высоты — траву он не мог их видеть, покуда стоял на голове; но время от времени он давал своим подошвам коснуться земли и в такие мгновения, заглядывая меж собственных колен, мог проверять, удалась ли хитрость.

Она удалась.

Самец, когда впервые заметил странный предмет, издал резкий свист и понесся прочь с быстротою птицы — ориби одна из самых быстроногих африканских антилоп. Самочка побежала вслед за ним, но не так быстро и вскоре изрядно отстала.

Когда самец заметил это, он сразу остановился, точно устыдившись своего нерыцарского поведения, круто повернул назад, поскакал и остановился снова только тогда, когда опять оказался между самочкой и странным предметом, так его смутившим. «Что это такое?» — казалось, спрашивал он у самого себя. Это не лев, не леопард, не гиена и не шакал. И это никак не лисица, не земляной волк, не гиеновая собака — ни один из хорошо ему известных врагов антилопы. И не бушмен — бушмены не бывают двухголовыми, каким казалось это существо. Что же это может быть? Странный зверь не двинулся с места, не пустился его преследовать. Может быть, он совсем и не опасен? Да, это несомненно вполне безобидное существо. Так, наверно, рассуждал ориби. Любопытство взяло верх над страхом. Захотелось подойти поближе и разглядеть получше это неведомое существо, перед тем как обратиться в бегство. Чем бы оно ни оказалось, оно, во всяком случае, не причинит им вреда на таком отдалении; а догнать… фью! Во всей Африке нет создания двуногого или четвероногого, которое могло бы потягаться в беге с ним, с легконогим ориби!

Итак, самец подбежал поближе, потом еще ближе и все продолжал придвигаться: побежит по лугу, остановится, опять побежит, забирая то левее, то правее — зигзагами, пока не оказался ближе, чем в ста шагах от странного предмета, вид которого сперва так сильно его испугал.

Его подруга тоже побежала обратно; ее, как видно, разбирало такое же любопытство — при каждой остановке она глядела на странное существо своими широко раскрытыми большими блестящими глазами.

Самец и самка временами встречались на бегу; тогда они останавливались, словно для того, чтобы пошептаться и спросить друг у друга, не разгадал ли один из них, что это за существо.

Было, однако, очевидно, что ни один не разгадал, потому что они продолжали придвигаться, взглядом и всей повадкой выдавая недоумение и любопытство.

Но вот странный предмет исчез на мгновение в траве, потом снова возник, но на этот раз в измененном образе. Что-то у него ярко блестело на солнце, и этот блеск совсем заворожил самца — настолько, что он не мог двинуться с места, стоял и глядел, не отрывая глаз.

Коварное обольщение!

То был последний взгляд маленького ориби. Зажглась яркая вспышка. Что-то пронзило ему сердце — и больше он не видел сверкающего предмета.

Самочка прискакала туда, где упал ее товарищ, и встала над ним, жалобно блея. Она не знала, чем вызвана эта внезапная смерть, но видела, что он мертв. Перед ее глазами темнела ранка на его боку, из ранки струилась кровь.

Никогда она раньше не видела смерти такого рода, но знала, что возлюбленный мертв. Его молчание, его недвижимо распростертые на траве ноги и шея, его остекленевшие глаза — все говорило ей, что жизнь его кончена.

Она убежала бы, но не могла покинуть его — не в силах была расстаться даже с его безжизненным телом. Ей необходимо было остаться около него хоть немного — погоревать о Нем. Но недолго она оставалась одинокой. Опять над землей что-то вспыхнуло, опять затрещала сверкающая трубка, и бедняжка упала на тело своего товарища.

Юный охотник встал на ноги и побежал вперед. Он не остановился, чтобы тут же снова зарядить ружье, как делают обычно перед тем, как броситься к добыче: луговина была совершенно ровная, и поблизости не было больше ни одного животного.

Как же удивился Гендрик, когда, подойдя к антилопам, он увидел, кроме мертвых двух, еще и третью — живого ориби!

Да, крошечный детеныш, с кролика величиной, не больше, прыгал в траве, кружил у распростертого тела матери и блеял тоненьким голоском.

Гендрика удивило, что он не приметил раньше этого третьего ориби. Но ведь он и взрослых двух почти не видел до той минуты, когда смог прицелиться, а крошечного их детеныша трава укрывала с головой.

Хоть и завзятый охотник, Гендрик был сильно смущен открывшейся перед ним картиной. И только сознание, что он не умышленно и не ради пустой забавы лишил крошку матери, успокоило его совесть.

Гендрик тут же решил подарить малыша брату: Ян давно мечтал о своем собственном — как у сестры — ручном зверьке. Вскормить зверька можно будет на коровьем молоке.

Гендрик сразу решил, что, хотя у крошки нет ни отца, ни матери, его нужно выходить и вырастить. Поймал он его без труда — зверек не хотел удаляться от места, где лежала его мать, и вскоре Гендрик уже держал маленького ориби на руках.

Потом юноша привязал мертвую самку к самцу и, укрепив один конец толстой веревки на рогах самца, пошел домой, волоча за собой обеих убитых им антилоп.

Они лежали на земле головами вперед, так что волок он их не против шерсти, и тела легко скользили по траве. Только покрытая густой травой луговина и отделяла Гендрика от нваны, поэтому юный охотник без большого труда доставил в лагерь свою добычу.

Увидав, какую добрую дичь раздобыл он на обед, все в семье очень обрадовались. Но больше всех ликовал Ян; и теперь он уже не завидовал Трейи, обладательнице маленькой газели.

Глава 23. ПРИКЛЮЧЕНИЕ МАЛЕНЬКОГО ЯНА

Лучше было бы Яну никогда и не видеть ориби — лучше и для него самого и для маленькой антилопы, потому что в ту ночь безобидное создание вызвало в лагере страшный переполох.

Все улеглись, как и в прошлую ночь: ван Блоом с тремя сыновьями и дочкой в фургоне, бушмен и Тотти на воле. Тотти забралась под фургон, а Черныш развел поодаль большой костер и растянулся у огня, закутавшись в свой каросс из овчины.

Все быстро заснули, не потревоженные гиенами. Объясняется это просто: три лошади, пристреленные днем, отвлекли на себя все внимание этих милых особ, как показывал их отвратительный смех, доносившийся издалека — с той стороны, где лежали конские трупы. Гиены получили обильный ужин; зачем им еще с опасностью для жизни подходить слишком близко к лагерю, где прошлой ночью им оказали столь нерадушный прием! Так рассудил ван Блоом — и, повернувшись на бок, мирно заснул. Впрочем, рассудил он неверно. Правда, в тот час гиены действительно занялись уничтожением конских туш, но ошибочно было предполагать, что такой ужин удовлетворит этих прожорливых тварей, которым, кажется, сколько ни дай, все будет мало. Задолго до рассвета ван Блоом, если бы проснулся, услышал бы их сумасшедший хохот совсем близко от лагеря и мог бы увидеть не одну пару зеленых глаз, устремленных на догоравший костер Черныша.

Впрочем, проснувшись раз среди ночи, он и в самом деле услышал хохот гиен, но, зная, что теперь бильтонг висит высоко, и полагая, что в лагере гиены никому не могут нанести вред, он не придал этому значения и спокойно опять заснул под их шумный концерт.

Вскоре, однако, его разбудил резкий, отчаянный писк — как будто предсмертный — какого-то животного, потом снова послышался писк, вдруг оборвавшийся, и показалось — оборвался он потому, что того, кто его издавал, удушили. В этих писках ван Блоом, да и другие, которые теперь тоже проснулись, узнали блеяние ориби, слышанное ими несколько раз в течение дня. «Гиены раздирают ориби!» — подумалось каждому. Но они не успели высказать это вслух, как новый, совсем иной крик достиг их ушей и заставил всех вскочить так быстро, как если бы под фургоном разорвалась бомба. Кричал Ян, и крик его прозвучал в той же стороне, откуда донесся писк задушенного ориби. «Боже! Что это значит?» Сперва их слуха достиг внезапный крик ребенка… потом послышалась глухая возня, словно была драка, и опять раздался громкий крик Яна, призывавшего на помощь; но голос мальчика теперь прерывался, и, казалось, зов доносился каждый раз все с большего расстояния.

Кто-то уволакивает ребенка!

Догадка возникла у ван Блоома, у Ганса, у Гендрика — у всех одновременно. Она их наполнила ужасом, но спросонок никто сразу не сообразил, что нужно делать.

Однако крики Яна быстро привели их в себя; и первое, что каждому пришло на ум, это кинуться в ту сторону, откуда доносился зов. Нащупать в темноте ружье означало бы потерю времени, и все трое выскочили из фургона безоружными. Тотти была уже на ногах и без умолку говорила, но о том, что произошло, она знала ровно столько, сколько и они. Расспрашивать ее не стоило. Издалека доносился голос Черныша. Бушмен не то громко причмокивал, не то изображал собачий лай; и тут они увидели пылающий факел, который уносила во мрак чья-то рука — несомненно, рука их верного Черныша.

Ван Блоом с сыновьями кинулись за путеводным огнем и бежали так быстро, как только могли. Вопли бушмена доносились до них непрестанно, но, к их безмерному ужасу, вперемежку с визгом маленького Яна. Конечно, никто не мог уяснить себе, чем все это вызвано. Они только спешили как могли, подгоняемые самыми страшными опасениями.

Когда их отделяло от огня шагов пятьдесят, они увидали, что факел вдруг опустился и опять поднялся, и снова опустился быстрыми, резкими взмахами. Голос Черныша затявкал и защелкал громче, чем до сих пор, — казалось, бушмен кого-то сечет и отчитывает. Но голос Яна смолк — неужели мальчика больше нет в живых? При этой страшной мысли они кинулись бежать быстрей.

Когда они добежали до места, глазам их представилась странная картина. Ян лежал на земле совсем рядом, меж корней какого-то куста, за ветви которого он крепко ухватился ручонками. Вокруг левого его запястья был укреплен красный ремень или постромок, протянутый сквозь кусты на несколько футов вперед, а к другому концу постромка был крепко привязан детеныш ориби, мертвый и весь изувеченный. Над ним стоял Черныш с горящим деревцем в руке, ярче разгоревшимся оттого, что бушмен только что отхлестал им по спине жадную гиену. Самой гиены не было видно. Она давно улизнула, но никому и в голову не пришло погнаться за нею, так как все были слишком озабочены состоянием Яна.

Не упуская ни минуты, ребенка подняли, поставили на ноги. Отец и братья беспокойно оглядели его всего, ища глазами рану; и, когда они убедились, что, кроме царапин от шипов и глубокого следа от затянутого на руке ремня, на его маленьком тельце нет никаких повреждений, крик радости вырвался у них. Мальчуган уже пришел в себя и уверял их всех, что ничуть не поранился. Слава Богу, Ян цел и невредим!

На долю малыша выпало теперь разъяснить, как произошла эта загадочная история. Он лежал вместе со всеми в фургоне, но они-то спали, а он нет. Он не мог уснуть ни на минуту, потому что думал о своем ориби, которого из-за тесноты не взяли на ночь в фургон, а привязали снаружи, к колесу. Яну взбрело на ум еще разок взглянуть на него перед сном. И вот, не сказав никому ни слова, он выполз из-под парусинового навеса и спустился к антилопе. Он ее тихонько отвязал, подвел к костру и сел у огня, любуясь своей живой игрушкой. Наглядевшись на нее вдосталь, Ян подумал, что и Черныш, конечно, тоже будет рад полюбоваться ею, и без долгих церемоний растолкал спавшего слугу. Тому отнюдь не понравилось, что его будят среди ночи ради удовольствия взглянуть на зверька: бушмен за свою жизнь съел не одну сотню ориби и других антилоп. Но Ян и Черныш были истинными друзьями, и бушмен не рассердился. Он сделал вид, что разделяет чувства своего маленького хозяина, и они довольно долго сидели вдвоем и разговаривали об ориби.

Наконец Черныш посоветовал мальчику идти все-таки спать. Ян согласился, но с условием, что Черныш позволит ему переночевать рядом с ним у костра. Он принесет свое одеяло из фургона и ничуть не потревожит Черныша, не попросит даже уделить ему часть овчинного каросса. Черныш стал было возражать, но Ян заявил, что в фургоне он замерз и отчасти из-за этого спустился к костру. Заявление это было со стороны малыша довольно прозрачной уловкой. Но Черныш не умел ему ни в чем отказывать и дал наконец согласие. Ничего худого не произойдет, подумал он, — небо ясное, дождя не будет.

Итак, Ян повернул обратно, бесшумно залез в фургон, вытащил оттуда свое одеяло и приволок его к огню. Потом завернулся в него и лег бок о бок с Чернышем, а маленького ориби поставил неподалеку с таким расчетом, чтобы видеть его и лежа. На всякий случай, чтобы зверек не убежал, он повязал ему вокруг шеи крепкий ремень, а другой конец ремня туго намотал себе на запястье. Несколько минут мальчик лежал и глядел на своего красавчика. Но сон в конце концов стал его одолевать, и фигурка ориби расплылась перед его глазами. О том, что произошло дальше, Ян и сам лишь немногое мог рассказать. Проснулся он от писка ориби и оттого, что его что-то дернуло за руку. Но не успел он хорошенько раскрыть глаза, как почувствовал, что его быстро волокут по земле.

Сперва он подумал, что это Черныш выкинул над ним такую шутку, но, когда его проволокли мимо костра, мальчик увидел при свете пламени, что его маленькую антилопу схватил какой-то большой черный зверь и теперь уволакивает их обоих — ориби и его самого. Тут он, конечно, стал звать на помощь и цепляться за все, что только попадалось, чтоб зверь не утащил его. Но ему не удавалось крепко за что-нибудь ухватиться, пока он не очутился в густом кустарнике. Тут он уцепился за ветку и держался изо всех своих силенок. Он не мог долго сопротивляться сильной гиене, но в эту минуту подоспел Черныш с факелом, осыпал похитительницу ударами и, отбив у нее добычу, прогнал прочь.

Вернувшись снова к костру, все еще раз убедились, что Ян невредим. Но бедный ориби, нещадно истерзанный, был мертв.

Глава 24. О ГИЕНАХ

У гиены повадки примерно те же, что у волка, да и внешне она несколько похожа на него: та же голова, только несколько больше волчьей; морда шире и тупее, шея крепче и короче. Главное — шерсть у нее более жесткая и лохматая. Один из самых характерных признаков гиены — неравномерное развитие конечностей. Ее задние лапы как будто короче и слабее передних, так что круп расположен значительно ниже плеч, и хребет идет не по горизонтальной линии, а по наклонной, опускаясь к хвосту.

Примечательны также в гиене короткая, толстая шея и сильные челюсти. Шея настолько коротка, что в давние времена, когда естественная история носила скорее сказочный, чем научный характер, считалось, что у гиены нет шейных позвонков. Благодаря своей крепкой шее и сильно развитым челюстям гиена превосходно справляется с костями, перед которыми в бессилии отступают волки и другие хищники. Ей ничего не стоит разгрызть самые крупные кости, и она не только высасывает из них мозг, но, размельчив в порошок и самые кости, пожирает их без остатка. Здесь перед нами открывается опять одно из доказательств мудрости природы: гиена водится только в тех странах, которые изобилуют крупными животными. Природа экономна и не терпит, чтобы что-нибудь пропадало даром.

Гиену называют африканским волком; иными словами, в Африке она заместительница крупного волка, который здесь не водится. Правда, шакал во всех отношениях тот же волк, но маленький, а настоящего, большого волка, сколько-нибудь похожего на поджарого пиренейского разбойника или на его близнеца — американского волка, в Африке не было и нет. Вот почему гиена зовется африканским волком.

Это бесспорно самый безобразный из хищников, и звериного в нем больше, чем во всех других. В его облике не найдешь ни одной привлекательной и благородной черты.

Я чуть не назвал гиену даже самой безобразной тварью в мире, но мне вовремя пришел на память павиан. Он, конечно, безобразием превосходит все — nec plus ultra; но гиена отчасти напоминает павиана и общим обликом и некоторыми своими повадками.

До сих пор мы говорили о гиенах так, как будто существует только один их вид. Долгое время действительно была известна только одна разновидность — обыкновенная, или полосатая гиена: о ней-то и насочиняли множество небылиц. Быть может, ни одно животное не казалось людям более таинственным и не вызывало столь глубокого отвращения. Ее ставили в один ряд со сказочным вампиром и драконом. Наши предки верили, что взгляд гиены обладает притягательной силой, что она завораживает намеченную ею жертву и та не оказывает сопротивления; что гиена ежегодно меняет пол, что иногда, приняв образ красивого юноши, она заманивает в лес молодых девушек и там пожирает их; что гиена умеет в совершенстве имитировать человеческий голос; что гиена имеет обыкновение, притаившись около дома, подслушивать под окнами разговор людей, ожидая, чтобы один из собеседников произнес имя другого, а потом отчаянным воплем, словно человек, попавший в беду, выкликать того, как будто бы на помощь, называя подслушанным именем. И многие будто бы поддавались обману. Добежав до того места, откуда раздавались жалобные вопли, бедняги попадали прямо в лапы свирепой и прожорливой гиены.

Как ни странно, басни такого рода принимались повсюду, на веру. Но еще более странно то (как ни дико звучит в моих устах подобное заявление), что в каждой из них таится зерно истины. Канвой, на которой вытканы фантастические узоры, послужили в ряде случаев реальные факты. Здесь я ограничусь только двумя примерами. Что-то необычное во взгляде глаз гиены породило толки о колдовской, завораживающей силе, ей присущей, — хотя я ни разу не слышал, чтобы гиене удалось кого-либо увлечь за собою и сожрать. У гиены очень странный крик, и по той простой причине, что голос ее действительно очень схож с человеческим, родилось поверье, будто она умеет подражать человеческим голосам. Не стану утверждать, что крик гиены напоминает обыкновенный человеческий голос, но на голоса некоторых людей он и впрямь похож. Я знаю немало людей с гиеньими голосами. И надо сказать, ничто так не похоже на смех человека, как крик пятнистой гиены. Как он ни отвратителен, каждого, кто его слышит, не может не позабавить эта его необычайная особенность: так и кажется, что он выражает человеческие чувства! Нам слышится в нем хохот сумасшедшего, а его резкий металлический тембр напоминает некоторых мне известных представителей черной расы.

Полосатая гиена, хоть она и больше других известна в Европе, с моей точки зрения, наименее интересна. Распространена она шире, чем все ее сородичи. Она водится не только по всей почти Африке, но также и в Азии; мы встречали ее во всех южно-азиатских странах. Других видов гиен в Азии нет. Все остальные виды живут исключительно в Африке, которую справедливо называют родиной этого животного.

Ученые насчитывают только три вида гиен. Однако я нисколько не сомневаюсь, что их по крайней мере вдвое больше и что все они различаются между собой так же отчетливо, как и те три вида. Лично мне известны пять видов, если не причислять к гиенам ни капскую гиеновую собаку, ни маленькую гиену-землеройку, или земляного волка, с которыми несомненно придется столкнуться в ходе наших охотничьих приключений.

Расскажем прежде всего о только что упомянутой полосатой гиене. Пепельно-серая шкура ее, слегка отливающая желтизной, исчерчена множеством неправильных черных или темно-коричневых полос. Эти поперечные или, точнее говоря, косые полосы идут по направлению ребер. Не у всех особей они одинаково явственно выражены. Шерсть полосатой гиены (как, впрочем, и пятнистой) длинна, жестка и космата; на шее, спине и лопатках она длиннее и образует гриву, которая встает дыбом, когда животное раздражено. То же можно наблюдать и у собак.

Полосатая, или обыкновенная, гиена гораздо слабее и трусливее всех остальных своих сородичей. Это наименее сильная и наименее свирепая из гиен. Она в достаточной мере прожорлива, но питается по большей части падалью, не осмеливаясь вступать в борьбу с другим живым существом, даже когда оно вдвое слабее ее. Только самые маленькие зверушки становятся ее жертвами, и при всей своей прожорливости она — сущий трус. Десятилетний ребенок легко обратит ее в бегство.

Второй вид гиены, причинивший так много неприятностей знаменитому Брюсу во время его путешествий по Абиссинии, следовало бы назвать «гиеной Брюса». У этой гиены тоже полосатая шкура, и потому почти все зоологи смешивают ее с обыкновенной полосатой гиеной. Однако все сходство между ними исчерпывается наличием полос. И окраска шерсти, и даже рисунок самих полос у них различны.

Гиена Брюса почти вдвое больше обыкновенной — и вдвое сильнее, отважней и свирепей. Она нападает не только на крупных млекопитающих, но и на человека, врывается ночью в уединенные дома и деревни, похищает домашних животных, а иногда и детей. Как ни малоправдоподобными покажутся мои слова, они безусловно отвечают истине; подобные факты случались, и отнюдь не редко. О гиенах Брюса говорят, что они часто забираются на кладбище, разрывают могилы и поедают покойников. Некоторые зоологи это отрицают. Но почему? Хорошо известно, что во многих африканских странах жители не закапывают мертвецов, а просто бросают их где-нибудь в степи. Известно также, что выброшенные таким образом трупы неизменно становятся добычей гиен. Далее известно, что гиены умеют и любят копаться в земле. Что же странного и неправдоподобного в том, что они вырывают из земли трупы, составляющие их обычную пищу? Так поступают и волк, и шакал, и койот, и даже собака. Я видел своими глазами, как все они делали это на полях сражений. Почему бы и гиене не вести себя сходным образом?

К третьему виду, резко отличающемуся от обоих описанных выше, относится пятнистая гиена. Благодаря особенностям голоса, о которых мы уже имели случай говорить, ее иногда называют также «хохочущей». Общей окраской шерсти она походит на гиену обыкновенную, но ее бока покрыты не полосами, а пятнами. Пятнистая гиена крупнее, чем полосатая, а нравом и повадкой напоминает гиену Брюса, или абиссинскую гиену. Ее родина — Южная Африка, где среди голландских колонистов она известна под названием «тигровый волк». Гиену обыкновенную они называют просто волком.

К четвертому виду относится бурая гиена. Название это нельзя считать удачным, так как бурый цвет не представляет собой ее отличительного признака. Применяемое к ней иногда название «косматая» гораздо лучше характеризует ее: по длинной прямой шерсти, свисающей на бока, вы сразу отличите эту гиену от всякой другой. Она столь же свирепа, как и гиены других видов, и размеры ее те же — то есть величиной она с большого сенбернара. Но я не представляю себе, как можно было спутать ее с полосатой или пятнистой гиеной. Туловище у нее сверху темно-бурое или почти черное, а снизу грязно-серое. Общей окраской и характером шерсти она, пожалуй, походит на барсука или росомаху.

И все же многие видные ученые, с де Бленвилем во главе, относят ее к виду гиены обыкновенной. Это глубокое заблуждение. Самый невежественный фермер Капской колонии (бурая гиена — африканское животное) судит об этом вернее. Уже одно название, данное косматой гиене бурами — «береговой волк», — указывает на отличительную особенность ее повадки. Действительно, гиена этого вида водится только в прибрежных областях; в местах же, излюбленных обыкновенной гиеной, ее никогда не встретишь.

Есть еще одна «бурая гиена», отличающаяся от «берегового волка» и встречающаяся только в Великой пустыне. Ее можно узнать по сравнительно короткой и однотонно бурой шерсти, а во всем остальном она похожа на других представительниц своего рода. Не подлежит сомнению, что со временем, когда Центральная Африка будет наконец основательно исследована, перечень ныне известных гиен пополнится новыми видами.

Гиены в образе жизни и привычках имеют много общего с крупными волками. Они живут в пещерах или в расселинах скал. Иногда гиена селится в норе другого животного, которую она для себя расширяет, пустив в ход свои когти — отличное орудие для рытья.

Лазить по деревьям гиена не умеет, так как ее когти для этого недостаточно длинны и цепки. Главное ее оружие — зубы и мощные челюсти.

По своей природе гиены принадлежат к животным-одиночкам, хотя нередко, набрасываясь на добычу, соединяются в стаи. Сойдутся над какой-нибудь тушей десять — двенадцать гиен и, обглодав ее, разбредутся. Прожорливость их вошла в поговорку. Они едят чуть ли не все, вплоть до ремней и старых подметок. Слишком твердой пищи для них не существует. Кости они смалывают и проглатывают так легко, как другие хищники самое нежное мясо. Гиены очень наглы, особенно по отношению к несчастным дикарям, которые не охотятся на них с целью истребления. Отвратительные хищники пробираются в их жалкие краали и часто уносят маленьких детей. Можно с уверенностью сказать, что не одну сотню детей погубили в Южной Африке гиены.

По всей вероятности, вам невдомек, как допускаются такие вещи, почему местные жители до сих пор еще не объявили беспощадной войны гиенам, не прогнали их за пределы обитаемых местностей. Все это удивляет, потому что вы не принимаете в расчет той разницы, которая существует между цивилизованными и дикими странами. Вы подумаете, верно, что человеческая жизнь ценится в Африке куда меньше, чем в Англии. Да, до известной степени это так. Но если бы вы хорошенько познакомились с наукой о строении общества, вам бы открылось, что иные законы цивилизованного мира требуют такого несметного количества жертв, какого никогда не унести гиенам. Бессмысленные парады, пустые придворные празднества, приемы коронованных особ — все это требует огромных средств и в конечном счете пожирает множество человеческих жизней.

Глава 25. ДОМ СРЕДИ ВЕТВЕЙ

Ван Блоом понял теперь, что гиены могут оказаться для него настоящим бедствием. Им ничего не стоит подобраться к слоновьему мясу и другим припасам; даже детей небезопасно оставлять на становище одних, а ему, конечно, часто придется оставлять малышей, так как старших надо брать с собой на охоту.

Водились тут и другие звери, пострашней гиен. В ту же ночь он слышал рычание львов где-то у озера, а, когда рассвело, следы ясно показывали, что львы приходили на водопой.

Как мог он оставить маленькую Трейи, свою дорогую дочурку, или Яна, который ростом был не больше сестренки, — как мог он оставить их в открытом лагере, когда рыщут вокруг такие чудовища! Об этом нечего было и думать.

Он раздумывал, что теперь предпринять. Прежде всего ему пришло на ум построить дом. Но на такую работу ушло бы немало времени: не было под рукой подходящего материала. Каменный дом требовал тяжелого труда, так как пришлось бы таскать на себе камень чуть ли не за целую милю. Не стоило возиться — ван Блоом не собирался обосновываться здесь надолго. В этих краях он, может быть, и не встретит много слонов; хочешь не хочешь, а придется двинуться дальше.

Вы спросите: почему он не решил, в таком случае, построить дом из бревен? Работа оказалась бы не слишком тяжелой: местность вокруг была лесистая, топор у него имелся.

Да, лесу было кругом довольно, но то был совсем особенный лес. За исключением нван — высоких деревьев, росших на больших расстояниях друг от друга (и расстояниях таких правильных, точно деревья рассадил садовник), — здесь не встречалось ничего, что можно было бы назвать деревом в обычном смысле слова. Все остальное было скорее кустарником; тернистые заросли мимозы, молочаев, древовидных алоэ, стрелиции и цепкой замии, — все это пленяло глаз, но никак не годилось для постройки. А нвана была, конечно, чересчур велика. Срубить одно такое дерево немногим легче, чем возвести целый дом; а чтобы распилить ствол на доски, потребовалось бы обзавестись паровой пилой. Мысль о деревянном доме тоже была исключена. Между тем легкое строение из тростника и кольев не могло бы служить достаточной защитой. Какой-нибудь разъяренный носорог или слон в два счета сровнял бы с землей подобный дом.

Кроме того, приходилось подумать и о том, что в окрестностях могли жить людоеды. Так, по крайней мере, полагал Черныш: местность пользовалась в этом смысле недоброй славой. А поскольку они находились сейчас недалеко от родины Черныша, ван Блоом, доверяя словам бушмена, склонен был разделять его опасения. Какую защиту от людоедов мог представить шалаш? Почти никакой.

Было над чем призадуматься. Пока вопрос не был разрешен, ван Блоом не мог приступить к охоте. Необходимо было устроить такое убежище, где дети в его отсутствие были бы в полной безопасности.

Думая упорную думу, бывший фермер случайно возвел глаза к вершине нваны. Большие корявые лапы ветвей сразу остановили на себе его мысль, пробудив у охотника странное воспоминание. Он слышал, что в некоторых областях Африки, — пожалуй, в тех краях, где он сейчас находился, — туземцы селятся на деревьях. Иногда на одном дереве ютится целое племя в пятьдесят и более человек; и делают они это, спасаясь от хищного зверя, а порой и от человека. Дом они строят на помосте, опорой которому служат горизонтальные сучья; люди взбираются в свое жилье по приставной лестнице, которую перед отходом ко сну втаскивают к себе наверх.

Обо всем этом ван Блоому не раз доводилось слышать, и все это вполне соответствовало истине. Сама собой напрашивалась мысль, не сделать ли и ему то же самое. Не построить ли дом на гигантской нване? Такое жилье даст ему желанную защиту. Там они все будут спать с чувством полной безопасности. Там он, уходя на охоту, будет спокойно оставлять детей, сохраняя уверенность, что, вернувшись, найдет их на месте. Прекрасная идея! Но… осуществима ли она?

Ван Блоом стал обдумывать.

Раздобыть бы только доски для помоста, а прочее будет несложно. Крышу можно сделать самую легкую — листва уже почти заменяла ее. Но пол — вот что самое трудное. Где взять доски? По соседству их нигде не достанешь.

Тут взгляд его случайно упал на фургон. Ага! Вот они где, доски! Но неужели придется ломать свой верный фургон? Нет, ни за что! Об этом нечего и думать.

А впрочем, кто велит ломать? Он сделает это, не выдернув ни одного гвоздя, не отбив ни единой щепочки. Фургон устроен так, что его можно разобрать на части и вновь собрать, когда захочешь.

Что ж, он его разберет. Оставит нетронутым только дно. Вот вам и готовый помост. Ура!

В радостном возбуждении ван Блоом сообщил свой план остальным, восторженно рисуя подробности. Все согласились с его доводами, и, так как утро было уже на исходе, они без долгих слов приступили к выполнению замысла.

Прежде всего надо было построить лестницу в тридцать футов длины. На это ушло немало времени; зато она, хоть и грубая, но крепко сколоченная, удалась на славу и вполне отвечала своему назначению. По ней можно было теперь добраться до нижнего яруса ветвей; а отсюда уже нетрудно было соорудить лесенки и к верхним ярусам.

Ван Блоом взлез первый и, внимательно осмотревшись, выбрал, где установить платформу. Опорой ей могли служить два крепких горизонтальных сука, которые росли бы на равной высоте и расходились бы под возможно более острым углом. Множество толстых ветвей на огромном дереве позволило сделать выбор.

Фургон разобрали — на это ушло лишь несколько минут — и первым делом втащили наверх дно. Эта задача, далеко не легкая, потребовала соединенных усилий всей семьи. К одному концу привязали крепкие ременные вожжи и затем перекинули их через сук, росший ярусом выше, чем те, на которые должен был лечь помост. Черныш взобрался наверх, чтобы оттуда направлять громоздкую платформу, остальные же всей своей тяжестью навалились снизу нa импровизированный канат; даже маленький Ян тянул изо всех силенок, хотя на силомере он выжал бы не больше одного английского фунта.

Наконец платформу втащили, и она благополучно водрузилась на опорных сучьях; и тогда поднялся снизу ликующий хор голосов, а Черныш радостно откликался из гущи ветвей.

Самая трудная половина работы была завершена. Оставалось втащить по частям кузов и собрать его затем наверху в прежнем виде. Пришлось еще срубить несколько ветвей, чтобы расчистить место для парусинового верха. Но вот и его втащили и натянули.

К заходу солнца все было на своем месте, воздушный дом приспособлен для ночлега; и действительно, в ту же ночь они спали в этом доме, — «забравшись на насест», как шутливо выразился Ганс.

Однако они еще не считали свое новое жилье вполне законченным. На следующий день они еще продолжали трудиться над ним. Из длинных шестов было сделано продолжение платформы, соединившее фургон со стволом дерева, так что образовалась широкая терраса, по которой можно было двигаться.

Шесты были крепко переплетены ветвями красавицы плакучей ивы; она часто встречается в этих краях, и несколько старых плакучих ив росло у озера. В довершение всего на помост наложили толстый слой глины, взятой на берегу. В случае нужды можно было даже развести костер и варить ужин в воздушном жилище.

Когда главное строение было закончено, Черныш смастерил на других сучьях огромной нваны помост для себя и еще один — для Тотти. Над каждым из этих помостов он соорудил навес, защищавший их обитателей от дождя и росы.

Странное впечатление производили эти два навеса, каждый величиною с обыкновенный зонтик. Странное, потому что это были уши слона!

Глава 26. ДРАКА ДИКИХ ПАВЛИНОВ

Теперь ничто больше не мешало ван Блоому приступить к самому главному в его новой жизни, то есть к охоте на слонов. Он решил начать немедленно: он сознавал, что, пока не «уложит» хотя бы трех — четырех исполинов, ему не найти покоя. Ведь могло случиться и так, что не удастся убить ни одного; что станется тогда со всеми его большими надеждами и планами? Все окончится новым разочарованием, и в его трудной жизни ничто не переменится. Нет, переменится, но к худшему: потерпеть неудачу в каком-либо предприятии означает не только потерю времени, но и напрасную трату душевных сил. Успех поднимает дух, мужество, веру в себя, что способствует новым удачам, тогда как поражение ведет к робости и унынию. В этом смысле всякая неудача опасна; а потому, затевая какое-нибудь предприятие, надо наперед удостовериться, что оно вполне возможно и осуществимо.

Между тем ван Блоом был совсем не уверен, что его широкий план осуществим. Однако при данных обстоятельствах охотник не мог выбирать. У него не было в то время иных средств к существованию, и он решился испытать ту единственную возможность, какая раскрывалась перед ним. Он верил в свои расчеты и мог твердо надеяться на успех; но перед ним была неизведанная дорога. Неудивительно, что ему не терпелось скорее приступить к делу, скорее узнать, велики ли шансы на удачу.

Итак, он встал рано утром и отправился в путь. Его сопровождали только Гендрик и Черныш, так как он все еще не решался оставлять детей на одну лишь Тотти, которая сама была почти таким же ребенком. Поэтому Ганс остался в лагере.

Охотники двинулись сперва по течению речушки, которая брала начало в роднике и, растекшись озером, бежала дальше. Это направление они избрали потому, что здесь было больше кустарника, а они знали, что слонов скорее встретишь в лесу, чем в открытых местах. Между тем только близ реки было много леса. По обоим ее берегам тянулась широкая полоса джунглей. За ними шли разбросанные рощицы и перелески, а далее открывалась равнина, почти лишенная деревьев, хоть и одетая на некотором расстоянии ковром сочных трав. Она переходила в дикую степь, простиравшуюся на восток и запад, насколько хватал глаз. С севера, как мы уже упоминали, высился горный кряж, а за ним начиналась выжженная, безводная пустыня. Только с юга лежало то, что единственно еще напоминало лес; и, хотя такие невысокие заросли едва ли могли притязать на это имя, все же казалось довольно правдоподобным, что тут водятся слоны. «Лес» состоял преимущественно из мимозы, представленной в нескольких разновидностях; листья, корни и нежные ее побеги — любимое лакомство травоядного гиганта. Встречалась здесь и жирафья акация с ее тенистой зонтовидной кроной. Но над всем господствовала мощными вершинами нвана, накладывая особый отпечаток на ландшафт.

Охотники заметили, что, чем дальше они шли, тем шире делался ручей. Временами, особенно после обильных дождей, он, несомненно, получал большой приток воды и превращался, верно, в значительную реку. Однако по мере того как расширялось русло, вода в нем, напротив, все убывала и убывала, пока на расстоянии мили от лагеря не иссякала совсем.

Еще на полмили текучую воду сменила цепь стоячих прудов; однако широкое, сухое русло шло и дальше, и по обоим его берегам беспрерывно тянулся кустарник, такой густой, что продвигаться вперед возможно было только по самому руслу.

По пути попадалось немало разной мелкой дичи, вспархивавшей чуть ли не из-под ног. У Гендрика чесались руки «снять» хоть несколько штук, но отец запретил ему стрелять прежде времени: выстрел мог спугнуть ту крупную дичь, ради которой они отправились в путь и на которую могли натолкнуться с минуты на минуту. Гендрика успокоили, что на обратном пути ему дадут испытать свою ловкость; ван Блоом и сам рассчитывал вместе с сыном выследить антилопу, так как в лагере уже не осталось свежего мяса. Но это было делом вторым, первой же заботой было раздобыть во что бы то ни стало хоть пару бивней.

Черныш зато мог свободно пользоваться луком: бесшумное оружие не вызвало бы переполоха в лесу. Бушмена взяли с собою, чтобы он тащил топор и прочие принадлежности, а при случае помог и на охоте. Он не преминул, конечно, прихватить лук и колчан и все время высматривал, не найдется ли во что пустить свою маленькую отравленную стрелу.

Наконец он нашел мишень, достойную его искусства. В одном месте, где русло давало большую излучину, охотники предпочли пройти напрямик по равнине, и вот перед ними открылась довольно широкая лужайка, а посреди нее представилась взорам большая птица, стоявшая на прямых и высоких ногах.

— Страус! — воскликнул Гендрик.

— Нет! — отозвался Черныш. — Это пау.

— Да, — сказал ван Блоом, согласившись с бушменом, — это пау.

По-голландски «пау» означает «павлин». В Африке же, как известно, никаких павлинов не водится. Павлина в диком виде можно встретить только в Южной Азии и на островах Индийского архипелага. Значит, птица, которую они увидели, никак не могла быть павлином.

Это и не был павлин. Но все же птица напоминала павлина с его длинным, тяжелым хвостом, со своеобразным глазовидным рисунком на крыльях и переливчатым, «мраморным» оперением на спине. Правда, яркостью расцветки она уступала горделивому птичьему царьку, хотя и была столь же статна и много крупнее и выше его. Как раз из-за высокого роста и прямых, длинных ног Гендрик с первого взгляда принял ее за страуса. Птица не была ни страусом, ни павлином, а принадлежала к совсем иному роду, равно далекому от обоих, — к роду дроф. Перед нашими охотниками была крупная южноафриканская дрофа, которую голландцы-колонисты называют «пау» за глазовидные пятна на перьях и другие черты сходства с индийским павлином.

И Черныш и ван Блоом знали, что пау — лакомая дичь и могла бы скрасить их стол. Но в то же время они знали, что это самая пугливая птица — настолько пугливая, что ее трудно застрелить даже из дальнобойного ружья. Как же подобраться к ней на расстояние выстрела из лука? Вот о чем надо было подумать.

Птица стояла в двухстах ярдах от охотников, и, если бы она их заметила, это расстояние скоро увеличилось бы вдвое, так как пау отбежал бы еще на двести ярдов. Я говорю «отбежал», потому что птицы из семейства дроф редко пользуются крыльями; от врага их чаще спасают длинные ноги. Поэтому за ними нередко охотятся с собаками и берут их после жестокого гона. Слабые в полете, они отличные бегуны — в беге они почти не уступают страусу.

Однако пау пока что не заметил охотников. Они его увидели, еще не выбравшись из зарослей, а когда увидели, сразу же замерли на месте.

Как же, думал Черныш, приблизиться к птице? Пау стоял в двухстах ярдах от любого прикрытия, и поляна вокруг него была чиста, как свежевыкошенный луг. Правда, она была невелика. Черныш даже удивился, увидев пау на такой маленькой поляне: эта птица водится только в открытых просторах степей, где она может видеть врага с большого расстояния. Да, поле зрения было очень невелико, но, понаблюдав за дрофой несколько минут, охотники убедились, что птица решила держаться как можно ближе к центру лужайки и не проявляла наклонности приблизиться в поисках пищи к той или другой стороне чащи.

Всякий, кроме бушмена, расстался бы с надеждой подкрасться на выстрел к этой птице, но Черныш не унывал.

Попросив остальных соблюдать тишину, он подполз к самому краю зарослей и лег за густым широколиственным кустом. Затем он начал издавать гортанные звуки, в точности подражая токованию дрофы-самца, вызывающего соперника на бой.

Подобно тетереву, пау многоженец и в положенное время года становится страшным ревнивцем и забиякой. Черныш знал, что для пау как раз наступила «боевая пора», и он надеялся, подражая военному кличу дроф, приманить птицу (он в ней распознал петуха) на расстояние, доступное его стреле.

Едва заслышав клич, пау поднялся во весь свой рост, расправил веер огромного хвоста, опустил крылья, так что края их волочились по траве, и ответил на вызов. Но тут смутило Черныша новое обстоятельство: ему почудилось, что на его токование отозвались две птицы сразу.

Действительно, он не ослышался: только он собрался подать голос вторично, как пау снова издал боевой клич, и в ответ раздался подобный же вызов с другой стороны.

Черныш поглядел туда, откуда донеслось ответное токование, и увидел вторую дрофу. Она, казалось, свалилась с поднебесья или, что вернее, выбежала из укрывавших ее кустов. Во всяком случае, охотники не успели оглянуться, как она уже покрыла почти половину расстояния до центра поляны.

Обе птицы теперь отлично видели друг друга, и по их движениям можно было заключить, что сейчас, несомненно, начнется бой.

Уверенный в этом, Черныш не стал больше подражать их кличу; он тихонько притаился за своим кустом. Довольно долго птицы кружили на месте, выступая чопорным шагом, принимали угрожающие позы, обменивались оскорблениями, пока не раздразнили друг друга достаточно, чтобы завязалась драка. Они сражались по всем правилам своей птичьей чести, пуская в ход три вида оружия — крылья, клюв и ноги. То ударят крылом, то стукнут носом, а время от времени, когда представлялась возможность, угощали друг друга пинком, который, принимая во внимание длину и мускулистость ноги, должен был отличаться значительной силой.

Черныш знал, что, когда они сильнее увлекутся дракой, он сможет подойти к ним незамеченный, и терпеливо ждал своей поры.

С первых же секунд стало ясно, что ему не придется даже оставить свое прикрытие: птицы в драке приближались к нему. Он наложил стрелу на тетиву и выжидал.

Не прошло и пяти минут, как птицы дрались уже ярдах в тридцати от того места, где залег бушмен. Один из бойцов мог бы услышать звон тетивы, если бы был еще способен замечать что-нибудь вокруг себя. Другой все равно не услышал бы: прежде чем звук мог достичь его слуха, отравленная стрела пробила ему уши. Наконечник вышел, а стержень остался в голове, пронзив ее насквозь.

Сраженный пау, конечно, рухнул мертвым на траву, а его противник в изумлении смотрел на тело.

Кичливый боец сперва вообразил, что это сделал он сам, и стал с триумфом прохаживаться вокруг павшего врага.

Но вот его взгляд упал на стрелу, торчавшую в голове убитого. Он взирал на нее в недоумении. Этого он не делал! Что за чертовщина… Если бы ему предоставили еще хоть полсекунды на раздумье, он, верно, пустился бы наутек; но не успел он даже толком испугаться, как снова послышался звон тетивы, просвистела в воздухе вторая стрела, и вторая дрофа простерлась рядом с первой на траве.

Черныш бросился теперь вперед и завладел добычей; подстреленные птицы оказались молодыми петухами, так и просившимися на вертел.

Подвесив дичь на высокий сук, чтобы шакалы и гиены не могли ее достать, охотники отправились дальше и, спустившись снова в безводное русло реки, пошли вперед, куда оно их повело.

Глава 27. ПО СЛЕДАМ

Они прошли не больше ста ярдов, когда набрели на один из тех прудков, о которых говорилось выше. Он был довольно велик, а ил на его берегах был испещрен следами множества разных животных. Охотники увидели это еще издали, а когда пришли на место, Черныш, несколько опередивший остальных, вдруг обернулся и, выкатив глаза, выпятив дрожащие губы, отщелкал языком слова:

— Мин баас! Мин баас! След клау!

Не приходилось опасаться ошибки: след слона нельзя спутать ни с каким другим. Ил действительно был весь изрыт большими круглыми отпечатками в добрых два фута длиною и почти такой же ширины, глубоко вдавленными в почву тяжестью огромного туловища. Каждый отпечаток представлял собой большую яму, в которой уместился бы толстенный столб.

В радостном волнении охотники разглядывали след. Было очевидно, что он оставлен совсем недавно: поверхность ила там, где она была нарушена, еще не затвердела и казалась сыроватой. Она была изрыта не более как за час перед тем.

В эту ночь к болотцу приходил, очевидно, только один слон. Среди множества следов только один был недавним — след старого и очень крупного самца.

Об этом явственно говорили отпечатки ног: чтобы оставить рытвину в двадцать четыре дюйма длиной, животное должно быть очень крупным, а очень крупным может быть только самец, старый самец.

Что ж, чем старше и крупней, тем лучше — лишь бы не оказались по какому-нибудь несчастному случаю обломанными бивни. Бивни, если обломаются, уже не восстанавливаются. Слон, правда, сбрасывает их, но лишь в самом юном возрасте, когда они у него не больше клешни омара; а те, что вырастают им на смену, уже постоянные и должны служить ему до самой смерти — не один и не два десятка лет, ибо никто не скажет, сколько десятилетий бродит по земле могучий слон.

Посоветовавшись немного, наши герои двинулись в путь по следу — Черныш впереди, а за ним ван Блоом и Гендрик.

След вел из безводного русла в джунгли.

Когда есть вокруг кусты тех пород, которыми питается слон, его путь нетрудно проследить по ним. Сейчас, впрочем, слон их не трогал, но бушмен, умевший преследовать зверя не хуже гончей, шел по слоновьей тропе так быстро, как могли поспевать за ним его спутники.

Заросли сменялись порой открытыми полянами; миновав их, охотники увидели перед собой муравейник, стоявший посреди прогалины. Слон, по-видимому, прошел около муравейника, постоял немного… Ага, тут он, должно быть, лег!

Ван Блоом не знал, что у слонов есть такая повадка. Он слышал всегда, что они спят стоя. Сведения Черныша были вернее. Он пояснил, что слоны спят иногда и стоя, но чаще ложатся, особенно в таких местах, где на них редко охотятся. Бушмен считал хорошим признаком, что слон ложился. Отсюда он сделал вывод, что в этих краях слонов мало тревожат и, значит, к ним легче будет приблизиться на выстрел. И вряд ли они захотят покинуть спокойную местность, покуда охотники не возьмут «хорошую поживу».

Это соображение играло важную роль. Где слонов много преследуют и где они уже знают, что означает гул выстрела, там нередко один день охоты обращает их в бегство: они пускаются в кочевье и не осядут снова до тех пор, пока не окажутся вне пределов досягаемости. Так поступают не только отдельные, выслеженные охотником слоны. Все остальные также снимаются с места, как будто предупрежденные товарищами, пока последний слон не покинет округу. Эти странствия представляют одну из главных трудностей для охотника; и, когда слоны уходят на новые места, ему не остается ничего иного, как самому переменить поле действия.

Напротив, там, где слонов долгое время оставляли в покое, их не пугает раскат ружейного выстрела, и они долго мирятся с преследованием, прежде чем «покажут хвост» и покинут местность.

Так что Черныш недаром обрадовался, когда убедился, что старый слон лежал. Бушмен вывел из этого обстоятельства целую цепь заключений.

А что слон действительно ложился, было достаточно ясно — углубление в упругой насыпи муравейника показывало, куда он прислонился спиной: на земле был виден оттиск туловища, а большой бивень оставил рядом на дерне глубокую борозду. Бивень был, несомненно, велик, как показал отпечаток зоркому глазу бушмена.

Черныш сообщил спутникам несколько любопытных фактов о четвероногом великане — или, по меньшей мере, то, что ему представлялось фактами. Слон, сказал он, никогда не отважится лечь, если ему не к чему будет прислониться — к скале, к муравейнику, к дереву; он делает это, чтобы во сне не перекувырнуться на спину. Если он нечаянно попадет в такое положение, ему очень трудно встать, и он бывает тогда почти столь же беспомощен, как черепаха. Нередко он спит, стоя около дерева и всей тяжестью тела навалившись на ствол.

Черныш не думал, что слон наваливается на ствол, едва лишь расположится под деревом; дерево соблазняет его сперва своею тенью, а уж потом, когда великаном овладеет сонливость, он припадает к стволу, найдя в нем прочную опору.

Бушмен поведал также спутникам, что иногда у слонов бывают свои облюбованные деревья, к которым они возвращаются снова и снова подремать в жаркие полуденные часы — их обычное время отдыха. Ночью слоны не спят. Наоборот, они в это время бродят по окрестностям, пасутся, ходят к далеким водопоям. Впрочем, в глухих, спокойных областях они пасутся и днем, и не исключено, что повадки полуночника родились у них как следствие страха перед их неугомонным врагом — человеком. Все это Черныш излагал, пока охотники продвигались вперед по следу.

Начиная от муравейника, след менял свой характер. По дороге слон «завтракал». Сон вернул ему аппетит; кусты терновника «стой-погоди» были истерзаны его бивнями. Тут и там ветви были обломаны и дочиста ощипаны, и только жесткие голые прутья валялись на земле. Местами попадались вырванные с корнем деревья, и притом не маленькие. Слон валит деревья, если не может дотянуться хоботом до их листвы; когда же дерево повалено, вся зелень, конечно, оказывается в полном его распоряжении. Иногда же он вырывает деревья, чтобы пообедать корнями, так как некоторые породы пускают сладкие, сочные корни — любимое лакомство слона. Гигант выдергивает деревья хоботом, предварительно подрыв их бивнями, которыми пользуется, как киркой. Впрочем, слону не всегда удается достичь своей цели. Например, мимозу более крупных пород он может расшатать только после больших дождей, когда земля становится влажной и рыхлой. А иногда он привередничает: вырвет дерево из земли, протащит его несколько метров корнями вверх и бросит, едва отщипнув корешок. Проходя целым стадом, слоны беспощадно губят лес.

Малые деревья слон вырывает одним только хоботом, но для крупных он применяет мощный рычаг — свои крепкие бивни. Он подводит их под корни (дерево растет обычно в рыхлой песчаной почве) и, дернув, разом выкорчевывает его: ветви, корни, ствол мгновенно оказываются в воздухе, не устояв перед мощью лесного исполина.

На каждом шагу охотники встречали вс„ новые доказательства огромной этой мощи: о ней ясно свидетельствовал след, оставленный по дороге их старым клау.

Этого было довольно, чтобы зародить страх и почтение, и ни один из троих преследователей не остался чужд этим чувствам. Если в часы спокойствия животное так склонно к разрушению и буйству, каким же чудовищем оно обернется, если его разъярить!

Было и еще одно соображение, смущавшее охотников, в особенности бушмена. Судя по некоторым признакам, это был слон-одиночка, или, как его называют индийские охотники, «бродяга». К таким слонам гораздо опаснее подступать, чем к их сородичам. В самом деле, при обычных обстоятельствах сквозь стадо слонов можно пройти так же спокойно, как если б это были не слоны, а смирные волы. Слон становится опасным противником, только если на него напасть или ранить его.

Совсем иначе обстоит дело с одиночкой, или бродягой. Он злобен по природе; едва завидев человека или зверя, он кидается в драку, не дожидаясь, когда его заденут. Он, по-видимому, питает страсть к разрушению, и горе тому, кто пересечет бродяге дорогу, не обладая более быстрыми ногами, чем у него!

Слон-бродяга ведет одинокую жизнь, скитаясь по лесу, и никогда не вступает в общение с сородичами. Он, видимо, является отверженцем среди своего племени, изгнанным за злобный нрав или по иной вине, и в своем отщепенстве становится еще более лютым и злобным.

Бушмен имел все основания опасаться, что выслеживаемый слон был таким одиночкой. Уже то, что он шел один, было само по себе достаточно подозрительно, так как слоны обыкновенно бродят по двое, по трое, а то и стадом в двадцать, в тридцать, в пятьдесят голов. Оставленные по пути следы разрушения, отпечаток огромных ступней — все, казалось, выдавало в нем одного из этих свирепых животных. А тому, что одиночки водились в этих местах, у наших охотников были уже доказательства. Черныш утверждал, что слон, убитый носорогом, принадлежал к тому же разряду, потому что иначе он не напал бы сам на врага. Предположение бушмена представлялось вполне правдоподобным.

След становился все свежее и свежее. Охотники видели вывороченные деревья, корни с отпечатком слоновьих зубов, еще увлажненные слюной, вытекшей из его огромной пасти. Видели обломанные ветви мимозы, от которых исходил сладкий запах, еще не успевший выветриться. Нетрудно было заключить, что дичь находится поблизости.

Пошли в обход опушкой, пустив бушмена по-прежнему вперед. Вдруг Черныш остановился и отступил на шаг. Он обратил к спутникам лицо. Глаза его вращались еще быстрей, чем обычно, но, хотя губы раскрывались и язык шевелился, бушмен не мог произнести ни слова: слышно было только какое-то щелкание, свист, но ни одного членораздельного звука — так он был взволнован. Однако остальные поняли его без слов: Черныш хотел, конечно, прошептать, что он видит клау. Отец и сын молча выглянули из-за куста и собственными глазами узрели четвероногого исполина.

Глава 28. СЛОН-ОДИНОЧКА

Слон стоял в рощице под сенью деревьев, называемых «мохала». В отличие от низкорослой мимозы, мохала обладает высоким, гладким стволом, над которым тихо качается густая крона, формой напоминающая зонт. Перистые нежно-зеленые листья мохалы составляют любимое лакомство жирафа, почему в ботанике она именуется жирафьей акацией; голландские же колонисты называют ее в просторечии верблюжьим терновником.

Высокий жираф с его хваткими губами и очень длинной шеей без труда ощипывает листья на высоте семи метров. Другое дело — слон, который не может дотянуться хоботом так высоко; ему зачастую пришлось бы разыгрывать пресловутую лису из древней басни, не располагай он превосходным средством достать соблазнительные листья, повалив дерево наземь. Ему это вполне под силу, если только ствол не слишком толст.

Когда взоры наших охотников впервые остановились на слоне, он стоял у вершины поверженной мохалы, которую только что сломал под корень. Теперь он обрывал листья, набивая ими свой вместительный желудок.

Овладев наконец даром речи, Черныш прерывисто зашептал:

— Осторожно, баас Блоом! Не подходи! Остерегись! Это злой старый клау! Ух! Он дурной. Я его знаю, старого чертова быка!

Этими сбивчивыми словами Черныш хотел предостеречь хозяина, чтоб он не приближался опрометчиво к великану.

Бушмен узнал в нем самого опасного из слонов — бродягу.

Покажется загадочным, откуда Черныш это заключил: ведь слон-одиночка ничем, собственно, не отличается внешне от других своих сородичей. Но наметанный глаз бушмена умеет кое-что прочесть в облике животного, как мы по неуловимым признакам отличаем злого и опасного быка от более добродушного или дурного человека от хорошего.

Да и сам ван Блоом и даже Гендрик поняли по виду слона, что он свиреп и дик и что действовать надо осторожно.

Охотники притаились в кустах и несколько минут наблюдали за четвероногим великаном. Чем дольше они глядели, тем более крепло в них решение напасть на него. Вид огромных бивней был слишком соблазнителен для ван Блоома; он ни на секунду не допускал мысли о том, чтобы отказаться от борьбы и дать животному уйти. Во всяком случае, он всадит в него две — три пули, а если представится возможность и если первых двух не хватит, — что ж, можно будет всадить и больше. Нет, ван Блоом не откажется без боя от этих чудесных бивней!

Он тотчас стал соображать, как вернее всего повести нападение, но время не ждало, и план не успел созреть. Слон казался неспокойным и, видимо, готов был двинуться дальше. С минуты на минуту он мог уйти и затянуть преследование на много миль, а то и вовсе скрыться от охотников в густой заросли «стой-погоди».

Эта перспектива ускорила решение ван Блоома сразу же пойти в атаку и, подступив к слону как можно ближе, выпустить в него заряд. Он слышал, что меткая пуля в лоб уложит любого слона, — только бы найти позицию, откуда можно было стрелять зверю прямо в морду. Ван Блоом считал себя достаточно метким стрелком, чтобы не промахнуться.

Он, впрочем, ошибался. Слона не убивают выстрелом в лоб. Такие сведения можно получить от джентльменов, охотившихся на слонов в своем кабинете, хотя другие кабинетные люди, анатомы — отдадим им должное, — ясно доказали, что этот способ невозможен ввиду особого устройства слоновьего черепа и расположения его мозга.

В то время ван Блоом разделял это ложное представление и потому допустил большую оплошность. Вместо того чтобы искать позицию для выстрела в бок, которую он нашел бы куда легче, он решил обойти слона кругом и выстрелить ему прямо в морду.

Оставив Гендрика и Черныша в тылу у противника, он под прикрытием кустов пополз в обход и наконец достиг тропинки, которую слон мог бы выбрать с наибольшей вероятностью.

Едва успел он занять свою позицию, как исполин двинулся прямо на него своей величавой поступью; и, хотя слон не бежал, а только шел, он пятью — шестью гигантскими шагами приблизился почти вплотную к засаде охотника. Животное еще не подавало голоса, но при каждом его движении ван Блоом слышал странный клекот или урчание, как будто в его огромном брюхе переливалась вода.

Ван Блоом стоял за стволом большого дерева. Слон до сих пор не замечал его и, может быть, прошел бы мимо, не подозревая о присутствии врага, если б тот позволил ему. У охотника и впрямь мелькнула такая мысль, потому что, как ни был он смел, при виде лесного великана у него на мгновение замерло сердце.

Но вот снова дуга слоновой кости блеснула перед его глазами, снова вспомнил он цель, которая привела его сюда, вспомнил о погибшем состоянии, о своем намерении нажить его, поставить на ноги детей… Эти мысли укрепили в нем решимость. Длинный ствол громобоя опирался на сук, дуло глядело прямо в лоб надвигавшемуся слону. Зрачок охотника сверкнул в прицельной рамке, грянул гулкий выстрел, и на мгновение облако дыма застлало все перед глазами… Ван Блоом услышал хриплый трубный рев, услышал хруст ветвей и урчание воды, а когда дым рассеялся, охотник, к своему великому смущению, увидел, что слон все еще стоит на ногах как ни в чем не бывало.

Пуля попала в ту самую точку, куда метил стрелок, но, вместо того чтобы нанести животному смертельную рану, она только привела его в крайнюю ярость. Слон теперь метался, ударял бивнями о стволы, хоботом обламывал ветви и швырял их в воздух, видимо совсем не понимая, что же это так дерзко щелкнуло его по лбу. К счастью для ван Блоома, толстый ствол дерева скрывал его от слона. Если бы разъяренный зверь заметил в это мгновение человека, ван Блоому бы несдобровать, но охотник знал это, и у него достало хладнокровия сохранить молчание и покой.

Иначе повел себя Черныш. Когда слон зашагал вперед, бушмен и Гендрик пошли, крадучись, вслед за зверем через мохаловую рощу. Они пересекли даже открытую поляну и вступили в кусты, где сидел в засаде ван Блоом. Когда Черныш услышал выстрел, а затем увидел, что слон невредим, мужество изменило ему. Он оставил Гендрика и кинулся обратно к мохаловой роще, оглашая воздух пронзительными криками.

Крики достигли ушей слона, и он тотчас же бросился в ту сторону, откуда они доносились. В одно мгновение он вынырнул из кустов и, увидев на открытой поляне бегущего человека, бешено ринулся за ним. Гендрик, который не трогался с места и остался незамеченным в прикрытии кустов, выстрелил по пронесшемуся мимо зверю. Пуля, угодив в лопатку, только усилила ярость слона. Он мчался, не останавливаясь, вслед за Чернышем, вообразив, несомненно, что бедный бушмен и причинил ему боль, происхождение которой он плохо понимал.

Лишь несколько секунд прошло после первого выстрела, а охота приняла новый оборот. Черныш едва успел выскочить из кустов, как слон уже мчался за ним, а когда бушмен повернул к мохаловой роще, он был на каких-нибудь шесть шагов впереди своего преследователя. Черныш хотел добраться до рощи, среди которой было несколько очень крупных деревьев. Он рассчитывал влезть на одно из них, так как это казалось ему единственным средством спасения. Но не пробежал он и половины открытой поляны, как понял, что ему не поспеть. Он слышал за собой тяжелый топот чудовища, слышал громкий злобный рев, ему казалось даже, что он ощущает на спине горячее дыхание зверя. А до рощи было еще далеко. Когда там еще добежишь да взберешься по стволу так высоко, чтобы слону не достать было хоботом! На это нужно время. Укрыться на дереве не оставалось надежды.

Эти соображения почти мгновенно сложились в мозгу Черныша. За десять секунд он пришел к заключению, что бегством ему не спастись; и вот он сразу прервал свой бег, круто повернул и встретил слона лицом к лицу.

Не надо думать, что он тут же составил новый план спасения. Не отвага, а только отчаяние заставило его обратиться лицом к преследователю. Он знал, что, продолжая бежать, непременно будет настигнут; если повернуться лицом к врагу, ничего худшего не произойдет, а может быть, еще удастся предотвратить роковой удар каким-нибудь ловким маневром. Черныш стоял теперь как раз посередине прогалины; слон мчался прямо на него.

Бушмен был совершенно безоружен: чтобы легче было бежать, он бросил свой лук, бросил топор. Впрочем, и лук и топор были бессильны против такого противника.

На человеке оставался только каросс из овчины. Овчина стесняла Черныша в беге, но бушмен умышленно не расстался с ней.

Черныш стоял на месте, пока вытянутый хобот не оказался в трех футах от его лица; и тут бушмен кинул овчину прямо на хобот слону, а сам, легким прыжком отскочив в сторону, побежал в обратном направлении.

Ему, несомненно, удалось бы забежать слону в тыл и этим спастись, но слон подхватил овчину на хобот и размахнулся ею. Описав в воздухе широкий круг, она, точно назло, хлестнула Черныша по ногам, и маленький бушмен, как подкошенный, растянулся на земле среди поляны.

С присущим ему проворством Черныш тотчас же вскочил и кинулся в новом направлении. Но слон уже понял его уловку, оставил каросс и вдруг помчался за человеком.

Черныш не пробежал и пяти шагов, как длинный гнутый бивень очутился у него между ногами; секунда — и тело бушмена оторвалось от земли.

Ван Блоом и Гендрик, которые к этому времени как раз достигли края прогалины, увидели, как Черныш перекувыркнулся в воздухе, но, к их удивлению, он не упал обратно на землю. Уж не подхватил ли его слон опять на бивни и теперь придерживает хоботом? Нет. Охотникам была видна голова животного. Бушмена на бивнях не было, не было его и на спине у слона, не было нигде. Слон, казалось, и сам не менее, чем наблюдатели, был изумлен внезапным исчезновением своей жертвы. Громадный зверь искал глазами, словно недоумевая, куда ускользнул предмет его ярости.

Куда мог исчезнуть Черныш? Где он? Вдруг слон издал громкий рев, кинулся к дереву и, обхватив его хоботом, бешено затряс. Ван Блоом и Гендрик подняли глаза к вершине дерева, ожидая, что увидят Черныша в густой листве.

Там он, конечно, и оказался: он сидел среди веток, куда его забросил слон. Ужас был написан на лице бушмена, потому что и здесь он не чувствовал себя в безопасности. Но он не успел выдать криком свой страх. Еще мгновение, и дерево с треском рухнуло, увлекая Черныша на своих ветвях.

Вырванное хоботом дерево упало прямо на слона. Черныш, падая, даже скользнул по спине животного и сполз по покатому заду к его ногам. Ветви ослабили падение, и бушмен ничуть не ушибся, но он сознавал, что теперь находится в полной власти беспощадного врага. Бегством не спастись. Он погиб!

И тут мгновенная мысль осенила его — какой-то инстинкт, пробужденный отчаянием. Вспрыгнув на заднюю ногу великана, он крепко обхватил ее руками, а свои босые ступни поставил на широкие копыта. На этой опоре он мог держаться, сколько бы животное ни двигалось.

Гигант, не имея возможности стряхнуть его или дотянуться до него хоботом, а сверх того, удивленный и напуганный этим невиданным способом нападения, издал пронзительный рев и, оттопырив хвост, задрав высоко хобот, ринулся прямо в джунгли.

Черныш держался на его ноге, пока слон не донес его благополучно до кустов, а там, улучив минуту, тихонько соскользнул наземь. Как только бушмен почувствовал под собою твердую землю, он вскочил на ноги и побежал во весь дух в обратную сторону.

Впрочем, он мог бы спокойно остаться на месте: слон был так испуган, что без оглядки ломился вперед сквозь заросли, корежа на своем пути сучья, сокрушая целые деревья. Четвероногий великан не остановился до тех пор, пока не убежал на много миль от места своего неприятного приключения.

Тем временем ван Блоом и Гендрик вновь зарядили ружья и двинулись на выручку бушмену. Но Черныш, так чудесно спасенный, уже мчался прямо к ним, как на крыльях.

Отец и сын, разгоревшись охотничьим пылом, предложили пуститься по свежему следу, но бушмен, не чувствуя влечения к «старому бродяге», с которым познакомился довольно близко, отказался наотрез. Без коней или собак, объявил он, слона не настичь, а так как у них нет ни тех, ни других, то продолжать преследование бесполезно.

Ван Блоом сознавал справедливость его слов и поэтому особенно жалел о потере своих коней. Слона легко догнать верхом на лошади, а собаки заставляют его перейти от бегства к обороне, но так же легко уходит он от пешего охотника, и раз уж он пустился наутек, преследовать его — напрасный труд.

Час был слишком поздний, чтобы разыскивать других слонов; с чувством разочарования охотники отказались от погони и направились обратно к лагерю.

Глава 29. ПРОПАВШИЙ ОХОТНИК И ДИКИЕ БЫКИ

«Беда никогда не приходит одна», — говорит пословица. Приближаясь к лагерю, наши охотники увидели издали, что там как будто не все благополучно. Тотти с Яном и Трейи стояли наверху у самой лестницы, и по их движениям чувствовалось, что случилось что-то неладное. А где же Ганс?

Едва завидев охотников, Ян и Трейи быстро спустились на землю и кинулись им навстречу. Беспокойные искорки в детских глазах предвещали недобрую весть, а когда дети заговорили, опасения сразу же подтвердились.

Ганса не было — вот уже несколько часов, как он куда-то ушел, и дети боялись, что с ним что-то приключилось, боялись, что он заблудился.

— Но чего ради он ушел из дому? — спросил ван Блоом, удивленный и встревоженный новостью.

На этот вопрос и только на этот, дети могли дать ему ответ. В долину пришло на водопой множество странных животных — очень-очень странных, по словам детей. Ганс взял ружье и быстро побежал за ними, наказав Яну и Трейи оставаться на дереве и не слезать до его возвращения. Он уверял, что уходит ненадолго и что им нечего бояться.

Вот и все, что знали дети. Они не могли даже указать, в какую сторону отправился Ганс. Он пошел по нижнему краю озера, но вскоре скрылся из глаз за кустами, и больше они его не видали.

— В котором часу это было?

Было это много часов назад, совсем еще утром, вскоре после того, как старшие ушли на охоту. Ганс долго не возвращался, и тогда дети начали беспокоиться, но им пришло на ум, что старший брат встретился, верно, с папой и Гендриком и остался с ними охотиться и что поэтому его так долго нет.

— А не слышали дети выстрела?

Нет, они все время прислушивались, но выстрела не слышали. Животные скрылись, когда Ганс не успел еще зарядить ружье, и он, наверно, не скоро их догнал. Может быть, потому-то дети и не слышали, чтобы он стрелял.

— А что это были за животные?

О, пока звери пили, малыши отлично разглядели их. Им никогда раньше не доводилось видеть таких зверей. Это были крупные животные, желто-бурого цвета, с косматой гривой и длинным пучком волос на груди, свисающим между передними ногами. Ростом они были с пони, уверял Ян, и вообще очень похожи на пони. Они прыгали и скакали совсем как пони, когда разыграются. А Трейи сказала, что животные скорей похожи были на львов. — На львов? — воскликнули разом ее отец и Гендрик, и голоса их выдали неподдельную тревогу.

Нет, в самом деле, животные показались ей похожими с виду на львов, повторила Трейи, и Тотти сказала то же самое.

— Сколько их было? Много?

Да, очень много, не меньше пятидесяти! Дети не могли их сосчитать, потому что животные были все время в движении: скакали с места на место и бодали друг дружку рогами.

— Ага! У них были рога? — подхватил ван Блоом и облегченно вздохнул.

— Да, конечно, рога были, — ответили дружно все трое.

Они видели у животных рога, острые рога, которые шли сперва вниз, а затем загибались кверху над самой мордой. А еще у них были гривы, утверждал Ян. Шея у них толстая, изогнутая, как у красивой лошадки, а на носу пучок волос, точно щеточка, тело круглое, как у пони, а сзади длинный белый хвост почти до земли, тоже как у пони, и такие же стройные ноги.

— Говорю вам, — продолжал настойчиво Ян, — что если бы не рога и не метелка волос на груди и на носу, я, наверно, принял бы их за пони. Они скакали совсем как пони, когда те разыграются: набегали друг на дружку, опустив голову, выгнув шею и потряхивая гривой, и даже фыркали совсем-совсем как пони; но иногда они принимались реветь прямо как быки, и, признаться, спереди они сильно напоминали быков; кроме того, я заметил, что у них раздвоенное копыто, как у коров. Я хорошо разглядел их, покуда Ганс заряжал ружье. Они почти все время оставались у воды, а когда снялись, поскакали длинной цепью друг за дружкой: самый большой — впереди и еще один, тоже очень большой, позади всех.

— Дикие быки! — провозгласил Гендрик.

— Гну! — закричал Черныш.

— Да, очевидно, дикие быки, — сказал ван Блоом. — Ян описал их довольно точно.

Догадка была вполне основательна. Ян правильно передал несколько очень характерных признаков гну, которого буры называют диким быком, этого самого необычайного, быть может, среди всех парнокопытных. Щеточка шерсти на носу, длинная метелка меж передних ног, рога, нависающие сперва над мордой и затем резко загибающиеся кверху, толстая, крутая шея, округлое, упругое, как у лошади, туловище, длинный белесый хвост и густая волнистая грива — все это верно рисовало гну.

И даже Трейи не сделала такой уж непростительной ошибки. Гну, в особенности старые самцы, бывают поразительно похожи на львов — настолько, что даже опытные охотники с трудом отличают их издали друг от друга.

Ян, однако, разглядел их лучше, чем сестренка, и будь они поближе, он мог бы заметить еще, что у животных красные горящие глаза, что мордой и рогами они несколько напоминают африканского буйвола и что ноги у них похожи на оленьи, тогда как в остальном они действительно походят на пони. Далее, он заметил бы, что самец крупнее самки и гуще окрашен. А если бы в стаде были телята, он увидел бы, что они еще светлее маток — что они белой или светлой масти.

Те гну, которых видели утром дети, принадлежали к самому обычному виду — белохвостому гну, известному среди голландских колонистов под именем «диких быков». Готтентоты же называют их «гноу» или «гну» — по гнусавому мычанию, которое они иногда испускают и которое передается словом «гноу-о-у».

Гну бродят большими стадами по диким южноафриканским степям. Это безобидное животное, пока его не ранят; но если ранить его, в особенности старого самца, то он становится чрезвычайно опасен и кидается на охотника, пуская в ход и рога и копыта. Гну может бегать очень быстро, но он почти никогда не скрывается от охотника, а кружит около него, держась на известном расстоянии, мечется по сторонам, грозно нагибает голову к земле, взбивает копытами пыль и ревет, как бык, а то и впрямь, как лев, потому что его рев напоминает львиное рычание.

Пока стадо пасется, старые самцы стоят на страже, защищая его с фронта и с тыла. А бежит стадо обычно вереницей, в одну линию, как описывал Ян.

Старые самцы держатся в тылу, между стадом и охотником; они скачут взад и вперед, бодая друг друга рогами, и нередко завязывают как будто серьезную драку. Однако стоит охотнику приблизиться, как быки тотчас прекращают ссору и пускаются вскачь, пока не уйдут от него. Нет ничего забавнее той причудливой игры, которой предаются эти животные, когда стадо пасется в степи.

В Южной Африке водится еще один вид антилопы из того же рода гну — полосатый гну. Охотники и колонисты называют его синим диким быком: шкура у него имеет голубоватый отлив — отсюда это наименование «синий», а на боках слегка намечены штрихи или полосы, почему и называется он полосатым. Всей повадкой он очень похож на обыкновенного белохвостого гну, но тяжелее его и глупее, а с виду еще причудливей и нелепей. Полосатый гну достигает в высоту пяти футов, белохвостый — от силы четырех.

Эти породы гну резко обособлены и никогда не смешиваются в одно стадо, хотя каждую из них можно встретить в обществе других животных. Гну принадлежат к характерной фауне Африки и не встречаются на других материках.

До последнего времени их причисляли к семейству антилоп, хоть и трудно сказать, на каком основании. С антилопой у них гораздо меньше общих признаков, чем с тем же быком. Повседневные наблюдения охотников и пограничных буров привели к тому же заключению, как свидетельствует название «дикий бык», которое дали они животному.

Гну издавна составляет излюбленную пищу пограничных фермеров и охотников. Его мясо вкусно, а мясо гну-теленка — настоящий деликатес. Из его шкуры выделываются всевозможные ремни и сбруя, а длинный шелковистый волос хвоста составляет особую статью торговли. Вокруг каждой пограничной фермы можно увидеть большую кучу рогов гну и горного скакуна — останки убитых на охоте животных.

Поохотиться на дикого быка — любимое развлечение молодого бура. Загонят их целым стадом в долину, где они оказываются как в мешке, а потом стреляют вволю. Иногда их заманивают в засаду, выставляя красный носовой платок или просто красную тряпку, так как к этому цвету они питают сильнейшее отвращение. Их можно легко укротить и приручить, но фермеры делают это неохотно, опасаясь, что гну заразят остальной скот особенной кожной болезнью, которой подвержены и от которой они гибнут тысячами каждый год.

Не следует, однако, думать, что все вышеизложенное послужило ван Блоому и его спутникам предметом долгой беседы. Они слишком тревожились о судьбе пропавшего Ганса и не могли теперь думать ни о чем ином.

Но только они собрались отправиться на розыски, как у дальнего края озера показалась фигура нашего молодого охотника: юноша шел очень медленно, сгибаясь под тяжестью какого-то большого и грузного предмета, который он тащил, вскинув на плечи.

Поднялся дружный хор радостных возгласов, и через несколько минут Ганс стоял среди своих.

Глава 30. АФРИКАНСКИЙ МУРАВЬЕД

На Ганса посыпался град вопросов. — Где был? Почему так поздно? Что с тобой случилось? Ты жив и здоров? Не ранен, надеюсь? — спрашивали его все наперебой.

— Здоров, как бык, — сказал Ганс. — Остальное расскажу, когда Черныш снимет шкуру с этого аард-варка, а Тотти сварит нам на ужин кусок его мяса. Сейчас я слишком голоден, так что прошу меня извинить.

С этими словами Ганс скинул с плеч тушу какого-то зверя величиной с овцу и покрытого длинной красно-бурой щетиной. Большой хвост, толстый у основания, утончался к концу, как морковь. Рыло животного было длинное, чуть ли не в целый фут, но тонкое и голое, рот очень маленький; прямые уши, похожие на рога, стояли торчком; туловище низкое и сплюснутое, ноги короткие, мускулистые, когти же непомерно длинные, особенно на передних лапах, где они не выступали наружу, а загибались внутрь, как зажатые кулаки или как пальцы на руках у обезьяны. В общем, у зверя, которого Ганс назвал аард-варком и предлагал сварить на ужин, был престранный вид.

— Хорошо, мой мальчик, — ответил ван Блоом, — мы охотно тебя извиним, тем более что все мы, полагаю, проголодались почти так же, как ты. Но я думаю, аард-варка лучше оставить на завтрашний обед. Тут у нас есть пара хороших петухов, и Тотти управится с одним из них быстрее, чем с твоей добычей.

— Пусть так, — согласился Ганс, — мне все равно. Я сейчас мог бы съесть что угодно, хоть бифштекс из старой квагги, но все же, я думаю, хорошо бы Чернышу — если ты только не очень устал, дружище, — теперь же снять шкуру с этого господина. — Ганс указал на аард-варка. — И надо бы его освежевать, чтобы он не испортился, — продолжал молодой охотник. — Ты-то уж, верно, знаешь, Черныш, что он очень вкусен, просто объедение, так что было бы обидно дать ему протухнуть. Не каждый день удается подстрелить такого зверя.

— Правильно вы говорите, минхер Ганс, Черныш все это знает. Сейчас мы с него шкуру долой — и гоуп готов. С этими словами Черныш вынул нож и стал свежевать тушу. Странное животное, которое Ганс называл аард-варком, а бушмен — гоупом, было не чем иным, как африканским муравьедом, правильное название которого — трубкозуб.

Хотя колонисты дали ему имя «аард-варк», что значит по-голландски «земляной поросенок», муравьед имеет очень мало общего со свиньей. Правда, мордой он похож немного на кабана. За это сходство, а также за щетину да еще за обычай копать рылом землю и дали ему, конечно, его ошибочное наименование. Эпитет «земляной» прибавлен на том основании, что трубкозуб прекрасно роет норы — он, надо сказать, один из лучших «землекопов» в мире. Он прокладывает путь под землей так быстро, что за ним не поспела бы лопата, — быстрее, чем барсук. Размером, повадкой и устройством многих частей тела он поразительно похож на своего южноамериканского сородича — тамандуа, который получил такую большую известность, что почти единовластно завладел званием муравьеда. Но земляной поросенок такой же полноправный муравьед, как и тамандуа: он так же может «взорвать» крепкостенный дом термитов, может набрать их на длинный липкий язык и проглотить столько же, сколько любой муравьед долины Амазонки. Вдобавок у него такой же хвост морковью, как у тамандуа, точно такое же вытянутое рыло, такой же маленький рот, длинный и гибкий язык. Когти у него мало уступают когтям американского муравьеда, и ходит он так же неуклюже, ставя боком передние лапы, пальцами внутрь.

Почему же, спрошу я, мы так много слышим разговоров о тамандуа и ни слова о земляном поросенке? Все музеи и зверинцы похваляются наперебой, что обзавелись «настоящим» американским муравьедом, но ни один не спешит признаться, что имеет африканского трубкозуба. Откуда такое несправедливое различие? В этом, я сказал бы, виноват знаменитый Барнум. Аард-варк, видите ли, голландец, капский бур, мужик, а бура в наши дни шпыняют со всех сторон. Вот почему зоологи и содержатели зверинцев так обидно пренебрегают моим толстохвостым уродцем. Но пора положить этому конец; я встаю на защиту аард-варка, и, хотя тамандуа специально именуется пожирателем муравьев, утверждаю, что земляной поросенок такой же муравьед, как и тамандуа. Он может прорыть ход сквозь такой же большой термитник, и даже сквозь больший, до двадцати футов высотой, «выбрасывает» такой же длинный и липкий язык в двадцать дюймов длиною, орудует им так же проворно и слизывает столько же термитов, сколько любой тамандуа. И как же он может разжиреть и сделаться очень грузным, а главное — скажем к его чести, — он может обеспечить вам самое вкусное жаркое, если вы его убьете и не побрезгаете отведать его мяса. Правда, оно слегка отдает муравьиной кислотой, но этот привкус как раз и ценят в нем гурманы. А если случится вам завести речь о ветчине, послушайте нашего совета: отведайте окорок земляного поросенка! Приготовьте его по всем правилам да скушайте ломтик, и больше вы никогда не станете расхваливать испанскую или вестфальскую ветчину!

Гансу доводилось лакомиться таким окороком. Чернышу тоже, так что бушмен отнюдь не вопреки желанию, а, можно сказать, с охотой стал разделывать тушу гоупа.

Черныш знал, какой ценный кусок держал он в руках, ценный не только своим качеством, но и потому, что он редко встречается. Хотя трубкозуб довольно обычное животное в Южной Африке, а в некоторых областях ее он водится даже в большом числе, все же охотнику не каждый день удается наложить на него руку. Захватить этого зверя очень трудно, хотя убить довольно просто: ударить по рылу — и он готов! Пугливый и осмотрительный, он редко выходит из своей норы, да и то лишь ночью, и даже в темноте он крадется так тихо и осторожно, что никакой враг не подберется к нему незамеченным. Глаза у него очень маленькие и, подобно большинству ночных животных, он видит плохо, но два других чувства — слух и обоняние — развиты у муравьеда до редкой остроты. Его стоячие длинные уши улавливают каждый звук, каждый шорох.

Аард-варк — не единственное животное в Африке, поедающее термитов. Водится там еще один четвероногий любитель этих насекомых, но внешностью он сильно отличается от трубкозуба. Животное это совсем лишено шерсти, зато его тело сплошь покрыто настоящим чешуйчатым панцирем, каждая чешуйка величиною с полкроны. Чешуйки слегка находят одна на другую, и животное может, когда хочет, поставить их торчком. Внешним видом оно скорее похоже на большую ящерицу или на маленького крокодила, чем на млекопитающее, но его обычаи в точности те же, что у земляного поросенка. Живет оно под землей, разрывает ночью термитники, выбрасывает длинный и липкий язык, набирает на него насекомых и с жадностью их пожирает.

Если напасть на него неожиданно и вдалеке от его подземного убежища, оно свернется, как еж или как некая разновидность южноамериканского броненосца, с которым придает ему известное сходство его чешуйчатый панцирь.

Этот истребитель термитов именуется панголином или ящером, но известно несколько видов панголина помимо африканского. Некоторые виды его встречаются в Южной Азии и на островах Малайского архипелага. Тот же, что водится в Южной Африке, зовется у зоологов «длиннохвостым ящером».

Тотти вскоре подала жаркое из «павлина» — вернее говоря, наспех поджаренную на вертеле дрофу. Хотя птица и не была приготовлена по всем правилам искусства, она оказалась достаточно хороша для тех желудков, для которых предназначалась. Наши охотники были слишком голодны, чтобы привередничать, и съели обед, не подвергнув его критике.

Теперь Ганс приступил наконец к рассказу о своем приключении.

Глава 31. ГАНС ПРЕСЛЕДУЕТ ГНУ

— Так вот, — начал Ганс, — прошло не больше часа после вашего ухода, как у водопоя показалось стадо диких быков. Шли они гуськом, но у самого берега нарушили порядок, и не успел я подумать, что неплохо бы пострелять их, как они уже плескались в воде.

Понятно, я знал это животное — и знал, что это добрая дичь, но я так засмотрелся на их потешную возню, что и думать забыл о ружье, пока стадо не напилось вдосталь. Тогда только я вспомнил, что мы живем вяленой слониной и не вредно было бы внести некоторое разнообразие в нашу еду. К тому же я приметил в стаде нескольких телят, которых я различил по их малому росту и более светлой окраске. Из их мяса, как я знал, получается превосходное блюдо, и я решил, что сегодня оно будет у нас на обед.

Я побежал наверх за ружьем. Тут только я понял, что сглупил, не зарядив его заблаговременно, когда вы собирались на охоту. Мне тогда не пришло на ум, что возможна всякая случайность, и, конечно, это было очень неразумно: как знать, что может произойти в любой час, в любую минуту!

Я очень торопился, когда заряжал ружье, так как видел, что дикие быки уже выходят из воды, и, кое-как забив пулю, бросился вниз по лестнице. Но на последней ступеньке я спохватился, что не взял ни пороховницы, ни патронташа. Возвращаться за ними было поздно: уже последний бык поскакал прочь, и я боялся прозевать их вовсе. Впрочем, я не собирался преследовать их на далекое расстояние. Я рассчитывал сделать по ним только один выстрел, а для него довольно было и той пули, что я забил в ружье.

Я поспешил за стадом, держась по мере возможности под прикрытием кустов, но через некоторое время я убедился, что такая предосторожность ни к чему. Гну нисколько не робели. А старые самцы — те и вовсе не знали страха, они преспокойно скакали и резвились в каких-нибудь ста ярдах, а иногда подпускали меня и ближе. Было ясно, что за ними никогда не охотился человек.

Раз-другой я приближался на выстрел к двум старым быкам, несшим, как видно, стражу в арьергарде. Но я не собирался убивать старых гну — я знал, что их мясо жестко.

Мне хотелось достать к обеду что-нибудь понежнее. И я решил приберечь пулю для телки или для молодого бычка, у которого еще не загнулись рога. Таких я видел в стаде несколько штук.

Как ни смирны были животные, мне никак не удавалось подобраться на выстрел к какому-нибудь из молоденьких. Старые быки, возглавлявшие стадо, все время уводили их слишком далеко; а те два, что прикрывали тыл, казалось, угоняли их вперед при моем приближении.

И вот таким манером они завели меня на милю с лишним. Увлекшись погоней, я не думал о том, что опрометчиво так удаляться от лагеря. Я думал только о дичи и, все еще надеясь использовать с толком свой заряд, шел дальше и дальше.

Наконец погоня вывела меня на открытое место. Кустов здесь больше не было, но и тут нашлось прекрасное прикрытие — термитники. Рассеянные по всей равнине, они стояли, точно большие палатки, на равном расстоянии друг от друга. Термитники были огромные — иные из них в двенадцать с лишним футов высоты — и по виду несколько отличались от обычного куполообразного холмика, распространенного повсюду. Они построены были в виде больших конусов или закругленных пирамид, у основания которых лепились во множестве, словно башенки, конусы поменьше. Я узнал жилище одного из видов термитов, известного энтомологам под именем «воинственного термита».

Были там и другие термитники, в форме цилиндра с закругленной вершиной, невысокие — всего около ярда высотой; вид у них был такой, точно взяли рулон небеленого холста, поставили стоймя, а сверху прикрыли перевернутой миской. Такие термитники принадлежат совсем иному виду термитов, именуемому у энтомологов «кусающийся термит»; впрочем, гнезда того же образца строит еще один вид термитов. Не подумайте, что я останавливался поглядеть на эти любопытные сооружения. Я упоминаю о них сейчас только для того, чтобы дать вам представление о местности, иначе вам непонятно будет дальнейшее.

Итак, равнина вся была усеяна конусообразными и цилиндрическими термитниками. Либо тот, либо другой попадался через каждые двести ярдов, и я вообразил, что под их прикрытием легко подберусь на расстояние выстрела к молоденькому гну.

Я пошел в обход, чтобы напасть на стадо спереди, и притаился за большим конусовидным холмом, близ которого пощипывала траву значительная часть стада. Но, заглянув в просвет между двумя башенками, я увидел, к своему огорчению, что маток с телятами уже угнали, они вне пределов досягаемости, а между мной и стадом скачут по-прежнему два старых быка.

Я повторил попытку и засел за другим высоким конусом, возле которого паслись животные. Когда я выпрямился, чтобы стрелять, меня опять постигло разочарование. Стадо снова снялось, и два быка по-прежнему охраняли тыл.

Мне это начало надоедать. Поведение быков раздражало меня до крайности, и мне чудилось, что они это знают. Они производили самые странные маневры, и казалось — с нарочитой целью раздразнить меня. Временами быки, грозно нагнув голову, подходили ко мне почти вплотную, и, должен признаться, глядя на их косматые темные груди, на острые рога и красные горящие глаза, я чувствовал себя не совсем уютно в этом соседстве.

В конце концов они меня до того разозлили, что я решил положить конец такому издевательству. Что ж, если они не дают мне подстрелить никого другого, подумал я, им это даром не пройдет, они сами поплатятся за свою дерзость и упрямство. По крайней мере один из них познакомится с моей пулей!

Только я поднял ружье, как увидел, что они опять стали в позу для новой драки. Они это делают так: опускаются на колени и скользят вперед, покуда не столкнутся лбами; тогда они вскакивают и неожиданно делают прыжок вперед, стараясь каждый первым наскочить на противника и затоптать его копытами. Если не удалось, оба проскачут дальше, пока не разойдутся на несколько ярдов, потом опять оборачиваются, опять подгибают колени и снова сближаются.

До сих пор эти драки казались мне просто игрой; я полагаю, так оно обычно и бывает. Но на этот раз быки, по-видимому, подрались всерьез. Громкий треск, с которым сшибались их крепкие лбы, их свирепое фырканье и мычанье, а главное, их злобная повадка — все убеждало меня, что они поссорились не на шутку.

Наконец один оказался опрокинутым несколько раз подряд. И каждый раз, едва успевал он стать на ноги, противник кидался на него и снова валил наземь.

Видя, что они поглощены дракой, я надумал, воспользовавшись этим, подойти поближе и выстрелить. Я выступил из-за термитника и подошел к дерущимся. Быки не заметили моего приближения — один увертывался от жестоких ударов, другой рьяно их наносил.

В двадцати шагах я поднял ружье и прицелился. Жертвой я наметил победителя, отчасти в наказание за жестокость, с какою бил он поверженного противника, но больше, пожалуй, потому, что он стоял ко мне боком и представлял удобную мишень.

Я выстрелил.

Дым на минуту скрыл обоих. Когда он рассеялся, я увидел, что побежденный все еще находится в коленопреклоненной позе, а тот, в которого я метил, к великому моему удивлению, стоит по-прежнему на ногах и, очевидно, цел и невредим. Я не сомневался, что заряд попал в него, но было ясно, что пуля не причинила ему значительного вреда.

Нельзя было тратить время на догадки о том, куда я ранил быка. Терять нельзя было ни секунды. Когда рассеялся дым, быки, вы думаете, пустились наутек? Ничуть не бывало! Тот, в которого я целился, тотчас задрал хвост, низко пригнул свою косматую голову и помчался прямо на меня. Глаза его горели злобой, а рев устрашил бы и более смелого человека.

В первую минуту я не знал, что делать. Я думал стать в оборонительную позицию и бессознательно перевернул свое ружье — теперь уже не заряженное, — собираясь орудовать им, как дубинкой. Но я тотчас понял, что мой слабый удар не остановит такого сильного и свирепого животного; бык, несомненно, забодает меня.

Я повел вокруг глазами, высматривая, нельзя ли спастись бегством. К счастью, мой взгляд упал на термитник — тот самый, за которым я только что сидел в засаде. Я сразу сообразил, что, если мне влезть на него, бык до меня не доберется. Но добегу ли я до термитника или враг настигнет меня на полпути?

Я бежал, как испуганная лиса. Ты, Гендрик, при обычных обстоятельствах побиваешь меня в беге. Но я думаю, что и ты не домчался бы до термитника быстрей моего.

Еще секунда — и было бы поздно. Только я ухватился за башенки и вспрыгнул наверх, как услышал за спиной топот копыт, и мне почудилось даже, что я ощутил на пятках горячее дыхание зверя. Однако я благополучно влез на вершину термитника и тут обернулся и глянул вниз, на гнавшегося за мной быка. Я сразу понял, что он не может следовать за мною дальше. Как ни остры были его рога, теперь они для меня были неопасны.

Глава 32. В ОСАДЕ

— Я поздравил себя с благополучным избавлением, — продолжал Ганс, выдержав некоторую паузу, — так как не сомневался, что, не будь термитника, бык растоптал и растерзал бы меня насмерть. Он был из самых крупных и свирепых и очень старый, как я мог судить по основанию его толстых черных рогов, почти сходившихся над лбом, и по темной его шерсти. У меня было достаточно времени, чтобы разглядеть его по всем статьям. Я чувствовал себя в полной безопасности — гну ко мне не подберется, и, сидя на вершине центрального конуса, с полным хладнокровием следил за движениями врага.

Правда, бык делал все, чтобы выбить меня из моей позиции. Снова и снова кидался он на холм, и несколько раз ему удавалось удержаться какое-то время на вершине одной из нижних башенок, но главный конус был для него слишком крут. Неудивительно — я и сам с трудом залез на него. Иногда в своих отчаянных попытках гну подскакивал ко мне так близко, что я мог бы достать стволом ружья до его рогов. И я готовился нанести ему удар при удобном случае. Я никогда не видывал, чтобы какая-нибудь тварь проявляла столько злобы. Дело в том, что моя пуля поранила его — попала ему в челюсть, и из раны обильно струилась кровь. Боль бесила быка, но ярость его вызвана была не только ею, как я уяснил себе вскоре.

После нескольких безуспешных попыток влезть на конус гну изменил свою тактику и начал бить рогами в термитник, как будто желая его сокрушить; отступит немного назад и опять со всей силой ринется на него. И, по правде говоря, временами казалось, что бык в конце концов добьется своего.

Некоторые из малых конусов были уже опрокинуты его мощным натиском; твердая глина подалась под ударами острых рогов, которыми он пользовался, как киркой, только не так повернутой. Я видел, что в нескольких местах он расковырял камеры насекомых или, вернее, коридорчики и галереи во внешней коре холма.

При всем том я не испытывал страха. Я был уверен, что гну скоро успокоится и уйдет и я тогда спущусь, не подвергаясь опасности. Но, понаблюдав за ним подольше, я был немало удивлен, увидав, что ярость его не только не слабеет, но, напротив, возрастает. Я вынул из кармана платок и держал его в руках, то и дело отирая пот с лица. На термитнике было жарко, как в печке. В воздухе ни ветерка, а солнце палило нещадно, да еще лучи отражались от белой глины, так что пот лил с меня в три ручья. Он мне заливал глаза, и я должен был поминутно вытирать их.

Так вот, перед тем как провести платком по лицу, я каждый раз встряхивал его; и каждый раз, как я это делал, я замечал, что мой бык кидается на приступ с удвоенным рвением. В такие минуты он переставал раскапывать рогами термитник, делал новую попытку добраться до меня и с ревом бросался на крутую стену.

Я был смущен и озадачен. Почему, едва я оботру лицо, дикий бык опять приходит в ярость? Сомневаться между тем не приходилось: стоило мне поднять руку, как им, по-видимому, овладевал новый порыв бешенства.

Дело наконец объяснилось. Я увидел, что бесит его не то, что я отираю пот, — он приходил в неистовство оттого, что я взмахиваю платком. Платок у меня, как вы знаете, ярко-алого цвета. Я об этом вспомнил и только тут сообразил, что все красное, как мне доводилось слышать, сильнейшим образом действует на гну и возбуждает в нем раздражение, граничащее с бешенством.

Мне не хотелось поддерживать в нем этот воинственный пыл. Я скомкал платок и засунул в карман, предпочитая обливаться потом, чем оставаться на термитнике лишний час. Я надеялся, что, когда я спрячу красную тряпку, мой бык вскоре успокоится и уйдет.

Но когда ты вызвал черта, не так-то просто с ним сладить. Бык не успокаивался. Наоборот, он по-прежнему наскакивал, тыкал рогами и ревел так же злобно, как раньше, хотя перед его глазами не было больше ничего красного.

Мне это надоело до смерти. Я никогда не представлял себе, что гну так неугомонен в своей ярости. Бык, несомненно, чувствовал свою рану. Временами он словно жаловался. И, казалось, он отлично понимал, что это я причинил ему боль.

Он, видимо, решил, что не даст мне уйти от возмездия. Ни единым признаком не выдавал он намерения удалиться, а рога и копыта его работали вовсю, как будто он надеялся разнести подо мной термитник.

Мне становилось сильно не по себе. Хотя я нисколько не опасался, что бык возьмет приступом мое убежище, меня смущала мысль, что я так долго не возвращаюсь домой. Мне не следовало покидать лагерь. Я думал о сестренке и братце. Там могла стрястись какая-нибудь беда. Меня сильно удручала эта мысль, а за себя я до сих пор почти не тревожился. Я еще не терял надежды, что быку надоест и он уйдет, а я тогда быстренько побегу домой.

Да, до сих пор мне не пришлось испытать серьезный страх за свою собственную персону, если не считать тех нескольких мгновений, пока бык гнался за мной до термитника, но тогда испуг быстро прошел.

Теперь, однако, явился новый предмет ужаса — новый враг, не менее грозный, чем разъяренный бык, враг, в страхе перед которым я в первую минуту чуть не прыгнул вниз, прямо быку на рога!

Я упоминал, что гну своротил несколько малых башенок — наружные укрепления термитника — и раскрыл пустые желобки внутри них. В главный купол он не проник, развалив только извилистые галереи и коридорчики, проложенные в его наружных стенах.

И вот я вижу, что из каждой новой трещины выползают тучи термитов. Еще когда я впервые приблизился к термитнику, я обратил внимание на множество насекомых, сновавших во всех направлениях по его склонам, и сильно удивился: я помнил, что термиты, когда им надо выйти из термитника или войти в него, пользуются обычно подземными ходами. Это я тогда приметил совершенно безотчетно, так как слишком был поглощен своей непосредственной задачей и не мог помышлять ни о чем постороннем. А последние полчаса я наблюдал за маневрами осаждавшего меня быка и не сводил с него глаз ни на минуту.

Но что-то копошившееся прямо подо мной привлекло наконец мое внимание, и я глянул вниз, любопытствуя, что бы это могло быть. При первом же взгляде я невольно вскочил на ноги и, как уже говорил, чуть не спрыгнул прямо быку на рога.

Мой конус весь кишел тучами рассерженных термитов; они заползали все выше и выше и уже лепились гроздьями возле моих башмаков. Каждая пробоина, сделанная рогами быка, извергала несчетное множество злых насекомых, и, казалось, все они устремились ко мне! Как ни малы эти твари, мне чудилось в их движениях определенное намерение. Всеми ими владело, казалось, одно стремление, один импульс — напасть на меня. Тут не могло быть ошибки, их намерение было очевидно. Они двигались дружной массой, как будто руководимые сознательными вожаками, и неуклонно приближались к тому месту, где я стоял.

Я видел также, что это были воины. Воина отличает от работника более крупная голова с длинными челюстями. Я знал, что они кусаются злобно и больно. Меня охватила дрожь. Признаться, я отроду не испытывал подобного ужаса. Недавняя встреча со львом была ничто по сравнению с этим.

Первой моей мыслью было, что термиты меня загрызут. Мне доводилось слышать о подобных случаях. Эти воспоминания нахлынули на меня, наполнив уверенностью, что, если я не найду способа поскорей сойти с этого места, термиты искусают меня до полусмерти и съедят живьем.

Глава 33. БЕСПОМОЩНЫЙ ЗВЕРЬ

— Что было делать? Как мог я избежать двух врагов сразу? Если спрыгнуть, дикий бык убьет меня наверняка. Он все еще стоял внизу, не сводя с меня ни на миг свирепых глаз. Если остаться на месте, меня всего покроет скоро отвратительная кишащая масса насекомых и сожрет дочиста.

Я уже чувствовал их страшные челюсти. Тех, что первые всползли на мои башмаки, мне удалось смести, но некоторые успели добраться до щиколоток и теперь кусали меня сквозь толстые шерстяные носки. Одежда, я знал, не послужит мне защитой.

Я вскарабкался выше по конусу и стоял уже на самой его вершине. Она была настолько остра, что я и так едва удерживал равновесие, а между тем от болезненных укусов насекомых я еще приплясывал с ноги на ногу, точно скоморох.

Но что значили эти укусы по сравнению с тем, что меня ожидало вскорости, когда несметные полчища термитов вонзят в меня свои челюсти! Вот они взбираются уже на последнюю террасу… Скоро они покроют вершину конуса, на которой я стою. Поползут мириадами по моим ногам… начнут меня… Мне страшно было даже представить себе, что сделают со мной термиты. Бык показался мне в ту минуту все-таки менее ужасным. Лучше прыгнуть вниз! Может быть, вызволит меня какой-нибудь счастливый случай! Буду отбиваться от гну прикладом ружья. Может быть, удастся добраться до другого термитника… Может быть… Я уже действительно приготовился к прыжку, когда новая мысль осенила меня; удивительно даже, как это я сразу не догадался. Что мешало мне держать термитов на подобающем расстоянии? У них ведь нет крыльев. Термиты не могут взлететь на меня. Они только могут ползти вверх по конусу. Я же могу сметать их вниз своею курткой! Конечно, могу! Как это я раньше не подумал?

Скинуть куртку было делом одного мгновения. Бесполезное ружье я отбросил в сторону, оно скатилось на нижнюю террасу. Держа куртку за воротник и пользуясь ею, как пыльной тряпкой, я в несколько секунд очистил склоны конуса; термиты тысячами скатывались вниз.

Я даже присвистнул: как это просто! Что бы мне сразу догадаться? Одно легкое движение — и мириады врагов сметены; прилагая самые небольшие усилия, я хоть до ночи буду держать муравьев на расстоянии.

Правда, те, что успели заползти мне под брюки, еще напоминали о себе укусами, но и от них я мог теперь избавиться, улучив время.

Итак, я остался на вершине, теперь уже в склоненном положении — отбивая термитов-воинов, которые все еще толпами устремлялись вверх, а в минуты передышки стараясь освободиться от тех, что ползали по мне. Насекомые теперь не смущали меня своей численностью, зато гну по-прежнему подстерегал внизу. Впрочем, теперь мне казалось, что он начинает проявлять признаки утомления и скоро снимет осаду; эта перспектива поддерживала во мне бодрость.

Но тут снова произошло нечто неожиданное. Снова пришлось мне узнать, что такое страх.

Приплясывая на вершине термитника, я вдруг почувствовал, что она подается у меня под ногами. Мгновение — свод надломился с оглушительным треском, и я провалился сквозь крышу. Мои ноги болтались теперь в пустом пространстве под куполом — я подумал, что потревожил, верно, самое «великую царицу» в ее покоях, — и вот уже я стою, засыпанный по шею.

Я был удивлен, да и напуган изрядно, но не моим внезапным падением — в нем не было ничего неестественного и я быстро оправился бы, — меня смутило другое: когда ноги мои коснулись, как мне показалось, почвы, под ними что-то задвигалось, всколыхнулось и затем быстро выскользнуло из-под них, предоставив мне лететь дальше в глубину.

Что бы это могло быть? Уж не пролетел ли я сквозь кишащую массу живых термитов? Нет, вряд ли. Судя по ощущению, это были не они. Мои ноги встретили на пути нечто цельное и сильное — ведь когда я навалился на это «нечто» всем весом, оно продержало меня на себе две — три секунды, перед тем как исчезнуть.

Что бы это ни было, я здорово перетрусил. Я и пяти секунд не продержал ноги в яме. Нет. Самая жаркая печь не успела бы опалить их — так быстро я выдернул их из провала. Пять секунд — и ноги мои снова были на стене, куда я поспешил выбраться и где стоял теперь, онемев от изумления.

Что дальше? Я больше не мог отбиваться от термитов. Я заглянул в черную дыру, зиявшую подо мною: термиты густыми тучами надвигались оттуда. Их теперь не стряхнешь!

В эту минуту мои глаза случайно остановились на быке. Мой враг стоял в трех-четырех шагах от термитника. Стоял боком, вполоборота к конусу, и уставился диким взглядом в его основание. Вся поза его совершенно изменилась, как и выражение глаз. Вид у него был такой, как будто он только что отскочил на свою новую позицию и готовился еще отбежать. Бык, видно, тоже чего-то сильно испугался.

Так оно и было: еще через мгновение он громко взревел и бросился прочь. На скаку он обернулся, остановился и замер на месте, опять уставившись на термитник.

Что бы это значило? Уж не смутили ли его провал крыши и мое внезапное исчезновение?

Так я сперва и подумал, но вскоре заметил, что гну не смотрит на вершину. Взгляд его был прикован к какому-то предмету у основания конуса, хотя, глядя сверху, я не видел ничего такого, что могло бы его напугать.

Не успел я остановиться на какой-либо догадке, как гну опять взревел и, высоко задрав хвост, пустился во весь опор по степи.

Обрадованный этим зрелищем, я не стал раздумывать долго о том, что избавило меня от его общества. Наверно, решил я, гну испугался моего странного падения. Впрочем, не все ли равно, почему мой противник обратился в бегство! Подобрав ружье, я приготовился спуститься со своей позиции, которая мне порядком надоела.

Сойдя до половины склона, я глянул нечаянно вниз и тут понял, что повергло в ужас старого быка. Да что тут было удивительного? Всякий испугался бы при виде этакой твари! Из отверстия в глиняной стене торчала длинная голая морда с цилиндрическим рылом и парой ушей, тоже очень длинных; уши эти стояли стоймя, как рога у горного козла, придавая их обладателю дикий и страшный вид. Я и сам, наверно, струсил бы, если б не был знаком с этим животным; я сразу узнал в нем самое безобидное создание в мире — земляного поросенка.

Не проронив ни слова, стараясь не шуметь, я перевернул ружье и, низко наклонившись, стукнул прикладом по высунутому рылу. Удар был самый зловредный, и, учитывая, какую услугу оказал мне только что аард-варк, прогнав назойливого гну, я, следует признаться, поступил крайне неблагородно. Но в ту минуту я не владел своими чувствами. Я не раздумывал. Мне помнилось только, что у земляного поросенка вкусное мясо.

Бедный аард-варк! Удар сделал свое дело. Слегка лишь дернув ухом, муравьед упал мертвым в яму, которую сам же прорыл своими когтями.

Однако на этом мои приключения не завершились. Они, казалось, никак не хотели прийти к концу. Я взвалил тушу на плечи и уже собрался двинуться в обратный путь, когда заметил, к своему удивлению, что старый гну, не тот, что держал меня в осаде, а его недавний противник, все еще лежит среди поля, на том самом месте, где я видел его в последний раз. Мало того: я заметил, что он сохранял свое странное положение — не то лежал, не то стоял на коленях, пригнув голову к земле.

Но нелепее всего были его движения. Я подумал, что он сильно ранен в драке и не может бежать.

Сперва я боялся приблизиться к нему, помня, с каким трудом унес ноги от его сородича, и решил идти своей дорогой. Хоть и раненый, он мог оказаться достаточно сильным и напасть на меня, а мое незаряженное ружье, как я уже в том убедился, представляло сомнительную защиту.

Подойти или нет? Я колебался. Однако, наблюдая странные движения гну, я все больше поддавался любопытству и вот наконец приблизился к нему и остановился, не доходя двенадцати ярдов. Как же я удивился, когда открыл причину его несуразных движений! Бык не получил никакого ранения, ни даже царапины, и тем не менее он был совершенным калекой, как если бы лишился пары ног. Беспомощным сделало его самое глупое обстоятельство. В борьбе с другим быком одна из его передних ног каким-то образом перекинулась через рог и там застряла, не только лишив его возможности пользоваться этой ногой, но вдобавок так прижав ему голову к земле, что он нипочем не мог сдвинуться с места.

Первой моей мыслью было помочь быку в его беде и вернуть ему способность движения. Потом мне вспомнился рассказ про пахаря и замерзшую змею, и я отказался от такого намерения.

Второй мыслью было убить его. Однако мне вряд ли удалось бы прикончить его своим незаряженным ружьем. К тому же мне едва было под силу дотащить до дому аард-варка, а я знал, что шакалы съедят убитого гну, прежде чем мы успеем вернуться за ним. Я решил, что, пожалуй, вернее оставить его в таком положении: маленькие трусливые хищники, видя, что он еще жив, не осмелятся к нему подойти.

И я его оставил, как он был, «с головой под мышкой», в надежде, что мы еще и завтра найдем его там.

Так закончил Ганс рассказ о своих приключениях.

Глава 34. СПАЛЬНЯ СЛОНА

Ван Блоом был далеко не удовлетворен тем, что сделал за день. Первый опыт охоты на слона оказался неудачным. Что, если так пойдет и дальше?

При всем интересе к рассказу Ганса он слушал сына с чувством неловкости, вспоминая собственную неудачу. Слон так легко ушел от охотников! Пули их, по-видимому, не причинили ему никакого вреда. Они только разъярили его, пробудили в нем опасного врага. Обе попали в такое место, где рана должна быть смертельна, и все же не произвели ожидаемого действия. Слон ушел как ни в чем не бывало, точно стреляли по нему не пулями, а горохом. Неужели так будет всегда?

Правда, охотники дали по слону только два выстрела. При хорошем прицеле двумя пулями можно уложить слониху, а иногда и самца, но требуется не две, а двадцать пуль, чтобы крупный, старый слон «глотнул земли». Только станет ли слон ждать, пока его преследователь столько раз перезарядит ружье? Нет, не станет. Слон в таких случаях мчится, не останавливаясь, много миль, и только верхом на коне человек может его догнать.

Как вздыхал ван Блоом, вспоминая о бедных своих лошадях! Никогда еще он так не жалел о них, не чувствовал так остро их утрату.

Но он слышал, будто слоны не всегда убегают при нападении. Да ведь и вчерашний «старый бродяга» не проявил готовности к отступлению, получив первую пулю. Только неожиданная выходка Черныша обратила его в бегство. Случись иначе, он вряд ли оставил бы поле сражения раньше, чем охотники всадили бы в него новую пулю, быть может, смертельную.

Эта мысль несколько утешила ван Блоома. Возможно, что следующая встреча кончится иначе. Возможно, в награду за труды он получит пару бивней. Надежда на такой исход, да и охотничье рвение побудили ван Блоома, не теряя времени, предпринять новую попытку. И вот на другое утро, еще до восхода солнца, охотники снова отправились выслеживать свою исполинскую дичь.

Они, правда, приняли свои меры — сделали кое-что, о чем не подумали раньше. Всем им случалось слышать, что обыкновенная свинцовая пуля не может пробить плотную шкуру огромного толстокожего. Не в этом ли причина вчерашней их неудачи? Если так, им не придется потерпеть неудачу вторично. Они отлили новую партию пуль, из более твердого материала. Нужно было сделать сплав, но у них не было олова на привар. Зато ту же службу с успехом могло сослужить им старое «серебро», украшавшее стол ван Блоома в более счастливые времена, в Грааф-Рейнете. Это были подсвечники, подносы, колпаки для блюд, судки и прочие вещи — все из так называемого голландского металла, то есть сплава меди с цинком.

Кое-что из этой утвари пошло в тигель, и с добавлением обыкновенного свинца получился сплав, из которого отлили пули, достаточно твердые даже для шкуры носорога. На этот раз охотники не опасались потерпеть неудачу из-за слишком мягких пуль.

Они пошли в том же направлении, что и накануне, то есть лесом, или, как они говорили, кустами. Не сделали они и мили, как напали на довольно свежий след слона. Он вел через самую чащу тернистых зарослей, где ни одно существо, кроме слона, носорога или вооруженного топором человека, не проложит пути. Там прошла, по-видимому, целая семья, состоявшая из слона-отца, одной или двух слоних и нескольких слонят различного возраста. Шли они, по слоновьему обыкновению, вереницей и проломили настоящую просеку в несколько метров ширины, совершенно свободную от кустов и хорошо утрамбованную их большими ногами. Старый самец, объявил Черныш, шел впереди и хоботом и бивнями расчищал дорогу. Так оно, по-видимому, и было, потому что охотникам не раз попадались большие обломанные сучья, иногда на земле, а иногда еще державшиеся на стволе и отведенные в сторону точно рукой человека.

Черныш утверждал, что подобные слоновьи тропы обычно ведут к воде, и притом самой легкой и краткой дорогой, словно обдуманно проложенной искусным инженером, что указывает на редкое чутье и догадливость слонов. Основываясь на этом, охотники рассчитывали прийти вскоре к какому-нибудь водопою; но могло быть и так, что след вел не к воде, а от воды.

Не прошли они и четверти мили, как вышли на другую такую же тропу, пересекавшую ту, по которой они следовали. Вторая дорожка тоже была проложена несколькими слонами, вероятнее всего — семьей слонов; отпечатки на ней были так же свежи, как и на первой.

С минуту охотники колебались, по какой тропе им пойти, но решили все же не сворачивать и держаться прежнего следа.

К их великому огорчению, тропа в конце концов привела к более открытому месту, где слоны разбрелись, и, безуспешно попробовав проследить сперва одного, потом другого слона, охотники запутались и совсем потеряли след.

Направившись в поисках его туда, где кусты росли реже, Черныш вдруг пустился бегом, крикнув остальным, чтобы они шли за ним. Ван Блоом и Гендрик устремились за бушменом — поглядеть, что там такое. Они подумали, что Черныш увидал слона, и оба в сильном волнении уже стянули чехлы со своих ружей. Однако никакого слона не оказалось. Когда они догнали Черныша, тот стоял под деревом и тыкал пальцем в землю у корней. Охотники посмотрели вниз. Они увидели, что землю с одной стороны дерева сильно потоптали, как будто несколько лошадей или других животных стояли здесь долгое время на привязи и, разворотив копытами дерн, превратили его в пыль. Кора дерева — густолиственной развесистой акации — была на одной стороне до известной высоты словно бы отполирована, как будто животные часто приходили и терлись о нее.

— Отчего это? — вырвалось сразу у ван Блоома и Гендрика.

— Спальное дерево слона, — ответил Черныш.

Объяснения были излишни. Охотники вспомнили все, что им рассказывали о любопытном обычае слона спать, прислонившись к дереву. Перед ними было, очевидно, одно из таких «спальных деревьев» толстокожего великана.

Но что проку в том? Разве что потешить немного свое любопытство? Слона тут нет!

— Старый непременно придет сюда опять, — сказал Черныш.

— Гм! Ты так думаешь? — спросил ван Блоом.

— Да, баас, поглядите: свежий след — большой слон спал тут вчера.

— И что же? Ты думаешь, нам следует подстеречь его и пристрелить, когда он вернется?

— Нет, баас, не стрелять. Лучше мы ему сделаем постельку, а потом посмотрим, как он ляжет.

Черныш, подавая свой совет, хитро улыбнулся.

— Сделаем постель слону? Что ты хочешь сказать? — спросил ван Блоом.

— Говорю вам, баас: слон у нас в руках, если вы дадите Чернышу сделать дело. Я вас научу, как взять его без пороха, без пули.

Бушмен стал развивать свой план, и ван Блоом, памятуя вчерашнюю неудачу, с готовностью дал согласие.

К счастью, у охотников нашлись под рукой все принадлежности, необходимые для выполнения этого плана: острый топор, крепкий ремень из сыромятной кожи и у каждого по ножу. Не теряя времени, они приступили к делу.

Глава 35. СТЕЛЮТ ПОСТЕЛЬ СЛОНУ

Охотникам нельзя было упускать ни минуты. Слона, если б он захотел в тот день вернуться, надо было ждать к самым жарким, полуденным часам. В их распоряжении осталось не больше часа, чтобы приготовиться к встрече — «сделать постельку», как в шутку сказал Черныш. И они с жаром принялись за работу. Бушмен был за главного, двое остальных беспрекословно подчинялись его указаниям.

Прежде всего Черныш велел им срезать и обтесать три кола из твердого дерева. Каждому колу надлежало быть в три фута длиной, в человеческую руку толщиной, и с одного конца его надо было заострить.

Колы вскоре были готовы. В изобилии росшее кругом железное дерево представляло самый подходящий материал. Срубили топором три деревца повыше, укоротили их до нужной длины и заострили охотничьими ножами.

Черныш тем временем не сидел сложа руки. Прежде всего он срезал ножом широкую полоску коры со «спального дерева», с той его стороны, где слон обыкновенно приваливался к нему, на высоте примерно трех футов от земли, потом в том месте, где снята была кора, он сделал топором надсечку — такую глубокую, что дерево неминуемо упало бы, будь оно предоставлено самому себе. Но оно не упало, так как Черныш заблаговременно принял меры: он заставил дерево держаться, привязав к верхним его сучьям сыромятный ремень, который он затем провел к ветвям другого дерева, стоявшего поодаль. Таким образом, «спальное дерево» удерживал от падения только ремень; при самом легком толчке оно должно было повалиться.

Теперь Черныш приложил к старому месту срезанный им кусок коры, который он приберег, и, когда все щепки были тщательно собраны, никто не сказал бы с первого взгляда, что дерево познакомилось с лезвием топора. Осталось произвести еще одну операцию — установить колья, уже заготовленные ван Блоомом и Гендриком. Чтобы закрепить их как следует, надо было вырыть довольно глубокие ямки. Черныш отлично справился и с этой задачей. Не прошло и десяти минут, как он выкопал три ямы, каждая больше фута глубиною и ни на полдюйма не шире, чем требовалось по толщине кольев. Вам, может быть, любопытно было бы узнать, как он умудрился это сделать? Доведись вам рыть яму, вы бы стали рыть ее лопатой, и яма неизбежно получилась бы с эту лопату шириной. Но у Черныша не было лопаты, а если бы и была, он все равно пренебрег бы ею, так как яма получилась бы шире, чем нужно.

Черныш не вырыл ямку, а пробурил, сделав это посредством маленькой острой палочки. Он сперва разрыхлил ею твердый грунт по кружку соответственного диаметра. Набрав затем в горсть взрыхленную землю, он выбросил ее и снова принялся орудовать, как раньше, острием «сверлильной палочки». Выбросит землю — и опять за палочку; и так до тех пор, пока не получилась узкая ямка нужной глубины. Вот как Черныш «пробурил» ямки.

Ямки были расположены треугольником у подножия дерева, но не с той стороны, где должен был стать слон, если бы вернулся на старое место, а с обратной. В каждое отверстие Черныш всадил кол тупым концом книзу, острием кверху, а у основания укрепил его при помощи мелкого щебня и пригоршни глины. Колья стояли так, точно в землю вросли. Затем колья обмазали мягкой глиной, чтобы замаскировать белизну дерева, стружки тщательно подобрали, и всякие следы работы были совершенно скрыты. Покончив с уборкой, охотники отошли от «спальни».

Но они отошли недалеко; выбрав большое кустистое дерево с подветренной стороны, они все трое взобрались на него и притаились в ветвях.

Ван Блоом держал на взводе свой громобой, а Гендрик — свой карабин. Только в случае, если бы остроумный прием Черныша не удался, они намеревались пустить в ход ружья.

Было уже двенадцать часов, и день выдался из самых жарких. Но в тени густой листвы наши охотники не страдали от зноя. Черныш считал жару добрым предзнаменованием — она была им на руку. Сильная жара скорее, чем что бы то ни было другое, могла пригнать слона к его любимой спальне, в прохладную сень жирафьей акации.

Уже двенадцать часов. Теперь он должен скоро прийти, думали они.

Слон действительно пришел; пришел не запоздав. Не просидели они на ветвях и двадцати минут, как услышали странное бульканье, звук, который, как знали они, доносится из слоновьей утробы. Еще минута — и они увидели самого слона. Он вышел из чащи и размеренной поступью направился прямо к дереву. Он, видимо, не заподозрил никакой опасности; сразу же стал у ствола акации — в том самом положении, с той самой стороны, как предугадал Черныш. Бушмен по оставленному следу заключил, что у слона в обычае становиться именно так.

Лесной великан стоял спиной к охотникам, но все же они могли видеть пару великолепных бивней — в шесть футов длиною, не меньше.

Наблюдая пристально, они увидели, как голова слона слегка наклонилась, уши перестали хлопать, хвост неподвижно повис, хобот замер.

Все трое насторожились. Вот тело великана слегка накренилось… вот коснулось дерева… Раздался громкий треск, за ним — хруст ветвей, и громадное темное тело слона повалилось на бок.

В то мгновение все прочие звуки утонули в страшном вопле, от которого лес огласился раскатистым эхом и затрепетал каждым листком. Последовал глухой рев, смешавшийся с шумом ломаемых сучьев; повергнутый на землю, могучий зверь забился в предсмертной судороге.

Охотники не слезают с дерева. Они видят, что слон упал, что колья пронзили его. Не понадобится их слабое оружие: животное ранено насмерть.

Агония длилась недолго. Некоторое время слышалось тяжелое предсмертное дыхание, затем наступила глубокая, грозная тишина.

Охотники спускаются на землю, подходят к неподвижному телу. Оно еще лежит, как упало. Колья сработали безотказно. Слон больше не дышит. Он мертв!

***

Пришлось потрудиться не меньше часа, вырезая великолепные бивни. Но нашим охотникам это было нипочем: они только радовались, что каждый бивень оказался тяжелой ношей — едва под силу тащившему его человеку. Ван Блоом взвалил на плечи один. Черныш — другой, а Гендрик понес ружья, топор и прочее; так все трое, оставив позади себя мертвую тушу слона, с триумфом вернулись в лагерь.

Глава 36. АФРИКАНСКИЕ ДИКИЕ ОСЛЫ

Несмотря на успешную охоту, ван Блоом все же не мог прогнать беспокойные мысли. Да, сегодня добыча попала им в руки, но каким путем? Успех был чисто случайным и не позволял возлагать большие надежды на будущее. Много воды утечет, пока найдет он другое «спальное дерево» и еще раз возьмет легкую добычу. Такие не слишком приятные мысли осаждали ван Блоома в тот вечер, после удачной охоты.

Но еще настойчивее думал он об этом две недели спустя, оглядываясь на ряд неудачных попыток. За двенадцать дней неустанной охоты к их коллекции прибавилась одна только пара бивней, да и та малоценная — бивни слонихи, каждый не более как в два фута длины.

Тем обиднее было об этом думать, что почти ежедневно охотники наталкивались на слонов и давали по ним выстрел, другой. Но выстрелы не достигали цели. Ван Блоом неизменно убеждался, как легко четвероногий великан уходит от него. Убеждался, как слаба возможность взять такую дичь, если ты должен преследовать ее пешком.

Да, в охоте на слона у пешего охотника почти нет шансов на успех. Выследить слона не так уж трудно, нетрудно, пожалуй, занять хорошую позицию и сделать первый выстрел, но, когда животное кинется прочь сквозь зеленую чащу, преследовать его — ненадежное дело. Слон может пройти без остановки много миль, и если даже охотник догонит его, то и тут радости мало: всадишь вторую пулю, а слон опять скроется в кустах, да иной раз так, что преследовать его дальше станет уже невозможно.

Между тем конный охотник имеет все преимущества перед пешим. Лошадь легко догоняет слона, а у толстокожего великана есть одна странная особенность: стоит ему убедиться, что враг, кто бы он ни был, способен его догнать, как он тотчас же отказывается от бегства и становится в оборонительную позицию, и тогда стреляй в него хоть двадцать раз сряду!

В этом первое большое преимущество конного охотника. Второе заключается в большей безопасности такой охоты: всадник легко уйдет от разъяренного слона.

Неудивительно, что ван Блоом мечтал о коне и сокрушался, что нет у него этого благородного товарища, который так помог бы ему в охоте. Он сокрушался тем сильнее, что, познакомившись с местностью, нашел здесь раздолье для охоты на слонов. Он видел стада до сотни голов; и стада далеко не пугливые, не расположенные обращаться в бегство с одного или двух выстрелов. Слоны здесь, верно, никогда и не слышали, как бьет ружье, покуда громобой ван Блоома не потряс своим гулом окрестности.

Ван Блоом был уверен, что на лошади он мог бы застрелить их не один десяток и добыть много ценной слоновой кости. А без коня осуществить этот замысел было нелегко. Все попытки принесли бы ему, вероятно, одно разочарование.

Он очень остро это чувствовал. Светлые мечты, которым он с таким жаром предавался, грозили разлететься в прах; и снова тревожил трек-бура страх перед будущим. Он только понапрасну тратит время в этих непроходимых дебрях. Дети вырастут без книг, без образования, без общества. Если он неожиданно умрет, что станется с ними? Его прелестная Гертруда превратится в маленькую дикарку, его сыновья станут «лесными ребятами», маленькими бушменами, как шутя называл их отец, не на короткое время, а так и вырастут дикарями.

Эти думы снова и снова наполняли болью отцовское сердце. Чего бы только он не дал сейчас за пару самых невзрачных лошадей!

Размышляя таким образом, ван Блоом сидел среди ветвей огромной нваны, на помосте, установленном со стороны озера, так что с него можно было обозреть всю водную гладь. Отсюда открывался также широкий вид на местность, лежавшую к востоку от озера. Подальше начинался кустарник, но ближе к озеру лежала поросшая травой равнина, зеленым ковром расстилавшаяся перед глазами.

Охотник перевел глаза на эту равнину, и тут его взгляд привлекло стадо животных, которое пересекало ее, направляясь к воде. Это были крупные животные, размером и складом напоминавшие малорослую лошадь, и бежали они вереницей. Издали стадо имело вид каравана. В веренице их было около пятидесяти голов, и шли они твердым, уверенным шагом, как будто направляемые умным вожаком. Как не похожи были они в стаде на капризных гну с их эксцентричными движениями!

Однако, взятые порознь, они не лишены были сходства с гну, которых напоминали складом тела, формой хвоста, общей землистой окраской и «тигровыми» полосами, различимыми у них на морде, на шее и на плечах. По рисунку эти полосы были такие же, как у зебры, но гораздо менее четки и не распространялись, как у той, на туловище и на ноги. Общей окраской и некоторыми другими статями животные напоминали один из видов осла, но голова, шея и верхняя часть туловища были темнее и слегка отливали в рыжее. Можно сказать, что этот новый посетитель озера обладал чертами сходства со всеми четырьмя — с лошадью, гну, ослом и зеброй, — но все же явственно отличался от них. На зебру он походил более всего, так как действительно принадлежал к одному из видов зебры, к так называемым кваггам.

Современные зоологи разделяют семейство лошадиных на два рода: собственно лошадей и ослов, причем главное различие заключается в том, что животные из рода лошадей обладают длинной волнистой гривой, пышным хвостом и бородавчатыми мозолями как на передних, так и на задних конечностях, тогда как у осла грива короткая, редкая и стоит торчком, хвост тонкий, и только на самом конце растут на нем длинные волосы, а задние ноги у него лишены мозолей. Однако на передних ногах они у него имеются — такие же, как у лошади.

Хотя род лошадей насчитывает множество разновидностей, иногда резко отличных друг от друга, их всех — от суффолька, мощного лондонского ломовика, до его миниатюрного родича — шотландского пони, — легко узнать по этим характерным признакам.

Разновидности ослов почти столь же многочисленны, хоть этот факт и не столь широко известен.

На первом месте назовем обыкновенного домашнего осла, типичного представителя рода; во многих странах встречаются его различные породы, причем некоторые своим изяществом почти не уступают лошади и ценятся столь же высоко. Существует затем западно-азиатский онагр, кулан или джигетай — «дикий осел». Его родина — степи Азии. Еще упомянем кианга, которого можно встретить в Ладаке.

Это вс„ азиатские породы; они встречаются в диком состоянии и отличаются одна от другой складом, окраской, размером и даже образом жизни. Многие из них очень изящны, а в беге не уступают самому быстрому коню.

Мы не можем уделить в этой маленькой книжке много места описанию каждого из названных видов; ограничимся лишь несколькими замечаниями о тех, которые ближе касаются нашей темы, — об африканских диких ослах. Их существует шесть-семь пород, а может быть, и больше.

Во-первых, дикий осел, который распространен в северо-восточных областях Африки. От прирученных диких нубийских ослов произошел домашний осел.

Во-вторых, кумра, о которой почти ничего не известно, кроме того, что водится она в лесах Северной Африки и, в отличие от большинства других видов, живет не стадами, а в одиночку. Кумру часто принимали за дикую лошадь, но, по всей вероятности, она принадлежит к роду ослов. В Африке насчитывается еще несколько видов, настолько схожих между собой и складом, и размером, и привычками, что их можно объединить в один разряд под общим именем — зебра. Различаются, во-первых, собственно зебра — быть может, самое красивое четвероногое в мире, которое нет надобности описывать здесь; во-вторых, дау, или бурчеллиева зебра, как ее чаще называют. В-третьих, зебра Чапмана, близко напоминающая дау. В-четвертых, квагга; пятый же, не установленный вид известен под именем белой зебры, которое он получил за свою бледно-желтую окраску.

Все зебры состоят, несомненно, в близком между собой родстве. Все они в большей или меньшей степени отмечены своеобразными поперечными полосами — общеизвестным признаком зебры. Даже квагга носит эти полосы на голове и на верхней части туловища.

Собственно зебра исполосована от кончика носа до самых копыт, и полосы у нее сплошь черные на почти белом или бледно-желтом фоне. Дау не имеет полос на ногах; полосы у него не так темны и четки, а основная окраска не так светла и чиста. В остальном три первых вида очень схожи; и более чем вероятно, что имя «зебра» впервые было дано либо бурчеллиевой, либо чапмановской зебре — ведь животное, которое мы теперь называем собственно зеброй, водится в тех частях Африки, где едва ли могли его увидеть первые наблюдатели-европейцы. Во всяком случае, зебра и есть тот самый зверь, которого римляне назвали гиппотигром, то есть тигровой лошадью, а из этого обстоятельства мы заключаем, что та зебра жила в более северных областях Африки, нежели другие ее сородичи, которые все принадлежат к фауне ю