Абиссинец (СИ) (fb2)


Настройки текста:



Глава 1. Фитаурари Негуса

Прибыл курьер с шифровкой от Обручева. Предлагалось опросить всех военнослужащих и, если они хотят воевать за абиссинцев, то должны выйти в отставку с правом восстановления на службе после возвращения в Россию. Русскую военную форму снять и с собой не возить. Вопросы найма на службу, денежное и прочее довольствие, согласовываются только с местным руководством, Россия за это не отвечает. Кто не захочет служить в Абиссинии, должен покинуть страну на первом же русском пароходе. Командиру подать список и примерное время прибытия в порт Джибути, суточные и дорожные убывающие получат на борту парохода у капитана. Нижние чины едут 3 классом, офицеры 2 классом. Все оружие, кроме личного, остается абиссинцам. За личных лошадей казакам будет выплачена компенсация там же, на пароходе, казенные лошади остаются абиссинцам.

Еще короткой строчкой было указано: «Хаким все передал, сейчас он в ВМА».

Информация для меня: инцидент представлен как оборона конвоя русского посланника от неизвестных, захвативших абиссинский форт на абиссинской же территории, а потом другие вооруженные лица пытались на территории Абиссинии совершить нападение на русский вооруженный конвой.

Вот как: ехал-ехал русский посол по абиссинской пустыне и захотелось ему студеной водицы испить. Видит — эфиопская деревенька на горе, форт Мэкеле называется. Ан — нет, не дают отдохнуть ему в тереме злые разбойники, пришлось от них отбиваться пушками да пулеметами (а без них никакому послу не рекомендуется здесь экскурсировать).

Никакой войны к моменту нападения на конвой объявлено не было, то есть, кто может быть этими вооруженными людьми на территории суверенного государства: если не армия этого государства, то только разбойники. Вот так повернули дело «волшебники с Певческого моста[1]». Выходит, это еще Италия должна у нас прощения просить и компенсацию семьям погибших выплачивать… Но, обе стороны благородно отказались от взаимных претензий и разошлись миром, пленные русские будут отправлены на пароходе до Порт-Саида. Тем не менее, больше никаких прогулок вооруженных частей в русской форме, в эфиопской — пожалуйста.

Письмо от Лизы: ее разыскал в Цюрихе Агеев и сделал ей предложение, которое было благосклонно принято. Они обвенчались в русской церкви при посольстве и счастливы. Тетушка писала, что Сергей Семенович очень сильно изменился, но стал душой добрее и лучше. А то, что правую руку потерял, его совсем не портит, вид у него все такой же бравый, но с военной службой покончено: он выходит в отставку по болезни и будет жить в Цюрихе, а чем заняться — найдет, да и пенсион ему положен как пострадавшему и получившему увечье на службе офицеру. Еще Лиза писала, что Сергей Семенович очень мне признателен за освобождение, он сразу догадался по вопросам, чьих это рук дело.

Отправился к Ильгу и попросил аудиенции, был сразу же и весьма радушно принят.

— Альфред, пока это еще неофициально, но я получил шифровку из Петербурга по поводу инцидента, устроенного Лаврентьевым при штурме Мэкеле. Всем военнослужащим Российской армии запрещено участвовать в русской военной форме в боевых действиях в Абиссинии. По существу, выходка Лаврентьева могла быть casus belli для столкновения России и Италии. Италию бы Россия без труда разбила, но могла образоваться коалиция европейских держав в защиту Италии, пострадавшей от агрессивных русских, тогда было бы плохо. В настоящий момент дипломаты пытаются «замять» конфликт. Теперь обо мне: скорее всего, я подам в отставку, не дожидаясь, когда царь сам меня выгонит с поста посла. Всем военнослужащим моей миссии предписано снять военные мундиры. Если кто-то из них желает продолжить службу в абиссинской армии, то русское правительство не будет этому препятствовать. Кто не захочет служить — должен немедленно вернуться в Россию. Прежде чем говорить с моими людьми, я должен знать, что им может предложить Негус при согласии продолжить службу в его армии. Им придется платить жалование, даже простым солдатам, ведь они уже не находятся на службе царя и он не несет никакой ответственности перед ними и их семьями и ничем им помочь не сможет, если они будут ранены или попадут в плен.

Поскольку это будет первый вопрос, который будет мне задан, я бы хотел знать размер жалованья для солдат и офицеров и какие гарантии и льготы им может дать Негус. Теперь второй вопрос, он касается меня. Я, конечно, могу забрать Мариам, обвенчается с ней здесь или в Петербурге, ведь я получил согласие на брак и титул в качестве приданого. Но я уже сроднился с Абиссинией и покинуть ее в час испытания — не принесет мне чести. Поэтому я согласен перейти на службу к Негусу и хотел бы знать, что он может мне предложить.

Ильг ответил, что ему не хотелось бы терять столь умного и осведомленного в очень широком спектре вопросов — от военного дела до медицины, человека, поэтому, он думает, что Негус найдет мне достойное место среди своих ближайших советников. Он немедленно поговорит с Менеликом, поскольку время не терпит отлагательств, и сообщит мне о решении Негуса сегодня же. После этого я могу поговорить со своими людьми и сообщить об их решении в Петербург — императорский курьер отвезет шифровку на телеграф в Джибути. У абиссинцев не так много европейцев на службе, тем более специалистов, поэтому, он считает, что Негус даст им достойные условия. Про меня и говорить не приходится, они с Менеликом как-то обратили внимание, что, говоря о проблемах Абиссинии, я часто говорю «мы» и «нам», то есть, они чувствуют мои симпатии к их стране и то, что я отождествляю себя с ней. На прощание Альфред дал мне пачку европейских газет, где можно было найти упоминания о столкновении в Мэкеле и интервью русского офицера, среди них — пресловутую «Пти паризьен».

Посмотрел на дату и увидел, что они — как раз двухнедельной давности: нужно быстрее строить железную дорогу и тянуть линию телеграфа, а то никаких курьеров не хватит и разоримся на телеграммах, небось, телеграф в Джибути уже озолотился на нас.

В палатке меня ждало письмо от Павлова, переданное с караванщиком. Он написал, что разместили их хорошо, место им нравится, разрешили рубить лес на избы и церковь (еще бы не разрешили, ведь лес-то мой). Привозят еду, вода близко. Абиссинцы на быках распахали им землю, много, земля хорошая плодородная, хватит и пшеницу посадить и под хорошие огороды останется, только семян они маловато взяли. Местные к ним относятся нормально и они к ним тоже, но солдат с ружьем всегда в деревне, они его кормят, но просят прислать им пяток ружей, и оборонится чтобы было чем, и для охоты, а то на крупную дичь с двустволкой-дробовиком не пойдешь… Рудознатцы ушли по реке, просили передать, что нашли, что я велел искать, руда нормальная, можно брать. Комаров и мух нет, ближе к реке — эвкалиптовый лес, комары его не любят, а дух там хороший и в бане веник из него знатный (выходит, и бани уже поставили).

Караванщик, что привез письмо, сказал, что его караван сегодня же разгрузится и пойдет обратно, поэтому он может взять что-то от меня для Иван-ага. Передал, вручив караванщику в виде бакшиша 10 талеров, 7 винтовок с боеприпасами, трехствольный дробовик с охотничьим припасом и сотню кусков мыла. Вторую трехстволку прихватил для Нечипоренко. Написал записку, чтобы три винтовки с патронами отдали рудознатцам и пусть пишут, если что нужно. Особенно, пусть, в первую очередь, ищут на земле Аруси — это теперь моя земля, но и земли раса Мэконына тоже подходят, а вот в другие земли пусть пока не ходят.

Получил письмо от Маши (сегодня — день писем!), пишет, что соскучилась и передает мне горшочек с целебной мазью, чтобы я мазал ей руки и лицо. Маша сообщала, что составляет амхарско-французский словарь и ей хотелось бы чтобы я добавлял туда русские слова с указанием, как надо произносить (транскрипция будет французской). Прислала мне тетрадку, сшитую из четырех сотен листочков — пока до буквы К. Написал ей в ответ, что все у меня в порядке, она молодец и я поладил с ее отчимом.

Потом пошел к Мэконныну и рассказал о том, что принял решение подать в отставку с царской службы. Но на это еще должен согласится Негус, поэтому жду известий от Ильга — обычно послы просят главу иностранного государства утвердить их отставку через министра иностранных дел, а Альфред и есть такой министр. Рас расстроился и сказал, что я ломаю себе карьеру при царском дворе и все из-за какого-то авантюриста (он выразился крепче, как выражаются марсельские матросы). Я сказал, что карьера для меня не главное, я и здесь князь, а богатство у меня с должностью не заберут. Мэконнын ответил, что хотел бы для Маши европейской цивилизованной жизни, но я его успокоил, пообещав, что я с Ильгом скоро здесь еще лучше все устрою (да нет, не устрою, нельзя так сразу через триста лет развития общества прыгнуть, это только коммунисты обещали отсталым народам, а где они сейчас эти коммунисты… а отсталые народы все такие же отсталые, даже, наоборот, что-то потеряли, приобретя сомнительные европейские ценности). Но если не страну всеобщего счастья с молочными реками в кисельных берегах, то крепкую и независимую державу здесь построить можно, уж как минимум, итальянцам сейчас плюх накидать, а там видно будет.

Потом пришел посыльный от Ильга и сказал что Негус ждет меня через час.

С помощью Артамонова облачился в парадный посольский мундир с орденами (в последний раз такую красоту надеваю). Сел на лошадку и в сопровождении казаков доехал до шатра. Менелик не стал устраивать официальных церемоний, тем более, что, кроме него, в шатре был только Альфред Ильг.

Негус сказал, что услышал от Альфреда о том, во что вылилась авантюра с попыткой взятия форта и ему очень жаль, что я получил неприятности в результате этого и моя дипломатическая карьера сломана. В качестве компенсации он предлагает мне место советника по военным и коммерческим проектам в ранге министра с вознаграждением 500 золотых в месяц с чином царского Фитаурари[2], каковой «абиссинский мундир» я могу носить хоть с сегодняшнего дня, если приму его предложение (ну не в «песочнике» же мне ходить или в мундире со споротыми петлицами). Я сказал, что согласен и Негус встал и повелел, чтобы фитаурари рас Аруси Александр подошел к нему. Я подошел и опустился на одно колено, как при посвящении в рыцари. Негус поверх мундира надел мне через голову что-то вроде золотого «слюнявчика», на плечи набросил лемпт из леопардовой шкуры с золотой оторочкой, а на голову возложил головной убор в виде шапочки, которую я носил, когда был фитаурари Мэконнына, но отделанную золотом и тоже с пучком павлиньих перьев. Я встал и отдал честь по-европейски, что понравилось Негусу.

Подошел Ильг и вручил мне небольшой круглый щит, также с золотой насечкой и кривую саблю, сказав: «Поздравляю, Александр, теперь ты — настоящий абиссинец».

— Теперь поговорим о твоих людях, фитаурари Александр. Я хотел бы принять на службу казаков, что они скажут, если их командир будет получать 12 золотых или 120 талеров в месяц, а офицеры — по 8 золотых, младшие офицеры (то есть унтер-офицеры, уточнил я) — по 5 золотых и простые казаки — по 3 золотых. Дополнительно они могут брать трофеи и пленных и сами продавать их казне или купцам, но пушки и современные ружья и револьверы — только казне. Выплаты за трофеи передаст Альфред — Ильг вручил мне бумагу.

— Ваше императорское величество, я сегодня же доведу эти сведения до своих людей, так как не позже двух дней должен отправить телеграмму российскому дэджазмачу генералу Обручеву, а он непосредственно докладывает царю. После этого был милостиво отпущен и запрыгивая в седло(а точнее залезая, хотя у меня уж получается значительно лучше, чем месяц назад, не говоря уже о полугоде), попросил казакам по возвращении позвать ко мне подъесаула Нечипоренко.

— Ваше высокородие, а мы вас хотели к себе пригласить, повечерять. Браты наши вернулись, которые с бароном и Лаврушкиным ушли, живые все, вот радость-то, только один немного пораненый, но до свадьбы заживет. Фершал наш тоже вернулся, а вот доктора убило, жалко. Там много артиллеристов побило, страсть! И Лаврушкин вам пакет прислал, а сам не приехал, боится, значит, хотя пулеметы и пушки вернул, те, что остались, сейчас их чистят и на склад поместят.

— Хорошо, спасибо, братцы за новость, хотя и печальная она, уж доктора-то как угораздило, он же в бой не ходил, некомбатант[3] же он, вообще-то.

Пришел Нечипоренко, принес пакет от Лаврентьева.

— Аристарх Георгиевич, у меня новость, не знаю хорошая или плохая… В общем так, я ухожу в отставку… Погодите, выслушайте сначала до конца. В связи с известным вам инцидентом, в результате которого погибли наши товарищи, а часть их попала в плен, а были они в русской военной форме со знаками различия, Начальником Главного Штаба предложено немедленно снять русскую военную форму. Те, кто пожелает, могут перейти на службу к абиссинскому Негусу, а при возвращении восстановиться тем же чином в Российской армии. При этом Негус согласился взять на службу казаков, вам предложено жалованье в 120 талеров или 10 золотых (дальше я повторил то, что только что услышал от Негуса), и казаки могут продавать трофеи. Те, кто не захочет этого, могут покинуть Абиссинию и вернуться первым же пароходом в Россию. Я согласился пойти служить к Негусу и хочу услышать ваше мнение и решение казаков. Мне надо отправить донесение не позже завтрашнего вечера.

Нечипоренко откозырял и сказал, что соберет свой казачий круг и приглашает меня, так как казаки давно уже решили, что я — удачливый и умный атаман, а как же без атамана решать.

— Да уж какой из меня атаман, я ведь не казак по рождению, это скорее вы — наш Ермак Тимофеевич!

— Александр Палыч, не в рождении дело, а в духе, что внутри человека, а он у вас — атаманский..

— Да и еще, пока я посол и начальник миссии, хочу подписать вам наградные листы за бой с кочевниками. Вам на Георгия офицерского (правда, хочу предупредить, что Дума в мирное время может не одобрить, но распишу красочно, авось, пройдет), сотнику — Анну 3 степени с мечами, а хорунжему, поскольку у него пока наград не было, — Анна 4 степени на шашку. А вы, Аристарх Георгиевич, уж расстарайтесь казаков к Георгиевским крестам представить — это для тех, кто непосредственно в бою был, а тем, кто не стрелял и под пулями не был — к медали «За храбрость» на Георгиевской ленте.

Потом передал подъесаулу на память о походе трехствольное охотничье ружье, на которое он всегда заглядывался.

Вечером сидел в кругу казаков, сегодня у них были диг-диги со свежими пшеничными лепешками: оказалось, станичники нашли где-то огромную гомбу[4] с отбитым горлом и сделали из нее тандыр и пекут себе лепешки на внутренней стороне гомбы.

Сначала встал самый старый унтер — старший урядник и сказал, что я, конечно, атаман удачливый и они за моей спиной горя не знали и живы остались, но воевать за эфиопского царя им как-то не с руки… Другой с одной лычкой приказного[5], согласился с мнением заслуженного казака и сказал, что надо домой ехать. Третий спросил, а что за трофейные выплаты обещали. Озвучил: за пушку или пулемет — от 50 до 200 золотых; за ружье — многозарядное — 5 золотых, однозарядное — 1 золотой; за пики-сабли от талера до пяти, в зависимости от качества; за пленного аскари — талер, за европейского солдата — 3 талера, офицера — от 10 до 500 в зависимости от звания, за генерала — 1000 талеров. Казаки загудели — расценки им понравились. Добавил: за лошадей, ослов, верблюдов — от 30 до 70 талеров.

Вижу, что началось обсуждения: для казака война испокон веку — поход «за зипунами», то есть за трофеями. Пока присел, не мешаю, вот, вроде, выговорились и встал урядник — молодой, чубатый:

— Ваше высокородие, цена нас устраивает, как и жалованье. Браты, кто остается? Давайте ко мне становитесь.

Поднялось сначала пятнадцать, потом, подумав, еще пяток присоединился. Ну вот, почти половина на половину, как я и ожидал.

Сказал, что те, кто уезжает, должны оставить винтовку, патроны и лошадей, они здесь нужнее будут, а взять неоткуда. Казна вам по самым высоким расценкам выплатит, прямо на пароходе, так мне обещали. Шашку, револьвер, у кого есть, можно оставить с собой.

После этого присоединилось еще два человека.

Поблагодарил всех, попросил господина подъесаула составить мне список тех, кто уезжает и тех, кто остается. Сказал, что господин подъесаул подготовит, а я подпишу наградные листы на всех, кто был со мной в деле, сам я ухожу в отставку и остаюсь здесь.

Потом пошел к артиллеристам, поговорил сначала с офицерами, объяснил им обстановку, сказал, что ухожу в отставку и прошу сделать выбор. Кое-кто начал говорить, что виноват барон, мол он у самозванца письменного приказа не потребовал. А какого письменного приказа от Негуса мог потребовать барон, здесь не Российская армия, все приказы — устные. Вот Негус и попросил Лаврентьева помочь абиссинцам. Мало ли что он имел в виду, может, хотел, чтобы есаул взял винтовку и встал в строй, а скорее всего — просил учить ашкеров, как надо воевать (это была бы его настоящая помощь), а не самому лезть на склад за тяжелым оружием и других тащить в пекло. И нечего кивать на барона¸ господа офицеры, барон пал смертью храбрых на боевом посту, а, как говорится, «мертвые сраму не имут». Ладно, не будем вспоминать, кто что сделал и кто чего не сделал, факты — они налицо. Есть желающие остаться? Так, один фельдшер Петр Степанович не хочет бросить своих подопечных, как бросили их некоторые из вас. Ну что же, вольному-воля, прощайте, господа, хотя я на вас надеялся… Как старящий по званию, командовать остается штабс-капитан Букин:

— Господин штабс-капитан, потрудитесь составить список остающихся и убывающих, а потом зайдите ко мне, хочу с вами сверить списки погибших и попавших в плен.

Посмотрел, что привезли: два пулемета в приличном состоянии, два не очень, чистить надо, полно песка внутри, руки бы оторвать за такой уход за оружием. В орудиях я не разбираюсь. Все упаковано во вьюки, а что там внутри, неизвестно. Вот боеприпасов к орудиям, дай бог, если одна треть осталась, а то и меньше.

Из нижних чинов удалось сформировать один расчет, а орудий-то — три… Еще остались два унтера, что были со мной в походе. Попросил фейерверкера Петра Новикова, он у меня теперь старший артиллерист, посмотреть орудийную материальную часть и боеприпасы, завтра доложить к обеду. Одного из унтеров-пулеметчиков, фейерверкера Ивана Матвеева произвел в командиры пулеметного взвода и приказал подготовить все имеющиеся пулеметы, а также брички, на которые установить два пулемета получше, проверить колеса и оси бричек — до обеда завтрашнего дня.

Пришел в шатер, спросил Артамонова, уедет ли он в Россию или останется. Мой верный Ефремыч ответил, что в России его никто не ждет, внуки уже выросли, останется он со мной, как-то привык уже, если я не против, конечно. Я расцеловал старого денщика, поблагодарив его.

Посмотрел записки Лаврентьева: рапорт, конечно, путаный, не поймешь, был ли приказ и какой, про приказ от Менелика взять пулеметы и пушки — ни слова, только слово «помочь», а помочь можно, как известно, по-разному. Вот список погибших: барон фон Штакельберг, доктор — коллежский асессор Петров, старший фейерверкер Подопригора, младший фейерверкер Спичкин и с ними то ли 10 то ли 13, нижних чинов, один человек ранее умер в Джибути от дизентерии. Попали в плен: подпоручик Михневский, топограф — унтер-офицер Швыдкой и с ними то ли 12 то ли 14 нижних чинов. Список, как и на убитых, так и на пленных составлен по максимуму, поэтому некоторые фамилии повторяются со знаком вопроса. Двое были оставлены в госпитале в Джибути и по выздоровлении отправлены домой. Ну, а чтобы картина была полной — из 40 добровольцев, не считая Львова, один умер от тифа в Александрии, двое по выздоровлении были отправлены оттуда же русским консулом в Россию, трое уехали из Джибути самостоятельно с русским пароходом на Дальний Восток, итого на моих землях в Абиссинии сейчас находится 33 русских человека, считая старосту Павлова.

Пришел Букин, какой-то мрачный и потерянный, куда делся тот жизнерадостный румяный юноша, который появился в Одессе четыре месяца назад? Он принес листки, но сверка их с записями Лаврентьева ничего не прояснила. Бежали от итальянцев, бросив убитых и раненых и так не раз, как рассказал Букин, берсальеры буквально висели у них на хвосте, пока абиссинцы не стали обороняться до последнего, найдя какой-то пригорок в пустыне, где почти все и полегли, осталось только пять сотен ашкеров, что непосредственно их охраняли. Оторвавшись от погони, как-то привели отряд в порядок и пошли на запад, два поврежденных пулемета и ящик гранат зарыли в песок, рядом похоронили умерших от ран. Над умершими прочитал молитву фельдшер, он еще и вроде отрядного батюшки был, так как, в отличие от многих медиков-атеистов, Семиряга был глубоко верующим человеком и все надеялся направить на путь истинный своего коллегу и друга, доктора Петрова. После того как избавились от лишнего веса, закопав ненужное оружие, пошли быстрее и через сутки вышли к войскам раса Мэнгеши. Я спросил, а мог бы он найти место, где закопали пулеметы и гранаты.

— Да, это место все знают, — ответил Букин, — и остающиеся артиллеристы тоже, вот на карте все отмечено. Это два дня хода от того места, где мы встретились с отрядом раса Мэнгеши.

Букин продемонстрировал довольно подробно составленную карту с указанием высот и привязки к ориентирам.

— Вот еще карты всего нашего похода, — штабс-капитан выложил на стол несколько больших подробных листов хорошо вычерченной карты. Это Швыдкого работа, он рисовал, ну и я, конечно, как штабист, что-то чертил. А вы думали, что я ваших охотников просто так, взял и бросил. Для нас со Швыдким это и была настоящая работа — сделать карты нашего похода от Джибути до Мэкеле и потом от Мэкеле до отрогов гор, где нас встретили. Понятно, когда драпали, не до топосъемки было, да и Швыдкой в плен попал, но я пунктиром обозначил примерное направление. Вот и фотоаппарат Матвея Швыдкого дотащил, только треногу пришлось бросить — зарыта в песке вместе с пулеметами. Матвей как в плен попал? Пока мы отдыхали, он полез на горку координаты наносить, а там передовой дозор итальянцев его и сцапал, он закричал: «Спасайтесь, братцы», ну мы опять убегать, я только обернулся, смотрю, Матвею рот затыкают и руки крутят.

— Спасибо, Андрей Иванович, напишите мне рапорт об этом, я на вас и на него наградные листы напишу, пока еще при делах. А может, останетесь, топограф и штабист мне здесь очень нужен будет! — смотрю, Букин как-то колеблется, он-то думал, я его позвал разносить за то, что крестьян и мастеровых бросил.

— Александр Павлович, если так, то, конечно, останусь, я ведь думал вы на меня «зуб держите» за Павлова, только, по правде вам скажу, надоели мне эти бестолковые крестьяне хуже горькой редьки. Хуже солдат-первогодков, те хоть унтеров как огня боятся и отец-командир, что ни скажет — то приказ. А эти только своего Петровича и слушают, тем более, деньги у него, а мастеровые и крестьяне привыкли, что — у кого деньги, тот и главный. Я ведь им велел меня дожидаться, пока не вернемся из похода, а они, значит, сами пошли счастья искать.

Это понятно, гражданские они и есть гражданские — подумал я. Так что надо критичнее относиться к «плачу Ярославны»: «Сами мы не местные, поможите, кто чем может»[6] и «ОфицерА нас помирать бросили, сирых и убогих». А сами эти крестьяне себе на уме, случай со сластями в Константинополе ничему не научил — им хоть кол на голове теши, а нужно, чтобы пять грамотных поколений прошло, прежде чем измениться сознание — «от бар ничего хорошего не жди», они ведь и меня барином считают, которого и надуть незазорно, а наоборот, получишь уважение от «обчества».

После Букина появился фельдшер Семиряга, уточнил у него, как погиб доктор Петров. Оказывается, они вдвоём пытались остановить кровотечение у раненого и пуля попала доктору в затылок, разворотив все лицо, он так и упал на раненого. А тот, фейерверкер Спичкин, был ранен в шею и кровотечение было сильным. Спичкин, почувствовав, что конец его близок и никто не поможет, решил снять грех с души и рассказал, что Львов подбил его, когда фейерверкер будет разводящим у денежных ящиков и пароход будет стоять в иностранном порту, связать часового и, прихватив самое ценное, сбежать в Константинополе или Порт-Саиде.

— Спичкин признал в нем унтера из отряда Куропаткина еще в Одессе, но они договорились пойти на уголовное дело вместе и помощник у них был из охотников, тот, который рахат-лукума у турок наелся и его сняли с парохода в Александрии, но он им как ишак нужен был, чтобы лодку пригнал и помог ценности и деньги нести, они с Николаевым (это и есть настоящая фамилия Львова) его потом бросить договорились и вместе во Францию уехать. Покаялся, он, значит, в своем грехе и помер, а потом мы его и доктора с молитвой похоронили и дальше пошли, — закончил свой рассказ фельдшер Семиряга, — доктора Афанасия Николаевича вот только жалко очень, хороший человек и врач он был отменный.

Вот и прояснилась история «шайки Львова» — подумал я, а как все просто оказалось…

Спросил Петра Степановича, что с аптечным ящиком, он ответил, что от аптеки почти ничего не осталось, всю перевязку и йод израсходовали. СЦ тоже кончился, банку с мазью пулей разбило, остались кое какие порошки, включая хинин, но он их вместе с хирургическими инструментами в сумки рассовал, а те — во вьюк, вот все, что осталось, и приехало сюда на муле в этом вьюке.

Потом меня пригласили к вернувшемуся с Военного совета Мэконныну. Рас сказал, что теперь я тоже член Совета и мне надо быть каждый вечер на его заседаниях у Негуса. Я ответил, что царь еще не утвердил мою отставку, но посещать заседания я буду, что-то мне говорит, что он эту отставку примет, хотя бы для того, чтобы потрафить итальянцам — вот, мол, «ближнего боярина» прогнал в отставку из-за того, что тот недосмотрел. Сказал, что вместе со мной в отставку попросилось еще четверо офицеров и фельдшер, 12 унтер-офицеров и 16 нижних чинов. Все они готовы служить у Негуса, причем, из казачьих офицеров — все трое и еще капитан-штабист.

Мэконнын сказал, что его корпусу поручено нанести удар по войскам генерала Аримонди, которые начали наступление на юг. В бой пойдет галласская конница и пехота на мулах, то есть весь мобильный отряд в 12 тысяч человек, а затем они должны притворным бегством заманить в ловушку основные силы итальянцев. Рас сказал, что теперь приказывать мне он не может, поскольку я ношу звание фитаурари Негуса и подчинен лично ему, поэтому мне нужно пойти сейчас к Менелику и уточнить, как мне действовать. Я сейчас же переоделся в форму фитаурари и поехал к шатру Негуса, гвардейцы меня признали и отсалютовали ружьями. Потом один из них скрылся в шатре (видимо, докладывал о моем появлении), и, вернувшись, пригласил внутрь. В шатре были Негус, Ильг, а еще четыре военачальника, они стояли перед расстеленной картой. Отсалютовав (то есть, отдав честь и поклонившись), я сказал о том, что половина моего отряда согласна служить у Негуса на ранее установленных условиях. Как сказал рас Мэконнын, завтра планируется выход мобильных сил. Отряд может принять участие с тремя пулеметами и одним орудием, которое сейчас приводят в порядок. Требуется переодеть моих людей в абиссинскую одежду — 4 офицеров и медика, 12 унтер-офицеров и 16 казаков (вообще, всего казаков из них 27 человек. Остальные — пулеметчики и артиллеристы). Еще мне потребуется два абиссинских переводчика, знающие французский или немецкий. Пока я говорил, по приказу Ильга в шатер, кланяясь на каждом шагу, вошел толстенький человечек, в котором каждый бы признал снабженца — во всех армиях мира их вид одинаков. Ильг написал что-то на бумажке и снабженец, кланяясь, убежал. Потом меня пригласили к карте, чтобы показать путь следования и диспозицию. Одного взгляда мне хватило, чтобы понять, что карта Букина на порядок подробнее и точнее, о чем я и заявил. Попросили принести нашу карту и я вышел из шатра, приказав одному из сопровождавших меня казаков, разыскать капитана Букина и пригласить его с картами в шатер Негуса, только пусть приведет себя в порядок. Через пять минут появился Букин, чистенький и с картами. Расстелил карты и стал показывать, поясняя по-французски (все же офицер, закончивший по 1 разряду Николаевскую Академию Главного штаба). Доклад его произвел серьезное впечатление и Негус спросил, согласен ли он продолжить службу у него. Букин ответил, что уже написал рапорт об отставке и передал его мне. Тогда Негус сказал, что жалованье он будет получать самое высокое из установленных для моих офицеров — 12 золотых в месяц.

Из диспозиции следовало, что сейчас мы находились на южной границе провинции Тигре, отсюда было менее 100 верст до пресловутого форта Мэкеле, который держал под обстрелом единственную дорогу. Предлагалось штурмом взять Мэкеле и потом пойти по дороге навстречу Аримонде. Я ответил, что не согласен с эти планом. У Мэкеле есть уязвимое место — источник воды почти в полукилометре за фортом. Возможно, что внутри форта есть запас воды, возможно (и это — скорее всего, что после первого штурма итальянцы еще больше укрепили форт, добавив артиллерии). Атака в лоб приведет к тому, что мы потеряем несколько тысяч ашкеров и можем ничего не добиться.

Предлагаю: сначала провести разведку в Мэкеле и убедится, что итальянцы все так же ходят за водой к источнику. Потом отрезать их от этого источника и вызвать недостаток воды в гарнизоне. Полностью окружить и блокировать Мэкеле, исключив подвоз воды. Основные силы могут обойти Мэкеле за пределами досягаемости его стрелкового и артиллерийского вооружения. Оставив блокирующие Мэкеле части, основные силы могут ударить по Аримонде, а Мэкеле, без воды, тем временем сдастся. Второй вариант — вообще оставить Мэкеле в стороне и сразу напасть на итальянцев, для мобильной операции это может быть лучшим вариантом. Помощь Аримонде со стороны Мэкеле исключена: конницы там нет, только туземный батальон — но это было полтора месяца назад, возможно, сейчас там другие части. Третий вариант: комбинировать оба плана — сразу напасть конницей на Аримонди, а потом при отходе, осадить Мэкеле и дождаться, пока итальянцы не пошлют подкрепление осажденным, при этом напасть на марше на части подкрепления, не снимая осаду с Мэкеле. Если же в Мэкеле есть запас воды — отойти назад при подходе основных сил генерала Баратьери, завлекая их в ловушке, поскольку за неделю операции основные силы тоже приблизятся на 100 миль и будут в состоянии дать генеральное сражение.

Основная мысль всех планов: избежать ненужных потерь самим и нанести их как можно больше неприятелю. На мой взгляд, наиболее выгоден третий вариант плана операции. Возражений не было: местные военачальники смотрели на подробную карту первый раз в жизни, и, похоже, мало что понимали.

Негус сказал, что, видимо, придется еще раз завтра собраться и обсудить варианты. За ночь на карте надо нарисовать примерное положение своих частей и частей противника — сможет ли Букин с этим справится? Штабс-капитан ответил, что сможет, если ему будет представлена информация о численности и местоположении частей, тогда карта становится секретной и на совещании должны присутствовать только лица, непосредственно вовлеченные в операцию. Лучше, если снять 2–3 копии карты, если здесь есть хорошие рисовальщики (про чертежников умолчим).

[1] МИД Российской империи.

[2] Фитаурари — перевод «командующий авангардом», генеральский чин ниже дэджазмача и старше кеньязмача. Фитаурари были у Негуса и расов, естественно, царский фитаурари был выше княжеского дэджазмача.

[3] Некомбатант (нонкомбатант) — человек, не участвующий непосредственно в боевых действиях с оружием в руках, дословно «невоюющий». К ним относились врачи и прочий медицинский персонал, священники, интенданты и прочие гражданские лица при условии ношения ими особых нарукавных повязок (медицинский персонал — с красным крестом). В отношении их действовали особые правила, в них нельзя было специально стрелять, брать в плен и вообще, что-либо делать против их воли. Противоположное значение — комбатанты, то есть, военнослужащие.

[4] Глиняный кувшин.

[5] Приказный — самый младший казачий унтер-офицерский чин, одна лычка поперек погона. Соответствует ефрейтору в пехоте и бомбардиру в артиллерии.

[6] Обычная формула побирушек в метро.

Глава 2. Военный Совет перед боем в Амба-Алаге

Букин, взяв у Ильга две керосиновых лампы, и получив под начало двух рисовальщиков и переводчика ушел в штабной шатер чертить карты. Я пошел писать и зашифровывать сообщения Обручеву. К наградным спискам добавил Букина, Семирягу, Титова и Швыдкого «за образцовое выполнение служебного долга, обеспечившего успех миссии»: первым трем — ордена Св. Станислава 3 степени, Швыдкому — медаль «За храбрость». Погибшим, согласно российским законам, наград не полагалось[1], хоть соверши самый героический подвиг, неправильно это, на мой взгляд.

Артамонову сначала хотел написать с той же формулировкой медаль «За усердие», а потом вспомнил, что он был у меня вторым номером у пулемета в бою и написал; «За то, что в бою с кочевниками, находясь у головного пулемета, принявшего атаку основных сил кавалерии противника, выполняя обязанности второго пулеметчика, помогал вести непрерывный огонь статскому советнику Степанову, чем обеспечил уничтожение до 300 всадников противника — достоин награждения Знаком военного ордена Святого Георгия 4 степени».

Потом понял, что даже если я зашифрую все это, то телеграф задымится, передавая, а телеграфист сойдет с ума, поэтому ограничился списками и приписал, что подписанные наградные листы, рапорта и письма близким погибших передам пакетом с первым российским пароходом, на котором уедут не написавшие рапорта об отставке и службе в абиссинской армии.

Написал записку Лаврентьеву о том, что либо он пишет рапорт об отставке и служит в абиссинской армии, либо должен уехать в Россию… Потом посмотрел письма семьям погибших, что написал Лаврентьев, написаны они были «под копирку» и очень сухо. У доктора никого не было, а матери барона я написал, выразив свои соболезнования и то, что ее сын был образцом офицера и пользовался уважением товарищей и подчиненных, что барон всегда был тактичен и корректен, показывал пример образцового воспитания и мне искренне жаль было, что он навсегда ушел от нас, в общем. постарался написать так, как мне хотелось чтобы когда-нибудь написали и обо мне.

Уже под утро, приготовив пакет для отправки и отдельно — шифровку в Главный Штаб, лег спать, проснулся от того, что Артамонов разбудил меня и сказал, что пришел мсье Ильг (так он отрекомендовался). Я сказал, чтобы денщик приготовил нам кофе, посмотрел на часы — надо же, уже девять, но для дипломатических визитов рано. Тем не менее, сам вышел встретить швейцарца. Извинился за помятый вид, сказал, что полночи писал бумаги, списки, наградные листы в Петербург, пока не привел все в порядок. Ильг сказал, что все понимает, время не позволяет отдыхать, но и он просит прощения за непротокольный визит. Обменявшись любезностями, сели пить кофе и Ильг сказал, что он с Негусом много думали над теми планами, что я и мой нач штаба им показали.

— Альфред, что, эти планы так сильно расходятся с Генеральным планом кампании?

— Дело в том, что у нас нет настоящего Генерального плана кампании в европейском понимании этого. Все идет по мере развития событий, как воевали еще пятьсот лет до этого. Поэтому, Александр, я бы просил тебя и господина капитана разработать что-то вроде Генерального плана, подобного европейскому, но так, чтобы его можно было понять без военного образования, то есть, упрощенно. Мне принесли карты, которые сделал господин капитан с приданными ему рисовальщиками; там все красиво, но очень сложно для наших военачальников, больше скажу, я хотя и европеец, тоже не понял все эти стрелки, кружки и линии, что там начерчены, правда, у меня инженерное образование, а не военное. Мы решили провести Военный совет вечером, как обычно.

— А как же выход летучего отряда кавалерии раса Мэконнэна? Я бы тоже хотел принять участие в этом рейде…

— Дорогой Александр, мы не можем рисковать тобой, посылая в столь опасный рейд. Ты нам нужен здесь, в штабе, так же как и капитан, не помню его фамилии.

— Фамилия его очень простая — Букин, зовут Андрей. Он очень грамотный в военном отношении офицер, закончил Академию одним из лучших и служил в Главном Штабе, также как и я (вот зря я это брякнул, теперь от штабной работы не отвертишься).

— О, так ты все-таки военный, а не дипломат, мы даже поспорили с Негусом, он считал что ты — военный, а я — что дипломат.

— И какая ставка была?

— Если бы я проиграл, то должен был разработать рисунки для монет с изображением Негуса, а Негус, как известно, никогда не проигрывает. Кстати, у тебя нет русских монет? Ассигнации мы пока не планируем, народ не поймет.

— Тогда никто из вас не проиграл. Я — магистр математики, человек гражданский, но известный в России своими изобретениями, о них я уже говорил. Но, обычно мне приходят в голову нестандартные идеи, а осуществляют их специалисты. Поэтому царь мне дал задание возглавить миссию в Абиссинию, так как здесь точно будут нестандартные ситуации. А монеты я тебе дам, я предвидел, что кто-нибудь захочет посмотреть, как выглядят русские деньги, поэтому взял с собой новенькие монеты. Кстати, казаки спрашивали, про какой золотой идет речь, здесь много всякой монеты ходит, поэтому золото идет по весу.

— Удивительно, ты — магистр математики, впрочем, эта наука оттачивает ум, а потом не дает ему заржаветь. А под золотой монетой подразумевался британский фунт, он же соверен, все же он считается сейчас эталоном в Африке, к сожалению. А какие золотые монеты есть в России?

«Соверен?! Отлично», — подумал я, рассчитывая только на 20 франковую монету, там вес 6.45 граммов золота 900 пробы, а в британском соверене — побольше, там 7.99 граммов золота 917 пробы).

— То есть, золото казакам могут выплатить и другой монетой, — сказал Ильг, — например, сейчас у нас много монет по 20 лир короля Умберто I[2], там 6.45 граммов золота 900 пробы, но с пересчетом на английский соверен.

— В России сейчас два номинала золотых монет: 10 рублей с портретом царя, так называемый империал — вес 12, 9 грамма золота 900 пробы и 5 рублей с государственным гербом (полуимпериал) — там вес 6, 45 грамма золота 900 пробы. — я достал из денежного ящика новенькие блестящие монеты и показал Ильгу, сказав, что это — подарок и второй комплект он может отдать Негусу.

— Красивые, рубль, конечно, поменьше чем талер, но тоже выглядит солидно. А империал — очень увесистая и красивая монета. Я думаю, Александр, надо такие же в портретом Менелика II в профиль, видел, что европейские государи предпочитают профильные портреты, как на римских денариях и ауреусах.

— Согласен, Альфред, а на обороте — лев, надписи по-амхарски и на латинице, только, раз уж вы привязываетесь к фунту, монету сделать в восемь граммов, а не как русский империал, но это конечно, как Негус решит, просто тогда можно будет больше монет начеканить. И еще нужны разменные монеты — мелкое серебро: полталера, четверть и одна десятая, пропорционально весу талера в 28 граммов серебра. Раньше, в России XVIII века, вес рубля тоже соответствовал весу европейского талера в двадцать восемь граммов, но потом в связи с войнами, рубль «похудел».

Дальше мы говорили об истории России и войнах которые она вела, еще пили кофе, потом я спросил как отправить шифровку в Главный штаб и пакет с документами. Пока еще в ранге посла, оформил наградные документы на своих подчиненных за бой с кочевниками, к сожалению, за рейд Лаврентьева наградить нельзя, провальный он, хотя Букина и попавшего в плен топографа я представил к награде за картографические работы, доктор тоже исполнял свой долг с честью, но посмертно у нас не награждают

— Альфред, штабная работа, это, конечно хорошо, но я владею оружием, в том числе, таким как пулемет и гранаты. Кто как не я должен обучать владению ими.

— Твои люди, которых ты уже обучил. Поэтому в рейд с расом уйдут казаки, а ты останешься разрабатывать план войны, это сейчас важнее. Сегодня на Совете ты и Андрэ Бу-ки-ин расскажите как вы его видите и будете подробно разрабатывать. Это ведь не генеральное сражение, а только разведка — тот рейд, куда пойдут рас Мэконнын и рас Микаэль. Как только они вернутся и будет наступление врага, мы должны правильно его встретить.

— Хорошо, но в Генеральном сражении я буду участвовать вместе со своими людьми, а для разведки боем можно выделить не всех казаков, а только часть из них, тех, кто хорошо бросает гранаты и один пулемет на повозке (если она пройдет по дороге хотя бы до форта Мэкеле).

Альфред согласился со мной и я, приведя себя в порядок, надел абиссинскую форму (но без золотого «слюнявчика», который являлся как бы парадным украшением, я видел такой на Мэконныне, но он был «воротником» в 2 раза больше — как же, комкор!).

Потом отдал Ильгу шифровки и попросил через курьера узнать, когда ближайший русский пароход до Порт-Саида или Александрии. Если же пароход стоит или придет быстрее 3 дней — то просил бы подождать, предупредив, что пакет — только для капитана русского парохода лично в руки для передачи русскому консулу в ближайшем порту и отправке русской дипломатической почтой — там все на пакете написано по-французски и по-русски. Если парохода долго не будет, то придется привезти пакет с диппочтой обратно. Альфред сказал, чтобы я не беспокоился, с почтой сделаем как надо, у него есть опыт. Телеграфист в Джибути у них на постоянном жаловании, так что не откажет и квитанцию выпишет по минимуму, а лишнее — ему в карман. Отдал два письма Лизе и Управляющему заводами, приложив золотую монету в 20 франков, которую Альфред отдал назад, сказав, что Негус оплачивает курьерскую службу вперед.

Казаки уже переоделись в абиссинское и подшучивали друг над другом. Им выдали такие же мягкие сапожки как и нам со Стрельцовым может, чуть попроще, зато можно было примерить по ноге, интендант Негуса привез обмундирования и обуви на целую здоровенную абиссинскую телегу, запряженную быками. Приказал, чтобы они упаковали свою форму, кресты и медали и оставили Титову под охрану. Я остаюсь здесь, Негус велел мне и Букину составлять план кампании, в рейд пойдут не все, а только те десять человек, что хорошо метали гранаты в бою в ущелье и один пулемет на бричке. Командовать будет хорунжий[3] Бяков, пулеметчиками — унтера-артиллеристы.

Уточнил казакам, что золотой, о котором говорил вчера — это английский соверен, там золота чуть больше чем в нашем золотом пятирублевике. Пятирублевик равен французским 20 франкам или 20 итальянским лирам, так что еще выгоднее получается, я-то про эти монеты сначала подумал, они здесь самые ходовые. Так что тот золотой, что я упоминал — это соверен в восемь граммов золота, а не шесть с половиной как во французских или итальянских монетах и нашем пятирублевике. Вообще-то я подозреваю, что большинство рядовых казаков золотых монет в руках отродясь не держали, все же сейчас действует серебряный стандарт рубля, а не золотой, как будет при реформе Витте¸ и золотых монет чеканится мало.

Поговорил с Бяковым, сказал, что штурмовать Мэкеле не надо, там источник воды в полуверсте, надо убедиться, что итальянцы до сих пор им пользуются и пусть те, кто хорошо стреляет, отстреливают водоносов. Самим под пули не лезть, даже если в крепости есть запас воды, он когда-то кончится и они сдадутся сами. Буду убеждать здешних генералов, чтобы Мэкеле вообще не штурмовали, а обошли крепость.

— Пройдете рейдом, пощупаете итальянцев за «мягкое вымя» и домой, главное — чтобы все живые вернулись. Гранаты и боеприпасы получили? Тогда пошли к интенданту.

Получили у интенданта «лимонки» и пополнились патронами. Титов сказал, что брички пришлось ремонтировать — всю ночь занимались, на каждой по два колеса поменяли. Подошел Букин, спросил его, выспался ли, ну, если выспался, сейчас пойдем думать, что на Совете скажем.

— Вот, Андрей Иванович, сказал я обращаясь к штабс-капитану, — хочу узнать, до Мэкеле и дальше по пустыне где вы шли, такая бричка проедет?

— До Мэкеле точно проедет, там неплохая дорога, а вот дальше — нет, мы иногда по такой пересеченной местности драпали, что эта бричка точно развалится.

Подошел Титов:

— Александр Павлович, а мне как быть, я бы домой поехал, не буду я определяться в абиссинскую армию.

— Дорогой Михаил Титыч! В абиссинскую армию берут только военных, на крайний случай фельдшеров, интенданты у них свои. Так что я ваш рапорт и не подписал бы. Про вас разговора не было. Вот когда со склада все уйдет и он пустой будет, вот тогда я вас и отпущу. А что, пишите рапорт — и к Негусу, вот я же не постеснялся. По восемь золотых соверенов в месяц будете получать, это больше чем восемь пятирублевиков золотых, плохо, что ли, если у вас оклад жалованья в России в два раза меньше. А потом восстановитесь тем же чином. Подумайте, потом поздно будет.

Пока казаки были у Титова, велел взять другой пулемет, во вьюк отдельно тело пулемета и отдельно — станок и десять лент. Напомнил хорунжему, чтобы проверял воду в кожухе и всегда имел свежую, чтобы заменить нагретую при стрельбе, иначе ствол поведет и пулемет выйдет из строя. Так как артиллеристы хуже казаков ездят верхом, то можно взять двух пулеметчиков из казаков, на что Бяков ответил, что с пулеметом он сам управится, а второго номера найдет.

Потом мы еще раз рисовали с Букиным план рейда и прикинули, как может выглядеть генеральное сражение. Пришел рас Мэконнын, я сказал, что Негус оставляет меня с капитаном Букиным для разработки генерального плана сражения, но в рейд пойдут десять казаков, которые лучше всех управляются с гранатами и еще они получат пулемет, командовать будет офицер. Рекомендовал не брать штурмом форт, а обойти его, оставив в окружении, пусть хорошие стрелки отстреливают водоносов и итальянцы сдадутся сами, для блокирования форта достаточно двух — трех тысяч ашкеров, остальные могут продолжить рейд.

Если разведка узнает, что в форте крупные силы и есть дополнительный запас воды, то лучше его обойти, а назад уйти другой дорогой — вдоль гор, по этой дороге ко мне от раса Мэнгеши вернулись люди и пулеметы, уведенные Лаврентьевым; вот на карте она показана, отмечены речки и водопои. Вообще, возвращаться никогда не нужно той дорогой, по которой ушел в рейд — иначе на ней обязательно будет ждать засада… Еще вариант — остаться с силами Северной армии, тогда удар ее будет даже мощнее, чем Центральной армии, и его точно не будут ждать итальянцы, потому что в их планах конница у нас — на левом фланге (вот пусть так и продолжают думать). Спросил, нужно ли казакам брать вьючных лошадей под фураж и продукты, рас ответил, что все снабжение проводят специальные люди, а ашкеры должны только воевать и воевать хорошо.

Показал ему еще раз вычерченный на карте план попроще и объяснил, что к чему. Рас сказал, что сейчас пришлет рисовальщика и тот перерисует карту с надписями по-амхарски. На том и расстались, я пожелал счастливого пути и удачи в бою, мы обнялись и, немного отойдя в сторону от палатки, рас спросил, жив ли мой отец, я ответил: «Нет». Узнав это, Мэконнын сказал, что по их традиции, если я женюсь на его дочери, то становлюсь ему сыном, который будет ему так же дорог как и родной, поэтому он не против, если я буду называть его отцом и еще — если он погибнет, а у него родится сын, как я предсказал, то пусть я поклянусь, что воспитаю его воином и мужчиной.

— Клянусь, отец, — ответил яи рас улыбнулся. Я редко видел, как он улыбается, тогда он становился совсем не похож на средневекового сатрапа и деспота, каким хотел казаться, а выглядел просто как добрый и умный человек, уже в годах и много повидавший на своем веку. Мы еще раз обнялись и я прошептал ему: «Удачи, отец, и возвращайся живым и здоровым, я буду тебя ждать».

Было уже час после полудня, когда отряд раса Мэконнына вышел в поход, следовать им пять часов до ближайшего водопоя, а у Мэкеле они будут послезавтра, к этому времени уже ушедшая рано утром разведка определит, что и кто в форте, отсюда и будем ожидать развития событий.

Проводив своих людей и пообедав казацким кулешом, завалился спать, а то на Совете зевать буду. Часа через три, проснулся оттого, что Артамонов настойчиво трясет меня за плечо:

— Вставайте, Александр Павлович, там от царя к вам пришли!

— От какого царя? — ничего не понимая спросонья и ожидая увидеть жандармов с наручниками, которые повлекут меня прохладиться в Сибирь, — От русского, что ли?

— Да не от русского, а от арапского!

— Ефремыч, привыкни, что царь у нас один, тот, что Самодержец Всероссийский, а здешнего, абиссинского, а не арапского, называют Негус, а арапского никакого и не бывает, а то напугал ты меня, думал, сейчас в кандалы за развязанную мной войну с Италией, закуют и в Сибирь повезут.

— Узнав, что мне велено прибыть к Менелику, умылся, надел чистое, заботливо приготовленное денщиком и отправился к Менелику.

Войдя в шатер, увидел Менелика с Ильгом (что им, третьего не хватает?) и оказался прав — друзья попивали коньячок, под сыр и виноград. Пригласили присоединиться, я не стал чиниться и чваниться, мол в это время дня не пью, приглашают — значит пей, первый закон дипломатии! Тем более, что еще был и большой кувшин с прохладным лимонадом, опять-таки во льду. С гор они его привозят что ли? Потом узнал, что прав: действительно с гор, везут в ящиках, обложенных для термоизоляции шкурами — в эдаких первобытных термосах. Разговор шел обо всем понемногу, о телеграфе, железной дороге и промышленности, вроде так, как войну уже выиграли. Потом понял, что война Ильгу не интересна, а вот о технических новинках, он, как всякий инженер, поговорить горазд.

Оказывается Ильг принес мои монетки и разговор перешел на монетную чеканку. Честно говоря, я не помню, где чеканили первые монеты Менелика. Знал, что они вполне европейского качества, на одной стороне портрет в тиаре в профиль, на другой — эфиопский лев с поднятой лапой, надписи исключительно по-амхарски. Хотели узнать мое мнение, сказал, что можно заказать чеканку на любом европейском дворе, да хоть в Швейцарии из своего металла, можно и в России, в Питер везти только будет дольше и накладнее. Поставить балансирный пресс здесь пока маловероятно — он тяжелый, сначала нужна железная дорога, и разговор свернул на железную дорогу. Ильг отстаивал дорогу Джибути — Аддис-Абеба с узкой европейской линией, он уже ее рассчитал и стоимость прикинул по швейцарским прейскурантам с европейскими локомотивами и вагонами — пока на два состава. Дорога однопутная, есть несколько разъездов, чтобы можно было разъехаться встречным поездам. Спросили мое мнение: я ответил, что как русский, предпочту широкую колею и русские составы — они в два раза грузоподъёмнее и устойчивее. Могу запросить стоимость рельсов, локомотивов и устройства дороги у своих уральских партнеров — нужно организовывать акционерное общество с государственным участием в виде контрольного пакета акций, все затраты государству не потянуть.

Конечным пунктом считаю порт Массауа в Эритрее, которая пока итальянская, но, поскольку, когда-то была абиссинская, то своё надо возвращать. Это и будет целью войны. К тому же железная дорога, правда, европейская там уже есть, но она короткая только от мола до пакгаузов и перешить ее на русские рельсы ничего не стоит. Мол позволяет швартоваться большим пароходам, которые между прочим, сейчас разгружают прибывшие из Италии войска и грузы, а в Джибути ничего нет, там любой груз нужно перегружать стрелой парохода на ржавый понтон, который того и гляди, опрокинется и полетят драгоценные станки из Европы в воду — у меня так один пулемет утопили сомали, правда потом достали, когда я сказал сколько он стоит и эти деньги я взыщу с них или с французов, которые их послали. К тому же французы могут в любой момент отказать в приеме абиссинских грузов или отправке абиссинских товаров на экспорт. И что тогда прикажете — воевать с Францией, я бы не советовал, это не итальянцы. То же касается и телеграфа, линия которого пойдет вдоль железной дороги — перекроют французы телеграф и нет связи с миром.

Так что я категорически против Джибути еще и потому, что дорогу туда придется тянуть через пустыню, в тяжелейших условиях. Надо пробиваться к морю самим — вот и наш царь Петр так сделал почти двести лет назад. У России тоже когда-то не было выхода к морю — а сейчас есть к пяти, если считать Каспийское и через них выход в три океана. В Массауа можно тянуть линию железной дороги вдоль имеющегося тракта, что и снабжение улучшит и воду подвезти можно без проблем. Единственный минус — дорога в Джибути чуть короче. Зато дорога Аддис-Абеба — Вальдия — Мэкеле — Адди-Гра — Асмара — Массауа пройдет далеко от границы с французами, которые любят прихватить что-то вкусное (тут я и сам прихватил кусочек французского сыра, заев его сладким виноградом, а потом сделал глоток французского же коньяка).

Есть, конечно, еще вариант, такой же короткий, как и в Джибути и с таким же необустроенным портом как Джибути, я имею в виду Ассаб, прямо у Баб-эль-Мандебского пролива (ага, это там меня акулы чуть не сожрали). Пока он итальянский, как и все побережье Эритреи, но уж находится прямо на границе французского Сомали у пресловутого Джибути, один бросок — порт уже не наш. Можно, конечно бронепоезда завести, вплоть до тяжелых с морскими орудиями. Тут пришлось сделать паузу и рассказать про бронепоезда, которых еще нет, но в англо-бурскую первые из них уже покатят по рельсами, нарисовал несколько видов бронепоездов, включая тяжелый, с двумя шестидюймовками Канэ. Предупредил, что тяжелый сможет стрелять только с русской колеи и то не на ходу, а встав на упоры для устойчивости, с европейской колеи его свалит отдача орудия или надо широкие упоры делать, а это-дополнительная головная боль. Два таких бронепоезда с шестидюймовками — и, чем не канонерка для защиты побережья, а стоит раз в 50 дешевле. Платформы с орудиями могут скрытно поменять ночью позицию, закатили их в капонир, а на следующую ночь уехали на другую позицию, а канонерка торчит у всех на виду и все знают, где она.

Спросили, а у России есть такой бронепоезд? Ответил, что их нет пока нигде, для государств с развитым флотом, вроде Британии, Франции, России и Германии они не нужны, им проще броненосец береговой обороны перегнать, а вот для небогатых стран это выход. Можно запатентовать изобретение, хотя во время войн все плюют на патенты. Еще эффективнее может быть постановка мин, но, если принимать корабли других стран, то тогда иностранцы могут узнать, где проходы в минных полях. Правда, из этого есть выход: можно закрыть проходы минами с электрическими взрывателями: пропустил свой корабль, а потом переключил рубильник и мины в проходе встали на боевой взвод, пусть хоть линкор сунется — лежать ему тогда на дне морском. А потом выключил ток — и мины безопасны: пожалуйте, господа, в наш порт. Тоже нарисовал, как все устроено. Заинтересовались, особенно Ильг, инженера сразу видно.

Пока говорили и баловались коньячком с прохладным лимонадом по очереди, наступило время Совета. Спросил Ильга, подходит ли для Совета мой наряд, он ответил, что подходит, поэтому мы еще выпили лимонаду. Пришел Букин, уже переодетый в абиссинское офицерское обмундирование, спросил Ильга, в какое звание его произвели, ответил, что в баламбараса[4] гвардии (ну что вроде капитана, адекватно).

Пошли смотреть. Что натворил Букин со своими абиссинскими помощниками. Ба! Прямо Академия ГлавШтаба на занятиях. Кроме вчерашних плакатов, они сотворили ящик с песком размером три на четыре метра, поставив его на пустые ящики, похоже, что наши, точно, наши, даже следы краски от маркировки видны. В песочнице смоделировали рельеф местности, насыпав горы и сделав выемки под лощины и ущелья, дороги обозначили желтыми ленточками, а немногочисленные речки — узкими голубенькими (ну нет здесь рек, вроде Волги). И, самое главное, в песок воткнуты вырезанные из бумаги фигурки ашкеров и солдат на палочках, пушки и пулемёты в виде маленьких картинок и всадники чуть больше солдат. И все соответствует примерному соотношению сторон, как объяснил Букин: один ашкер или всадник соответствует тысяче воинов, так что сразу видно, где густо, а где пусто. Желто-песочные итальянцы, конечно малочисленнее и кучкуются у двух транспарантиков цветов итальянского флага: это генералы Аримонди и Баратьери, но выучка войск у них выше и оружие лучше.

На абиссинской стороне — Прямоугольные пурпурные транспаранты у Негуса и Таиту, треугольные флажки с именами расов (текст на амхарском, дублирован латиницей): командиры корпусов — треугольные флажки побольше с пурпурной полосой; прочие расы, поменьше, без полосы. Увидел и свое имя на треугольном флажке поменьше, возле Менелика. Количество войск обозначалось количеством фигурок. Например, рядом со мной был один конник с цифрой 30, зато шесть пулеметов и три орудия. Орудия обозначались цифрой на транспарантике, например, возле Менелика 4 бумажки по 8 орудий (это 4 итальянские горные батареи, переданные ему за Эритрею два года назад[5]). Кроме пушек у Негуса 3 конных фигурки с пурпурной полосой и 2 ашкера с такой же полосой — это гвардия, еще 25 фигурок обычных ашкеров.

У императрицы под прямоугольным флажком пурпурного цвета с ее именем: шесть фигурок ашкеров, 1 пушечка с цифрой 6 и 1 всадник с обозначением 600 (значит, 600 конных), рядом маленькие треугольники с надписью рас Мэнгеша и рас Алула по три фигурки ашкеров у каждого.

В направлении горки с флажком со значком крепости Мэкеле где-то на трети дороги от нее движутся 3 всадника на лошадках поменьше (это пехота на мулах) и 1 — настоящий всадник с цифрой 500 — это гвардия раса и мои казаки тоже там, поэтому рядом — 1 пулемет под большим треугольным флажком с пурпурной полосой и надписью «рас Мэконнын», а 17 фигурок его ашкеров стоят на правом фланге под таким же флажком раса, также на дороге ведущей к форту Мэкеле под маленьким треугольным флажком раса Микаэля 3 всадника, 3 пехотинца на мулах, а три ашкера под его же флажком остались на правом фланге.

В императорском резерве за Менеликом оставлены 15 фигурок ашкеров. Удивительно, что русский госпиталь, обозначенный флажком с красным крестом, находится впереди позиций Негуса. Они сами выбрали это место, чтобы второй раз не передислоцироваться, мол, цивилизованная нация не нападет на госпиталь (какая наивность!). Хорошо, а если в результате быстрого продвижения итальянцев они будут захвачены, начальник госпиталя, видимо, считает, что их пропустят обратно к абиссинцам?

Теперь итальянские силы — в крепости Мэкеле в флажком «майор Гальяно»: 2 солдатика и 1 пушечка с цифрой 2, картинки с пулеметом и еще с двумя орудиями со знаками вопроса — это оружие захвачено у нас, но пользуются ли им итальянцы?

У квадратика с надписьюАдди-гарт и флажком генерала Аримонди: маленький флажок «майор Тезелли» — 3 пехотинца и 4 орудия, у городка Адуа и флажком генерала Баратьери — 4 пехотинца, но чуть дальше 2 кавалериста и 10 солдат с лицами черного цвета в красных фесках — это туземные батальоны, еще чуть дальше 4 пехотинца — резерв.

Вот такое наглядное соотношение сил сторон. Молодец Букин, будет ему повышение в чине — к бабке не ходи, вот что значит штабист в «своей тарелке», то есть — в песочнице. Условились, что буду говорить я, как старший по званию, а свежеиспеченный баламбарас поправит, в случае чего. Наконец, стали заходить военачальники, уставясь сразу на диковинное сооружение, по их лицам было видно — уж сколько воюем, а такого не видывали и не надо, все это штучки «али»[6]. Наконец, пришел Негус, Ильг, еще два сановника, которых я раньше не видел и Менелик велел начинать.

Свой рассказ я начал с объяснения диспозиции сторон, напомнив, что, одна фигурка ашкера или итальянского солдата означает тысячу человек, фигурка всадника — тысячу конников, а если там указаны цифры, то это и есть величина отряда. То же самое относится и к картинкам пулеметов и пушек — количество их указано цифрой. После таких объяснений абиссинские начальники оживились и стали подсчитывать количество сил, многие шевелили губами, а некоторые — пользовались пальцами для счета. Я сказал, что согласно известным данным у итальянцев сейчас 17–20 тысяч человек, из них 4 батальона итальянцев, 8-10 туземных батальонов аскеров-сомалийцев и эритрейцев, обученных иностранными инструкторами с унтер-офицерами и офицерами-европейцами во главе. Около двух тысяч кавалеристов-итальянцев и гарнизоны в населенных пунктах вдоль линии снабжения в укрепленных поселениях в каждом до двух рот туземной милиции по двести человек в роте — вдоль дороги на порт Массауа — здесь они не показаны ввиду удаленности от линии возможного соприкосновения войск.

Сейчас, согласно данным разведки, полученным при выдвижении на Мэкеле, противник начал наступление в направлении низких гор Амба-Алаге[7] в ста километрах южнее форта Мэкеле, поэтому рас Мэконнын отказался от первоначального плана атаки Мэкеле (а ведь это был единственный план, разработанный загибающими пальцы генералами). Что получил бы Мэконнэн в случае фронтальной атаки Мэкеле (ка было задумано до вчерашнего дня): пришлось бы прораваться по дороге простреливаемой фортом Мэкеле, положив половину личного состава и столкнуться нос к носу с силами Баратьери, а с фланга и тыла он был бы атакован силами Аримонди и тогда отступление могло быть только во впадину Данакиль[8], то есть — в ад. Поэтому рас изменил направление рейда и намеревается напасть на более слабый отряд сил Аримонди — на батальон майора Тезелли (именно он гонял Лаврентьева по пустыне). С пришедшими еще ночью разведчиками отправлено сообщение для раса, что удобнее всего это сделать в ущелье Амба-Алаги, возможно, сейчас битва уже идет, так как противники шли друг другу навстречу, сокращая расстояние между ними в два раза быстрее.

Если бой произойдет действительно в ущелье (то есть, рас успеет занять выгодную позицию), то, по итальянцам будут применены ручные гранаты, что сравнимо с действием горной артиллерии малых калибров. Кроме того у казаков, сопровождающих Мэконнына, с собой взят пулемет и есть опыт применения современного оружия, которого нет у итальянцев, так что я не сомневаюсь, что два батальона Аримонди лягут в Амба-Алаге. Если же итальянцы уже прошли Амба-Алаге, то они подвергнутся атаке четырех тысяч всадников при поддержке 6 тысяч пехотинцев на мулах, причем с тыла, в этом случае будут потери среди кавалеристов, но тоже очень велики шансы того, что мы добьемся победы.

Во время рассказа, проходившего при полном молчании, Букин с помощью рейки с прищепкой на веревочке захватывал фигурки солдатиков и перемещал их по песочнице.

Что я предлагаю, господа генералы? Подождать сутки до выяснения обстоятельств схватки с Аримонди и направления дальнейшего движения сил раса Мэконнына. Нам с баламбарасом (геразмачем, перебил меня Менелик), прошу прощения, ваше величество, геразмачем[9] Букиным представляется более успешной его позиция на левом фланге наших войск: там коннице удобнее действовать. После этого планируем начать имеющимися силами выдвижение вперед, навстречу главным силам Баратьери в местечке Адуа. Соответственно, на завтрашнем Совете будет доложена текущая диспозиция и дальнейший план. Думаю, что мы близки к генеральному сражению, так как обе армии идут навстречу друг другу. Я и геразмач Букин обдумаем и доложим вам этот план. Единственное препятствие для детального плана: мы не знаем сколько сил находится на подходе к Баратьери и сколько выгружается в порту Массауа. Без знания этого, хотя бы приблизительно, мы не можем сколько-либо серьёзно планировать события далее 1–2 дней и можем совершить крупную ошибку допустив значительное усиление противника войсками, подходящими по дороге Массауа — Асмара — Адуа — Мэкеле.


[1] В первую мировую войну стали награждать и погибших, посмертно, до этого практики награждения посмертно не было.

[2] Этими монетами было получено два миллиона лир «выкупа» за Эритрею

[3] Первый обер-офицерский чин, соответствовал корнету в кавалерии и подпоручику в пехоте, две звездочки и один просвет на серебристых казачьих погонах, выпушка погон по казачьему войску, у Семиреченских казаков — малиновая. XII класс Табели о рангах Российской Империи.

[4] Баламбарас — дословно, комендант крепости, по званию соответствует капитану или майору, но в гвардии Негуса на ступень-две выше, так что уже не штаб— а обер-офицер.

[5] Кроме этого, за Эритрею и мир с Италией Негус получил 30 тысяч однозарядных винтовок Вителли и два миллиона лир

[6] Презрительная кличка всех европейцев, вообще, чужеземцев.

[7] Разбирается реальная битва при Амба-Алаге 7–8 декабря 1895 г, только в нашей реальности она случилась на два с половиной года раньше и немного в других условиях (попаданец виноват).

[8] Впадина Данакиль — глубина 125 метров ниже уровня моря, по средней температуре, не по максимальной, а именно по средней — не ниже 40 градусов С зимой и летом (летом может быть и выше) — самое жаркое место на земле. Переходит в пустыню, тянущуюся до Красного моря, абсолютно безводную, только соленые озера. Посередине — вулкан высотой около двух километров, пока спящий.

[9] Геразмач — первое (начальное) «генеральское» звание в тогдашней абиссинской армии, вроде бригадного генерала, то есть выше командира полка, но ниже командира дивизии.

Глава 3. Белый Арап

Закончив доклад, стал ждать вопросы. Но их не было. Зато все наперебой высказывали свою точку зрения, часто невпопад и по три человека сразу — вроде, кто кого перекричит, тот и прав! Ай да Военный Совет, мой переводчик просто не успевал переводить за одновременно оравшими господами генералами. Подождав, пока азмачи[1] накричаться вдоволь, Менелик поднял руку и произнес:

— Спасибо, я понял, что у всех у вас разные цели войны. Кто-то хочет просто выгнать врага за старую границу и сесть за стол переговоров, до недавнего времени к таким относился и ваш Негус, кто-то хочет быстрее домой, надеясь отсидеться в горах или дальней провинции, куда враг не дойдет, кто-то вообще хочет только повоевать ради трофеев, а если этого не произойдет, откупиться малой ценой. Но фитаурари Александр открыл мне глаза на цель итальянцев. Вы сами ее знаете, если не глупые люди а мужчины, способные признать правду, а, я надеюсь, других здесь нет.

Постепенно глухой ропот что-то продолжавших ворчать генералов смолк и Менелик продолжил в полной тишине.

— Так вот, верные мои военачальники, — Негус сделал паузу и обвел глазами лица всех замолкших азмачей, — пока хоть один итальянец есть на этой земле, война не закончена, итальянцы пришли сюда взять всё и сделать Абиссинию своей колонией, как это уже случилось со всей Африкой. Поэтому мы должны их изгнать совсем, в этом и будет наш план и цель войны, переговоры будут только тогда, когда последний итальянский солдат покинет этот берег. А сейчас мы будем ждать вестей от раса Мэконнына и готовится к большим боям.

Когда последний генерал покинул шатер, мы с Букиным оставались стоять возле песочницы. Негус подошел к нам и поблагодарил за доклад, сказав, что никогда не видел своих генералов в таком возбуждении, оказывается основной смысл их высказываний заключался в том, что не надо доверять этим иностранцам (имелись в виду мы), что они заодно с врагами, сами враги, чуть ли не демоны из преисподней, что без них храбрые ашкеры всех побеждали и будут побеждать и не нужны нам все эти штучки-бумажки. Еще Менелик сказал, чтобы я был осторожен, так как сегодня заработал десяток сильных врагов, пока он — Негус, никто не посмеет меня тронуть, так же как и геразмача Андрэ, но случись что с ним, он не даст за наши головы и поддельного медного талера.

Вот так успокоило меня ваше величество, а я тут собирался заводы ставить, да железные дороги строить. Умрет Менелик, ведь все мы смертны, так мне срочно бежать придется, пока горло не перерезали… Ладно, все же попробуем потрепыхаться и попрогрессорствовать.

— Ваше величество, позвольте сказать (ага, царь-батюшка не вели казнить, вели слово молвить), — и, когда Менелик кивнул, продолжил, — я думаю, что это реакция от недостатка воспитания, а недостаток воспитания идет от недостатка образования. Если вы хотите построить мощную державу и передать ее потомкам так, что они рядом с вашим именем будут ставить прилагательное «Великий», то начать надо даже не с железной дороги, это, в конце концов, дело денег, а деньги всегда можно найти.

Начинать надо с образования, со школ, с открытия Университета в Аддис-Абебе, чтобы туда ехали учиться со всей Африки и мечтали об этом. Это сплотит народы против колонизаторов не хуже чем сила оружия. Другое дело, что, если навалиться всем миром, то железную дорогу или большой завод, электростанцию, можно построить за год-два, а вот стать образованным и культурным — на это уйдут десятилетия, но чем раньше мы посеем эти семена образования и культуры, тем раньше они дадут всходы и тем раньше Абиссиния встанет в ряды промышленно-развитых цивилизованных держав и заставит считаться с собой весь мир.

— Хорошо, Александр, это красивые слова, а что ты конкретно предлагаешь?

— Ваше величество, для начала надо открыть школы, где просто бесплатно обучать детей грамоте, письму и арифметике, трех классов достаточно и для крестьянских детей. Учителя сами увидят, у кого есть способности и задатки и предложат им учиться дальше за государственный счет, предположим еще 3 года, а дальше — уже по специализации: кто склонен к технике (а такие нам нужны в первую очередь), кто — к медицине, кто — к гуманитарным наукам, а кто — и к армейской службе, но служить — грамотным офицером, а не пальцы загибать при счете. Дальше — обучение в колледже 3–4 года по этим направлениям. После колледжа многие уже будут способны работать техниками на заводах, понимать и чертить чертежи машин, работать с ними или работать помощниками врачей, или учителями начальных школ, или пойдут в двухгодичные военные училища и станут младшими офицерами в новой армии. То есть это 10 лет обучения гражданских и 12 лет — младших военных специалистов. Если начнем сейчас, то первый урожай новых специалистов-абиссинцев будет в 1902 году, и дальше каждый год число их будет расти. Самые способные из выпускников колледжей могут поступить по результатам экзаменов в Университет и закончить его через 4–5 лет, но преимущество будет тем, кто уже отработал средними специалистами после колледжа два года. В армии для поступления в Академию, являющуюся военным аналогом Университета и готовящую высшие военные кадры, нужно будет командовать ротой хотя бы год, а всего отслужить младшим офицером не менее трех лет, вот тогда не будет азмачей, считающих на пальцах сколько у них солдат и удовлетворенно кивающих, видя, что больше, чем у соседа. Но случится это через 17 лет и более.

Да, семнадцать лет это долго, можно и не дожить, — задумчиво произнес Менелик. — А нельзя ли ускорить этот процесс вдвое?

Ваше величество, ну какие ваши годы? При современной медицине 70–80 лет правителю страны прожить не проблема. Ускорение обучения только ухудшит его качество, не говоря уже о том, что младшие офицеры будут 12-летнего возраста. Нет, минимум 10 лет обучения для гражданских специальностей среднего уровня и 12 — для военной службы младшим офицером. И начинать нужно уже сейчас, с младших школ. С стране найдется тысяча грамотных людей, способных работать учителями? Тогда через 6 лет у вас будет 30 тысяч выучившихся, и если каждый десятый станет учителем, то уже новые три тысячи учителей продолжат учить детей. Нужно создать министерство образования, дать ему полномочия и деньги на строительство школ и жалование учителям на уровне среднего чиновника. Если вы это не сделаете, то все равно, выгоним мы сейчас итальянцев или нет, но без грамотных абиссинцев, Европа все равно завоюет Абиссинию, пусть даже бескровно.

— То есть как бескровно? Завоевание — это война, а войны без крови не бывает.

— Хорошо, представьте себе, что мы прогнали итальянцев, но ничего не поменяли. Без образования даже земледелие теперь правильно вести нельзя, значит, придут иностранные специалисты, привлекут деньги своих купцов и промышленников и вы моргнуть не успеете, как окажитесь им должны кучу денег, а они будут привозить свои товары и машины, продавая их в вашей стране, только Абиссиния будет получать всего лишь малую толику от прибыли, а все основные капиталы уйдут за рубеж. Вот европейцы и завоюют вас без пролития крови — на их полях и заводах будут гнуть спину за гроши абиссинцы, а жить в красивых домах с удобствами и пользоваться благами жизни будут иностранцы. Чем не завоевание?

— Можешь идти, рас Александр, в чем-то ты меня убедил, но над этим надо хорошо подумать.

Вышел из шатра и пытался забраться в седло, и чуть не грохнулся вместе с седлом, которое свалилось на меня, едва я вдел ногу в стремя и попытался подняться (ну, просто как «бурнаши» в «Неуловимых»[2]).

Приладив седло на спину коняшки и ведя ее в поводу, заметил, что она хромает, в темноте не разберешь, почему, поэтому решил дойти до казачьего «куреня». Казаки сидящие у костра, дали мне место у огня, принесли чистую миску и ложку и налили варева из гороха, который им привез интендант, после того как они наотрез отказались от местного проса. Так что, пока ел густой гороховый суп с бараниной и луком (необычайно вкусно!) пришел казак, что увел лошадку и показал какой-то шип, вроде от растения, но довольно длинный. В руки он мне его не дал и сам держал за толстый кончик, сказал, что шип может быть ядовитым — они посмотрят за лошадкой, которой какая-то сволочь воткнула этот шип прямо в сухожилие, ну и подрезала седло. Как же так, я уже привык к этой смирной лошадке, ее-то за что, скотинку бессловесную?

Казаки, увидев, что я расстроился стали меня утешать:

— Не беда, ваше скородие, мы вам такую же смирную лошадку подберем, у нас их много после артиллеристов осталось.

Сказал, что пусть пока у них лошадки побудут, а утром привяжите у моего шатра новую и капитану Букину подберите получше, под седло — он все же лучший наездник, чем я, гражданский.

— Э, знаем какой вы гражданский, когда надо, то мчитесь как ветер (это где это они меня видели мчащимся как ветер, или я уже что-то про себя не помню?).

Укладываясь спать, положил под подушку заряженный «Штайр».

Утром Ефремыч принес с негусовой кухни (я теперь там столовался) яичницу, вяленое мясо (вроде как козлятину), фрукты и пшеничные лепешки с тмином. Спросил, не забыл ли он про себя, — ответил, что тоже подхарчился. Попросил кофейку сделать, взбодриться. Пока пил кофе пришел Букин, чуть не в слезах: оказывается неизвестные ночью (несмотря на охрану) прорезали дырку в шатре, проникли внутрь, изорвали карты, повалили песочницу и растоптали бумажных солдатиков. Интересно, они валили песочницу три на четыре метра бесшумно и рвали бумагу тоже? Пошли жаловаться Ильгу. Спросил, есть ли здесь Министр тайной полиции или лицо выполняющее эти функции? Оказывается, есть, но он в Аддис-Абебе и занимается тем, что ловит воров и хулиганов (и у каждого раса есть такой человек, иногда сам из бывших воров). А в лагере никакой комендатуры и военной полиции нет. Понятно, кто что хочет, тот то и творит — средневековье…

— Альфред, это непорядок. Насколько я помню, в римском военном лагере был префект лагеря. Обычно из старых центурионов и он следил за порядком и наказывал провинившихся. Что делать? Не к Негусу же идти?

Альфред сказал что разберется и точно — появился командир гвардейцев, что несли стражу у шатров, посмотрел, что творится внутри и скоро мы услышали свист плетей и вопли наказываемых стражей, впрочем, мне показалось, что они кричат как-то уж больно театрально и плети со свистом рассекают воздух, но бьют не по мягкому, а по жесткому, похоже, как по бревну. Не приказал ли самим стражам какой-то большой местный генерал перевернуть все вверх дном, чтобы «али» неповадно было свои порядки вводить?

Пришел начальник стражи и сказал, что наказанные получили по сто плетей, я захотел на них взглянуть, пусть приволокут сюда. Вскоре, подталкивая копьями показались две фигуры в шамах, их поставили на колени и я спросил у начальника стражи, что, правда, им вломили по сто плетей? Тот важно кивнул, тогда я подошел к одному из стоящих на коленях и сдернул шаму, на белой рубахе наказанного не было следов крови и я попросил дать мне кинжал. Гвардеец сделал вид, что не понял, тогда я рванул ворот рубахи, разорвав ее — на спине был один не сильно вздувшийся рубец. Тогда я достал пистолет, передернул затвор, так, чтобы тот лязгнул, достлав патрон в патронник, приставил ко лбу провинившегося и через переводчика спросил, кто приказал все перевернуть в шатре? Молчание, тогда я посмотрел, нет ли кого за стоящим на коленях передо мной и, переведя ствол со лба на мочку уха, выстрелил. Мочка отлетела, наказанный повалился на землю и завыл. Я взял его за ворот и, тряхнув, что было силы, заорал: «Кто?» Бах, и второй мочки уха нет, похоже у него еще и барабанные перепонки вылетели — пошли тонкие струйки крови из ушей. Сбежалась на выстрелы стража, Ильг пришел с Негусом, а я продолжал допрос второго через переводчика:

— Что и тебе дали сто плетей?

— Нет, не стреляйте, я не виноват, нам приказали!

— Кто приказал?

Стоящий на коленях только мотнул головой в сторону начальника стражи. Я быстро повернул пистолет на него, увидев, что тот выхватил саблю, выстрелил практически в упор, попав в живот. Подошел к нему и сказал, естественно, говорил переводчик.

— Я велю отвезти тебя к русским врачам и тебе спасут твою никчемную жизнь, если ты скажешь правду — кто тебе приказал сломать все в шатре Совета? — наклонился я к корчившемуся начальнику стражи, зажимавшему двумя руками дырку в животе. Я ударил его по рукам ногой и встал ей на живот. Раненый заорал нечеловеческим голосом. Я убрал ногу и велел перевести, что если он сейчас же не скажет правду, я отстрелю ему яйца. «Говори, сука,» — заорал я по-русски, сунув ему стволом в нос, чтобы он вдохнул пороховую гарь (читал когда-то в «В августе сорок четвертого»).

Стражник что-то тихо произнес.

— Громче! — теперь уже перевел переводчик и начальник стражи достаточно громко произнес чьё-то имя.

Я обернулся к Ильгу, Менелик, услышав имя, повернулся и пошел в шатер.

— Альфред, разреши, я отвезу эти два куска дерьма в русский госпиталь, я обещал, если они скажут правду.

— Александр, это сделают без тебя, пойдем со мной, — сказал Ильг по-немецки.

Мы отошли достаточно далеко и Ильг произнес: «Я не ожидал, что ты так можешь допрашивать, на ученого-математика ты все же не похож».

— У нас говорят: «нужда научит и зайца на барабане играть», — ответил я, а чье имя он произнес?

— Главнокомандующего, то есть дэджазмача, поэтому Негус и ушел. Похоже, Военного Совета у нас сегодня не будет. А ты всегда носишь с собой пистолет, да еще так незаметно?

— Нет, только вчера достал, когда вернувшись от казаков лег спать, положил его под голову и сегодня взял, потому что вчера мне подрезали седло и испортили лошадь, пока мы говорили после Совета. Наверно, нам с Букиным, да и вообще, русским, следует перебраться жить вместе, после случившегося? Всё же дэджазмач — это большой и сильный враг.

— Это ты так думаешь, а я за него не дам теперь и сантима. Здесь все решает Негус. Сегодня ты — дэджазмач, а завтра — конюх. А где жить — это ты сам решай

Так дошли до шатра Ильга.

— Альфред, у тебя полстакана коньяку не найдется? Думаешь, мне приятно людям уши отстреливать? Я же не палач, но разобраться надо было быстро… Ты же не слышал и не видел, какой цирк этот начальник стражи, который на меня с саблей полез, устроил до этого? Они якобы наказывали плетьми стражников, а сами били ими по бревну — звук другой, а стражники визжали на разные голоса. Вот я и решил взглянуть на результат поученных ста плетей. Остальное ты видел.

Потом пошел к себе и лег спать: коньяк подействовал — расслабил. Проснулся от выстрелов и криков в лагере. Мгновенно вскочил и схватил пистолет, выскочил из шатра — не затеял ли дэджазмач военный переворот? Нет, все радуются победе при Амба-Алаге! Мэконнын наголову разбил Аримонде! Вопли, стрельба в небеса, в общем, Новый год! Умылся, поехал к казакам узнать новости от «братов», что ушли в поход. Казаки сами новостей не знали и были озадачены переполохом в лагере и даже выкатили пулемет, думали, что напали итальянцы. Успокоил, что это празднуют победу и отправился к Ильгу, я так понял, что он здесь не только глава МИДа и «ближний боярин», а и премьер-министр и, вообще, отвечает за все, кроме войны, которую не знает и не любит. Оказывается, прискакал курьер с известием, что итальянцы разбиты, сам Аримонди попал в плен[3], причем отличились «Георгис ашкеры»: они и генерала пленили с его офицерами и пушки взяли, и не дали местным ашкерам устроить резню пленных и обобрать их до нитки. Теперь Мэконнын движется сюда и завтра с утра будет в лагере.

Потом пришел слуга от Менелика и попросил нас к Негусу. Менелик сидел задумчивый и не в настроении. Я подумал, что надо бы свалить под каким-нибудь предлогом, но тут Менелик спросил меня:

— Рас Александр, для меня стало откровением, что ты так же как и мои люди, можешь пытать, вот Альфред на это точно не способен и большинство европейцев-аристократов, кого я видел, тоже бы этого не стали делать. Из-за чего ты вдруг пришел в такую ярость, как мне сказал Альфред — ты ученый-математик, а они тихие и задумчивые люди, погружены в свои цифры и не тронут даже муху. Может ты сказал ему неправду, я ведь подозревал в тебе военного.

— Ваше величество, по поводу того, что я отстрелил кончик уха стражнику после его фальшивого наказания — я просто хотел узнать правду, а меня нагло обманули, мол «али» все дураки и обвести вокруг пальца их может даже младенец. Второе, узнав, что я знаю правду, начальник стражи выхватил саблю и мог меня просто убить, поэтому я защищался, а потом решил выяснить кто же стоит за всем этим и не остановился перед тем, чтобы причинить боль раненому. Да, я его пытал, но ведь он не хотел сказать правду, а так я узнал имя своего и твоего врага, которого надо опасаться.

— Уже не надо опасаться. Новым дэджазмачем будет твой тесть, рас Мэконнын: если он сумел разбить одного генерала, значит, справится и с другим. А прошлый дэджазмач боялся итальянцев как огня и предлагал уступить им Тиграи, лишь бы они не шли дальше. Кроме придворных интриг, он ни в чем другом не был силен, это ставленник консервативных сил, которые не хотят перемен, лишь бы им жилось сытно.

— Надеюсь, ваше величество, что раненого гвардейца отправили в госпиталь, я ведь вынужденно его пытал (а вот убить меня он пытался не вынужденно, потом бы наврал, что «али» хотел Негуса застрелить, вот и пистолет скрытно носил. Потом бы его покровитель в генеральских одеждах выгородил и еще и наградил за предотвращенное покушение). Да что говорить, ваше величество, вот наш великий реформатор царь Петр не остановился перед тем, что пытал своего сына, а по слухам, и убил его, когда того подговорили консерваторы встать против реформ отца.

— Да, ты говорил о царе Петре, это он воевал со Швецией за выход к морю, а потом построил у моря новую столицу — Петербург, ту, что я видел на картинках в подаренном альбоме.

— Петр не только построил новую столицу, ваше величество, он создал новую армию и флот, чеканил новые деньги по европейскому образцу, велел всем учиться, поощрял развитие отечественной промышленности и науки, а также ещё многое сделал, чтобы Россия встала в ряд с ведущими мировыми державами. Я рассказываю о нем, потому что вижу много общего у вас, ваше величество, и у нашего царя-реформатора, которого теперь все называют Петром Великим.

Потом пошел к артиллеристам, орудия почистили, боеприпасы переложили в ящики, чтобы не было полупустых. Осталось половина шрапнельных зарядов и четверть фугасных, пулеметные ленты набили патронами, оставив по сотне на винтовку и это все, что у нас осталось. В общем, на длительную войну не хватит, только на скоротечную, на, так сказать, блиц-криг. Надо при случае спросить, а как в армии Менелика с боеприпасами, что-то лихо сегодня ашкеры в воздух палили, может у них у каждого по мешку патронов? Спросил своего главарта[4] Новикова, может ли он обучить местный расчет. Новиков ответил, что, конечно, заряжающими и подносчиками снарядов местные могут быть, а вот наводить орудия и стрелять в цель — это вряд ли за неделю научишь, да и нет у нас учебных зарядов, жалко тратить оставшееся га бесполезную стрельбу. С пулеметами проще — целься как в прицел винтовки и нажимай гашетку, а ленту менять быстро научатся, вот если патрон переклинит, то это уже проблема, тут всякие варианты возможны.

Зашел к Букину, он пытался склеить клочки карт. Утешил его, как мог, сказав, что страна эта варварская и дикая, это как в России до Петра. Представь, Андрей, что ты попал к молодому Петру, а тебе строят козни всякие бояре, да еще ты, скажем, голландец, чужак. И ты пытаешься им о военном деле что-то рассказать и чему-то полезному научить, и вдруг выясняешь, что, кроме царя и пары его приближенных, этого никто не понимает и никому дела ни до тебя, ни до твоей штабной науки, нет.

На следующий день в лагерь триумфально возвратился отряд моего тестя и названного отца — раса Мэконнына. Въехал он, действительно, как римский триумфатор, под пурпурным значком, сзади человек двести ближней гвардии, за ним на лошади со связанными сзади руками и поддерживаемый с двух сторон абиссинскими гвардейцами, чтобы не упал, ехал генерал Аримонди и шли человек шестьсот — семьсот пленных итальянцев, половина из них — берсальеры в шляпах с петушиными перьями спускающимися вниз, те, которые гоняли по пустыне Лаврентьева. Итальянцев охраняли казаки, по четыре с каждой стороны с пиками, выравнивая их тычками строй, сзади ехал на лошади раненый казак с перевязанной рукой и Бяков, за которыми шли наши вьючные лошадки с пулеметом и припасами, затем мулы, навьюченные всяким добром до предела. Потом еще нестройной толпой ехало верхом и на мулах тысячи три всадников. Я обеспокоился, — отряд, который уходил неделю назад, был в два раза больше, кроме того я не видел еще одного казака… Подъехав к Менелику, рас спешился, поклонился и бросил к его ногам итальянское знамя и шпагу, видимо, принадлежавшую генералу Аримонде, потом гвардейцы стащили с лошади самого генерала и, развязав, толкнули к ногам властителя, тот встал и, разминая затекшие кисти, сказал негусу что-то обидное, тот, скрививши рот, дал знак и гвардейцы уволокли генерала.

Мэконнын с Негусом скрылись в шатре под приветственные крики ашкеров, а ко мне подъехал Бяков и, спешившись, отрапортовал, что враг разбит наголову, потери — двое раненых, один легко, другой средней степени тяжести, но оставлен в госпитале, где они встретили нашего фельшера. (Я велел фельдшеру Семиряге обменять полпуда СЦ га всякие нужные в походе порошки и мази, научиться давать масочный наркоз хлороформом или эфиром и взять с собой пару склянок средства для наркоза). Казаками взяты богатые трофеи: захвачены в плен генерал, пятеро офицеров, 12 унтер-офицеров и три сотни рядовых, 18 лошадей, из них три легко ранены, около сотни мулов; захвачено два горных орудия во вьюках, собрано более тысячи исправных магазинных винтовок Манлихер-Каркано с патронташами и подсумками, 24 револьвера различных моделей, 10 офицерских шпаг и так еще кое-что по мелочи. Хорунжий спросил, куда сдавать трофеи под запись? Отправился узнавать, Ильг велел вызвать интенданта и принять «товар» под запись и роспись, деньги обещал выплатить сегодня же, как интендант принесет ведомость. Попросил не забыть включить туда приз за генерала Аримонди.

Потом негус собрал всех генералов на Совет. Негус сидел на помосте, застеленным ковром. Справа от него сидел Мэконнын в большом золотом воротнике по самые края плеч поверх шамы — новый дэджазмач. Слева — скромно одетый Ильг в белой шаме с пурпурной отрочкой, прошитой золотой вышивкой.

Букин с помощниками уже восстановил песочницу и диспозицию, на стену повесили склеенную мучным клейстером карту. Я увидел, что вокруг форта Мэкеле расположены всадники на мулах раса Микаэля а всадники на лошадях обошли его с севера, то есть форт блокирован. Были еще изменения: части Баратьери оставили Аксум и Адуа и сосредоточились в районе севернее Мэкеле и западнее Адди-Гра. В ящике с песком вся диспозиция была сдвинута вниз, так что наши позиции были у самого ближнего к выходу края, зато добавилась обстановка в районе порта Массауа. Возле вырезанных из бумаги корабликов на берегу было сосредоточено 5 пехотинцев, орудие с знаком вопроса и генеральский флажок. Похоже, высадилось подкрепление. Корабликов было целых семь! Похоже, что капитан получил разведданные, но неполные, неизвестно количество орудий и что это за корабли? Возможно, боевые, судя по силуэту или все же небольшие пароходы? Два, что возле берега, обозначенного широкой синей лентой, большие и пузатые — это явно транспорты.

Сегодня докладывал Букин в абиссинской форме с золотой вышивкой на воротнике рубахи и по краю белой шамы. Я довольно точно угадал диспозицию, войска раса Микаэла уже четыре дня отстреливают водоносов, но не исключено что майор Гальяни послал гонца с просьбой о помощи и передвижение Баратьери связано с деблокадой форта Мэкеле, тогда сил кавалерии не хватит и нам придется отступить. Дальше геразмач Андрэ, как теперь стали называть штабиста, рассказал об успехе операции возле Амба-Алаге, проведенной согласно разработанному фитаурари Александром плану — тут все посмотрели на меня, а я поклонился публике. Букин продолжил, перечислив трофеи и потери — свои и противника, все удивленно зашушукались и уж когда объявил о решающей роли в сражении горстки «Георгис ашкеров», то общему удивлению не было конца. Многие поворачивались к Мэконныну, но тот лишь кивал головой, соглашаясь со словами геразмача Андрэ. Дальше Букин перешел к предполагающимся действиям. Негус остановил его и дал по-очереди высказаться азмачам.

Большинство было за то, чтобы немедленно послать гонца к Баратьери о начале переговоров. Несколько человек было за то, чтобы отойти к горам Гондора и соединиться с армией императрицы Таиту Бетул. Цель — собрать все силы в один кулак и быть готовыми отступить в горы, если не удастся сдержать наступление итальянцев.

— А что думает фитаурари Александр? (ну прямо тов. Сталин: «А что думает товарищ Жюков?»).

Товарищ Жуков, то есть я, ответил:

— Если мы пошлем гонца с просьбой о переговорах, значит мы не уверены в своих силах и наша победа при Амба-Алаге — случайность (мы вроде как сами это признаем). Отношение будет соответствующим: либо «выкручивание рук» с требованием невозможного (а вдруг согласятся), либо затягивание переговоров и сбор подкреплений. Еще пару пароходов с подкреплением из Италии и противостоять этой силе будет невозможно. Судя по всему, на берег уже выгружена бригада с артиллерией, причем, неизвестно, какой. Пока у противника были горные орудия малого калибра, впрочем, как и у нас, а если это будут полноценные полевые орудия — их шрапнель снесет наши отряды лучше, чем это сделают пулеметы.

Поэтому я предлагаю — немедленно выступать навстречу силам генерала Баратьери. Форт Мэкеле обойти, отставив его в блокаде силами резерва, все равно резерв надо подтянуть к основным силам, не оставлять же его на расстоянии недельного перехода.

Северная армия будет прикрывать нас слева и тоже выдвинется вперед, чтобы у противника не возникало желания обойти нас с нашего левого фланга. С правого фланга нас прикрывает пустыня, но туда тоже надо посылать дозоры, вдруг итальянцы совершат невозможное и обойдут нас по пустыне — недооценивать противника нельзя, пусть многие господа генералы и считают европейцев изнеженными, но они уже показали свое желание отступать от этих неженок вглубь страны, оставляя свою территорию, которую еще потом надо будет отвоёвывать кровью.

Один из генералов спросил, почему я так спешу, люди раса Мэконнына устали, им надо отдохнуть и набраться сил.

— Люди дэджазмача Мэконнына устали, спору нет, там были и мои люди, на которых легла основная тяжесть боя, но спроси я их и они завтра утром готовы выйти со мной вперед и я готов возглавить авангард, что и означает мое воинское звание фитаурари. И мои казаки, которых вы называете «Георгис ашкеры», все пойдут за мной — и те, кто вернулся из похода, тоже, кроме раненых, конечно. Но остальная абиссинская армия, которая здесь уже месяц ничего не делает, тоже сильно устала сидеть на заднице? Не пора ли размяться в чистом поле, господа генералы? Меня больше сейчас интересуют две вещи. Первое, как бы Баратьери не смял заслон раса Микаэла у форта Мэкеле и второе — как бы перехватить высадившуюся бригаду на марше, не дав ей развернуться. Потому что бригада свежих войск, усиленная артиллерией, это не сомалийско-эритрейские черные батальоны, которые разбегутся, услышав пулеметы, а гораздо хуже, несколько выстрелов из орудия — и пулемет с расчетом замолчал навсегда. Поэтому я бы просил Негуса Менелика разрешить мне с моими людьми грубокий рейд в тыл противника вместе с расом Микаэлом, чтобы перехватить подкрепление врага и не дать ему усилить генерала Баратьери. В случае успеха мы вообще можем окружить противника, отрезав его от путей снабжения и заставить сдаться. Но, в любом случае нам нельзя допустить объединения сил итальянцев и высадки новых подкреплений.

Я закончил свою речь и поклонился сначала негусу и дэджазмачу, а потом и господам генералам, стоявшими в молчании вокруг стола. На этот раз повисла тишина, которую нарушил Негус.

Приказываю — быть по сему. Расу Александру со своими людьми завтра выступить в поход к форту Мэкеле, вслед за ним резервным силам сменить осаждающие форт части. После объединения сил раса Александра и раса Микаэла командовать отрядом будет фитаурари Александр. Остальная армия, снимается из лагеря и следует по дороге к форту Мэкеле. К Северной армии послать гонца, чтобы они выступали на направление Аксум — Адуа.

Закончили и я поехал к казакам — там делили деньги. По традиции, деньги за трофеи получали все, даже те, кто в бою не участвовал: сегодня повезло тебе, а завтра с тобой поделятся те, кому повезет завтра. Деньги делились на доли или паи: атаман получал пять паев, есаул — четыре, офицеры — по три, унтера — два, рядовые казаки — один пай. Семьям убитых полагалось десять паев, тяжело раненым — пять, средне и легко раненым — два. Кроме того, взявшим особо крупные трофеи, а к ним относились генерал и пушки, выделялась ровно половина той суммы, что была заплачена, еще до деления на паи и уже трое казаков получили по горсти золотых. После этого паи складывались и общая сумма делилась на количество паев. Всего получилось 1420 золотых, которые делились на 69 паев — получалось по 20 монет на пай, разница в десятых долях шла на «чихирь обчеству», то есть на выпивку, которой не было, но я принес с собой «набулькать» спирту, уже разведенного — хватило грамм по семьдесят. Выпили за удачный поход, что все живы вернулись и с трофеями. Потом поели жареной баранины с лепешками, запив чаем,

— Колючку завариваем, — пожаловался один из казаков, — нет тут чаю, наш кончился, а купить негде, кофею вон мешок притащили, а куда нам этот кофей, мы его не пьем. За чаем Прохор, которому я вынимал пулю из спины, оказывается, это он взял в плен генерала, в десятый раз рассказывал, как все было. А было вот как: «Ну прямо как тогда, в пустыне, когда против дикарей воевали», — вспомнил Прохор достопамятный эпизод.

Заняв позицию у выхода из распадка Амба-Алаги, казаки и спешенные с мулов пехотинцы Мэконнына полдня ждали итальянцев.

— Намаялись уже по солнышку-то лежать, — вспоминал Прохор, — зато солнышко с юга светило нам в спину, а итальянцам — в глаза.

Конница раса прошла ущелье и рассредоточилась по сторонам, замаскировавшись (да спать они легли, подумал я). Через три часа на горизонте показалась пыль — шли батальоны Аримонди. Казаки с гранатами полезли на кручу и заняли позиции сверху с обеих сторон, чтобы итальянское охранение не прошло, но охранение у итальянцев отсутствовало: впереди они видели орду дикарей, преграждавших им выход из ущелья. Аримонди дал команду изготовиться к стрельбе. В это мгновение ашкеры Мэконнына дали залп и упали на землю, перезаряжая винтовки, когда пороховой дым рассеялся по изготовившимся к стрельбе берсальерам ударил пулемет, спрятанный до этого за спинами «дикарей». Для итальянцев это было полной неожиданностью, да еще сверху полетели гранаты, прямо в гущу основной толпы итальянской пехоты, заорали раненые люди и мулы.

Общей паники еще добавил второй залп «муловых ашкеров» Мэконнына: стреляли они неточно, зато кучно и пули летели прямо в итальянцев не хуже, чем из пулемета. За это время Бяков успел зарядить новую ленту и когда дым стал пореже, опять начал косить берсальеров и они побежали назад, к входу в ущелье а там их начали забрасывать дротиками собравшиеся всадники, не давая покинуть поле боя. Видя безвыходность ситуации, итальянцы подняли руки, но тут местные их стали резать кривыми саблями. Пришлось вступиться казакам и они встали кругом, защищая пленных, — к этому моменту гранатометчики уже спустились с горы. Воспользовавшись суматохой, Аримонди с двумя офицерами попытались улизнуть. Одного офицера ранили дротиком, другой сдался, когда Прохор на скаку из винтовки ранил его лошадь, после чего Прохор и еще один кавалерист Мэконнына стали преследовать Аримонди у которого была хорошая лошадь и он, скорее всего, оторвался бы от преследователей. Но, в какой-то момент. Прохор оказался рядом с генералом и тот выстрелил в него из револьвера, а потом пальнул и в гвардейца раса, после чего гвардеец отстал: дротики кончились, а стрелять на скаку из своего «мультука» он не умел. Прохор повис в стременах, перекинув тело на другую сторону, имитируя, что он — убит и тем самым спасся от второй револьверной пули. Генерал решил перехватить поводья лошади казака — без запасной лошади в пустыне уйти сложнее, особенно если будет погоня. В этот момент Прохор подтянулся в стременах и ударил рукояткой шашки Аримонди по темечку.

— Я уж думал, прибил старика. — закончил свой рассказ Прохор, а потом чую — дышит, а тут и браты подоспели. Зато и лошадь генеральская мне досталась, а вот шапку генеральскую конями потоптали, я уж думал, что снизят оплату за трофей — некомплектный «енерал» оказался, не по всей, значитца, форме, ан — нет, все до монетки заплатили — вот, половина выкупа: пятьдесят два кружочка.

Тут и дележка подошла к концу — мне подвинули на столе увесистый узелок с монетами и еще преподнесли отличный цейссовский бинокль в качестве подарка. Я поблагодарил и сказал, что завтра утром выступаем на Мэкеле для соединения с оставшейся там кавалерией, будет опасно, но весело, я сам с ними пойду, не пойдут только раненые. Пошлите за фельдшером, пусть соберет свой инструмент и не забудет взять то, что получил в госпитале — пойдет с нами. Артиллеристам Новикова передайте, пусть тоже собираются и берут две пушки и все заряды — коней, сколько надо, пусть возьмут здесь. После продажи трофеев, надеюсь, лошади у нас остались? Взять их надо и под фураж и воду (бурдюков взять с собой достаточно, хотя, судя по карте, «сухих» переходов будет один-два (речки уже пересохли) — кормиться придёшься тем, что сами возьмем, а взять у итальянцев, я думаю, есть что. Остальные выходят позже с основными силами и опять будут стоять на позиции, а мы пойдем в рейд: если повезет — дойдем до моря.

Потом пошел к Нечипоренко и обговорил с ним и офицерами детали похода. Берем четыре пулемета во вьюках и все ленты, гранат — сколько поднимем и еще надо взять больших гранат штук пятьдесят. Патроны забираем все.

Пошел в шатер, там меня дожидался Букин. Он спросил как же так, я уйду в поход, а его здесь оставлю.

Да, геразмач Андрэ, ты теперь — начальник штаба самого Негуса, справишься, у тебя просто отлично получается штабная работа, а уж здешние старые пердуны вообще такого не видели. После того как тихо исчез старый дэджазмач, они будут сидеть как мыши под веником — ты же слышал сегодня полную тишину. Здесь все как Негус велит, как у нас при Алексее Михайловиче было, бояре сидели в палате и в этом их работа и заключалась. И вообще, остаешься здесь за старшего, а то артиллерийский поручик Петров впал в депрессию, лежит целыми днями на койке, хотел я с ним поговорить, а он одно, — домой хочу, в Россию. Старика Артамонова с тобой оставляю, скажу чтобы он тебя обихаживал, как меня и кофе готовил по утрам. На новом месте не разбредайтесь, лучше живите кучно, что казаки оставшиеся, что артиллеристы. А казакам сказал, чтобы русские русских не обижали, а то насильно в арапы запишу. Тут за мной пришли и сказали, чтобы я шел к дэджазмачу расу Мэконнену. Зашел в шатер к расу, он был один, мы обнялись, как родственники, давно не видевшие друг друга, хотя расстались меньше чем две недели назад.

— Что же ты, сын, покидаешь меня, — спросил рас, — зачем ты вызвался идти в этот рейд, под пули.

— Это война, отец, а я тут уже многим в зубах навяз, — ответил я, — пойду, проветрюсь. А если серьезно, ты же слышал, что я сказал: если мы дадим соединиться подкреплению с основными силами. у нас возникнут проблемы, лучше уж бить итальянцев по частям.

— Да, пока меня не было, ты вызвал ненависть всех старых военачальников, мне Негус рассказал, как ты вел допрос. Я бы ни за что не поверил, что это может сделать утонченный европеец, вот абиссинец, вроде меня, да еще рас — может. Может, ты скрытый абиссинец, помнишь, ты мне говорил про вашего поэта Пушкина, в котором была абиссинская кровь, вы не родственники?

— Наверно, нет, — ответил я, — просто я — Белый Арап[5].


[1] Азмач — военачальник, а префикс свидетельствует, какой именно, кроме фитаурари — тут уж командир авангарда и никак более, а азмачи — это полк правой руки, полк левой руки, да засадный полк — какая-то битва с Мамаем получается.

[2] Имеется в виду советский детский блокбастер «Неуловимые мстители».

[3] В реальной истории: сражение при Амба-Алаге 7 декабря 1895 г, когда были разбиты войска генерала Аримонде, в составе двух с половиной тысяч человек с 4 орудиями. Абиссинцы раса Мэконнына, засев на гребне склона, расстреливали итальянцев, как куропаток. Генерал Аримонде со своими берсальерами бежал, а батальон туземной пехоты майора Тезелли погиб почти полностью: спаслись 3 офицера и полторы сотни аскари.

[4] Главарт — главный артиллерист. В данном случае иронично.

[5] Белый Арап — мифический царь из Белой Арапии. «Женитьба Бальзаминова»:

— Да, говорят, белый арап на нас поднимается. Двести миллионов войска ведeт за собой!

— А откуда же он? Белый арап?

— Из Белой Арапии!

Глава 4. Ночной бой

23 февраля 1895 г. Император Всероссийский сегодня допоздна засиделся в своем рабочем кабинете. Верный Черевин наверно, давно принял рюмашку и теперь храпит в свей спаленке Гатчинского дворца. Вот, опять принесли донесение по абиссинскому вопросу, сегодня доставлена шифровка телеграфом, да пока расшифровали, время и прошло. С одной стороны, этот самый посланник Степанов не виноват в том, что случилось. С другой стороны, едва удалось замять дипломатический скандал, пусть его не Степанов устроил, он тут лицо, скорее, пострадавшее, но все же. Вот теперь просится в отставку: генерал Обручев, по наущению дипломатов, всем велел снять русские мундиры и, кто хочет помочь Негусу, могут делать это как партикулярные[1] лица, на свой страх и риск и Российская Империя не несет за них никакой ответственности.

И вот посланник первым подает рапорт об отставке, а за ним — большая часть офицеров, унтер-офицеров и нижних чинов, причем из казаков. Артиллеристы погибшего барона фон Штакельберга, видимо хлебнули горя с самозванцем, как его — Лаврентьевым, которого, на свою голову, умудрился освободить из плена дикарей этот самый посланник. Как писал посланник в Египте, бой был такой, что Степанов положил из пулеметов целую армию дикарей и по Африке о нем ходят легенды, как о великом воине князе Искендере. И бой этот, где пали несколько сотен кавалеристов, обошелся совсем без потерь для русских, чудеса! Понятно, что казаки поверили такому предводителю и куда он — туда и они. Что же, приму отставку и произведу в очередной чин посланника и всех казачьих офицеров. Ба! Да их всего трое… Ну, вот и получат очередные чины, а захотят вернуться на службу — примем вояк обратно. Еще Степанов просит наград для казаков и сообщает, что подписал наградные листы отличившимся. Ого, подъесаула, то есть уже есаула, к Георгию!? Георгиевская дума не пропустит, как тогда, с Агеевым. Постой, этот Степанов и Агеева умудрился сменять на захваченного в том бою немецкого полковника. Ай да купчина вчерашний! Молодец! Но, с наградами пока подождем, нельзя все сразу, да и на бумаги надо глянуть.

Царь что-то написал на бланке, позвонил в колокольчик, из-за двери показался дежурный флигель адъютант, забрал бланк и понес его шифровальщику для последующей передачи телеграфисту. Той же ночью телеграмму приняли в Джибути и отдали старшему абиссинского конвоя, прибывшему за грузом с ушедшего пять дней назад русского парохода.

За три дня до этого я трясся в бричке по дороге на Мэкеле. Ног я не знал. Что когда уже покинул лагерь, из Джибути вернулся императорский курьер, кторыйпоехал отправлять мою шифровку и передавать пакет на русский пароход, если тот будет Курьер шифровку отправил, и сказал, что, когда уже собирался покидать Джибути, ему сообщили, что идет русский пароход с грузом для Негуса. Это последний пароход, англичане сказали, что в связи с развитием военного конфликта они не будут пропускать военные грузы в Абиссинию[2]. Также у него не хотели принимать шифрованное отправление, но телеграфист сказал, что это — в последний раз, а потом— всё, иначе его уволят и то, отправляет сейчас только потому, что консул не написал ему письменного распоряжения, как требуется в таком случае. Курьер подождал прихода парохода и отдал пакет капитану. Потом, с сообщением о пришедшем грузе поскакал назад, к Негусу. При грузе было всего трое русских караульных, а ящиков много, так что пришлось поторопиться, пока сомали не растащили груз или французы не конфисковали его, наложив секвестр на военную поставку.

Перед выходом в поход ко мне пришло еще четыре казака и трое артиллеристов, среди них — два наводчика — фейерверкера, которые согласились перейти в армию Негуса (видимо, вчерашний блеск золота сыграл роль катализатора). Попросил оформить рапорта об отставке через непосредственных командиров, для чего пошел к депрессивному поручику Степе Петрову. Бедный мальчик разрыдался и сказал, что он не трус, ему только вся эта война опротивела, его дома невеста ждет (показал фотокарточку — очень миленькая девушка) и мама старенькая и больная, а вдруг его убьют или даже ранят как Михневского (по слухам, в газетах было написано, что ему ногу отняли). И вообще, он не военный, а физик и математик, закончил Петербургский Университет.

Вот, подумал я — еще один математик, хоть кафедру открывай… Степа буквально плакал, ну пусть выплачется, легче будет, не видит же никто. Сказал ему, что я тоже магистр математики, увидел, как у Степы глаза округлились и сказал, что еще много чем занимаюсь (например, уши отстреливаю непокорным рабам и раненым топчусь на животе), и могу его понять. Ну, бывает ошибочным выбор профессии, я вообще сначала юристом был, так напиши сейчас рапорт об отставке, он автоматически пройдет. А потом уволишься со службы и становись хоть учителем математики, хоть инженером, тут, конечно, дополнительное образование потребуется, но, если в физике и математике разбираешься, остальная география на автомате пройдет. В общем, нарисовал парню перспективу, он успокоился, а я ему сказал:

— Так что, Степан Степанович, остаешься здесь на хозяйстве, присматривай за народом, чтобы не баловали и помогай капитану Букину, он у нас теперь абиссинский генерал. Пожал ему руку и окрыленный Степа поскакал к русскому геразмачу Андрэ.

Оглянулся на колонну, растянулись по дороге и пылят, из форта, наверно, уже видно, а вдруг воины раса Микаэла ушли, сняв осаду? Попросил ближайшего казака передать Нечипоренко, что ехал во главе колонны. выслать передовой дозор подальше, провести разведку, что там впереди творится. Мы тащим все оружие что осталось. Вооружим форт и сами дальше пойдем, обучив местных обращению с пулеметами. Пушки тоже все во вьюках, вон, артиллеристы едут в моих песочниках. Тут вообще анекдот вышел: привезли им форму, которую носят артиллеристы Негуса. Оказалось, это тапки с загнутыми носами, широченные шаровары и красные короткие курточки с золочеными пуговицами. На голову положена красная феска с кисточкой. Дело в том, что артиллерия в Абиссинию пришла от турок и форма скопирована с турецкого образца, местные ей очень гордятся, особенно, пуговицами. Так то — местные, а мои артиллеристы сказали, что хоть в исподнем поедут, но это клоунство не оденут, да еще оно явно басурманское.

Тут я и вспомнил про вторые комплекты песочников — брюки и рубаху с накладными карманами, да еще и восемь курток осталось — как раз всем хватило и панамы на голову тоже. В общем, форма иностранной армии, а какой — неизвестно, но не русской, сказал, чтобы говорили — галапагосской, островов кабо-верде, любой, но не русской и говорите вы на этом языке. А они мне и отвечают: «А мы галапагосского не знаем». Пришлось объяснить, что на Галапагосских островах за государственный язык принят русский матерный диалект, тогда поняли, заулыбались, закивали головами. Вот теперь и тащим все и пулеметы и патроны, винтовок взяли только чуть — на артиллеристов, зато патроны выгребли все. Раздал все Смит-Вессоны, погрузил шесть пудов ТНТ, весь огнепроводный шнур, жестянку со спиртом, в общем, «воевать, так воевать, сказали мыши, ополчившись на кота». Через час вернулась разведка. Сказали, что форт на месте и осаждают его абиссинцы. Еще час и показалась крепость, посмотрел в бинокль — развевается итальянский флаг. Впрочем, недолго ему тут развеваться.

Подъехали ближе, нас заметили, от осаждающих отделилась группа всадников, наш передовой дозор выехал навстречу, вижу в бинокль, машут руками, значит, «дружественного огня»[3] не будет.

Подъехали, по-французски никто не говорит, по-галапагосски[4] тоже, пришлось ждать переводчика. Спросил, где рас Микаэл, — не знают… А как в крепости? Хотя какая там крепость — земляной вал высотой метра три, но перед ним — такой же ров, и еще колья торчат в предполье — там, сказали, замаскированные «волчьи ямы». Спросил, ходят ли осажденные за водой, оказалось уже не ходят, как полсотни человек перестреляли, перестали ходить, поскольку никто не возвращается. В крепости какой-то запас воды есть, но вот два дня назад он выгнали из ворот лошадей и мулов, а потом стрелять по ним принялись, значит, избавились от лишних водохлебов. Спросил местных, стреляют ли пушки и сколько их. Ответили, что, вроде две, но, похоже, боезапас расстреляли, молчат уже неделю. Попросил абиссинцев с белым флагом вызвать парламентеров на переговоры, сказать, что приехал фитаурари, нет, не поймут, скажите — генерал-лейтенант Негуса, рас Искендер, обсудить условия их капитуляции.

Через час из ворот помахали белой тряпкой, потом вышел трубач и протрубил сигнал, за ним показался офицер с белым флагом на палке. Крикнул, чтоб не стреляли и своим приказал, если кто из местных подымет оружие — огонь на поражение, да не парламентеров, бестолковые, а того, кто оружие подымет. Подошел итальянец, представился, лейтенант имярек. Спросил, на каком языке ему удобнее говорить кроме итальянского: по-французски или по-немецки, а может, по-галапагосски — вон, мои артиллеристы оттуда. Стали говорить по-французски. Предложил капитулировать на условиях сохранения жизни. Офицерам могу оставить личное оружие. Солдаты сдают оружие в исправном состоянии, то же касается артиллерии. Если что-то будет неисправным — расстрел виновных на месте, не обессудьте. Лейтенант сказал, какие я могу дать гарантии. Ответил, что под мое честное слово, если у вас служат сомали, то они должны знать раса Искендера, разбившего армию принца Абу Салеха, после того боя пленные были отпущены, а раненым оказана первая помощь.

Лейтенант сказал, что передаст условия командиру, дал им шесть часов на размышление. После этого никакие гарантии действовать не будут, в случае штурма форта галласы пленных не берут, вырезают всех начисто. Так что вам лучше принять мое предложение, если хотите снова увидеть солнечную Италию.

Собственно. я здесь затем, чтобы не допустить ненужного кровопролития, форт все равно падет, жажда вас добьет, только вот меня здесь уже не будет и жизни ваши никто не спасет, так и передайте своему командиру — это последний шанс, судьба преподнесла вам подарок, воспользуйтесь же им. Вас никто не упрекнет — вы держались, сколько могли, но жажда убивает и убивает гораздо мучительней, чем пуля.

Поскольку выяснилось, что среди осаждающих — тысяча воинов Мэконнына, решил перебраться к ним: они держали осаду слева от ворот, справа — галласы раса Микаэла, к которому послали гонца. Приехал баши Мэконнына, сказал, что рас оставил здесь всего тысячу пехотинцев на мулах, а остальных увел на Амба-Алаге вместе со своей гвардией и «Георгис ашкерами». Ответил, что бой в Амба-Алаге закончился полной победой раса, взят в плен генерал, офицеры и много солдат, захвачены богатые трофеи, в том числе четыре орудия. Вокруг форта заметно пованивало, осажденные бросали трупы в ров, кроме того в предполье валялось несколько десятков раздувшихся на жаре трупов мулов и лошадей. Спросил, где берут воду, оказывается, лагерь ниже в двух верстах, там есть колодец и уже почти пересохшая речка. Сюда, к форту, ходят на дежурство, сменяясь с теми, кто в лагере. Приказал отправляться в лагерь и отдыхать, палатки поставить там же. Разгрузить одно орудие, боеприпасы для негои пулемет с десятью лентами — поставить напротив ворот и выставить дежурные расчеты, смена через шесть часов. Орудие окопать и обложить мешками с песком для защиты от огня снайперов, то же сделать с пулеметом. Первая смена — усилена вдвое, так как придется окапываться. Поехал посмотреть лагерь, достаточно загаженный вокруг. Моим тоже не понравился, решили поставить палатки чуть дальше. За полчаса до истечения срока ультиматума, поехал к форту. Тишина, никого, шесть часов, отпущенных на размышление, истекли. Приказал зарядить орудие фугасом и сбить итальянский флаг. С третьего выстрела получилось. На стену высыпали какие-то личности и стали палить по орудию — приказал дать очередь по гребню, раздались вопли, потом в ров выбросили пару тел. Сказал, что через два часа подменим, сел на лошадку и только хотел уехать как раскрылись ворота и опять показался трубач и офицер с белым флагом. Сказал баши, чтобы предупредил своих — не стрелять по парламентерам. На этот раз был сам майор Гальяни. Он вручил мне свою шпагу и сказал, что вверяет себя и своих людей под мое честное слово. Я принял капитуляцию и сказал, что он может выводить своих людей по 30 человек, оружие нести стволом вниз, если кто подымет ствол, стреляем на поражение без предупреждения по всему взводу. Оружие складываем здесь и строимся. Послал посыльного в лагерь, пусть все едут сюда с еще одним пулеметом на бричке, оставить лишь дежурное отделение. Через полчаса стали принимать пленных, галласы было кинулись их грабить, пришлось дать пару выстрелов в воздух и объяснить, что это — собственность Негуса, а кто покушается на собственность Негуса — заслуживает смертной казни, которая будет приведена в действие немедленно. Приехала бричка и казаки. Казаки стали смотреть оружие, вроде «для сельской местности» сойдет, хотя все это — однозарядные винтовки Вителли, много за них не дадут. Складывали в кучи, винтовки отдельно, подсумки и патронташи (обожают здесь открытые патронташи, носят как украшение) — отдельно. Последним вышел майор Гальяни, неся в руках сбитый выстрелом флаг, сложил его и положил на кучку оружия. Офицерам оружие оставили, пленным разрешили по очереди напиться из источника и наполнить фляги и бурдюки. Пока их повзводно поили, приказал баши выделить три сотни конвойных, в основном — для защиты от галласов. Выделил двух казаков в сопровождение и чтобы трофеи записали на казаков — переговоры проводил я, а так форт бы еще мог две недели держаться[5]. После того, как галласы заняли форт и стали там рыскать, чем бы поживиться, я приказал баши готовиться к тому, что завтра утром его люди снимаются и уходят со мной — показал бумагу от раса, но баши был явно неграмотным. После того, как конвой с пленными ушел на юг, мы поехали в лагерь праздновать победу. Вечером приехал рас Микаэль, вручил ему приказ о переходе под мое командование. К моему удивлению рас Микаэл спокойно к этому отнесся, сказал:

— Это хорошо, рас Александр, что ты договорился о капитуляции без лишнего кровопролития, мы уже потеряли здесь 1500 ашкеров[6].

Рассказал ему о новостях и Амба-Алаге, о том, что наша задача — «пошуметь» на коммуникациях ине дать пройти подкреплению. Рас сказал, что бригадой командует генерал Дабормид и она уже вышла и находится на марше, до нас ей идти двое суток, но, если утром мы выедем навстречу, то встретимся завтра к вечеру. С колонной следуют четыре большие пушки[7], которые тащат быки. Я сказал, что пушки надо обязательно уничтожить, иначе они уничтожат армию Негуса. Я позвал офицеров и мы принялись разрабатывать операцию.

Решили действовать следующим образом: завтра с утра начинаем движение навстречу колонне Дабормида, выбираем удобное место для нападения и устраиваем засаду — лучше всего какая-нибудь лощина или еще какое-то место с ограничением подвижности колонны. К сожалению, у нас нет карты, но рас сказал, что даст нам проводника. Когда колонна приблизиться к позиции раса Микаэла сзади засады, он, дождавшись пока прозвучит первый выстрел из нашего орудия, нападет на голову колонны и завязывает бой, а мы из засады пулеметным огнем и шрапнелью убираем расчеты и охранение орудий, подрываем их (вариант — снимаем замки, если можем их утащить) и уходим вперед по той же дороге, что шла колонна. По пути пытаемся уничтожить арьергард, если он не более тысячи человек. Если не удастся с первой попытки подорвать орудия или вывести их из строя, то мы отходим назад вместе с конницей раса и повторяем попытки снова и снова. На следующий день рас Микаэл организует еще одну засаду ближе к этому месту и будет дальше выбивать пехоту Дабормида. Мои люди, кто участвовал в подрыве орудий (казаки, артиллеристы и пехота на мулах) идут вперед к городку Асмэра и там немного «повеселятся». Если в Асмэра существенного сопротивления не будет, идем дальше по дороге на Массауа и смотрим, что творится в порту, не высаживаются ли еще подкрепления.

Утром мы выехали навстречу итальянской колонне, ехали по дороге. Впереди — конники Микаэла, мы за ними, сзади — пехота на мулах. Где-то к обеду увидели холмы, лощиной проход между ними назвать трудно, с другой стороны, проводник сказал, что больше высоких холмов не будет. Решили устроить засаду здесь: поставили пушки с одной стороны, рядом поставили пулемет тут же залегли казаки, брички с пулеметами замаскировали с другой стороны, на верхушке холма поставили стационарный пулемет на случай боя с охранением, пехоту спешили и она залегла по обе стороны от пулемета.

Нечипоренко, Стрельцов и я проехали по гребням холмов, чтобы убедиться, что нас не видно. Конинца раса осталась сзади на дороге, где то в полутора верстах. Прождали до сумерек, но итальянцы не появлялись, только решили частично дать людям отдохнуть, как впереди показались огни: итальянцы ехали по дороге при свете фонарей, видно, спешили. Мы пропустили итальянский батальон вперед, видимо с ним проехал и генерал, вряд ли он будет плестись в хвосте. Вот показались быки, тянущие полевые орудия под брезентом, слева и справа шло охранение. Видно, ничего не боятся, раз охранение не уходит далеко вбок, а с другой стороны, фонарей у них ограниченное количество, а уже почти темно.

Дождавшись, пока быки поравняются с засадой, дал команду открыть огонь — с треском разлетелась шрапнель, тут же застучали пулеметы и раздалась ружейная стрельба, Еще залп орудий и еще (договорились на три залпа), дальше пехота бросается вперед. Бой идет в полной темноте, только слышен дикий крик ашкеров и, наконец, впереди тоже начинается «заваруха»: темноту прорезают вспышки выстрелов, раздаются боевые крики галласов, команды и крики итальянцев, похоже, что часть из них бежит в нашу сторону, даю команду пулеметам перенести огонь, одна из бричек выезжает на дорогу и разворачивается против бегущего к ней авангарда, а другая занимает обратную позицию — против арьергарда.

В гуще бегущих к нам людей со стороны авангарда колонны вдруг начинают рваться гранаты, казаки подобрались совсем близко, бричка ведет кинжальный огонь вперед, чтобы не зацепить гранатометчиков. Поскольку арьергард уже приблизился, а взрывов у орудий не слышно, придется дать бой здесь. Приказываю развернуть оба орудия и дать залп фугасами вдоль дороги — их вспышки дадут возможность хоть что-то увидеть. И вовремя, один из взрывов произошел прямо в толпе, бегущей к нам, раздалась пулеметная очередь, а я дал команду на беглый огонь картечью. Новиков определил по фугасному взрыву дистанцию для подрыва шрапнельной трубки и наши маленькие орудия стали посылать одну шрапнель за другой. Пехота тоже перенесла огонь по арьергарду, так как авангард, похоже, уже изрублен всадниками раса в капусту.

Да, ночной бой — это еще то зрелище, вернее не зрелище, а слышище — видно очень мало, зато слышно много: ужасные крики, какой-то визг, лязг металла, который, похоже уже совсем рядом. Вот в темноте мелькнули какие-то большие тени — это всадники, надо дать знак им, а то они сомнут нас. Приказываю дать еще залп фугасами — один ближе, другой дальше: на дороге за нами — никого. Зато всадники остановились, кто-то рядом гортанно крикнул — я отозвался: «рас Микаэль, рас Искендер». Рядом показались казаки с факелом, кого-то несут, у другого рубаха в крови. Чиркнули спичкой и запалили еще один факел, на той стороне сделали то же самое. При свете факелов осмотрел рану: очень плохо, рубленая рана плеча, лопатка перерублена напополам, очень сильное кровотечение. похоже, что эти придурки на лошадях постарались. Отходит казак… Рядом возник Стрельцов с фельдшером, который сразу стал читать молитву — сделать уже ничего нельзя. Посмотрел второго — там пулевая рана груди, но пуля осталась внутри большой грудной мышцы, похоже, сидит не очень глубоко, легкое не пробито, пены на губах нет, признаков пневмоторакса[8] тоже, то есть, ранение непроникающее, по касательной. Парня надо прооперировать, но утром, сейчас просто темно. Засыпали в раневой канал немного СЦ и наложили повязку. Пока занимался раненым, на свет факела приехал рас Микаэл и стал извиняться, что не разобрали в темноте, приняли казаков за итальянцев, вот кто-то и рубанул саблей казака, они заплатят семье золотом, а виновного найдут и покарают. Спросил; «Больше порубанных нет?». Вроде — нет. Пошел вниз к орудиям, казаки со мной. Да, пушки серьезные, а что если попытаться утащить их в форт? Хотя бы две-три, так как быков взрывами и пулеметом положили.

Увидел Нечипоренко, спросил, как у них обстановка, есть ли потери? Оказалось, потерь среди казаков вовсе нет, все целы, ашкеров Мэконнына в схватке с итальянцами легло около сотни. Сказал, что одного из казаков Стрельцова галласы зарубили, в другом — итальянская пуля, но жизни его пока ничего не угрожает, так что буду оперировать, когда рассветет. Куда делся чертов проводник? Темно, ничего не видно! С обеих сторон в ночи видны светлячки факелов — прибарахляются трофейщики, не дождавшись утра. Вернулась пешая разведка, что ушла вперед, отойдя на две мили — никого не встретили, трупов по дороге не очень много — не более полутора — двух сотен, значит, вражеский арьергард цел, и может напасть с рассветом.

Опять подъехал рас Микаэль, сказал ему, что арьергард Дабормида цел и может напасть с утра. Предложил попытаться увезти уцелевшими быками до форта хоть два орудия, жалко портить такое мощное оружие. Тогда надо прямо сейчас при факелах расчищать дорогу от трупов. Микаэль уехал и скоро раздались крики и ругань, это на всех языках можно определить. Начали освобождать дорогу. Быки потащили пушки, следом пустили мулов, впряженных в зарядные ящики. Подошли артиллеристы одного из расчетов посмотрели заваленное набок орудие, которое все равно взрывать, мы его не поднимем, да и колесо у лафета сломано. Предложил бросить в дуло большую гранату. Принесли пару штук. Фейерверкер перекрестился, вырвал кольцо и закинул гранату в ствол. Приглушенно бухнуло, как в бочке. Попытался открыть замок, не получается, похоже, его впечатало в казенник. Попросил еще гранату и велел всем отойти, вторая граната по сравнению с первой не сделала ничего, просто теперь замок с орудия стало невозможно снять. Удалось освободить еще одно орудие и быки потащили его по дороге, освещаемой факелами из сухой акации. Вроде и третье орудие можно по дороге пустить, может четверку лошадей пристроить? Привели лошадей и попытались запрячь, худо-бедно, но поволокли! Следом и зарядный ящик пошел на удвоенной лошадиной тяге. Вроде, выволокли все, что можно, из орудийного припаса, трофейщики с факелами полезли тут же шарить — нет ли чем поживиться. Нашли: притащили испуганного итальянца — артиллериста в лейтенантском мундире с оторванным рукавом — оказалось, рукав оторвали, пока вытаскивали перепуганного лейтенантика, который прятался под брезентом. Представился как Пьетро Антониелли, и, надо же, по-французски разумеет.

— Петя, — сказал я по-французски, — жить хочешь?

— Си, синьор, — перешел Петруччио на родной язык.

— Тогда держись возле этих бородатых людей и не уходи далеко, а то тебе дикари сразу горло перережут.

Потом нашли еще двоих итальянских артиллеристов, один тяжелораненый с ранением в живот, до утра не доживет, другой со сломанной рукой — придавило повозкой, нашел какие то рейки, обломал и приладил импровизированную шину на сломанное предплечье, подвесив всю конструкцию на шею потерпевшему, используя позаимствованный с трупа ремень.

— Grazie, signor dottore. Сaporale capocannoniere Sergio Sodi (спасибо, господин доктор, Капрал бомбардир Серджио Соди.

— Per favore сaporale Sodi. Generale Princе Iskander (Пожалуйста, капрал Соди, генерал князь Искандер, — хватило моих познаний в итальянском, полученных во время турпоездки в начале нулевых).

Пока суетились с орудиями, начало светать и стали выдвигаться на обратный путь к форту. Раненых посадили на свободных мулов, рядом шел, держась за седло капральского мула, лейтенантик Петя. Раненого казака Матвея посадили в бричку. Тело другого казака положили на зарядный ящик, обвязав брезентом. Когда тронулись в путь, последний из казаков добил раненого в живот итальянца ударом ножа в сердце. Проехали мимо наваленной к обочине дороги горы раздетых трупов — все, что осталось от авангарда. В хвосте колонны у нас был усиленный арьергард из пехоты на мулах и двух тачанок с пулеметами. Старались ехать быстрее пешего шага, чтобы оторваться от возможного преследования оставшихся в живых итальянцев (там были не остатки итальянского арьергарда, а остатки туземного батальона без офицеров, погибших в ночном бою), в конце концов, пришлось и итальянца Петю посадить на мула. Вроде нам удалось оторваться, поскольку, когда выехали на пустынное плато, никого вокруг не было. Я решил ехать до воды, где быстро прооперировать раненого. Через три часа показался почти пересохший ручей, остановились напоить лошадей.

Сняли казака и положили в полусидячем положении на подостланный брезент. Фельдшер принес укладку, помыл руки и открыл ее, я полил ему спирта на руки, он обработал йодом кожу вокруг раны, достал стерильную тряпицу серого цвета[9] поставил на нее никелированную герметичную укладку, где в спирту были хирургические инструменты потом, сказал раненому, что больно ему не будет, оперировать будем под наркозом, но он все равно не понял и попросил принести его нагайку, чтобы ее сунули между зубов. Я закончил мыть руки и казак-ассистент слил мне на руки спирт из флакончика, оставив граммов сто. Семиряга положил сетчатую масочку на рот и нос раненому, на маску положил серую салфетку и стал капать эфир, раненый считал, потом стал сбиваться, выматерился и заснул. Прошел зондом по раневому каналу: лучше достать пулю сверху, чем тащить ее, разрывая мышцы, сантиметров пятнадцать по идущему практически под кожей раневому каналу. Но канал чистить все равно надо, и поэтому пошел вскрывать кожу скальпелем, убирая разможженную подкожную клетчатку — питательную среду для микробов, вот и разорванная пулей фасция[10].

Подровнял рваные края мышцы, убрав нежизнеспособные, промыл рану СЦ, растворенным в десятипроцентном спиртовом растворе, чтобы не обжигало ткани, а лишь дезинфицировало их, еще раз проверил зондом глубину раневого канала, где лежала пуля, раненый зашевелился. Я попросил Семирягу капнуть еще пару капель эфира, надо действовать быстро, нельзя много эфира лить, можно остановить сердце. Рассек скальпелем мышцу и почувствовал что в конце он задел металл, взял пулевые щипцы и вытащил пулю. Ого, кровотечение, но, вроде, венозное придавил сосуд и наложил на мышцу кетгутовый шов (кетгут[11], стерильный шелк для швов, йод, всякую перевязку и эфир с маской выменяли в госпитале на полпуда СЦ), края мышечного разреза почти сошлись, кровотечение прекратилось. Засыпали СЦ и стали тонким кетгутом шить фасцию, чтобы не было мышечной грыжи, кое-как справился. Теперь кожные швы: всего шесть, три не затянул и оставил тканевую полоску с СЦ для дренажа. Вроде прошла вечность, а на деле — десять минут с момента наркоза. Наложили повязку, пульс нормальный, хорошего наполнения, парень спит и пусть спит, перенесли его в бричку, положили голову набок: после эфира бывает рвота, чтобы не захлебнулся. Фельдшер все собрал, молодец, быстро работает. Отмыл руки от крови.

— Спасибо, Петр Степанович, отлично сработали, — поблагодарил фельдшера.

— И вы отлично все сделали, Александр Павлович, не хуже, чем покойный Афанасий Николаевич. (Он теперь меня всегда с нашим погибшим доктором сравнивать будет, что поделать…).

Опять тронулись в путь, минут через двадцать подъехал узнать, как прооперированный. Семиряга ответил, что хорошо, пульс он периодически проверяет. Нечипоренко тоже смотрел на операцию вместе со Стрельцовым, вообще, зрителей в отдалении было хоть отбавляй, поэтому все спрашивали, как там Матвей, жив ли?

— Помрет наш Матвеюшка, не иначе?

— Типун вам на язык, Аристарх Георгиевич, — с чего бы ему сейчас помереть, а так конечно, помрет, лет через пятьдесят, георгиевским кавалером в своей станице с внуками и правнуками, которым будет про Африку рассказывать.

— Так он не шевелится, и пока вы его резали, вообще тихо лежал, вот казаки и решили, что Матвей кончается, раз боль ему нипочем уже.

— Успокойте их, скажите, это такое лекарство, которое сон вызывает, человек спит и боль не чувствует — вот проснется и про операцию даже не вспомнит, вот увидите.

Нечипоренко перекрестился и сказав что-то про чудеса господни, уехал к своим казакам.

Матвей спал еще три часа и проснулся когда мы встали на отдых, поесть-попить и дать животным напиться и отдохнуть. Подошел и стал его спрашивать про самочувствие. Он спросил, почему его резать не стали, что совсем плохо, помираю? Успокоил, так же как и Нечипоренко, сказав, что все уже позади, все сделали и осталось только поправляться. Отдал ему пулю на память — манлихеровскую, калибром 6,5 мм.

К вечеру показался лагерь у форта, дошли. Посмотрел в бинокль: произошли большие перемены — у стен форта полно народу, чуть дальше — просто лес шатров и палаток. Может быть, галласы разбежались и итальянцы вновь взяли Мэкеле под свой контроль? Нет похоже галласы вместе с пленными черными туземцами (бывшим гарнизоном форта) как раз сносят и закапывают трупы. В общем, занимаются генеральной уборкой, что и давненько нужно было сделать, а не разводить антисанитарию. Над фортом трехцветный флаг, но не итальянский, а какой-то новый. Присмотрелся — флаг состоял из вертикальной красной полосы у древка и двух горизонтальных полос: верхней — зеленой и нижней — желтой[12].

Значит, пока меня не было, Негус и Ильг придумали флаг страны. Еще я вижу, что армия выдвинулась вслед за мной и, после того, как мы ушли, Мэкеле стал новым форпостом на линии фронта. Еще проехали по дороге и увидели у воды госпитальные палатки со знаком Красного креста — повезли туда раненых. А мы хотели где-то здесь, под деревьями похоронить погибшего в бою казака, похоже, придется искать другое место. Вообще, что-то я не видел никакой полевой церкви, ни священников при Негуса, странно для христианской страны, но местное духовенство чурается войны, может это и хорошо? Лично меня не напрягает, похороним казака мы по своему обряду, Семиряга молитву прочтет, а с этими абиссинскими попами с их тамтамами цирк какой-нибудь может выйти. Или это только в Хараре они в барабаны бьют, а есть еще какое-то древнее благолепие?

Мы же еще должны здешнему патриарху икону от Одесского митрополита передать, только что-то я его еще не видел. Еще мы должны православные крестики раздавать. Крестики-то казаки раздают, но их здесь не принято носить на шее. Крещеные абиссинцы носят на шее простые черные шнурки (у Маши тоже такой, никакого золота или серебра — у всех одинаковые и это правильно) и почему-то не хотят вешать на них крестики, а нашивают их на одежду наподобие Георгиевских крестов, которые видели у «Георгис ашкеров» — мы полкоробки православных крестиков раздали на Рождество, а потом видели, как жители Харара с гордостью показывали их друг другу пришитыми к одежде или на головных уборах.


[1] То есть частные, не состоящие на государственной службе, в более широком смысле, гражданские лица.

[2] В нашей реальной истории англичане не пропустили этот пароход с двадцатью тысячами однозарядных винтовок Бердана. Французы также поддержали блокаду, но до этого продали тридцать тысяч однозарядных винтовок Гра.

[3] Friendly fire — огонь по своим.

[4] См выше, галапагосского языка нет, там одни черепахи живут, а они существа молчаливые.

[5] Ну, не две, но неделю точно, в нашей реальности форт майора Гальяни капитулировал через четыре недели блокады. Гальяни договорился капитулировать перед Негусом лично, причем Негус обещал всем под его честное слово сохранить оружие и пройти до соединения с итальянскими войсками. Здесь условия капитуляции жестче — перед артиллерией и пулеметами. Еще есть версия о выкупе прохода батальона Гальяни после предложения генералом Баратьери Негусу двух миллионов талеров

[6] Реальная цифра.

[7] Реально были те же 37 мм пушки Гочкиса. Из 4 батальонов два были туземными, но Дабормид дошел до Адуа и погиб в той битве, тело его не было найдено. Здесь битвы при Адуа в том же составе не будет.

[8] Пневмоторакс — нарушение герметичности плеврального пространства, где давление ниже атмосферного, в результате воздух извне сдавливает легкое и оно выключается их дыхательного цикла.

[9] Белая ткань при стерилизации сереет, поэтому сейчас хирургические халаты делают веселеньких цветов: салатовые, голубые, вот розовых я не видел.

[10] Фасция — соединительнотканая сумка, окружающая мышцу: тонкая, но прочная пленка.

[11] Стерильная нить, сделанная из овечьего кишечника, потом нить сама рассасывается в организме человека, используется для внутренних швов и широко применяется в конце XIX века.

[12] Флаг Абиссинии трех цветов появился в 1896 г и выглядел именно так, потом все полосы стали горизонтальными (у нас время пошло быстрее у негуса и расов есть пурпурные флаги и требуется флаг страны). Это был первый флаг первого африканского независимого государства, потом многие африканские страны стали использовать эти цвета, получая независимость и они стали называться панафриканскими. В Абиссинии до 1896 не было государственного флага, но, участие страны во Всемирной выставке потребовало принятия флага и Менелик II распорядился взять эти цвета: красный как символ пролитой за свободу крови, зеленый — цвет лесов (тогда их было значительно больше) и желтый— цвет песка пустыни.

Глава 5. Торгуемся и поем песни

Пошли в госпиталь поговорить с госпитальным батюшкой, где нам похоронить павшего в бою казака. Меня перехватил по дороге высокий доктор и спросил, не я ли посланник Степанов, изобретатель СЦ. Узнав что это я, доктор представился как надворный советник Григоьев Сергей Яковлевич, начальник полевого госпиталя. Я сказал, что привез раненого в ночном бою казака, я его уже прооперировал, рана обработана и засыпана СЦ, наложены отсроченные кожные швы.

— Александр Павлович, так мы коллеги? — поинтересовался врач, — у нас стажировался фельдшер вашего отряда, к сожалению, доктор Петров погиб, он тоже был у нас частым гостем, вот теперь и с вами удалось познакомиться. Спасибо, очень выручили со своим СЦ, у нас его буквально горсть была и все тряслись, сыпя по щепотке, а вы расщедрились сразу на полпуда.

— Я тоже наслышан о ваших подвигах в Джибути и борьбе с тамошним консулом, я это серьезно говорю, так как сам был возмущен его поведением. К сожалению, из за того, что у нас в отряде много конного состава и лошадок надо было спасать, мне пришлось лично возглавить первый караван, чтобы прислать помощь из Харара.

— Да, нас тоже вывезли потом этим же караваном, но как-то караванщик был не особо любезен.

— А это потому, что артиллеристы пожадничали дать ему бакшиш, он и обиделся, но приказ выполнил.

После этого распрощался с доктором, пригласившим заходить и по поводу и без повода, в любое время мне рады будут.

Тут и казаки с батюшкой появились и занялись похоронами. Отдали последний долг павшему и уже возвращались, когда увидели, что навстречу нам бежит артиллерист:

— Ваше высокородие, у нас пушки отнимают!

— Кто отнимает?

— Да тетка какая-то с револьвером.

Не иначе, Таиту на нашу голову принесло. Объяснил казакам, кто приехал. Они ответили, что трофей их и никакой бабе они его не отдадут.

— А если продадим по тысяче золотых?

— Тогда можно…

Подошли к орудиям и впрямь, какие-то разодетые клоуны уже суетятся вокруг, а на коне — в пурпурном шелке ее эфиопское величество.

Подошел и поклонился, представившись по-французски. Таиту, не слезая с коня, на плохом французском с ужасным акцентом приказала отдать орудия ее людям.

— Это невозможно, ваше императорское величество, орудия — трофей казаков, которых у вас называют «Георгис ашкерами».

— Так прикажи им, глупый али!

— Казаки — вольные люди и храбрые воины, они друг другу как братья и я их брат, а не повелитель и не хозяин. Они решают все сообща и по справедливости делят деньги за трофеи. Вот продать пушки они могут. Но у меня договоренность с императором Менеликом о том, что все современное оружие казаки продают только в казну.

— Я прикажу посадить тебя в яму, где уже сидит этот, как его — Лаф — рен..

— Лаврентьев?

— Да, Лаффрентыф, он был дерзок со мной, как ты сейчас и поплатился за это, сын шакала! Может ты хочешь сменять пушки на него, я слышала, что ты его уже раз обменял на Салеха?

— Нет, пусть сидит и дальше, он обманул меня и из-за него погибли хорошие люди. Но я спрошу казаков, за сколько они могут продать эти самые современные французские пушки. Такое орудие стреляет гранатой в пять килограммов на расстояние семь километров или почти два лье по-старому[1]. Если установить такое орудие в крепости, оно будет держать под обстрелом всю местность которую видно отсюда.

Я отошел к казакам и сказал, что Лаврентьев сидит в яме и меня только что обещали туда запихнуть к нему в товарищи. Поэтому придется продать, но попробуем с 1200 золотых. Попросил пройти со мной Нечипоренко и грозно хмурить брови, а потом улыбнуться, ну что не сделаешь ради женщины, да и не крокодил она, а симпатичная такая дама с револьвером. Еще снимите с вьюков пулемет, что поновее и разверните.

— Вот, ваше величество, геразмач казаков Аристарх-бей, — представил я казака, братья согласны продать пушки по 1200 золотых 20-франковых монет за каждую.

— Вы с ума сошли, грешники! Грозная правительница уже хотела кликнуть стражу.

— Не надо, ваше величество, так беспокоиться. «Георгис ашкеры» способны превратить в покойников человек сто за раз вот этими штучками, поэтому нам и пушки не нужны, я достал из разгрузки под шамой лимонку. Вот такой железный лимон убьет сразу десяток.

На просьбу посмотреть ответил отказом — неподготовленный человек убьет себя и окружающих этой штукой, но мы можем показать, на что она способна. Есть ли у них старая палатка или шатер, в котором не жалко сделать два десятка дырок. Принесли шатер на палке и я велел его поставить в 30 метрах от нас на дороге. Нечипоренко, зная про мою руку, велел позвать лучшего гранатометчика. Спросил казака, сможет ли он забросить гранату в открытый полог.

— Да легко, выше высокородие, пусть только отойдут все и баба пусть с лошади слезет — осколки то веером разлетаются хоть и не далеко, но «береженого — бог бережет, а не береженого караул стережет». Я попросил Таиту слезть с лошади, а то иногда осколки верхом идут, а если стоять здесь, то ничего не будет, они летят только на расстояние в 60–70 локтей. Галантно подставил руку, но императрица отказалась от помощи. Казак бросил гранату, она влетела в шатер, хлопнула и я сказал:

— Пошлите посчитать дырки в шатре.

Вместо этого полотнище привезли сюда и оно произвело должное впечатление.

— Да, ты прав, посол, это страшное оружие, такое маленькое железное яблоко может убить так много людей… А почему оно взрывается?

— Там внутри мощная взрывчатка, это мое изобретение и ее делают на моем заводе. Никакая страна мира не имеет такого оружия, а в Абиссинии я могу построить такой завод и ваши ашкеры будут вооружены такими «яблоками смерти».

— Это меняет дело, посол… Да, я забыла поблагодарить тебя за красивую пурпурную ткань, я слышала, что ее тоже делают на твоем заводе? Пурпур — дорогая краска, наверно, ты очень богат?

— Да ваше величество, пока не бедствую, хотя я трачу много денег на новые исследования. У меня была мысль завернуть другой мой подарок в эту ткань и так вам и подарить, то вас не было в Ставке и поэтому шелк был отдан в рулоне. Но теперь я могу исправить это, зная, что в груди такой красивой женщины бьётся сердце настоящего воина (вообще-то я что-то там «сморозил» про красивую грудь, не знаю, поняла Таиту мою оговорку или пропустила мимо ушей). Я обернулся и казаки подкатили пулемет.

— Это, конечно, не мое изобретение, но очень эффективное оружие, им, вместе с «яблоками смерти» я и разбил кавалерию Салеха, не потеряв ни единого человека.

Таиту заинтересовалась. Я стал пояснять, как вставляется лента, какие патроны используются: русские, такие как в наших винтовках. Императрица захотела посмотреть на действие оружия. Пошли к стене форта и с двухсот метров, проверив воду в кожухе, я дал очередь по стене. В земле крепостного вала сразу появились фонтанчики от пуль и Таиту захотела сама попробовать. Бросив свою шаму на землю, чтобы императрица не запачкала в пыли своё платье, я стал показывать, где гашетка и как целиться (ну прямо Петька с Анкой из фильма «Чапаев»). Наконец, убедившись, что на стене нет зевак, разрешил стрелять: раздалась очередь, пули улетели «за молоком», пояснил, что прицел был очень высоким. Со второго раза все получилось. Встав на колено, помог императрице подняться и был удостоен милостивой улыбки. Принесли ящик и стали убирать пулемет. Объяснил, что его надо чистить, смазывать и смотреть, чтобы в кожухе была вода.

— Великая императрица, ну как, берете орудия по 1200 золотых, только деньги казакам надо платить прямо здесь, а то не отдадут.

Таиту решила поторговаться и предложила восемьсот. Попросил Нечипоренко нахмурить брови и отрицательно покачать головой. На девятьсот — тоже так же. А на тысячу сказал, чтобы соглашался, здешние трофейщики больше, чем пять сотен, не дадут. Когда предложили тысячу, Нечипоренко улыбнулся и кивнул головой. Сказал, что братья согласны, но деньги сейчас. Таиту крикнула казначея и он вытащил из сундука, притороченного к верблюду три увесистых мешочка. Мы поклонились и нам милостиво было разрешено продолжить путь.

Поехали в лагерь искать своих, но, пока мы показывали оружие и торговались, казаки уже нашли наши палатки, все они стояли вместе, как я и просил, отвели и развьючили остальныхлошадей и мулов и теперь просто провожали нас к месту стоянки. Рядом со мной шел, держась за стремя моей лошадки, одетый в добровольческую куртку (не в итальянском же мундире с оторванным рукавом ему по лагерю рассекать), Петя Антонелли, который был удивлен встречей с императрицей, и все выспрашивал, откуда я ее знаю, и почему я и мои казаки так свободно с ней держались, хотя видно, что все ее до смерти боятся. Ответил, что мы как-то встречались в моем замке на Галапагосских островах, где я давал прием для владетельных особ по случаю своего нового открытия. Петя поинтересовался, не в математике ли это открытие было сделано. Я ответил, что математика там тоже понадобилась для оценки результатов исследования, но открытие заключалось в создании новых лекарств.

Спросил Петруччио, почему орудия волокли быки, пушки ведь сравнительно не тяжелые для калибра 80 мм — вес меньше тонны. Лейтенант ответил, что кони не выдержали рейса по морю в плохо вентилируемом жарком трюме, поэтому пришлось впрягать тех, кого дали, конечно, шли со скоростью пешехода, а кони тянули бы гораздо резвее, тем более что цель была — усилить форт Мэкеле и не дать его захватить абиссинцам или снять блокаду, если она есть. Генерал Дабормид был храбрым и умелым генералом, несомненно, он бы добился успеха, прибудь они к форту чуть раньше. А я подумал — вот, если бы сохранили итальянцы лошадок, то по мне с форта ударили бы 80-мм пушки и полетели бы от моего отряда клочки по закоулочкам. Не говоря уже о том, что форт Мэкеле надежно бы перекрыл негусу дорогу, отбив всякие попытки дойти до границы с Эритреей. А все решила тупоголовость какого-то чиновника, не посмотревшего, что за пароход предлагается для перевозки лошадей. Как в английской песенке в переводе Маршака: «Не было гвоздя — подкова пропала»[2].

— Вот не знаю, Пьетро, что с тобой делать? Я бы тебя вообще домой отпустил, но, боюсь, отпущу я тебя, а ты заблудишься и галласы или еще какие дикари на службе Менелика, тебе кишки выпустят. Да и в лагере военнопленных жизнь — не сахар, а ты — домашний мальчик, это сразу видно. И чего тебя на войну потянуло?

— На этом настоял мой дядя, он дипломат и раньше занимался делами африканских стран, а теперь ждет назначения послом в Южную Америку, вроде, в Аргентину. Дядя много путешествовал и говорил, что путешествия закаляют характер, меня же он считал избалованным мальчиком (и в этом дядя прав!).

Ладно, Петя, посиди, пока с галапагосскими всадниками, они тебя накормят, мне надо делами заняться, там есть один офицер, он хорошо говорит по-французски. Предупредив Стрельцова, что мы — галапагосцы, отдал ему Петю на поруки и отправился к Менелику, поскольку Букина в лагере второй день не было, говорили, что его потребовал для каких-то планов Негус. Негуса, тоже не было, а ящик с песком стоял на месте. Посмотрел на диспозицию. Северная армия заняла Аксум и ее фланг упирался в реку Текэзе[3] а фронт — в реку Мерэб, нависая над итальянской армией с Северо-запада. Наши войска заняли городок Адуа (что же, теперь знаменитой битвы при Адуа не будет?), а наш правый фланг, опираясь на форт Мэкеле, как основной укрепленный пункт (ставка располагалась сразу за ним), заканчивался у края Данакильской пустыни. Основные силы противника были сосредоточены в городке Адди-Грат — там был флажок Баратьери, чуть выше — еще один генеральский флажок с надписью Альбертоне (не иначе еще одно подкрепление). Навскидку, нам противостояло около 20 тысяч итальянцев и сзади у Асмэра, еще 6 тысяч стрелков в черных батальонах (наскребли где-то боевых негров) во главе с третьим генеральским флажком, имя не разобрать, что-то на «Э».

То есть, легкой прогулки на Асмэру не будет, при условии, что мы уже выбили две с половиной тысячи итальянцев у Амба-Алаге, взяв в плен генерала Аримонди, с четырьмя орудиями и разбили отряд генерала Дабормида в три-четыре тысячи человек и четырьмя супер-орудиями, которые, оказывается, шли выручать Мэкеле, где мы опять-таки заставили капитулировать майора Гальяни с полутора тысячами защитников форта, правда, они, в основном, оказалось черными эритрейскими стрелками с двумя орудиями без боеприпасов. Еще хорошо, что мы вовремя повернули назад из рейда, сейчас бы нас просто отрезали основные силы итальянцев и пришлось бы партизанить в тылу, что вроде как иделают всадники раса Микаэла — вон они, бумажные, рассредоточены по-отдельности в районе Асмэра, как раз и перерезают коммуникации. Но мы то не столь мобильны, это еще казаки могли бы партизанить но у нас целый арт обоз был, да и трофейные пушки пришлось бы подорвать и бросить. В общем, обстановка ясная, даже без Букина.

Пошел к Ильгу, надеясь застать его на месте, так как военные игрища премьер-министру всегда не нравились. Как и ожидал, Ильг был на месте, он мне явно обрадовался:

— Александр, я так рад, что ты живой, а то у нас большие перемещения войск и я боялся, что вы натолкнулись на крупную часть итальянцев. От раса Микаэля был гонец, который рассказал о ночном бое, где вы разбили генерала Дабормида, гонец его голову в мешке привез (тут лицо мсье Ильга исказила брезгливая гримаса). Галласы после боя ушли на север, где теперь ведут гверилью[4] в северной Эритрее и нападают на мелкие гарнизоны и караваны снабжения. Полностью перерезать дорогу они не в состоянии, но постоянно отвлекают войска, в основном, туземные батальоны, для охраны коммуникаций от Массауа до Адди-Грата. Гонец сказал, что ты взял какие-то огромные орудия и потащил их назад.

— Да притащил, но императрица Таиту отобрала их, заявив, что за неповиновение посадит меня в яму за компанию с Лаврентьевым. Потом она согласилась выкупить орудия у казаков, которые на согласились, для того, чтобы меня не сажали в яму. Кроме того, галласы по ошибке зарубили одного из казаков, приняв в темноте за итальянца и, поскольку пенсиона семье не будет, мы же ушли со службы, надо было собрать денег семье на долгое безбедное существование без кормильца. Так что, пушки у Таиту, но они же все равно у вас и, главное они не будут стрелять по нашим войскам. А если бы их успели дотащить быками до Мэкеле, да еще три с лишним тысячи воинов Дабормида усилили гарнизон крепости, мы бы ее просто не в состоянии были взять, не понеся потерь, а дальность стрельбы пушек не позволила бы обойти форт, пришлось бы всем карабкаться по горам.

— Да, ты молодец, что заставил Мэкеле капитулировать, с казаками уже расплатились за трофеи и отдельно — за взятие крепости. Тебе из Джибути много писем и донесений привезли, но это все — больше связи не будет до конца войны. И пароход русский разгрузился последний — привез 20 тысяч однозарядных винтовок, но тебе еще и патроны для твоих пулеметов и вроде какие-то снаряды. Еще были для тебя письма от невесты, но они у раса Мэконнына.

— Я просил отправить еще одну батарею из восьми пушек, но и на том спасибо. А где Негус и Андрей?

— Они поехали инспектировать войска и смотреть место для сражения — через неделю мы планируем наступление, как только вооружим русскими винтовками всех, у кого еще более старые ружья. Рас Мэконнын тоже с ними, как и другие генералы.

— Я могу обучить два абиссинских пулеметных расчета и один орудийный, все равно у меня не хватает людей их обслуживать, а после войны мы вам оставим все вооружение, кроме личного оружия и казачьих винтовок — они их за свои деньги покупают. Так что, все равно надо обучать местных специалистов обращению с современным оружием. Кстати, я не знаю, как Таиту будет стрелять из новых орудий, у нее есть грамотные артиллеристы? Я взял двух пленных итальянских артиллеристов, один, бомбардир, сейчас в русском госпитале, но у него просто сломана рука и объяснять словами он может, а второй — лейтенант Пьетро Антонелли, сейчас у меня.

— Постой, как фамилия лейтенанта? Пьетро Антониелли? А ты знаешь, что точно так же звали посла Италии, который подписывал Уччиальский договор об отделении Эритреи и допустил существование двух отличающихся текстов? Граф Пьетро Антонелли!

— Да, он мне говорил, что у него есть дядя-дипломат и путешественник, и что он служил в Африке. Но ведь ты не хочешь отомстить мальчишке за его дядю? Я как раз хотел просить за него, он математик, а не военный и очень домашний ребенок, он может пропасть в лагере для военнопленных.

— Что ты, Александр, я не причиню мальчишке зла. Просто мы можем сыграть на родственных чувствах, если эта одна семья. Антонелли — известная фамилия в Италии, один из них был кардиналом, более влиятельным, чем Папа Римский, к сожалению, он умер, но связи-то остались. Когда-то все равно нужно будет садиться за стол переговоров и нам понадобятся союзники в самой Италии. Приведи его, я хочу с ним поговорить.

Пошел к казакам, там поминали погибшего и мне поднесли кружку с разведенным спиртом (фельдшер успокоил, что отрядные запасы он не трогал, пять литров ректификата были выменяны на СЦ вместе с другим медицинским имуществом). Все уже были навеселе, а Петя так вовсе лыка не вязал, поскольку на столе стояли две гомбы с тэчем. Понятно, «спирт без тэча — талеры на ветер»[5], хотя закуски было вдоволь и еще стояла кастрюля с чем-то вкуснопахнущим, точно, плов с бараниной! Выпил, мне наложили полную тарелку плова (где же они морковку взяли?). Поел, вижу, Петя совсем «поплыл» — сидит и дурашливо улыбается. Сказал, чтобы мальчишку положили спать, споите мне пацана, ироды!

— Да не беспокойтесь за него, ваше высокородие, накормили, ну выпил маленько, сейчас поспит и все пройдет.

— Вы что, тэчем его поили? Он же к виноградным итальянским винам привык, а вы ему это пойло, это же брага просяная натуральная.

— Да, хорошая брага, ядреная! Как императрица ихняя!

Дальше пошло обсуждение статей императрицы, подшучивание над вдовым Семеном, что вот бы ему такую бабу, что с пулемету может стрелять. Кто-то вспомнил, что у него жена лучше его «с винта» стреляет, кто-то рассказал как в их станице, когда казаки ушли в поход, бабы, старики и казачата отбились от «бабаев» пришедших пограбить «из-за речки». Вспомнив про родные станицы, да жен с детишками, пригорюнились казаки, затянули «Черного ворона». Потом, вспомнив, старший достал узелок с монетами и сказал, что это атаманская доля. Я взвесил его, что-то сильно тяжёлый и спросил,

— Что-то сильно тяжелый узел, — взвесил в руке, — не ошиблись, станичники? У нас ведь еще прибавилось «отставников», ну, то есть тех, кто подал в отставку и будет воевать, но которые с нами в поход не ходили, а им доля тоже положена.

Ни как нет, ваше высокородие, все правильно разделили и семье Петра, которого зарубили, десять паев выделили. Просто за крепость тысячу золотых дали, а, коль вы один договорились, то вам положена половина еще до деления на паи, да и трофеи и пленные, немного, но дали, про пушки вы знаете, опять-таки правильно торговались, но тут все воевали, поэтому разделили на всех. Не сумлевайтесь, никто не в обиде. Все по-честному. Тут казаки запели про атамана с которым «любо, братцы, жить», я поблагодарил их за службу и пошел к себе.

Стал разбирать пакеты. Первым делом расшифровал послание от Обручева. Он поздравлял офицеров, вышедших в отставку, с очередным чином. Мне дали действительного статского (это что же, я теперь превосходительство?! Сбылась мечта идиота…), Нечипоренко стал есаулом, Стрельцов — подъесаулом, а Бяков — сотником, фельдшер Семиряга — титулярным советником (вроде, это предел для фельдшера?). Остальные офицеры и чиновники рапорта написали позже. Поэтому, в ту шифровку, где я информировал о вышедших в отставку, они не вошли, рапорта их лежат у меня, а больше пароходов в Россию не будет. Обидно, что «пролетели», ту так надо было расторопнее быть. Еще мне было рекомендовано отправить есаула Лаврентьева с ближайшим пароходом в Россию (ага, пусть сам с Таиту договаривается, да и где этот пароход?).

Опять пришел объемистый пакет от Управляющего, который сообщал, что 1 марта состоится пуск цехов, (то есть, уже состоялся, молодцы, на месяц раньше планируемого срока запустили). Реакторы больше чем на половину — из малокорродирующей стали. Малоприятная новость — Воскресенского переманила немецкая «Фарбениндустри» (интересно, он помнит о пункте контракта, запрещающего ему покидать Россию на протяжении работы и пяти лет после увольнения без разрешения владельца компании, то есть, меня). И не было передачи привилегии мне на все, что сделано за время работы. Эх, как не хватает телеграфа, но ведь открытым текстом, наверно, можно! Срочно надо узнать у Ильга, а то этот «Кулибин» рванет с секретами за кордон, ищи-свищи его потом.

Посмотрел на часы — второй час пополуночи, пора отдыхать.

Утром встал и продолжил разборку бумаг, Ефремыч принес завтрак и я читал письма за завтраком.

Письмо от Лизы, она в Петербурге вместе с Сергеем, теперь они оба — Агеевы, надо привыкать. Когда Сергей оформлял отставку по увечью и пенсион, ему в Главном Штабе вручили записку, которую принесла какая-то модистка. Из письма следовало, что Катя, горничная Сергея, которая уехала в деревню в мае прошлого года, родила девочку, а сама умерла после родов от родильной горячки. Написала записку для Сергея, что отец — он, она уже два месяца была беременной, да все боялась ему сказать, девочку назовет Марией и просила позаботиться о ней, иначе ее заберут в приют. Дед у нее умер той же осенью, а больше у нее никого из родни нет. Договорилась с женщиной, которая сама родила недавно, чтобы за деньги выкормила и ухаживала за Машей, а потом ее заберет отец.

Дальше Лиза написала, что они сразу же поехали в деревню под Ораниенбаумом, нашли кормилицу и забрали ребенка, отдав кормилице за труды еще сто рублей. Потом, помыв и приодев Машу как господскую девочку, отвезли ее к доктору, который осмотрел ребенка, сказал, что она практически здорова и велел больше с ней гулять на свежем воздухе. Они оформили крещение младенца в церкви и, получив бумаги, подали на удочерение, Поскольку отец — полковник и герой, проблем быть не должно и в Цюрих они вернуться уже втроем. В крайнем случае, если будет какая волокита, Сергей пойдет к генералу и тот поможет.

Еще было два пакета из ВМА. В первом было два номера Военно-Медицинского журнала: в одном — о применении аппарата конструкции А.Степанова для экстракорпоральной[6] фиксации костей при переломах, во втором — предварительные данные о лечении туберкулеза легких препаратом ПАСК производства того же А.Степанова. Мельком проглядел — результаты удачные, хотя никакой статистики нет, зря я у плакатов прыгал с указкой и мелом формулки чертил, ну не созрели еще врачи даже для элементарной математики в исследованиях.

Второй — тоненький, от доктора Синицына, который написал, что является лечащим врачом Хакима и пишет мне по его просьбе. Ему решили делать пластику носа и щек итальянским методом, шагающим лоскутом. Метод стебля им не совсем ясен и никто его не применял, поэтому они решили делать операции апробированным способом, тем более, что за Хакима просили большие начальники и они не могут допустить неблагоприятного исхода. Написал о применении моего СЦ в пластической хирургии, в отделении препаратом очень довольны, поскольку резко снизилось количество отторжений трансплантатов из-за гнойных осложнений. Все врачи просили передать благодарность и признательность за препарат. Еще написал, что Хаким — очень терпеливый пациент и он тоже просил передать свою глубочайшую благодарность.

Прежде чем писать ответы, пошел узнать у Альфреда, возможно ли отправить простые письма и телеграммы без шифровки, частным порядком. Ильг ответил, что в Россию — не знает, а вот в Швейцарию он отправлял в Джибути письма с курьером.

— Нужно ли показывать письма в незапечатанном виде? Проводят ли французы перлюстрацию?[7]

— Александр, я отправлял обычным письмом в Берн, в запечатанном конверте. Вопросов никто не задал.

Объяснил, почему вчера Пьетро Антонелли не был в состоянии предстать перед Альфредом, но сегодня он приведет себя в порядок и предстанет перед светлые очи премьер-министра. Тем более, у нас после похода сегодня назначен банный и парко-хозяйственный день. Узнав, что курьер будет завтра и у меня есть время на написание писем, пошел в гарнизон. Зашел к Нечипоренко и попросил вызвать его офицеров и фельдшера. Объявил, что при выходе в отставку им присвоен следующий чин, то есть, в этом чине после возвращения они могут опять определиться на службу. На вопрос, поощрили ли чем-то меня, ответил, что я тоже получил следующий чин. Нечипоренко предложил тут же всех собрать, но я попросил, пусть люди помоются, приведут себя в порядок, а ближе к вечеру все и объявим. Еще Аристарх Георгиевич сказал, что теперь казаки, все как один, хотят служить у Негуса, да и артиллеристы— тоже.

Некоторый пафосный тон сбил свежеиспеченный подъесаул Стрельцов. Из его слов следовало, что вчера он объехал лагерь и убедился в полной беспечности эфиопов. Никаких секретов, никакого охранения и об организации караульной службы никто ничего не знает и, главное, знать не хочет. Все ждут своего раса «вот приедет барин, барин нас рассудит». А «баре» где-то гуляют по окрестностям, я имею в виду Менелика с его азмачами, и до лагеря никому никакого дела нет. Есть, правда хорошие новости, нам доставили боеприпасы с русского парохода. Пришел караван и привез винтовки и нам посылку от Деда Мороза, то есть генерала Обручева. Титов поехал принимать, часа через два будет. Еще артиллеристы, по крокам Букина нашли закопанные пулеметы, треногу от фотоаппарата и ящик больших гранат. Вчера вечером привезли. Сегодня посмотрят, что с пулеметами. На могиле доктора и фейерверкера установили деревянный крест с фамилиями. Поехал, взяв ящики с винтовками к ездящей пехоте Мэконнына, буду звать их драгунами. Устроил им состязания по стрельбе — кто попадает в мишень на 300 шагах, получает мосинскую трехлинейку с патронами. Зачем мне раздавать хорошее оружие ряженым гвардейцам, пусть лучшие стрелки им владеют. В качестве жюри взял пару урядников попредставительнее, попросил надеть Георгиевские кресты, чтобы вручали призовые винтовки «Георгис ашкеры».

Как и ожидалось, стрелки из драгун — так себе, — раздал только полторы сотни винтовок на почти три тысячи душ, участвовало в соревнованиях наверно, половина, остальные, видимо, знали про себя, что на триста шагов не попадут. Заодно попытался обучать десяток человек пулеметному делу: ну уж очень туго шло, а проще сказать, никуда не годится, пусть лучше из мультуков своих палят. Стрелковая подготовка местных ашкеров заключается в том, что надо палить всем вместе в одном направлении, тогда за счет плотности огня достигается какой-то эффект. Верх тактической подготовки, когда баши разделяет ашкеров на две шеренги и пока одна шеренга палит, другая заряжает. Приехал на муле Ильг, посмотрел на мои мучения с местными «Вильгельмами Теллями[8]», я сказал, что удалось узнать об охранении лагеря и кто сейчас главный, если по военной иерархии, то Таиту Бетул, он же командир армии, да и рас Менгеши у нее командир корпуса, а я всего лишь фитаурари, к тому же «глупый али». Ильг только развел руками и сказал, что с Таиту лучше не связываться, с ней только Менелик может разговаривать, доводы остальных она не воспринимает.


[1] Это орудие, разработанное французским полковником де Банжем, серийно выпускалось с 1879 г. В данном произведении упомянута полевая конная версия орудия, со стальным стволом калибра 80 мм, длиной 2,28 м и весом орудия в 950 кг. Орудие посылало гранату весом в 4,9 кг на дальность до 7100 м. Кроме гранаты использовалась картечь и шрапнель.

[2] Не было гвоздя — подкова пропала,

подкова пропала — лошадь захромала,

лошадь захромала — командир убит,

армия разбита, конница бежит,

враг вступает в город, пленных не щадя,

Оттого, что в кузнице не было гвоздя!»


В оригинале песенка звучит так:

For want of a nail the shoe was lost,

For want of a shoe the horse was lost,

For want of a horse the rider was lost,

For want of a rider the battle was lost,

For want of a battle the kingdom was lost,

And all for the want of horseshoe nail.


[3] Практически непроходимая преграда, река в этом месте течет по каньону глубиной до двух километров.

[4] Гверилья или герилья — партизанская война, так называли борьбу испанцев с войсками Наполеона, а повстанцев именовали «гверильясы».

[5] Герой перефразирует присказку «водка без пива — деньги на ветер»

[6] То есть, наружной, вне тела.

[7] Вскрытие и чтение писем без согласия отправителя, практически — военная или полицейская цензура.

[8] Легендарный швейцарский стрелок, герой поэмы Ф.Шиллера, сбивший выстрелом яблоко с головы сына, что его заставил сделать жестокий наместник.

Глава 6. Бой при Адуа и поезд с подарками

Отправил пакет на адрес Лизы в Цюрихе. Видимо, они подыщут няньку-кормилицу из России, как же младенчика тогда везти, а Лизе в Университет уже пора. В пакет сложил все письма, в том числе шифровку для Обручева, Сергей разберется, как отправить ее через посольство.

Рассказал Ильгу о плачевном состоянии артиллерии; вчера Стрельцов и Новиков зашли в «артиллерийский парк» Негуса. Сонное царство, службу никто не несет, орудия грязные, ни у кого не добьешься никакого ответа, начальства, мол, нет и все. Итальянцы нас сейчас голыми руками взять могут. Похоже, что и часть войск Негуса куда-то делась: вчера были шатры и палатки, сегодня их нет. Дисциплины никакой — по лагерю шатаются какие-то гадалки, торговцы, менялы и никто их не трогает. Ну, вот и дождались, едва рассвело, проснулся от выстрелов и криков, наши палатки очутились немного на отшибе после отхода в никуда вчерашних соседей и кто-то решил проверить нас на прочность, но караульные подняли тревогу, казаки залегли и стали отстреливаться, а, когда противник пошел в атаку, закидали его ручными бомбами. После этого все стихло, но через четверть часа возобновилось у форта в утроенном масштабе. Там же госпиталь! Казаки вскочили на-конь и помчались на выручку. Следом покатили две брички с пулеметами, на которые за время передышки установили «Максимы». Я с Новиковым ехал на головной бричке и увидел страшное зрелище — госпиталь был разгромлен. Ближе к дороге лежал с раскроенным черепом человек с медицинскими погонами надворного советника — начальник госпиталя Григорьев, рядом ним — госпитальный батюшка, видимо они пытались увещевать ночных налетчиков, что это — медицинское учреждение и они — некомбатанты, тем более, что на рукаве у доктора была белая повязка с красным крестом. Дальше — разгромленные палатки, лежащие трупы, в том числе, сестер милосердия, ужасно… Услышал крики: «Кавалерия впереди справа», повернул голову и увидел быстро приближающееся пыльное облако. Запрыгнул в тачанку, велел развернуться, рядом встала вторая. Казаки с винтовками залегли слева и справа. Подождал, когда стали видны лица всадников и нажал на гашетку. Как быстро кончилась лента, вторая, третья! Кто-то из кавалеристов прорвался и попал под разрывы гранат. Наконец, все стихло. Впереди лежали всадники в мундирах песочно-оливкового цвета и шлемах, похожих на пробковые, а скорее всего, это они и есть, только украшены плюмажем сбоку. Кое-где силились встать раненые лошади, некоторые из них, оставшиеся без седоков, сбились в небольшой табунчик, который метался неподалеку. Увидел на соседней тачанке бледного поручика Петрова.

— Степан Степанович, быстро съездите в лагерь, возьмите кассеты с фотопластинками, штук десять, фотоаппарат, треногу и прихватите еще пять коробок с лентами, вдруг опять полезут. Вы, вроде, фотографировать умеете, вот и поработайте военным корреспондентом, пусть мировая общественность увидит зверства итальянской военщины.

Подъехали на мулах «драгуны»[1] Мэконнына, велел им окапываться в полуверсте отсюда, явно будут еще попытки прорыва по дороге, не по речным буеракам же им идти: итальянцы — нация цивилизованная, по колючим кустам не полезет. Оглянулся, батюшки, лагерь, похоже, снимается! Ну и черт с ними, пусть драпают хоть до Аддис-Абебы. Поехал вместе с Нечипоренко по дороге к форту, подъехав, увидел, что ходячих раненых сестры милосердия пытались пристроить в крепости, но ворота им не открыли и всех перестреляли и порубили прямо у ворот. Нечипоренко спешился и стал кого-то высматривать среди трупов, я понял, что он ищет своего казака, что мы оставили в госпитале.

Потом он подошел к воротам и стал рукояткой нагайки молотить в доски. Открыли щелочку и есаул не говоря ни слова, хлестнул кого-то нагайкой по глазам и пинком открыл створку, правой рукой вытащив из ножен клинок. Я едва успел за ним, как увидел, что он успел кого то рубануть плашмя по рукам и диким голосом орал, почему не пустили раненых. Тут появился какой-то расфуфыренный как павлин местный франт и на ломаном французском стал кричать, что он — рас Мэнгеша и здесь он — хозяин, на что получил ответ на галапагосском языке, где поминали его, его родственников, кто они такие и что с ними надо сделать. Я попытался утихомирить Аристарха, но что можно сделать с человеком с шашкой в руке, да еще невменяемым. Тогда я сам накинулся на раса и стал орать на него, что я — фитаурари Негуса рас Искендер и что он ответит за то, что погибли русские сестры милосердия, которые приехали вам помогать, а вы им не помогли, а спрятались как трусы. Я не знаю, как долго мы бы кричали друг на друга. Но тут в крепости разорвался снаряд, за ним еще один и еще. Я крикнул Мэнгеши, почему не стреляют их большие пушки, которые они забрали у нас. Ответ: «Мы не умеем из них стрелять». Приказал ему, чтобы позвал на стену своих артиллеристов, а то итальянцы сделают из форта большой песчаный холмик и раса даже хоронить не надо будет. Вместо этого Мэнгеши вскочил на подведенного к нему коня и с сотней всадников, среди которых была Таиту, был таков…

Крепость, значит, служила резиденцией, а орудия по углам стояли для красоты. Что же, придется обороняться, если начнем отступать, изрубят в клочки. Приказал Нечипоренко собирать артиллеристов а казакам обороняться в предполье в готовности либо уйти, либо занять крепость, если нам удастся подавить батареи противника. Смотрю, к нам ковыляют, пользуясь передышкой в артогне и держась друг за друга, казак и итальянец, оба в госпитальных халатах. Капрал Серджио поддерживает Матвея, так они и доковыляли. Матвей сказал, что они не стали бежать к форту, как велели, а наоборот, попрятались в кустах, отойдя по речному руслу, там еще десяток докторов и сестер и человек двадцать ходячих раненых с ними. Пришел старший по артиллерии фейерверкер Новиков и с ним еще восемь артиллеристов.

Полезли на стену, орудия стоят как на параде, чтобы красиво было. Еще на стене толпилось человек двадцать артиллеристов в красных курточках, которые заряжали (все вместе) одну 37 мм пушку Гочкиса. Спросил, понимает ли кто по-французски, один нашелся, и то слава богу. Велел притащить все пушки на сторону, смотрящую на противника и выкопать ямы для них глубиной по полметра, показал рукой, сколько это будет. Серджио вызвался научить, как обращаться с орудием. Принесли снаряды и пороховые заряды (орудие хоть и казнозарядное, но раздельного заряжания). Снаряды цилиндрические, с конической головкой и вдавленным донцем, типа пули Минье, с пояском и ушками из какого то сплава[2]. Зарядили гранату, навели, я отдал свой бинокль Серджио, пусть командует:

— Tiro![3]

Я продублировал команду, опустив поднятую руку, Новиков дернул за шнур. Пушка рявкнула и подпрыгнула козлом. У этой модели 80 мм полевого орудия был предусмотрен шнур, наматывающийся на ось при отдаче и прижимающий тормозные колодки, поэтому пушка не откатывалась на пять — шесть метров, а только прыгала.

Даже без бинокля вижу небольшой недолет. Еще граната — перелет. Вот и «артиллерийская вилка». Сейчас накроет. И точно, что-то вверх полетело.

— Un colpo![4]

Еще семью гранатными выстрелами батарея была подавлена полностью. Итальянцы пытались огрызаться, но получилось у них слабо, только облегчали прицел, демаскируя свои орудия выстрелами. Потом Серджио что-то принялся объяснять Новикову, и надо же, они понимали друг друга: вертели маховички наводки, смотрели в прицел. Новиков выпустил пару снарядов, одну гранату и одну шрапнель. Подошел и отрапортовал, что, мол, ваше превосходительство, с орудием разобрался, машина несложная, но мощная и бьёт далеко.

Пока Серджио был занят с Новиковым, спросил Матвея, с чего это Серджио решил нам помогать. Тот ответил, что в госпитале у него зазноба образовалась, сестричка милосердная, капрал ей песни пел (видимо, «а капелла»[5]) и вообще, объяснил Матвею, что нравится она ему и он ей предложение сделать хочет. А потом нашел ее, когда вернулись к порушенным госпитальным палаткам, разрубленную саблей, и выл, как зверь какой. Потом велел Матвею вести его к орудию.

В крепость стали собираться раненые и уцелевший персонал госпиталя. Оборудование, большей частью, не пострадало, его налетчики не тронули, так же как и аптеку. Укрыли госпиталь в отрытом еще итальянцами каземате с внутренней стороны стены, и вышли наружу. Петров закончил фотографировать и теперь руководил похоронами вместе с Семирягой. Все убитые были сложены у длинной траншеи, куда их передавали на руках, укладывая в ряд. Потом поставили крест, где перечислили пофамильно погибший персонал госпиталя и дописав «с ними 67 раненых госпиталя, убитых итальянскими колонизаторами».

В крепость перенесли продовольствие. Большие глиняные кувшины были наполнены водой, но я велел выкопать траншею в рост от ворот крепости до источника воды. Хорошо, что здесь земля без камней, а то «драгуны» бы легли в ту же траншею, но к вечеру защищенный проход к воде закончили, все же почти три тысячи человек копали по очереди. Наши все переехали из лагеря в крепость и ниже цветного абиссинского флага был поднят мой личный треугольный флажок. Потом поехал в бывший лагерь. Увидел одиноко стоявший шатер Ильга и, еще не веря, что он — здесь, прокричал внутрь:

— Альфред, ты не уехал со всеми?

— Нет, мне было велено дожидаться здесь, поэтому я никуда не побежал и слуги мои тоже. Хочешь лимонаду?

Ну, просто не швейцарец, а самурай какой-то! Сёгун[6] велел быть здесь и он останется один перед всем вражеским войском. Предложил ему переехать в крепость. Мы там вполне укрепились после бегства Мэнгеши с Таиту и даже перестреляли пару эскадронов кавалерии и подавили артиллерийскую батарею противника. К сожалению, прежде, чем мы успели на помощь, итальянцы практически вырезали русский госпиталь.

— Как, они же были под защитой Красного Креста!?

— Мы сделали фотографии разгромленного госпиталя, если они достигнут печати, то общественное мнение отшатнется от Италии, на них перестанут смотреть как на цивилизованную державу. Они убивали не только врачей с повязками красного креста на рукавах мундиров, но и сестер милосердия и даже священника с крестом, который пытался их остановить. Я попросил снять все это на фотографические пластинки и теперь не знаю, где бы их проявить.

— Думаю, что здесь это сделать невозможно. Я знаком с Гюставом Муанье, швейцарским юристом и председателем Международного Комитета Красного Креста. Я немедленно обращусь к нему с письмом, где, даже без фотографий, опишу это вопиющее нарушение международного права и правил цивилизованного ведения войны (надо же, оказывается, были и такие). А пластинки отправлю с Пьетро Антонелли через Джибути, там же останавливаются иностранные пароходы, только русским нельзя, а так — рейсы есть и в Порт-Саид и дальше. Дам ему денег — доберется, а в Италии скажет, что освободили под честное слово не воевать с нами.

Все же уговорил Ильга переехать в крепость. Ночь прошла спокойно, а к полудню следующего дня появился сам Менелик с расами, азмачами всех мастей, толпой пестрых гвардейцев, огромным обозом и так далее. Расы кинулись собирать разбежавшиеся войска, слуги поставили новый шатер поближе к крепости и Негус зашел меня проведать. Поднялись на стену, Менелик подивился новым орудиям, дал ему поглядеть в бинокль на останки итальянской конницы и разгромленную батареювдалеке. Ильг рассказал о погибших в русском госпитале и то, что мы сделали фотоснимки, если их передать в западную прессу, то все с возмущением отвернутся от Италии.

Но, Негуса это как-то не интересовало, похоже, он был шокирован тем, что его армия, оставшись без начальников, попросту разбежалась. Так ничего и не сказав, он удалился с Ильгом. Ну что еще взять со средневекового государства с самодержавным государем. Пока палка рядом и можно получить по мозгам, все раболепствуют. Ослабни государь или умри, всё, как будто ничего не было, все кинулись по своим норам и, отдышавшись, начнут грызться друг с другом. Похоже, с этой Абиссинией я ввязался в очередную авантюру…

Появился Мэконнын, похоже, он был искренне рад увидеть меня живым и здоровым. Вот из него получился бы государь получше, умен и крут у меня тесть, что еще для царя нужно! Нет, что-то меня на дворцовые перевороты потянуло, тут того и гляди итальянцы шашлык сделают, а он опять какие-то авантюры затевает (это я про себя). Рассказал, что было, про поход, как пушки захватили, встречу с Таиту (тот еще подарок), ночной переполох, госпиталь, артиллерийскую дуэль. Рас сказал, что они приняли решение о генеральном сражении недалеко возле местечка Адуа, но услышали отдаленные орудийные выстрелы и вернулись назад. Сказать, что Негус в гневе, это ничего не сказать, увидев, что в лагере никого, он было велел всех командиров выше башей отловить и на кол посадить, но Мэконнын сказал, что это он успеет, а кто командовать в сражении тогда будет? Вот по результатам войны и примем решение кого наказать, а кого простить.

Букину тоже пришлось все рассказывать, на что Андрей ответил, что ему кажется, что итальянцы уже знают, что армия Негуса разбежалась и могут начать атаковать сами, хоть прямо сейчас и он посмотрел в сторону противника. На счастье, там никого не было.

— Александр Павлович, считаю, что ситуация кардинально изменилась не в лучшую для нас сторону. Мы потеряли инициативу и теперь Италия будет атаковать, а мы — защищаться. И дай бог, чтобы мы успели собрать силы к завтрашнему дню.

— Дорогой мой геразмач (или, может, тебя уже повысили в звании?), донеси до Негуса, что эту дорогу я удержу, но чуть дальше есть другая, та, по которой вы вернулись из Адуа. Конечно, выстрелы крепости достанут и туда, но штурма с двух сторон я могу и не вынести. Так что, пусть ее перекроют всеми имеющимися силами.

Утром, с рассветом, опять началось: теперь по крепости работали минимум две, а то и три батареи, но и у нас было задействовано все три восьмидесятимиллиметровых орудия. Новиков и Серджио только метались туда-сюда проверяя прицелы. Казаки нашли у убитого офицера-кавалериста бинокль и отдали его Серджио, а я не забирал у Новикова свой. Пока мы стреляли четче итальянцев. Похоже, такого калибра у них не было, иначе нас бы уже разнесли, поэтому нам опять удалось подавить батареи врага. После артподготовки я увидел пехотные шеренги: много, на ширину полутора верст. Шли не очень густо, так, чтобы шрапнель не сильно косила ряды. Но, батеньки мои, вы забыли о пулеметах, давайте, подходите ближе. Однако, подойдя на 300–400 метров, и, попав под пулеметный огонь, пехотинцы стали окапываться, похоже они решили вести осаду по правилам военного искусства. Ну что же, это радует, хоть за дикарей перестали держать.

Попросил принести «Максим» на стену и отработал по окапывающейся пехоте, пока она не зарылась в землю. Сверху было особенно эффективно: первую траншею проредил хорошо; со второй — похуже: а третью — из за острого угла прицела, практически не задел. Новиков предложил пройтись шрапнелью над головами землекопов, только мелкими снарядами, из наших пушечек. Сказано — сделано, на стену приволокли три пушки Барановского и скоро над окопами повисли белые облачка шрапнельных разрывов. Водоносов и людей с судками тоже расстреляли шрапнелью: пусть поголодают и сухие губы пооблизывают — это полезно, хотя ночью воду им все равно принесут. А ночью мы абиссинцев с кривыми саблями запустим. — посмотрим, многие ли из окопов уйдут тогда живыми. Поехал к тестю, он мне передал два письма от Маши. Попросил его «драгун» ночью атаковать окопы итальянцев. Мы их уже проредили пулеметами и шрапнелью, есть-пить не даем, так что уже легче будет с ними справится. Спросил, сколько итальянцев, я ответил, что около восьмисот.

Сходил вечером на Совет — мои действия представили как пример стойкости и выполнения воинского долга (я ни черта не понял, только по интонации Негуса), но как склонились расы, я заметил, и в ответ поклонился им. Почти половина из присутствующих на Совете — новые лица.

Вечерняя вылазка «драгун» была удачной и к утру в окопах живых не осталось, те, кто выжил, бежали. Заметил, как действуют абиссинцы: они не перли толпой под выстрелы, а, пользуясь складками местности, старались подойти для броска чуть ли не на пятьдесят шагов, потом залп и в клубах дыма от черного пороха воины бросались вперед, кривыми саблями вырезая всех напрочь. «Драгуны» были довольны — прибарахлились с убитых. Приказал их баши покидать трупы в окопы и засыпать, чтобы у противника желания воспользоваться второй раз этими же окопами не возникало, да и вонять будет меньше.

Следующий день прошел спокойно — части абиссинской армии возвращались на позиции, подгоняемые дубинками начальников, некоторые сразу уходили вперед по дороге на Адуа. Ночью, за час до рассвета была предпринята попытка штурма форта тремя туземными батальонами, которые скрытно, как им казалось, накопились в пересохшем русле, потом полверсты, а то и больше, ползком и мелкими перебежками, таща заранее подготовленные лестницы, довольно шумно продвигались к форту, а потом, когда до него осталось метров триста, с дикими криками кинулись на штурм. На самом деле, часовые их давно заметили, и, еще когда они ползли мимо креста на месте бывшего госпиталя, на стене уже стояли пулеметы и были разложены гранаты-«ананаски». Как только черные батальоны побежали на штурм, заработали пулеметы, но толпа бежала к стене, волоча связанные из палок и веревок лестницы, и, казалось, им не будет края, но, как только туземцы подобрались к стене метров на тридцать, в них полетели гранаты. Раздались взрывы и вопли, а гранаты все летели и летели. Наконец, желающие заняться лазанием по стене побежали обратно, а вслед им опять застучали пулеметы. Все, затихло… Я выглянул из-за бруствера стены и опешил: все пространство под стеной и дальше было завалено телами, кое-где слегка шевелившимися. Казаки стали отстреливать шевелящихся, я им в этом не мешал. Спросил: сколько использовали гранат? Ответили, что около семидесяти: 3–4 таких штурма — и все, гранат больше не будет. До полудня из лагеря Негуса ходили любопытствующие, как на экскурсию, смотреть результаты штурма, потом трупы убрали, свалив в ямы, но, предварительно, раздев — здесь ценилась каждая тряпка, даже окровавленная и обгаженная.

Потом я с сидел, занимаясь русско-амхарским словарем, а вечером пошел на Совет. Все же битва при Адуа состоится и в этой реальности, но немного по-другому. План Букина предусматривал при относительно неподвижном левом фланге, в крайней точке опирающимся на форт Мэкеле, начав широкий охват противника с севера, вынудить его занять позицию у местечка Адуа, а потом нанести удар основными силами. Общая численность войск Негуса около 80 тысяч человек, но двадцать тысяч из них все еще не имеет огнестрельного оружия. Основная группировка под командованием Менелика включает почти 50 тысяч пехотинцев и 4 батареи по восемь 37-мм орудий. Левый фланг под командованием раса Мэконнына состоял из 30 тысяч пехотинцев при 4 орудиях. Галласская конница раса Микаэла нанесет удар с левого фланга, вместе с частями Мэконнына и, затем, с тыла. План подразумевает, что «цитадель» Мэкеле будет стоять «неколебимой твердыней», а если без иронического пафоса, то не даст противнику нанести фланговый удар по нашему правому флангу и выйти в тыл нашим войскам. В заключительной фазе мне будет дан приказ продвинуться вперед по дороге на Асмэру со своим отрядом и тремя тысячами «драгун», для того, чтобы выровнять фронт. Если не удастся потеснить итальянцев дальше двадцати верст за Адуа, то мне двигаться не надо, а нужно держать правый фланг. Заметил, что в диспозиции те части, которые были под командой раса Мэнгеши, теперь переданы Мэконныну.

В отношении противника план базировался на данных разведки, которая у Менелика, по сравнению с Баратьери была поставлена куда лучше[7].

Частям Мэконнына противостоит бригада генерала Альбертони (7 итальянских батальонов по 700–800 пехотинцев, 3 батареи горных 37 мм орудий).

Бригада Баратьери насчитывает 8 итальянских батальонов и 2 туземных батальона при 4 батареях — против них будет действовать группировка Негуса.

Бригада генерала Эллена состоит из 4 туземных батальонов и полутора тысяч конницы — они попробуют прорваться по нашему правому флангу на Мэкеле. Возможно, бригада Эллена будет усилена артиллерией из бригады Баратьери., так как свои три батареи генерал Эллен уже потерял под крепостью Мэкеле вместе с полутысячей конницы и двумя туземными батальонами. Именно на этом фланге должен был отличиться генерал Дабормид при поддержке тяжелых орудий, но три его батальона уже легли замертво, а орудия стоят в нашем форте.

Собственно, я не видел знаменитой битвы при Адуа, но она развивалась иначе, чем в реальности, поскольку многих частей уже не было, генерал Аримонди был в плену, а генерал Дабормид погиб. Итальянцы так же хотели по одиночке разбить абиссинские группировки и так же запутались в плохих картах. Собственно и карт не у них было, а были рисунки местности, поэтому генерал Альбертони точно так же пересек движение колонне Баратьери и угодил прямо под артиллерийский огонь абиссинцев. Но тем не менее вооружение и дисциплина у итальянцев были на порядок выше (даже в туземных батальонах), чем в войсках Негуса. Вопреки расхожему мнению, итальянцы храбро дрались, альпийские стрелки показывали чудеса храбрости, но противостоять массе абиссинских войск они не могли. Абиссинцы перебежками сближались на дистанцию последнего броска, давали залп или два и дальше с обеих сторон вход шло холодное оружие, а здесь абиссинцы были лучше, чем итальянцы.

Что касается Мэкеле, то часа через два была предпринята попытка прорыва по дороге на форт, но огонь трех крупнокалиберных орудий и беглый огонь пушек Барановского обрушил на войска Эллена столько шрапнели, что отбил всякую охоту атаковать дальше. Потом я узнал, что из-за крупных потерь у Баратьери и практически уничтоженной бригады Альбертоне, войска Эллена и небольшой резерв в три туземных батальона были брошены в бой на центральном направлении удара войск Негуса, а конница почти вся полегла при схватке с галласами, так как сил у галласов было в десять раз больше, чем у потрепанной моей шрапнелью итальянской конницы.

Получив приказ — бумажку с цифрой пять, продублированную пятерней гонца (с Букиным была договоренность по сигналам), я всеми своими силами при поддержке трех тысяч «драгун» на мулах, выдвинулся по дороге на Адди-Грат-Асмэру. В форте остался пулемет, три тяжелых орудия, полсотни гранат, восемь артиллеристов с двумя десятками абиссинских воинов в качестве подносчиков снарядов и на ролях «принеси-подай».

В это время силы итальянцев так же отступали на Асмэру, но севернее, теснимые всей армией Менелика, так что Баратьери было не до меня, он был занят арьергардыми боями со всей армией Негуса, а поскольку частям Негуса было уже тесно, то они сместились правее и я оказался позади всей схватки, не очень ориентируясь и имея приказ двигаться на Асмэру. На вторые сутки я понял, что вокруг противника нет. Возвращаться назад? Созвал свой военный совет из офицеров. Казаки были за движение вперед, осторожный поручик Петров предлагал вернуться на один переход, найти место, пригодное для обороны и ждать подхода своих частей. Казаков я мог понять — они носом чувствовали запах больших трофеев, ведь мы пойдем первыми, значит, весь «хабар» наш. На то, что можно кроме хабара огрести люлей, этого ни я ни казаки особо не побаивались — впереди только туземные гарнизоны, а если охранение и разведка почувствуют что-то неладное, мы всегда можем среагировать. Даже если встретим какое-то подкрепление, идущее к Баратьери, что нам стоит организовать нападение из засады?

Итак, было принято решение идти вперед форсированным маршем. В первом же крупном селении мы разоружили туземную роту, заставив их разбить свои допотопные ружья об камни и погнали впереди себя. Когда еще через день мы подошли к Асмэре, впереди нас мелкой рысью бежало до тысячи туземных милиционеров. Перед городом устроили привал, в районе Асмэры нет испепеляющей африканской жары — высота плато около 2 тысяч метров, как и новой абиссинской столице, поэтому и там и там — вечная весна, температура чуть больше 20 градусов С, всякие цветущие кустарники, много финиковых пальм, особенно ближе к городу, скорее всего их специально сажают, как в свое время этими пальмами Средиземноморье засадили финикийцы (от этого и финики так называются — по имени тех, кто их посадил). Здесь, конечно, финикийцев не было, финики позже привезли арабы, но чувствуют себя пальмы в этом месте прекрасно. В бинокль видны и православные храмы и мечети, но их меньше. Самое главное, что итальянских войск не заметно и мы начинаем двигаться к городу. Эритрейцы начинают что-то кричать и я спрашиваю старосту деревни, крепкого мужчину, которого я взял с собой в качестве переводчика, — здесь используется не амхарский, а язык тигринья, так как раньше Эритрея была частью провинции Тигринья: «Что они кричат?». Они кричат, чтобы не стреляли, ответил староста. Но стрелять никто не собирался, мы прошли до центральной площади городка. Вышел мэр-итальянец, но без ключей от города, хотя какой Асмэра город: два десятка каменных домов, что построили итальянцы за два года и все. Я объявил, что Асмэра взята мной «на шпагу», на что мэр по-французски осведомился, кто мои люди, не головорезы ли князя Искендера про которых он получил телеграмму вчера вечером. Телеграмму!?

— Здесь есть действующий телеграф?

— Да, эччеленца[8], есть, только прошу вас, не убивайте никого, пожалуйста.

— Я буду убивать только тех, кто что-нибудь испортит, это касается и моих людей, те, кто будет сотрудничать со мной, будут в безопасности.

Узнав, где находится телеграф, а он находился в доме рядом, послал двух казаков посмотреть, чтобы телеграфист не испортил аппарат. Вскоре один из них вернулся с сообщением, что телеграф закрыт и там никого нет.

— А еще что было в телеграмме, которую вы получили? — спросил я мэра.

— Там был приказ организовать круговую оборону города, но я собирался заняться этим сегодня. И еще принять и разгрузить поезд из Массауа.

Вот день подарков! Здесь есть железная дорога! А где вокзал и когда прибудет поезд?

Услышав, что через час, распределил обязанности:

Новиков и артиллеристы занимаются устройством обороны городка, поручик Петров покажет, как это правильно сделать. В качестве землекопов использовать пленных, в том числе и здешнюю роту туземной милиции. Начать с южного края, откуда мы пришли, затем укрепить дорогу на Массауа, и потом заняться второстепенными участками. Предусмотреть все орудийные позиции на южном направлении, но на северо восточном оставить две обустроенные запасные позиции. Обкладывать брустверы мешками с песком (осведомился у мэра, найдутся ли в городе 3–4 сотни пустых мешков). Мэр ответил, что мешки есть, из-под соли, здесь недалеко ее добывают.

Мэр, я и казаки пойдем встречать поезд. Нечипоренко с мэром отправиться сразу, я присоединюсь чуть позже. Сказал есаулу, чтобы берегли паровоз и машиниста, мы дальше поездом поедем, первым классом, с удобствами. Разыскать и доставить живым телеграфиста. Достал книгу для шифрования (томик Толстого «Севастопольские рассказы») и зашифровал следующее сообщение по-французски на Цюрихский адрес Агеевых: «Передаю номера геологических проб… и далее — цифирь четырехзначная: номер строки, номер буквы. В конце, вспомнив незабвенного фон Штирлица, Макса Отто, дописал, — «Поздравляю лаборантов Лизу и Сергея с рождением дочери. Начальник геологической партии Александров». Сообщение вышло коротким, так что «номеров проб» было не так много: «Взял Асмэру, потерь нет».

После этого отправился на вокзал встречать «литерный поезд». Вокзала как такового не было: дощатая хибара с надписью «Асмэра» — хотя надпись ни к чему, дальше рельсы обрывались. Да и рельсы игрушечные — деконвилевские[9] с шириной колеи 60 см, такие же, как у французов в Джибути, видимо планировалось когда-то запустить «международное сообщение» между Эритреей и Французским Сомали. Казаки взяли с собой пулемет, спрятав его в станционном сарайчике, и сами там засели. На перроне (то есть, дощатом настиле) остались стоять я, мэр и начальник станции — пожилой эритреец в красной фуражке. Вот из-за поворота показался маленький паровозик и такие же игрушечные вагончики. Начальник станции ударил в колокол, извещая господ встречающих о прибытии экспресса из Массауа. Паровоз, обдав нас клубами пара, остановился, лязгнули сцепки вагонов и на перрон спрыгнул бравый капрал и с ним трое солдат-итальянцев, но, что интересно, без винтовок. Тут же появились, выкатив пулемет на перрон, казаки и затолкали итальянцев в здание «вокзала», предварительно обыскав.

Оставив часовых, пошли смотреть, что бог послал христолюбивому воинству. Видимо воинство в последнее время грешило умеренно, так как послано было немало, в основном, продукты: мешки с рисом и сушеными овощами, банки с консервами и коробки с пастой, то есть, макаронами. Ящики с патронами для Манлихеровских винтовок и последний подарок — два ящика с пулеметами «Максим» на трёхногом лафете. А ведь в той реальности их быть не должно! Значит, разбудили чиновников итальянского военного министерства пулеметные очереди в пустыне, посмотрим, проснутся ли российские генералы… Калибр, правда, четырехлинейный, но снаряженные ленты есть, а патроны найдем, возьмем от берданок, в конце концов. Пошел к машинисту, в будке которого уже сидел один из казаков и объяснил ему, чтобы «глушил мотор» — сегодня никуда не поедем, это в ответ на то, что мол, ему приказано сегодня же в обратный путь. Объяснил, что здесь приказываю я и за неподчинение, саботаж и порчу оборудования, я его повешу вон на той пальме, даже финики обтряхивать не буду. Машиниста препроводили к итальянскому конвою, забрали их винтовки, которые они оставили в вагоне, оставили свою охрану и отправились на позиции.

Южная позиция была почти готова, поблагодарил мэра и спросил, где можно разместить пленных и куда выгрузить продукты. Он ответил, что на склады соляной компании, куда ведет боковая ветка дороги недалеко от Асмэры, а пустые пакгаузы есть на станции. Мой отряд поставит палатки недалеко от позиции, казаки уже пригнали мулов и погрузили понравившиеся им мешки и ящики, потом отправились устраивать лагерь, обещав вернуться за пулеметами.


[1] Собственно, драгуны и есть ездящая пехота.

[2] Цинковые ушки врезаются в нарезы ствола и снаряд приобретает вращение вокруг длинной оси, повышая точность, а мягкий цинковый ободок препятствует прорыву пороховых газов, повышая дальность стрельбы.

[3] Огонь, команда при стрельбе, отсюда слово «тир» — там где стреляют

[4] Попадание

[5] То есть, без музыкального сопровождения.

[6] Правитель в средневековой Японии.

[7] Так было и в реальности, Баратьери лишь приблизительно представлял расположение и силы противника, подчас недооценивая их на порядок.

[8] Ваше превосходительство, ваша светлость — обращение к генералу или князю.

[9] Узкоколейка с легко укладываемыми секциями — рельсы и шпалы соединены в единое целое, составляя своего рода решетку. Применялась в Первую мировую войну для быстрой укладки прифронтовых путей снабжения. Именно так выглядела первая и единственная железная дорога в Эфиопии («рельсы Менелика»), прослужившая сто лет и лишь недавно замененная по китайской концессии на нормальный путь. Сейчас китайцы строят в Эфиопии несколько железных дорог, в том числе, и на электрической тяге.

Глава 7. «Небываемое — бывает»

С утра поехал к мэру и велел открыть телеграф и позвать телеграфиста — попросил передать по-итальянски, что паровоз сломался и поезд придет завтра или послезавтра. Вроде как телеграфист лишнего не передал, он тоже был предупрежден насчёт финиковой пальмы и она была показана ему в окно. К обеду со стороны Адуа, с юга, показалась пыль: видимо, пожаловали итальянцы, прослышав, что у нас есть паста. Загнав черных пленных в пакгауз, изготовились к обороне. Через некоторое время в бинокль стал различать нестройно бредущую толпу в песочно-оливковой форме. Кое-кто, увидев окраину городка (как я узнал, Асмэра была столицей Эритреи) побежал к укреплениям, что-то крича по-итальянски. Я велел дать короткую очередь поверх голов и заорал, что город взят войсками раса Искендера и что они окружены. Предложил им сложить оружие и сдаться. Люди побежали назад, а через некоторое время от толпы отделились трое под белым флагом и направились в нашу сторону.

В окопах у меня было довольно густо «драгун», перемежаемых пулеметными гнездами с казачьим окружением, на других участках были конные патрули — в случае чего можно быстро перебросить часть войск на опасные направления. Пока опасным было это направление — моим трем тысячам бойцов противостояло не менее пяти тысяч итальянцев и кое-где были видны черные лица. Однако, глянув на подходящих парламентеров, я понял, что особой опасности они уже не представляют: серые, припорошенные пылью лица, драные мундиры, один из офицеров был ранен и рука его, висевшая на импровизированной перевязи, была замотана какой-то окровавленной тряпкой.

Пришедшие отрекомендовались: полковник Стефани, командир 1-го африканского горнострелкового полка и полковник Нова, командир 5-го африканского стрелкового полка, третьим офицером оказался майор Роса, командир артиллерийской бригады. Я предложил им капитулировать на следующих условиях: все сдают оружие в исправном состоянии, у кого оно будет намеренно испорчено — расстрел. Нуждающимся в первой медицинской помощи она будет оказана. Всем гарантируется жизнь, вода и пища. Капитуляцию буду принимать я, князь Искендер, генерал Негуса Менелика. Офицерам позволено будет сохранить личное холодное оружие. Был только один вопрос: гарантирую ли я сохранность личного имущества, проще говоря, не разденут ли пленных мои черные стрелки. Я дал такие гарантии.

После этого офицеры вернулись к своим частям и началась сдача оружия и боеприпасов, — большей частью это были многозарядные винтовки Каркано-Манлихера. Тут же стал вооружать ими своих «драгун», восторгу их не было предела. Патронов оставалось маловато, но, вроде, с пришедшим поездом приехало несколько ящиков. Пленных строили и под конвоем «драгун» и казаков отводили к пакгаузу, где им давали воду и миску макарон. Каждый казак теперь командовал взводом черных стрелков, а некоторые — полуротой. Как уж они решали проблему языкового барьера, не знаю, но через некоторое время «драгуны» стали осмысленно выполнять, что требуется. Фельдшер обрабатывал раны. К сожалению, было несколько тяжелых с проникающими ранениями, которые все равно скоро умрут.

К вечеру буквально прибежали несколько сотен черных стрелков — эритрейцев. Они спасались от галласов, которые их нещадно резали, с утра пришло еще несколько сот стрелков их разрозненных туземных батальонов под командой капитана-итальянца, говорящего по-французски. Он мне рассказал, что их преследовали всадники, которые просто рубили его стрелков, даже если они бросали оружие и поднимали руки вверх. В конце концов, у меня набралось почти пять тысяч пленных итальянцев и три тысячи эритрейцев. Запасы продуктов таяли на глазах. В сопровождении казаков и начальника станции пошел смотреть станционные пакгаузы. К сожалению, еды никакой не было, только мешки с солью. Два больших пакгауза чуть не до потолка были забиты декавилевскими рельсами, начальник станции объяснил, что их доставили сюда три месяца назад, когда начали продвижение в Абиссинию, с тем чтобы, продлив железную дорогу, облегчить подвоз свежих частей, боеприпасов и продовольствия, а по пути назад — забирать раненых для отправки в Италию. Планировалось протянуть дорогу к форту Мэкеле, до этого места должно было хватить тех рельсовых путей, что я вижу перед собой. Возможно, в порту Массауа есть еще рельсы, так как там находятся основные склады, ведь итальянцы намеревались идти до Аддис-Абебы.

Тут прискакал посыльный и сообщил, что приближается большая группа войск, больше, чем было до этого. Поспешил на позицию. Слава богу, это были войска Менелика, правда, по нам сначала открыли огонь, но потом недоразумение удалось урегулировать. Прибывшие войска встали лагерем, мне сообщили, что завтра к обеду ожидается прибытие основной группы войск. Сообщили, что итальянцы разбиты и потеряли более десяти тысяч убитыми, наши потери меньше, но тоже существенные.

На следующий день прискакали всадники раса Микаэля и появились передовые части Мэконнына. Вскоре пожаловал и сам названный папаша. Рас похлопал меня по плечу и сказал, что гордится таким сыном. Я рассказал ему о плане устроить налет на порт Массауа, переодевшись в итальянскую форму и попытаться захватить порт неповрежденным. Мэконнын план одобрил, а я попросил присмотреть пока за пленными и не забывать их кормить, они мне еще пригодятся: и белые и черные. Насколько я понял, Негус будет в Асмэре через день. Вечером отправил «драгун» на Массауа, оставив полсотни наиболее смышлёных, которые уже кое-чему научились от казаков (мне нужно будет много гранатометчиков и я просил обучить абиссинцев обращению с гранатами). Точка рандеву — в двадцати километрах от порта. Разведка еще раньше докладывала, что порт имеет укрепление вроде форта Мэкеле, есть там и пушки и около полутысячи гарнизона.

Наутро мы стали собираться в обратный путь. Всех «драгун» переодели в обмундирование итальянских туземных батальонов, десяток казаков и два артиллериста получили офицерское обмундирование тех же батальонов. К сожалению, стирать времени не было и казаки, морщась от запаха чужого пота, натянули ношеное. Остальные казаки должны будут изображать пленных, которых конвоирует туземный батальон. Погрузили оружие, взрывчатку, гранаты, пару пулеметов и двинулись навстречу приключениям. Пока едем не таясь, смотрим на окрестности. Надо сказать, что Эритрея более зеленая и привлекательная, чем Абиссиния, говорят, здесь даже апельсиновые рощи есть, но апельсинов мы не увидели. Ехали часов восемь, не спешно. В точке рандеву сгрузили двух казаков с приказом, что, если все в порядке и «драгуны» дошли без приключений, то они должны подойти к Массауа как можно ближе и, услышав стрельбу, войти в город и если надо атаковать противника. Подъехав к порту, мы приняли вид пленных, то есть спрятали оружие под шамами («пленные» были вооружены револьверами и гранатами. «Эритрейские милиционеры» были вооружены винтовками Манлихера, в карманах тоже имели гранаты. Проехали пост, нас окликнули по-итальянски, но, поскольку никто из нас языка не знал, ответил боец, знавший язык тигринья, что везут захваченных высокопоставленных пленников — самого раса Искендера к главному воинскому начальнику. После этого паровоз пропустили и мы проследовали к форту, поезд остановился напротив крепости. Открыли ворота форта и мы встали посередине четырехугольного двора. Посмотреть на раса Искендера сбежалась целая толпа итальянцев, к счастью, без оружия. Оружие было только у часовых, стоявших на стенах.

Вышел толстенький майор, с щегольскими усиками и начинающейся лысиной на которую он тщательно зачесывал оставшиеся пряди волос (в советское время это называлось «внутренний заем» и свидетельствовало о наличии определенных комплексов). Он подошел и осведомился по-итальянски, а затем по-французски, я ли являюсь расом Искендером. Я представился и предложил ему капитулировать вместе со всем гарнизоном, так как итальянская армия разбита, генералы частью убиты, а частью попали в плен. Майор расхохотался, тогда я выхватил «Штайр» и выстрелил у него над ухом, а потом стукнул рукояткой по лысине. Выстрел был сигналом: трех часовых сняли выстрелами, в четвертого пришлось бросить гранату — он успел залечь и разок пальнуть, к счастью, мимо. Остальные итальянцы кинулись внутрь земляных казематов, то туда полетели гранаты, тогда оставшиеся подняли руки и опустились на колени. «Драгуны» под присмотром казаков стали собирать оружие, как вдруг опять кто-то решил поиграть в «Брестскую крепость» и открыл из каземата-землянки огонь, пришлось добавить пару гранат. На этом штурм форта закончился. Наши потери: двое убитых драгун, трое раненых, двое легко, включая казака. Третьего раненого, абиссинца, зацепило своей же гранатой — осколок попал в грудь, проникающее ранение с пневмотораксом. Наложил повязку с промасленной бумагой, чтобы как-то загерметизировать плевру, но, боюсь, что до госпиталя мы его не дотянем.

Вытащили винтовки из каземата и загнали туда пленных. Майор очухался, теперь он только недоуменно крутил головой по сторонам, еще плохо соображая, что случилось — засунули его к бойцам в каземат. Выставили часовых, притащили с поезда один пулемет. Комендантом форта назначил пожилого старшего урядника, того, что «абиссинскому царю служить не хотел». Решили ехать дальше, порт оказался рядом, в паре верст: весь городок — три домика, и куча складов, зато есть большой мол с рельсами, у которого стоит пузатый транспорт. Похоже, что он привез припасы, первый эшелон с которыми и был захвачен нами. Посмотрел на рейд — ничего хорошего: два крейсера, один большой, другой поменьше; две одинаковых канонерки и маленький миноносец, который, видимо, использовался как скоростное посыльное судно. Спросил, у машиниста, возле которого дежурил один из казаков в офицерском мундире; «Что в домиках?» Машинист ответил, что там живет комендант порта, таможня, кордегардия[1] и почта с телеграфом.

Разобраться с обитателями домиков вызвался подъесаул Стрельцов, взяв «драгуна» — полиглота, двух казаков и четырех абиссинцев, все в итальянских мундирах. Попросил Стрельцова уточнить у коменданта: какие плавсредства есть в порту — то есть, узнать по поводу лодок с веслами. Было бы забавно, если бы пошел Нечипоренко: «Аристарх, договорись с таможней»[2].

Ну, раз Аристарх остался, сели обсуждать схему абордажа кораблей. Пришли к выводу, что крейсера нам не взять, слишком большие и экипажа на борту много, хотя большинство матросов сейчас спит, но все же лучше не рисковать и попробовать подорвать крейсера. Напихать толовых шашек в большую гомбу или ящик, положить туда гранату, привязать шнур к кольцу и подведя что-то плавучее с миной под борт, дернуть за шнур: три пуда ТНТ разворотят что угодно и таких бомб мы можем сделать две. С кораблями поменьше попробуем классический абордаж: закидаем гранатами и полезем на палубу со всех сторон. Получилось у Петра Великого с Меншиковым когда они на 8 лодках с солдатами взяли на абордаж шняву «Астрильд» и бот «Гедан»[3], почему же у нас не должно получиться. Итальянцы вояки похуже шведов, да и гранаты у нас мощнее, чем два века назад.

Пришел Стрельцов и сказал, что все арестованы и сидят под замком, что касается лодок, то они есть в порту (несколько шлюпок и баркас вытащены на песок) и у рыбаков, чуть дальше их деревня. Сказал. что нам нужны именно рыбачьи лодки, наши люди будут работать под сомалийских пиратов, рыбаков. Другая часть будет работать под портовую охрану, то есть будет ловить «рыбаков» — это будут казаки в мундирах. Таким образом, мы сможем сблизиться с канонерками и подорвать мины: взрыв мин у крейсеров будет сигналом к штурму. До этого момента желательно захватить без шума пароход, он высокий и стоит в четырехстах метрах от крейсера, то есть, пулемет вполне сможет стрелять по палубе крейсера с парохода, не очень прицельно, но шуму наделает и отобьет желание гулять по палубе, тем более, стрелять из орудий. Спросил у казаков, кто может грести и вообще разбирается в лодках, а также умеет плавать. Оказалось, почти все, так как на абиссинцев надежда слабая — море они видели, наверно, первый раз в жизни.

Поехали договариваться с рыбаками. За аренду семи лодок, причем, грести и править будет сам хозяин, пришлось уплатить семь золотых. Если лодка утонет, то обещал отдать целую шлюпку. Две небольших лодчонки с парусами просто купил, это будут плавучие мины и их разнесет в щепки. Еще запасся веревками потолще и потоньше, на все ушло еще 15 золотых и староста, судя по всему, был на седьмом небе от счастья. Сказал, для чего мне понадобились лодки, но он отнесся индифферентно, мол, рыбак риска не боится — каждый день рискует, тем более, я обещал заплатить семье, если кто погибнет. Невдалеке от порта, но так, чтобы не было видно с кораблей, стали готовить посудины к бою. В две небольшие лодочки с парусами погрузили наши мины, но пока не стали вставлять запалы с веревками. Канонерки и миноносец стояли мористее и чуть дальше от берега, поэтому плыть до них дальше — здесь будет имитация того, что мы — рыбаки и выходим на лов, скажем, мойвы или сайры (не знаю, что здесь клюет в это время года…), а когда грохнет, быстро приближаемся к борту, забрасываем вверх на палубу «ананаски», потом по веревкам с крюками-кошками, также купленными у рыбаков, лезут на борт маленькие абиссинцы с гранатами и ножами, которые бросают трап или веревочную лестницу своему начальнику — казаку, пока находящемуся в лодке. То есть, действуем боевыми тройками: казак и «два драгуна». Одна длинная рыбацкая лодка в состоянии поднять человек десять-двенадцать, на веслах будет по две-три пары казаков, остальные — драгуны, голые как и сомалийцы, только в гранатных разгрузках, казаки будут в шамах под которыми будут револьверы и гранаты, а потом их сбросят и тоже полезут на абордаж. Предложили еще взять ведра с тряпками и смолой, поджечь и бросить внутрь, в кубриках станет нечем дышать и итальянцы сами вылезут наверх. Пока все готовили, прошло три часа и стало уже светать. Я пошел на пароход куда уже втащили пулемет — сверху бой будет как на ладони. К кораблю приблизился баркас с «портовой охраной» — она будет делать вид, что отгоняет «сомалей-рыбаков» от боевых кораблей. Баркас, на всякий случай, тоже вооружен гранатами и все имеют винтовки, его цель — после начала «огненного действа» оказать помощь там, где нас будут теснить, спасать тонущих и так далее. То есть — вооруженный резерв и спасательное судно в «одном флаконе».

Взял фонарь и махнул им один раз. По этому сигналу отпустили две связанных веревкой «плавучие бомбы». Расчет был на то, что ночной бриз[4] отнесет их к крейсерам и они зацепятся веревкой за форштевень, а потом лодки-бомбы прижмет к бортам крейсера. Плывущий следом на ялике псевдо-сомаль на окрики портового баркаса будет отвечать, что лодки унесло бризом и сейчас он их поймает и уберется отсюда. На самом деле у него в руках шнуры от гранатных колец со слегка разогнутыми усиками, шнуры висят свободно и, чтобы выдернуть кольца-предохранители потребуется усилие, но не чрезмерное. Одновременно с этим спектаклем на «лов рыбы» выходят с утренним бризом, все еще дующим в море, «рыбаки» на длинных лодках. Идут на веслах, чтобы мачта не мешала и, когда грохнет, они быстро сблизятся в канонерками и миноносцем (на него отвели самую маленькую лодку с шестью десантниками). Затем команды лодок бросятся на абордаж, закидав для начала палубу гранатами, сидя у борта в лодке, а только потом полезут наверх.

Начался первый акт «марлезонского балета»[5]: подгоняемые слабым утренним ветерком, плывут в открытое море утлые лодчонки, ясно видно, что никого там нет, за ними наяривает на лодке «неудачник-рыбак», которого окликают с баркаса. Вижу, что с берега отчалили другие «рыбаки» — их лодки в двух кабельтовых от цели (поскольку сражение морское, меры длины тоже морские, приблизительно 360 метров). «Неудачник-рыбак» препирается с портовой охраной. Что-то объясння, часовые с интересом смотрят за бесплатным зрелищем. Наконец лодки зацепились веревкой за форштевень крейсера и их прижало к бортам — одну посередине большого крейсера, а другую — ближе к корме малого. Вижу, что «сомаль» резко дергает за шнур и псевдо-рыбака перетаскивают в баркас. Грохнуло так, что заложило уши, но почему-то один раз! Вторая мина, та, что зацепилась за малый крейсер, спокойно уплывает в никуда — веревка-то оборвалась. Начинаю поливать очередями палубу ближайшего ко мне большого подорванного крейсера, он резко кренится на левый борт в сторону пробоины, из трюма выскакивают люди и бросаются за борт. Крейсер завален на борт уже так, что нет смысла стрелять по палубе — с нее просто скатываются в воду те, кому повезло выбраться наружу — а на берегу их примут «драгуны» (я предупредил, чтобы никого не убивали и не раздевали, я уже расплатился за все, выдав им винтовки).

Во втором акте «соответствующего балета» происходило следующее: как и ожидалось, после взрывов гранат никто не спешил лезть из кубриков канонерок наверх, под взрывы снарядов, (так потом сказали итальянцы). Но тут вниз полетели ведра с коптящими тряпками и нутро корабля быстро наполнилось едким и вонючим дымом. Крича, что сдаются, моряки полезли наверх. На оставшемся крейсере приходило нечто подобное. Я попытался стрелять по палубе крейсера, но выходило плохо — все же далеко, а когда баркас приблизился к кораблю, вовсе отказался от этой затеи, чтобы не задеть своих. С баркаса «портовой охраны» на палубу неожиданно полетели бомбы и осколки их сметали все на своем пути. Часовой у флага был буквально сброшен взрывом за борт вместе с гюйсом[6]. Казаки полезли наверх и принялись швырять лимонки во все двери и люки, которые открывались. Оставшиеся несколько «ананасок» кинули в трюм. Наверх абордажникам передали винтовки и несколько казаков заняли места сверху на надстройках, а один даже забрался на боевой марс[7] и вовремя: из открывшегося светового люка на палубу выскочило несколько вооруженных чем попало матросов во главе с офицером. Офицер получил пулю, а остальные — гранату под ноги. Тем не менее, одному из казаков в подобной ситуации уберечься не удалось… после этого все закрытые световые люки разбили выстрелами и покидали внутрь гранаты (в открытые и забранные лишь деревянными решётками люки, гранаты бросили еще раньше). Еще один из казаков был ранен во время «зачистки помещений»: два офицера-храбреца попытались подорвать крейсер вместе с собой, взорвав боезапас, но погибли от казачьих пуль, при этом ранение средней тяжести получил и один из казаков — пуля попала в бедро и кровотечение было достаточно сильным. Наконец, все сдавшиеся были выведены на палубу, их обыскали на предмет оружия и разрешили спустить шлюпки. Среди итальянцев было до пятидесяти человек с осколочными ранениями различной тяжести, из кубриков вытащили примерно столько же трупов. Капитан погиб в своей каюте, куда через открытый для вентиляции световой люк сверху бросили гранату.

Часа через полтора от начала операции все было кончено: к берегу пристали последние шлюпки с пленными и «драгуны» строили их на берегу. Отдельно, в тени, положили раненых. Стали подходить шлюпки с канонерок: потери — два «драгуна», упавшие в воду и утонувшие, среди казаков один легко раненый — осколочное ранение. Миноносец захватили вообще без потерь, там все дрыхли, даже часовой. Поэтому, когда грохнул большой взрыв, итальянцы повыскакивали на палубу, где их и повязали. Наши потери: один убитый казак, два раненых, один серьезно — надо в госпиталь или оперировать самому, а эфир и инструменты остались в Асмэре, да и Семиряга нужен в качестве помощника, все же фельдшер попрактиковался в качестве анестезиолога (хотя слова такого еще не знают, иногда здесь говорят «наркотизатор» — то есть тот, кто дает наркоз, не подумайте плохого). Из «драгун»: двое утонувших, четверо раненых, трое легко, один тяжело. Зато малоповрежденными захвачены две канонерки и легкий крейсер, совсем неповрежденными — транспорт и миноносец, затонувший крейсер лежит на боку, орудия с одного борта снять не проблема, вот поднять — нужны водолазы и понтоны. Приказал пленным грузить поезд припасами, потом погрузить раненых, послал за машинистом, пусть разводит пары, — поедем в Асмэру. Пленных согнать в пустой пакгауз и выставить охрану, кормить макаронами с сушеными овощами — вкусно и питательно.

Пока идет погрузка, решили с Нечипоренко пройтись по пакгаузам. Еще до эпопеи с лодками, есаул переодетый под офицера туземного батальона, взяв разводящего из кордегардии и четырех абиссинцев в форме туземных итальянских батальонов. сменил караульных на наших людей, а бывших часовых, отобрав у них винтовки, препроводили к задержанным в кордегардию, под охрану «драгун». Теперь, взяв ключи у коменданта, стали открывать ангары-пакгаузы. В одном нашли штабеля ящиков с винтовками и патронами, в двух других — продовольствие, третий пока был пустой, возможно туда предназначался груз с кораблей, но сейчас это будет тюрьма — согнали туда всех пленных и сдали их под охрану абиссинцев, старшим поставили казака. Были еще склады поменьше, но до них после руки дойдут.

Пошел на телеграф отправить сообщение от имени военного корреспондента Степана Александровича Павлова (надеюсь, редактор Гайдебуров поймет, от кого). Открытым текстом в редакцию газеты «Неделя», Санкт-Петербург, из действующей армии негуса Менелика «корреспондент» сообщил о грандиозной битве при Адуа с количеством участников и приблизительным количеством потерь и пленных. Написал, что итальянская армия наголову разбита, а ее остатки попали в плен. Сообщил о зверствах итальянцев, вырезавших русский госпиталь Красного Креста, перечислил погибших пофамильно. Наверно, Антонелли с фотопластинками еще не прибыл в Европу, но Ильг мог успеть дать телеграмму Председателю Красного Креста через Джибути. В любом случае, имиджу итальянцев эта публикация повредит, а уж если снимки будут, то и подавно, тогда за судьбу нынешнего итальянского правительства я не дам и трех копеек. Шифровальная книга Л.Н.Толстого осталась в Асмэре, так что о взятии порта отправлю шифровку от «начальника геологической партии» чуть позднее.

Сели на паровоз и поехали. Остановившись у форта, сказал, что мы взяли порт и корабли, и приказал всех пленных под конвоем отправить в порт, там они сидят в пакгаузе. Забрал раненых из форта («драгун» с пневмотораксом скончался ночью и его уже похоронили) и мы покатили в Асмэру.

Приехали в Асмэру. Здесь уже стало народу раза в четыре больше, чем было. Попросил одного из казаков разыскать Семирягу и спросить где теперь русский госпиталь, если поблизости его нет — пусть прибудет и подготовит раненых к операции — хотя бы в здании вокзала, надеюсь, пленных там больше нет? Прислать абиссинцев для разгрузки состава и выставить охрану. Всех артиллеристов с орудиями собрать у поезда — поедем обратно в порт.

Пошел искать кого-то из начальства. Увидел приметный шатер Негуса, подошел и доложил, стражник прошел внутрь и пригласил меня войти. В шатре было полно народу, похоже второй день праздновали победу. На помосте-возвышении сидели Менелик и Таиту, по бокам — Мэконнын и Ильг и еще пара расов, которых я не знал, — из вновь назначенных азмачей высокого ранга. Чуть ниже публика поменьше, но ближайшим сидел Букин в павлиньих перьях, похоже, его все-таки повысили. Мне стало неловко за свой пыльный костюмчик с тусклой позолотой по краю когда-то белой шамы, перья на шапке давно обломались, в общем, вид у меня был потрепанный. Подошел и отдав честь, громко произнес, перекрывая подвыпивших гостей: порт и крепость Масссауа захвачены, взяты с боем пять кораблей, из них четыре — военных, с орудиями большого калибра, пятый корабль — крейсер утоплен в бою. Таким образом, сопротивление итальянцев в Тигринья (бывшей Эритрее) полностью подавлено и земля Негуса освобождена от врага.

Повисла тишина, потом Негус поднялся, положил обе руки мне на плечи и произнес:

— Ты действительно великий воин, рас Александр! Сначала ты взял и удержал крепость Мэкеле, разгромив все войска, шедшие чтобы отбить ее обратно, тем самым облегчил нам победу при Адуа. Потом ты, захватив столицу Тигринья Асмэру, не дал итальянцам и предателям— тигринья уйти безнаказанными, не дал разрушить телеграф и железную дорогу. Затем ты взял крепость Массауа, такую же сильную, как Мэкеле. Теперь ты совершил настоящее чудо, которое не под силу сухопутной армии, какая бы большая она не была: ты утопил и захватил большие железные корабли итальянцев, вооруженные пушками. Я не знаю, как тебе это удалось, но это — подвиг. Жалую тебя всеми землями Тигринья от Мэкеле до Массауа, то есть, отдаю в наследственное владение тебе и твоим детям те места, которые ты освободил от колонизаторов. А теперь садись рядом, выпей за победу и расскажи мне, как ты смог захватить корабли и какие они.


[1] Казарма для охраны.

[2] Крылатая фраза из к/ф «Белое солнце пустыни»

[3] Бой в устье Невы, когда пехота на лодках взяла два корабля, хотя и небольших, но с артиллерией. По сему событию Петр писал Апраксину: «Смею и то писать, что истинно с 8 лодок только в самом деле было. И сею, никогда бываемою викториею вашу милость поздравляю». <….> «Хотя и недостойны, однако ж от господина фельдмаршала и адмирала мы с господином поручиком учинены кавалерами Св. Андрея». По этому поводу для участников абордажа была отчеканена медаль с надписью «Небываемое бывает. 1703».

[4] Бриз, ветер меняющий два раза в сутки направление. Ночью море остывает медленнее суши, и над морем образуется область низкого давления. Поэтому ночью, пока солнце не нагрело сушу, бриз дует в сторону моря: сильнее ночью, слабее — ранним утром. Днем направление ветра меняется — он начинает дуть с моря на сушу.

[5] Марлезонский балет, он же Мерлезонский балет Le ballet de la Merlaison, «Балет об охоте на дроздов» — балет в 16 актах, поставленный королём Франции Людовиком XIII— синоним чего-то длинного и трагикомичного (фразеологизм) в нашей стране стало популярным после фильма о трех мушкетерах с Михаилом Боярским в роли д’Артаньяна.

[6] Флаг, поднимаемый во время стоянки корабля в порту.

[7] Площадка посередине мачты, обустроенная для круговой стрельбы, потом их стали оборудовать пулеметами, а с начала ХХ века, когда стало ясно, что морской бой не будет происходить на «дистанции пистолетного выстрела», вовсе убрали.

Глава 8. «Казнить нельзя помиловать»

Поскольку все уже слегка набрались, смог незаметно улизнуть с царской попойки. Единственная ценная информация, кроме того, что мне подарили целую провинцию, это то, что завтра — смотр войск, парад, «наказание невиновных и награждение непричастных»[1], а также «раздача слонов и материализация духов»[2]. У шатра меня ждал казак с лошадками, одна предназначалась мне. Спросил его, где Семиряга и что он делает с ранеными. Оказывается, госпиталь стоит рядом в паре верст и все раненые уже там. Наш лагерь был не в центре городка, а на окраине, так что мы вернулись к станции. По дороге смотрел, как загадили мою столицу, все-таки Асмэра — не постоялый двор для восьмидесятитысячного войска. Кругом грязь, объедки, туча мух. На станции нас ждали артиллеристы, пришлось вернуть их обратно, все же смотр войск. Авось завтра не придут итальянские линкоры громить порт, до Европы только сегодня могли дойти известия о его захвате, так что пара-тройка суток нас есть. Попросил завтра быть свеженькими насколько это возможно, кто изорвался — пусть возьмут запасные шаровары и рубахи у интенданта Титова. С телеграфа продиктовал открытым текстом заметку военного корреспондента газеты «Неделя» Павлова о взятии порта Массауа, захвате пехотой на пяти лодках четырех боевых кораблей и транспорта, а также об уничтожении крейсера. Эфиопия полностью освобождена от итальянских войск.

Доехали до нашего лагеря, вокруг него стихийно кучкуются пленные, чувствуя в казаках единственную защиту против произвола эфиопского воинства, чуть зазеваешься — мигом разденут, а то и в рабство продадут. Поэтому, наши палатки стояли в центре условного круга, а вокруг, кроме пары пакгаузов, где расположились офицеры и унтера, теснились какие-то лачуги из подручных материалов, где жили рядовые пленные и, если появлялись галласы или еще какие-нибудь мутные личности, кто-то мигом бежал к русским с просьбой о защите (никакого забора или ограждения не было из-за отсутствия материалов). По сравнению с местами стоянок войск Негуса, лагерь военнопленных выглядел даже лучше, если бы были нормальные палатки. Люди не гадили там, где они спят, отойдя на метр, питьевая вода была в баках и никто не лез туда зачерпывать сверху своей кружкой, а воду наливали из крана, мусор складывали в кучи и закапывали. Но, все же надо быстрее привлекать пленных к работе — пусть выравнивают и подсыпают дорогу, а затем кладут рельсы декавильки.

Через час после моего приезда появился рас Микаэл и передал мешочек золота семье убитого его людьми казака, а мне, как пострадавшему господину, у которого убили слугу, вручил золотой перстень с рубином. Микаэл сказал, что завтра после парада они уходят домой и он зашел попрощаться. Когда рас ушел, сунул кольцо в мешок с золотом, все равно носить я его не буду, скорее всего, галласы его с покойника сняли. А так кольцо казачка-вдова продаст, будет на что казачат растить.

С телеграфа продиктовал открытым текстом заметку военного корреспондента газеты «Неделя» Павлова о взятии порта Массауа, захвате пехотой на пяти лодках четырех боевых кораблей и транспорта, а также об уничтожении крейсера. Эфиопия полностью освобождена от итальянских войск. Потом то же самое в виде шифровки отправил в Петербург на имя генерала Обручева, с подробностями, то есть, о применении гранат при захвате кораблей и подрыва крейсера миной с ТНТ, а также с указанием потерь.

Вернувшись с телеграфа, узнал, что меня ищут Ильг и Мэконнын. По их просьбе рассказал все подробно, упомянул о трофеях и попросил рассчитаться с казаками, поскольку сейчас оплата за трофеи делится на весь отряд пропорционально участию каждого, как издревле положено у казаков. Особенно подчеркнул то, что побережье сейчас не защищено: если придет такая же или даже более слабая эскадра с пятью-шестью транспортами хорошо подготовленных солдат, то война продолжится с новой силой. Можно укрепить побережье при помощи орудий, снятых с захваченных судов, но таких мощных кранов у нас нет. Потом орудия надо куда-то ставить, то есть нужны бетонированные площадки и капониры, а у нас даже мешка цемента нет, не говоря уж об опыте таких работ. Конечно, у меня есть кое-какие соображения…

— И что же ты можешь предложить Негусу. Александр?

— В качестве сиюминутного решения: завтра я отправлю своих артиллеристов посмотреть, что за орудия на захваченных кораблях и могут ли они с ними обращаться. Тогда мы можем использовать корабли в качестве плавучих батарей, прежде всего это относится к канонерским лодкам с орудиями крупного калибра, но небольшой дальности стрельбы (а большая нам и не понадобится) если противник попытается пройти к пирсу, то получит выстрел практически в упор. Конечно, отойдя на безопасное расстояние, никто не помешает расстрелять наши корабли, но тогда их можно затопить так, что порт будет заблокирован.

— Но, Александр, тогда и мы не сможем воспользоваться портом.

— Та абсолютно прав, Альфред, но пока мы не можем себе позволить держать флот. Это слишком дорого, ведь всех специалистов придется нанимать за границей и платить им жалованье и немалое жалованье. Корабли потребуют уголь и его тоже надо закупать, наконец, за кораблями надо ухаживать, иначе они превратятся в ржавые лоханки.

— Да, а ведь Негус даже не думал над этим…

— Знаешь, Альфред, не помню, кто сказал, но это звучало как: «Хочешь разорить маленькую страну — подари ей крейсер!».

— И что, нет никакой возможности удержать порт?

— Еще можно его заминировать так, что никто не пройдет, помнишь, я говорил тебе об этом. Но пока у нас нет минных специалистов. Но есть еще один способ… Скажи, пожалуйста, рас может сдавать в концессию иностранцам принадлежащие ему земли?

— Думаю, что да, может. Просто еще никто из расов не додумался до этого, а так они вольны делать на своей земле все, что им заблагорассудится.

— А что, если я договорюсь с Россией об организации военно-морской базы в Массауа и сдам под эту базу землю в аренду, скажем, на 25 лет. Гражданский порт будет рядом, но мы так составим соглашение, что Россия будет обязана (если она захочет иметь базу в Африке), защищать от вторжения с моря союзные ей земли. Земля остается нашей и через четверть века мы можем не продлевать договор аренды. Но, это уже вопросы внешней политики и я должен согласовать их с тобой и Негусом.

— Хорошо, завтра после парада и награждения я поговорю с Менеликом.

— Тогда поговори с ним и по другому поводу. Помнишь, как много мы говорили про железную дорогу, о том что без нее невозможно экономическое развитие? Теперь у нас есть порт и участок железной дороги до Асмэры. Пора поднять вопрос об использовании пленных для скорейшего строительства железной дороги. Я обещаю проложить железную дорогу до Мэкеле, расы тех земель, через которые пройдет железная дорога и которые заинтересованы в торговом развитии своих городов, должны присоединиться к строительству. Например, уверен, что доблестный дэджазмач, рас Шоа и Харара Мэконнын поддержит своими деньгами строительство железной дороги от Мэкеле до Харара, а могущественный Негус выделит золото для работ по прокладке путей до Аддис-Абебы. Если еще кто-то хочет войти, то его доля будет пропорциональной участку пути, который он будет финансировать. Тогда дорогу можно завершить за один-два года, так как одновременно будет строиться несколько участков и потом останется только соединить узловые станции, от которых в будущем можно тоже пустить свои линии железной дороги.

— Звучит заманчиво, я бы тоже поучаствовал на пути к Аддис-Абебе, ведь там мой дом.

В разговор вклинился рас Мэконнын и сказал, что он проведет за свой счет дорогу от Мэкеле до Харара. Только где взять паровозы и вагоны?

— Отец, два состава у нас есть, для однопутной узкоколейной дороги на первое время будет достаточно. Кроме того вдоль дороги сразу же будем вкапывать столбы для телеграфа. Организуем две компании: железнодорожную и телеграфно-телефонную, прибыль будем делить по долям участия в строительстве. Послезавтра приглашаю проехать на поезде по моей провинции и посмотреть на порт — дорога в один конец — 5–6 часов. 180 километров проехать при средней скорости 30 километров в час не составит проблемы, назад будет чуть медленнее, так как Асмэра на высоте полутора тысяч метров над уровнем моря, но подъем идет достаточно полого.

— Хорошо, я бы поехал посмотреть, сын. Никогда не ездил на поезде и не видел моря и больших кораблей.

Ильг отказался, так как поездов и кораблей он уже немало видел, а здесь у него много дел.

— Альфред, тогда я попрошу подумать еще над одним очень важным вопросом. Мы тут строим всякие планы, а ведь формально война не закончена, мирного договора нет и в любой момент война может начаться с новой силой. Италия сама не предложит переговоры, тогда мы должны это сделать, но выступать как победители, с позиции силы.

Я предложил начать процесс сейчас, так как на днях газеты должны опубликовать снимки разгрома госпиталя, кроме того, я отправил в Петербург, в одну из газет, где меня знают, сообщение о победе при Адуа и бесчеловечном убийстве русских врачей итальянцами. Сейчас начнется волна протестов в России и ведущих странах Западной Европы и нам надо, чтобы ни один итальянский солдат не захотел ехать на эту войну, и ни один рабочий не согласился грузить военный груз в трюмы транспортов, отправляющихся в Эфиопию.

— Александр, я отправил вчера телеграмму Пьетро Антониелли, но ответа пока нет. Я повторю ее завтра и пусть он напишет, что снимки сделаны военным корреспондентом газеты «Неделя» господином Павловым. Это будет честно и не принесет неприятностей самому Антониелли, он мне еще понадобится. Сначала надо заключить соглашение о перемирии, а для этого ситуация с разгромом госпиталя будет как нельзя кстати.

Все-таки Ильг не только инженер, но и большой дипломат, недаром продержался здесь более десяти лет и сейчас — лучший друг Негуса.

— И еще, Александр, хочу тебя обрадовать, — продолжил Альфред, — твои идеи с образованием получили полную поддержку у Негуса. Уже работают около сотни начальных школ светского образования, идет поиск подходящих учителей для следующих школ. В Аддис-Абебе создано что-то вроде министерства образования, которое этим и занимается.

Как мне уже объяснили до этого, начальное, среднее и высшее образование в Эфиопии уже есть и было всегда. Только оно было исключительно духовным и опиралось на монастыри. Дети обучались письму, чтению, четырем действиям арифметики (но не более, даже на продвинутых ступенях), пению и музыке (исключительно религиозного содержания). Выпускались из этих школ священники разного уровня, высшее образование было богословским и позволяло вести бесконечные диспуты религиозного характера. А общем, по характеру образования: мусульманское медресе и Славяно-Греко-Латинская Академия допетровских времен.

Почему теперь и дальше я буду говорить об Эфиопии: потому что к Абиссинии теперь полностью присоединена провинция Тигре, большая (и лучшая!) часть которой при итальянцах была Эритреей.[3]

На следующий день с утра в поле была выстроена вся армия Менелика. Я ни разу не видел восьмидесяти тысяч воинов в одном месте, зрелище внушало уважение. Справа под охраной толпились пленные итальянцы вместе с воинами туземных эритрейских батальонов — они тоже взирали на невиданное зрелище: кто с деланным безразличием (особенно, офицеры, мол, видали мы толпы дикарей), кто угрюмо, вспоминая что-то неприятное, что со страхом (это черные воины). Наша небольшая группа стояла недалеко от гвардии Негуса, разряженной «в пух и прах» — в пестрых лемптах, в перьях всех сортов от страуса до павлина, все с новенькими итальянскими многозарядками в руках. В плане вооружения от них не отставали только «драгуны» Мэконнына — тоже, все как один, с многозарядными винтовками. Букин был в свите Негуса, слышал, что он тоже теперь фитаурари. Вообще его стараниями в армии Негуса при ее экстренном сборе после самовольного драпа у Мэкеле произошли кардинальные изменения в структуре и воинских званиях.

Армия теперь делилась на корпуса, дивизии, бригады, полки, батальоны, роты, взводы, отделения. Была введена разветвленная система воинских званий: выше всех стоял дэджазмач, пока это звание носил лишь Мэконнын и оно равнялось генералу армии (полному генералу), корпусом — кеньязмач: здесь могла быть «вилка», зависящая от величины корпуса в две или три дивизии, то есть европейский аналог генерал-лейтенант или генерал-полковник, из знакомых мне им был рас Микаэл, кроме него это звание носило еще 3 или 4 военачальника, дивизией командовал фитаурари — генерал-лейтенант, их было еще больше, бригадой командовал геразмач и звание это было равно генерал-майору. Полком командовал туркбаши (полковник), батальоном — младший туркбаши (подполковник), ротой или сотней — баламбарас, полуротой или полусотней — баши (он же субалтерн-офицер в роте), взводный командир получил древнее звание «баляге» — что означало мелкий дворянин-однодворец, наделенный за службу наделом земли[4]. Унтер-офицеры, отсутствовавшие в старой армии Негуса, стали называться: яамбель-туки — фельдфебель, старшина роты; яамса-туки — старший унтер-офицер, помощник командира взвода; туки — младший унтер-офицер, командир отделения.

Рассказывая о новых званиях и реформах управления армией, Букин посетовал на проблему со знаками различия: погоны с шитьем вводить дорого, металлическую фурнитуру (те же звездочки) не достать, да и тоже дорого. Пользуясь своим «послезнанием» подсказал ввести суконные нашивки в виде геометрических знаков — ромбы для азмачей: от одного у геразмача и далее; прямоугольники — «шпалы» у полковника (две «шпалы») и подполковника (одна «шпала»); обер-офицеры носят «кубари» — от одного у баляге до трех у баламбараса; унтера — треугольники-«семечки» — все как в РККА, знаки красного цвета в пехоте, синего в кавалерии, черного — в артиллерии и технических войсках (если таковые в ближайшее время случатся). Вопрос о размещении знаков — можно на воротнике рубахи или на ее рукаве, на шаму их, вроде, пришить некуда, не на спину же… Обрадованный Букин тут же ускакал, не иначе, отправился обрадовать Негуса, что проблема знаков различия решена и решение очень дешевое — клочки ткани.

Теперь же, рассматривая войска, ни на одном воине, даже гвардейцах, никаких нашивок я пока не видел; идея должна «отлежаться», созреть и прийти гениальным озарением в голову самого Менелика, а не какого-то там Букина. Размышляя подобным образом, чуть не пропустил момента награждения. Ко мне прибежал посыльный от Менелика исказал, что Негус требует меня «пред светлые очи». Оказалось, что я произведен в чин кеньязмача и на плечи мне был нацеплен золотой воротник, чуть поменьше, чем у Мэконнына. На голову водрузили затейливый головной убор вроде «клумбы» из перьев: страусиные перья шапкой вокруг головы, а из них торчит пук павлиньих перьев. Потом мне прикрепили на одну сторону рубахи золотую восьмиконечную звезду ордена печати Соломона первой степени, через плечо одели зеленую муаровую ленту с шестиконечной звездой Давида с наложенным на нее христианским крестом [5], а на другую — орден «Звезда Эфиопии» также первой степени — с красивой филигранной многолучевой звездой и круглым военным щитом с орнаментом, таким же как и на реальном щите высших военачальников, как я понял все это — за разнообразные боевые заслуги. За пояс запихнули кривую саблю с золотой рукояткой и рубином, в золотых ножнах и в руки дали золотой круглый щит (это по воинскому званию). В таком виде меня представили Негусу, я отдал честь на европейский манер и отвесил низкий поклон. Негус вручил мне грамоты на пергаменте на все ордена и звание и владетельную грамоту на новые земли Тигре. Все грамоты были на толстом пергаменте с письменами на амхарском, выполненные чернилами разного цвета и большими висячими сургучными печатями. Рядом поставили ларец, как объяснил переводчик — там награды всем моим людям, внутри — список с переводом, так что разберусь. Потом еще вызывали военачальников: Мэконнын получил те же ордена первой степени, что и я, второй степени были удостоены расы и азмачи поменьше: из знакомых — рас Микаэл и Букин. Третьими и последующими степенями орденов награждали непосредственные начальники (вот для чего мне принесли шкатулку), еще более существенные по размерам сундуки поставили возле каждого раса. Из гражданских лиц — Альфред Ильг получил ордена первой степени и портрет Негуса, окруженный бриллиантами (дизайн скопировали с портрета Александра III, что я вручил Негусу). Спросил Ильга:

— Наверно, орденские знаки заказывали в Европе?

— Нет, Александр, это работа армянского ювелира из Аддис-Абебы.

После награждения перед Менеликом и военачальниками довольно нестройно протопали колонны войск, подымая клубы пыли, конные упряжки провезли 4 батареи маленьких орудий Гочкиса, за которыми бегом пробежали артиллеристы в красных курточках и фесках, похожие на Маленького Мука, ухитрившись при этом не потерять свои тапки. Проскакала галласская конница, потрясая пиками и мультуками, издавая разнообразные воинственные выкрики.

Я уже подумал, что это все и пора зрителям, поаплодировав, разойтись, однако я ошибался. К нескольким столбам, вкопанным у задней части площадки напротив Менелика и высокопоставленных гостей, люди в красных колпаках притащили несколько упирающихся человек, что-то кричащих Менелику. По жалобному тону я понял, что они умоляют о пощаде. Среди несчастных был рас Мэгеша, бывший сепаратист, и, как поговаривали, любовник Таиту[6], бывший дэджазмач, еще несколько членов старого Военного Совета. Их привязали к столбам, появились гвардейцы, раздался залп и люди в красных шапках отвязали трупы, привязав на их место других приговоренных к смерти, как было сказано, предателей. Еще залп и еще… Мне всегда неприятно убийство беззащитных людей, как бы оно не называлось, тем более публичное, поэтому я отвернулся в сторону, откуда доносились дикие крики. К моему ужасу, на другой край поля согнали черных стрелков туземных батальонов и теперь люди в колпаках с деловитостью мясников отсекали у каждого их них правую кисть и левую стопу. Я спросил у Альфреда, что это происходит, он ответил, что таков обычай в отношении солдат-предателей, — им отсекают конечности. Но ведь они же не виноваты, они только подчинялись приказам офицеров, а итальянцев как я понял вообще наказывать не будут, они в статусе наблюдателей действа — вот мол мы какие — бей своих, чтобы чужие боялись… Уронив щит, я кинулся на колени перед Негусом.

— Что случилось, рас Александр, первый раз вижу, чтобы ты стоял на коленях!

— Великий Негус негешти! Яви милость, не вели казнить тигринья, отсекая им руки и ноги!

— Но таков наш военный обычай. Поэтому у нас не предают!

— Они не предатели, так как подчинялись приказам итальянцев. И это кровавый обычай, у всех народов они когда-то были, но от них отказались. Пощади несчастных, мне не надо наград, только помилуй их!

— Встань, рас и мой кеньязмач, не годится тебе стоять на коленях ради каких-то тигринья. От наград Негуса не отказываются, ты награжден ими по праву. Хорошо, я милую их.

Рас махнул рукой и к месту казни помчался всадник. Видимо, Негус понял это так, что я не хочу править калеками, стариками и женщинами. И так провинция Тигре пострадала больше остальных, погибло очень много молодых мужчин, которых забрали в армию и они погибли на полях сражений, а теперь еще умрут после казни. После этой экзекуции обычно выживали трое из двадцати, остальные умирали от потери крови[7].

Когда стало возможным уехать, за мной приехали два казака забрать тяжелую шкатулку. Скинув перья, воротник и ордена, я, взяв фельдшера, поспешил к месту казни. Успели искалечить три десятка человек, один умер от шока, другим товарищи пытались остановить кровь, зажимая раны тряпками. Фельдшер наложил жгуты и посадив на мулов, повез несчастных в госпиталь Красного Креста. Меня обступили тигринья, избежавшие казни, многие встали на колени, пытались поцеловать руку. Все говорили что-то благодарственное, но я не понимал языка, пока не пришел уже довольно пожилой тигринья в ношеном мундире с унтерскими нашивками и на ломаном французском сказал, что они благодарят меня и будут молиться за мое здоровье:

— Теперь все тигринья — твои должники, рас Александр. Многие видели как ты стоял на коленях перед Менеликом, умоляя пощадить нас.

Пользуясь случаем, решил прояснить их дальнейшую судьбу. Сказал, что они будут искупать свою вину трудом, а потом вернутся домой. Работа будет заключаться в постройке дороге и уборке трупов и мусора после войны. Все они будут разбиты на сотни и каждая сотня будет выполнять свою работу. Те кто хорошо работает, будут лучше питаться и быстрее попадут домой. Лодыри и лентяи мне не нужны, я их лучше в Судан продам, в рабство — пусть там на рудниках работают под плетьми суданцев. А хорошие работники мне самому нужны и они вместе со своими семьями будут хорошо жить в новой Тигре, где их никто зря не обидит.

Закончив свою речь, поехал к итальянцам. Там также рассказал про фронт работ и перспективы возвращения домой. Сказал, что лучше будут жить специалисты, особенно инженеры и техники, я им еще и платить буду. Из военных специалистов — артиллеристы, готовые служить лично у меня, в итальянцев они стрелять не будут. Приоритет будет отдан лицам, знающим тигринья, французский или немецкий язык. Это относится и к офицерам, служившим в туземных батальонах. Набралось довольно много желающих и я попросил старших по званию в каждой группе подготовить списки, желающих служить. Уже собрался уезжать, когда ко мне подошел майор Роса, один из трех старших офицеров бывших парламентерами при обсуждении условий сдачи в плен. У майора все еще была перевязана рука, но, на этот раз она была аккуратно перевязана, видимо, в госпитале.

— Хочу вас поблагодарить, ваше превосходительство, за препарат в виде белого порошка, в госпитале мне сказали, что это ваше изобретение и оно прошло клиническую апробацию и рекомендовано для лечения ран. Я уже думал, что потеряю руку и психологически подготавливал себя к ампутации, но ваш порошок сотворил чудо, рана очистилась от гноя и идет быстрое заживление. Поэтому я хочу помочь вам своими знаниями, я артиллерист и неплохой военный инженер.

— Синьор Роса, а знакомы ли вы с морскими орудиями крупного калибра, видимо, не очень современными?

— Ваше превосходительство, если не очень современными, то разберусь.

— Тогда я вас приглашаю послзавтра в поездку к морю, мне будет интересно услышать ваше мнение как специалиста.

Вечером в лагере был пир по случаю награждений. Во-первых, все были награждены серебряной медалью за битву при Адуа с изображением льва и датой 1892 г. (солдаты негуса получали бронзовый вариант, офицеры-серебряный, генералы — золотые медали). У нас золотые медали получили я, Букин, Нечипоренко, Стрельцов и Бяков. Трое казачьих офицеров были награждены еще и рыцарской степенью ордена печати Соломона в виде нагрудного знака с тем же дизайном — то есть шестиконечная звезда с наложенным христианским и под короной на колодке из зеленой муаровой ленты. А Нечипоренко к тому же стал офицером рыцарей звезды Эфиопии (4 степень ордена) — тоже нагрудный знак в виде пятиконечной звезды под короной на колодочке с лентой цветов государственного флага. Он же получил золотое шитье геразмача на воротник, став «эфиопским превосходительством», Стрельцов стал туркбаши, а Бяков — младшим туркбаши. Всем произведенным в очередное звание за заслуги и награжденных орденами вручил соответствующие грамоты Негуса.

После этого казаки вытащили здоровенный казан с пловом и гомбу с тэчем — обмывать награды. Я отдал Нечипоренко мешочек с золотом и перстнем, полученным от раса Микаэля за зарубленного галласами казака для передачи его семье. Аристарх Георгиевич сказал, что за трофеи в Асмэре они деньги получили, но казначей Ильга сам захотел посмотреть, что за корабли захвачены и какие там пушки, кроме того, оценить на складах военное имущество — пять тысяч винтовок привезли с поездом, но десять еще осталось и кое-какие боеприпасы. Вообще-то на складах было двадцать тысяч винтовок Манлихера— Каркано, но я приказал Новикову спрятать на складе с продовольствием пять тысяч винтовок с боеприпасами для меня и Мэконнына, иначе все уйдет гвардейцам в Аддис-Абебу — так оно и случилось, на смотре вся гвардия была с новенькими Манлихер-Каркано, а остальным ничего не обломилось. Кроме того, на складе была батарея новеньких горных орудий, которую я тоже отдавать не захотел — а чем я десант буду отбивать, коль таковой случится, из рогаток или местными дротиками? Вот боеприпасами поделюсь, там их чертова туча для 37 мм пушек Гочкиса, пусть на трофеи две трети забирают. Еще на складе был целый паровоз в полуразобранном виде, причем, размерами побольше тех игрушечных, что бегали до Асмэры и обратно. Характерно, что он был тяни-толкаем, то есть будка машиниста в середине, а справа и слева — котлы и две трубы по краям. Я не специалист в древних паровозах, и, когда машинист того «паровозика из Ромашкова» на котором мы поедем, с гордостью сказал, что его машина называется танк-локомотив, невольно посмотрел толщину металла кабины. Вместо броневых плит кабина была деревянной, обшитой жестью. Оказывается танк — это от носилось к тому, что паровоз сам везет дополнительный резервуар с водой-танк (сразу вспомнил почему первые боевые машины стали называть танками — когда англичане клепали здоровенные ромбовидные корпуса первых танков «Марк-1», был пушен слух, что это — резервуары для бензина — «танки»). Больше военных грузов ни на пароходе, ни на складах не было, остальное было продовольствием.

Я похвалил плов, а казаки сказали, что это Павлова благодарить надо — он прислал два мешка морковки и мешок капусты нового урожая (первого русского урожая в Эфиопии!). Казаки и так морковкой похрустели, соскучились по родному овощу после сладких фиников с апельсинами. Морковь привез караванщик из Харара, он завтра назад пойдет с частью имущества раса, так как войска Негуса возвращаются по своим квартирам. Если что отправить — он завтра с утра придет и они мне передали два письма от Маши и письмо от Павлова. К Машиному письму прилагался увесистый пакет — целая посылка. Послание от Маши я в спокойной обстановке почитаю, без лишних глаз. Вскрыл пакет от старосты Иван-ага, может, они там голодают или напали на них? Нет, все нормально, сняли первый урожай, «морква» уродилось хорошая и много, а вот капуста — мелковата, ей воды больше надо, лук и чеснок сеяли семенами, поэтому в следующий урожай снимать будут, а так растут хорошо. Так что зимовать будем с луком-чесноком и квашеной капустой (неужели они думают, что здесь снег выпадет, и не надейтесь на печи полежать, не выйдет). Дальше шло про цены на скот, что он тут дешев, но молочных коровок нет, и так далее… Написал, что рудознатцы привлекли к работам две сотни черных рабов и теперь у них золото потоком идет, уже пытались его отнять, но они отбили грабителей, перебив всю банду и теперь их больше не трогают. Кроме моих приисков, они занялись приисками раса Мэконнына, как я и просил, там тоже все переделали и они стали давать выход золота вчетверо против прежнего. Двое женились на абиссинках, решив здесь остаться навсегда, одна из жен уже непраздна. (Вот, скоро русско-абиссинские ребятишки пойдут!). Рассказал казакам новости хозяйственного Павлова, про золото не упоминал. Спросил, не надумал ли кто остаться здесь, война, вроде закончилась (в моем времени это так и было, но здесь может по-всякому пойти). Казаки засмеялись, сказали, что девок, пока шла война, не смотрели, а теперь, кто холостой, может и женится и стали подначивать холостяков и вдовых. Объяснил, что это земля теперь моя от Мэкеле до самого синего моря и если кто захочет — лучший кусок земли под станицу отрежу. Говорят, на севере здесь апельсиновые рощи, пахнет — как в райском саду. Если есть желающие, могу отправить отделение посмотреть место. Попросил пару казаков сопроводить меня до телеграфа. Телеграф, естественно, закрыт, стал стучать в двери дома мэра. Открыла испуганная служанка. Сказал, что пришел владетельный князь провинции Тигре, рас Александр.

— Ах, ваша светлость, — засуетился показавшийся из спальни в домашнем халате мэр, — прошу меня простить, одну минуту, выпейте пока кофе, пожалуйста, сделайте одолжение.

Служанка принесла кофе, появился мэр в мундире, с припудренным цветущим синяком под глазом.

Спросил, откуда синяк. Оказывается ашкеры, захотев отведать фиников, не долго думая, срубили пальму и уже принялись за вторую, как им помешал мэр.

— А ведь пальма, она десять лет растет[8], прежде чем начнет плодоносить, но солдатам это все равно… Побыстрее бы они уходили отсюда, загрязнили весь город, сломали все, что только можно сломать. А ведь какой город был, вы же помните? Вот ваши солдаты вели себя прилично, никого не трогали и за все платили деньги, жители нарадоваться не могли, а потом вы уехали в Массауа и пришли эти дикари.

Ой, простите, вы же тоже служите генералом у Менелика, — спохватился мэр.

— Ничего, господин мэр, солдаты уйдут в течение двух дней, а я останусь, я теперь владею этой провинцией и обязан о ней заботится и защищать ее.

— Да, ваша светлость, мне уже сказали, как вы уговорили Менелика не казнить несчастных тигринья, они вам так обязаны, и считают святым.

Вот только святым мне пока не доводилось быть, что же когда-то надо начинать… Спросил мэра, останется ли он в Асмэре или хочет уехать?

— Что вы, ваша светлость, куда мне уезжать, меня никто нигде больше не ждет.

— Тогда поступайте ко мне на службу, господин мэр, мне нужен хороший хозяин в городе. Завтра я вам дам сотню тигринья, чтобы наводили порядок, или лучше две?

— А можно три, ваше сиятельство, надо ведь и починить многое…

— Хорошо, берите четыре сотни, только заботьтесь о них и кормите, вернусь через пару дней, проверю. Будьте завтра в моем лагере к девяти утра, а еще лучше — предварительно отберите две сотни тех, кто у вас был в местной милиции и добавим еще две сотни.

На телеграфе меня уже ждал телеграфист, протягивая две пришедших мне телеграммы. Первая — от Обручева, ее надо расшифровывать, заберу с собой. Главное, что шифровки проходят, а что бы им не проходить — линия в бывшей Эритрее контролируется мной на всем протяжении, за саботаж я буду вешать на пальмах, раз они растут аж десять лет. Вторая открытым текстом от редактора «Недели» Гайдебурова: «Кто вы такой? Редакция не посылала корреспондента в Эфиопию». Велел передать на тот же адрес за счет получателя: «Посмотрите внимательно на фамилию, имя и отчество. Мы встречались а аптеке Генриха и ресторане Донон. Информация проверенная, вы ее увидите в иностранных газетах».


[1] Армейская присказка

[2] Фраза из «Золотого теленка» И.Ильфа и Е.Петрова 1931 г.

[3] Так и осталось сейчас, несмотря на то, что есть Эфиопия, осталась и Эритрея, которые воевали друг с другом, истощив экономику обеих стран до предела и теперь отношения между ними, мягко говоря, натянутые.

[4] Сейчас «баляге» стало носить уничижительный смысл — «деревенщина».

[5] Первый орден учрежденный императором Йоханнысом IV

[6] Кто его знает, я как говорится, свечку не держал, люди всегда склонны наговаривать лишнее, но когда Негус в 1902 г заболел и, практически, отошел от дел, Таиту за ним нежно ухаживала еще десять лет, до самой смерти Менелика, и они производили впечатление любящей пары, что, скорее всего, и было на самом деле.

[7] Один из путешественников, бывших на месте битвы при Адуа через год, видел горы гниющих отсеченных конечностей, а у русла пересохшей речки лежал вал из останков тех, кто добрался полком до реки, пытаясь утолить жажду, да так и умер там.

[8] Да, 10–12 лет растет, но потом плодоносит 200 лет, давая с дерева четверть тонны фиников в год.

Глава 9. Побег и дипломатический скандал

Утром мы забрали четыре сотни тигринья из которых полсотни оставили в качестве полицейских, вооружив палками, остальные пошли наводить порядок в городе и окрестностях. Три тысячи черных пленных под командой своих унтеров и офицеров и под присмотром взвода «драгун» отправились выравнивать и подсыпать полотно будущей узкоколейной железной дороги, которая пройдет вдоль уже накатанного тракта, утрамбованного за столетия сотнями тысяч ног и копыт. Телеграфные столбы пока решили заготовить, но не ставить, поскольку на земле удобнее прикручивать изоляторы.

С итальянцами было не так просто: офицеры и многие унтер-офицеры вообще отказывались работать. Пришлось объяснить, что паек в таком случае будет выделяться скудный: каша, лепешка-инджира и вода, никакого мяса, овощей и фруктов. Если господа офицеры будут получать денежные переводы, то на них можно будет закупать дополнительное продовольствие, но следует учесть, что почтово-телеграфных контора в Асмэре есть, а вот банк закрылся и местонахождение кассира с деньгами неизвестно, так что порядок получения переводов пока не ясен… Лагерь для тех, кто работать не хочет, будет в Асмэре, для работающих он пойдет вслед за дорогой, чтобы они не тратили много времени на путь туда и обратно, воду и продукты им будут подвозить по им же уложенным рельсам. Тем, кто будет работать и выполнять норму, паек будет значительно увеличен, туда будут включены мясо, фрукты и овощи.

Работать пленные будут по десяткам, десятки объединены в сотни, сотник физически не работает, сотни объединены в тысячи с тысяцким во главе. Норма работ выдается на сотню и сотник следит за тем как норма выполнена, тем кто перевыполняет норму, паек увеличивается и наоборот, уменьшается тем, кто норму не выполняет. Готовить еду каждая сотня будет для себя, для чего выделяет каждый день наряд дежурных. Объяснил, что охранять их практически не будут, а если и будут, то, чтобы защитить от банд работорговцев. Бежать смысла нет — европейцы здесь могут только пропасть: либо заблудятся и умрут от жажды, либо их поймают и продадут в рабство без всяких надежд вернуться домой. По поводу перспектив объяснил, что даже если мир будет подписан в ближайшее время (а ближайшее — это три — четыре месяца), то минимальное количество работ им придется отработать. Кроме уборки полей сражений и захоронения трупов, это — строительство железной дороги от Асмэры до Аддис-Абебы.

— Вашему отряду еще повезло! Захоронение павших при Адуа выполняется силами тех, кого взяли там в плен — это еще порядка пяти тысяч пленных. На вашем пути будет только два-три места локальных боев и боя при Мэкеле, но там, скорее всего, уже все убрали. Так что вам досталась чистая железнодорожная работа. Ваш отряд должен проложить пятьсот километров рельсов узкоколейной дороги до Харара, затем сто километров по провинции Аруси и до поворота дороги на Аддис-Абебу и врыть вдоль нее столбы телеграфа. Сначала начинаете все вместе, потом отряд разделиться пополам для увеличения скорости прокладки путей.

Посмотрел на лица, вроде внимают, объяснил, что специалистам: инженерам, техникам, артиллеристам будет устанавливаться паек в зависимости от результатов их работ, кроме того, выплачиваться деньги. Изъявили готовность работать пятнадцать саперов, тринадцать артиллеристов от капрала и выше, Около десятка офицеров заявили о гражданском техническом образовании, трое унтеров работали раньше на железной дороге, было два мастера-оружейника, работавших в полковых мастерских.

Всех специалистов, кроме саперов, которые будут смотреть за качеством работ по устройству железнодорожной насыпи, пока оставили в лагере. Остальным военнопленным выдали шанцевый инструмент, в большом количестве хранившийся на складах, так что, лопат, киркомотыг, ломов, тачек, носилок и прочего строительного инструмента хватило на всех и еще столько же осталось. Потом тысяцкие построили свои колонны и «трудовая армия» пошла на работу. Начали прямо от последнего звена рельсов в Асмэре и дальше по направлению дороги. Саперы с помощью простейшего инструмента: фанерки на треноге с вбитыми четырьмя гвоздиками определили прямую линию и вбили колышки через каждые пятьдесят метров. На первый день норма была установлена в пять километров.

Справятся, это же не Россия, где на дороге из Петербурга в Москву, чтобы как-то выровнять путь, пришлось делать то насыпи, то выемки грунта по 15 метров глубиной — здесь практически ровная степная дорога из смеси песка со щебнем. Нужно только убрать на обочину крупные камни, выровнять и утрамбовать грунт, подсыпав в ямы песка со щебнем. Трамбовки, конечно, ручные, но надо поговорить насчет быков, чтобы волокли каток, уплотняющий грунт, а каток сделать из большой бочки на тонну воды — такие в порту есть, а как закрепить на раме для упряжки, это не проблема; в прошлой жизни видел, как рабочие двухсотлитровой бочкой с водой уплотняли почву под газон. Жалко воду — можно песок насыпать, особенно если в бочке мелкая дырка, песок уплотнится и забьет отверстие, а вода — она дырочку найдет, да и жалко воду в пустыне попусту изводить.

Пока занимался разводом на работы (а дальше это будет делать пожилой полковник, которого я назначил начальником эфиопского ГУЛАГа), прискакал посыльный от Негуса с приказом прибыть в штаб. В штабе были Негус, Ильг и Мэконнен.

Сказал, что пленные начали делать железную дорогу и наводить порядок в городе. Завтра я вместе с расом Мэконныном еду в порт, где занимаюсь вопросами его обороны от возможной высадки десанта.

— Рас Александр, как ты собираешься обороняться, если придет еще одна эскадра? — задал вопрос Негус. Господин Ильг послал в Рим телеграмму с предложением мирных переговоров и установления перемирия, но пока ответа нет.

— Ваше величество, предлагаю вывести все имущество со складов в Асмэру, так как если придет эскадра, не исключена бомбардировка с моря снарядами тяжелых орудий — они сметут весь порт и мы ничем не можем помешать.

— Но у нас же есть захваченные корабли с пушками?

— На корабли нужны экипажи и артиллеристы, которые могут обращаться с корабельными орудиями крупных калибров. Я здесь отобрал полтора десятка артиллеристов, но они вряд ли помогут нам с этими орудиями, также как и мои. Взрывчатки для мин у меня больше нет — она пошла на то, чтобы утопить большой крейсер. На кораблях есть торпедные аппараты, но с ними опять-таки надо уметь управляться. Здесь все зависит от того, будут ли моряки, готовые к сотрудничеству, но вряд ли они будут стрелять по своим.

— Господин Ильг объяснил мне, что ты предлагаешь сдать свою землю в аренду под строительство русской морской базы. Для чего она нам? Можем ли мы построить свою? И какая разница, что за иностранцы будут на нашей земле: русские или итальянцы? Мне ведь придется объяснять это другим расам и это будет первый вопрос, который они зададут мне.

Я повторил все то, что объяснял Ильгу: что свой флот и своя база — это очень дорого. Основная разница между русскими и итальянцами в Эфиопии в том, что итальянцам не нужна была самостоятельная Эфиопия, а Россия за то, чтобы Эфиопия была независимой страной и наш император установил для этого дипломатические отношения, которые и сейчас действуют, другое дело, что я в отставке, но царь может прислать Полномочного Посла в любое время. Кроме того, строительство базы потребует времени, но можно попросить Петербург прислать в качестве стационера[1] броненосец или броненосный крейсер, тогда еще итальянцы сто раз подумают, высаживать ли десант.

Пока Эфиопия не может защитить себя с моря и построить промышленность без иностранной помощи, не лучше ли обратиться к тем, кто подал руку этой помощи в тяжелый час — то есть к России, а не к любой другой державе, которая захочет поработить Эфиопию. Более того, я хочу поселить на своих землях русских, прежде всего казаков, которые будут сами себя обеспечивать продуктами и защищать эту землю, если им будут платить жалованье во время военной службы.

— Это все понятно, и на свих землях ты можешь селить кого угодно, тем более, что Тигре наиболее пострадала во время войны и там осталась только половина молодых мужчин из того количества, что было до войны (и тех ты хотел сделать калеками, подумал я). И пользу отрусских в Эфиопии я тоже вижу. Но не получится ли так, как ты мне говорил про колонизацию Африки, что африканцы будут работать, а белые люди будут сидеть в хороших домах и пить кофе?

— Великий царь царей, если ты думаешь, что русские так поступают — поезжай в провинцию Аруси на мои земли вдоль реки Аваш и посмотри на русскую деревню: много ли ты там найдешь колонизаторов, пьющих кофе, в то время как на их полях гнут спину черные рабы? Русские поселенцы там уже собрали первый урожай и теперь выращивают второй, поставили добротные деревянные дома и церковь и все это за пять месяцев! И они не хотят уезжать, двое женились на абиссинках, остальные собираются привезти семьи из России, когда пойдут пароходы.

Негус сказал, что обязательно посмотрит русскую деревню по дороге в Аддис-Абебу, когда будет подписан мир. Войска собираются у Мэкеле, вдруг французы пропустят итальянцев через Джибути и если войска Негуса останутся в Асмэре, то не успеют их перехватить. Но гвардия, сам Менелик и Ильг останутся здесь, у телеграфа, чтобы дождаться ответа итальянцев.

Не успели мы завершить Совет, как с телеграфа привезли телеграмму из Массауа. Неужели десант?

Нет, всего лишь весть о том, что пришла французская канонерка из Джибути. Хотели высадиться, но урядник не дал: «Вот будут господа офицеры к вечеру, тогда и пожалуйте, а сами мы по-французски не понимаем». Дал команду отбить сообщение в порт, что через час выезжаем. Погрузились в поезд — теперь база отряда будет в Массауа, забрали специалистов-инженеров и артиллеристов, к нам присоединились чиновник-интендант для оценки оплаты за трофеи и рас Мэконнын.

По поводу оплаты за корабли условились, что за посудину будет заплачено как за крепость — тысяча золотых и отдельно за вооружение, все по отдельности. Ильг сказал, что он узнал из газет, сколько стоил итальянцам утопленный нами крейсер «Догали», — четыре миллиона лир, из них половина — стоимость вооружения. Он просил понять, что Эфиопия не в силах заплатить реальную стоимость кораблей, поэтому просит понять, что призовые деньги это не отражают, а являются лишь наградой[2]. Конечно, чтобы как-то вознаградить за такой подвиг, Негус пожалует всех участников операции, даже простых ашкеров, орденами и дворянским званием баляге, как минимум, дающим право на землю. Я поблагодарил и попросил десяток флагов Эфиопии — поднять на кораблях и на здании порта.

Поезд под горку бежал быстренько, по дороге было приключение — не приключение, но непредвиденная остановка. Из зарослей кустов к железнодорожному полотну вышел оборванный истощенный человек в гражданском костюме, с чемоданом в руках и стал махать руками, чтобы мы остановились. Поезд остановился, человек подошел и сначала на итальянском, затем на тигринья, а потом, поняв, что его не понимают, на ломаном французском объяснил, что он кассир отделения итальянского банка в Асмэре. Ему дали напиться и попросили открыть чемодан. В чемодане оказались пачки итальянских и французских банкнот. Я обратил внимание, что в чемодане довольно много пустого места и спросил, все ли деньги он сдает.

— Да, эччеленца, все! Деньги предназначались на выплату жалованья экспедиционному корпусу.

— Хорошо, я вам поверю, но если это не так, вы будете повешены.

После этого нашлись еще британские фунты и мешочек с золотом, прикопанные неподалеку. Как уверял кассир, это — частные вклады, которые не подлежат конфискации как военный трофей, поэтому он их и спрятал, намереваясь потом вернуться и раздать частным вкладчикам банка. Как он рассказал, в бега он пустился, как только ему сказали, что вооруженный отряд занимает Асмэру, а туземная рота разбежалась. Он намеревался отсидеться в лесу и дождаться, пока итальянцы не отвоюют город, но вода и припасы кончились, а итальянские войска не появлялись. Изорвав одежду о колючие кусты, страдая от голода и жажды, он вышел к дороге и решил сдаться.

Дальше все было без приключений и остановок, не успели соскучится — вот и море вдали блеснуло — порт Массауа. База и склад имущества у нас в форте — остановились ворот и начали выгружать ящики с имуществом отряда, я же с Мэконныном на лошадках, что были здесь раньше, поехали на берег. Основной наш табун в вагоны не поместился, десяток казаков погнал лошадей и мулов без груза, взяв только бурдюки с водой, вдоль дороги, завтра они прибудут. После выгрузки поехали в порт. Дежурный младший урядник отрапортовал, что утром пришла французская канонерка, но а порт не входила, а встала далеко, на внешнем рейде. С канонерки спустили баркас с офицером, который, прошел к молу и был встречен вооруженными казаками, да еще и пулемет выкатили. Дежурный по порту по-французски не понимал, и разрешения никаких не давал, переговоров не вел, понял только что они из Джибути и французский офицер жестами показал, что они хотят высадиться на берег. Казак также жестами дал понять, что высаживаться нельзя. Неизвестно, что понял француз, но они развернулись и пошли обратно, к канонерке. На борту баркаса был фотограф, который сделал несколько снимков кораблей и порта. Кроме того, фейерверкер Новиков и два артиллериста навели на канонерку пушку на оставшемся на плаву крейсере. По мнению казака, французы именно этого и испугались и скоро, приняв баркас, канонерка ушла в море.

Потом я и Мэконнын на портовом баркасе с восемью гребцами объехали корабли и поднялись на крейсер. Артиллерист Новиков доложил, что с орудиями они разобрались, но на канонерках испорчена часть механизмов (где побита осколками, а где — специально сломана перед сдачей в плен), на одной канонерке повреждения больше, на другой — меньше, но, по его мнению, самостоятельного хода они дать не могут. Орудия повреждены меньше, практически все из них могут стрелять, оно и понятно; на палубе испортить что-то было сложно, а в трюме били стекла манометров, крушили вентили, в общем пока время немного было (дальше из-за дыма просто стало нечем дышать), кто-то их механиков порезвился. На крейсере механизмы не ломали, правда, попытались взорвать корабль, но попытка была пресечена. Новиков сказал, что орудие заряжено и он может показать, как оно стреляет. Попросил, чтобы мы отошли подальше и орудие наведено приблизительно туда, где была канонерка. Артиллерист дернул за шнур, раздался оглушительный выстрел и в море в восьми кабельтовых встал столб воды и донного песка. Мы с Мэконныном стояли в 20 метрах за рубкой с наветренной стороны, поэтому хорошо видели взрыв.

— Александр, я не ожидал, что это такая чудовищная пушка, но я вижу, что стреляет она не очень далеко, — непривычно громко сказал рас.

— Отец, извини, что я забыл тебе сказать, что при выстрелах таких пушек надо открывать рот, у тебя явно заложило уши, но это скоро пройдет. А что касается дальности выстрела, я думаю, километров на десять, то есть в пять-шесть раз дальше, чем мы видели, она может швырнуть снаряд со взрывчаткой, но это, конечно, не будет прицельной стрельбой.

— Да, если бы там, куда сейчас попал снаряд, был корабль, он был бы утоплен.

— При удачном попадании — да, но броня броненосца или броненосного крейсера могла бы выдержать. Канонерку или такой крейсер, где мы сейчас находимся, такое попадание пустило бы на дно.

Попросил пересчитать все орудия и торпедные аппараты на всех кораблях и отдал эфиопские флаги, велев поднять их на носовом флагштоке, как гюйс… А потом мы обошли на баркасе все трофейные корабли: нам достались крейсер «Giovanni Bausan»[3], канонерские лодки Curtation и Governolo[4], транспорт Genova, а таже маленький номерной миноносец. Взрывом мины был утоплен крейсер «Dogali»[5], но лежал он неглубоко, на борту, пробоиной вниз и из воды торчали жерла шестидюймовых бортовых орудий.

После этого я поговорил с пленными, но служить Негусу не захотел никто из моряков. Тогда я сказал, что они все (кроме экипажа транспорта) отправляются на строительство железной дороги. Кто-то крикнул, что офицеры не обязаны работать.

— Можете не работать, но тогда не обессудьте — кормить так, как здесь, там не будут, хорошо кормят только тех, кто работает, — я повторил то, что ранее говорил пленным в Асмэре. — Есть желающие специалисты для работы на кораблях?

На этот раз вышли восемь человек, но опять-таки, ни одного офицера среди них не было.

Пообедав приготовленными казаками щами с молодой капустой и пловом с бараниной, Мэконнын засобирался в Асмэру. Плов расу понравился, я сказал что морковь и капуста выросли из семян привезенных русскими и поселившимися на Аваше рядом с его землями, там где леса переходят в поля. Там русским понравилось и я туда планирую переселять желающих остаться в моей провинции Аруси и заниматься сельским хозяйством. Сказал, что это — типичный русский летний суп из свежей капусты, моркови и лука — «щи», правда, картофеля в нем нет, не взяли с собой, а зимой готовят щи из кислой квашеной капусты, мои люди ее тоже попробуют сделать. Плов — блюдо родных мест казаков, правда не русское, а жителей тамошних завоеванных земель, присоединенных к Российской Империи. Щи Мэконнын попробовал, но есть не стал, а вот плов ему понравился, и ему дали добавки, положив кусочки баранины получше.

Отправил раса обратно в Аруси отдельным поездом, дав ему эскорт казаков с подъесаулом Стрельцовым во главе. В оставшиеся вагоны загрузили остаток винтовок, хранившихся в пакгаузах. За день до прибытия от Иьга его интенданта по трофеям, в крепость уже перевезли пять тысяч новеньких винтовок и все патроны, надо же мне будет вооружать чем-то свою армию, хотя Мэконнын сказал, что те три тысячи «драгун», что были в моем распоряжении, так со мной и останутся до подписания мира, а то что, мне с горсткой русских все побережье удерживать? Вновь прибывшие устроились в бывшей кордегардии, артиллеристы — в порту на транспорте, поставив на его палубе пушки Барановского и пулемет: так они могли простреливать акваторию порта. На всех кораблях уже были подняты эфиопские флаги, такой же флаг теперь реял над кордегардией.

Ночью проснулся от стрельбы, причем били сразу два пулемета. Оказывается, военнопленные решили совершить побег, пытаясь захватить плавсредства и добраться до Джибути или просто дрейфовать к Баб-эль-Мандебскому проливу в надежде, что подберет какой-нибудь пароход. Заколов самодельными «заточками» трех «драгун»— часовых и завладев их оружием, они попытались скрытно захватить баркас и напасть на рыбацкую деревню, с целью захвата рыбачьих лодок, но выдали себя шумом.

По тревоге выскочили казаки и открыли огонь по толпе, бежавшей вдоль берега. Причем сначала дали из пулемета очередь поверх голов, а потом уже — по беглым. На пароходе ночью держали под малым паром один из котлов, чтобы действовала корабельная динамо-машина, вырабатывая ток для освещения, в том числе для прожекторов. Когда беглых осветили (и ослепили) лучом прожектора, они подняли руки. Тем не менее, часть беглых достигла рыбацкой деревни и итальянцы, убив двух пытавшихся оказать сопротивление рыбаков, захватили рыбацкую лодку и, пользуясь ночным бризом вышли на ней в море.

Часть убежала в сторону Джибути вдоль побережья, но на верную смерь — там пустыня. Загнали уцелевших в пакгаузы и выставили усиленную охрану. Кстати, около двухсот человек и не пытались бежать — экипаж транспорта и почти все черные «милиционеры». Утром провели перекличку — погибла и сбежала половина людей из экипажей военных кораблей. Заставили их рыть могилы дальше от порта и таскать туда трупы товарищей. Когда в обед пришел поезд из Асмэры, погрузили всех пленных, даже не участвовавших в побеге и отправили в Асмэру, сказав им напоследок, что в дороге их и охранять-то не будут — даже показал рукой, где находятся Судан и где сомалийские племена — и те, и другие будут рады пришедшим к ним рабам.

10 апреля 1892 г. Санкт-Петербург, Зимний дворец, кабинет императора Александра III

В кабинете двое: император и министр иностранных дел Гирс Николай Карлович.

— Николай Карлович, почему я не имею от вас точной информации об итало-абиссинском конфликте? В Италии скандал, левые требуют отставки правительства Криспи. Газеты публикуют информацию о зверствах итальянцев — вот, поглядите! Царь кивнул на газеты, разбросанные на столе, видно, кому-то уже показывал. Сверху лежал свежий выпуск «Пти журналь» — газеты, размещавшей на первом и последнем листе цветные иллюстрации на злободневные темы, чаще, — касающиеся мировой политики. Рисунки делались хорошими художниками, обычно по мотивам фотографий, сопровождающих помещаемые в газете статьи. Газета выпускалась большим тиражом и люди, чаще небогатые, вырезали эти цветные иллюстрации и вешали в рамках на стену. То же практиковалось владельцами кафе и прочих питейных заведений, где посетители обсуждали вопросы политики.

Так вот, на передней странице номера «Пти журналь», вышедшего несколько дней назад и поездом через Берлин и Варшаву, доставленным в русскую столицу, был изображен итальянский кавалерист с искаженным злобой лицом, замахивающийся саблей на врача, священника, поднявшего крест, и сестру милосердия, закрывающую своим телом чернокожего раненого в бинтах. На заднем фоне итальянская кавалерия громила палатки с нанесенным на них Красным крестом. Такой же флаг с Красным крестом был и на флагштоке полевого госпиталя.

В статье были приведены три фотографии, которые были как бы продолжением сцены, изображенной на обложке: на первой были зарубленные начальник госпиталя в мундире с повязкой красного креста (это хорошо было видно на снимке) и православный священник с зажатым в руке большим металлическим крестом; на второй фотографии были видны трупы врачей и медицинских сестер, тоже со знаками красного креста и третья фотография показывала ряд убитых, выложенных для погребения у свежей могилы — ближе лежал медицинский персонал, дальше — раненые в бинтах, вдали были видны покосившиеся или поваленные палатки с большими красными крестами (естественно, фотографии черно-белые, но хорошего качества). Подписи под фотографиями гласили, что они были сделаны под Адуа русским корреспондентом Павловым и переданы в Европу с оказией. Статья была написана в резко отрицательном ключе по отношению к бесчеловечным и попирающим нормы общечеловеческой морали действиям итальянских войск в Эфиопии и призывала французское правительство потребовать объяснений этому вопиющему случаю у итальянского короля Умберто.

Царь дождался, когда Гирс прочитает статью и сказал:

— Господин Министр, возможно, ваши чиновники не читают иностранную прессу, но, надеюсь, в русских газетах они знакомятся не только с результатами скачек и объявлениями о продаже? Вот вчерашняя петербургская «Неделя» с заметкой этого самого корреспондента Павлова, переданная по телеграфу еще неделю назад. Просто в редакции не поверили, что такое возможно и попросили подтверждения у Павлова, так как никакого нештатного корреспондента в Эфиопии у них нет. Заметка короткая, поскольку передана телеграфом, главный редактор сказал в полиции, что у них нет сомнений, что ее написал знакомый ему лично человек, так как во второй телеграмме были ответы на два вопроса, которые редактор Гайдебуров и человек, взявший псевдоним «Павлов», могли знать только лично.

— Ваше величество, позвольте поинтересоваться, кто же эта таинственная личность? Уж не тот ли человек, который был отправлен посланником к Негусу Менелику Второму?

— Именно так, Николай Карлович! Это бывший посланник в Эфиопии Александр Павлович Степанов, который ушел со службы после известных вам событий и поступил на военную службу к Негусу вместе с офицерами и нижними чинами, написавшими рапорта об отставке. Теперь, согласно доклада генерала Обручева, бывшего у меня до вас, он командует самой боеспособной частью эфиопской армии, а в сражении под Адуа он, взяв крепость Мэкеле и, командуя правым флангом войска Менелика, удерживал атаки многократно превосходящих его по силе итальянских войск левого фланга. Генерал Обручев доложил, что, согласно телеграмме Степанова, Негус высоко оценил подвиг русских, произведя Степанова во второе по старшинству эфиопское воинское звание, аналогичное нашему генерал-лейтенанту и наградив всех русских эфиопскими орденами и медалями.

Далее царь приказал главе МИДа немедленно организовать поездку ближайшего военного агента и консула к Менелику, чтобы на месте убедиться в развитии событий, тем более, что в последней телеграмме Степанова, посланной им из бывшего итальянского порта Массауа он сообщает, что взял порт и силами пехоты посаженной на лодки ночью захватил крейсер, две канонерские лодки и миноносец, а также военный транспорт, утопив при этом второй итальянский крейсер.

Обручев сообщил царю, что, по данным русского военного агента[6] в Риме, в Генуе стоят несколько транспортов, готовые к погрузке десанта итальянских войск силой не менее дивизии, а то и двух. С этой целью с австрийской границы была снята дивизия альпийских стрелков и заменена резервистами. В Геную уже прибыла артиллерийская бригада 80 мм полевых орудий на конной тяге и сейчас орудия и боеприпасы уже грузят на транспорты. Это известие пришло вчера, поэтому в течение недели транспорты под эскортом двух броненосцев и нескольких крейсеров могут выйти в море и еще через неделю эскадра достигнет Эфиопии.

— В связи с этим, я приказываю вам, Николай Карлович, сделать все, чтобы не допустить посылки этой экспедиции. Срочно пошлите ноту итальянскому правительству и вызовите посла Италии по факту разгрома русского госпиталя и жертв среди русского медицинского персонала. В Париже уже забросали тухлыми яйцами итальянского посла, и раздаются призывы идти громить итальянское посольство, а у нас неизвестные ночью вылили ассенизационную бочку прямо перед входом в итальянское посольство и скрылись. Вы что-то об этом знаете в своем «Министерстве Иностранных дел в Российской Империи»[7]?

— Ваше величество…

— Так вот, я не хочу погрома посольства и выходок толпы в отношении посла, как это происходит в «демократической» Франции, у нас, слава Богу, не демократия, но посылку эскадры я допустить не могу, так и знайте!


[1] Стационер — иностранный военный корабль в порту другой державы. Гарантирует деятельность миссии и демонстрирует флаг страны — то есть выполняет дипломатические функции. В XIX веке — как правило, корабль ведущей державы в порту зависимой и второстепенной.

[2] Конечно, стоимость призового судна и его груза в военное время определяет призовой суд. Так стоимость бронепалубного крейсера составила бы не менее двухсот тысяч золотых.

[3] Бронепалубный крейсер «Джованни Бозан» 2 десятидюймовых орудия с длиной ствола в 10 калибров, 6 шестидюймовых орудий, 4 пушки 57 мм и 9 — 37 мм, 2 торпедных аппарата калибра 355 мм, длина 89 м, экипаж около трехсот человек. Крейсер обошелся итальянской казне в 3,7 млн. лир, из которых вооружение стоило 1,8 млн.

[4] Канонерские лодки несли: одна 4 — 120 мм, 4 — 57 мм, 2 — 37 мм орудия, другая 4 -155 ммм, 2 — 37 мм и 1 торпедный аппарат.

[5] «Догали» принадлежал к эльсвикскому типу крейсеров, компания Армстронг строила на верфи в Эльсвике эти относительно дешевые бронепалубные крейсера для третьих стран. «Догали» нес: 6 — 152 мм, орудия, 0 — 57 мм 6 картечниц Гатлинга и 4 поворотных однотрубных 355 мм торпедных аппарата.

[6] Так назывались не шпионы-нелегалы, а те, кого сейчас принято называть военными атташе при посольствах за рубежом.

[7] Так острословы переиначивали название вставляя предлог «В» и получалось как бы русский МИД действует В России исполняя чью-то стороннюю волю.

Глава 10. Верчусь как белка в колесе, но уже перемирие

10 апреля 1892 г., вечер, Гатчинский дворец в окрестностях Санкт-Петербурга, рабочий кабинет ЕИВ.

В кабинете двое, император Александр III сидит в кресле за рабочим столом, развернувшись к второму собеседнику в кресле рядом, генералу Черевину.

— Ты знаешь, Петя, вокруг этой Абиссинии с Италией интересная ситуация складывается. Сегодня был у меня генерал Обручев и министр иностранных дел, — царь пересказал вкратце генералу Черевину содержание утренних разговоров.

— Ну и что тут сложного, ваше величество, всыпь ты этим итальянцам, чтобы знали, как русских врачей убивать.

— Так итальянцы открестились тем, что знать не знают, ведать не ведают, кто убил — свалили все на своих негров, мол, они, бестолковые, русских с абиссинцами перепутали, а что флаг и повязки с красным крестом, они не разбираются, темные, мол, люди.

— Это понятно, что не белые, ваше величество, — ответил Черевин. — Только любому военному ясно, что вот доктор на снимке зарублен сабельным ударом сверху вниз, нанесенным сидящим на лошади всадником, а не заколот штыком и не застрелен. Вроде как у них кавалерия только из итальянцев состоит?

— Так я Гирсу и объяснил, чтобы завтра опять вызывал итальянского посла и вручал вторую ноту за враньё и попытку отвертеться. И через Морского министра передал приказ кораблям Черноморской эскадры выйти в практическое[1] плавание в Средиземноморье и базироваться на греческий Пирей, там нас хорошо примут.

Дальше Александр III рассказал другу, что Гирс вначале всполошился, не будет ли это воспринято как casus belli[2], но потом остыл и сказал, что в газетах оповестим, мол, плавание — практическое с дружеским визитом в Пирей, в Королевство эллинов, тем более, что броненосцы ни разу за Босфор не ходили. С другой стороны, итальянцев это должно немного остудить. Кроме того, по словам Николая Карловича, Италия переживает не только кризис недавно созданного правительства: Криспи и его министр иностранных дел Никотера сейчас подвергаются резкой критике за вскрывшиеся дела с банковскими аферами[3]. На этом фоне выросли левые силы, причем не только среди образованной публики, придерживающейся социал-демократических взглядов, но в большом количестве появились агрессивные анархисты, сбивающиеся в банды, которые сами они называют fasci[4].

— И вот, дорогой мой друг Петруша, эти самые fasci уже готовы идти на Рим разгонять правительство и смещать короля, устанавливая анархию, то есть им государство с его властью вообще не нужно.

— Бред какой-то, ваше величество, у нас в православной России такое не произойдет никогда, — сказал генерал, отвинтил крышечку серебряной фляжки, вытянув ее из сапога и отхлебнул, объяснив. — Это я для успокоения нервов.

Вот поэтому-то, Петруша, мне куда милее Менелик-самодержец эфиопский, который сам полки в бой ведет, чем безвольный итальянский королек, не могущий утихомирить своих смутьянов. И поэтому я и послал эскадру в море Средиземное, а надо — и в Красное море ее пошлю, пусть блокируют побережье Эфиопии, пока эфиопский флот не вырастет.

— Да как он вырастет, на дрожжах, что ли, — хохотнул слегка повеселевший Черевин (коньячок начал действовать, много ли старому алкоголику надо?).

— Э, нет, Петруша, — у царя эфиопского теперь крейсер есть, две канонерки и миноносец!

— Откуда же они у него взялись? С неба, что ли, иль еще с какого перепуга?

— Вот именно, Петруша, что с перепуга! Купец наш с тобой знакомый, порт у итальянцев с боем взял, да и корабли, что в порту стояли с лодок пленил, пока команда дрыхла, а один крейсер вовсе утопил. Забросали гранатами и на абордаж полезли как преображенцы Петра Великого.

— Ай да купец, полководец! Герой!

— Вот Менелик его своим вторым полководцем и назначил. Только генерал Обручев доложил, что пленные моряки-итальянцы все, как один, отказались служить Менелику.

— Так что ж, твое величество, или у нас запасных экипажей нет, вон, весь Доброфлот из запасных. Надо будет, укомплектуем и экипажи, если эфиопы об этом попросят, и жалованье платить нашим будут.


Порт Массауа, 11 апреля 1892 г.

Провел ревизию железнодорожных подвижных средств. В наличии: 2 танк-паровоза; 10 пассажирских вагонов, 15 платформ двуосных, 4 —подлиннее, четырехосных; 2 цистерны для воды (таких же, как были в Джибути), 1 ручная дрезина, 2 кран-стрелы с лебедками на платформах. Из прочего полезного барахла нашлось три пустые бочки каждая на полтора кубометра воды, то есть на полторы тонны, их я собираюсь приспособить в качестве катков для уплотнения железнодорожной насыпи, Мэконнын обещал прикупить у суданцев четверку рабочих быков. Закупать будем у тех же суданцев, которые постоянно пригоняют скот в Асмэру, мы закупаем у них баранов и мясных быков. Суданцы было взвинтили цены, когда в Асмэре стояли войска и было нужно много мяса, а теперь с ними можно и поторговаться. Кроме того, в ангаре-пакгаузе, где я видел паровоз-«тяни-толкай» со снятыми колесами, обнаружился большой запас гаек и болтов для скрепления декавилевских рельс-решеток. Рельсы скрепляливыступом и проушиной по типу папа-мама и закрепляли шестью болтами. Сейчас у нас были четырехметровые секции с весом погонного метра рельсов в 12 килограммов, то есть стандартная секция весила менее сотни килограммов и с ней легко управлялись четверо. В Асмэре были восемь специальных платформ для подвозки таких рельсов, которые вручную снимались четырьмя рабочими, стягивались болтами и закреплялись на насыпи, потом тележка продвигалась вперед по только что уложенным рельсам. Дал команду привезенным техникам под руководством местного машиниста заняться сборкой третьего паровоза системы Ферли. Такой «тяни-толкай» незаменим на горных дорогах, во-первых, он не зависит от уровня воды в котле: если из-за подъема в переднем котле уровень станет низким, переключаемся на задний котел. И два котла надежней, чем один: покатиться вниз под уклон неуправляемым составом — не дай бог. Так что этот паровоз потом будет работать от Харара до Аддис-Абебы, а сейчас просто поработает дополнительной машиной, если что-то срочно придется перевозить, тем более что емкость танков и пространства для топлива вдоль котлов у него в два раза больше чем у простого танк-паровоза (по существу это и есть удвоенный танк-паровоз составленный из двух обычных)[5]. Машинистам и их помощникам я объявил, что они находятся на службе и заплатил авансом за месяц, чем резко повысил их заинтересованность в конечном результате.

Зашел на телеграф, там меня ждала вчерашняя шифрованная телеграмма от Обручева. Генерал сообщал, что государь утвердил подписанные мной наградные листы за период до поступления на службу к Негусу, в том числе и тем, кто написал рапорта на сутки позже, а именно на ордена Букину и Титову. Обручев поздравил меня с пожалованием орденом Св. Владимира 3 ст. с мечами, а есаула Нечипоренко — орденом Св. Георгия 4 ст. Все остальные награждены в точном соответствии с моими списками, причем, напомнил, что после поступления в иностранную армию государь не может награждать за военные заслуги, то есть теперь это — прерогатива Менелика. Также генерал написал, что принято решение направить врачей и сестер милосердия вместо погибших. Самое интересное было в конце — генерал написал, что государь приказал послать в Средиземное море практическую эскадру в составе недавно построенных броненосцев «Чесма», «Синоп» и «Двенадцать апостолов», а также минных крейсеров «Капитан Казарский» и «Капитан Сакен», парусно-винтового крейсера «Память Меркурия».

Вот это новость! Похоже, царь в своем стиле решил «завязывать вилки узлом»[6]. Вспомнил, что недавно, при событиях в Туркестане, в ответ на британский ультиматум, Россия демонстративно привела в боевую готовность свой флот, на порядок уступавший британскому. А тут почти весь Черноморский флот вышел в море.[7]

Получил телеграмму из МИД, зашифрованную тем же шифром, каким я и пользовался, посылая телеграмму для Обручева. В телеграмме говорилось, что ко мне выехали на пароходе русские военный агент и консул из Александрии, просили принять и обеспечить охрану. Ответил, что якорная стоянка в порту свободна, порт полностью контролируется мной и что необходимая охрана до ставки Негуса будет предоставлена.

Управляющий прислал телеграмму, в которой говорилось, что за март они продали СЦ и ТНТ столько, сколько вообще произвели его до этого времени, а заказы только растут. СЦ стали закупать за границей — был большой заказ из Франции. Начали массовое производство нового противотуберкулезного средства, а ПАСК продано в марте на сто тысяч рублей. Воскресенский, несмотря на ограничения в контракте, все же уехал из России, хотя подписал мне собственность на патенты, заверив у нотариуса.

Ответил, что пусть проконсультируется с поверенным о привлечении к суду Воскресенского и его нового работодателя. Предложил в качестве названия для ПАСК Фтивастоп, а для нового препарата Тубецид, новый препарат для кишечных инфекций, когда пройдет испытания, пусть назовут Диарум[8]

Хорошие новости, только ПАСК в месяц принес более пятидесяти тысяч чистой прибыли, так что, только на противотуберкулезных препаратах вполне можно получать более миллиона чистой прибыли в год и такое положение дел будет еще минимум года два, даже если перебежчик Воскресенский раскроет все секреты синтеза — так как полные химические аналоги[9] Фтивастопа и Тубецида можно будет продавать только в Германии, которая не выдала патентов на эти соединения. То, что СЦ растет в продажах — отлично, а что будет, когда мы Диарум запустим! Надо быстрее его сюда завести — здесь и апробируем в полевых условиях.

Написал шифровки в Петербург. Попросил прислать вместе с врачами препарат СЦ и новый препарат Диарум с моего завода, последнего — сколько есть в наличии и бесплатно, в Эфиопии он апробацию и пройдет в условиях госпиталя. Также попросил прислать инженера, а лучше двух, разбирающегося в декавилевских железнодорожных путях, их укладке и эксплуатации, паровозного машиниста с помощником. Всем гарантирую оплату золотом вдвойне против их старого жалованья.

После этого стали собираться в путь. Нагрузили платформу болтами, гайками и железными костылями для крепления рельсов. На платформы положили новые армейские итальянские палатки и итальянскую военную форму без ремней и кожаной амуниции — нашлось почти четыре тысячи комплектов. Добавили мешков с рисом и сушеными овощами, а также коробок с макаронами, бросили четыре десятка ящиков с консервами. Половину продовольствия оставили себе — неизвестно, сколько нам здесь сидеть. Забрали бочки для воды и одну стрелу с лебедкой на платформе для их разгрузки, в гарнизоне есть два колодца — один в крепости, другой в порту — там вода немного солоноватая, но пить можно, кроме того есть резервуары для дождевой воды — скоро сезон дождей, вот и заполним. Взял с собой пятеро казаков для охраны добра.

Добрались до Асмэры уже затемно. Нас встретил подъесаул Стрельцов и сказал, что рас Мэконнын разместился в теперь уже окончательно моем доме губернатора провинции. Попросил Стрельцова сопроводить туда, тем более, что и он сам там же живет. Стрельцов выставил караулы у груза и мы поехали отдыхать, прихватив с собой лишь чемодан с деньгами. Эскорт с собой брать не стали, поскольку дом совсем рядом, а охрана пусть немного отдохнет — им меняться придется часто, постов много. По дороге подъесаул сказал, что сбежало еще шесть пленных, где-то на половине пути до Асмэры. В них не стреляли, возможно, сами вернутся, если не дураки и через пару дней одумаются, а если через четыре дня их не будет, значит, все — достались шакалам и прочим падальщикам на обед. Перед самым домом из темноты выскочило пять черных фигур и попытались схватить под уздцы наших лошадей. Я выстрелил в воздух, а Стрельцов огрел по бестолковой голове шашкой плашмя того, кто схватил поводья его лошади, после чего мы ускакали от нападавших, по-моему, огнестрельного оружия у них не было. Сколько раз себе говорю, здесь даже самое мелкое начальство без нескольких десятков всадников не ездит, а тут ночью едут двое белых, никакой свиты, просто так и хочется ограбить, вот бы удивились грабители количеству денег в чемодане!

На выстрел прискакала пара казаков, поскольку дом был рядом и с крыши нас уже было видно. На крыше всегда дежурил пулеметный расчет, один четырехлинейный пулемет был направлен на ворота, второй в противоположную сторону, в сад: в случае нападения дежурный расчет выбирал наиболее опасную сторону и стрелял, ожидая прибытия по тревоге второго, отдыхающего расчета.

В доме уже со вчерашнего дня гостил Мэконнын, расу были предоставлены лучшие гостевые апартаменты со своей ванной комнатой, где он сейчас и находился. Я попросил пожилую горничную приготовить ванну и мне. Стрельцов временно переселился к казакам в помещение для слуг, типа флигеля, обычно гостевые апартаменты занимали мои офицеры, но рас бы не понял, если бы я к нему подселил подъесаула, при всем к нему уважении. Потом мы пошли в столовую ужинать и Мэконнын сказал, что теперь он меня понимает, почему я остался недоволен его дворцом.

— Александр, этот дом хоть и небольшой (ага, на два десятка комнат), но очень удобный. Обязательно заведу у себя в Хараре такую ванну, только еще больше.

— Отец, мне он тоже нравится, теперь у меня есть, куда привезти Мариам, она ведь привыкла к европейской жизни, а дом спланирован как раз по-европейски и парк с деревьями и цветами уже вырос, она ведь любит всякие цветы.

Рас спросил про побег, ему об этом рассказали казаки, которые были в конвое, конкретно — Стрельцов. Я ответил, что после этого стало ясно, что доверять пленным морякам нельзя и отправил их сюда на работы.

Мэконнынпроинформировал, что завтра нас ждет Негус с докладом о состоянии кораблей и главным вопросом будет — как удержать побережье и порт? Рассказал ему, как я это представляю и рас обещал помочь отстоять мое мнение перед Негусом, тем более, что многое он сам видел своими глазами, а Менелик все же послал его с целью не просто прокатится на паровозе, а убедиться, что я, мягко говоря, не сочиняю.

Сказал, что мы захватили кассира с деньгами итальянского банка и, по словам кассира, часть этих денег принадлежит вкладчикам банка в Асмэре. Мне бы хотелось отдать людям их сбережения, но как выяснилось, все документы банка кассир сжег, прежде чем бежать (то есть он соврал, что убежал сразу после входа в город моих войск). Отсюда можно было сделать вывод, что он пытался скрыться с деньгами, но до порта он не добрался — там уже были мои люди и решил сдаться. Я хочу повесить объявление на дверях банка — пусть те, у кого есть договор с банком и доказательства, что они не забрали свои деньги из банка, придут ко мне и я отдам их вклад. Не хочу начинать свое правление с того, чтобы меня обвинили в воровстве денег у моих подданных. А беглый кассир уже строит дорогу вместе с остальными пленными. Я привез с собой эти деньги (Мэконнын сказал, что видел человека с чемоданом и то, как казаки ходили с ним откапывать спрятанный мешок) и завтра хочу рассказать об этом Менелику. Скажет Негус отдать деньги ему — пересчитаем и пусть мне выдадут бумагу, сколько я сдал денег. Скажет, чтобы я сам управлялся с делами банка, повесив объявление — буду отдавать деньги в обмен на договоры с расписками о получении.

Еще спросил, как быть с питанием пленных — запасы еды у меня подходят к концу, а я обещал свежее мясо и фрукты, если пленные будут хорошо и быстро строить дорогу.

— Да, сын, ты прав, их надо кормить, а работают они хорошо: ушли уже так далеко, что не приходят в Асмэру, и на лошади за день едва доберешься. Только паровоз к ним ходит и подвозит им рельсы, воду и еду. Скажи с воему управляющему, мои ашкеры поделятся мясом и будут заказывать вдвое больше — их геразмач получил мой приказ и деньги на продукты

— Отец, а что Ильг, собирается он закупать новые рельсы, через два месяца мой рельсовый запас закончится и что тогда они делать будут?

— Александр, наверно, пока Ильг с Менеликом все думают и думают, давай построим дорогу до Харара и дальше до Аруси, а там пусть Ильг делает свой участок до Аддис-Абебы хоть десять лет[10]. Деньги у меня есть, но как их перевести французам — не повезешь же им тонну золота.

— Ты можешь отдать мне здесь золотом, а я переведу деньги с моего счета из России. Твой участок будет от форта Мэкеле до Харара, а потом мне еще надо проложить сотню километров пути до русского поселка на Аваше. Вообще-то надо дотянуть ветку до золотых приисков — там и мои и твои рядом. Хочу поставить паровую машину, чтобы улучшить работу механических грохотов и увеличить выход золота — вот закончится война и поедем посмотреть, что там мои рудознатцы накопали.

Утром встал и пошел к мэру узнать о новостях. Мэр сразу рассказал, что горожане видели среди пленных оборванного кассира банка. Рассказал, что он сдался нам с полупустым чемоданом, припрятав часть денег, но когда я пригрозил расстрелом за вранье, нашлась припрятанная недостача. Как подчиненный Негуса я расскажу об этом случае и, если он не сочтет всю сумму военным трофеем, то попробую раздать вклады тем, кто сохранил договоры и чековые книжки с указанием выданных сумм или аналогичные документы, но с условием, что после подписания мира эти люди останутся у меня в Тигре и станут подданными Негуса. Ведь те, кто уедет, могут получить деньги и в Италии и банк знает движение их средств, а я — нет, так как бухгалтерские книги беглый кассир сжег, то есть даже договор для меня ничего не значит, разве что чековая книжка у того кто станет подданным Эфиопии — ее я могу обменять на лиры в ассигнациях.

Еще упомянул о ночном инциденте, мэр обещал разобраться, поскольку он велел охранять мой особняк еще и местной полиции. Зная, что после него я всегда иду на телеграф, мэр сразу же, как меня увидел, послал за телеграфистом. На местном телеграфе ничего не было и я попросил запросить Массауа, приходило ли что-то для меня. Оказывается, у них лежит и ждет меня шифрованная телеграмма из Петербурга и я попросил передать ее в Асмэру. Пока телеграфист принимал четырехзначные цифры, опять вернулся в дом мэра, где неспешно попил кофе и расспросил о житье-бытье. Меня интересовало, как Асмэра раньше жила финансово — сколько денег отправляла в метрополию и сколько собирала налогов и иных платежей с населения, например при продаже скота суданцами. Таможня вроде как была в порту и куда они посылали деньги — в Асмэру или в Италию. Выяснилось, что в бывшей Эритрее был профицит, то есть из метрополии она денег не получала, наоборот, отправляя больше половины собранного в метрополию. Всяких налогов было довольно много и я попросил составить мне докладную записку на французском со списком выплат — с кого и сколько, чтобы не требовать с населения большего, чем было до меня.

Побеседовав с мэром и забрав шифровку, отправился к себе в особняк. Оказывается, Черноморская эскадра должна быть уже в Средиземном море, на пути в Грецию. Италия согласилась на переговоры, но потребовала участия Германии в качестве посредника. Вот так новость, нужны нам эти страны Центрального блока[11], и еще, если Италия к ним присоединится, тогда Первая мировая будет выглядеть чуть иначе. Тем более, что сейчас политический расклад изменился и короля Италии потащит в объятия Вильгельма II. Король Умберто считает, что Франция, Британия[12] и Россия на стороне эфиопов, особенно сейчас, судя по статьям в свежей прессе. Только Германия никак не осудила Италию за разгром русского госпиталя, вот поэтому кайзера и выбрали в арбитры.

На приеме у Негуса рассказал то, что мы видели в Массауа, в том числе опробование 10-дюймового орудия крейсера. Однако, весь флот представляет собой неподвижные железные лохани с пушками. На всех кораблях, кроме миноносца и транспорта, машины перед сдачей повреждены, поэтому сейчас даже запустить их без ремонта нельзя. Орудия боеспособны, но из них некому стрелять. Экипажи отказались служить Негусу, более того нам пришлось подавить бунт и попытку массового побега, застрелив более сотни моряков, которые убили охрану и завладели их оружием. Предлагаю организовать оборону берега за пределами досягаемости орудий вражеской эскадры, то есть в 10 километрах от берега. Устроить земляные укрепления, но для этого нам нужны бревна, также бревна понадобятся для строительства трех мостов на железнодорожном пути и для телеграфных столбов.

Мне сообщили сегодня из Петербурга, что Италия согласна на переговоры, но просит Германию быть посредником. Это плохо, так как Германия будет давить на нас и мир будет невыгодным. Предлагаю с нашей стороны попросить Россию быть посредником с нашей стороны. Это уравновесит Германию а основание простое — Россия пострадала, так как ее врачи были убиты итальянскими кавалеристами. Также уже сегодня русская эскадра в составе трех больших броненосцев, одного крейсера и двух минных крейсеров вышла в Средиземное море и собирается базироваться в Греции. Это создает давление, противодействующее посылке десанта немедленно (если, конечно итальянская эскадра не проследовала Суэц). Но через два-три дня здесь должны быть два русских дипломата — консул и военный агент. К ним можно обратиться о посылке русского стационера, я бы даже сделал это сейчас — нам нужно, чтобы на рейде Массауа как можно раньше появился боевой корабль под русским флагом, тогда есть шанс, что даже прибыв, итальянцы не осмеляться напасть[13].

— Рас Александр, мы согласны с тем, что ты предлагаешь, но пока не получили от итальянцев приглашения на переговоры. Если за сутки его не будет, не мог бы ты сообщить царю, что наш враг может сознательно тянуть с переговорами, чтобы успеть высадить десант. Альфред говорит, что ты умеешь шифровать телеграфные послания, это так?

— Да ваше величество, я посылаю телеграммы русскому дэджазмачу генералу Обручеву для доклада царю только в зашифрованном виде.

— Мог бы ты попросить от моего имени прислать мощный русский корабль для защиты порта.

Да, конечно, я сегодня же отправлю сообщение.

— Великий Негус негешти, я получил сообщение о прибытии на днях по приказу Министра Иностранных дел Российской империи русской делегации из Александрии в составе консула и военного агента. Будешь ли ты их принимать?

— Посмотрим на их верительные грамоты и полномочия. Вот когда прибудут, тогда и решим. А здесь плата за трофеи твоим ашкерам и Негус показал на два внушительных ларца, запечатанные личной печатью Негуса. Поскольку, как сказал мне Альфред, стоимость кораблей и их вооружения неизмеримо выше тех денег, что мы платим, то всем, кто захватывал корабли присвоен орден Звезды Эфиопии на ступень выше, чем было раньше и право на землю. Как рекомендовал Альфред в связи с тем, что у нас нет промежуточных титулов, я ввел для европейцев на моей службе титул барона и графа[14], эти титулы ниже титула князя, но выше простого баляге. Князь той провинции, где поселяться эти дворяне должен выделить им земли или иные угодья, а казна компенсирует стоимость земель. В одном из них, кроме денег за трофеи и грамот за награды, ты найдешь для таких людей дворянские грамоты и тебе останется вписать имя владельца. Разрешаю тебе пожаловать на твоих землях два графских титула и пять баронских, для количества баляге ограничений нет. Тебе же за верную службу и боевые отличия жалую мечи с бриллиантами к имеющейся у тебя Звезде Эфиопии первой степени.

После таких наград мне как-то стало неловко задавать вопрос о харчах для казаков и пленных: князь я или не князь, прокормлю как-нибудь своих подданных.

— Благодарю, великий Негус негешти! Для меня и моих людей это высокая честь. Еще мои люди захватили кассира итальянского банка с деньгами. Жду твоего повеления — сдать ли их как военный трофей или раздать вкладчикам банка при наличии у них документов на эти деньги. Я бы не хотел начинать свое правление в Асмэре с упреков местных жителей в том, что я присвоил их деньги. Кроме того у кассира были деньги на питание итальянских солдат, а я кормлю их уже больше месяца за свои средства, которые скоро кончатся, поэтому я бы просил или оставить деньги на питание мне или присылать мясо, фрукты и муку для пленных — я обещал их хорошо кормить, если они будут хорошо работать.

— Я думаю, что ты можешь распорядиться итальянскими деньгами на свое усмотрение — раздавай их жителям, корми пленных, а я вижу, что они работают хорошо. Нехорошо, когда у правителя кончаются деньги.

Я еще раз поблагодарил и попросил разрешения выехать в Массауа к своему отряду, после того как съезжу посмотреть на производство работ.

Дорога за две недели продвинулась уже на семьдесят верст, причем на пятидесятой версте был оборудован природный источник-родник, который теперь выливался в бассейн, выложенный камнями. Вода бьет из-под горы, чистая и прозрачная. Видно было, что здесь был оборудован лагерь, но теперь люди ушли дальше и лагерь сняли. Все вокруг убрано, объедков не накидали, молодцы. Машинист воспользовался случаем долить воды в танк. Вот так и придется — от источника к колодцу, от колодца к реке, много воды расходуют эти танк-паровозы.

Поезд у меня загруженрельсами, а также палатками и мешками с едой. Позади пассажирского вагона двухосная цистерна с водой на 4 тонны, платформа с кран-стрелой и лебедкой для разгрузки трех бочек и ручная дрезина, чтобы можно было доставить к госпиталю раненого или больного. Возникла проблема со свежим мясом, но я поручил Артамонову вместе с мэром договориться с суданцами, чтобы они пригоняли к лагерю строителей уже оплаченных баранов и быков, пока можноотправить им часть мяса, которые дадут ашкеры Мэконнына — согласие раса и приказ его геразмачу уже есть. Доехали до лагеря, а там только кашевары и полковник — начальник строителей. Он мне доложил о ходе работ, потерь нет раненых и больных тоже.

Пока разгружали продовольствие и палатки, поговорили о трудностях. Впереди саперы обнаружили пересохший ручей, но когда будут дожди, там разольется небольшая река, поэтому сейчас в лесу идет заготовка бревен под строительство моста и для телеграфных столбов. Это потребует 4–5 дней. Я сказал, что не возражаю, если в эти дни будет выдаваться двойная пищевая норма. Мясо живым весом само придет из Асмэры, будете постепенно резать скот и кормить людей. Завтра поездом вам доставлю моряков из Массауа, они бунтовали и собирались бежать, что привело к существенным жертвам среди экипажа. Если они согласятся строить дорогу, то будут направлены сюда, не согласятся — будут оставлены на минимальном пайке под усиленной охраной абиссинцев в Асмэре.

Полковник поблагодарил меня за следованию слову и мы поехали к разъезду. На разъезде платформы загнали на параллельный путь, а паровоз был отцеплен и его перегнали назад. Пришли грузчики и стали разгружать стрелой большие бочки, что я привез в качестве катков — рабочие быки тоже должны прийти вместе с мясными, но к этому времени рама с катком (хотя бы одним, должна быть готова). Все остальные платформы, кроме пассажирского вагона, были оставлены на параллельном пути (декавилевские стрелки тоже были на складе, вообще вся декавилевская дорога очень сильно напоминала детскую железную дорогу. Потом был путь назад налегке, только паровоз и один вагон, поэтому паровозик бежал вдвое быстрее и я опасался как бы он не навернулся под откос.

Приехав, я снова зашел на телеграф и спросил, были ли телеграммы месье Ильгу или Негусу, а также мне. Телеграфист ответил, что Ильг получил телеграмму из Рима час назад и сказал, что меня просили немедленно зайти к нему. Отправился к шатру Ильга, но по дороге был перехвачен гвардейцем негуса, который вдруг представился на русском языке.

— Ваше превосходительство, разрешите обратиться? Сотник Шерстобитов Иван Яковлевич.

— Иван Яковлевич, рад вас увидеть живым и здоровым, а как ваши казаки? — спросил я на ходу. — Простите сейчас времени нет, Негус велел зайти, если что срочно — давайте сейчас, а так лучше приходите к моему особняку и подождите меня, надеюсь, час-другой и я освобожусь.

— Ваше превосходительство, испросите разрешения у Негуса мне и двум казакам перейти к вам на службу.

— Буду только рад соотечественникам, а где остальные трое, помню, пятеро казаков с вами прорвались.

— Двое погибли в бою, а третий от лихорадки помер, царствие им небесное, — казак и я перекрестились.

Пришел к Негусу у него были Ильг и Мэконнын.

— Рас Александр, — обратился ко мне Негус после моего приветствия, — Италия приглашает нас на переговоры и предлагает перемирие с сегодняшнего полудня. Собственно, оно уже наступило. Итальянцы предлагают местом переговоров Рим, Александрию или Каир. Посредником на переговорах они предложили Германию. Мы уже высказали свои мнения, теперь ждем, что скажешь ты.

— Ваше величество, господа, — я бы выбрал Александрию. Рим не подходит — это столица противника, там наши послы будут на чужой земле и будут постоянно подвергаться открытому или скрытому давлению со всех сторон, вплоть до Папы Римского. Каир мне не нравится из-за того, что там нет моря и русская эскадра не сможет быстро эвакуировать наших дипломатов. То есть, Александрия подходит как нейтральная территория во всех смыслах — небольшой город, хоть и протекторат Британии, но британцев там не любят из-за недавней бомбардировки Александрии их флотом. Русская эскадра сможет быть там через два дня, так же как и у египетского побережья возле Каира, но в Каире до моря еще надо добраться… То есть — я за Александрию!

Что касается посредничества Германии, то я сказал, что надо попросить Россию выступить посредником Эфиопии. По своему «послезнанию» я помнил, что при Александре III вроде как канцлером Бисмарком и Министром иностранных дел России Гирсом был подписан секретный «Договор перестраховки», предусматривающий невмешательство в случае военных действий с третьей державой. Россией в этом договоре, например, было отдельно оговорено то, что Германия не вступиться за Австро-Венгрию, если Россия объявит войну «двуединой монархии». Так что зря итальянцы надеются, что ведущие Центральные державы заступятся за них. Это после смерти Александра III «кузен Ники» стал лобызаться с «кузеном Вилли», вплоть до подписания Бьоркского союзного договора несмотря на то что уже был договор «Сердечного согласия»[15].

— Ваше величество, господа, я считаю, что надо соглашаться на посредничество Германии в случае выступления России посредником со стороны Эфиопии, о чем немедленно запросить царя.

Менелик подумал и объявил свою волю:

— Повелеваю вам, кеньязмач рас Александр и вуст-асаж Альфред, быть моими полномочными послами на переговорах в Александрии, если царь примет решение о посредничестве России и пошлет в порт Массауа сильный боевой корабль. Рас Александр, немедленно напишите об этом своим секретным способом телеграмму в Петербург. Можете идти и как напишите, возвращайтесь сюда.

Быстро доехал до своего дома, передал лошадку казаку дежурного отделения и потребовал свежую. Достал заветный томик и быстро зашифровал послание, собственно мне уже сообщили, поставив перед фактом, что стационер к нам вышел, что же может какие новости есть, где он и когда ждать прибытия. У ворот меня встретил Шерстобитов, я ему сказал. что не могу его принять, так как срочно отправляю телеграмму в Петербург. Если у него есть время, может обождать меня здесь: ему дадут отдохнуть и накормят.

Подождал, пока телеграфист отошлет короткую телеграмму с пометкой «срочно».

Потом вернулся к начальству, переговорили о деталях. Договорился о переходе Шерстобитова к нам и о судьбе есаула Лаврентьева. Выяснилось, что он сидит в той же тюрьме что и генералы Альбертоне Эллен и Аримонди (этот был взят в плен еще при Амба — Алаге[16]), генералы Дабормид и Баратьери были убиты: первый во время моего рейда вместе с галласами раса Микаэла, причем как и в реальной истории, тело его так и не нашли; второй — в битве при Адуа, а в реальной истории он остался жив и не был пленен. Попросил, чтобы Лаврентьева привели в порядок и откормили, скорее всего, консул и агент заберут его с собой, на что мне ответили, что его и так кормят наравне с генералами, то есть неплохо, но гулять он сам не выходит и, похоже, совсем лишился ума.

Тут прибежал посыльный с шифрованной телеграммой из Петербурга. Я отлучился для расшифровки. Телеграмма была от Образцова, в ней говорилось, что он только что получил телефонограмму из Гатчины о том, что Россия согласна на посредничество в Александрии и в качестве стационера будет броненосец Чесма, который уже в Порт-Саиде и через три дня будет у нас в Массауа.


[1] То есть, учебное.

[2] Повод к войне.

[3] Что послужит в реальной истории причиной отставки обоих в 1893 г., но непотопляемый Криспи вновь станет премьером через два года, будет проводить резко агрессивную политику в отношении Негуса Менелика и с треском покинет политическую арену после катастрофического поражения при Адуа. А нашем варианте истории все случится раньше и по-другому.

[4] Реальный факт, такие отряды были, есть версия, что деньги анархистам давала сицилийская мафия.

[5] Как ни странно, у «тяни-толкая» (в России он получил название «серии Ф» от «Ферли»), была хорошая маневренность: он мог, по словам машинистов, буквально «за угол» повернуть и повороты малого радиуса в горах для него были не проблема, поэтому в Российской Империи паровозы этого типа австрийской, а позже — отечественной постройки (Коломенский завод с 1889 г) использовались на трассе Поти-Тифлис, успешно проходя старый Сурамский перевал

[6] Как-то приглашенный отобедать посол двуединой монархии (то есть, Австро-Венгрии), посетовав, что, поскольку Россия проводит недружественную политику на Балканах (то есть, не признает главенства Габсбургов в этом регионе), то Вена будет вынуждена послать туда два дополнительных корпуса. На это царь ответил «Вот, что я сделаю с вашими корпусами!» и, завязав вилку узлом, покинул столовую.

[7] Остались: броненосец «Екатерина Великая», 2 минных крейсера и 8 канонерских лодок, большинство из которых не перенесло бы длинного перехода к Пирею.

[8] Так как все эти кишечные инфекции сопровождаются диареей.

[9] То есть то, что называется дженерик или генерик в отличие от оригинального препарата.

[10] В реальности Ильг строил железную дорогу 20 (!) лет: начал в 1897 после победы над итальянцами в реальной истории, а потом пленные уехали и местные рабочие с ленцой и «перекурами» строили ее 20 лет — пуск был в 1917 г, правда колея той дороги была метровая, а длина одной рельсовой сцепки — 14 метров.

[11] Центральный блок — Германия, Австро-Венгрия, Болгарии и Оттоманская империя

[12] В реальной Истории Британия в Итало-абиссинской войне поддерживала как раз Италию, не пропустив русский транспорт с оружием. Здесь этого не случилось, видимо, королева Виктория надеется на помощь Менелика в борьбе с суданскими махдистами, не скрывающих своих антибританских взглядов.

[13] Совсем не факт — в 1904 году присутствие двух стационеров в бухте Чемульпо крейсера 1 ранга «Варяг» и канонерской лодке «Кореец» не помешало эскадре адмирала Уриу обеспечить высадку десанта а потом и предъявить ультиматум командиру отряда — капитану 1 ранга Рудневу, фактически, вызвав его на бой. Впрочем у Руднева была инструкция не препятствовать высадке японского десанта без объявления войны, о чем часто забывают «диванные флотоводцы», предлагающие русским расстрелять или таранить транспорты с десантом.

[14] Негус действительно после войны ввел титул графа и его получил есаул Леонтьев, основатель эфиопской армии.

[15] Антанта (сердечное согласие) союз России, Франции и чуть позже — Британии, направленный против Центральных держав — предтеча мировой войны.

[16] В реальной истории генерал Аримонди вместе схрабрыми берсальерами бежал после сражения при Амба-Алаге, бросив батальон майора Тезелли «на съедение» абиссинцам Мэконнына.

Глава 11. Снова трофеи, но «бабушка не приехала»

Поехал к мэру, получил у него информацию по бюджету города и налогам с населения. Мэр также сообщил, что в ночном происшествии никаких грабителей не было. Просто полицейский патруль, который охранял дом губернатора с того момента, как он уехал на войну, обратил внимание на подозрительных всадников, едущих ночью по направлению к дому и попытался их задержать. Один получил саблей плашмя по голове, а, поскольку на голове все раны кровавые, то, обливаясь кровью, упал на землю. Всадники, выстрелив для острастки, ускакали, а коллеги подвернувшегося «под горячую руку» полицая, поволокли его в русский госпиталь, где ему зашили рану. Сейчас он еще в госпитале, но на днях его выпишут. Службу у дома полицейские несут вчетвером и проинструктированы.

Хорошо еще, что мы никого не убили…

Потом поехал посмотреть, что в лагере военнопленных, «отказников» стало втрое больше, поскольку все морские офицеры и унтера отказались работать на дороге. Матросы уехали, а офицеры сидят и волком смотрят. Еще бы, теперь на лепешке-инджире и просяной каше сильно не разгуляешься. Сказал, что сегодня был на строительстве дороги, люди там сыты, мясные консервы, рис, сушеные овощи и паста у них не переводятся, а на днях пастухи пригонят стадо овец и десяток мясных быков, поскольку все на дороге работают хорошо и должны хорошо питаться. Так что, если кто надумал, то пусть обращается к охране — отправим на строительство или на работу по специальности, если таковая есть. Молчание… Ну и сидите дальше.

Вернулся домой уже вечером. Завтра с утра надо ехать встречать консула, а там и «Чесма» придет. Решил, пусть пока Шерстобитов со своими палатку за воротами ставят — как передовой дозор, столуются у нас, но службу несут по внешнему периметру, все же не знаю я их, посмотрим что за люди, стоит ли их приближать. Попросил кухарку приготовить сегодня на всех праздничный ужин по случаю прибытия и завтрашнего убытия хозяина дома и его окрестностей верст на пятьсот. Хорошо было бы объехать свои владения, с людьми познакомиться, посмотреть, как и чем они живут — а тут «исполняй службу царскую» — опять в дипломаты, но уже от Менелика. Хотя, если разобраться, кого еще посылать — языками европейскими только Ильг и я владеем. А переговоры будут непростыми, небось, итальянцы захотят сразу «нагнуть» дикарей и за связку бус и зеркальце все обратно получить, да еще и деньжат с Негуса слупить. Кстати, о деньжатах. Я ведь только приблизительно знаю, сколько их в чемодане. Сначала посчитал банковские пачки: получилось почти полтора миллиона лир. Если монетка в 20 лир равна русской золотой пятерке, то это 370 тысяч рублей на ассигнации (если 1 рубль равен 4 лирам), потом более 50 тысяч франков, 12 тысяч фунтов, 11 тысяч германских марок марок в ассигнациях и в золоте 20 тысяч франков, 10 тысяч фунтов и около 10 тысяч марок. Так я миллионер! Но это могут быть вклады, и, если люди будут моими подданными и располагают весомыми свидетельствами о том, что они за минуту до бегства кассира еще не забрали свои деньги (то есть чеки, выписки со счетов, заверенные тем же кассиром), тогда — пожалуйста, деньги вернем. Поэтому я не миллионер, а кассир. Хотя что-то мне останется. Во-первых я уже полтора месяца сам кормлю рабочих. Во-вторых, кто-то уехал, а деньги остались и уедут еще, чего ради мне возвращать им деньги, не имея четких доказательств, что за минуту до бегства кассира они еще имели свои вклады неснятыми — пусть банк в самой Италии и платит. Кстати, где же директор банка, надо узнать у мэра. Закрыл чемодан и опечатал его.

Посмотрел свой кабинет и спальню — хорошо жил генерал, мебель итальянская, ценные породы дерева, чуть ли не палисандр. Как говорил Артамонов, вроде из дома ничего не пропало — вот только сейф в кабинете и другой, поменьше в спальне, заперты, ключей нет и специалиста взламывать их пока не нашли. Ладно, это не горит. На всякий случай опечатал сейфы своей печатью. Большая карта провинции в кабинете, посмотрел — карта рисованная, копия с меньшей, зато здоровенная — во всю стену. Итальянский флаг уберем за шкаф, нечего ему здесь отсвечивать. Повешу портрет президента, нет, конечно же, дорогого негуса, поставлю за собой развернутый эфиопский триколор и личный флаг раса в пурпуре — и чем не штаб-квартира.

Пришла некрасивая пожилая горничная и на неплохом французском сказала, что все собрались в столовой, но не в парадной, а во флигеле. Закрыл дверь, еще раз опечатал ее и пошел к своим.

За столом собрались все, кроме шерстобитовцев и дежурного караульного отделения. Всего-то за столом десяток казаков, Артамонов, коллежский асессор Титов, поручик Петров, подъесаул Стрельцов.

Сказал, что всем одобрены представления на награды, что я сделал, еще будучи послом, после этого награждает уже не русский царь, а эфиопский — медали вы все получили. Из сидящих за столом Станислава 3 степени получит коллежский асессор Титов, а подъесаул Стрельцов награжден орденом Святой Анны 3 степени с мечами, за боевые заслуги. Кавалером знака военного ордена Святого Георгия становится унтер-офицер Артамонов — за то, что вторым номером во время боя с кочевниками отразил основную фронтальную атаку врага. Все знаки вы получите уже по возвращении на Родину от ваших непосредственных начальников. Сегодня я получил трофейные деньги и завтра поездом я, подъесаул Стрельцов и четверо человек охраны отправимся в порт, так как делить деньги должно общество. Все крикнули «Ура атаману!» и горничная с поваром стали наливать нам кьянти из большой оплетенной бутыли. Чуть не десяток таких бутылей было в подвале, как и полка с более изысканными винами, включая пару дюжин шампанского в покрытых пылью бутылках. Кьянти отлично пошло к баранине с рисом и специями. Когда все насытились, я сказал, что на днях уезжаю в Александрию для ведения мирных переговоров. За это тоже выпили и пожелали мне удачи. Сообщил, что из Александрии к негусу выехали консул и военный агент и, если рас Мэконнын уедет, то пусть они живут в гостевых комнатах — там как раз две спальни, общая гостиная и ванная комната. Но, скорее всего, они поедут с Негусом в Мэкеле, а, может быть, Негус проведет с ними переговоры и мы уедем вместе в Александрию, пока я не в курсе. В любом случае, быть с ними предельно вежливыми, отдавать честь, обращаться по чину и в то же время, лишнего не болтать. После этого попросил Стрельцова выйти со мной подышать на воздух.

— Иван Парфенович, не хотели бы вы остаться на службе у Негуса. Менелик, кроме княжеского и младшего дворянского звания баляге, ввел с сегодняшнего дня промежуточные дворянские титулы барона и графа, по типу европейских. Я бы мог похлопотать для вас о баронском титуле, стали бы абиссинским бароном, а то, если повезет и графское достоинство выбить можно. Будете графом абиссинским, а уж генеральский чин для вас не за горами. Деньги тут водятся… Выделю вам поместье, хоть здесь, в Асмэре, соседями будем, или еще где понравится, тут говорят апельсиновые рощи недалеко. Как, Иван Парфенович, решитесь?

— Александр Павлович, спасибо, вижу, что вы искренне это говорите, но я бы хотел поступить в Николаевскую Академию, стать офицером Главного Штаба.

— Понимаю, из вас дельный штабист получится, карту вы читаете и нанести кроки можете, то есть, топографии сами кого поучите, в бою храбрости не занимать, но у вас храбрость умная, а это дорогого стоит. Грамотные офицеры России нужны, вот откуда потом глупые генералы берутся? Даже графом не хотите, а, ваше эфиопское сиятельство!

— Нет уж, увольте от эфиопских сиятельств, тут тоже глупых генералов хватает и, как бы не больше их, чем в России.

— Ну, как знаете, подумайте, вместе с вами мы здесь такого наворотим, даже, по большому счету штабисту Букину это не снилось, что то я его в бою не видел, как вас, кабинетный он офицер, а вот уже эфиопский генерал-майор и от Негуса графский титул точно получит. Да, вот что, отвезите завтра на продукты Нечипоренко триста золотых лобанчиков, да тысячу талеров, скажите я велел, а то их кормить забывают. Распишетесь в получении, а потом пусть есаул при вас распишется в приходе и передаст бумагу Титову для отчета.

Потом я пошел к себе, сказав Стрельцову, чтобы пригласил ко мне Артамонова. И тут мы услышали выстрелы в саду, сначала один, потом и второй. Выскочили казаки с оружием, побежали, разделившись на две команды, в сад, огибая главное здание справа и слева. Мы присоединились к той команде, где было на одного казака меньше. В саду метрах в пятидесяти от дома лежал человек в потрепанной итальянской офицерской форме, точно между лопаток у него было пулевое отверстие. Перевернули, — еще молодой совсем человек с аристократическим лицом, даже в плену следил за собой: чисто выбрит, мундир заштопан и относительно чистый, сапоги начищены, хотя подметка отвалилась.

Рядом нашли морской кортик — откуда он у пехотного капитана, неужто у морячков-«отказников» одолжил? А ведь я после бунта в Мэкеле велел офицерам сдать оставленное им холодное оружие, но многие сказали, что впопыхах, спасаясь, его не взяли и сдавать им нечего. В кармане кителя документы на капитана Орельяно, в нагрудном — портмоне с какими-то деньгами и фотографией девушки, а также ключи. Но не ключи от дома, постой, а не ключи ли это от сейфов генерала!? Рисунок бородки ключа знакомый, только что я такую щель в дверке видел… Взял попробовать, подобрать. Велел убрать труп, а утром отвезем капитана в лагерь на опознание. Тут же, в сбежавшейся толпе, с фонарем стоял мой денщик Артамонов, он и помог найти кортик.

— Отойдем в сторону Иван Ефремович, — я взял старика под локоть, — прежде всего, поздравляю вас с «Егорием».

— Спасибо, Александр Палыч, только вроде не заслужил я, всего-то раз в бою за эту экспедицию был.

— Ладно, дорогой мой, зато много где был, да награда обошла. Что ты думаешь делать после того, как все закончится — в Россию вернешься или при мне останешься и служить дворецким станешь. Да, собственно, ты им и служишь, но после подписания мира можешь уйти со службы негуса и уехать домой.

— Да я уже говорил вам, ваше превосходительство, что дома меня никто не ждет, кроме старости на съемной квартире и маленького пенсиона. Я бы с вами остался.

— Спасибо, Иван Ефремович! — настоящий верный друг ты мне. — Получишь грамоту на эфиопское дворянство, могу даже землю тебе дать и денег на собственный дом. А то женись, вон как я, на абиссинке, правда, хорошеньких принцесс больше нет, остались страшненькие.

— Да ладно вам шутить, Александр Палыч, буду с вами до смерти и служить буду не за страх, а за совесть, да и дворянство мне это ни к чему, я политесов дворянских не знаю.

— Ефремыч, какие политесы, ты тут на фоне эфиопов как профессор какой, у них даже генералы на пальцах считают. Да, кстати, по поводу счета, что там у меня денег осталось? Мне в дорогу надо будет взять золотишка.

— Александр Палыч, я только местным слугам по малому золотому заплатил за месяц, а продукты, фураж, те Титов закупает, из отрядных сумм. Но он за каждый талер с местными собачится, экономит, но питаемся мы хорошо, просто поначалу с нас купцы лишку собирались брать, ну так Титов ихних купцов хитрее и торгуется лучше, мол, не хочешь, я у твоего соседа возьму — вон у него бараны какие, не твоим ровня, а продает дешевле. Потом нам от Мэконнына часто всякую живность и бананы с финиками привозят. Тут вон рас приехал, тесть ваш, так сразу телегу «пельцынов»[1] сладких привезли, да винограду разного.

Попросил Артамонова мне приготовить местный наряд, не парадный, но чистый, а тот, что на мне и почистить и постирать. Парадный же сложить в чемодан, поедем вместе в Александрию. В порту придется быть в моей форме и на воротничок себе три кубика из синего сукна приделай — нарисовал как.

— А мне на форму — такую же, как у тебя, Ефремыч, песочную, с карманами, три синих ромба — вот так надо будет сделать. Знаешь где синее сукно у Титова? Я ему скажу, чтобы выдал, хорошо бы их на золотой галун положить — может, где отрезать с изнанки с дипломатической формы, хоть с парадной, а то вовсе бы сделать их золотыми — вот это будет даже лучше. Солиднее, по-нашему, по-генеральски. Завтра мне нужно, за два часа до полудня. Только не мельчи с ромбами, по размеру они должны быть как три твоих, сложенных в длину.

— Все сделаю, не волнуйтесь, Александр Палыч, с утра и покажу, если удастся галун с изнанки добыть.

Пошел пробовать ключи. Сначала в кабинете — подошел с первый попытки. Открыл дверцу — в основном бумаги, приказы, карты, в общем, архив для музея. Наградной пистолет. Ордена и медали генерала — надо бы передать все в семью. Десятка два коробочек с вензелем Умберто I с орденами Короны Италии и ордена Святых Маврикия и Лазаря: рыцарские пятые степени — награждать отличившихся офицеров. Еще ларчик — те же серо-зеленые итальянские банкноты по 20 лир с портретом королевы. Две тысячи лир в пачке — пятьдесят пачек, то есть сто тысяч лир, 25 тысяч рублей — фонд главкома, не густо… Переложил шкатулку с банкнотами в чемодан и сунул его поверх бумаг.

Маленький сейф в спальне — письма, фотографии, коробочки с драгоценностями, надо тоже вернуть в семью. Закрыл и опечатал сейфы.

Утром пошел к Титову, выбрал себе комплект неношенной песочной формы, вместо ботинок возьму эфиопские козловые сапожки, понравились они мне и на лошади ездить в них хорошо. Кобуры под «Наган» у нас нет, возьму со Смит-Вессон под ремень подойдет и финский нож в чехле, благо несколько штук еще осталось. На голову — панама, жаль, кокарды эфиопской еще нет, а может тоже ромбы приделать — как звезды на каску в американской армии? Потом спросил, что у нас с отрядными деньгами. Титов принес книгу и стал объяснять траты, показывая расписки, кто и на что брал. В основном, на закупку продуктов. Посмотрел остаток — почти две с половиной тысячи талеров и все золото. Сказал, что Стрельцов заберет для Нечипоренко под расписку тысячу талеров и триста лобанчиков на продукты, а то наших приморцев забывают снабжать едой. Местные сомали и суданцы их с восторгом будут брать за рыбу и мясо.

Потом пошел к Артамонову, он подпорол шитьё снизу и выкроил шесть кусочков золотого галуна, так, что если пришить подкладку обратно, вообще ничего не видно, показал ему, как приделать их на воротник. Потом подумал, их же видно не будет — отрезал прямоугольник синего сукна, как петлицы довоенной РККА и расположил ромбы — вот то, что надо.

Завтрак был простой, но сытный — яичница и то ли творог то ли мягкий сыр с зеленью на свежевыпеченные лепешки — казаки и здесь соорудили тандыр и научили повара печь лепешки из пшеничной муки, вроде узбекских. Соскучился я по молочному и спросил горничную, поскольку повар понимал только на тигринья или по-итальянски, откуда сыр? Сказала, что это местные коровы зебу, породы боран, они меньше молока дают, чем европейские, зато молоко жирнее и вкуснее, а с местными ароматными травами получается очень вкусный мягкий домашний сыр — всем нравится, за редким исключением. Это явно итальянское влияние, которое в Асмэре вообще очень заметно, несмотря на то, что итальянцы полными хозяевами были только два года, правда до этого полвека было торговое и деловое присутствие, вот оно и наложило отпечаток на кухню и быт. Да и архитектура чем-то напоминает южноевропейские городки — все аккуратненько, зелень, цветы, садики за решетчатыми заборами, увитыми зеленью — это вам не шумный мусульманский Харар. Даже губернаторский дом построили быстро и со вкусом, у него вид, как будто он стоит здесь уже два десятилетия, но, конечно, за домом следят, но он здесь — свой и надолго. Потом пил кофе, пришел Стрельцов, сказал, что все получил, но сначала надо съездить в лагерь пленных.

Погрузили в бричку завернутое в холстину тело. Я распорядился поставить на бричку пулемет и взять пяток лент для острастки, поскольку намеревался предложить непопулярные меры — хватит миндальничать с офицерьем, раз трудится не хотят, а Гаагская конвенция[2], между прочим, еще не написана, я их и в рабство мог запросто продать и в шахтах заставить работать, не регламентированы еще права военнопленных. Вот Петербургская конвенция 1868 г принята и по ней запрещено использовать оружие, причиняющее излишние страдания и первой строкой — разрывное оружие массой до 400 г, а гранаты у меня весят чуть больше (хотя, формально, шрапнельные снаряды малого калибра тоже разрывные). Поехали вчетвером: я, Стрельцов и двое рядовых казаков.

Оказывается, капитан Орельяно сбежал, заколов часового. Велел абиссинскому начальнику построить заключенных, а его стрелкам взять оружие наизготовку, Мы тоже развернули бричку пулеметом на офицеров. Стрельцов спешился как и я, но остался у пулемета, готовый стрелять по моему сигналу.

Сказал, что ночью капитан Орельяно сбежал, убив часового, но был встречен в городе патрулем, пытался бежать, но был убит (пусть будут уверены, что город по ночам патрулируют не негры с дубинками, а вооруженные винтовками стрелки). Подтвердили, что да — это он, адъютант генерала Баратьери капитан Орельяно, а кортик он выкрал у одного из флотских сегодняшней же ночью, а потом совершил побег.

— Господа, в связи с этим инцидентом режим вашего содержания ужесточается. Первое — прошу всех без исключения сдать любое оружие, даже перочинные ножи. Отказ и хранение оружия караются расстрелом на месте.

Стали выходить и складывать на землю оружие — кортики, ножи, нашелся даже револьвер. Выросла приличная кучка, уточнил, все ли сдали — молчание. Сказал, что с этого момента обнаружение оружия будет караться смертью.

— Теперь — второе. Содержаться вы будете в двух пакгаузах. Прогулка — сорок минут, выпускать будут по десять человек за один раз гулять только за загородкой. Паек тот же. Предложение работы остается в силе.

— Наконец, третье. Если кто имеет средства или богатых родственников, то может купить себе свободу. Свобода для младших офицеров стоит десять тысяч лир, для старших офицеров — двадцать тысяч лир. Можете проинформировать охрану о своем желании и написать письмо, деньги нужно будет перевести валютой или золотом на счет в швейцарском банке, номер счета будет выслан вашим родственникам. После поступления денег на счет вы будете доставлены пароходом в Италию вторым классом.

Можете не питать иллюзий, что завтра высадится итальянский десант и вас освободят. Даже, если десант высадится и Асмэру придется оставить, вас пешком погонят в горы по безводной степи, и доберется туда едва ли треть (надо припугнуть). Так что свобода может быть достигнута двумя способами: либо работой, либо деньгами. Не обессудьте, но кормить и охранять вас за свой счет мне не хочется. Да и пакгаузы мне тоже нужны. Считайте, что вы уже должны мне за отель с пансионом.

Дело в том, что мне не нужны истощенные узники, не хотят работать — пусть платят и убираются на все четыре стороны, а не убивают людей понапрасну.

Недавно Ильг дал мне прейскурант фирмы Поля Декавиля с большим количеством размеров и конфигураций рельсовых решеток вроде тех, что мы используем, приблизительно оценил, что будет стоить закупка комплектующих, получилось около полумиллиона лир, которые Мэконнын готов проплатить мне наличным золотом, а я переведу со своего счета Декавилю. Хорошо бы показать ьрасчеты настоящему железнодорожному инженеру, может, как я просил, он прибудет с кораблями эскадры вместе с врачами?

Пока я размышлял над финансовыми вопросами, командир стрелков перевел для них на амхарский об изменении условий режима. Убедившись, что все поняли, отдал команду и «отказников» стали загонять в пакгаузы. Когда остались последние шесть человек, остановил их и приказал нести тело к католическому собору. Первая и вторая пара несла труп, положив его на черенки лопат, третья пара поддерживала ноги. Конвоировали процессию трое стрелков. Убедившись, что все сделали и тело будет похоронено по католическому обряду, поехал с казаками на станцию. Бричка покатила за денежными ящиками и еще двумя конвойными казаками.

Паровоз тянул только один пассажирский вагон и легкий утренний ветерок приятно обдувал лицо. Все-таки хорошо, что в Асмэре нет удушающей жары, недаром это — столица провинции.

Доехав, нашли всех в добром здравии, нас накормили и старший урядник вместе с помощниками пошли считать деньги и паи. Ящики были увесистые — их по очереди таскали вчетвером, золото все же металл тяжелый, это только в кино дамочки машут золотыми кирпичиками, проламывая голову шпиону[3], а весит такой кирпичик пуд. Когда ящики открыли, я забрал свои грамоты на титулы, которые мог раздавать как владетельный князь, там были и мои бумаги на новые награды. Да и сами награды я попросил сложить отдельно, — потом объявлю кому и за что. Первым делом я спросил есаула Нечипоренко о новостях, так как пока прибытия гостей не наблюдалось. Есаул сказал, что новостей нет за исключением одной.

— Помните, Александр Павлович, у нас один ялик с бомбой унесло в море. Так вот, сомали-рыбаки нашли его на острове, что в десяти верстах от нас — просто его туда пригнало и он застрял в прибрежных камнях. Любопытный сомаль полез в ящик со взрывчаткой, грохнуло так, что все разорвало в мелкие клочки. Но, нет худа без добра, теперь они считают вас сильным колдуном, вещи которого трогать нельзя.

— Да, теперь так и не узнаем, что случилось с запалом, но все же это лучше, чем, если бы ялик прибило к какому-нибудь пароходу и его попытались достать или отцепить. Вижу, что вы уже приготовились к прибытию гостей, так вот — еще пожалует броненосец «Чесма» с Великим князем Александром Михайловичем на борту. Князь еще молод и горяч, так что вы не влезайте в его авантюры, а то ведь он на львов, тигров, белых медведей и слонов сразу захочет охотиться. Я по мере сил постараюсь сдерживать его авантюризм, но и вас, как опытного человека, попрошу сделать то же самое. Кстати, что вы собираетесь делать после подписания мира?

Но, к сожалению, и здесь меня ждал облом — не захотел есаул стать эфиопским графом… Я выразил сожаление (а это действительно так) и попросил его подумать. Сказал, что Бякову я и предлагать не буду — помню, как он очередью из пулемета положил сдававшихся кочевников. Может, кто из простых казаков захочет остаться и стать абиссинским дворянином — баляге и получить первый офицерский чин у Негуса.

Потом нас пригласили к раздаче трофейных денег. Столько золотых монет я не видел ни разу: старший урядник Сероштан объявил, что на один пай достается тысяча восемьсот золотых монет. Многие ахнули, пооткрывали рты, но Нечипоренко сказал, что только за пятнадцать тысяч винтовок по пять золотых за штуку нам заплачено по прейскуранту интенданта Негуса семьдесят пять тысяч монет, да еще за пушки на кораблях столько же, еще за большой корабль тысяча монет как за крепость, за другие поменьше. В общем, они все поделили, не забыли семью погибшего и раненого казака, который все еще в госпитале. Потом всем стали вручать кошели и узелки, мне тоже передали здоровенный кожаный мешок, в который и были упакованы мои монеты за пять атаманских долей. Я еле поднял его и положил в пустой ящик, туда же пошли доли Артамонова, Титова и других, оставшихся в Асмэре.

Потом я сказал, что Негус их благодарит за службу и еще награждает особо тех, кто участвовал в штурме кораблей. Все получат по ордену звезды Эфиопии, есаул Нечипоренко теперь командор этого ордена и ему положена большой знак 3 степени на шейной ленте, прочие офицеры и получают офицерские знаки 4 степени. Фейерверкеру Новикову, как занимающему офицерскую должность старшего артиллериста, хотя и непосредственно в штурме не участвовавшему, но снарядившему бомбы, также положен офицерский знак ордена. Взяв награды, увидел еще дополнительную коробочку и открыл — там были мои бриллиантовые мечи к Звезде Эфиопии (а я ведь не взял сам орден, растяпа). Вручил знаки и грамоты Нечипоренко, который сам стал раздавать их подчиненным. Напомнил о гостях и, если до вечера они не появятся, то, значит, будут завтра, поэтому встречать их с эфиопскими наградами, раз мы на службе у Негуса до заключения мира.

Старший урядник, ведавший подсчетом трофейных паев, сказал, что «на чихирь обчеству» осталась некая сумма от не делившейся нацело, поэтому, чтобы удача нас не покинула, он просит атамана и есаула сегодня повечерять с казаками. Я согласился, но только чтобы в меру и попросил фельдшера Семирягу развести половину оставшегося спирта, так как из Александрии я чего-нибудь «обчеству» привезу. На вопрос, как я доплыву до Александрии, сказал, что буду участвовать в мирных переговорах и, возможно, войне конец — уже объявлено перемирие, так что в итальянцев не стрелять, если они сами первые огня не открывают. А как поплыву, это пусть гости наши решают, что к Негусу едет.

Казаки купили у стрелков-абиссинцев барана и приготовили на ужин шашлык, опять кричали «Ура атаману» и пели песни, потом выставили караулы и легли спать. Новиков распорядился, чтобы его артиллеристы, расположившиеся на пароходе, ночью освещали прожектором вход в бухту, но случилось как в поговорке «шею вымыли, а бабушка не приехала», будем ждать ее завтра с утра

[1] То есть, апельсинов

[2] О гуманном отношении к военнопленным 1907 г., по ней офицеров и генералов к работам можно привлекать только с их согласия, генералам старшим офицерам смена постельного белья раз в неделю, остальным два раза в месяц, еженедельная помывка со сменой нательного белья, ежедневные прогулки на свежем воздухе, письма, посылки и денежные переводы — в общем, санаторий.

[3] Имеется в виду фильм «Турецкий гамбит», где девушка Варя, свободно размахнувшись таким кирпичиком, проламывает им голову турецкому шпиону Анвару-эффенди

Глава 12. «Пушки с берега палят, кораблю пристать велят»

Утром гостей не было, съездил в порт к Новикову. Он уже собезъянничал новые знаки различия и пришил себе по кубарю на воротник, а его фейерверкеры — треугольнички. Казаки пока обошлись без новых знаков различия, поскольку пришивать их на рубаху без ворота некуда. Но кресты и медали еще вчера все прикололи. Вот только Нечипоренко некуда было шейный орден повесить — не на голую же шею… Заметил, что рангоут лежащего на боку крейсера «Dogali» cпилили, чтобы не мешал шлюпкам плавать по акватории порта — и так крейсер перегородил довольно большой участок, то есть, когда начнем пользоваться портом, надо его либо поднимать, либо взрывать или резать и растаскивать на металл, но там же боезапас!? Спросил нового прапорщика-баляге, есть ли у нас заряды для салюта, а то ведь будут давать «салют наций» как при заходе в иностранный порт, а нам отвечать придется. Новиков ответил, что боеприпасы (даже обычные полузаряды с кораблей, не говоря уж об унитарных зарядах к орудию Барановского) ему тратить не хочется, так что, если есть возможность, нельзя ли обойтись без никчемной пальбы?

Вот забыл, а лоцман у нас есть?

Поехал к домику начальника порта, он вышел встречать меня за ворота, уважительно поклонился, я ответил ему легким поклоном, назвав по имени (у Новикова узнал, что зовут его Мехмет-ага). Пожилой Мехмет-ага прямо лучился от счастья, что такой большой начальник как я, уделил ему внимание, стал приглашать в дом на чашечку кофе. Я отказался, сославшись на то, что мы ждем русский военный корабль.

— Не тот ли, ваша княжеская милость, — указал Мехмет в противоположном направлении от того, откуда мы ждали пароход Доброфлота.

Потом, видимо, спохватившись, что я в очках вижу хуже него, приволок огромный допотопный бинокль и вручил мне. И правда, достаточно далеко, но все же не на горизонте, шел прямо на нас большой парусный корабль.

— Нет, уважаемый Мехмет-ага, мы ждем пароход с другого направления. Но, поскольку русских военных кораблей здесь явно не было, — не подскажет ли уважаемый начальник порта, где нам взять лоцмана.

Оказалось, что он и есть лоцман и порт тоже был на нем, а начальник вообще здесь показался два раза — когда приехал и когда уехал, а Мехмет к нему в Асмэру регулярно возил таможенные пошлины и прочие платежи за стоянку в порту. Я опять посмотрел на корабль и увидел, что он лег в дрейф, а от борта отделилась шлюпка. Отдал бинокль хозяину и спросил, что их там заинтересовало (я все думал итальянских моряков, которые убежали в том направлении) Может, они на берегу подавали сигналы, чтобы их спасли? Мехмет ответил, что там и есть, собственно, город Массауа, но корабельная стоянка здесь лучше, глубже — вот даже пароход к молу может подойти под разгрузку, а в городе — только малые парусные суда швартуются к причалу. Когда наступает Хадж[1] — они перевозят на ту сторону Красного моря столько паломников из Африки, что это дает им возможность работать перевозчиками неделю и безбедно жить целый год. Оказывается, Мехмет сам совершил Хадж и он тоже является хаджи.

— Хорошо, уважаемый Мехмет-хаджи, будь сегодня дома, ты можешь понадобиться.

— Ваша княжеская милость, они приняли шлюпку на борт и идут сюда малым ходом под машиной, через двадцать минут будут на внешнем рейде.

Теперь я тоже увидел, что корабль убрал паруса и над ним появился дымок, он шел прямо на нас. Крикнув Новикову, чтобы готовили баркас, поскакал в крепость. Со мной поехали Стрельцов и двенадцать гребцов на весла. Успели во-время: с военного корабля спускали шлюпку, с нашей стороны к кораблю двинулся баркас с лоцманом. Кроме нас со Стрельцовым, на низком шлюпочном причале остались ждать Новиков и еще двое казаков при шашках и револьверах, но без винтовок. Заметил, что артиллеристы на мостике парохода выкатили пулемет и развернули на палубе одно из орудий Барановского на приближающийся корабль и шлюпку. Шлюпка и баркас встретились, а потом баркас продолжил ход к кораблю, а шлюпка пошла к нам. На носу шлюпки стоял матрос и промерял глубину, а на корме сидел офицер и записывал результаты, время от времени направляя на берег ярко блестевший медью прибор. Подойдя к нам и, выполнив команду рулевого «суши весла» (слава богу, русские!), шлюпка ловко пришвартовалась и из нее выпрыгнул на помост молодой офицер. Подойдя к нам, он отдал приветствие и представился: корпуса флотских штурманов поручик Конюшков Иван Иванович[2], старший штурман клипера «Джигит».

Я ответил на приветствие, назвал имя и чин, представившись действительным статским советником в отставке, ныне генерал-лейтенантом войск Императора Менелика II и владетельным князем Тигре и Аруси, затем представил сопровождающих меня офицеров, увидел, что Новикову понравилось быть прапорщиком и старшим артиллеристом моего отряда. Поручик, узнав, что за место назначено для якорной стоянки «Джигита», извинился, что ему нужно быть на клипере и руководить постановкой на якорь. Я попросил его передать командиру, что у нас все по-простому и можно обойтись без «салюта наций», кроме того, мы не хотим тратить попусту заряды для орудий, они нам могут пригодиться, а баз снабжения у нас здесь нет.

Потом шлюпка еще раз прошла по месту предполагаемой стоянки, промеряя глубины, и вернулась на клипер. После этого, малым ходом, промеряя еще раз глубину фарватера, клипер вошел в бухту и точно встал на то место, которое было определено для якорной стоянки.

На этот раз на берег пожаловал капитан крейсера 2 ранга, как по-новому наказывался старенький «Джигит» с его парусным вооружением и орудиями в бортовых портах. А как капитан представился, так меня чуть «кондратий»[3] не хватил — вот он, легенда «Цусимы» Новикова-Прибоя и будущий младший флагман и контр адмирал, а ныне кап-два[4] Дмитрий Густавович фон Фелькерзам, собственной персоной. Это гроб с его телом будет носиться по волнам Цусимы, влекомый причудливым воображением баталера (каптера) матроса Затертого[5], то есть Новикова, взявшего потом звучную приставку «Прибой» (модно тогда было коверкать свою фамилию, не просто Лебедев, а Лебедев-Кумач, а то и вовсе от нее отказаться, став Горьким или Бедным). Но это все в будущем, о котором человек с приятным интеллигентным лицом и не догадывается, мечтая просто «посадить орла»[6] на эполеты, выйдя в отставку и тихо жить на мызе Папенхоф Курляндской губернии, рассказывая домашним в сотый раз какую-нибудь историю из путешествий и плаваний, а те должны в сто первый раз удивляться и ахать, какой папенька или дедушка герой был в молодости. Вот так-то лучше было бы, чем, если бы этот симпатичный дядька скандинавской наружности лежал бы в корабельном холодильнике внутри затонувшего «Осляби».

Дмитрий Густавович, как профессиональный моряк, живо интересовался, как нам удалось захватить итальянские корабли, а один из крейсеров и вовсе утопить. И я уже в сто первый раз повторял одно и то же, может брошюрку издать «Как горстке казаков и стрелков-абиссинцев с ручными бомбами Степанова-Панпушко удалось захватить в плен небольшую эскадру». Спросил по поводу «Чесмы» — оказалась все же у них была задержка в Константинополе, чего-то там туркам не понравилось (понятно, что, — русские броненосцы, строившиеся специально для боя в проливах[7], стали шастать через них и смотреть цели для своих 12-дюймовок). А консул и военный агент пока так и ждут «Чесму» в Порт-Саиде, по крайней мере ситуация двухдневной давности выглядела так, «Джигит» в это время стоял в Адене и был ближе всего к нам, поэтому «из-под шпица»[8] пришла телеграмма не идти сразу домой, в Кронштадт, а зайти к нам в гости и дождаться прихода броненосца. Подошла еще одна шлюпка с офицерами, поручил дорогих гостей заботам Нечипоренко и Стрельцова, и, сославшись на служебные дела, поехал на телеграф. Телеграмм мне не было, отбил телеграмму Лизе открыть мне счет в Швейцарском банке, можно с ее поручительством и доверенностью лично на нее, если не получается открыть счет на меня, пусть оформит его на свое имя. И второе — можно ли положить на этот счет металлическое золото в слитках, но без клейм. Банк лучше выбрать надежный, с представительствами во Франции (лучше портовые города) и в России — Москва или Петербург. Попросил направить ответ в Асмэру.

Зашел к Мехмет-хаджи и, вручив ему бумажку в 20 лир за лоцманские услуги и вообще за поощрение хорошей работы (Мехмет сказал, что русский штурман справился без него), спросил, можно ли в городе приобрести продукты за ассигнации. Оказалось, лиры все еще в почете, предпочитают, конечно, серебро и золото в монетах, но можно поменять ассигнации на талеры или сразу расплатиться с 20 % лажем. Потом показал ему «лобанчик» и спросил, берут ли здесь такие монеты — берут, но как золото по весу и с тем же успехом разменивают на ходовые талеры. Попросил сразу же сообщить Новикову на пароход, как только что-то появится на горизонте, потом сам поднялся на палубу. У артиллеристов было чистенько (бедненько, но чистенько). Орудия и пулемет были накрыты брезентом от солнца (а припекало в Массауа не в пример жарче, по сравнению с Асмэрой). На мостике был назначен наблюдатель с биноклем, который следил за морем, но пока вдали только лодки сомалей, возвращающиеся в утреннего лова.

Когда вернулся в крепость, там шел пир горой. Казаки изготовили фирменный плов и теперь угощали гостей. Поговорил с Нечипоренко, как у них с провизией, ведь будут еще гости и великий князь в том числе, его же тэчем поить не будешь. Впрочем и не надо — скажи, что обед будет в Асмэре у меня, только сразу телеграмму дай, что едут: я казака прямо на телеграфе поставлю дежурить. Попросил приготовить паровоз с вагоном и дать телеграмму, чтобы меня встретили — буду с грузом, соответственно, четырех человек в охрану, тех, что со мной приехали. Потом посидел немного с гостями, выпили тэча, хорошо хоть медового, поблагодарил офицеров «Джигита» за то, что вовремя прибыли, а то нам, «сухопутным крысам» могло бы выйти совсем туго, покажись итальянский десант. Офицеры стали возражать, что мы никакие не «сухопутные крысы», а самая что ни на есть морская пехота, как у британцев заведено. Выпили за «морское братство по оружию» и я стал прощаться, сославшись на дела в столице. Нечипоренко приказал, чтобы они со Стрельцовым сопровождали Великого князя в Асмэру, обеспечили надежную охрану для него и всей делегации (Стрельцов собрался в Академию поступать — вот Великий князь может, если не сам, то через родственников венценосных словечко за боевого офицера и умницу замолвить). В порту оставить минимум людей для охраны крепости и парохода — к тому времени уже броненосец на рейде будет стоять.

Погрузили ящик с деньгами для оставшихся в Асмэре (вот возим золото туда-сюда, как инкассаторы, надо было хоть пулемет взять) и поехали домой. Стоило нам отъехать верст сорок — на рельсах лежит человек. Вспомнил, что там про подставы на дорогах в нашем мире. Велел зарядить оружие и смотреть за ближайшими кустами, а сам еще с одним казаком держащим «мосинку» наизготовку, вылез из вагона. Человек в итальянской морской форме, с какими-то лычками-нашивками, унтер наверно, вроде живой, хотя обгорел на солнце и кожа сухая как пергамент — берешь кожу в складку, а она не расправляется[9]. Велел его перенести в вагон, и трогаться. Дали фляжку с водой, пока только смочить губы и горло, — вроде зашевелился, стал что-то бормотать еле слышно, велел ему дать немного попить, но смотреть, чтобы не захлебнулся (поить человека без сознания нельзя — захлебнется). Пока ехали, еще несколько раз поили несчастного, он уже пытался выхватить фляжку из рук поившего его казака. Приехав, сказал, чтобы поезд, после заправки водой и углем, отправлялся обратно в Массауа, Вместе с прибывшим конвоем повезли деньги домой, а итальянца — в госпиталь, слава богу, он еще здесь. Артамонов сказал, что принесли целый мешок писем от пленных, есть еще для меня письма из Харара, от невесты (караванщик привез). Опечатал денежный ящик и велел отнести его в оружейку, под охрану, а сам пошел читать письма от Маши, их было целых три. Она уже пыталась писать что-то по-русски! Правда путала род и падежи, вроде «мой милая соколом», но получалось забавно, и я порадовался за мою маленькую птичку. Птичка щебетала, что очень соскучилась и ждет-не дождется когда «милая сокала» приедет к ней. Поскольку караванщик уже уехал назад, передам ответ с тестем. Затем отправился к Негусу, заехав по пути к Мэконныну. Мэконнын и Ильг были у Негуса, пошел к ним в главный шатер (то есть, штаб). Охрана доложила о моем приходе и меня сразу же пропустили. Доложил о прибытии русского стационера, правда, самый большой корабль с русским принцем все еще идет к нам, но до его прибытия порт уже под защитой русского флага. Негус поблагодарил меня и попросил быть здесь, так как в порту есть мои офицеры они встретят гостей и проводят их в Асмэру. Я сказал, что могу предоставить свой дом для русской делегации, там же и кормить их привычными блюдами русской кухни. Негус согласился с моим предложением и сказал, что через интенданта мне будут выделены дополнительные деньги на провизию для гостей. А вообще «покушать с дороги» я бы не отказался и с удовольствием принял приглашение Менелика разделить с ними трапезу. Обсудили мои знаки различия и Негус сказал, что ему нравится, как это выглядит. Ответил, что у казаков к рубахе и шаме их, конечно не пришьешь, но артиллеристы уже ходят в такой форме с новыми знаками различия. Негус вспомнил, что Букин что-то говорил про мою идею, но как это выглядит он только сейчас увидел и ему понравилось — видимо, надо будет переходить постепенно на подобную форму.

Итальянцам пока ответа не давали и правильно сделали — они нас неделю мурыжили и мы их немного «помаринуем» — пусть потомятся в неведении. Негус хочет вначале услышать от посланников царя о поддержке переговоров, а потом уже отвечать итальянцам. Я спросил, как мне встречать принца: в форме абиссинской армии или в той, что сейчас на мне (пока она ведь только для моего отряда). Менелик ответил, что ему было бы приятно, если бы я встретил гостей как положено его кеньязмачу — со всеми регалиями: саблей, щитом и орденами. Поклонился в знак согласия, хотя шапка с перьями мне не нравилась — жарко в ней. Спросил у Мэконнына, кормят ли пленных на дороге за хорошую работу, он сказал что баранины и говядины живым весом у них хватит надолго, кроме того, он послал две телеги фиников и бананов. Дорога продвигается хорошо, мост они почти закончили и заготовили много бревен для телеграфных столбов и строительства прибрежных укреплений по моему плану — с пушками и пулеметами в укрытиях. Сообщил высокому ареопагу[10], что у меня работают на строительстве укреплений все оставшиеся пленные тигринья, земляные работы почти закончены, мы торопились, чтобы успеть отразить в них итальянский десант, но нужно дерево, которого в Массауа очень мало.

Ильг рассказал, что договорился со швейцарской компанией по поставке рельсов и шпал, но они рекомендуют рельсы и металлические шпалы под колею шириной метр. Я согласился, что это лучше, но трофейные рельсы тоже надо куда-то девать, поэтому можно на станции в Мэкеле перегружать грузы на более ёмкие платформы с колеей 1 метр, пассажиры сами перейдут в другие вагоны. А как расплачиваться, ведь металлическое золото надо везти в Европу, вот если бы здесь было отделение швейцарского банка, тогда было бы все намного легче. Альфред ответил, что уже много раз вел переговоры с разными банками, но ни один банк не хочет открывать своих отделений в Эфиопии. Тогда я предложил, что попробую это сделать через русский Купеческий банк, а гарантом будет то, что мои личные деньги лежат в этом банке. Еще лучше, если царь прикажет дать Эфиопии особый статус в ведении коммерческих дел, но это нужно решать личным общением, поэтому нам надо хорошо принять русского принца и подружиться с ним. Он хоть и не наследник престола, но во дворце запросто общается со всеми.

Потом решил доехать до госпиталя. Новый главный врач сказал. что спасенный нами человек скорее всего, выживет, но вот с казаком, который получил ранение в бедро с огнестрельным переломом бедренной кости, не все в порядке. Речь идет об ампутации конечности, так как рана оказалась очень грязная и им не удается справится с воспалением, несмотря на применение СЦ. Видимо, развился остеомиелит, но это, как минимум. Грозит сепсис — у больного постоянно высокая температура, его нужно в хорошую клинику, или придется ампутировать ногу. Зашли к раненому — он умолял оставить ему ногу, мол, какой он казак на деревяшке. Есть у них в станице один дед, еще с Севастопольской кампании ногу потерял, так он и не работник, сидит на завалинке с клюкой и про подвиги свои рассказывает. Как мог его утешил, что пока прямо речь об операции не идет, доктора здешние сделали все, что могли, но надо в хорошую больницу. Сейчас в порту стоит русский клипер, я телеграфирую его командиру, не могли бы они взять раненого и доставить его в хорошую европейскую больницу. Скорее всего они зайдут в Грецию где королевой русская Великая княгиня, она к русским морякам относится хорошо и сделает все как надо — королева же. А СЦ с собой целый фунт я тебе дам. Просто там и уход другой и качество перевязки, здесь же все-таки полевой госпиталь.

Пошел на телеграф и отбил телеграмму командиру русского клипера с просьбой забрать раненогоказака перед уходом «Джигита». Написал, что это один из тех героев, что брал на абордаж итальянские корабли. Зашел к мэру, спросил, как обстановка в городе. Попросил написать на трех языках (итальянском, французском и тигринья) объявление о том, что в банке в течение трех дней, начиная с завтрашнего, с 9 до 14 часов будет проходить выдача вкладов. Вклады выдаются только наличными в итальянских лирах, ассигнациями по 20 лир. Деньги можно получить при согласии принять подданство Эфиопии, о чем будет составлен соответствующий акт. Желающие должны иметь паспорт или документ его заменяющий (подлежит сдаче при оформлении гражданства Эфиопии), договор с банком, выписку по счету, свидетельствующую о наличии денег на счете клиента не ранее 12.00 8 апреля 1892 г.(это когда мы беглого кассира подобрали на дороге) или чековую книжку (все документы изымаются при получении денег клиентом). Все вышеизложенные ограничения введены для того, чтобы избежать получения денег два раза — здесь и в Италии. Мэр обещал написать объявление и приделать его на дверях банка, другое объявление того же содержания предложил повесить у собора.

Взял у мэра ключ от помещения банка, зашел посмотреть. Никаких бумаг, следы запустения, два стола, четыре стула, открытый несгораемый шкаф, что-то мне подсказывает, что ажиотажа в получении денег не будет. Потом отправился к себе домой писать Маше ответ и заниматься своими делами. Написав ответ, опять съездил на телеграф, от командира «Джигита» пока ничего, зато Лиза прислала номер счета и название банка Basler Bankierverein[11]. Написал номер и название крупно на двух листах бумаги.

Потом взял мешок с письмами и поехал в лагерь. Велел построить всех, кто написал письма о переводе денег. Сказал, что получил письма, но в них не был указан номер счета и банк. Поэтому прошу разобрать письма и дописать туда вот эти данные — велел начальнику охраны прикрепить листки с номером счета так, чтобы их не унесло ветром. Кроме того, при переводе денег пусть отправят телеграмму в Асмэру — губернатору, с указанием номера и даты перевода и за кого внесены деньги — фамилия и звание. Велел начальнику охраны перевести написавших письма на прежний режим содержания и улучшенное питание — для чего в лагерь будут выделены дополнительные продукты. Для остальных условия содержания те же. Письма собрать и в запечатанном виде, я их заберу для отправки в Италию в течение недели.

Дома попросил кухарку и горничную закупить продуктов побольше и нанять помощницу — у нас будут гости, человек десять, большие господа из Европы, русские, один из них вообще — принц. Поэтому прошу навести чистоту и порядок в доме, все комнаты на втором этаже будут предназначены для гостей и должны быть готовы уже завтра. Если нужны дополнительные слуги — нанимайте через моего дворецкого — все получат двойное жалование за неделю, во время которой у меня будут гости. Попросил на сегодня приготовить хороший праздничный ужин для моих людей, всех, кто в доме и приехал со мной из Массауа. Накрыть его в служебной постройке во флигеле, как обычно.

За ужином всем были розданы трофейные деньги, казаки, кто оставался в Асмэре и все остальные жители дома благодарили, говорили, что они теперь богачи (а это так и есть!). Особенно был благодарен бывший поручик-артиллерист Степочка Петров, он думал, что его обойдут при дележке трофеев, но казачий круг рассудил иначе, решив, что он обеспечивал тыл, поэтому свой честный пай заслужил. Артамонов получил унтерские два пая, а Титов — офицерские три (как коллежский асессор). Все пили кьянти и кричали «Ура атаману» как и положено. То есть в обиде никого не осталось, наоборот, все удивлялись такому количеству денег. Немного остудил восторг, сказав, что, скорее всего, все, больше трофеев не будет, через несколько дней я уезжаю на мирные переговоры и, надеюсь, войне конец. Завтра или послезавтра ожидаем приезда больших гостей, в том числе Великого князя Александра Михайловича. Жить они будут здесь, в гостевых покоях главного дома. Отряд же занимает комнаты во флигеле — придется потесниться на недельку. Можно поставить палатки за флигелем, так, чтобы они не бросались гостям в глаза. Всем, начиная с завтрашнего дня, быть при параде в эфиопской или отрядной форме, у кого какая есть, с эфиопскими наградами — уж медаль то у всех найдется, русские награды пока не одевайте, но русским можете говорить что вы — русские, а не галапагосцы какие-то, и уж по-галапагосски не разговаривать!

Потом поговорил с Артамоновым и Титовым, сказал, что завтра и еще два дня после будет выдача вкладов местным клиентам банка, но много народа не придет — рассказал, почему и на каких условиях будут выдаваться деньги. Поэтому завтра сделайте все дела в отряде — дайте денег кухарке на продукты и идите в банк с 10 часов, деньги в лирах я вам дам. Вести список и под подпись о получении. Итальянский паспорт забирать. Если будут другие иностранцы — решать их вопрос отдельно со мной, но их тут вроде уже нет. Потом пошел к себе, таща мешок с золотом на плече, засунул его в сейф, достал шкатулку со ста тысячами лир и пошел к Титову. Отдал ему деньги для вкладчиков банка. Если вдруг кончатся, то пусть клиенты приходят ко мне, — не обижу. Потом попросил его взять пару казаков и принести ко мне мою резную шкатулку, которая хранилась в оружейке.

Посчитал свои трофейные деньги, оказалось, что там больше, чем пять атаманских паев, почти на тысячу золотых — надо будет спросить Нечипоренко, почему так много. А вообще, война принесла мне кучу денег, мой личный золотой запас, несмотря на все траты, теперь стал насчитывать более восемнадцати тысяч монет, или более ста тридцати килограммов золота — теперь никто не скажет, что «нема у батьки золотого запасу, поэтому разбегусь в разные стороны»[12]. Поднять шкатулку уже невозможно, если набить туда все, поэтому разделил монеты на три части, примерно равных: одна — это кожаный кошель с нынешними трофейными деньгами, вторая — шкатулка, куда добавил четыре тысячи монет, остальное оставил в сейфе. Достал из ящика свои бриллиантовые мечи и приделал их к звезде, получилось очень красиво. Завтра наряжусь как павлин и отправлюсь встречать гостей.

18 мая 1892 г. На подходе к порту Массауа, борт броненосца «Чесма»

На длинном мостике «Чесмы» с правой стороны стояли с биноклями командир корабля капитан 1 ранга Константин Ростиславович Вальронд[13] и старший офицер[14] броненосца капитан 2 ранга Михаил Александрович Данилевский 1-й. Чуть дальше — вахтенный начальник[15] лейтенант Бергель Константин Владиславович с рупором в руках, что-то обсуждающий с другим молодым офицером в лейтенантских погонах — Великим князем Александром Михайловичем.

— Михаил Александрович, — обратился командир к своему старшему офицеру, — я до похода посмотрел все что касается этого порта, особенно последние газеты, французские, да и наши… Пишут какие-то сказки о том, как толпа дикарей на пирогах взяли абордажем современные итальянские корабли.

— Не эти ли пироги вы имеете в виду, — показал направление на рыбацкую деревню старший офицер.

— Может, и они… Я к тому, разве не могут даже такие не самые лучшие моряки как итальянцы, отразить набег дикарей. На картинке в «Пти журналь» было показано, как голые абиссинцы с кривыми ножами в зубах лезут по веревкам, заброшенным на борт крейсера и ими командует какой-то бедуин, весь в белом. Упоминали про какого-то князя Искендера, который все это организовал и лично участвовал в резне.

— Передайте в машину — самый малый, — и командир продолжил спустя минуту, — а вон и бедуины на берегу: посмотрите в свой бинокль — видите закутанные белые фигуры?

— Да, вижу! Прикажете дать «салют наций»?

— Да уж, отдайте приказ, все же иностранный порт, вон и флаг видно. Да и Великий князь на борту, — понизив голос, сказал командир старшему офицеру.

По борту броненосца показались дымки выстрелов противоминного калибра[16].

— Вот же неймется им, — проворчал на берегу фейерверкер Новиков и отдал приказ, — Последовательно, полузарядом[17], пли!

Выстроенные на берегу восемь маленьких горных итальянских пушечек последовательно, одна за другой, выбросили языки пламени и облака дыма.

— Зарядить полузарядом, доложить готовность.

По цепочке побежало: первое готово, второе готово…восьмое готово.

Потом опять огонь последовательно и еще раз пять пушек повторили выстрелы в третий раз.

Пока палили, к кораблю подошла шлюпка с лоцманом и старшим штурманом «Джигита». После короткой паузы огромный броненосец взял мористее и встал, имея с правого борта канонерку с неизвестным полосатым флагом, таким же, как на береговом флагштоке. На палубе канонерки выстроились в шеренгу механики во главе с офицером, отдающим воинское приветствие проходящей громаде броненосца.

— Смотрите, Ваше императорское высочество, — наши мехи на их канонерке возятся, чинят, видимо.

— Да, я читал во французской газете, что эфиопы использовали какое-то чудовищное и бесчеловечное оружие в виде небольших бомб с очень сильным взрывом. Осколки этих бомб сметали буквально все. И если они ухитрились бросить пару таких снарядов внутрь — представляю, что там творилось.

[1] Хадж — паломничество в Мекку, святое место мусульман, совершившие его добавляет к имени слово «хаджи».

Хадж — один из четырех столпов ислама и его должен стремиться совершить каждый мусульманин, заработав на путешествие деньги исключительно честным путем (даже в долг брать нельзя).

[2] Конюшков Иван Иванович, личность реальная, оставившая свой след в гидрографической науке, будущий генерал-майор корпуса флотских штурманов. Его именем назван залив на Дальнем Востоке. В 1891-92 гг служил старшим штурманом на парусно-винтовом клипере (крейсере 2 ранга) «Джигит».

[3] То есть инсульт от волнения и нервных переживаний (простонародное название).

[4] Капитан 2 ранга, флотск. В то время офицерских чинов на флоте было всего 4: мичман, лейтенант, капитан 2 ранга, капитан 1 ранга, вот некоторые и ходили в лейтенантах до 35–40 лет, а потом в отставку, получив чин кап-два на прощание, и то, если служил хорошо.

[5] В это время матрос Новиков писал под этим псевдонимом статьи о тяжелой жизни матросов, цусимский бой он не видел так как по боевому расписанию был санитаром в корабельном лазарете, а писал по матросским байкам, да полтзуясь дневником инженера и эсера Костенко (талантливого советского кораблестроителя впоследствии), в то время как хозяин дневника (опубликовавшего его потом под названием «На «Орле» в Цусиме») сидел на политической зоне.

[6] То есть, стать контр-адмиралом.

[7] Броненосцы, подобные «Чесме» имели носовой залп прямо по курсу в четыре 12-дюймовки, что в 2 раза превышало таковой у любого британского или турецкого броненосца. Правда, потом выяснилось, что нагрузки такого залпа набор корпуса не выдерживает, поэтому его пришлось дополнительно укреплять, ценой перегруза броненосца.

[8] То есть шпиля Адмиралтейства.

[9] Крайняя степень обезвоживания — потеря тургора (эластичности) кожи.

[10] Обычно в значении «высший государственный совет».

[11] Будущий конгломерат «Швейцарская Банковская Корпорация» (Swiss Bank Corporation (SBC)

[12] Фраза ординарца Попандопуло из оперетты «Свадьба в Малиновке»

[13] Будущий контр-адмирал, командир Севастопольского порта и градоначальник Севастополя.

[14][14] Старший офицер — должность которую потом было принято называть старший помощник, если после фамилии указан порядковый номер, то это значит, что на флоте в данный момент служат несколько офицеров с такой фамилией и 1-й является старшим среди них.

[15] Согласно статье 388 Морского Устава 1885 г.: «Вахтенный начальник, стоя на вахте, отвечает во все это время за безопасность корабля, за содержание его в постоянной исправности, за соблюдение порядка корабельной службы и за исполнение всех приказаний командира и старшего офицера.

[16] Орудия малого калибра для борьбы с миноносцами.

[17] Половина полного порохового заряда, без снаряда

Глава 13. Птичка прилетела

19 мая 1892 г., раннее утро, Асмэра.

А ведь сегодня день рождения пионерской организации, подумал я, потянувшись в постели, придумать, что ли, слоган:

— Эфиопы! К борьбе за дело Менелика будьте готовы!

И эфиопы отвечают: «Всегда готовы, ваша светлость!» Потом горны, барабаны и прочий шум. А то ведь нет в Эфиопии пока Государственного гимна и оркестра европейского нет, кто же будет исполнять «Боже, царя храни» при встрече Великого князя. Хотя, конечно, это неофициальный визит, но все же протокол надо разрабатывать. Что же мсье Ильг не чешется, кто у нас всеобщий безответственный министр, я или он? Ладно, посмеялись и будет, хорошее настроение надо поддерживать шуточками. Посмотрел на себя в зеркало, вроде физиономия ничего, загорелая до черноты — сущий эфиоп и бороденка: то ли выгоревшая до белизны, то ли седая. Вот с руками что делать, не знаю, я ведь как-то забросил уход за ними с помощью Машиного снадобья, а зря. Руки, конечно, страшные, придется одевать перчатки.

Вчера посетил местного парикмахера, как полагается, «мсье Поля», хотел подправить бороду и усы и подстричься по «последней парижской моде», как гласила вывеска перед заведением, единственным в городе. Больше с этим Полем и в поле не сяду — инструменты грязные, простыня меняется, судя по всему, раз в год, у самого парикмахера руки с траурными полосками грязи под ногтями. Сказал, что если он не исправится и не покончит с антисанитарией, выгоню его из Асмэры, посажу на лодку и оттолкну ее от берега собственноручно на волю волн, может, принесут они его в прекрасную Францию. Пришлось попросить помощи с бритьем у Артамонова, по старой памяти, подровнять бороду и усы, он же меня и подстриг, в общем-то, ровненько.

Сделал несложный разминочный комплекс, потихоньку уже три месяца нагружаю правую руку, пистолет она уже уверенно держит, а вот маховые движения болезненны — сразу отдается болью в ключице, так что гранатометчик из меня еще тот пока…

Пока делал зарядку подумал, а не привлечь ли к выдаче вкладов экс-поручика Степу Петрова, мальчик он чистый и светлый, не испорченный, а вот Титов, все же он страдает бендеризмом, тот еще сын турецкоподданного[1], чувствую, что где он меня обманывает, но подловить его не могу..

Так что, сказал интенданту, что он мне эти дни нужен будет рядом, поэтому, пусть Степа возьмет деньги и вместе с Артамоновым занимаются выдачей денег клиентам банка. Проинструктировал Степу, оказывается, он немного уже говорит на тигринья, научился, общаясь с местными на подхвате у Титова, да и французский у Степы лучше, чем у интенданта. Позавтракали и пошли в банк, очереди у дверей как-то не видно, объявление висит, написано крупными буквами — все честь по чести. Внутри, как я и просил мэра, все убрали: пыль протерли, пол помыли, можно работать — отдал Степе шкатулку, сказал, чтобы обратно всегда забирал ее с собой. Посмотрел на серьезные лица Степы и денщика — не забыли револьверы с собой взять, успокоил, что с такими условиями, как отказ от европейского гражданства, клиентов у них будет раз-два и обчелся. Поехал на телеграф, с утра новостей нет, вчера после обеда получил телеграмму от Нечипоренко, что пришла «Чесма» с Великим князем, инженерами и врачами. Инженеры сразу полезли с флотскими механиками чинить машину канонерки, хотят сделать из двух одну, и с крейсером, который на плаву, вроде все не так плохо, как показалось вначале — все же граната даже со 100 граммами ТНТ сильно разрушить машину не может, посекло осколками всякие трубки и стекла и все. Вчера Нечипоренко сообщил, что выедут сегодня ближе к обеду и дадут телеграмму.

Приехал домой и тут обратил внимание, что у крыльца три лошади и одна из них — под дамским седлом. Уж не Таиту ли пожаловала, вот уж кого меньше всего хочу видеть, с ее эфиопским шовинизмом.

Быстро поднялся по крыльцу, вошел в дом и тут на шею мне бросилась, нет, к счастью, не Таиту, а моя птичка!

— Машенька, милая, вот уже не ожидал такого подарка! Как ты добралась? А что отец? Он же нас прибьет, — закружил Машу по холлу подхватив ее на руки.

— Вот уж не догадывалась, что бесстрашный рас Искендер боится моего отца! — ответила моя любовь, тесно прижавшись ко мне и обнимая изо всех своих маленьких сил.

Маша рассказала, что получила известие от отца с просьбой приехать в Асмэру и сразу же пустилась в путь, но как ни спешили, время в пути все равно было почти три недели — просто от Аваша до Мэкеле в полупустыне уже очень жарко и шли от водопоя к водопою, делая верст по 30 в день. А потом опять дорога пошла в гору и от Мэкеле до Асмэры был лес, видели, как строится железная дорога, и уже проходили по 50 верст. Спросил, почему паровозом не поехали — оказалось, что у охраны не было указаний на это, поэтому они даже не рассматривали такую возможность. Теперь она будет со мной несколько дней, а потом уедет с отцом дожидаться меня с переговоров — он ей об этом написал. Потом повел Машу поесть и приказал приготовить ей ванну — жить она будет у меня. За завтраком Маша щебетала, что Асмэра ей нравится гораздо больше, чем Харар и мы будем жить здесь.

Потом мы наслаждались близостью, правда, Маша была какой-то скованной, сказала, что как-то забыла моё тело и те ощущения, что были раньше, попросив меня не делать ей больно. Видимо, я набросился на нее, как голодный тигр, озвереешь тут с этой войной. Я долго целовал ее и гладил ее нежную кожу, а она улыбалась мне и нам было очень хорошо, пока в дверь не постучали, тем самым напомнив о служебных обязанностях. Пришла телеграмма — выехали, значит, часов через пять будут здесь. Сообщил всем о готовности, поехал к Негусу. Оказывается, он уже тоже получил подтверждение и велел мне быть с моими ашкерами на «вокзале», оттуда они с гостями направятся в шатер на переговоры, мне тоже там быть, ашкеры, кроме моей охраны, могут быть у себя в лагере. Напомнил о форме, подтвердил, что все готово и мои люди тоже будут при параде с эфиопскими наградами. Вот только гимна и оркестра у нас нет. Негус спросил, обязательно ли это. Ответил, что при официальных встречах это положено, как и исполнение гимна государства, делегацию которого принимают. Тогда Негус спросил, а не могут ли мои ашкеры исполнить русский гимн без музыки? Сказал, что попробуем и надо потренироваться, чтобы было не стыдно, после чего меня отпустили заниматься пением.

Заехал в банк и попросил к двум пополудни закончить операции и через час быть в готовности при параде в эфиопских наградах. Оказывается, пришло всего четыре клиента и выдачи составили двадцать с небольшим тысяч лир. Все местные, договоры есть, две чековые книжки. Двое стариков пришли за небольшими вкладами, выписок у них не было и чековых книжек тоже, но, поскольку они местные и в Италию не поедут, им выдали их сбережения — одному три тысячи, другому — пять тысяч лир. Сказал, что все правильно сделали, молодцы, стариков обижать нельзя.

Потом поехал заниматься хоровым пением. Оказалось, что у казаков хорошо выходит, они же утреннюю и вечернюю молитву всегда нараспев читают, практически, поют. Так что получилось все слаженно, в грязь лицом не ударим.

Машенька спала, свернувшись калачиком на огромной постели, Какой же она еще ребенок с ее наивным восприятием мира, моя маленькая храбрая птичка! Не побоялась пуститься в путь через пустыню с гиенами и шакалами, а то и со львами, говорят, их опять появилось в здешних краях достаточно. Спасенный нами итальянец говорил, что двух его товарищей растерзали львы, пока он пытался поджарить на костре пойманную змею, а они пошли поймать еще одну-две, а то на всех одной было мало. Товарищи не вернулись ни через час, ни через два, а потом он пошел их искать и увидел только их кости, которые обгладывали гиены. Испугавшись, он бросился бежать обратно, не прихватил даже флягу с остатками воды, и шел, пока, выбившись из сил, не вышел к рельсам дороги. Так что, прогулки в пустыне что пешком, что верхом сейчас не безопасны.

Настало время наряжаться, собственно, орденские звезды были уже на месте, надел зеленую орденскую ленту, знак ордена, как и положено в таким случае, внизу ленты, золотой воротник поверх ленты, затем — леопардовую накидку. Надел тонкие белые перчатки, кольцо негуса пришлось надевать сверху перчаток, ну так я же дикарь, а Белые Арапы именно так и носят наградной перстень. А, раз уж такое дело, для симметрии на другую руку нацепил кольцо с шестилучевым кабошоном. Взял подмышку кривую саблю, щит и женскую зимнюю шапку из перьев (что-то подобное этому головному убору женщины носили в СССР в конце восьмидесятых). Посмотрел на себя в зеркало — красавец с ударением на последнем слоге, а то и вовсе «Кросавчег».

Стараясь не разбудить, подошел к кровати и поцеловал Машу. Хитрая девчонка давно уже не спала, наблюдая одним глазком за моими сборами, поэтому тут же обхватила меня за шею и чуть не повалила на постель. Пришлось ее урезонивать тем, что перышки могут помяться.

— Ладно врать-то, ты уже давно шапку на пол бросил, — лукаво улыбнулась Маша, — иди лучше ко мне, ну их всех…

Я бы с радостью послал и негуса и раса и русского принца вместе с консулом и агентом… Но тут в дверь постучали. Это была горничная, которая сказала, что рас Мэконнын внизу и требует свою дочь. Я быстро спустился вниз, Мэконнын сухо мне кивнул и спросил, где Маша. Ответил, что она отдыхает. Тогда рас рассердился не на шутку и сказал, что отпустил Машу на полчаса и ее нет уже полдня и ей тоже нужно быть с ним на станции. Вот так номер, что же Маша мне об этом не сказала? Попросил горничную поторопить Машу, так как через пять минут мы должны выехать. Наконец появилась Маша, Мэконнын что-то ей выговорил сердито, даже грубо и Маша сникла, потупилась, опустив глаза вниз. Потом они с небольшой охраной выехали со двора, затем и наш небольшой отряд, взял только казаков, так как «песочники» демонстрировать было не велено.

Вдоль путей было выстроено тысяч пять войска, в основном, пестрая гвардия Негуса, но я увидел и знакомых «драгун» Мэконнына. Так стояли еще час, хорошо еще, что было не так жарко, но мне хватило под шапкой, а, говорят, туркмены специально в жару меховые шапки носят, мол, термоизоляция. Уже не знаю, кто это придумал, но постоял бы он час при 25 градусах в шапке из перьев, там термоизоляция еще круче. Хотя Мэконнын и другие азмачи в таких же шапках и ничего, в обморок не падают. Я думал, что буду стоять в свите Негуса, вон и Букин там, но нас поставили в тридцати метрах от навеса, под которым в тени и плетеных креслах расположилось начальство. Маша тоже там, в европейском платье с белым кружевным воротничком и белой шляпке с лентой, сидит в кресле и пьет лимонад.

Наконец, вдали показался дымок паровоза. Подъехал паровоз с несколькими вагонами, на открытой платформе — пулемет, обложенный мешками с песком. Из выгона высыпала пестрая компания — пятеро флотских в белых кителях с золотыми погонами и при кортиках, несколько человек в чиновничьих мундирах, казачьи офицеры, тут же на дощатом перроне, если так можно назвать доски, положенные на землю, построились два десятка казаков в эфиопской одежде, слава богу не босиком, как гвардейцы Менелика.

Задудели трубы, нестройно застучали барабаны (видимо, это — наспех сочиненный гимн). Менелик, не вставая с кресла, приветствовал гостей, исключение было сделано для Великого князя, с которым Негус поздоровался за руку. Потом все поднялись на помост, где прибывшим был предложен лимонад — я сглотнул слюну, во рту уже пересохло и хотелось пить. Обменявшись дорожными впечатлениями, гости покинули перрон верхом кто на коне, кто на муле, которых, видимо, привели для тех, кто не очень уверенно держится в седле, их сопровождали пешие гвардейцы. К нам так никто и не подошел и, через некоторое время, мы покинули перрон вместе с вновь прибывшими казаками. Маша уехала с отцом и мне было нечем себя занять.

Решил посмотреть бумаги из сейфа Баратьери. Меня заинтересовали некоторые приказы, но я не знал итальянского, попросил одного из казаков взять запасную лошадь и съездить за мэром. Через некоторое время появился мэр и стал переводить заголовки приказов. На втором десятке, услышав слово «пленные», я попросил прочитать бумагу полностью. В приказе было сказано, что пленных брать не надо, а за головы Менелика и Таиту назначалась награда[2]. На приказе стояла подпись и дата — накануне сражения при Адуа. Дальше пошли обычные приказы о производстве в чин, назначение точек дислокации и передвижения войск — все это уже неактуально, а вот приказ «пленных не брать» может пригодиться в качестве козыря на переговорах. Козырный туз у нас уже есть — разгром госпиталя, а это — ну не меньше валета. Отпустил мэра, поблагодарив за помощь. Больше ничего интересного в сейфе не нашлось и я сложил в коробку вещи генерала: награды, оружие и драгоценности из сейфа в спальне. Обвязал коробку шпагатом и опечатал. Найденные бумаги положил отдельно в папку. В другую коробку сложил неврученные итальянские ордена и так же ее опечатал.

Потом в дверь постучали, — пришел Нечипоренко. Он обходил караулы и увидел свет в моем окне, зашел узнать все ли в порядке и удивился, что я не на приеме у Негуса. Ответил Аристарху, что, вообще-то планировался ужин здесь, но, видимо, нам придется съесть все самим. Так оно и случилось, никто визитом нас не почтил, наелись до отвала и пошли спать. Я прихватил с собой бутылку коньяка из губернаторского подвала и попросил сделать мне кофе. Лучше бы чай, сделал бы себе «адмиральский»[3], но чай здесь не пьют и хороший чай можно купить разве что у англичан — в Александрии или Порт-Саиде.

Утром пришли инженеры, в том числе два железнодорожных. Сказали, что посмотрели нашу «декавильку» и пришли в ужас, такая дорога просуществует год или два, в зависимости от интенсивности перевозок. Итальянцы, видимо ее планировали как временную, на период войны. Постоянной нагрузки и более-менее тяжелых составов декавилевские рельсы не выдержат. Объяснил, что уже был готовый путь до Асмэры и три паровоза на колею 600 мм, куда-то их девать надо? Вот и решили продолжить путь, опять-таки пленных занять надо, а то будут бежать и подкармливать собой львов, случаи уже были. Предложил прокатиться на паровозе дальше станции, естественно, согласились. Через три часа доехали до моста. Инженеры долго на него смотрели, что— то измеряли, считали и пришли к выводу, что мост выдержит довольно внушительный состав.

У одного из инженеров был с собой фотоаппарат и он сделал фотоснимок моста, как чуда инженерной мысли из простого хвороста… Немного остудил их восторг, сказав, что, посмотрим, как мост выдержит период дождей, когда этот жалкий ручеек превратиться в мутную бурную реку. Хорошо еще, что в Эфиопии этот период относительно короткий и мост должен устоять. Проехали еще дальше увидели штабеля ошкуренных бревен, значит, лагерь где-то рядом. Понятно, что все были на работе, нашли полковника-начальника эфиопского ГУЛАГа, он рассказал о ходе работ. Спросил про питание, есть ли больные. Слава богу, больных нет, пригнали баранов и быков — и мясных и рабочих. Пока еще есть крупы, паста, финики, люди довольны питанием. Пошли попробовать еду из котла — вполне неплохой рис с мясом. Пока пробовал еду, фотограф запечатлел меня рядом с полковником, держащим гроссбух подмышкой.

Потом дошли до места работ — посмотрели, как быки тащат катки, уплотняющие насыпь, Быкам тоже нашлось место на фото рядом с землекопами. Инженеры пришли к единогласному выводу, что укатанная насыпь вполне приличного качества и способна держать настоящие шпалы и рельсы. После этого поехали назад и вернулись как раз к обеду, за которым доедали остатки вчерашнего пиршества. Спросил коллег-инженеров, как и где их разместили. Разместили в шатре, кормят хорошо, переезжать ко мне они не захотели, мол, Негус еще обидится. Им предложили работу по специальности за очень хорошие деньги, но начнут проект они с Аддис-Абебы. Хотелось бы привычную русскую колею положить, но они не видели еще горных условий. Согласился, что русская была бы идеальная, но здесь — вопрос денег, на что инженеры ответ пока дать не могли, надо смотреть все на месте.

Ну что же, отлично, раз за дело берутся профессионалы. Меня они тоже утешили — сказали, что сделанная пленными насыпь пойдет и для русской колеи и, тем более, для метровой европейской. А ту дорогу, что делаем до форта Мэкеле можно считать военной, для быстрой переброски войск к побережью. Перешить дорогу на новую колею составит гораздо меньше затрат, чем начинать все с нуля, они так и доложат Негусу. А декавильку, если ее вконец не раскатают к тому времени, можно использовать на маневровых подъездных путях. С тем и расстались. Собрался и поехал к Негусу узнать будет ли ужин у меня, а то не успеют приготовить. Оказалось, что все уехали на охоту, за исключением медиков, и будут поздно, так что, видимо, званого ужина у меня и сегодня не состоится. Ильг тоже поехал на охоту, Тартарен из Тараскона[4], как будто нечего обсудить по ведению переговоров. Похоже, что все успокоились, а ведь мир не подписан и война все еще объявлена. Перемирие — вещь нестойкая: сегодня оно есть, завтра — нет. Удивительно, что Мэконнын и Машу с собой потащил, она ведь не любит, когда убивают…

Поехал в госпиталь, раненому казаку немного полегче, познакомился со вновь прибывшими врачами. Один из них — хирург из ВМА и видел меня там (я его не вспомнил). Он согласился, что случай — сложный, но надо постараться сберечь ногу, тем более у них с собой оказалось несколько аппаратов для экстракорпоральной фиксации переломов конструкции инженера Степанова (меня он не признал в качестве этого мифического инженера) и есть некоторый опыт их использования. Спросил про спицы, оказалось, как и вся конструкция, они сделаны из нержавеющей стали завода братьев Черновых (ее так и называют «черновская» или «черновка»), середина спицы позолочена. Так что, операцию будут делать завтра, гипс снимут, подготовят ногу — почистят рану под эфирным наркозом и потом проведут спицы и оденут аппарат. Да, без рентгена проводить спицу через кость — это надо быть ювелиром, впрочем, анатомию в те времена хирурги знали на порядок лучше, не полагаясь на инструментальные методы исследования к которым относится рентгенография и рентгеноскопия. Спросил, не передали ли мне с «Чесмой» какие-то препараты, оказалось, что нет, ничего не передавали. Спросил про СЦ — выяснилось, что его у них достаточно. Также доктор Синицын, который лечит Хакима, ничего не передавал. Но, будем надеяться, там все в порядке, вопрос только времени и терпения, а терпения Хакиму не занимать.

Поговорил с раненым, сказал, что теперь и ехать никуда не надо, специально для него будет применен самый лучший метод лечения и ногу ему спасут. Не стал мешать докторам и поехал домой.

На следующий день охотнички опять гоняли дичь по кустам, видимо это будет продолжаться пока его императорское высочество льва не убьет, Стрельцов сказал, что есть у Сандро[5] такая мечта — уложить эфиопского льва, на тигров он в Индии во время плавания на яхте «Тамара» охотился, а вот на льва оболтусу охотиться не доводилось. Видимо, Менелик с Ильгом и Мэконныным думают, что русские стационеры на рейде Массауа будут драться за Эфиопию. Наивные люди! Задача стационера — защита дипломатов своей страны, как например, командир «Варяга» не препятствовал высадке японского десанта в случае если война не объявлена (согласно данной ему инструкции). И здесь, если Италия не объявляла войну России (а я думаю, что король Умберто еще не окончательно спятил), то русские корабли вообще не вправе мешать итальянцам высадить десант в том же городишке Массауа в пяти верстах южнее порта.

Предположим, высаживают итальянцы корпус с артиллерией, он выходит на железную дорогу и марширует прямиком в Асмэру, я бы сам так поступил, будь у меня корпус. И что, пять тысяч гвардейцев Менелика остановят итальянский корпус в двадцать — тридцать тысяч бойцов? Да Менелик будет драпать впереди своих белых штанов до Аддис-Абебы и не факт, что там его не достанут, просто он про альпийскую дивизию не знает, которая уже готова к погрузке в Генуе и только предложение переговоров задержало ее отплытие. А эти «дипломаты», чего доброго, о согласии на переговоры даже забыли протелеграфировать итальянцам! Вот и дождутся «альпини» с берсальерами, потому что Ильг с Менеликом, видимо, считают сейчас главной дипломатической задачей — охмурить русского принца. Постой, а не Маше ли предназначена главная роль в этом «охмуреже». То-то Мэконнын ее срочно вызвал, когда стало ясно, что Сандро прибудет, потом взъярился, что она без спроса надолго осталась у меня, а теперь таскает ее по охотам: где его картофельное[6] высочество развлекается — там и она, хорошо еще, если «эфиопские дипломаты» ее просто в койку не подкладывают — с них станется. Меня же отодвинули куда подальше, вроде и нет меня, кто такой — «не знаем, ходят тут всякие».

В гадком настроении проворочался всю ночь, утром даже разминку делать не стал, а пошел в парк пострелять в стену сарая. Начертил мелом ростовую мишень — вроде ничего, рука навыки помнит: все выстрелы в створе мишени и довольно кучненько. Почистил «Штайр» и зарядил, заодно посмотрел «Наган» — все в порядке, смазан, заряжен.

Петров с Артамоновым принесли шкатулку, документы и списки — всего потратили 89 тысяч лир. Потом пришел посыльный от Негуса с известием, что званый ужин у меня назначен на 19 00 сегодня. Посмотрел список приглашенных — Великий князь Михаил Александрович (ну как же без него), рас Мэконнын с дочерью Мариам (тоже понятно), вуст-асаж мсье Альфред Ильг, кеньязмач Александр, рас Тигре и Аруси (спасибо, что не забыли), геразмач Аристарх, командир «Чесмы» капитан 1 ранга Вальронд Константин Ростиславович, командир «Джигита» капитан 2 ранга фон Фелькерзам Дмитрий Густавович. Все! Прямо семейный ужин при свечах. Пошел на кухню сказать, чтобы готовили праздничный ужин на 10 персон, вдруг Негуса с императрицей принесет нелегкая. В обед немного подремал, чтобы быть свежее вечером, потом устроил в тени разминку на растяжку, после приема ванны почувствовал себя бодрым и здоровым. Решил одеть дипломатический фрак с русскими орденами — большинство здесь русских, а Ильг с «Михалычем» перебьются. Решил Мэконнына звать так, поскольку он Уольде Микаэл Мэконнын, где «уольде» или «вольдэ» означает не имя, как многие думают, а приставку «сын» — то есть «сын Михаила» или Михалыч — так оно лучше будет, а то какой он мне «отец» с такими подлянками. Сказал Нечипоренко, что он тоже может быть в русской форме с русскими орденами, но если хочет быть геразмачем — дело его, я возражать не буду.

Ужин протекал как-то скучненько, хотя было вкусно и шампанское из погребов Баратьери оказалось очень даже достойным — Мумм с красной полосой. Все было бы ничего, но его картофельное высочество все время пялился на Машу. А Маша была бледной, с кругами под глазами и глаз не поднимала от тарелки, но почти ничего не ела и шампанское не пила. Улучив момент, когда Сандро отправился «до ветру» (шампанское позвало в дорогу), я показал куда идти за этим самым ветром, а потом, дождавшись его в коридоре, попросил высочество на пару слов в мой кабинет. Там, закрыв дверь на ключ и запалив керосиновую лампу, подошел к ничего не подозревающему (или просто хорошо державшемуся) Сандро и, придавив Великого князя локтем к стенке, прошипел аки змей: «Не смей пялиться на мою невесту!».

— Какую еще невесту? — недоуменно произнес Сандро.

— Какую? — передразнил я его интонацию, — Мариам — моя невеста, даже больше, она — моя гражданская жена. Просто ее отчим и негус намеренно тянут с венчанием — держат меня на коротком поводке. Но, если ты хоть пальцем ее тронешь или будешь на нее сальными глазками пялиться — вызываю на дуэль, хотя бы здесь и сейчас!

Достал «Штайр» а к Сандро по столу толкнул «Наган». Знаю, что вызывать на дуэль Великих князей запрещено, но я ведь на территории другого государства и вообще — здешний рас, в данное время вопросы Дуэльного кодекса Русской Империи меня мало волнуют.

— Прости, я не знал, — оправдывался Сандро, — ее отец говорил другое, что сердце ее свободно и она мечтает стать женой русского принца, только стесняется в этом признаться.

— Ах, собака! Извини, это не к тебе относится, — если ты не знал, что она — моя невеста и, практически, жена, то вопросов нет. Но каковы Негус с остальными! А теперь хотят отправить меня подальше на переговоры. Все, надо забирать Машу и уезжать отсюда! Только вот ведь не дадут…

[1] Турецкоподданный, чьим сыном себя называл Остап Сулейман Берта Мария Бендер — бей, это вовсе не турок по национальности, так что Сулеман и «бей» тут ни при чем, а еврей, приехавший из России в Палестину и принявший подданство султана. В Турции — он полноправный гражданин, а в Российской Империи, куда такие турецкоподданные потом возвращались, он — иностранец: на него не действовали ограничения черты оседлости и проживания в столицах, во время погромов его не били. Большинство таких лиц занимались коммерцией и аферами как и О.Бендер.

[2] Я не видел этого приказа, но некоторые источники говорят о его существовании. В любом случае у нас — Альтернативная история, поэтому допустим, что этот приказ был отдан итальянским войскам.

[3] Адмиральский чай — свежезаваренный крепкий чай, который подается в серебряном подстаканнике, затем отпивается глоток и добавляется столько же коньяка, чтобы стакан был всегда полный, и так далее, пока в стакане не будет чистый коньяк.

[4] Горе-охотник на несуществующих уже львов.

[5] Так называли Великого князя в семье, поскольку детство он провел в Тифлисе, когда его отец был Наместником ЕИВ на Кавказе.

[6] Сандро входил в так называемый «картофель» — круг лиц, наиболее близкий к наследнику-цесаревичу, куда, кроме него и его брата Сергея, входили сам Николай Александрович, его брат Григорий и сестра Ксения, будущая жена Сандро, затем присоединились дети графа Воронцова-Дашкова и дети графа Шереметева — товарищи цесаревича по детским играм. Название «картофель» идет от того, что они как-то то ли спрятались на картофельном поле дворцового хозяйства «Фермерский дворец» в петергофской «Александрии», то ли выкапывали там картошку, чтобы ее испечь в золе, но были пойманы огородником и приведены на расправу к отцу цесаревича. При этом стойко держались, не выдав зачинщика потравы картофеля, и показав то, что называется «круговой порукой».

Глава 14. Придется таскать за других каштаны из огня

Сандро спросил, может ли он чем-то мне помочь и искупить нанесенное ненароком оскорбление. Вот это да! Я-то его считал напыщенным хлыщом, а он оказался нормальным мужиком, собственно каким «мужиком», он же Великий князь! Ну и я пока тоже владетельный князь аж двух провинций и генерал-полковник — если по верхней планке кеньязмача брать, а он — всего лишь лейтенант[1].

— Слушай, твое высочество, Александр, давай уж по имени — ты князь и я князь, ты офицер и я — офицер, я даже глаза закрою на разницу в чинах — в русском варианте я в IV классе, а в эфиопском — вообще во втором. Возрастом мы примерно одинаковые, ну ты чуть постарше, но повидал я, поверь, побольше твоего. Помоги вытащить Машу из Эфиопии, а я тебе пригожусь, не сомневайся. Я все ради нее брошу: и провинции эти и флот, будь он неладен, завоевал эти корабли на свою голову, и проекты железнодорожные, лишь бы она была со мной!

— Послушай, так ты и есть тот самый рас Искендер, что на абордаж корабли взял?

— А что, не похож? Брали, правда, казаки с эфиопами, я только придумал план операции, да еще из пулемета по палубам палил, пока наши гранаты бросали. Гранаты эти или ручные бомбы, между прочим, моей конструкции, те что российским Военным Министерством за ненадобностью забракованы, мол, у нас артиллерия есть, нам сие не надобно.

— Скажи, а потери у вас большие, я смотрю, казаков только горстка осталась.

— Из прибывшей со мной в качестве охраны посланника, то есть меня, полусотни — двое убитых, один ранен довольно тяжело, ногу ему сегодня оперировать будут с помощью моего аппарата, есть надежда, что тогда ампутировать ее не придется, и легкораненых человек пять, кому-то я сам пулю или осколок вытащил, а у кого-то навылет ранение было.

Смотрю, Сандро заинтересовался моим бахвальством, а что поделать, надо себе союзника зарабатывать. Только было хотел предложить, взяв лампу пойти пострелять в сад по мишеням на сарае, проверит у кого рука после «Мумма» тверже, как услышал в коридоре голос Михалыча, зовущего «гранд дюка».[2]

— Сандро, пойдем к гостям, а то они подумают, что мы друг друга перестреляли!

Вышли из кабинета и пошли в столовую. Гости лакомятся десертом. Велел принести еще шампанского и налить всем, предложил тост за здоровье моей невесты, прекрасной Мариам.

Надо было видеть как вытянулась физиономия Михалыча и скукожился мсье Ильг, как будто лимон съел, а не засахаренную апельсиновую дольку с торта. Командиры кораблей недоуменно посмотрели на Сандро и на меня, а я продолжил:

— Просто некоторые господа как здесь присутствующие, так и отсутствующие, уже давно одобрили мой брак с Мариам и вот все никак не дают нам обвенчаться, видимо, все же партию получше ищут, вдруг какого-нибудь принца занесет в эту дыру. И невдомек им, что без меня они бы уже продули эту кампанию и подписали унизительный мир, потеряв еще половину территории, а то и всю. Хотя еще не поздно проиграть!

— Господин Ильг, вы хоть в Италию отбили телеграмму, что согласны на мирные переговоры, а то уже две недели прошло с итальянского предложения, а вы все охотитесь на зверьков, как будто мирное время и других забот нет. Я бы на месте итальянцев уже не выдержал и послал сюда сильный экспедиционный корпус. Или вы думаете, что русские стационеры будут за вас драться с итальянской эскадрой? Как бы не так, стационер защищает своих дипломатов и граждан своей страны и, пока войны между Россией и Италией не объявлено (а ее не будет), ни одно орудие кораблей на рейде Массауа не выстрелит.

Ильг вскочил и вышел, за ним Михалыч потащил бедную Машу.

— Ну вот, господа, остались только русские, теперь можем спокойно поговорить, о чем душа пожелает. Давайте выпьем прекрасного шампанского за победоносное русское оружие и русских людей, которые им прекрасно владели в этой кампании — за наших казаков!

Аристарх так и расцвел, а то сидел какой-то потерянный, шампанское ему явно не нравилось, а больше, извини, Аристарх, ничего пока не будет. Вот перейдем в курительную комнату — там и коньячок есть…

Потом пили за доблестный флот и Андреевский флаг, потом опять за любовь, потом опять за что-то хорошее. В общем, вечер удался и я пригласил всех заночевать у меня в гостевых комнатах, и, вообще, оставаться в особняке сколько душа пожелает. Здесь и ванны с горячей водой есть и кухня европейская, все, что душе угодно. Под конец вечера оба капитана пообещали, если кто будет меня и Машу обижать, разнести все побережье к такой-то матери. Сандро к этому моменту уже тихо посапывал в кресле. Попросил Нечипоренко перенести его в гостевую комнату, пришли казаки и во главе с есаулом и утащили великокняжескую тушку, есаул потом так и не вернулся, надоела ему, видать, эта компания. Выпив еще немного, а шампань моряки употребляли в невообразимом количестве, да еще мешая с коньяком, разошлись спать. Посмотрим на мариманов завтра, не укусит ли их «бурый медведь»[3]?

Утром встали поздно, вид у всех был помятый. Принял ванну, нацепил дипломатический фрак с шитьем, потом постелил на пол шаму, сложил туда эфиопское обмундирование, щит, саблю и шапку из перьев, будь она неладна, завязал узлом, сел на лошадку и в сопровождении двух казаков поехал к Негусу. Вопреки ожиданию, Менелик принял меня сразу и обратил внимание на узел, спросив, что там. Я ответил, что вместе со своим отрядом принял решение вернуться на Родину на одном из стационеров, видимо, все же на «Чесме» и прошу принять отставку, а в узле — эфиопская форма и регалии кеньязмача. Никто из казаков не изъявил желания остаться здесь, даже за титул. В Россию должны вернуться все, в том числе мои люди в провинции Аруси, если они мне не напишут, что хотят остаться здесь, а также есаул Леонтьев, находящийся в тюрьме, я уже напоминал о нем. «Чесма» отчалит, когда все соберутся на борту, включая Мариам. На корабле есть православный священник и корабельная церковь, в ней нас и обвенчают.

Пожалованные мне земли готов отдать обратно в обмен на публично обещанную мне руку Мариам. Согласен взять ее без всякого приданого. Еще я прошу расплатиться с моими людьми за четыре месяца, так как ни я ни они обещанного жалованья не получали (при этом Негус вопросительно посмотрел на Ильга, сидевшего на скамеечке у подножия трона, тот пожал плечами). То оружие, что я привез из России, согласно приказу царя, остается вам, а вот за оставшиеся трофеи — то есть пять тысяч новеньких многозарядных итальянских винтовок и батарею горных орудий, придется тоже заплатить, или мы заберем их с собой.

Положил узел на ковер, но Менелик сказал, чтобы я его забрал, а ответ мне будет дан сегодня же.

24 мая 1892 г., шатер императора Эфиопии Негуса негешти Менелика II. Внутри шатра двое — сам Негус и его советник и приятель Альфред Ильг.

— Да, Альфред, как то неприятно все получилось с этим русским, — поморщился Менелик, — а все рас Мэконнын испортил, пристраивает свою падчерицу везде, ведь не родная она ему и знает, что я ее не люблю как дочь предыдущего Негуса, что в неволе меня как заложника держал.

— Согласен, нехорошо, но пока этот русский нам нужен, переговоры я один не выдержу, — задумался над перспективой советник. Мэконнын сам начал эту игру, для европейца Мариам красивая, не то, что для суданца, которому рас ее до этого сватал, тот сказал, что она маленькая и тощая. Но, русский принц вроде не прочь позабавиться, а в жены ее брать точно не будет, еще подумает, что здесь такой обычай, как в диких племенах, где принято дочерей и жен предлагать дорогому гостю на ночь в знак уважения, так что здесь рас Мэконнын просчитался.

Дальше приятели стали обсуждать, что рановато сбрасывать русского кеньязмача со счетов, хоть он и из простолюдинов оказался (Мэконнын как-то поделился, что его «сын» сказал, что дед его купцом был). Да, бывало, что и в дэджазмачи поднимался лучший воин, но никогда никто здесь не забывал про род и происхождение, кровь княжеская — это кровь и ничего с этим сделать нельзя. И что с того, что Александр был послом русского императора, вон вчерашние послы вообще приехали без подарков и верительных грамот (видимо, Ильг сказал Негусу, что верительные грамоты — это главное, хотя реально никаких посольств, кроме русского до этого не видел). Может, у русских можно любого голодранца послом назначить. Вот поэтому знатные расы и не понимают, с чего вдруг Негус так привечает русского выскочку-простолюдина, земли ему богатые пожаловал.

— Да какие земли, Альфред, это пограничье, их еще удержать надо, тут вечная война будет, что с Суданом с севера, что на побережье европейцы высаживаться будут. Вот мне здесь и нужен воин, а не жирный выродок-рас с тысячелетней родословной. Таких как Мэконнын у меня единицы: чтобы и родословная была от Соломона, и правитель жесткий и воин умелый. А отдать все земли Мэконныну тоже не могу у него и так две провинции — Шоа и Харар, да и Аруси наполовину его, а фактически — он там хозяин. Если отдать ему и Тигре, то у него земель больше, чем у меня будет.

— Меня вот что еще волнует, не слишком ли мы много золота русским отдали? — задумчиво протянул Ильг, — может, введешь налог в 90 процентов на вывоз золота?

Решили, что так и надо сделать, ну не девяносто, а семьдесят процентов. А русского отправить на переговоры с условием, что Мариам достанется ему только, если переговоры будут удачными, по крайней мере — удержать прежние границы и ничего не выплачивать Италии. Оборону побережья и северной границы поручить Андрэ (то есть Букину), пообещав ему титул раса, если будет справляться с провинцией. Мэконнын справится с западной и южной границами, так что русского Александра вообще не надо.

–——

Зашел проведать прооперированного казака. Аппарат ему беспокойства не причиняет, но температура держится. Поговорил с врачом: можно попробовать дать немного растворенного СЦ внутрь — не более одной десятой золотника в сутки. Поскольку он помнил, что я — изобретатель СЦ и его на себе испытывал, то поверил. Посмотрим, что завтра будет.

Рас Мэконнын и Мариам вместе с тремя тысячами войск раса покинули Асмэру утром, так что с Машей проститься не удалось. Пришел у выводу, что все же это не козни Михалыча, а скорее всего, Ильга, который хочет оттереть от Негуса выскочку-русского, то есть, меня. Особенное недовольство у него вызвало быстрое и успешное строительство железной дороги, Альфред уже сколько лет все ведет и ведет разговоры об этом, а ничего с мертвой точки не сдвигается, а тут еще не только дорога, а про русский банк и предприятия заикнулся — все, сам себе нажил недруга. Прогрессорство — вещь опасная, живо могут спихнуть в болото, это только в фантастических книжках успешные прогрессоры действуют, все у них получается, местные им аплодируют, сразу с их проектами соглашаются и во всем им помогают. А в реальности — интриги, уважаемый сэр, одни интриги и больше ничего. Хитрый Ильг (а в уме и хитрости ему не откажешь, несмотря на отсутствие практической хватки и умения что-то делать), даже простодушного сатрапа Мэконнына мог подставить, ну разве можно представить, чтобы русский Великий князь женился на какой-то эфиопской княжне, у которой и реальных родственников то нет, а отчим норовит использовать ее как разменную монету в своих интригах. Хотя на черногорках Великие князья женились, а Черногория ничем не лучше Эфиопии со стратегической точки зрения, разве что для обывателя, черногорка — это европейская принцесса, а эфиопка — какая-то экзотика, не поймут. А вот то, что я этого не потерплю, это как дважды два…, и все — нет конкурента влияния у трона государя.

Ближе к вечеру меня пригласили к Негусу и поведали монаршую волю: я получу Машу в жены в случае удачных переговоров с итальянцами. Минимум — Эфиопия в прежних границах и никаких выплат. Спросил, а если будет более удачный вариант — например, присоединение Тигре или выплата контрибуции или выкупа за пленных, ну так, миллиона два золотых? Тогда Менелик пообещал сохранение титула для меня, Маши и наших потомков, всех наград и еще дополнительную награду. Попросил подготовить соответствующую бумагу и подписать ее, так как больше я словам не доверяю. Еще сказал, что с этого дня снимаю с себя все заботы о пленных и о строительстве дороги, прошу о пленных заботится и хорошо кормить, иначе, если в Италию вернуться истощенные скелеты, это будет худшей рекламой для Негуса. И на это тоже составить бумагу, о том что я передаю всех пленных под покровительство Менелика с завтрашнего дня.

У ворот особняка меня ждали казаки и три всадника, закутанные в бурнусы, как Хаким. Один из них слез с коня и передал мне шкатулку с сургучной печатью от Исаака из Харара. Сломал печать и открыл шкатулку, там было две сафьяновых коробочки — с диадемой и брошью. Еще внутри была записка от ювелира, в которой он писал, что узнав о том что Мариам уехала в Асмэру, где я теперь губернатором, он понял, что будет свадьба и посылает мой заказ с надежным человеком, возящим ему камни, желает нам счастья и долгих лет. Спросил гонца, возвращается ли он в Харар, тот ответил что да, он выполнил все поручения клиентов и теперь возвращается. Попросил его подождать, велел накормить и напоить гонца и его охрану и дать воды лошадям. Пошел к себе и написал записку для Исаака с благодарностью за работу, потом написал два письма — одно для Павлова, другое для Толстопятова, старшины рудознатцев. В них я сказал, что покидаю Эфиопию насовсем вместе с казаками. Если землепашцам и рудознатцам здесь не понравилось, жду их полтора месяца в порту Массауа, а если кто решил остаться — то пусть напишет мне письменно о своем согласии остаться здесь. Для таких прилагаю четыре дворянских грамоты баляге — имена, тех, кого сочтет нужным, пусть Павлов впишет сам (вспомнил, что Павлов написал о двоих, что женились на абиссинках, еще кто-то хотел выписать семью сюда из России). Спросив у курьера, хватит ли 10 золотых для доставки писем до Аруси, вручил письма и записку для Исаака.

Потом пошел в гостиную, там как раз пили кофе Александр Михайлович и командиры русских кораблей. Рассказал об условиях, выдвинутом Негусом и попросил командира «Чесмы» Вальронда разрешения разместить уже сейчас на борту броненосца деньги и ценности, принадлежащие моему отряду, так как ожидаю неприятных сюрпризов от Негуса в последний момент перед отправкой и не хочу, чтобы мои казаки покинули Эфиопию без гроша в кармане. В связи с тем, что переговоры в Александрии могут затянуться на месяц и более, командир «Джигита» фон Фелькерзам сказал, что покинет порт Массауа, как только получит разрешение из Петербурга — завтра он пошлет телеграмму. Я попросил его забрать с собой какое-то количество моих людей, которые уже не нужны здесь, например артиллеристов. Казаки явно захотят уехать все вместе и забрать раненого из госпиталя, а, поскольку на «Чесме» есть корабельный лазарет и врач, то транспортировать раненого лучше на броненосце.

Попросил Великого князя поприсутствовать завтра на окончательном разговоре с Менеликом касательно моей невесты. Потом пришел Степа Петров и попросил всех выйти на крыльцо, он хочет сделать групповой снимок гостей. Для антуража по краям поставили казаков в абиссинских мундирах, я тоже переоделся в кеньязмача с перьями и так нас и сфотографировали. Мы решили, что в «Неделе» надо опубликовать статью «В гостях у князя Искендера» которую украсить фотографиями и Степа опять был назначен нештатным военным корреспондентом. Он тоже поплывет на «Джигите» в Кронштадт, взяв с собой фотопластинки, в редакции их проявят и будут фотографии к серии статей об Абиссинии, которые Петров сейчас подготовит, я прочту их, и если все будет в порядке, они успеют выйти во время переговоров. Особенно важно, что там есть дубликаты фотографий разгромленного госпиталя (Антонелли увез другой комплект), ведь на всякий случай Петров делал два снимка каждого сюжета, так как я тогда сказал, что это очень важно. Эти фотографии мы проявим в Александрии и у меня будут отпечатки-свидетельства зверств итальянцев во время войны.

Утром, отправив соответствующие телеграммы, я и фон Фелькерзам отправились на станцию, где грузились на платформы наши ящики. Нечипоренко я рассказал, что ожидаю какой-нибудь подлости от местных царедворцев, поэтому он приехал с ценностями на бричке и во вьюках с конвоем под посольским флагом — в случае чего это дипломатический груз, не подлежащий таможенному досмотру по международным правилам. Я уже переложил все свои ценности в пять деревянных ящиков, обшитых мешковиной и опечатанных. Еще передал ящик с частью неврученных подарков — там были старинные сабли и зверьки Фаберже (как-то не приглянулись они местным князькам в качестве подарков).

Казаки также сложили в ящики своё трофейное золото, но промаркировали его по-своему и Нечипоренко опять под дипломатическим флагом повез его на станцию, а потом есаул, взяв усиленный конвой, отправился грузиться на «Чесму». С капитанами и Великим князем мы поехали к Менелику, где мне вручили бумаги соглашения и повторили условия в присутствии Великого князя. Я сказал, что встретил в лагере консула, Ивана Меншикова, знакомого мне еще по путешествию сюда и военного агента из посольства в Каире, полковника Симонова и они мне пожаловались, что сидят здесь, как под арестом, лошадей им не дали, а пешком они не хотят и не могут передвигаться из соображений безопасности и, вообще, выразили желание жить у меня в доме, который на время их и моего пребывания здесь получает права посольства Российской Империи вместе с экстерриториальностью и прочими условиями (наличия вооруженного конвоя).

Негус согласился с условиями и с тем, что над домом на время нашего пребывания будет поднят русский флаг. Спросил про Букина и Лаврентьева. Негус ответил, что Букину пожалован титул графа и он пожелал перейти в подданство Эфиопии, я попросил собственноручного письма штабс-капитана Букина об этом, так как он уехал из России моим подчиненным и я несу за него ответственность. По поводу Лаврентьева Негус сказал, что он совершенно невменяем и везти его сюда нет никакой возможности, я объяснил, что мне нужно официальное заключение об этом. С тем мы и покинули шатер.

За ужином меня и Стрельцова много расспрашивали о прошедшей кампании, особенно много вопросов задавал военный агент (атташе), полковник Симонов, выпускник Николаевской академии. Предоставил отвечать на вопросы Стрельцову, мы даже пошли в мой кабинет, где висела большая карта провинции Тигре и подъесаул рассказал, как мы планировали обороняться от вторжения десанта, где должны быть опорные пункты обороны с пушками и пулеметами, простреливающими пространство между опорными пунктами, так как сплошную линию траншей с малыми силами в три тысячи человек удержать против корпуса невозможно. Опорные пункты расположены на возвышенностях, собственно, они уже готовы и их можно даже посмотреть, конечно, там сейчас нет орудий и пулеметов, они в арсенале форта Массауа. Расчет был на подход подкреплений в конце текущих суток боя, поэтому полотно железной дороги необходимо было оборонять в первую очередь. Форт Массауа как пункт обороны, в расчет не брался, так как он легко разрушался огнем корабельных орудий, а линия обороны опорных пунктов проходит за пределами досягаемости корабельной артиллерии, Полковник Симонов остался доволен и попросил взять карту с собой — она хоть и рисованная, но очень подробная, в Главном штабе такой явно нет.

Вечером занялся личными сборами, вдруг завтра выезжать в Александрию. Поскольку мой резной ларец теперь пуст, сложил туда все итальянские бумажные деньги, которые надо поменять в банке на что-то стоящее, пока лира не рухнула, бумаги из сейфа Баратьери о пленных, револьвер (пистолет у меня теперь всегда с собой), запас патронов. Артамонов тоже собрал мои вещи, русский дипломатический мундир передам на корабль, эфиопский придется взять, пока не пошью белый фрак.

Утром заехал в лагерь «отказников». Сказал, что у меня для них хорошие новости — скоро всех их отпустят и теперь заботится о них будет сам Негус, потом поехал на телеграф, пока ничего из Петербурга не пришло. Отправил телеграммы Лизе и Управляющему заводами, что буду месяц в Александрии, можно слать мне телеграммы на адрес русского консульства, затем ненадолго вернусь в Массауа, а потом — домой на броненосце «Чесма».

Ильг сказал, что собирается плыть до Александрии послезавтра на «Джигите», он уже говорил с капитаном. Я сказал, что присоединюсь вместе со слугой и двумя казаками. Ильг попросил быть в абиссинской одежде с абиссинскими наградами. Все деньги на расходы у него (ага, буду по копеечке выпрашивать). О деньгах — напомнил о жалованье казакам и расчете за трофеи, иначе мы грузим все на «Чесму».

Дома рассказал консулу и атташе о разговоре с Ильгом и спросил, готовы ли они послезавтра вернуться в Александрию.

— Конечно, мы уполномочены присутствовать на переговорах и давать консультации при необходимости.

Вот погрузились мы все на «Джигит» и как говорят сухопутные «поплыли». Казаки все жалели об оставленных лошадках, ну не возьмут военные корабли на борт еще и лошадей. Да и тем, кто уйдет на «Чесме» тоже коней придется оставить, либо договориться о фрахте с призовым итальянским пароходом, чтобы шел в кильватере «Чесмы» под русским флагом как призовое судно, но какой приз, если у России с Италией мир, а если нанимать, то лошадки золотыми будут. В общем, пусть Нечипоренко сам решает с итальянцем-капитаном, может в обмен на свободу команды и парохода лошадок за бесплатно прокатит до Севастополя, а там пусть идет на все четыре…Разместились мы на «Джигите» стеснив офицеров, которые освободили по каюте для консула, полковника, меня и Ильга, Петров, мой денщик, черный слуга Ильга и казаки спали в матросском кубрике. Я ехал в русском белом кителе в петлицами действительного статского советника. Артамонов, увидев как наша горничная ловко управляется с иглой, попросил ее вышить дополнительные многолучевые звездочки-розетки, используя золотую канитель[4] и кусочки галуна из ранее подпоротого парадного мундира, Теперь на бывших петлицах статского советника с одной звездой их стало две, конечно, поскольку я в отставке, надо было бы добавить тонкий поперечный басон[5] внизу, но я посчитал это лишним. Зато Ильг с завистью наблюдал, как становятся «во фрунт» нижние чины, а офицеры прикладывают пальцы к козырьку фуражки, приветствуя «превосходительство». Самого Ильга они считали «каким-то статским», ибо в Российской Империи все должностные лица обязаны быть в мундирах.

Через три дня прошли Суэц и вот показалась Александрия, город, где я впервые увидел Машу, поднимающуюся на борт «Орла», сразу нахлынули воспоминания и захотелось побыстрее все закончить и вновь увидеть ее прекрасное лицо. «Джигит» бросил якорь менее чем в полуверсте от берега, я стоял у борта и вновь вдыхал какие-то неясные цветочные ароматы, которые доносил легкий ветерок. Все так же белели домики, окруженные зеленью деревьев и кустов, как будто все это было вчера и не было более чем полугода скитаний и войны. Действительно, прошло всего семь с половиной месяцев, а как будто семь лет, столько вместилось в этот промежуток всяческих событий: и приятных — встреча с Машей, ее любовь и нежность; и неприятных — гибель людей, кровь, пот и грязь войны. Был и есть обман со стороны людей, которым стал доверять и крушение надежд и планов, которые уже стал воплощать в жизнь. Я рассчитывал начать здесь новую жизнь, построить свой мир, в которым было бы удобно жить людям, вообще, связать свою судьбу с этим континентом, но вот не получилось и теперь пришлось уносить ноги и выполнять обязательства, на которые вовсе не рассчитывал сначала. И теперь как дрессированная обезьянка, я должен выступать на этом чуждом для меня представлении.

Спустили шлюпку, мы высадились на берег, где нас встретили ожидавшие с нанятыми колясками, двое чиновников консульства. Сообщили что нам сняты четыре номера в отеле «Бристоль», недалеко от дома градоначальника, где будут проходить переговоры. Итальянская делегация еще не прибыла, она будет жить в отеле «Ройял», он хоть и более фешенебельный, но гораздо дальше от места переговоров. Отель был неплохим, номер из спальни, гостиной и кабинета. Артамонов разместится на диванчике в гостиной, все лучше, чем вчетвером в маленьком номере под лестницей. Экономный Ильг вообще хотел поселить казаков в какой-то ночлежке, но я сказал, что казаки, в отличие от его арапа, это наша охрана и безопасность и жить они должны в этом же отеле. Уточнил, какие здесь банки, оказалось, один из них — прямо через дорогу. Зашел и спросил, принимают ли они итальянские лиры в ассигнациях с обменом на фунты и можно ли перевести лиры в швейцарский банк. Оказалось что с переводом в Швейцарию не очень, ну еще не созрела Швейцария как мировой банковский центр, вот в Лондонские банки — пожалуйста. Спросил по курсу какого банка выгоднее всего поменять на фунты стерлингов полтора миллиона лир. Ответили, что Центральном Банке соединенного королевства что на Принцесс стрит — наиболее выгодный курс и они могут перевести эти деньги открыв, мне счет за сравнительно небольшую плату. Посчитал — вроде нормально. Все потери меньше, чем при продаже на лиры с 20 % лажем. Вернулся в отель попросил казаков помочь со шкатулкой и мы отправились в банк, прихватив Ефимыча. Отпустив казаков отдыхать, положил на счет в Bank of England все лиры, переведя их в фунты. Забрал бумаги и покинул банк, полупустую шкатулку было нести гораздо легче и мы с Артамоновым справились сами. На этом финансовые операции можно считать законченными. Все золото на борту «Чесмы», от лир я избавился, какая-то наличная валюта в виде фунтов и франков в ассигнациях от беглого кассира у меня есть, на жизнь хватит, даже если Ильг совсем прижиматься с финансами будет.

Зашел Иван Иванович Меншиков, консул, мой старый знакомый, он принес свежие фотоотпечатки и сказал, что посадил Петрова на «Джигит» и он уже отчалил. Фотографии получились хорошего качества, по нескольку штук каждого сюжета и производили жуткое впечатление. Как сейчас перед глазами встала траншея, вдоль которой вереницей сложены тела в медиков и их пациентов. Когда фото в газете, оно не производит такого впечатления. Просто мороз по коже от фото, на котором показан лежащий с разрубленной сабельным ударом головой начальник госпиталя, а рядом с ним православный батюшка, сжимающий окоченевшими пальцами медный крест. Это грозное и мощное свидетельство и я буду не я, если не заставлю вертеться на адской сковородке тех, кто заварил эту кашу.

Иван Иванович принес свежую прессу и рассказал последние дипломатические новости — Италию лихорадит, там правительственный кризис, кабинет Криспи подал в отставку, но новый премьер пока не назначен королем и кто будет министром иностранных дел, не ясно. Также неясен состав делегации Италии, ходят слухи, что чуть ли не сам Криспи будет ее возглавлять, ведь в случае приема его отставки (а Криспи надеется, что в случае успешных переговоров король отставку не примет и он сохранит свой пост — такое уже бывало и он выходил сухим из воды). Криспи — опасный противник, он мощный переговорщик и будет давить на противника с самого начала. Военным представителем назначен генерал Антонио Балдисерра, который должен был сменить генерала Баратьери, но не успел — порт Массауа уже был занят моими казаками[6]. Балдисерра хорошо знает эфиопский театр военных действий и считается опытным военным, придерживающимся прогрессивных методов ведения войны. Именно он настоял на посылке пулеметов и крупнокалиберной артиллерии, а данный момент уже сформировал второй экспедиционный корпус, насыщенный этими видами вооружений. Согласно телеграмме из нашего посольства в Италии, пароход с итальянской делегацией уже в пути и сегодня-завтра может прибыть в Александрию. Спросил Ивана Ивановича, где можно сшить дипломатический фрак или взять его напрокат и можно ли, чтобы фрак был белым — не хочу одеваться в похоронном стиле. Меншиков рассмеялся:

— Дорогой Александр Павлович, цвет дипломатического фрака может быть любой, если он — черный[7]. Мы подберем в консульстве вам что-нибудь по размеру и подогнать по фигуре у нас есть кому, все равно же вы навестите консульство завтра, вот и примерим, иначе до переговоров сшить вам ничего не удастся, здесь портные шьют неспешно, месяцами.


[1] В реальной истории в это время Александр Михайлович командовал миноносцем, а на «Чесме» в данном повествовании он выполняет роль почетного пассажира, чтобы турки не препятствовали проходу корабля несущего великокняжеский вымпел. Естественно, он ведет жизнь обычного флотского офицера, нет у него свиты, охраны и повара, так же как другие младшие офицеры, стоит вахты и присматривается к организации службы на большом корабле. Потом станет вахтенным начальником, далее старшим офицером и командиром корабля 1 ранга, а там и адмиральские эполеты.

[2] То есть, Великого князя по-французски.

[3] Так сказать, «русский коктейль» из шампанского и коньяка, неподготовленного человека укладывает наповал и голова наутро гудит…

[4] Тонкая золотая или позолоченная нить.

[5] Басон — лента для поперечной галунной «лычки» на погонах и петлицах.

[6] В реальности Балдисерра сменил Баратьери после разгрома при Адуа и даже добился локального успеха — отвоевал форт в Адди-Грате и освободил часть пленных.

[7] Автор иронизирует по поводу цвета, который может быть любым, то только черным — так было написано в рекламе первых широкодоступных автомобилей «Форд-Т» или «Жестянка Лиззи» которые еще только начнут выпускаться на конвейере Форда в 1908 г.

* * *


Глава 15. Переговоры со счастоивым концом

6 июня 1892 г. понедельник, Александрия, дом градоначальника.

Сегодня начало переговоров, все делегации, консультанты и наблюдатели прибыли. Перед отелем полно прессы, ждут выхода эфиопской делегации. Я в эфиопском «прикиде с перьями», орденами, саблей и щитом, захожу к казакам проверить внешний вид. Вроде все нормально, вид эфиопский в белых шамах, шашки на перевязи, кинжалы за поясом. Еще перед отъездом выдал им «для реквизита» старинные шашки и кинжалы дагестанской работы с серебряной и золотой насечкой, чтобы не «светить» русское холодное оружие. Проинструктировал, чтобы ни о чем ни с кем не говорили, даже «по-галапагосски», отдал Матвею, это тот казак что я оперировал когда-то, кожаную папку и велел беречь ее как зеницу ока. Вышли в холл подождать Ильга, он, как всегда, опаздывал. Минут через пятнадцать швейцарец появился в котелке и костюме-тройке серого цвета с нелепо сидящей орденской лентой и звездой ордена Печати Соломона, причем он перепутал, через какое плечо одевается лента. На другой стороне груди — портрет Менелика в бриллиантах.

Никаких экипажей из экономии он не заказывал, так что десять минут мы шли пешком провожаемые толпой журналистов задававших вопросы. По всем вопросам, начиная о том чего мы хотим добиться, кончая «понравились ли нам женщины вАлександрии» обращались исключительно к Ильгу, подразумевая, что «это чучело, что идет рядом» не понимает по-французски, пока я не ответил, что «чучело» все понимает и сейчас прикажет охране разобраться с назойливыми щелкоперами. После этого «щелкоперов» как ветром сдуло. По дороге мсье Альфред объяснил, что вести переговоры будет он, мое дело — военная часть и когда надо что-то пояснить, он будет обращаться ко мне.

Вошли в холл дома, по дороге нас все время ослепляли вспышки магния фотокорреспондентов, затем подошли к залу. Я снял леопардовый лемпт, под которым уже изрядно взмок, шаму, перья, отдал щит и саблю казаку, которых тоже не пустили в зал, Ильг отдал на хранение только котелок. Заходим в зал: все, кроме военных, в черных фраках, на фоне их Альфред стал похож на коммивояжера, которому зачем-то через плечо нацепили зеленую муаровую ленту. За длинным столом против итальянской делегации два пустых стула — это наши места. Благодаря опозданию, мы сразу стали похожи на побежденных, которым победители диктуют условия. Слева от меня сидел Симонов в парадном мундире с орденами, справа — Меншиков. Ильг расположился несколько отдельно и сразу потребовал верительных грамот итальянской делегации. Принимающая сторона, британский губернатор, сделал вид, что ничего не услышал и стал представлять высокие договаривающиеся стороны.

Первыми были представлены итальянцы и их гаранты, среди которых я увидел полковника, нет, постой, уже генерала Шлоссера. Мы обменялись взглядами и едва заметно кивнули друг другу. Потом очередь дошла до нашей стороны, причем с нашей стороны стола сидело лишь четыре человека, а с итальянской — полтора десятка. Русских англичанин назвал, а потом вышла заминка в связи с тем, что верительные документы нужно было заранее представить ему. Потом все утрясли, однако, распорядитель сказал что ему непонятно, что это означает «вуст-асаж», «кеньязмач» и «рас», Ильг объяснил звание как «командующий правым флангом», себя он назвал премьер министром и министром иностранных дел.

Переговоры начались с жесткой атаки Франческо Криспи, пожилого дедушки с пышными седыми усами, похожего на лысого моржа, который обвинил Эфиопию в денонсировании Уччиальского договора по вымышленному и несущественному поводу и развязывании войны. Он много говорил о помощи отсталой Эфиопии со стороны просвещенного итальянского народа, о тех поставках и финансовой помощи Негусу, о теплом приеме, который был оказан Менелику в Италии. И вот — черная неблагодарность, вместо вечной дружбы с добрыми итальянцами кровавая война, тысячи убитых, десятки тысяч раненых и пленных, томящихся в ужасных условиях, умирающих от ран и инфекционных болезней без квалифицированной медицинской помощи. В общем, все мы кругом виноваты и должны каяться и просить прощения у всей просвещенной Европы (на минуту мне представилось, что я попал обратно в 21 век). Криспи говорил долго, даже покраснел и я стал опасаться, что сейчас его хватит инсульт в котором тоже будет виновата Эфиопия и лично я, который напугал дедушку своим дикарским видом. Все это время в стороне, отведенной журналистам, слышались возгласы одобрения и периодически вспыхивали магниевые вспышки.

Потом слово взял генерал Антонио Балдисерра, который стал говорить о коварстве и варварстве ведения войны эфиопами, о том, что они скрытно, в том числе ночью, нападали на ничего не подозревающих итальянцев, перерезая им глотки. О том, что варвары-эфиопы даже не подозревают о законах ведения войны цивилизованными способами, принятыми в европейских государствах и должны быть за это наказаны. Он вспомнил ужасную смерть отряда генерала Дабормида, вырезанного ночью конными дикарями, причем пленных эти дикари не брали. Генерал в мундире в орденами был весьма фотогеничен и тоже удостоился фотографий.

Выступил какой-то финансист, озвучивший, сколько денег получила Эфиопия от итальянского правительства, тут же Балдиссерра встрял и напомнил о тридцати тысячах винтовок Веттерли и сорока орудиях, переданных Менелику для борьбы с кочевыми племенами и, вместо этого, направленными против его итальянских друзей (подразумевалось — благодетелей), которым эфиопы должны быть по гроб жизни благодарными и непрерывно кланяться, а их делегация даже не поклонилась, войдя в зал, какой ужас!

После этого еще что-то говорил представитель Ватикана о язычниках-эфиопах, убивающих христиан-итальянцев и призвал все цивилизованные страны христианского мира ополчиться против богопротивного Менелика в новом крестовом походе. Видимо, почувствовав, что надо переходить от констатации грехов эфиопов к угрозам, опять начал говорить генерал Балдисерра. Он вещал, а корреспонденты записывали, о том, что в Генуе под погрузкой стоят пароходы и через неделю на побережье будет высажен 30-тысячный экспедиционный корпус вместе с артиллерийской бригадой 80-мм артиллерии на конной тяге, также войскам будут придано достаточное количество пулеметов и картечниц Норденфельта вместе с 12 батареями легких горных орудий. Транспорты будут сопровождаться сильной броненосной эскадрой, так что никакие демонстрации флота Российской Империей нас не запугают — поклон в сторону полковника Симонова. Вторым эшелоном двинется альпийская дивизия, подготовленная у боям в горных условиях и оплот варварства — Аддис-Абеба падет к ногам победителей.

Ильг попросил перерыв для консультации во время которого спросил меня и полковника, много ли сил было заявлено итальянцами — мы оба ответили что да, силы в несколько раз больше бывших в первой кампании и насыщенность артиллерией тоже превышает все допустимые мерки, ашкеров Негуса просто разнесут в клочья. Симонов сказал, что слова генерала Балдисерра совпадают с данными, полученными от русского военного агента в Риме. Второй вопрос касался русской эскадры, вступит ли она в бой? Симонов ответил, что не располагает такими данными, а Меншиков сказал, что, несомненно, нет, если Италия не объявит войну России. Сама Россия первой ни в каком случае нападать не будет.

После этого мы вернулись в зал и Криспи опять начал толковать о вероломстве и бесчеловечности эфиопов и о том, что они должны быть наказаны. Но, уважая права Менелика на царствование, они не предлагают его низложения и всего лишь ограничатся уступкой с его стороны территории по той линии куда дошли доблестные итальянские части, то есть в предгорьях по реке Тэкезе с севера на юг (там огромный каньон — естественная преграда), далее через точки Аксум, Амба-Алаге, Мэкеле и Адди-Грат, отступя от этих селений на 20 миль к западу или югу, так чтобы они были включены в передаваемую территорию.

Ни о какой провинции Тигре и Асмэре речь уже не идет, также как и о побережье — они опять итальянские и Италия получает приличный кусок новой территории вплоть до предгорий провинции Шоа. Кроме того Негус должен выплатить контрибуцию в 4 миллиона лир, отпустить всех пленных, заплатив каждому на дорогу офицерам и унтер офицерам по 200 лир золотом, солдатам по 20 лир. Эфиопия отказывается от самостоятельного ведения внешней политики, а при дворе Негуса будет находится итальянский чиновник в статусе Посла с особыми полномочиями для контроля выполнения условий мира. Нарушение условий приведет к немедленной отправке карательного корпуса. Войска Негуса, должны быть сокращены до 20 тысяч военнослужащих, ему запрещено иметь и покупать тяжелое вооружение — разрывные гранаты, пулеметы и пушки.

Предлагается подписать мир на этих условиях сейчас же, иначе завтра условия будут еще тяжелее.

С этими словами перед Ильгом была положена папка с текстом мирного договора. Ознакомившись с текстом, он вздохнул, взял ручку и уже начал выводить подпись, когда я вырвал у него лист бумаги. Раздался гул множества голосов, сверкнули вспышки фотокорреспондентов.

Что-то мяукнул возмущенный Ильг, а я выпрямился и начал свою речь. Я говорил долго в затихающем зале, даже возмущенное фырканье итальянцев скоро умолкло:

— Господа, я внимательно вас выслушал, теперь выслушайте меня.

Тут говорили о вероломном нападении, но позвольте вам напомнить, что причиной конфликта было расхождение в текстах Уччиальского договора на амхарском и итальянском языках, в чем Негус Менелик попросил международного арбитража, но все страны, кроме Россиии и Франции проигнорировали его просьбу, тогда Негус объявил о денонсации договора, заметьте о денонсации, а не об объявлении войны. В ответ Италия вторглась на территорию Эфиопии, заняв ряд городов. Лишь когда эфиопские войска попытались выбить итальянцев из форта Мэкеле — посмотрите на карте — он отстоит от границы на добрых двести миль, Италия объявила войну и в ответ Эфиопия тоже объявила войну. Так кто же захватчик, кто начал эту бойню? Ответ несомненен — Италия. Поэтому вся ответственность за жертвы и кровь — на итальянском правительстве, премьер которого здесь присутствует.

Здесь много говорили о варварстве эфиопов, о том, что они не цивилизованы. Скажите, господин Криспи, а разве цивилизованно убивать медицинский персонал под флагом Красного Креста — я имею в виду разгром русского госпиталя возле Мэкеле, чему сам был свидетелем. Чтобы вам напомнить передаю вам фотографии и вам, господа журналисты — здесь несколько комплектов, если кому не хватит, передайте название вашей газеты, ваше имя и вам отпечатают их в таком же качестве. С этими словами я передал пачку фотографий журналистам.

С места крикнул генерал Балдисерра: «Это еще неизвестно, кто убил этих людей, почему вы думаете, что это итальянцы?».

— Господин генерал, вы же военный человек, посмотрите на голову врача, разрубленную сабельным ударом. Такой удар мог нанести только всадник или великан трехметрового роста. Великанов в армии Негуса я не видел, а вот конный полк под Мэкеле видел, поскольку мои люди уничтожили там не менее двух эскадронов вашей конницы, остатки полка просто бежали от моих пулеметов и ручных бомб. В этом полку служили лишь итальянцы, в чем я имел честь убедиться, осматривая место сражения. Остальные медики и раненые, погибшие в госпитале, были также зарублены, среди них священник, пытавшийся с крестом в руках образумить белых дикарей. Со стороны прессы послышался возмущенный шум, люди встали и что-то сердито говорили, обращаясь к итальянцам, из чего я сделал вывод, что многие эти фотографии раньше не видели.

— Кстати, для представителя Святейшего престола, назвавшего эфиопов дикарями-язычниками. Это древняя нация, ведущая свой род от племени Соломонова и уже более чем полторы тысячи лет исповедующими христианство. У них есть своя письменность и школы, своя культура о которой вы не имеете никакого понятия, но утверждаете о диких обычаях. А известно ли вам о приказе генерала Баратьери не брать пленных, подписанном накануне битвы при Адуа. Вот этот приказ у меня в руках. К сожалению, копии нет и я не могу его отдать итальянской делегации, но к следующему раунду переговоров я постараюсь сделать копию. Со стороны журналистов послышались крики: «И нам, и нам, пожалуйста».

— Хорошо, господа журналисты, как и с фотографиями госпиталя, которые уже были опубликованы многими газетами, составьте список, чтобы всем хватило.

Как видите, фактов бесчеловечного и нецивилизованного ведения войны итальянскими агрессорами, более чем достаточно. Теперь о пленных: лично я курировал строительство железной дороги от Асмэры до Мэкеле. Там трудилось около восьми тысяч пленных итальянских солдат под командованием полковника. Я лично проверял, чтобы на столе этих пленных были мясо и фрукты, они были в достаточном количестве обеспечены крупой и пастой. Во время последнего рапорта мне итальянским полковником было сказано, что умерших и больных среди его отряда нет. Кстати, все итальянские раненые, которые обратились в госпиталь, получали медицинскую помощь.

— Думаю, что итальянской делегации все ясно?

После этого итальянцы взяли двухдневный перерыв на консультации. Ильг надулся, как мышь на крупу и со мной не разговаривал. А что мне, прикажете ждать, пока он подпишет унизительный мир, который означает для меня лично то, что Машу я никогда уже не увижу?

На следующий день я поехал в консульство и привез оттуда фрак и цилиндр, мы договорились, что Иван Иванович прикажет сделать еще нужное количество отпечатков и попробует качественно переснять итальянский приказ.

Через два дня переговоры возобновились, целый день продолжалась нудная торговля о том кто, кому и чего должен, наконец, Криспи предложил остаться в прежних границах без каких либо выплат какой-либо стороне. Ильг было открыл рот, но я сказал:

— Наши требования — полное присоединение всей ранее аннексированной провинции Тигре со всем побережьем, то есть ликвидация итальянской Эритреи и выплата шести миллионов лир контрибуции.

Криспи поперхнулся водой, которую в это время пил из стакана и долго откашливался. Когда старику стало полегче, он встал и сердито произнес, что это возмутительные и неприемлемые итальянской стороной условия и кто я такой чтобы их ставить.

Я было хотел ответить, что я такой, но Меншиков жестом остановил меня и спросил у принимающей стороны, кем подписаны документы, удостоверяющие полномочия итальянской делегации.

— Как кем, — удивился британский губернатор, — его превосходительством премьер-министром Франческо Криспи, вот он собственной персоной.

— Бывшим премьер министром и бывшим главой бывшей итальянской делегации, — ехидно уточнил Меншиков, — вчера вечером Его величество король Италии и Савойи Умберто I, приняв во внимание голос свободной европейской и североамериканской прессы (поклон в сторону журналистов) и протесты итальянского народа, окончательно отправил в отставку премьера и все его правительство. Видимо, среди многочисленной итальянской делегации не нашлось никого, кто бы сходил утром на телеграф или спросил у портье отеля, не было ли писем.

После этого переговоры прекратились и все покинули зал. На выходе меня встретил генерал Шлоссер, поздравил с успешной дипломатической и военной карьерой и я не остался в долгу с поздравлениями. Мы условились как-нибудь посидеть за рюмкой после окончания переговоров.

Пока одна делегация покинула Александрию, а другая приехала, прошло полмесяца. Я сразу же после окончания первого раунда переговоров, который мы выиграли, попросил Ильга дать телеграмму Пьетро Антонелли, который мне был нужен как свидетель гуманного обращения с пленными, но Ильг ответил, что адреса итальянца он не знает. Получив скромные суточные в размере двух золотых на четырех человек, я понял, что больше толку от Ильга не будет и в своих действиях опирался на русское консульство.

Где-то через четыре дня после того, как Криспи покинул африканский берег, в Александрию прибыли газеты пятидневной давности. Практически все крупные газеты вышли с заголовками «Провал миссии Криспи», «Эфиопский генерал обвиняет» и тому подобное. На некоторых фото видно, как я с перекошенным от злобы лицом вырываю из-под пера Ильга подписываемый им договор, на других — запечатлена моя речь с пачкой фотографий в руке или с приказом Баратьери. Описания моих действий в статьях были примерно одинаковые и, в общем, соответствовали истине, как и требования Криспи, застенографированные журналистами.

Иван Иванович сказал, что переданные в тот же день сообщения журналистов вызвали бурю протестов, «Ле Фигаро»[1] прямо назвала Криспи людоедом, мол, мы думали что эфиопы — людоеды, а оказалось они (людоеды то есть) — рядом, через границу. Итальянские левые вновь вывели на улицы многотысячные толпы, которые собрались перед королевским дворцом, кричали «Мы не пойдем умирать за Криспи», жгли костры и напуганный король вышел на балкон и объявил о своем решении не только распустить правительство, а и уволить Франческо Криспи со всех занимаемых постов и назначить расследование деятельности Военного Министерства. Известный военный деятель генерал Чезаре-Франческо Рикотти заявил, что для победы над Эфиопией нужно 150 тысяч солдат и военные расходы свыше миллиарда лир[2].

20 июня переговоры возобновились. Теперь итальянской делегацией руководил Антонио Страбба, маркиз де ла Рудини[3]. Переговоры сразу стали более конструктивными, теперь никто не давил на нас и не делал голословных заявлений. В основном, дискуссия шла вокруг суммы контрибуции. Страбба напомнил, что Менелику за Эритрею были уплачены 2 миллиона лир, дано 30 тысяч винтовок и 40 орудий. Ответил, что согласен уменьшить наши претензии на эту сумму и с удовольствием бы вернул старое оружие, но оно частично утрачено, а частично испорчено в ходе не нами развязанной войны, поэтому включать его стоимость я не буду. За оставленную в Эритрее инфраструктуру Страбба потребовал еще полтора миллиона лир, поторговавшись, я уменьшил сумму на полмиллиона, мотивировав тем, что все это не новое и по большому счету ненужное, те же декавилевские рельсы придется перешивать на новую колею, так как приличные вагоны и паровозы они не выдержат. Если итальянское правительство так хочет, мы можем согласиться вернуть старые паровозы и рельсы за эти полмиллиона (Страбба отказался).

Таким образом, мы сошлись на трех миллионах выплат правительству Эфиопии, но не в качестве контрибуции (Страбба не устроила формулировка) а в качестве выкупа за пленных. Да ради бога, три миллиона они и так и так три миллиона, как их не назови. По поводу границы — она будет установлена в 20 милях в море, то есть, 20 миль от береговой линии считаются территориальными водами Эфиопии. Северная граница будет проходить там же как и сейчас с Суданом, а южная — с французским Сомали. Все собственность внутри этих границ не подлежит отчуждению и является собственностью Эфиопии. Пленные начнут освобождается постепенно, при переводе денег и подходе кораблей для их транспортировки в Италию, первыми освобождаются офицеры и генералы, а также ослабленные и больные.

После согласования деталей договор о мире был подписан всеми сторонами, а также представителями стран-наблюдателей. Что же, можно возвращаться, я перевыполнил взятые обязательства, слово за Негусом.

Посетив консульство, я поблагодарил всех, кто оказывал нам помощь, отдал фрак и надел свой песочник с ромбами и панаму, так меня и запечатлели в последний раз журналисты при входе в отель, когда казаки разгружали два ящика виски и рома, что было обещано закупить «для братов». Потом Ильг безуспешно пытался договориться с капитаном какого-нибудь судна о нашей транспортировке в Массауа, пока я не договорился с консулом, а он не попросил капитана парохода «Кострома» взять нас на борт. После прибытия мы с Ильгом отправились в Асмэру к Негусу.

Я вручил ему текст договора и на словах рассказал условия мира, отметив, что перевыполнил взятые обязательства. Для наглядности присовокупил газеты с фотографиями.

— Хорошо, рас Александр, я доволен твоей службой и держу данное тебе слово. Сегодня же Мариам будет в твоем доме, который будет русской резиденцией до того, как ты покинешь Эфиопию. Я сохраняю тебе и Мариам титулы, а тебе награды и чин. Вот бумага об этом решении. Также передаю тебе собственноручное письмо Андрэ и бумагу о смерти есаула Лаврентьева в тюрьме, куда он был заключен как подозрительная личность без документов. Что касается твоих людей в Аруси, то мои слуги не отыскали их следов, возможно, они уже на пути сюда.

Когда я спросил относительно выплат моим людям за трофейное оружие и жалованье, то получил ответ, что им будет выплачено прямо при отплытии броненосца. Сейчас интендант как раз считает эти деньги в арсенале форта Массауа. Мне же мое жалованье за пять месяцев Негус вручает сейчас и я получил в руки тощий мешочек.

— Великий Негус, здесь какая-то ошибка, должно быть в два раза больше монет, — проговорил я с недоумением, заглянув внутрь мешочка.

— Согласно повелению Негуса Негешти, установлена пошлина на вывоз золота в семьдесят процентов от веса металла, — торжествующе возвестил Ильг.

— Ну что же, и на этом спасибо (видимо это и есть дополнительная награда).

Я поклонился и вышел. Да, мелконько как-то, ваше величество. Поехал в дом, заглянув по пути к мэру. Спросил, получил ли он жалование за этот месяц? Мэр ответил, что не получал, тогда я сам отсчитал ему десять монет и сказал. что мир подписан, Асмэра стала эфиопской и я уезжаю домой, вот получил жалованье в 30 процентов от обещанного, в связи с пошлиной, так что если надумает покинуть страну, пусть сначала узнает о пошлине и переведет золото в драгоценные камни, на них пошлина не распространяется. Спросил, не видел ли он людей в форме, похожей на мою, мэр сказал что два дня назад пришли иностранцы и спрашивали где меня найти, на них была такая же одежда.

Поехал в резиденцию, Маши там не было, зато встретил старателей Толстопятова. Они сказали, что привезли с собой десять пудов золота и половина из них — моя, как владельца земли. Огорчил их известиями о новой пошлине, но ее можно обойти, если продать золото на валюту или обменять его на драгоценные камни, это можно сделать у еврея Исаака в Хараре, он человек надежный. Толстопятов сказал, что они так и сделают, но придется возвращаться назад. Они уже было отправились седлать коней, но я попросил подождать и принес им заполненные дворянские грамоты — на графа Толстопятова, а баронские — его помощникам. Так что вы теперь важные персоны и чуть что — тычьте ими в физиономию местной братии. А если не поможет — вот вам две винтовки и два револьвера к двум имеющимся у вас. Сопровождение дать не могу, да и «Чесма» ждать не будет, вот так и бежим, будто захватчики какие. Толстопятов утешил меня, сказав, что все понимает, старатели они всегда только на себя рассчитывают и как-нибудь выберутся. Я сказал, что через месяц буду в Москве, там, где мы первый раз встретились и всегда рад их принять. Спросил, не видел ли он людей Павлова?

— Как не видел, видел, — ответил маркшейдер, — мы через их деревню, Павловку, проходили. Не хотят они оттуда уходить, вот и письмо прислали — и Толстопятов передал мне смятый конверт.

Спросил, прилично ли они устроились? Не обижают ли их местные?

— Да они сами кого хочешь обидят, местные их уважают и побаиваются. Павловка — прямо, как русское село: церковка, избы, коровы пасутся, только местные, горбатые и с длинными рогами. Овец развели целое стадо. Три урожая собирают, чего тут уезжать, в России такого нигде нет.

Пожелал им счастливого пути, казаки привели еще десяток мулов по вьюки, все легче в дороге будет. Попрощались и старательский караван пошел обратно в Харар, куда-то их судьба потом выведет? Велел готовиться съезжать, как только моя невеста прибудет, поедем. Казаки рассказали, что есаул договорился с итальянцем, что их пароход возьмет на борт лошадей и казаков и пойдет в Севастополь прямым ходом, а там они итальянцев отпустят.

Тут мне в голову пришла другая идея и я послал казака вернуть старателей пока они далеко не ушли. Раз будет пароход, то кто ему мешает бросить якорь где-нибудь в пустынном месте возле городка Массауа, спустить шлюпки и взять на борт четырех человек и ящики. Поэтому решили переиграть: старатели движутся к Массауа. а потом уходят в сторону и остаются на побережье недалеко от Массауа. Капитан будет идти вдоль побережья и ждать сигнала дымным костром. Дальше все просто: вы перегружаете груз (так как неизвестно, как турки отнесутся к грузу золота на борту парохода) на борт «Чесмы» и сами туда переходите. В тот же день старатели покинули Асмэру и кружным путем отправились на побережье.

Через два дня после ухода старателей приехала Маша. Она появилась так же как и в прошлый раз, в сопровождении охраны, которая передала ее мне и уехала. Я ожидал, что с ней будет рас Мэконнын, но он не приехал, оно и к лучшему. Я подхватил Машу на руки и почувствовал, как исхудала моя птичка, на лице остались одни большие глаза которые смотрели на меня с любовью и нежностью. Маша прижалась ко мне: «Я так тебя ждала, мой ясный сокол и вот дождалась, теперь всегда буду с тобой». Я отнес ее к себе и позвал горничную, чтобы она подготовила ванну и принесла завтрак, непременно сытный, с булочками и мягким сыром. Пока Маша плескалась в теплой воде и напевала какую-то детскую песенку, спустился вниз и приказал казакам собираться — завтра выходим.

Взял с собой Титова и мы пошли в оружейку, посмотреть, что осталось. Отрядных денег осталось немного: всего лишь пару сотен лобанчиков, зато гроссбух был весь набит расписками за продукты, большей частью за поставки мяса, подписанные самим Титовым. Я спросил, кто же съел столько мяса, в ответ интендант сказал, что уже месяц, как отпуск мяса и других продуктов для питания пленных и отряда производится за наличные деньги. Посмотрел на оставшиеся ценности — все остатки подарков были погружены на «Чесму» еще до моего убытия на переговоры. Остались только три штуки ситца и штука синего сукна с моей фабрики, велел их взять и пойти со мной. Материю я отдал в качестве подарка за хорошую работу горничной и кухарке, они были растроганы до слез и благодарили щедрого господина. Велел загрузить во вьюки оставшееся вино, сыр м ветчину: а чем свадьбу отмечать будем? Еще у нас лежало около тысячи комплектов итальянской формы. Велел казакам отвезти ее в лагерь, пусть пленные переоденутся перед отъездом на родину.

Так как у нас здесь оставалось около двух десятков казачьих лошадей пришлось путь до Массауа проедать верхом, Маша и я ехали в коляске. Пулеметов уже не было, их забрали местные интенданты. В день выезда, когда лошади были навьючены, к нам заявился интендант Негуса с десятком вооруженных ашкеров и спросил есть ли при нас золото. Я ответил, что нет, они не поверили и проверили вьюки, найдя лишь шкатулку с лобанчиками. Я объяснил, что эти монеты мы везем из России и в Эфиопии не получали их, так как я ни разу не видел здесь таких монет. Интендант согласился и, в свою очередь, я спросил его, почему в последний месяц продукты нам и пленным отпускались за плату? Местный интендант очень удивился и сказал, что до вчерашнего дня мы состояли на довольствии, а пленные и сейчас пользуются продуктами за счет Негуса. Попросил выдать мне к отплытию подробный отчет по поставкам продуктов для нас и пленных за три месяца, указав, что плату за них не брали.

Четыре дня пути и вот, наконец, впереди блеснуло море. Никаких особенных приключений в дороге не было, был один сухой переход, но у нас было достаточно бурдюков с водой. Поскольку верблюдов не было, то «противозмеиные и противоскорпионовые» мероприятия пришлось проводить достаточно тщательно, а утром вытряхивать обувь на предмет заползания туда какой-нибудь твари. Но все обошлось, хотя как-то ночью был разбужен выстрелами, дежурный казак уверял, что рядом слышал рык льва. Показалось ему или нет, но караул был усилен, а костер разведен поярче.

Вот и крепость, над входом — посольский флаг. Нас встретил Нечипоренко и сказал, что казаки недовольны, что нас надули с этим налогом на золото. Ответил, что тоже лишился более двух третей жалованья, а если бы не наша предосторожность с ранней отправкой ценностей, то нас бы раздели по полной программе. Есаул рассказал, что они готовы к отплытию на итальянском пароходе под итальянским флагом, но деньги пусть будут на «Чесме» под охраной, а в Севастополе они их получат. Рассказал, что надо будет забрать старателей с берега рядом с городком Массауа, а потом передать их на «Чесму». Потом поехал на броненосец, там меня тепло встретил капитан 1 ранга Вальронд и Великий князь. Первым делом он спросил, удалось ли вырвать Машу из цепких лап средневековых сатрапов. Я сказал, что да и хотел бы поговорить со священником корабля на предмет венчания.

Однако иеромонах Серафим меня несколько разочаровал. Несмотря на то, что он имеет право приобщения святых таинств, за все время службы ему ни разу не приходилось проводить таинство венчания на корабле, да и венчальных венцов у него нет. Однако не это главное, главное — что по указаниям Синода восточные христианские учения хоть и относятся к близким, но для перехода в православие необходим семидневный пост, покаяние в том, что проводил неправильные обряды и таинство причастия, то есть, само венчание можно провести через неделю, а там мы уже будем в Пирее, где есть настоящие православные церкви, да и благолепнее оно будет. Жаль, мне бы хотелось в корабельной церкви, где возле аналоя располагается казенник бортового орудия. Ну что же шампанское и так выпить можно, по поводу прибытия на родную землю, ведь палуба корабля — это часть Российской Империи, а не Эфиопии.

Великий князь принял живое участие в нашей судьбе, так как считал, что он — виновник моей опалы и мне приходится бежать с невестой-бесприданницей. Я не стал его разочаровывать, все же, несмотря на более чем десять пудов золота, из которых половина в звонкой монете и сто тысяч фунтов стерлингов золотой монетой в английском банке, я потерял аж две провинции, из которых одна — золотоносная[4]. Так что — материальные потери налицо, да и казаки сильно обижены на то, что у них отобрали две трети жалованья и везде если и поминают Менелика, то исключительно его матушку. Я ему пожаловался на неожиданные трудности с венчанием и он тут же помчался на телеграф, вернувшись на борт броненосца, с радостью сообщил, что Ольга Константиновна согласилась стать посаженной матерью на нашей свадьбе, а король Георг I — посаженным отцом. Свадьбу организуют в дворцовой церкви, так что мне ни о чем заботиться не надо. Я поблагодарил Сандро и попросил его быть шафером на свадьбе, а вторым шафером будет кто-то из казачьих офицеров, но они могут уже сразу отправиться в Севастополь, пока вопрос открыт. Спросил командира корабля, чтобы сильно не стеснять офицеров броненосца, я прошу предоставить отдельную каюту Маше, а сам я с казачьими офицерами могу устроиться рядом, прочие же разместятся в матросском кубрике. Константин Ростиславович согласился и сказал, что сделает максимально возможное для нашего удобства на броненосце, так как за время стоянки они так много хорошего о нас услышали, что почтут за честь наше пребывание на борту «Чесмы».

Потом я опять попросил отвезти меня на берег, так как там опять появился интендант негуса в сопровождении охраны и похоже, происходит острый разговор с казаками. Высадившись на берег я услышал разговор на повышенных тонах между Стрельцовым и интендантом. Подъесаул всего лишь переводил требования казаков выплатить им деньги полностью. Как бы до стрельбы не дошло, вон и Нечипоренко спешит с парохода, который уже начал разводить пары, готовясь сняться с якоря.

Оказывается, эфиопы считают пароход своей собственностью, хотя я его не заявлял среди трофеев, намереваясь использовать в своих целях как гражданское судно. Я подошел ближе и рассказал об этом, на что интендант открыл свой гроссбух и что-то стал искать, по ходу дела отдав мне листок с выпиской поставок продовольствия. Тем временем, казаки сгрузили из шлюпки пулемет, остававшийся на борту парохода, и дали очередь поверх голов. Ашкеры бросились врассыпную, впрочем, залегли, изготовившись к стрельбе. Дело приобретало дурной оборот. Это почувствовал и интендант и сказал, что вышла ошибка и мы можем отваливать от причала. Казаки отправились на борт парохода, а я подошел к Нечипоренко и сказал. что у меня есть доказательства того, что наш интендант нечист на руку. Есаул попросил Стрельцова быть за старшего, тем более, что потом мы все равно встречаемся в море, недалеко от Массауа, милях в 15–20 южнее, объяснил Стрельцову, кого и где нужно взять на борт. Мы с есаулом отправились на «Чесму», вызвали Титова и приказали ему под охраной (чтобы не уничтожил записи) принести его учетную книгу и расписки. Выяснилось, что наш интендант оформлял бесплатное мясо и другое продовольствие как покупки, проводя его по книге и вычитая суммы отрядных денег — то-то они враз растаяли. Недостача получилась приличная, под суд элементарно, а там каторга — присвоение воинских сумм. Все же я решил не доводить дело до ареста и суда — Титов покроет недостачу в три с половиной тысячи золотых и еще у него останется немного на жизнь после того как в Пирее он сойдет с корабля и больше мы его не увидим. Однако рассерженные казаки решили по другому — они вытащили упирающегося интенданта, отобрали ключи от хранилища и швырнули его за борт.

— Гляди, вынырнул! Оно не тонет, — гоготали казаки столпившись у борта, — может, акула его схарчит! Не, она таким гребует[5]!

Потом казаки отправились на пароход, закончивший погрузку, он отвалил от причала и пошел в море, дав прощальный гудок. «Чесма» ответила тем же, и тоже начала разводить пары в котлах. Поскольку все казаки ушли на пароходе, за исключением раненого оставленного на попечение Семиряги и судового доктора, то я остался один в каюте и перебрался к Маше, заселив в освободившуюся каюту Семирягу с Артамоновым и Новиковым. На следующие сутки встретились с пароходом, который передал нам на борт старателей с их ящиками.

Через неделю мы бросили якорь в Пирее рядом о громадой броненосца «Николай I». Принарядившись, я в мундире действительного статского с самодельными звездочками на петлицах и русскими орденами, все же надел эфиопскую звезду с бриллиантовыми мечами (скорее, саблями), где в середине были вмонтированы довольно крупные бриллианты, игравшие на солнце и греческий орден Спасителя, вышел на палубу, где уже был выстроен личный состав броненосца и горстка моих людей в песочной форме. Последовала команда «На флаг и гюйс — смирно».

Поскольку из офицеров и им приравненных я остался один, Семиряга был в медицинском мундире с самодельными петлицами титулярного советника, отдал честь, а остальные замерли по стойке смирно. Командир корабля поздравил нас с присоединением к Практической эскадре и мы сошли на берег. Когда шлюпка пришвартовалась к пирсу, к нам подошел человек в дипломатическом мундире, представившийся советником посольства, ответственным за нашу встречу. Меня и Машу он посадил в коляску, которая отправилась в лучшую гостиницу Афин, где нам было снято два номера рядом, во второй коляске ехал Артамонов с нашими вещами. Раненого казака и Семирягу повезли в русский госпиталь, остальных — в казармы на берегу, где им было отведено отдельное помещение. Советник сказал, что завтра в десять утра нас ожидают король и королева, мы приглашены на завтрак, который дает августейшая чета в нашу честь.

Я спросил, где в Афинах лучший магазин готового женского платья, так как у Маши с собой ничего нет, советник сказал, чтобы я не беспокоился через два часа после того как мы разместимся к нам подъедут люди, которые все сделают. И действительно, по приказанию королевы Машу одели с ног до головы. Когда она попросила меня зайти, чтобы посмотреть, как сидит платье, которое ей понравилось и то, которая фрейлина королевы посчитала уместным для приема, я был поражен тем, что номер превратился в подобие ателье или дорогого магазина с кучей шляпок, туфель, платьев всех цветов и посредине, как дорогой цветок, ослепительно сияла моя Маша.

Я спросил фрейлину, говорившую, между прочим, по-русски, уместна ли будет бриллиантовая диадема и вернувшись в номер, взял шкатулку с драгоценностями. Все же пришли к выводу, что диадема — это для официального выхода или свадьбы, а сейчас можно обойтись кольцом и брошью.

Утром следующего дня мы вошли во дворец и гофмейстер представил меня как владетельного князя и действительного статского советника русской службы в отставке Александра и Великую княжну Марию Абиссинскую. Головы придворных сделали поворот налево и провожали нас взглядами все время, пока мы шли к королю и королеве, стоящих в торце небольшого зала. Я отдал приветствие, приложив пальцы к треуголке, король протянул мне руку и я ответил рукопожатием, а потом поцеловал руку Королеве эллинов. Король Георг сказал. что много наслышан и читал в прессе о моих подвигах в войне с Италией, а также об успешно проведенных мирных переговорах и в ознаменование моих заслуг жалует меня орденом Гранд офицера ордена Спасителя, Марии жалуется бриллиантовый шифр фрейлины ее величества и Королева эллинов прикрепила бриллиантовый вензель к Машиному платью. В ответном слове я поблагодарил от себя и от Великой княжны за награды и попросил августейших особ быть посаженными родителями на нашей свадьбе.

Свадьба наша прошла в небольшой дворцовой церкви, посаженными родителями была королевская чета, а шаферами, державшими венчальные венцы — Сандро и капитан 1 ранга Вальронд. После службы, которая произвела на Машу большое впечатление (понятно, после эфиопских барабанов ангельское пение певчих на кого хочешь произведет впечатление): мерцание отблесков свечей на ризах священников и дорогих окладах древних икон, торжественное возглашение диакона и старенький благообразный священник, благословивший нас на долгие годы счастливой супружеской жизни. В подарок от королевской четы мы получили виллу с садом в тихом пригороде Афин, недалеко от королевской резиденции. С террасы виллы, перед которой был довольно большой бассейн, открывался прекрасный вид на вечерние Афины, вдали виднелся на холме Парфенон. Мы стояли с Машей, обнявшись, и были совершенно счастливы.

Конец IV части

[1] Многотиражная французская газета.

[2] В источнике сказано «франков» то, поскольку лира и франк были примерно равны, то я привожу цифру в лирах, все же генерал был итальянский, хотя газета — французская

[3] Антонио Страбба сменил Криспи на посту премьера после итало-абиссинской войны. Он происходил и пользовался поддержкой влиятельной сицилийской семьи Рудини

[4] На самом деле в Эритрее тоже есть золото на севере у границы с Суданом — три месторождения.

[5] То есть, брезгует.


Оглавление

  • Глава 1. Фитаурари Негуса
  • Глава 2. Военный Совет перед боем в Амба-Алаге
  • Глава 3. Белый Арап
  • Глава 4. Ночной бой
  • Глава 5. Торгуемся и поем песни
  • Глава 6. Бой при Адуа и поезд с подарками
  • Глава 7. «Небываемое — бывает»
  • Глава 8. «Казнить нельзя помиловать»
  • Глава 9. Побег и дипломатический скандал
  • Глава 10. Верчусь как белка в колесе, но уже перемирие
  • Глава 11. Снова трофеи, но «бабушка не приехала»
  • Глава 12. «Пушки с берега палят, кораблю пристать велят»
  • Глава 13. Птичка прилетела
  • Глава 14. Придется таскать за других каштаны из огня
  • Глава 15. Переговоры со счастоивым концом



  • MyBook - читай и слушай по одной подписке