КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Народная республика Walmart (fb2)


Настройки текста:



Народная республика Walmart
Ли Филипс, Михал Розворский
(перевод арт-сообщества СССР-2061)


От переводчиков:
Друзья! Ни для кого не секрет, что мы следим за новыми технологиями, которые могут (и должны) формировать облик светлого будущего. Прежде всего, это технологии социальные, а особенно — технологии экономического планирования.

Кто в школе учил историю, тот помнит, что рыночные отношения, зародившись ещё в седой древности и развившись под крылышком у феодальных цехов, в своё время время вылупились из феодальной скорлупы и стали основой экономики капитализма. Точно так же, экономическое планирование, зародившись задолго до рождения СССР, с распадом СССР не только не ушло в прошлое, но и продолжило развиваться внутри крупнейших международных корпораций (таких, как Amazon или Walmart), чтобы обслуживать их интересы.

Объёмы экономики, контролируемые такими корпорациями, уже сопоставимы с советской экономикой 1970-х, а уровень технической оснащённости тамошних плановиков — будь то вычислительные ресурсы, глобальная связь, развитые алгоритмы планирования, включая алгоритмы искусственного интелекта — заставил бы подзднесоветский Госплан помереть от зависти в полном составе. Мы считаем, что в будущем именно эти технологии могут (и должны!) встать на службу новой, социалистической экономики.

Но, чтобы делать такие обещания, надо хотя бы примерно знать, что это за технологии — и где они живут. К счастью, два канадских автора, Ли Филлипс и Михал Розворский, сделали это за нас, ещё в прошлом году выпустив офигенную книгу: «Народная республика Walmart».

В ней они популярно объясняют, где сейчас применяется экономическое планирование (а оно применяется шире, чем мы думаем, причём в самых что ни на есть очагах капитализма) — а заодно разбирают старые аргументы Мизеса, фон Хайека и других рыночников, о том, что рыночек сам всё порешает (спойлер: нет, не порешает).

Короче, книга отличная. Всем красным братишкам читать обязательно.


Благодарности авторов
Идея нашей книги зародилась после нескольких кружек пива в одном грязном пабе на задворках Ванкувера, ещё в самом начале нашей дружбы. Мы оба были разочарованы тем, что в политических дебатах даже не обсуждается такая вещь, как отсутствие демократического планирования — и быстро поняли, что оба хотим написать одну и ту же книгу. Казалось бы, миллионы самых грандиозных идей, задуманных вечером в кабаке, утром, на свежую голову, исчезают как дым. Однако на этот раз, к удивлению нас обоих, такая завязка действительно дала плоды.

Тому, что наша книга состоялась, мы во многом обязаны Бхаскару Сункаре, издателю журнала Jacobin, который, отстаивая наш проект на протяжении всего его пути, помог нам довести нашу сырую идею до книги, которую вы держите в ваших руках. Также мы выражаем горячие благодарности Бену Маби, Энди Сяо и Дункану Ранслему, нашим вдумчивым редакторам из Verso.

Мы оба хотели бы поблагодарить Кори Доктороу, Росса Дункана, Джемму Галдона, Сэма Гиндина, Скотта Килпатрика, Кена Маклеода, Джеймса Мидуэя, Деррика О'Кифа, Ника Срничека, Натана Танкуса, Тадеуша Титце и Дж. Мейсона за их предложения на различных этапах развития этой книги. Наша работа бы сильно обеднела, если бы они столь щедро не тратили бы на нас своё время —и не выдавали бы своих проницательных комментариев. Любые ошибки, которые ещё остались, как и всякие забавные упущения, оставшиеся незамеченными, полностью лежат на совести авторов.

Ли хотел бы поблагодарить сотрудников питейных заведений Habit, Oto и Cenote, где он в основном и написал свою часть книги, будучи равнодушным к намёкам, что ему уже пора купить что-то ещё — учитывая, как долго он печатает, сидя с одним-единственным стаканчиком остывающего кофе.

Самая большая благодарность Михала принадлежит его замечательной жене Каролине, без чьей поддержки и терпения эта книга не была бы написана, и которой пришлось на собственном опыте прочувствовать, каково это, когда кто-то в доме пишет книгу, пока вы пытаетесь закончить диссертацию или, что ещё хуже, пытаетесь взять отпуск, чтобы отдохнуть.

Мы также хотим поблагодарить всех наших товарищей и друзей, которые предлагали поддержку, критику и другую помощь на разных этапах: ни одна книга не является индивидуальным усилием, каким бы тщательным образом она ни планировалась.


Глава 1: Введение

— Так ты пишешь книгу про Walmart, да?

— Э-э, нет. Не совсем. Ну, или да, в некотором смысле. Видишь ли, нам нравится то логистическое чудо, которым стал Walmart. Но речь пойдёт не только про Walmart.

— Странноватая тема для двух социалистов. Как же вы можете защищать Walmart, который борется против профсоюзов, платит гроши и препятствует любому объединению рабочих? Это же настоящая Корпорация Зла?

— А мы и не защищаем Walmart. И уж подавно не защищаем их борьбу против профсоюзов. Мы просто сами удивляемся, как это воплощение капитализма построило внутри себя развитую плановую экономику.

— Ого, заинтриговал!

Такие разговоры неизменно поднимались вновь и вновь, как только мы начали писать эту книгу. И так же неизменно наши друзья (вполне прогрессивных убеждений) смотрели на нас с подозрением.

Так что давайте сразу проясним: Walmart — компания-злодей: отвратительная, зловещая, бесчестная и грязная.

Как и любая фирма, Walmart, из-за конкуренции на рынке, вынуждена снижать затраты, в частности — затраты на рабочую силу, что является самой гибкой статьёй расходов для предприятия. Всё это плохо и неприятно, только вряд ли Walmart — какое-то уникальное зло. Конечно, он платит нищенские зарплаты, плотно зависит от азиатских потогонок, пользуется детским и тюремным трудом и уродует центральные улицы наших городов. Вот только кто сейчас этого не делает?

Но ведь, как бы там ни было, мало какая корпорация так гнобит своих работников с таким фанатическим рвением и давит всякие профсоюзы с таким сокрушительным мастерством: Walmart рассматривает войну против профсоюзов не только как неизбежный побочный эффект своей работы, предприятия, но и ставит их в самое ядро своей бизнес-модели. «Да, я плачу низкую зарплату — сказал основатель Сэм Уолтон — И да, я могу этим воспользоваться. Мы собираемся преуспевать и дальше, но в основе нашего успеха лежат очень низкие зарплаты: низкооплачиваемая модель занятости».

Таким образом, не надо искать в этой книге хвалебных дифирамб в адрес Walmart, Amazon или Пентагона — или любого другого предприятия, чьи операции по планированию и логистике мы расследуем. Это не наша цель. Да Walmart и не собирается служить примером для сторонников прогресса и справедливости: он просто добывает деньги.

А теперь, когда все довольны тем, что у нас нет любви к Walmart, мы хотим поговорить о том, почему мы всё-таки восхищаемся Walmart, как эпидемиолог восторгается смертельным совершенством устойчивой к лекарствам формы туберкулёза. Или как Шерлок Холмс восхищался хитростями злого гения: профессора Мориарти.

Если бы только операционная эффективность Walmart, его логистический гений, его архитектура гибкого экономического планирования могли быть взяты на вооружение теми, кто стремится к более равному и свободному обществу!

Но зачем нам вообще обсуждать такие занудные вещь, как принятие решений на предприятии — или как оптимальное распределении товаров и услуг? Почему мы вообще должны предпочитать демократическое планирование свободному рынку? Разве победа в Холодной Войне и распад Советского Союза не показывают, что социализм нежизнеспособен? Ну ладно, в лучшем случае, мы можем попытаться как-то сгладить крайности свободного рынка, разве не так?

Целые библиотеки книг написаны о несправедливости и противоречиях капитализма, и не в последнюю очередь — о неизбежном расширении неравенства. Демократия, работающая в интересах кучки избранных, многолетнее производство экономических кризисов (и, как следствие, безработица и даже война) — всё это входит в список побочных эффектов, но мы не хотим перечислять здесь эти аргументы. Давайте ограничимся главным несчастьем капитализма.

Безусловно, есть пересечение между набором товаров и услуг, полезных человечеству, с одной стороны — и набором всех прибыльных товаров и услуг с другой. Вероятно, вы найдете нижнее бельё полезным продуктом (хотя ветераны спецназа скажут, что это не точно). The Gap, тем временем, считает выгодным производить такой продукт — счастливое совпадение, каких много. Но множество всех полезных вещей и множество всех прибыльных вещей — совпадают, мягко говоря, не всегда. Когда что-то выгодно, даже если это бесполезно, а то и вредно, такой продукт будут продолжать производить, пока рынок отдан на откуп собственным рыночным механизмам.

Ситуация с ископаемым топливом — ярчайший современный пример этой непоправимой проблемы. Да, ископаемое топливо, в силу большой плотности энергии и возможности его транспортировки, и освобождает нас от капризов Матери-Природы, которой мы не можем приказать подуть на наши ветряные мельницы или повернуть водяные колеса, когда мы этого хотим. Но теперь мы знаем, что парниковые газы, выделяемые при сжигании ископаемого топлива, быстро сдвигают планету всё дальше и дальше от средней температуры, которая оставалась оптимальной для процветания человека с окончания ледникового периода. Тем не менее, пока правительства не будут вмешиваться, чтобы ограничить использование ископаемых видов топлива и создать (или, по крайней мере, стимулировать создание) «чистой» инфраструктуры электроснабжения, необходимой для их замены, рынок будет производить именно их. Точно так же, не рынок прекратил производство хлорфторуглеродов, разрушающих озоновый слой. Это было достигнуто вмешательством регулирующих органов — тоже своего рода планированием — которое заставило производителей использовать другие химические вещества для наших холодильников и баллонов с дезодорантом, что позволило озоновому слою атмосферы, отклоняющему вредные для нас ультрафиолетовые лучи, в значительной мере затянуть свои раны. Мы могли бы вспомнить, как были решены проблемы загрязнения воздуха в большинстве западных городов — или кислотных дождей над Великими Озёрами. Или как снизилась смертность от ДТП или авиакатастроф: благодаря активному вмешательству государства в рыночную стихию, чтобы обуздать или трансформировать производство вредных — но прибыльных — товаров и услуг. Впечатляющие стандарты охраны труда и техники безопасности на большинстве современных западных горнодобывающих предприятий тоже были достигнуты не в результате какого-либо благородного обязательства со стороны владельцев компаний: эту уступку вырвали у них воинствующие профсоюзы, нанеся им несколько крупных поражений…

Напротив, если что-то полезное не приносит прибыли, то его никто и не сделает. Например, в Соединенных Штатах, где нет универсальной системы общественного здравоохранения, здравоохранение для всех было бы чрезвычайно полезным. Но прибыли это не приносит, и такую систему никто не создаёт. Высокоскоростной интернет в сельской местности тоже не даёт прибыли, поэтому частные телекоммуникационные компании неохотно предоставляют его в таких местах, предпочитая вместо этого прибыльные густонаселенные районы.

И на фоне растущего кризиса устойчивости бактерий к противомикробным препаратам, в котором эволюция микробов побеждает один антибиотик за другим, пациенты все чаще умирают от самых банальных инфекций — а фармацевтические компании отказались от исследований новых семейств жизненно важных лекарств просто потому, что они недостаточно выгодны. Так, ампутации или операции по иссечению зараженных участков могут вернуться в обычную медицинскую практику. Неприятная перспектива, не находите? А ведь именно такое лечение оказалось единственным, что осталось врачам девятнадцатилетнего Дэвида Риччи из Сиэтла, когда они ампутировали часть его ноги после повторного заражения бактериями, устойчивыми к лекарствам: инфекция была занесена в результате результате аварии на поезде в Индии, и его не смогли вылечить даже высокотоксичными антибиотиками «последней линии». Каждый раз, когда инфекция возвращалась, всё больше и больше врачам приходилось отрезать от его ноги. Хотя Риччи в итоге и поправился, с тех пор он жил в вечном страхе перед микробами, с которыми нельзя бороться. Как говорится в статье-воззвании от Американского общества инфекционных болезней (IDSA) 2008 года, «[Антибиотики] менее желательны для фармацевтических компаний и венчурных капиталистов, потому что они более успешны, чем другие лекарства». Антибиотики являются успешными, если они убивают инфекцию, и в этот момент — дни, недели, или месяцы — пациенты перестают принимать препарат. Однако при хронических заболеваниях пациентам приходится принимать лекарства каждый день, иногда до конца своей жизни. Таким образом, делает вывод статья, коммерческий интерес в разработке лекарств вызывает долгосрочная терапия, а не лечение. Политические предложения от таких организаций, как IDSA, ВОЗ или Евросоюз, умоляют и упрашивают фармацевтические компании пошевелить хоть пальцем — но даже здесь, каким бы скромным ни был этот подход, он всё ещё является внешним для рынка. Социализация фармацевтической промышленности обошлась бы куда дешевле и стала бы куда более быстрым и эффективным подходом, но большинство специалистов считают ее слишком радикальной: от такого предложения слишком пахнет социализмом.

Помимо этого сектора, можно отметить и то, что фундаментальные исследования в любой области — те самые прорывные исследования, где ученых ведёт простое любопытство, а не надежда на разработку какого-либо продукта, просто не могут финансироваться частным сектором. Даже несмотря на то, что на их основе потом и создаются те технологии и лекарства, что будут востребованы на рынке много лет спустя. Такие исследования стоят чрезвычайно дорого, но не гарантируют никакой коммерческой отдачи. Исследования ради будущего характерны как раз для государственных учреждений или частных благотворительных организаций, а не для полноценных участников рынка. Точно так же, не рынок доставил нас на Луну, а грандиозное государственное предприятие под названием NASA. А сегодня, если честно, мы должны признать: из-за огромных расходов какая бы то ни было жизнеспособная колония на Марсе всё еще должна производить какой-то прибыльный товар, который надо будет вывезти на Землю — и выгодно продать на Земле. Даже если издержки на выход за пределы земной гравитации вдруг резко сократятся (например, за счёт использования многоразовых ракет), такой товар должен быть прибыльнее, чем торговля кокаином. Есть такой товар? Молодцы, ваша взяла. Нет такого товара? Тогда нет и денег: ни один инвестор за такое не возьмётся. Так что Марс либо будет колонизирован государственным сектором, либо не будет колонизирован вовсе.

Но для многих прогрессивных парней история логистики и планирования кажется затхлой, пыльной и устаревшей. Нужно ли снова обмазываться этими несвежими аргументами, чтобы выводить народ на баррикады? Нужно ли снова рассказывать эти забытые скучные истории? Чистая правда: в истории планирования мало драмы или романтики. Мало захватывающих историй о самоотверженном героизме, о мужественных страданиях или о праведной ярости (зато поражений, неудач и разорения, напротив, хоть отбавляй). Но, по сути, история несправедливости и ее исправления — это хроника усилий всех времен по сокращению неравенства всех типов: неравенства состоятельных и неимущих, неравенства работающих и отдыхающих, неравенства имеющих слово и бессловесных.

И неравенство, в конце концов, есть вопрос нечестного распределения самих вещей или результат такого нечестного распределения.

Проще говоря, бедному человеку не даны те вещи (или возможность их купить), которые имеет богатый человек. Потребности богатых и бедных удовлетворяются (или не удовлетворяются) совершенно по-разному: для одних всякая возможность выразить свою человечность подрезана на корню, в то время как другим предоставляется почти неограниченное пространство для процветания и самореализации. Неравенство ограничивает возможности как отдельного человека, так и общества в целом. Оно ограничивает нашу свободу. Прошлые поколения боролись за расширение наших свобод — за то, чтобы все взрослые люди имели одинаковые права, и чтобы любые новые возможности, предоставляемые технологическим прогрессом, были доступны для всех. И если мы хотим продолжать эту борьбу, чтобы исправить явную (и огромную) неправедность нашего общества, мы должны сражаться за тот способ распределения вещей, который мы хотим принести в наше общество.

Поэтому, спрашивая, возможен ли другой мир, мы задаём и другие вопросы.

— Есть ли альтернативный способ распределения вещей?

— Как бы мы распределили вещи по-другому? И кто будет решать, как они распределяются?

— Можно ли изменить те планы, которые капиталисты используют каждый день, чтобы выдать товары и услуги тем, кто может за них заплатить, чтобы вместо этого обеспечить тех, кто в этом нуждается больше всего?

— И, изменяя те способы, коими мы распределяем вещи, можем ли мы также начать изменять и всё остальное в экономике: от того, что мы делаем и как, до того, кто работает и как долго?

И, когда определим альтернативные способы распространения вещей, то планирование, уже имеющееся повсюду вокруг нас, может подсказать нам аспекты другого способа производства. Еще более неотложным является то, что существующие и применяющиеся методы планирования могут подсказать нам особенности переходных этапов на пути к ещё более всеобъемлющим преобразованиям нашей экономики.

При капитализме, нашем нынешнем способе производства и организации экономики, основным методом распределения вещей является свободный рынок. Наш мир — это мир, в котором цены на товары и услуги в принципе определяются в ответ на показатели спроса и предложения. Апологеты свободного рынка утверждают, что это ведёт к ситуации, когда количество вещей, требуемое покупателями, соответствует количеству товаров, производимых поставщиками: это условие они описывают как «экономическое равновесие».

Для того, чтобы способ производства назывался капитализмом, недостаточно существования свободного рынка; в конце концов, существуют и другие важные черты капитализма, включая эксплуатацию на рабочем месте и необходимость продавать свой труд, чтобы выжить. Тем не менее, свободный рынок (ну, хотя бы в первом приближении свободный) является необходимым условием капитализма, который, как метод распределения, ведёт к растущему неравенству через диспропорции в распределении доходов. Взаимодействие с рынком неизбежно рождает победителей и побеждённых, что, в свою очередь, ведёт к концентрации богатства. Со временем эти диспропорции растут, что является продуктом того же рыночного взаимодействия.

Этот «идеальный» свободный рынок существует только в сознании его самых ярых защитников — и на страницах учебников по экономике для первокурсников. Реальные рынки далеки от этой идеализированной сказки: компании регулярно сговариваются, чтобы не плодить конкурентов, крупные корпорации постоянно выбивают государственные субсидии, и это норма, что несколько крупных игроков господствуют над целыми категориями продуктов и устанавливают цены. В частности, одному из рынков, а именно рынку труда, понадобились века принуждения и обезземеливания, чтобы превратить крестьян и фермеров в рабочих, готовых продавать свой труд за зарплату. Зачастую спрос и предложение и вовсе не достигают равновесия: в результате рыночная система регулярно приводит к кризисам перепроизводства, а это, в свою очередь, провоцирует спады и депрессию с пагубными последствиями для миллионов людей. Созданные рынком механизмы конкуренции подстёгивают, используют и усугубляют целый ряд предрассудков неравенства, основанных на идентичности (раса, пол, сексуальность и т.д.); и ведут к разрушению той экосистемы услуг, от которых жизненно зависит человек. Они же стимулируют военное соперничество между странами, которое форсирует империализм, колонизацию и, в конечном счёте, вызывает войны. Хотя в реальном мире есть и неравновесие, и цены, назначаемые указами свыше, а не выведенными из конкурентной обстановки(и даже есть цены, назначенные планирующими капиталистами!), именно рынки в основном определяют нашу экономическую, а значит, и социальную жизнь.

В целом, критика нынешнего хода вещей предполагает, что рынок должен быть заменён. Или, по крайней мере, ограничен и обуздан. Но если распределение не будет проходить через рынок, значит, оно будет происходить с помощью экономического планирования, также известного как «прямое распределение», сделанное не «невидимой рукой», а очень видимыми людьми. И в самом деле, такая форма планового распределения уже имеет место в нашей нынешней системе. Планирование уже осуществляется как со стороны избираемых, так и никем не избранных лиц. Как со стороны государств, так и в частных предприятий, в централизованных и децентрализованных формах. Даже архи-капиталистическая Америка стала домом не только для Walmart и Amazon, но и для Пентагона: при всей своей вредоносности, Министерство обороны США является самым крупным работодателем в мире — и принадлежит к централизованно планируемому государственному сектору. По факту, почти во всех странах экономика смешанная, включающая различные сочетания рынков и планирования.

На самом деле планирование сопровождало человеческие общества столько, сколько они существуют. Тысячи лет назад цивилизации древней Месопотамии породили зачаток тех экономических институтов, которые связывали мастерские и храмы в городах с крестьянским сельскохозяйственным производством в деревнях. Третья династия Ур (Ур III), которая процветала вокруг рек Тигр и Евфрат в конце третьего тысячелетия до нашей эры, была одной из первых, кто совершил прорыв в деле повсеместного и постоянного учёта. Глиняные таблички времён династии Ур включают прогнозы урожайности культур на основе средних показателей качества почвы, полученных на основе многолетней статистики. Даже несмотря на то, что экономика по-прежнему находится во власти неконтролируемой погоды, она может управляться, хотя и на зачаточном уровне. С появлением подробных отчетов прогнозы и приближения, имеющие решающее значение для планирования, стали неотъемлемыми частями экономической жизни. В отличие от локализованной «экономики дарения» доисторических времён, древняя Месопотамия уже повидала те системы централизованного перераспределения, которые здорово походят на сегодняшние социальные государства: государство точно так же получало с населения налоги и сборы и отдавало ему товары и услуги.

Наряду с письменностью и математикой, этими краеугольными камнями цивилизации, которые развивались вместе с ведением экономической отчётности, древние цивилизации также развивали деньги — только не так, как воображают некоторые экономисты. В часто повторяющемся отрывке из «Богатства народов» Адам Смит писал, что «склонность к торговле и обмену одного на другое» привела к разделению труда, изобретению денег и большей экономической сложности. Этот отрывок, принимаемый на веру на протяжении веков, и по сей день пор можно найти в большинстве учебников по экономике для первокурсников. Проблема этой занятной истории в том, что она... ложная. Специализация развивалась в крупных хозяйствах, где не было внутреннего обмена: главы домохозяйств просто распределяли общий объем продукции домашнего хозяйства между его членами. Они планировали. Деньги, с другой стороны, возникли в основном как инструмент для торговцев, наёмников и других лиц для урегулирования долгов с древними храмами. По мере роста экономической сложности деньги стали всё шире применяться и для сбора налогов, и для других крупных платежей. Некоторые цены в разные времена могли колебаться (например, цена на зерно во время очень плохого урожая), но в большинстве случаев цены были высоко стандартизированы.

Раннее планирование и ранние деньги работали в синергии. Например, в Вавилоне одна мина серебра была разделена на 60 шекелей, что соответствует одному гуру ячменя, разделенной на 60 кур. Каждый кур представлял собой половину дневного пайка пищи, даваемой рабочим. Таким образом, один гур был месячным пайком стоимостью в одну мину (по стандартизированному календарю из 30 дней, с новогодним праздником продолжительностью несколько дней, чтобы привести его в соответствие с солнечным годом). Такие простые эквиваленты упрощают ведение счетов и планирование.

Всё более сложные экономические, учетные, бухгалтерские и социальные институты указывают на то, что древние цивилизации порождали нечто, что нельзя не назвать экономическим расчётом и планированием. Это не означает, что это время было какой-то Аркадией для центрального планирования: это всё равно что описывать общество охотников-собирателей как некий мирный Эдем со всеобщим равенством и братством. Планирование древних было не только зачаточным и частичным: оно, к тому же, вообще не искало рационального способа обеспечить общее благо для всех. Древнее планирование стояло на службе экономической системы, созданной на благо крошечной элиты, которая очень старалось и дальше сохранять свое богатство и власть. Знакомо звучит, правда?

Несмотря на сохраняющееся неравенство, которое идёт ещё с Древнего Мира, сегодня у нас есть надежда. Так, именно этой надеждой были ведомы миллионы людей, чьё любопытство было возбуждено обращениями к социализму сенатора Вермонта Берни Сандерса на президентских выборах 2016 года, а совсем недавно — серией претендентов на политические должности по всей территории Соединённых Штатов. В Великобритании тоже, на момент написания этих строк, беззастенчивый социалист Джереми Корбин возглавляет верную оппозицию Её Величества. По мере того, как политические дебаты все больше поляризуются, молодые люди в целом, даже в англо-американском центре капиталистического порядка, теперь воспринимают социализм более благоприятно, чем капитализм. По всей Европе левые партии, выступающие с риторикой, поддерживающей социализм (или, по крайней мере, какой-то другой способ вести дела, кроме обычного капитализма) — от «Сиризы» в Греции до «Ди-Линке» в Германии и «Подемоса» в Испании — преследуют традиционные социал-демократические партии и в некоторых местах затмевают их, хотя и с очень переменным успехом. И хотя латиноамериканские левые в последнее время пережили немало поражений на выборах, левые и на этом континенте часто экспериментировали со старыми и новыми социалистическими идеями, причём как внутри правительства, так и за его пределами.

Налицо, однако, не только крайняя нужда в том, чтобы обсудить альтернативы рынку, но и большая путаница в том, что же такое есть планирование и какова его история. Вот один пример: Китай представляется последним оплотом мировой экономики; темпы его роста, даже если они в последнее время снизились от сногсшибательных до просто внушительных, были достигнуты благодаря механизмам свободного рынка и очень пристальному присмотру авторитарных центральных планировщиков. Кажется, даже некоторые члены восходящей буржуазии в этой стране считают, что экономическое планирование Мао было не столько ошибочным, сколько преждевременным. Статья в Financial Times 2018 года описывает Джека Ма, основателя китайского колосса электронной коммерции Alibaba Group, как часть растущего движения в КНР, который утверждает, что «фатальный недостаток государственного планирования был просто в том, что планировщики не располагали достаточной информацией для принятия правильных решений». Он и его единомышленники считают, что «большие данные» могут решить эту проблему. Но это ли мы имеем в в виду, говоря об альтернативе?

Хотя прошло более четверти века с окончания Холодной Войны, любого, кто ставит под сомнение достижения свободного рынка, немедленно топчут ногами за низкопоклонство перед Советским Союзом и его спутниками — провалившимися авторитарными режимами, у которых действительно была плановая экономика. Разве их крах, последовавший за десятилетиями экономического заката, не показывает, что планирование не работает?

Вопрос этот далеко не праздный. И не такой уж узко академический. В наши нестабильные времена нельзя исключать, что социалистический кандидат или партия вскоре смогут сформировать правительство и в центральных капиталистических странах. Если они заранее не пошевелят мозгами и не наметят, как может выглядеть альтернатива рынку, то неизбежно скатятся в очередные сорта того, что им уже хорошо знакомо. Привычка мыслить в категориях капитализма подобна мозговому слизню: глубоко проникнув в наши мозги, она неизбежно будет мешать нам преобразовывать реальность. Даже тогда, когда необходимость изменений станет очевидной. Даже тогда, когда мы уже начнём эти преобразования.

Так что именно сейчас самое время продолжить один старый разговор: старый и уже основательно подзабытый спор по вопросу планирования, а именно — так называемых «дебатов об экономических расчётах» (их ещё иногда называют «дебатами о расчётах социализма»). Это спор о том, можно ли математически и физически планировать экономику — и желательно ли это?

Мы не ставим себе цели сделать полный и исчерпывающий обзор этой почти столетней дискуссии, но попробуем объяснить её суть простым языком, доступным не только для посвящённых, но и для всех читателей. Идеи и выводы учёных спорщиков, участвовавших в этой дискуссии, можно найти во многих разрозненных книгах и статьях, написанных сухим научным языком. Мы всего лишь постараемся собрать эти идеи в одном месте — и изложить доступно. В своей работе мы широко пользовались академическими трудами учёных-экономистов, историков экономики и специалистов по информатике. Делая этот «букварь» по планированию, а также по проблеме логистики и экономических расчетов, мы надеемся, что это поможет наконец-то перевести эту жизненно важную дискуссию с пыльных академических полок в поле живой политической борьбы.

Первейшая цель нашего краткого текста — отметить настолько редко признаваемый, насколько и очевидный факт, который в некотором смысле уже делает «расчетную дискуссию» анахронизмом: дело в том, что большие куски мировой экономики существуют вне рынка — и успешно планируются. И Walmart — ярчайший тому пример. Таким образом, вопрос о том, может ли планирование осуществляться в широких масштабах, не вызвав калечащей экономической неэффективности, снова является дискуссионным. Правда, вынуждены вас предостеречь: такие крупные предприятия с централизованным планированием — а они столь велики, что мы действительно должны называть их централизованно планируемой экономикой — планируют свою экономику далеко не демократически, не в интересах общества в целом.

Но, хоть это и покажется совсем «не секси», мы будем стоять на своём: когда мы говорим, что хотим равноправного общества, мы сражаемся за демократическое планирование. Нет той машины, которую можно просто захватить, поставить к ней новых операторов но в остальном оставить нетронутой. Зато уже существуют те основы планирования, которые более справедливое общество может принять на вооружение — и использовать себе на благо.

Так что это не столько книга о будущем обществе, сколько о нашем настоящем.

Мы уже планируем. И это работает.


Глава 2: Walmart — тайный заговор социалистов?

— А не является ли Walmart тайным социалистическим заговором?

Такой вопрос Фредерик Джеймсон (американский литературный критик, марксистский теоретик и вообще дерзкий малый) поставил в краткой (на наш взгляд, слишком краткой) сноске в своей книге 2005 года «Археология будущего», в которой он обсуждал природу утопий в эпоху глобализации. Джеймсон считает: когда послевоенный технологический оптимизм почил в бозе в 70-х годах, некогда крепкая традиция утопического мышления ослабела. Даже в той жалкой горстке свежих утопий — любят ли их авторы эстетику киберпанка или пытаются топить за прелести корпоративной глобализации — кажется, что их авторов кто-то начисто лишил фантазии, особенно если сравнить современные нетленки с прометеевскими амбициями их предшественников-модернистов. О да, те предшественники, в отличие от современных утопистов, были способны не только на простую замену средств коммуникации и информации! По его словам, нынешние авторы просто обсуждают проблемы местного значения, в лучшем случае на уровне отдельного сектора экономики, и даже не пытаются подняться на уровень общества целиком, чтобы создать действительно всеобъемлющую утопию.

Более того, сегодняшние недоутопии даже толком не пытаются воспользоваться теми по-настоящему новыми возможностями, доступными уже сегодня: теми самыми возможностями, которые Джеймсон называл «офигенно утопическими». А ведь семена лучшего мира, которым мы могли бы воспользоваться, уже прорастают — но, похоже, никто их не заметил. В этой краткой сноске Джеймсон весело глумится над «прогрессивной» тусовкой, которая рассматривает Walmart как всего лишь сеть розничных гипермаркетов, заполонившую весь мир, как этакого Супермена от капитализма, как его идеальный образец — возможно, даже более идеальный образец, чем какой-нибудь «Голдман-Сакс». И здесь Джеймсон задаётся вопросом: а может быть, мы не всё понимаем в этом межконтинентальном чуде планирования и логистики?

Как ни странно, фантазия и воображение литературных утопистов плелось в хвосте у практиков-бизнесменов и их реальности. Утописты напрочь упустили из поля зрения ту гигантскую инфраструктуру Walmart, развёрнутую по всему миру. А ведь она прямо на наших глазах становится «альфа-версией», первым прототипом какой-то новой формы социализма, для которой упреки в излишней централизации оказываются исторически неуместны. В любом случае это, безусловно, революционная реорганизация капиталистического производства, некий новый его этап. Наверно, его можно было бы назвать «вальтонизм» или «валмартификация», чтобы подчеркнуть его историческую значимость...

В тот раз Джеймсон так и не довёл свою провокацию до конца, ограничившись этими краткими комментариями. Эти предположения так и провисели в воздухе пять лет, вплоть до появления его нового очерка: «Walmart как утопия». Здесь он еще более настойчиво настаивает на том, что Walmart — это не просто полезный институт, из которого «после революции» прогрессисты могут (по словам Ленина) «оторвать то, что капиталистически калечит этот превосходный аппарат». Он говорит, что это не остатки старого общества, а зачатки нового, ещё не родившегося. Walmart — это «форма утопического будущего, надвигающегося сквозь туман, которую стоит использовать, для «разморозки» нашего утопического воображения, а не для бесконечных морализаторских суждений или регрессивной ностальгии».

И это не просто троллинг «на поржать». Джеймсон и в самом деле очарован появлением этой новой сущности, которая так трудно поддаётся привычной классификации. Он сравнивает его с открытием нового вида организма или нового штамма вируса. Он в восторге от очевидного противоречия того, как эту крупнейшую компанию мира, во всём её могуществе — и именно из-за этого всемогущества — описывают восхищающиеся или ужасающиеся бизнес-писатели. Они описывают Walmart как огромного удава, медленно но верно удушающего рыночный капитализм.

Но даже здесь Джеймсон по-прежнему смотрит на Walmart лишь как на занятный мысленный эксперимент, на иллюстрацию «диалектического характера новой реальности» и на пример диалектического единства и борьбы противоположностей: «фирма, как чистейшее выражение динамики капитализма, пожирает, ликвидирует рынок с помощью самого рынка».

Такие философские арабески — штука стоящая, но нам любопытны вещи более конкретные и измеримые. Мы хотим вывести провокацию Джеймсона за рамки маленькой сноски или мысленного эксперимента. И, в свете того, что мы знаем об операциях Walmart, пора пересмотреть почти столетний спор между теми, кто выступал за социализм, и теми, кто утверждал, что капитализм предлагает лучший из всех возможных миров. Ибо за обветшалым лозунгом-клише о том, что социализм «хорош в теории, но невозможен на практике», на деле лежат вполне конкретные заявления об экономическом планировании — и о том, как рассчитать эгалитарное распределение товаров и услуг без рынков. К тому же, видимость, что такие притязания были закрыты неудачей недемократического Советского Союза и его спутников — это только поверхностная видимость. И, как ни странно это на первый взгляд, не менее недемократичный Walmart (и несколько других примеров, которые мы рассмотрим дальше), даёт мощный стимул социалистической гипотезе о том, что плановая экономика — на этот раз демократически управляемая простым трудовым народом, а не бюрократами и боссами — не только осуществима, но и более эффективна, чем рынок.

Но прежде, чем объяснять, на что является ответом Walmart, мы сначала должны спросить: а в чём был вопрос?


Дискуссия о социалистическом расчёте

После неолиберальной революции 1970-х годов (и ее ускорения с окончанием Холодной Войны) любое масштабное экономическое планирование высмеивалось и правыми, и левоцентристами, а организации, работающие по централизованному плану (такие, как общественное здравоохранение), в большинстве стран подвергались нападкам сторонников маркетизации. В большинстве юрисдикций электроэнергетические системы, которые когда-то находились в государственных руках, давно приватизированы; поэтому правительства, в попытках «обезуглеродить» электроэнергетические компании, не имели иного выбора, кроме рыночных механизмов (таких, как торговля квотами на выбросы или налоги на углекислый газ) вместо сокращения выбросов парниковых газов через демократический приказ — то есть простой приказ поставщику электроэнергии перейти на источники топлива, не выделяющие выбросы. Почти везде транспорт, связь, образование, тюрьмы, полиция и даже экстренные службы полностью или частично выводятся из государственного сектора и предоставляются рыночными субъектами. Только вооружённые силы остаются государственной монополией, да и то лишь до известной степени, учитывая рост частных военных компаний, таких как пресловутые G4S и Blackwater (с 2011-го, после очередного ребрендинга, называется Academi).

Горстка социал-демократических и леволиберальных партий, которые всё ещё защищают общественное здравоохранение и общественное образование, делают это, отпуская невнятные утверждения, что «правительство должно играть свою роль» или что «правительство может быть силой добра». Но они не говорят — зачем это нужно. К тому же, «усиление роли государства» и «усиление планирования» — это всё-таки не синонимы... Социал-демократы сейчас будут ратовать за смешанную экономику или за смешение государственного планирования и рынка, но о том, зачем нужно это смешение, они тоже ничего не говорят. Если планирование так превосходно, то почему бы не планировать всё? Но если некоторые товары и услуги лучше производятся рынком, чем на основе планирования, то какие именно черты этих товаров мешают планировать их производство и поставку потребителям?

Все эти кипучие споры, столь бедные на фактические аргументы, отражают лишь капитуляцию перед неизменностью текущей реальности, архитекторы которой лишь задним числом пытаются превратить эту капитуляцию в последовательную идеологию. Увы, для большей части социал-демократии в XXI веке убеждения вытекают из политики, а не политика вытекает из убеждений. И в то время как центристы и консерваторы, болеющие за рынок, уже не выступают за мир, где всё распределяется строго через рынки, эти парни всё ещё не выдвигают никаких серьёзных аргументов, объясняющих, почему их смесь рынка и планирования является наилучшей. Когда их донимают вопросами, они просто описывают нынешнее положение дел: «Ни одна экономика не является полностью плановой или полностью рыночной». Ну да, очевидно, это правда. Но опять же, это не объясняет, почему именно та конфигурация, за которую они топят, должна считаться оптимальной.

Наверно, это можно понять. Попытки воплотить планирование — усилия Советского Союза и его спутников — рухнули перед лицом массовой оппозиции, экономического застоя, превосходящего в военном отношении геополитического соперника — и руководства, которое полностью перестало верить в свою собственную систему. Другая крупная сталинистская держава, Китайская Народная Республика, отошла от государственной собственности, либерализовала свою экономику и теперь является второй сверхдержавой в мире, и остатки труЪ-коммунистов, такие как Вьетнам или Куба, плетутся в хвосте у рыночного Китая. На первый взгляд, почти очевидно, что рынок выиграл Холодную войну, а планирование проиграло.

Тем не менее, если рынок является убедительным и бесспорно оптимальным механизмом распределения товаров и услуг, то почему экономика западных стран продолжает испытывать несоответствия между тем, что производится, и тем, что требуется? Те самые несоответствия, которые не раз приводили к серьёзным рецессиям и почти катастрофическим экономическим кризисам с 1991 года? Почему мировую экономику едва удалось спасти (причём, вероятно, спасти временно) от обвального падения инвестиций в 2008 году не рыночными механизмами, а в результате (скромной) кейнсианской заливки деньгами? Что является источником экономического застоя после Великой Рецессии 2007-2009? Почему после тридцатилетнего неуклонного сокращения неравенства на Западе в послевоенный период, начиная с 1970-х годов, неравенство в развитых странах растёт, как минимум, последние сорок лет, вызывая взрывы народного гнева, наряду с жёсткой ультраправой реакцией, в одной стране за другой? Почему наша инфраструктура рассыпается, а инновации останавливаются? Почему рынок не может решить, пожалуй, самую большую проблему современности — устойчивость микробов к антибиотикам? Эта ситуация может ввергнуть медицину в викторианскую эпоху, и рынок не может её переломить — тогда как усилия государственного сектора, скорее всего, смогли бы. И почему рынок, оставленный на усмотрение своих собственных механизмов, не может справиться с цивилизационным вызовом изменения климата?

Таким образом, вопрос рынка и планирования сегодня представляется как никогда нерешённым.

В первые десятилетия прошлого века вопрос о том, является ли рынок или планирование оптимальным механизмом распределения товаров и услуг, считался вопросом без ответа. В 1920-х и 1930-х годах левые экономисты под влиянием марксизма вели активную дискуссию с правыми экономистами неоклассической австрийской школы — эта дискуссия впоследствии станет известна как «проблема экономического расчёта» или «дискуссия о социалистических расчётах» — по вопросу о том, осуществимо ли вообще масштабное экономическое планирование. В то время неоклассики не спорили с позиции идеологической гегемонии — в конце концов, лишь недавно был создан Советский Союз, да и всё военное строительство как союзников, так и Центральных Держав стали обширным полем для деятельности в области централизованного планирования. В 1930-е годы большевики быстро вытащили старую феодальную Россию в электрифицированную промышленную современность, в то время как лишь немногие за пределами этой страны знали о масштабах сталинских преступлений. А значит, экономисты, критикующие планирование, должны были противостоять исключительно существенным доказательствам в пользу пресловутого планирования. В результате по обе стороны «железного занавеса» очень серьёзно восприняли идею планирования, и австрийцам пришлось упорно трудиться, чтобы доказать свою точку зрения — и хотя бы попытаться показать, почему экономическое планирование было невозможным…

«Расчётную дискуссию» начал венский математик, философ-позитивист и политэконом Отто Нейрат, написав серию статей, о своём опыте работы в должности главы Департамента Военной Экономики в военном министерстве Германской Империи. Будучи разносторонним эрудитом, он изучал математику, физику, философию и историю. А его докторская степень была получена за работу в области истории экономики, освещавшую, в частности, неденежную экономику Древнего Египта. Исследование балканских войн 1912—13 годов привело его к выводу, что военная экономика является «экономикой в натуральных показателях», или, как он её назвал, «естественной экономикой». Естественными экономическими системами являются те страны, в которых деньги и рынки не играют никакой роли в распределении товаров; не существует общей единицы расчёта, цены, а бухгалтерский учет проводится с точки зрения полезности услуги или товара, описываемой в зависимости от его физических свойств. Нейрат также был впечатлён тем, как широко его министерство использовало планирования во время Империалистической войны.

В 1918 году социалистическая Ноябрьская революция сумела свергнуть монархию в Германии — и Нейрат с товарищами разрабатывает план социализации экономики Саксонии. Нейрат считал, что революционный подъём даст им шанс применить свои идеи на практике. Он выступал с речами о своих концепциях на массовых собраниях шахтеров на юге немецкой провинции. С теми самыми речами, которые его друг (и будущий коллега) Вольфганг Шуманн описывал как триумфальные шествия. В то время многие левые политические группировки боролись за власть по всей Европе, но лишь немногие, включая большевиков в России, разработали хоть какие-то конкретные схемы построения социалистического общества, выходящие за рамки лозунгов и призывов к свержению начальства и свободному объединению трудящихся. Теперь, когда начальство исчезло, как будет работать это свободное объединение? Многие призывали к социализму, но мало кто мог подробно описать, как он может выглядеть. Нейрат, однако, рискнул выйти за рамки лозунгов, стремясь придать социализму конкретную форму.

Впечатлённый Нейратом, социал-демократический президент Баварии Йоханнес Хоффман попросил его создать центральный штаб планирования для этого региона. По прибытии на место он нашел чуть менее, чем ничего: ни персонала, ни офиса, ни даже пишущей машинки. И всё же Нейрат и его сотрудники смогли создать первые работоспособные отделы экономического планирования, наряду с большим количеством листовок и лекций для популяризации своих концепций. Вскоре после этого революционеры объявили Баварию советской республикой, но их эксперимент был недолгим. В мае 1919 года правые наёмники Фрайкора — предшественника нацистов — вошли в Мюнхен и разгромили правительство Совета, убив около 1000 человек в ходе жестоких уличных боев и казнив ещё 700 человек после. Нейрат был арестован и приговорен к 18-месячному тюремному заключению в Германии, но в итоге его отпустили в ходе обмена с австрийским правительством, организованного тогдашним министром иностранных дел социал-демократической Австрии (и, по совместительству, марксистским теоретиком) Отто Бауэром.

Нейрат продолжал активно участвовать в венской социалистической политике долгое время и после поражения баварского совета, участвуя в развитии образования взрослых и в знаменитых успешных экспериментах города в области социального жилья. Но, в конечном итоге он стал более известен как один из соучредителей Венского круга: группы единомышленников и философов, которые внесли свой вклад в философское движение логического позитивизма. Они совершили обновление позитивизма XIX века (утверждения о том, что все авторитетные знания являются продуктом чувственного восприятия, которое интерпретируется через разум), который утверждал «научную концепцию мира». Он также стал известен как автор понятия «единства науки»: идеи о том, что общие научные законы применяются везде и на всех уровнях организации, включая социальные и даже художественные.

Но этот призыв к примирению между различными областями знаний не был пораженческим отходом от политической сферы, тем более от его понятий социалистического экономического планирования. Планы Нейрата по полной социализации основывались на теориях естественной (неденежной) экономики и стремились объединить различные типы знаний, чтобы понять и предсказать сложности социальной сферы — «эмпирической социологии», как он её называл Чтобы достичь экономической эффективности без социального неравенства, организационная структура нового общества должна опираться на строго научные прогнозы социально-экономического взаимодействия. Другими словами, аргумент Нейрата о «единстве науки» вытекал из понимания информационных потребностей нерыночных экономик.

И хотя экономические идеи Нейрата сегодня кажутся несколько туманными, Людвиг фон Мизес, австрийский учёный-экономист и герой неолибералов более поздних дней, воспринял их убийственно серьёзно, тем самым начав контратаку в «дискуссии о расчётах». В своём основополагающем эссе 1920 года «Экономические расчеты в Социалистическом содружестве» Мизес вышел за рамки давно известных этических аргументов против социализма (в частности, тезисов о том, что при такой системе у рабочих не будет стимулов к работе и, тем более, никакого стремления к совершенству). Вместо этого в своей короткой статье Мизес задал следующие вопросы.

— В любой экономике, превышающей примитивный семейный уровень, как социалистические органы планирования могут знать, какую продукцию производить, сколько продукции следует производить на каждом этапе, какое сырье следует использовать и сколько из них?

— Где должно быть расположено производство и какой производственный процесс является наиболее эффективным?

— Как бы они собирали и рассчитывали этот огромный массив информации и как затем она могла бы быть вновь передана всем субъектам экономики?

Ответ, по его словам, заключается в том, что титанический массив информации, необходимой производителям, потребителям и каждому субъекту между ними — причём разной информации для каждого этапа и места производства всего множества продуктов, необходимых обществу — выходит за рамки возможностей любых плановых органов. Ни один человеческая организация не сможет собрать все необходимые данные, оценить их в реальном времени и разработать планы, точно описывающие предложение и спрос во всех секторах. Поэтому любая экономика размером с целую страну, которая пытается заменить бесчисленное множество решений множества суверенных потребителей планами бюрократов, работающих на неизбежно ошибочных данных, будет регулярно давать тектонические расхождения между тем, что востребовано, и тем, что поставлено. Эта неэффективность привела бы к такому социальному и экономическому варварству — нехватке всего необходимого, голоду, разочарованию и хаосу — что даже если признать неизбежность неравенства и всех сопутствующих ему ужасов капитализма, то рынок всё равно покажется «белым и пушистым» в сравнении с планом.

Между тем, Мизес утверждал, что необычайно простой механизм цен на рынке, отражающий спрос и предложение ресурсов, уже содержит всю эту информацию. Каждый аспект производства — от стоимости всех потребляемых ресурсов в любое время до местонахождения потребляемых ресурсов и производимых продуктов, а также меняющийся спрос и вкус покупателей — неявно отражается в цене.

Но если цены на рынке намного более незамысловаты, легки и понятны, то почему бы нам просто не придерживаться их?

Аргументы Мизеса в его статье 1920 года, позднее развившейся в серию книг, его адепты до сих описывают как выдающийся шедевр. И не без причины: это, пожалуй, самый сильный аргумент, когда-либо выдвигаемый против идеи социализма. И в самом деле, как нам заменить свободные цены плановыми органами? И разве социализм не должен быть прямой властью рабочих, а не заменой шила на мыло: никем не избранных начальников — сидящими непонятно где бюрократами? Как эти бюрократы смогут централизованнно собрать всю нужную информацию? А если они будут децентрализованы, то как все эти миллионы (а по всему миру и миллиарды) рабочих могут демократически координировать производственные решения?

Нейрат, со своей стороны, настаивал, что цены на рынке, если считать их описателями поведения в экономике, не менее искажены этой потерей достоверности, потому что они не в состоянии собрать достаточной информации обо всех сторонах материального положения граждан и не могут адекватно описать все издержки или выгоды от их действий. Например, в системе здравоохранения, основанной на рыночных принципах, цена не описывает информацию о невозможности доступа к медицинскому обслуживанию, точно так же, как цена и не отражает влияние выбросов парниковых газов на среднюю температуру планеты.

Дискуссия об экономических расчётах простирается гораздо шире, и позже мы кратко изложим и другие её математические и вычислительные аспекты, но на данный момент мы лишь зафиксируем сам факт этого теоретического противостояния. Достаточно знать, что, зайдя в такой тупик, в зависимости от наших политических убеждений, мы выбираем либо информационное несовершенство рынка, либо информационное несовершенство планирования, так и не разрешив спор по существу. Этот логический тупик можно даже описать в твиттере, в менее чем 140 символах:

— Как насчет несовершенных данных, приводящих к дефициту?

— Ага? А как насчет несовершенных данных, приводящих к несправедливости?

В общем, мы застряли. Или, по крайней мере, так нам кажется.


Walmart: планирование на практике

Мизес, как многим казалось, повернул с ног на голову афоризм, что «социализм работает в теории, но не на практике». Он убедил многих, что планирование даже теоретически не работает. Задача расчёта представлялась теоретической ахиллесовой пятой социализма.

Если что-то работает в теории, но не на практике, то обычно что-то не так с теорией. Но верно и то, что если что-то в теории не работает, но работает на практике, то… тоже что-то не так с теорией! И вот тут-то злодейский Walmart и входит в нашу историю. Walmart, пожалуй, лучше всего доказывает, что, хотя планирование, похоже, не работает в теории Мизеса, оно безусловно работает в реальности и на практике.

Основатель Walmart Сэм Уолтон открыл свой первый магазин Wal-Mart Discount City 2 июля 1962 года в заштатном городишке Роджерс (штат Арканзас) с населением 5 700 человек. Стартовав с таких скромных позиций, Walmart превратился в крупнейшую компанию в мире, наслаждаясь огромными, в духе той же КНР, темпами роста в 8% в течение пяти с половиной десятилетий! Сегодня в ней занято больше рабочих, чем в любой другой частной фирме. А если мы включим в рейтинг и государственные предприятия, то это третий по величине работодатель в мире после Министерства обороны США и Народно-освободительной армии Китая. Будь он страной — назовем ее Народная Республика Walmart — её экономика была бы размером со Швецию или Швейцарию. Сравнивая ВВП по паритету покупательной способности (по данным Всемирного банка за 2015 год), мы могли бы поставить эту страну на 38-е место в мире по размеру экономики.

Тем не менее, пока компания работает на рынке, внутри неё, как и в любой другой фирме, все запланировано. Внутреннего рынка у неё нет. Различные отделы, магазины, грузовики и поставщики не конкурируют друг с другом на рынке, всё работает согласовано. Walmart — это не просто плановая экономика, а плановая экономика масштабов СССР середины Холодной Войны (так, в 1970 году Советский ВВП достиг около 800 миллиардов долларов в сегодняшних деньгах, будучи второй экономикой мира; выручка Walmart в 2017 году составила 485 миллиардов долларов).

При этом, как мы скоро увидим, поставщики Walmart уже не могут считаться полноценными внешними субъектами, поэтому полный объём её плановой экономики ещё больше. Согласно журналу Supply Chain Digest (а это всё-таки серьёзное издание по управлению бизнесом, а не мурзилка о сексуальных фетишах лидеров ИГИЛ), Walmart поставляет продукты из более чем 70 стран, управляя около 11 000 магазинов в 27 странах мира. Компания TradeGecko, которая разрабатывает софт для управления складскими запасами, описывает систему Walmart как «один из величайших логистических и эксплуатационных триумфов в истории». И они не ошибаются. Как плановая экономика, она бьёт даже Советский Союз в зените его славы, до начала застоя.

Но... если бы Мизес и его друзья были правы, то ведь Walmart не должно было существовать? Ведь для фирмы такого размера, по их логике, надо делать слишком много расчётов? Она бы давно столкнулась с этим препятствием и разбилась бы об него. А ведь Walmart не уникален: существуют сотни других транснациональных компаний сопоставимого размера, и все они тоже являются, по крайней мере внутри себя, плановыми экономиками.

Бизнес-писатели в благоговейном трепете перед этой компанией говорят, что её логистический успех зародился из одержимости Сэма Уолтона (якобы, заядлого скряги) экономией средств. Его пристрастие к любой, даже самой незначительной экономии стало преимуществом, которое помогло ему снижать издержки, увеличивать объёмы — и, таким образом, ещё больше экономить издержки за счёт эффекта масштаба. Хотя сокращение затрат является жизненной необходимостью для всех компаний, возможно, зацикленность Уолтона на экономии и сыграла некоторую роль, выходящую за рамки статистической погрешности. Но что мы знаем точно, так это то, что именно эта компания совершила поворот к современной логистике задолго до многих других крупных фирм, и что именно она стала первопроходцем в области логистических инноваций, которые действительно снижают затраты.

В 1970 году компания открыла свой первый дистрибьюторский центр, а через пять лет — арендовала компьютерную систему IBM 370/135 для управления запасами товаров, став одним из первых розничных продавцов, которые электронно связывали запасы в магазинах и на складах. Сейчас это может показаться странным, но до этого времени магазины в основном снабжались напрямую производителями и оптовиками, а не дистрибьюторами. Крупные ритейлеры продают тысячи продуктов от тысяч поставщиков. Но прямые поставки — отправка каждого продукта непосредственно в каждый магазин — были крайне неэффективны, что приводило к регулярному избытку или нехватке запасов. Даже более мелкие розничные торговцы, которые не могут себе позволить собственные дистрибьюторские центры, сегодня считают более эффективным аутсорсинг функций дистрибьюторского центра логистической фирме, которая предоставляет эти услуги сразу нескольким компаниям.

Представьте себе такую картину: вы идете в свой любимый музыкальный магазин с пластинками инди-групп, и удивлённый продавец Джон Доу говорит вам, что они не могут получить такую-то запись, потому как их дистрибьютор не доставляет этот альбом. И вы думаете про себя: «Хей, но я же знаю, что эта запись доступна, она вышла в прошлом месяце на Hello Kitty Pencil Case Records»— вот почему происходит логистический аутсорсинг. С точки зрения затрат на рабочую силу, для одного крошечного магазина слишком дорого поддерживать коммерческие отношения с тысячами фирм звукозаписи. Но этот магазин может иметь отношения, скажем, с пятью дистрибьюторами, каждый из которых имеет отношения, скажем, с парой сотен лейблов. Использование дистрибьюторов также сводит к минимуму затраты на запасы и максимизирует разнообразие, которое может предложить магазин, в то же время предлагая всем участникам цепочки поставок более точное знание спроса. Таким образом, действуя в одиночку, ваш местный магазин не сможет привезти вам альбомы Hello Kitty Pencil Case Records, зато через простейшую «магию» дистрибьюторов любой крошечный местный магазинчик сможет поддерживать отношения с куда большим числом лейблов звукозаписи, чем как-либо иначе.

В 1988 году компания Procter & Gamble, сверхгигант по производству моющих средств и туалетных принадлежностей, внедрила технику непрерывного пополнения запасов, объединившись с сетью продуктовых магазинов Schnuck Markets в Сент-Луисе. В качестве следующего шага они попытались «продать» эту же идею более крупной фирме. Они попытались сотрудничать с K-Mart, но им не удалось их убедить. Walmart, однако, приняла эту концепцию, и путь компании к глобальному господству действительно начался.

Название «непрерывное пополнение», кстати, немного неточное, поскольку система фактически обеспечивает лишь очень частое пополнение запасов (от поставщика к дистрибьютору, а затем и розничному продавцу), при котором решение о сумме и сроках пополнения принимается поставщиком, а не розничным продавцом. Вы, возможно, зададитесь вопросом: где же тут инновация и почему это так важно? Ха! Можете ещё спросить нас, почему вам поневоле вспоминается очередная бизнес-макулатура с очередными историями успеха очередного капиталиста. Сосите леденец! Социализм — это логистика, товарищ!

Этот метод инвентаризации, управляемой производителем, работает, чтобы свести к минимуму то, что предприятия называют «эффектом кнута»: это дальний родственник сталинской проблемы дефицита. Впервые обнаруженный в 1961 году, «эффект кнута» описывает явление все более диких скачков в несоответствиях запасов спросу на продукцию, а затем движется по цепочке поставок к производителю — и в конечном счете, распространяется даже на добычу сырья компанией-производителем. Таким образом, любое небольшое изменение спроса потребителей показывает рассогласование между тем, что есть в магазине и тем, что хотят потребители, что означает либо «слишком много запасов», либо «слишком мало».

Эффект кнута: ошибка в оценке спроса возрастает по мере продвижения от покупателя к производителю

Чтобы проиллюстрировать «эффект кнута», рассмотрим совсем маленький случай (хотя это явление работает одинаково в обоих сценариях). Положим, магазин скорректировал свои заказы дистрибьютору, чтобы удовлетворить растущий спрос потребителей. Но к этому времени дистрибьютор уже купил определенное количество товара у оптовика, и поэтому ему приходится корректировать свои собственные заказы от оптовика — и так далее, вплоть до производителя товара и производителя сырья. Поскольку спрос клиентов часто нечёткий, а его предсказание предполагает некоторую неточность, предприятия будут держать у себя дополнительный запас: так называемый «запас безопасности». Двигаясь по цепочке, каждый узел будет предполагать большие колебания и, следовательно, требовать больший запас безопасности. В одном из исследований, проведенных в 1990-х годах, масштабы проблемы признаны крайне значительными: колебания спроса потребителя, составляющие всего лишь 5% (вверх или вниз), будут интерпретироваться другими участниками цепочки поставок как сдвиг спроса на 40 процентов!

Так же, как расширяющаяся волна проходит по настоящему кнуту после небольшого взмаха руки, небольшое изменение в поведении на одном конце цепочки приводит к мощнейшим колебаниям на другом. Данные в системе всё больше расходятся с реальным спросом, и чем дальше вы отходите от потребителя, тем более непредсказуемой будет ваша оценка спроса. Такая непредсказуемость в любом направлении является одним из основных факторов, способствующих экономическому кризису, поскольку компании борются (успешно или не очень) с ситуациями перепроизводства, когда они производят гораздо больше, чем они прогнозировали, и не могут продать произведённое выше себестоимости. Недостаточное количество запасов может быть столь же разрушительным, как и избыточный запас, что приводит к паническим покупкам, снижению доверия клиентов, штрафным санкциям, увеличению расходов в результате обучения и увольнений (в связи с ненужным наймом и увольнением), и, в конечном итоге, к потере контрактов, которые могут пустить на дно любую компанию. Хотя экономические кризисы, конечно, не сводятся к эффекту кнута, неэффективность и неудачи, порождаемые этим эффектом, могут волнообразно распространиться по всей системе и породить нестабильность в других секторах. Даже в самых скромных случаях «эффекта кнута», предотвращение таких искажений может помочь сократить запасы, снизить административные расходы, улучшить обслуживание клиентов и повысить клиентскую лояльность: «Продукт, который вы хотите, находится прямо здесь, мэм! Не нужно проверять другие магазины! Ты можешь нам доверять: у нас всегда есть то, что вам надо. В следующий раз — сразу иди к нам!» — что, в конечном счёте, обеспечит большую прибыль.

Но есть одна тонкость. Очень важная тонкость для тех, кто отстаивает рынок как оптимальный механизм распределения ресурсов: «эффект кнута», в принципе, устраним, если все заказы идеально соответствуют оценкам спроса на любой период. И чем более прозрачно передаётся информация по всей цепочке поставок, тем достижимее становится такой результат. Таким образом, планирование (и, прежде всего, открытость и сотрудничество в цепочке поставок, а не конкуренция), имеет основополагающее значение для техники непрерывного пополнения запасов. И это не просто вирши двух писателей-социалистов. Даже самые жесткосердные исследователи коммерции и директора компаний в один голос подтверждают, что ключ к успешному управления цепочкой поставок в том, чтобы все участники цепочки признали, что они все получат больше, сотрудничая, доверяя и обмениваясь информацией, нежели конкурируя между собой.

Например, закупщик действительно сообщает продавцу, сколько он собирается покупать. Ретейлер должен доверять поставщику принимать решения о пополнении запасов. Производители отвечают за управление запасами на складах Walmart. Walmart и его поставщики должны договориться между собой, когда будут происходить промо-акции и сколько их будет, чтобы понимать, когда увеличение продаж идёт в ответ на распродажи или усилия маркетинга, а когда действительно означает большой прирост спроса. И все участники цепочки поставок должны внедрять технологии обмена данными, которые позволяют в реальном времени получать поток данных о продажах, отгрузке товаров из дистрибьюторских центров и другую логистическую информацию, чтобы каждый в цепочке мог быстро вносить коррективы.

Мы много слышим, как Walmart продавливает поставщиков на поставки по низким ценам, так как эта компания столь обширна, что размещение товара в её магазинах окупит даже очень низкие оптовые цены за счёт масштаба. И это правда: Walmart занимается именно теми, кого может назвать «стратегическим производствами», а это только те, кто может поставлять товары этому левиафану в нужном объёме и по нужной цене. Но как только поставщик попадает в клуб, он получает значительные преимущества. Одно из преимуществ вступить в клуб (или, возможно, точнее сказать «когда поставщик будет переварен Walmart») — в том, что с большинством поставщиков компания устанавливает долгосрочные, большие стратегические партнёрства. В результате прозрачность данных и планирование цепочки поставок сокращает расходы на маркетинг товаров, на товарно-материальные запасы, на логистику и транспортировку для всех участников цепочки поставок, а не только для Walmart. Хотя в цепочке поставок и существуют финансовые операции, бизнес-аналитики регулярно описывают распределение ресурсов между обширной сетью глобальных поставщиков, складов и розничных магазинов Walmart как «более похожее на поведение одной фирмы».

Переворачивая вверх дном все наши представления, Хау Ли, профессор Стэнфордского университета по инженерно-управленческому делу, описывает, как обратный подход внутри какой-либо фирмы может привести к самому пагубному эффекту. Так, у Volvo в какой-то момент застрял излишек непроданных зелёных автомобилей. Тогда отдел маркетинга провёл целую рекламную (и распродажную) кампанию, которая успешно спровоцировала большое число покупок и сократило избыток неликвидных запасов. Но они никогда не говорили с производством, и поэтому, видя рост продаж, производство считало, что произошёл рост спроса на зеленые автомобили — и, напротив, подняло производство того, от чего продажи пытались их разгрузить!

То же самое явление происходит и в розничной торговле, так же как и в производстве (и производство здесь — лишь еще одно звено в цепочке поставок), причем Toyota стала одной из первых фирм, внедривших внутри- и межфирменную информационную видимость через свою систему «Канбан», подобную Walmart, хотя происхождение этой стратегии датируется еще от 1940-х годов. Тогда как Walmart сильно толкнул вперёд развитие управления цепочками поставок, есть и другие крупные компании, которые, хотя и не копировали его практики по достижению прозрачности и планированию между цепочками поставок разных фирм, зато всемерно расширяли планирование внутри фирмы, и уж таких фирм полно на капиталистическом «рынке».

Как бы там ни было, Walmart — просто самый преданный сторонник этой «фирмификации» цепочек поставок. В 1980-х годах компания начала напрямую сотрудничать с производителями, чтобы сократить количество звеньев в цепочке поставок и более эффективно её контролировать. В 1995 году компания Walmart дополнительно расширила свой подход к совместным цепочкам поставок в рамках Программы Совместного Планирования, Прогнозирования и Пополнения (CPFR), в рамках которой все узлы в цепочке совместно синхронизируют свои прогнозы и мероприятия. По мере развития технологии, компания использовала CPFR для дальнейшего расширения сотрудничества в цепочке поставок, начиная с первого внедрения универсальных штрих-кодов продукции в масштабах всей компании и заканчивая более сложными метками с радиочастотной идентификацией. Ее гигантская база данных Retail Link, соединённая со спутниками, связывает прогнозы спроса с поставщиками и передаёт данные о продажах в реальном времени из кассовых аппаратов по всей цепочке поставок. Аналитики описывают, как запасы и производство «вытягиваются» потребителем, а не «толкаются» компанией на полки. Всё это намекает на то, что экономическое планирование в массовом масштабе уже реализуется на практике с помощью технологического прогресса, даже если спор о бесконечности данных, по мнению Мизеса и его единомышленников в дискуссиях по экономическим расчётам, невозможно преодолеть.


Sears, который так и не расправил плечи

Мало смешного было в том, что один из главных конкурентов Walmart, почтенный 120-летний Sears, Roebuck & Company, уничтожил сам себя, приняв решение, прямо противоположное взрывной социализации производства и дистрибуции Walmart. Они выстрелили себе в голову, установив у себя внутренний рынок.

Sears Holdings Corporation сообщила о потерях около 2 миллиардов долларов в 2016 году и около 10,4 миллиардов долларов всего с 2011 года (2011 год был последним годом, когда бизнес получал прибыль). Весной 2017 года волна закрытия его магазинов была в самом разгаре: Sears закрыла еще 150 магазинов, в дополнение к 2125 уже закрытым с 2010 года (более половины своей сети) — и публично признала «существенные сомнения» в том, что сможет работать дальше. Те её магазины, которые пока открыты (часто с забитыми окнами), имеют внутри себя отвратительную атмосферу запустения позднесоветской розницы: протекающие потолки, неработающие эскалаторы, гектары пустых полок — и проходы, хаотически заваленные картонными коробками, как с товаром, так и пустыми... Совершенно новый черный кроссовок 41 размера одиноко валяется на земле без коробки, его напарника нет ни на полке, ни в кладовке... Сотрудники, какие ещё остались, завешивают простынями заброшенные секции, чтобы не показывать их покупателям.

Компания, безусловно, пострадала и от других проблем, как и многие обычные офлайн-магазины пострадали и от дискаунтеров, таких как Walmart, и от онлайн-ритейлеров, таких как Amazon. Но и деловая пресса, и десятки очень грустных бывших руководителей Sears согласны в том, что главной причиной болезни Sears стало катастрофическое решение председателя и генерального директора компании Эдварда Ламперта разделить различные подразделения компании на конкурирующие бизнес-единицы: создать внутренний рынок.

С точки зрения правоверного капиталиста этот шаг выглядит оправданным. Как руководители бизнеса не устают нам повторять, свободный рынок —источник всех богатства в современном обществе. Конкуренция между частными компаниями — основная движущая сила инноваций, производительности и роста. Жадность —это хорошо, согласно часто цитируемой императиве Гордона Гекко из фильма «Уолл-стрит». Поэтому можно понять людей, когда они задаются вопросом: если рынок действительно так эффективен и продуктивен, как о нём говорят, то почему все компании до сих пор не приняли рынок в качестве внутренней модели?

Ламперт, либертарианец и поклонник идеологии эгоистического невмешательства русского-американской романистки Айн Рэнд, в молодости подрабатывал на складах, а потом, с помощью магии «Голдман-Сакса», дослужился до управления инвестиционным фондом в 15 миллиардов долларов к 41 году. Этого вундеркинда называли «Стивом Джобсом от инвестиционного мира». В 2003 году управляемый им фонд ESL Investments взял на себя банкротную сеть дискаунтеров K-mart (открывшуюся в том же году, что и Walmart). Год спустя он сделал ставку на выкуп за 12 миллиардов долларов стагнирующей (но отнюдь не депрессивной) Sears.

Поначалу стратегия безжалостного, смертоубийственного сокращения расходов и увольнений, привычная после таких покупок, действительно помогала облегчить судьбу объединенного Kmart-Sears (сейчас известного как Sears Holdings). Но идея Ламперта вышла далеко за рамки стандартных корпоративных баек о слияниях, поглощениях и отрубании непрофильных активов. Ламперт собирался провести в Sears грандиозный эксперимент над свободным рынком, чтобы показать, что его невидимая рука превосходит центральное планирование, типичное для любой фирмы.

Он провёл коренную реструктуризацию компании, разделив её на 30, а затем 40 различных подразделений, которые должны были конкурировать друг с другом. Вместо сотрудничества, как в обычной фирме, такие подразделения, как отделы одежды, инструментов, бытовой техника, отдел кадров, IT-служба и брендинг, по сути, были принуждены работать как автономные предприятия, каждое из которых имело своего президента, совет директоров, директора по маркетингу — и свой отчёт о прибылях и убытках. В серии интервью 2013 года журналистка Bloomberg Businessweek Мина Кимс опросила около сорока бывших топ-менеджеров Sears. Вот как они описывают айнрэндовский подход Ламперта: «Если бы руководителям компании велели действовать эгоистично, — утверждал он, — они управляли бы своими подразделениями рационально, повышая общую производительность».

Он также считал, что новая структура, называемая Sears Holdings Organization, Actions and Responsibilities, или SOAR, улучшит качество внутренних данных и тем самым даст компании преимущество, сродни тому, как статистик Пол Подеста использовал нетрадиционные метрики в бейсбольной команде Oakland Athletics (прославилась по книге, а позже по фильму с Брэдом Питтом, «Moneyball»). Продолжит Ламперт тем, что возьмёт Подесту в совет директоров Sears и наймёт Стивена Левитта (соавтора популярного неолиберального экономического бестселлера «Фрикономика»), в качестве консультанта. Ламперт был истово верующим. Кажется, ему забыли выдать шпаргалку о том, что история о всемогуществе свободного рынка должна была быть только сказкой, которую рассказывают, чтобы пугать маленьких детей, и которую не воспринимает всерьёз ни один исполнительный директор.

А посему, если отдел одежды хотел воспользоваться услугами IT или отдела кадров, им пришлось заключать договоры с ними — или же использовать внешних подрядчиков, если это улучшит финансовые показатели своего подразделения. Независимо от того, улучшит ли это работу компании в целом. Кимс рассказывает историю, как широко известный бренд бытовой техники Kenmore, принадлежащий Sears, был разделен между подразделением по бытовой технике и подразделением по брендингу. Первый должен был выплачивать комиссионные последнему за любую сделку. Но продавать приборы других, не принадлежащих Sears, брендов, для подразделения бытовой техники было выгоднее, поэтому они стали предлагать лучшее размещение в магазинах конкурентам продуктов Kenmore, подрывая общую рентабельность. Его собственный бренд инструментов Craftsman — настолько известный американский товарный знак, что он играет ключевую роль в научно-фантастическом бестселлере Нила Стивенсона «Seveneves» — отказался платить дополнительные роялти фирменному бренду батарей DieHard, закупив батарейки на стороне — и оставшись равнодушным к тому, что это значило для компании в целом.

Дальше будет больше. Руководители станут заклеивать экраны своих ноутбуков защитными плёнками, ограничивающими боковой обзор, чтобы не дать своим коллегам на совещаниях узнать, что они задумали. Подразделения будут воевать за место на полках для своей продукции. Перебранки между руководителями отделов маркетинга различных подразделений войдут в привычку на важных совещаниях, на которых надо согласовывать содержание еженедельных рекламных проспектов со спецпредложениями. Они будут драться за ключевое позиционирование, пытаясь любой ценой оптимизировать прибыль своего подразделения, даже за счет других подразделений, иногда с горькими, а иногда и со смешными результатами. Ким описывает, как отвёртки рекламировали рядом с нижним бельем, и рассказывает, как подразделению спортивных товаров удалось достичь выдающегося успеха: они таки засунули свой мини-байк Doodle Bug для мальчиков на обложку рекламного проспекта «День матери». Что касается подразделений, готовых проглотить более низкую прибыль, или даже убытки от скидок, лишь бы привлечь покупателей на другие товары... Просто забудьте об этом. Один из топ-менеджеров, цитируемый в расследовании Bloomberg, описал ситуацию как «дисфункциональность на высшем уровне».

По мере того, как прибыли рушились, подразделения становились всё злее друг к другу в борьбе за остатки денежных резервов. Еще больше упала прибыль из-за дублирования рабочей силы. Особенно — из-за дублирования топ-менеджерских должностей в конкурирующих теперь подразделениях, которые больше не хотят разделять расходы на совместные операции. Без заинтересованности в поддержании сети магазинов в масштабах всей компании, теперь каждое подразделение рассматривает эти расходы как деньги, выброшенные вовне. Капитальные расходы Sears сократились до менее чем 1% дохода, что значительно ниже, чем у большинства других розничных сетей.

В конечном счёте, различные подразделения решили просто позаботиться о своей прибыли, наплевав на компанию в целом. Один её бывший исполнительный директор, Шаунак Дэйв, описал культуру Sears как «культуру воюющих племен» и «ликвидацию всякого сотрудничества». Один из деловых журналистов сказал, что Ламперт «управлял Sears словно Колизеем». Кимс, со своей стороны, писала, что если бы существовала какая-либо книга, которой соответствует модель Sears, то это был бы не «Атлант расправил плечи», а «Голодные игры».

Многие из тех, кто покинул корабль, описывают безрассудные выходки человека, которого они называют «Безумный Эдди» как провальный эксперимент со свободным рынком по одной главной причине: эта модель убивает сотрудничество.

«Организациям нужна целостная стратегия», — сказал бывший руководитель батарейного подразделения DieHard Эрик Розенстраух. Верно, нужна. Но разве общество в целом — не организация? Не будет ли урок Sears справедливым и для всей мировой экономики? Возьмём лишь один пример. Мы продолжаем сжигать уголь, нефть и газа, что может стать катастрофой для нашего вида в целом, но, пока это будет выгодно некоторым «эдди» и их «подразделениям», добывающим и перерабатывающим ископаемое топливо, они будут продолжать это делать, преследуя свои частные интересы, а остальная часть компании — или, в данном случае, остальная часть общества — их не колышет.

Кстати, даже припёртый к стенке доказательствами, Ламперт так и не раскаялся, провозглашая: «Децентрализованные системы и структуры работают лучше, чем централизованные, потому что они производят лучшую информацию с течением времени». Видимо, для него сражения между подразделениями Sears могут быть только хорошим делом. По словам известного бизнес-тренера Стива Брейтуэйта, «столкновения за ресурсы являются продуктом конкуренции и пропаганды, чего до этого так мучительно не хватало — и не хватает — социалистическим экономикам».

Похоже, он всерьёз считает, что традиционная модель фирмы через планирование тихонько скатывается к коммунизму. И... он не так уж и неправ.

Что интересно, создание SOAR было не первой попыткой компании поиграть во внутренний рынок. При своём прежним руководстве компания уже пробовала подобные эксперименты ещё в 1990-х годах, но вскоре отказалась от этого катастрофического подхода после того, как она вызвала только междоусобицу, путаницу и смущение потребителей. Есть и горсточка других компаний, которые тоже предпочитают некоторую версию внутреннего рынка, но в целом, по словам бывшего вице-президента Sears Гэри Шеттино, это «не та стратегия управления, которая используется во многих местах». Таким образом, самые ярые сторонники свободного рынка — капитаны промышленности — предпочитают не использовать рыночные механизмы распределения в своих собственных организациях.

Почему это так — этот парадокс консервативная экономика пытается объяснить с 1930-х годов, всегда считая свои объяснения неопровержимыми. Но, как мы увидим в следующей главе, если довести их объяснения этого явления, лежащего в самом сердце капитализма, до логического конца, то оно лишь снова послужит аргументом за планирование всей экономики.


Глава 3: Острова тирании

За несколько лет до того, как малоизвестный марксистский критик Фредерик Джеймсон прозревал свои утопические видения, отталкиваясь от внутреннего планирования Walmart, к подобному же пониманию пришёл и экономист Герберт Саймон, куда более известное и «мэйнстримное» лицо. Разносторонний эрудит, лауреат Нобелевской премии по экономике и премии Тьюринга по информатике, Саймон в 1991 году предложил читателям престижного, хотя и «ортодоксального» Journal of Economic Perspectives интересный мысленный эксперимент.

«Предположим, — говорил он, — что из космоса к Земле подлетает мифический пришелец с Марса, вооружённый телескопом, который раскрывает социальные структуры. Фирмы будут отмечены, скажем, сплошными зелёными зонами со слабыми внутренними контурами, обозначающими подразделения и отделы. Рыночные сделки показаны красными линиями, соединяющими фирмы и образующими целую сеть в промежутках между ними. Внутри фирм (а может быть — и между ними) приближающийся пришелец также видит бледно-голубые линии: линии власти, связывающие начальников с различными уровнями работников. По мере того, как наш пришелец будет внимательно всматриваться в эту сцену, он сможет увидеть, как одна из зелёных масс разделилась: это фирма отделила от себя одно из своих подразделений. Или он сможет увидеть, как один зелёный объект глотает другие: на большом расстоянии «золотые парашюты» уходящих топ-менеджеров, наверно, будет не рагзлядеть…

Независимо от того, зашёл ли наш пришелец со стороны США или Советского Союза, городского Китая или Европейского Сообщества, большая часть пространства перед ним будет закрашена зелёными пятнами, и почти все жители Земли будут жить внутри этих пятен, будучи сотрудниками фирм. Именно организации составят господствующую черту местности. И, когда наш инопланетянин будет рассказывать своим товарищам, что он увидел — он, конечно будет говорить о «больших зелёных зонах, соединённых красными линиями», а не о «сети красных линий, соединяющих зелёные пятна».

Саймон придумал свою метафору о приходе марсиан, чтобы подколоть своих товарищей-экономистов, игнорирующих тот факт, насколько часто авторитарные властные отношения и планирование встречаются под капотом у капитализма. Планирование было практически везде, куда бы вы ни посмотрели, но, несмотря на это, академическая экономическая наука часто травила байки ещё более фантастические, чем истории об НЛО, тайно посещающих Землю: они кормили нас сказочными историями о гармоничной и саморегулирующейся рыночной экономике. И всё же небольшое меньшинство экономистов, таких как Саймон, не соглашались с такими подходами и признавали распространённость планирование. А кое-кто — признавал и перспективы, которое это планирование открывает для нашего будущего.

Рональд Коуз расспрашивает

В 1931 году, во время Великой Депрессии, 20-летний британский студент-экономист прибыл в Чикаго, чтобы провести необычный исследовательский проект. Он приехал, чтобы изучить то, что на первый взгляд казалось совершенно самоочевидным, но на деле было совсем не таким простым. Рональд Коуз отправился в Соединённые Штаты, чтобы сделать то, чем не озаботился почти никто из учёных от молодой ещё экономической науки: чтобы исследовать, как на самом деле работает фирма, этот «чёрный ящик», лежащий в основе экономики.

Вопрос Коуза был прост, но та экономика, которой его учили, ещё не имела на него ответа: «Почему существуют эти «острова сознательной силы»? ... Если производство регулируется ценовыми движениями [и] может осуществляться без какой-либо организации вообще, то хотелось бы узнать: зачем вообще нужна какая-либо организация?»

Другими словами, если рынок является палочкой-выручалочкой для всего человеческого взаимодействия, то даже самые простые рабочие задачи — от «выставь товар на эту полку» до «заполни эту таблицу» — теоретически могут регулироваться ценами на рынках, а не менеджерами, отдающими приказы. Коуз задался этим в чём-то наивным вопросом: почему не всё покупается и не всё продается на собственном маленьком рынке? Почему условные Walmart'ы встречаются настолько чаще, чем условные Sears'ы? Почему вообще существуют компании — от семейных магазинчиков до циклопических корпораций?

Ноам Хомский, великий лингвист и пожизненный критик американской внешней политики, имел на то ответ: «острова сознательной силы» Коуза также являются «островами тирании». И экономисты не хотят открывать чёрные ящики фирм, потому что они хранят грязную тайну капитализма: рыночная экономика изобилует не просто планированием, но авторитарным планированием, которое сосредотачивает принятие экономических решений в руках немногих владельцев богатства — а работников просто заставляет выполнять приказы без лишних разговоров. Компании планируют всё: от распределения денег между отделами до точного количества времени, которое будет затрачено на сборку гамбургера. И в каждом случае они планируют, какой работник выполняет какие задачи, а также — когда, где и как он будет их выполнять. И будь уверен: когда ты на работе, то будешь делать строго то, что велит босс.

Однако откройте практически любой вводный учебник по экономике — и перед вами предстанет волшебная страна почти безграничной свободы выбора. Их авторы, распевая дифирамбы свободе и спонтанной эффективности рынков, частенько даже (в двух словах!) касаются повседневного планирования, которое происходит в четырёх стенах любой фирмы. И лишь немногие осмеливаются произнести слово «принуждение». Планирование при капитализме заточено на то, чтобы заставить людей что-то делать, без особых объяснений и совсем не обязательно в их интересах. В лучшем случае экономисты будут поднимать вопросы планирования, чтобы высмеивать его, не умея понять — или не желая понять — его центральную роль даже в самой рыночной системе. И вопросы Коуза, какими бы наивными они ни казались, подсказывают нам, как исправить положение.

Коуз, кстати, не был левым. Хотя в молодости он и заигрывал с социалистическими идеями, его экономическое образование быстро обратило его вправо (к сожалению, это распространённое явление и в наши дни). Коуз утвеждал, что компании строят внутри себя свой маленький Советский Союз просто потому, что стоимость транзакционных издержек слишком высока, чтобы отдавать на откуп рынкам все координирующие решения. Так ему удалось весьма умно объяснить, почему система свободных рынков полна бесчисленными примерами корпоративного планирования. Экономисты любят поговорку о том, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке — а Коуз применил её к самим рынкам.

Рынки опутывают своих участников целой паутиной того, что он назвал «транзакционными издержками». Написание контракта, продвижение на рынке или поиск лучшей цены — всё это расходует время, силы и средства. До тех пор, пока это дешевле делать внутри фирмы, чем вовне — это будет делаться внутри фирмы. Так что «свободный» рынок тоже не является свободным. Коуз утверждал, что имеет смысл хотя бы некоторые решения принимать в плановом порядке: тогда, если это решение принято, оно действительно будет выполнено. Планирование более эффективно, хотя, как утверждал сам Коуз, лишь до определённой черты. Вдоволь насмотревшись на внутреннее устройство американского бизнеса, Коуз завершил свой тур и вернулся в Великобританию. Дома, в 1932 году, он свёл свои мысли в лекцию, прочитанную в Университете Данди студентам ненамного младше его самого, однако для того, чтобы опубликовать свои результаты полностью, ему понадобилось целых пять лет.

Получившаяся в итоге книга «Природа фирмы» цитирует и другого автора, Денниса Робертсона (создателя концепции «ловушки ликвидности» и близкого сотрудника извастного британского макроэкономиста Джона Мейнарда Кейнса). Робертсон тоже интересовался, почему существуют компании, нелестно описывая их как «острова сознательной силы в океане бессознательного сотрудничества, подобные кускам сливочного масла, свернувшимся в ведре с пахтой». Но там, где Робертсон едва заметил эту тайну, Коуз сумел её объяснить: «Тем, кто возражает против экономического планирования на том основании, что его задачи решаются только колебаниями цен, можно ответить, указав им, что в нашей экономической системе уже есть планирование, родственное тому, что обычно называется экономическим планированием».

Он оказался слишком проницателен, и его... проигнорировали. И по сей день, даже снимая шляпу перед заслугами Коуза, и даже несмотря на то, что планирование распространилось повсеместно и ведётся в невообразимых масштабах, большинство экономистов очень мало о нём говорят. Учебники по экономике досконально объясняют рынки: рынок потребительских товаров, рынок труда, денежный рынок или даже всю рыночную экономику как один большой рынок — но молчат о планировании внутри фирм. В лучшем случае, экономисты кратко упоминают планирование, чтобы потом его высмеивать. Классическая экономическая наука представляют фирму всего лишь математическим уравнением, которое принимает на вход ресурсы и выдаёт на выход продукцию. Но очень редко она задумывается: а как фирма это делает? Видимо, внутренние процессы фирмы не представляют интереса для учёных мужей. Или, напротив, вызывают у них излишнее смущение.

Упрямо пренебрегать реальностью планирования — это явление весьма распространено. Адам Смит, шотландец XVIII века, которого нынче считают отцом экономики, известен тем, что ввёл понятие «невидимой руки рынка». Под ней он имел в виду не мистическую силу, а идею, что людей, которые принимают решения о продаже или покупке, преследуя свои эгоистические интересы, «ведёт невидимая рука, и ведёт к цели, которая не была частью [их] намерения» — то есть к благосостоянию общества, реализованному через рыночную систему. «Невидимая рука» Смита часто появляется в учебниках по экономике в доказательство того, что рынки безо всякого плана дают наилучшие результаты. Сам Смит, однако, понимал, что реальные экономики включают в себя всевозможные нерыночные взаимодействия — да и фраза про «невидимую рука» в его «Богатстве народов» упоминалась лишь один раз. Смит, например, предполагал, что владельцы фабрик будут совместно сговариваться (то есть, планировать), чтобы сохранить зарплаты на низком уровне. Но позднейшие экономисты сосредоточились только на первой половине его истории, где он писал, что рыночная система создаёт порядок из хаоса, причём сама по себе.

И всё же представления об упорядоченной, но совершенно незапланированной рыночной экономике — это не что иное, как фантазии. Планирование существует в рыночной системе, причём в громадных масштабах. Сегодня объём «сделок», проводимых внутри фирм, столь же велик, как и объём сделок, проводимых между фирмами. Менеджеры всегда были заморочены планированием, но только погрузившись в практические тексты по менеджменту, мы можем узнать о масштабах планирования при капитализме. Экономисты спрятали его за запутанной паутиной кажущегося беспорядка.

Но несмотря на это, крепость, построенная экономистами в XX веке, не настолько монолитная, чтобы исключить все сомнения. Семена критики беспланового мира были посеяны даже в его стенах. Конечно, Коуз не выступал за масштабное планирование. Он был обычным мэйнстримным экономистом, который всего лишь хотел честно смотреть на мир и замечать ключевую роль планирования и контроля в капиталистическом бизнесе.

Дискуссия о расчётах продолжается

Пока Коуз расспрашивал корпоративных менеджеров, почему у них нет рынков для услуг по перемещению продуктов с одних складских полок на другие, экономисты в других местах всё ещё спорили о том, обязательно ли вообще нужны рынки. Как уже отмечалось ранее, Людвиг фон Мизес в 1920-м году утверждал, что социалистическое планирование всей экономики невозможно, потому что сложные экономики такого рода, как мы имеем сейчас, нуждаются как в рынках, так и в ценах. По его мнению, рынки распределяют целые кладези информации, которую никакой отдельный планировщик не смог бы собрать и рассчитать. Цены, однако, позволяют сравнивать совершенно разные вещи. Без них, рассуждал он, откуда бы планировщики знали относительную ценность вещей — часто столь же несравнимых, как автозавод и шариковая ручка — и, в конечном итоге, решали бы, сколько чего должно быть? Контраргумент, который лучше всего отвечал на эти вопросы (по крайней мере, на некоторое время), пришёл в 1937 году от польского экономиста Оскара Ланге.

Жизнь и работа Ланге были полны противоречий. Всю жизнь будучи социалистом и марксистом, Ланге в равной степени разбирался как в тонкостях обычной неоклассической экономики, как и в примечаниях к «Капиталу» Маркса. Хотя он перестал преподавать в Варшавской Высшей Школе Планирования и Статистики в эпоху послевоенного сталинистского догматизма, Ланге также провел немало времени в Гарварде в 1930-х годах и преподавал на экономическом факультете Чикагского университета с 1938 по 1945 год, как раз в то время, когда последний стал оплотом правоверных адептов свободного рынка. И несмотря на то, что Ланге был сторонником рыночного социализма, он, тем не менее, служил польскому государству даже в его сталинистском издании: сначала послом в США, затем представителем в ООН и, наконец, членом Государственного Совета. Эти противоречия, как это ни маловероятно, сработали в пользу Ланге, когда дело дошло до дискуссии о расчётах.

Ланге читал своих экономистов-неоклассиков. Однако он считал, что их модели капиталистической экономики можно взять — и переориентировать на социалистическое планирование. При капитализме, когда H&M делает слишком много узких фиолетовых вельветовых брюк, его магазины в итоге снижают цену, чтобы заманить людей их покупать. Спрос встречается с предложением, когда цена падает — по крайней мере, так происходит в теории. На деле же дополнительные штаны могут оказаться на свалках, а производство H&M в следующем сезоне может переехать места с более низкой зарплатой, чтобы сделать возможными всё более низкие цены. Используя уравнения Леона Вальраса, одного из основателей неоклассической школы, Ланге в 1937 году написал брошюру о плановой экономике, которая имитировала бы рынок без этих недостатков. Вымышленные социалистические планировщики Ланге будут манипулировать «теневыми ценами» на бумаге, а не ждать реальных цен, чтобы протащить информацию по всей цепочке: от кассовых аппаратов до производственных решений. Как ультрафиолетовая лампа в руках криминалиста, социалистическое планирование сделало бы явной всю математику, которая тихо работала на заднем плане в моделях капитализма. Так Ланге ответил на вызов Мизеса о том, что  цены и рынки необходимы для любой экономической рациональности, включив их в свою модель рыночного социализма.

Ключевой задачей в его модели было определение того, как планировщики смогут выяснять, какие теневые цены являются правильными — такие цены, которые гарантируют, что социалистическая экономика делает достаточно товаров, но не слишком много. Для этого Ланге переориентировал одну идею Леона Вальраса: так называемое «нащупывание». Вальрас представлял себе, что рынки на ощупь идут к правильным ценам, пока не находят священный Грааль экономики: общее равновесие для всех рынков, когда количество поставляемых товаров или услуг точно равно количеству востребованных. Добавьте ещё немного математики, и большинство экономистов скажут вам, что они доказали, что все счастливы настолько, насколько это возможно, и живут в лучшем мире, какой только может быть.

Ланге, однако, решил, что планировщики могли бы провести это «нащупывание» лучше, чем рынки. В отличие от естественной экономики Отто Нейрата (обсуждается во 2 главе), люди при рыночным социализме Ланге всё равно ходили бы в магазины (управляемые государством) для покупки потребительских товаров, сигнализируя планировщикам, какие товары им нужны. Производители, тоже государственные, будут стремиться производить то, что планировщики рассчитали из потребительского спроса. Прибылей после покрытия расходов производителям не потребуется. По мере того, как экономика производит вещи, а потребители их покупают, центральные планировщики с помощью сложных уравнений будут определять, чего было слишком много, а чего слишком мало, и корректировать «теневые цены» до тех пор, пока всё не будет синхронизировано. Даже не имея всей правильной информации, доступной сразу, Ланге ожидал, что его гипотетические планировщики точно так же будут стремиться к равновесию, как и рынки при капитализме, только лучше и быстрее. И появление компьютеров, достаточно мощных, чтобы ещё сильнее ускорить этот процесс, было лишь вопросом времени. В последние годы жизни Ланге увлёкся информатикой и кибернетикой. В одной из своих последних работ он написал: «Рыночный процесс с его неуклюжими блужданиями на ощупь выглядит старомодным. И в самом деле, его можно рассматривать как вычислительное устройство доэлектронной эпохи».

Примерно в то же время, когда Ланге разрабатывал свою теорию планирования, американский экономист Абба Лернер работал над собственной версией рыночного социализма. Два мыслителя так хорошо дополняли друг друга, что идея о том, что социалистическое планирование может воспроизвести капиталистическую эффективность, стала называться теоремой Ланге-Лернера. Имитируя части капиталистической теории, Ланге и Лернер хотели показать, что планирование может соответствовать и даже превосходить собственные меры капитализма к тому, чтобы выжать максимум людского удовлетворения даже из скудных ресурсов.

К началу Второй мировой войны многие классические экономисты с недовольством отмечали, что выводы Ланге работают — по крайней мере, в теории. Если социалистическая система планирования Ланге (как и другие, описанные выше) теоретически возможна, то остался единственный вопрос: можно ли её осуществить?

Однако практики — корпоративные и военные планировщики — мягко говоря, были не слишком расположены к какому бы то ни было социализму. Хотя их и увлекали те возможности, которую им давали даже самые простые математические расчёты для управления ресурсами, хотя они и начали применять грубые версии формализованных инструментов планирования, но было трудно даже предположить, когда им будет доступна (и будет ли доступна вообще!) вычислительная мощность, необходимая для решения уравнений Ланге в разумные сроки в масштабах всей экономики. Перспективы практической жизнеспособности для подхода Ланге казались тусклыми. Не было никаких оснований трубить в фанфары и кричать, что социалисты могут быть правы.

Хайек наносит ответный удар

Идеи Ланге и его товарищей встревожили ещё одного австрийского экономиста: Фридриха фон Хайека, который, следуя по стопам Мизеса, был полон решимости доказать, что Ланге неправ. Хайека сегодня знают как крёстного отца неолиберализма и певца рыночной идеологии, которая стала доминировать в политике многих страна мира. Живое воплощение неолиберальной идеологии — администрации Маргарет Тэтчер в Великобритании и Рональда Рейгана в Соединенных Штатах в 1980-е годы.

Хайек начал ещё в конце Второй Мировой: не успело послевоенное государство всеобщего благосостояния заключить своё перемирие между капиталом и рабочей силой, как Хайек присоединился к небольшой группе правых радикалов и основал Общество Мон-Пелерин в 1944 году. Это общество стало «мозговым центром» свободного рынка задолго до того, как неолиберализм стал мэйнстримом. Что было особенно важно для поставленной ими задачи по изменению идеологии — они были готовы публично осудить и Ланге, и Лернера, и других социалистов, которые в те времена были на коне.

Надо отдать должное: несмотря на свою пылкую веру в капитализм, Хайек обрисовал его весьма честно. Может быть, именно из-за своей беззаветной преданности капитализму он и мог говорить о его недостатках — о том, как реальный капитализм отличался от фантазий неоклассических экономистов с их совершенными людьми, идеальными рынками и идеальной информацией. Хайек поставил под сомнение эти основные предположения. Люди не сверхрациональны — наши представления о мире всегда неполны и несовершенны. Рынки никогда не синхронизируются: на них всегда чего-то слишком много, а чего-то мало. Капитализм динамичен, это скорее процесс постоянных изменений, нежели состояние равновесия. С этим последним утверждением Хайек вернулся к Марксу и Смиту. Но, как мы увидим, мэйнстримной экономике понадобится несколько десятилетий, чтобы переварить такие понятия.

Мы должны признать, что Хайек был прав, отвергая основные фантазии неоклассиков. На самом деле, это как раз Ланге недооценивал проблемы, которые он унаследовал от экономики своего времени. В этом он отличался от Маркса. Тогда как Маркс предпринял тщательную критику классической школы, которая доминировала в его время, Ланге в первую очередь пытался заменить «капиталистические» переменные в уравнениях доминирующей неоклассической экономики на «социалистические». При этом он взял себе все ошибочные предположения мэйнстримной модели. Они включали в себя всё: от невозможно рационального homo economicus до возможности общего равновесия и «полноты» рынков, означающего рынок для всех возможных вещей, в любое время настоящего и будущего. На практике полнота означает, что вы можете согласиться купить — сегодня, по твердой цене — единицу акций Amazon, стрижку у цирюльника или даже головку сыра «чеддер», которые будут доставлены в любой момент в будущем, хоть через две недели и три часа, хоть даже через пятьдесят лет! Эти предположения не только ложны при любом реальном капитализме, они вскоре будут поставлены под сомнение (медленно и осторожно) даже неоклассическими экономистами.

Выкинув этот багаж, Хайек взял другую линию — с вынужденного молчаливого согласия мэйнстримных экономистов. Он с ходу отверг положения Ланге. Хайек утверждал, что рынки — неполные, далёкие от равновесия, полные ошибающихся людей — не просто агрегируют и рассчитывают информацию. Рынки производят информацию и знания. Даже если рыночный социализм Ланге позволит планировщикам считать лучше и быстрее, чем свободные рынки, то планирование итоге всё равно станет невозможным, поскольку планировщикам неоткуда будет черпать информацию для своих расчётов, потому что эту информацию должны создать рыночные взаимодействия. Покупка и продажа не могут производить технических и научных знаний, но они всё же создают все те знания о «времени и месте», которые играют такую важную роль для принятия эффективных решений о производстве и распределении. Хайек утверждал, что проблема для планировщиков заключается не в «как», не в том, какие уравнения использовать — а в «что»: в данных, которые нужно закладывать в уравнения. Та куча информации, в которой так нуждаются планировщики, будет недоступна, пока не сработает волшебство рынков. Децентрализация создаёт координацию: только рынок может собрать информацию, которая обычно изолирована в головах отдельных индивидов.

Хайек, однако, писал свои труды ещё до появления технологий «больших данных», которая постоянно раздвигает наши представления о том, сколько тонкой информации можно собрать с общества. К тому же, как нам кажется, в своём блаженном неведении он проигнорировал и Коуза, который показал, сколь тонка и хрупка видимость децентрализованного принятия решений на самом деле, даже при капиталистических рынках.

На словах Хайек походил на радикального демократа, но сходство это было чисто поверхностным. Ему нужна была не столько свобода для людей, сколько свобода информации и денег— этих двух столпов рыночной активности. Люди, по мнению Хайека, не способны были демократически координировать сложные системы, поэтому они должны подчиняться диктату рынка, повинуясь его анонимным решениям, невзирая ни на какие социальные издержки, которые он создаёт. Доводы против планирования явно вытекали из идеологических убеждений Хайека.

И, как ни странно, несмотря на явный вызов рыночным социалистам, идеи Хайека изначально были… проигнорированы. Возможно, как раз потому, что он критиковал не только левые идеи, но и тогдашний правый экономический мэйнстрим. В то время даже Ричард Никсон говорил, что «сегодня мы все все кейнсианцы» и максималистская риторика Хайека снова шла не в ногу. Дискуссия о расчётах потихоньку продолжалась на страницах мало кому известных экономических журналов. Мир шёл вперёд.

Вскоре после того, как Никсон принёс свою присягу тогдашней экономической ортодоксии, этих самых правоверных экономистов очень жестоко поставили под сомнение. Причём по обе стороны Берлинской стены. К 1970-м годам «действительно существующий социализм» погряз в экономическом кризисе, его трещины стали выходить на поверхность. «Свободный мир» тоже штормило: он переживал самый тяжёлый экономический кризис за весь послевоенный период. Политические и экономические элиты увидели в кризисе возможность отойти от послевоенных компромиссов с трудящимися, вызванными не братской любовью, а страхом перед революцией. Именно в этом контексте то «еретическое» учение, которое отстаивал Хайек, наконец-то распространилось вовне академических стен.

Нас всех обманули

С экономической наукой в 1970-х годах случилось страшное: профессора, внезапно, обнаружили, что люди — не являются ходячими калькуляторами. Наряду с этим откровением и многие другие заветные убеждения в области экономики также были поставлены под сомнение. Большая часть экономического мэйнстрима с конца XIX века строилась на концепции абсолютно рациональных людей. Модели рынков, работающих вместе в плавной гармонии, а также аргументы за то, что рыночная система даёт наилучшие результаты, основывались на весьма фантастическом предположении, что каждый из нас всегда имеет под рукой любую информацию.

Когда некоторые экономисты усомнились в понятии сверхрациональных людей, то они нашли понятие Коуза о транзакционных издержках полезной концепцией, с помощью которой можно спасти остальную часть экономической науки. Новая область экономики — экономика транзакционных издержек — превратила идеи Коуза о планировании в рамках капитализма в историю о людском несовершенстве. Если уж наш мир не идеален и не населён совершенно рациональными существами, то некоторые нерыночные сделки можно нехотя допустить в рыночную систему, до тех пор, пока наши недостатки обходятся дороже тех выгод, которые мы могли бы получить от рынков. Так даже наше несовершенство можно включить ту самую пресловутую историю о мире капитализма, как о лучшем из всех возможных миров!

Однако, как только «ящик Пандоры» несовершенного человечества однажды открылся, закрыть его обратно будет куда труднее. Джозеф Стиглиц, ещё один нобелевский лауреат по экономике, которого левые иногда используют, чтобы придать больше доверия своей политике против жесткой экономии, получил свою первую славу, именно критикуя предположения о человеческой рациональности, но при этом всё равно выдвигая аргументы в пользу рынков. В отличие от ранних мифов об абсолютно рациональном homo economicus, не существующем в природе, но так долго любимом экономистами — экономика информации, которую помог запустить Стиглиц, начала с (казалось бы!) очевидной идеи о том, что обычно получение и использование информации стоит дорого, а иногда и вовсе невозможно.

В качестве примера экономисты любят приводить рынок частного медицинского страхования. Всё, что может сделать страховщик — это увидеть, выглядит ли человек, покупающий страховку, относительно здоровым. Чтобы обрисовать картину лучше и точнее — надо платить всё больше и больше. В какой-то момент затраты на дальнейший сбор информации уже не окупаются. Таким же образом работа механика, который может разобрать и осмотреть двигатель подержанной машины, чтобы проверить, не помрёт ли он вскоре после покупки, может стоить дороже, чем эта самая машина. Рынки могут и терпеть неудачу: некоторые люди в итоге переплатят за медицинское страхование, в то время как другие вообще не застрахуются. Впрочем, какой-нибудь стрёмный автосалон с подержанными машинами в вашем городе вы тоже вряд ли назовёте хорошо функционирующим рынком.

Но, выйдя за рамки отдельных рынков, Стиглиц и его товарищи задались вопросом посерьёзнее: «А что, если вся экономика — что-то вроде автосалона с подержанными машинами?» Как только накопится достаточно примеров неудач рынков, можно будет усомниться в эффективности и справедливости всей системы. Короче говоря, экономика информации, в конце концов, оспаривает тезис о том, что капитализм, несмотря на свои недостатки, является лучшим из всех возможных миров. Было бы, конечно, неплохо рассматривать теоретические проблемы информирования потребителей как повод для исследования альтернативных — коллективных и демократических — способов принятия решений, которые могли бы сблизить людей и информацию. Но большинство экономистов-теоретиков ходило на работу не за этим: они всего лишь пытались совместить теорию рынков с жизнью, несмотря на человеческое несовершенство. Начиная с 1970-х годов информационная экономика рождала всё более изобретательные способы, побуждающие людей или организации делать то, что ей надо (всё это, конечно, в рамках капиталистических рынков).

Одна из таких идей — разработка так называемых «механизмов». В этом уголке экономики экономисты разрабатывают элегантные (хотя часто и математически сложные) средства для того, чтобы заставить людей или компании раскрыть информацию, которую они в противном случае сохранили бы в секрете. Образцовый тому пример — новый формат аукционов, созданный экономистами в начале 1990-х годов, чтобы помочь правительству США продавать частоты сотовой связи телекоммуникационным компаниям. Правила этих аукционов были разработаны так, чтобы принудить компании раскрыть, насколько на самом деле ценны для них права на эти частоты, а в случае обмана права перешли бы к конкурентам. Такие правила помогли правительству заработать на сотни миллионов долларов больше, чем ожидалось, и теперь они вошли в практику по всему миру.

Разработка механизмов — это тоже своего рода планирование, хотя и очень опосредованное. Для принятия экономических решений любого рода — будь то прямое планирование или «управляемый» рынок — необходимо собирать информацию, распространяющуюся между людьми. Но даже если в некоторых случаях трудно собрать всю нужную информацию, то это не повод вообще везде отказываться от любых некапиталистических подходов к ведению дел. Так, вместо того, чтобы создавать сложный процесс аукционов, который в итоге приносит пользу лишь нескольким крупнейшим игрокам, сегодня правительства могли бы сами предоставить гражданам общедоступную мобильную связь, что стало бы ещё одним шагом на пути к большей социализации. Увы, при нынешнем ходе вещей правительства зарабатывают кое-какие деньги на аукционе, но отказываются от контроля над ценным ресурсом. Такой подход оставляет нетронутым рынок, где доминируют несколько крупных игроков, которые могут заряжать абонентам самые конские цены, но при этом обслуживать их просто отвратительно.

Другие механизмы «выравнивают стимулы»: например, пытаются обеспечить, чтобы работники действовали в соответствии с целями менеджеров, или обеспечить, чтобы менеджеры действовали в соответствии с целями владельцев акций, воспринимая их цели как свои. Разработка механизмов — это ещё одно свидетельство того, что свободный рынок также может и должен планироваться. Реальные мировые рынки сознательно должны создаваться (а если надо, то и переделываться заново) в интересах общества.

Как заставить людей делать то, что вам нужно?

Что делает теорию Коуза и «экономику информации» столь важными, так это то, что они показывают нам, почему капиталистическое планирование, происходящее повсюду вокруг нас, стало нашим «слепым пятном», причём не только в экономической науке, но и в нашем повседневном мировосприятии.

Мэйнстримная экономика игнорирует то, что любой бизнес строится на дисциплине. Она много рассказывает о конкуренции между фирмами, но не рассматривают вопросы власти внутри них. Хитроумные объяснения того, почему рабочие собираются под знамёна фирм, обходят основополагающую проблему: ту пропасть, которая отделяет формальную свободу работников уволиться с работы, если она им не нравится, от того, что мы должны работать, чтобы выжить, и, таким образом, почти не имеем такой свободы. Внутри любого бизнеса работники собираются под деспотичным правлением менеджеров (а демократией в бизнесе и не пахнет), потому что у них, по сути, нет другого выбора. Даже в тех организациях, где руководство дало работникам хоть немного контроля за принятием решений, то там, если на рабочем месте нет сильного профсоюзного представительства, этот дар свободы и демократии выдаётся (и отнимается) по усмотрению руководства.

Такая картина подпадает под определение авторитарного, то есть недемократического правления — или, как их называл Хомский, «острова тирании». Слишком часто мы путаем насилие конкретных деспотов с тем неотъемлемым насилием, что делает неправильным сам деспотизм как явление. Но большая часть этого насилия — всего лишь нелепый инструмент для приведения людей к подчинению. Именно эта несвобода — неоспоримый контроль над человеком со стороны другого человека — и есть наихудшее преступление.

При капитализме бизнес покупает время и энергию рабочих, и в течение этого времени он могут распоряжаться рабочими как угодно (ну, в рамках законов физики и юридических/профсоюзных ограничений, налагаемых в результате классовой борьбы). Одним из немногих экономистов, до Коуза заглянувших в чёрный ящик бизнеса, был конечно, Карл Маркс. Маркс рассматривал фирму как инструмент извлечения прибыли из рабочих. Он натолкнулся на простой факт: рабочие получают зарплату за своё время, а не за то, что они производят. Прибыль приходит из разницы между тем, что бизнес может платить своим работникам (плюс стоимость материалов, которые тоже изготавливаются или извлекаются из земли другими рабочими) — и стоимостью того, что эти же работники способны производить.

Коуз считал, что фирмы планировали просто для того, чтобы сократить издержки. Для Маркса то, что происходит внутри фирм, было гораздо важнее: именно это определяет, как всё, что мы производим, делится между нами. То, как мы производим товары и услуги, тесно связано с тем, кто получит сколько произведённого продукта. При капитализме класс собственников (бизнесмены или акционеры) получает гораздо больше, чем класс производителей (рабочих).

Таким образом, применение центрального планирования в своей маленькой «провинции тирании» — не просто лучшие средство достижения цели, как думал Коуз, а отражение того, на самом деле работает экономика. Отношения соперничества между начальниками и рабочими, создаваемые капитализмом, не являются случайностью. Тем не менее, для мэйнстримных экономистов противостояние между рабочими и менеджерами возникает только в контексте «уклонения от работы». Руководство по-прежнему любит политику кнута и пряника. Кнутом могут быть GPS-трекер в грузовике водителя UPS, бейдж сотрудника колл-центра, который отслеживает перерывы на туалет, или приложение на компьютере «белого воротничка», которое мониторит историю его веб-браузера. Пряником могут быть обещания премий, которые висят как морковка перед носом у осла.

Уклонение, однако, становится вполне рациональным ответом для тех, кто не имеет права голоса над своей работой, и знает, что прибыль от того, что он делает, оседает в чужих карманах. Уклонение — это не врождённая склонность к лени, а, скорее, образ жизни при капитализме. В любом сложном обществе будут люди с разными, иногда противоречивыми интересами, которым приходится сотрудничать во имя общих целей. Человечество за свою историю реализовывало разные проекты: от самых приземлённых до впечатляюще амбициозных, и делало это задолго до появления капитализма и его рынка труда, искусно принуждающего работников к подчинению. Часто эти проекты также строились на принуждении, уже явном и безыскусном. Однако на протяжении всей человеческой истории люди также находили способы планировать и действовать сообща без боссов, которые бы говорили, что им делать.

В ответ на любое упоминание о долговременном человеческом сотрудничестве без посредства рынков (в частности, с явными стимулы рынка труда в духе «работай или помирай с голоду») — защитники рыночной системы часто поднимают вопрос «трагедии общин». Эта фраза, придуманная экологом Гарретом Хардином в статье 1968 года в журнале Science, относится к общему ресурсу, неизбежно истощаемому из-за чрезмерного использования людьми, действующими в своих шкурных интересах. Пример такого общего ресурса, которым он иллюстрировал эту трагедию — это открытое общее пастбище в деревне. Если крестьяне будут заботиться только о своих коровах, а не обо всём пастбище, то каждый из них позволит своим коровам пастись сколько угодно, что приведёт к перевыпасу и превратит общую землю в пустыню.

В течение своей долгой карьеры Элинор Остром, единственная женщина, выигравшая Нобелевскую премию по экономике за пятьдесят лет её существования, многое сделала, чтобы развенчать эту басню. Она собрала доказательства того, как группы управляют общими ресурсами, и обнаружила, что во многих случаях общественное достояние не только выживало, но и процветало. Вместо того, чтобы быть разграбленными толпой эгоистов, общие ресурсы на самом деле часто регулируются сложными наборами социальных правил, устанавливаемых с течением времени. Остром изучала настоящие пастбища в швейцарских альпийских деревнях — и обнаружила, что они сохранялись для общего пользования более 500 лет! Основываясь на этом и других исследованиях по данной теме, Остром определила условия, которые помогали защищать общие ресурсы, в том числе участие пользователей ресурсов в принятии решений, способность контролировать их использование, значимые социальные санкции и механизмы урегулирования конфликтов.

Выводы, которые ставят под сомнение «трагедию общин», так же, как и сама идея планирования, могут многих раздражать. Мы подспудно верим в то, что единственными реальными стимулами являются денежные стимулы, что деспотизм — необходимая часть работы, и что, в основном, лишь из-за страха потерять свои доходы люди могут работать вместе ради общих целей. Однако это не человеческая реальность, а реальность капитализма. Да, всегда будет работа, которую надо делать, но есть много способов организовать эту работу — спланировать ее и гарантировать, что она будет выполнена. И на практике общественное достояние — ни разу не приговор.

Даже в рамках капитализма исследования показали, что более плоская иерархия способствует лучшей командной работе и повышает производительность. Подобным же образом, передача работникам, выполняющим работу, права принимать повседневные тактические решения по ней, оставляя менеджерам только принятие стратегических решений, может ощутимо повысить производительность. Поразительно, что может дать людям непосредственное принятие решений над рабочими процессами! Социализированная и подлинно демократизированная экономика — через представителей трудящихся, через советы, или даже через более прямые формы демократии — обеспечила бы эффективное самоуправление без необходимости в неправедной власти одного человека над другими. В то же время, даже простое расширение членства в профсоюзах может значительно вытеснить тиранию из организаций, давая трудящимся хотя бы минимальный вклад в создание условий труда уже сейчас — и закладывая основу для более строгой демократии в будущем.

Захватить машину, пока она не захватила тебя

Сегодня, после десятилетий неолиберальных реформ в парламентах и многочисленных кампаний прямого устрашения на рабочих местах, уровень членства в профсоюзах находится в застое, а то и приходит в упадок. Демократия на рабочем месте остаётся ещё более отдаленной мечтой, чем когда-либо. Нам предлагают радоваться более «гибкой» работе и наслаждаться свободой часто менять рабочие места. Однако, несмотря на все преобразования, вызванные аутсорсингом, несмотря на распад производственно-сбытовых цепочек на более мелкие части, большинство людей по-прежнему работает на стабильных, но откровенно дерьмовых работах, на которых они никак не управляют условиями своего труда. Несмотря на весь энтузиазм в отношении рынков и свободы выбора, планирование остаётся прерогативой бизнеса.

Что изменилось, так это то, что приход эры информационных технологий позволяет нам захватить обширные хранилища информации. Что делают Facebook и Google? Они заставляют нас, мягко и с нашего же согласия, раскрывать информацию о себе. Их бизнес-модель — это воплощённая экономика информации. Пока они используют накопленные данные для продажи рекламы (кто бы мог подумать, что самые высокие технологии в первую очередь пойдут на то, чтобы ловчее впаривать вам очередную ненужную хрень!) — но их возможности гораздо шире.

Uber и другие любимцы СМИ от «экономики совместного потребления» сочетают разгадывание информации с поиском новых способов снижения транзакционных издержек. Хорошие капиталисты (а они очень хорошие капиталисты!) делают это за счет работников и демократии (и за счёт других капиталистов, а именно венчурных финансистов, которые продолжают заливать деньги в такой бизнес, как Uber, хотя он до сих пор не смог стать прибыльным. Быстрое расширение Uber в значительной мере связано связано с его армией хорошо оплачиваемых лоббистов, которые, в свою очередь, умасливают городские администрации за закрытыми дверьми (а если надо, то и выкручивают им руки угрозами), чтобы убрать правила и ограничения на таксистские монополии.

Водители Uber, с другой стороны, юридически являются низкооплачиваемыми «подрядчиками». Они больше не классифицируются как работники (за исключением Великобритании, где суды восстановили их права работников), им можно платить ниже минимальной заработной платы и у них мало трудовых прав. Как и всё больше работников в различных секторах, они поставлены под постоянное, почти всевидящая наблюдение с помощью сбора данных. Uber использует пятизвёздочную систему рейтинга водителей, в которой водители должны поддерживать средний рейтинг 4.6 звёзд, чтобы продолжать крутить баранку в этой компании. Uber может «посоветовать» определенные нормы для своих водителей (сколько им улыбаться, какие дополнительные услуги предлагать и так далее), но на деле именно риск плохой оценки заставляет их шагать в ногу. Управление теперь не обязательно должно осуществляться именно сверху вниз: когда предприятия могут постоянно собирать и анализировать информацию, весьма строгое управление может происходить и снизу вверх. Бизнес-модель Uber на основе экономики информации делает больше, чем просто продаёт рекламное пространство. Способность этой компании заставлять людей делать то, что ей нужно, не отдавая им явных приказов, не уникальна. Это лишь дальнейшее развитие способности капитализма делать людей соучастниками своей собственной несвободы, что стало возможным благодаря большему количеству информации и большему контролю над ней.

С другой стороны, Uber не только предвещает скатывание рабочих мест в антиутопию, но и является естественным кандидатом на создание рабочего объединения. В конце концов, всё что Uber предоставляет, так это удобное приложение. Эта компания — не что иное, как посредник. Находящаяся в кооперативном владении сеть водителей, использующих аналогичное приложение, может устанавливать ставки оплаты труда и правила работы демократически, здесь и сейчас. Кооператив водителей будет намного превосходить того монстра, раскормленного венчурными инвестициями, которого мы имеем сегодня. Даже если это будет формой предприятия, которое внедряя больше демократии на рабочем месте, чем это обычно возможно при капитализме в краткосрочной перспективе, будет по-прежнему подчиняться тем же требованиям стремления к прибыли, как и любая фирма в рамках капитализма — тем самым требованиям, которые будут стимулировать самоэксплуатацию, чтобы конкурировать с другими предприятиями, подрывая эти самые демократические импульсы.

Аналогичным образом, социальные сети могут быть запущены как государственные службы, а не как частные монополии — вспомните, как мы запустили общественное электро- или водоснабжение после неудач «разбойничьего» капитализма XIX века. Одним из главных вопросов XXI века станет вопрос, кто будет владеть и управлять теми данными, которые стремительно становятся ключевым экономическим ресурсом? Будет ли это пищей для демократического планирования — или, вместо этого, топливом для нового, ещё более авторитарного капитализма? Эти вопросы требуют от нас признать громадные проблемы, порождаемые дата-центрическим капитализмом XXI века:

— Как мы могли бы национализировать многонациональные корпорации, которые игнорируют национальные границы и зачастую находятся в офшорных юрисдикциях?

— Как нам обеспечить конфиденциальность такого количества данных под коллективным и государственным контролем?

Данные, собираемые в частном секторе, делают возможным более эффективное производство, но они же обеспечивают и более тщательный контроль над работниками, и современное корпоративное планирование ещё только начинает использовать всю эту новую информацию. Одним из результатов является иллюзорная свобода работников. Если мы постоянно производим информацию как на работе, так и за ее пределами, нас не нужно контролировать напрямую, но наши боссы за нами по-прежнему наблюдают, и делают это внимательнее, чем когда-либо раньше. Данные и метрики говорят сами за себя: менеджеры могут видеть, сколько деталей собрал рабочий за минуту или сколько посылок доставил водитель за час.

Повышение самоуправления на работе — якобы, работы без менеджеров, но все ещё под тщательным присмотром — есть симптом больших изменений. Поскольку заработная плата, как в Соединённых Штатах, так и в Европе, растёт медленнее, чем иной ледник, а то и совсем стоит на месте (в отличие от цен), рабочие набирают всё больше личных долгов, пытаясь сохранять прежний уровень жизни. В то же время правительства сократили государственные льготы, в результате чего трудящиеся стали более уязвимыми, когда их увольняют или когда они получают ранения. Даже Алан Гринспэн, бывший глава ФРС США, назвал сегодняшних рабочих «травмированными». В переводе на человеческий язык, это означает, что на людей теперь давят (и требуют подчинения) не только по явной иерархии «сверху вниз», но и со всех сторон.

Капитализм давно и плотно подсел на планирование. Он регулярно обновляет и расширяет свои методы планирования. И сегодня капиталистическое планирование существует как в старом, иерархическом смысле, который изучал Коуз, так и в новых, непрямых способах, которые ловят сигналы от «экономики информации».

Открывая ворота в будущее

Среди историков экономики ходит старая шутка, что учебник по микроэкономике уровня кандидатской диссертации 1960-х годов можно перепутать с учебником с факультета планирования в университете Гаваны. В учебнике по микроэкономике свободный рынок генерирует цены, которые диктуют, сколько всего будет произведено, и как будут распределены произведённые вещи. В учебнике планирования планировщик решает те же уравнения, придумывая эквивалентные пропорции производства и распределения. Та версия социализма и экономической ортодоксальности ХХ века, которой придерживался Оскар Ланге, разделяла те же ошибочные предположения. Со временем, как описано в этой главе, многие авторы наделали дыр в этих предположениях. «Рынки стоят дорого» — сказал Коуз. «Люди не всезнающие калькуляторы с бесконечной батарейкой» — утверждал Стиглиц. Даже Хайек был прав, что капитализм динамичен, а не статичен, и редко находится в равновесии, как воображал Ланге и традиционная экономика.

Но экономика информации также оспаривает контраргумент Хайека по отношению к Ланге, что рынок — единственное, что может произвести для нас всю информацию, которая требуется для планирования. Рынкам иногда не удается обнаружить правильную информацию, да и та, которую они раскрывают, может быть ложной. Кроме того, огромная часть экономической активности, которая продолжает происходить за пределами рынка — в «чёрных ящиках» Walmart, Amazon или General Motors — является доказательством против Хайека. В то же время рост информационных технологий очень хорошо показывает, сколько информации теперь можно держать под рукой. Хайек описывает цены как «систему телекоммуникаций», но сегодня у нас есть телекоммуникации гораздо более точные и мощные, способные передавать информацию напрямую, а не опосредованно через цены. Аргументы Хайека, возможно, и могли бы «обезвредить» некоторые идеи планирования Ланге, но они не должны останавливать современных социалистов от выступлений за демократическое планирование, в котором ещё предстоит сделать много открытий.

Экономика, чтобы действительно пригодиться обществу равенства, должна оставить позади фантазийные миры. Пол Самуэльсон (один из самых влиятельных классических экономистов послевоенной эпохи и автор учебника по экономике, используемого в большинстве программ выпускников с 1950-х до 1970-х годов) однажды отметил, что в том идеализированном представлении, которое разделяли обе стороны «расчётной дискуссии», не имело значения, капитал ли нанимает рабочую силу — или труд нанимает капитал. Плотная паутина абстракций полностью затуманивает то, каково быть начальником — или простым рабочим. Каково быть собственником ресурсов — или владеть лишь своим телом и умом, заставляя их работать за зарплату.

Экономист Дункан Фоли описывает этот пробел в «расчётной дискуссии»: «Настоящий смысл исторического выбора между социализмом и капитализмом — это как раз то, что осталось за скобками дискуссии о социалистических расчётах: социальные отношения, через которые люди организуют себя для производства». Когда мы говорим, что нас волнует, как распределяются вещи, то мы имеем в виду, что нас волнует, как устроено наше общество. Кто отдаёт приказы — и кто их выполняет? Что считается «работой», а что — является частью домашнего хозяйства? Кто воспитывает детей, а кто моет посуду?

Это лишь некоторые из тех больших вопросов, с которыми придётся столкнуться любой экономике равенства. Планирование не только возможно, но и уже происходит прямо вокруг нас, хотя и имеет иерархические и недемократические формы. Как будет выглядеть новое, демократическое планирование — это вопрос, который новое поколение прогрессивных экономистов уже сегодня должно начать обсуждать и проверять с помощью моделирования.

Но на вопрос, следует ли производить и распространять информацию с помощью системы, которая неизбежно взращивает социальные противоречия, лишая большинство людей права голоса в том, как им работать и жить — или делать это с помощью демократических принципов, способствующих равенству — на этот вопрос ответ должен быть очевиден.



Глава 4: Путешествие по Амазонии

«Amazon готовится приобрести сверхъестественные силы!»

По крайней мере, так считали верующие, черпая свою веру из истерической осанны газетных статей. Эти статьи появились летом 2014 года, когда этот интернет-книготорговец стал «магазином всего» и подал патентную заявку на новый процесс, который он назвал «упреждающей отправкой». Уже скоро Amazon узнает, что вы хотите купить ещё до того, как вы сами это узнаете. Когда вы разместите заказ на новый подростковый роман Джона Грина для немолодых взрослых, или на ещё одну банку солёных соевых бобов, или на вот эту скороварку Instant Pot Wonder, которая готовит свинину со скоростью света — посылка уже будет в пути.

Как отмечали журналисты — причём даже те, кто не был склонен заглатывать наживку преувеличений — то, что описывал этот патент, на деле было не так далеко от того, что Amazon уже делает. Это станет лишь незначительным расширением тех данных, которые компания уже собирает, и тех колоссальных разветвлённых щупалец логистических операций, которые она уже ведёт.

Amazon, заняв свои позиции на розничном рынке на плечах интернет-революции, стала крупнейшей технологической компанией, использующей плоды современных ИТ, чтобы распределять потребительские товары. Короче говоря, Amazon является искуснейшим планировщиком. Именно такие логистические и алгоритмические инновации и опровергают старинные аргументы фанатов свободного рынка, что даже если с помощью планирования можно делать большие вещи, такие, как сталелитейные комбинаты, железные дороги и системы здравоохранения, то оно споткнётся о первые же препятствия в планировании потребительских товаров. Тем более, Amazon предлагает такие методы производства и распределения, которые только и ждут, чтобы их захватили и перепрофилировали на пользу всего общества.


Что планирует Amazon?

Начав в конце 90-х как очередной стартап-дотком, торгующий исключительно книгами, Amazon развилась до того, чтобы поставлять большую часть товаров, потребляемых любыми домашними хозяйствами. В чём-то перекликаясь с горизонтальной интеграцией Walmart, компания даже начала включать производителей товаров, продаваемых ею, в свою дистрибьюторскую сеть, разместив своих собственных работников на фабриках и складах некоторых из своих ключевых поставщиков. В соответствии со своей программой Vendor Flex, например, количество пластырей, производимых Johnson & Johnson, может частично зависеть от потребностей Amazon. Это дает гиганту розничной торговли такую роль в управлении производством, которая далеко выходит за границы собственной компании.

Помимо простого распространения продуктов, Amazon, как и Walmart, «вытягивает» спрос. На самом деле, на заре своего существования компания Amazon переманила из Walmart стольких топ-менеджеров за их логистическую смекалку, что Уолтоны даже подали на неё в суд. Неисчислимые миллиарды гигабайт клиентских данных, которые Amazon собирает, и алгоритмы, которые она использует для анализа этих данных, дают ей невероятно подробную картину того, что люди хотят купить — и когда они это купят. В то же время интеграция операций с производителями гарантирует, что продукция будет приготовлена в достаточном количестве. И здесь, учитывая масштаб этой экономики, мы видим, как зарождается более интегрированная модель планирования производства и распределения, какой бы иерархической и подобострастной она ни была по отношению к своим боссам. Мы могли бы описать Джеффа Безоса как лысого и безусого Сталина от интернет-торговли.

Тем не менее, в глубине души Amazon остаётся (пока) гигантской сетью распределения потребительских товаров. Эпоха интернета дала взойти новой модели перемещения розничных товаров от производителей к потребителям, и Amazon воспользовалась ей лучше, чем любой её конкурент. Amazon сейчас контролирует почти половину объёма американской интернет-розницы. Поэтому, когда Amazon планирует, то планирует по-крупному.

Некоторые проблемы планирования Amazon остаются такими же, как у других крупных дистрибьюторских сетей, некоторые же проблемы — совершенно новые. Вкратце, история Amazon — это ещё одна история о правильной логистике, то есть о том, чтобы доставить вещи из пункта А в пункт Б как можно дешевле. Хотя эта задача и звучит достаточно просто, она требует планов на всё: от размещения склада и организации продукта до минимизации затрат на доставку посылок клиентов и сокращения маршрутов доставки. Журнал Wired описывает компанию как «огромную, сетевую, интеллектуальную машину по удовлетворению желаний покупателя».

Добавьте к этому тот факт, что Amazon, как и любая интернет-компания, собирает невероятные объёмы данных о своих потребителях. Обычный физический магазин не знает, какие продукты вы смотрите, сколько времени вы проводите, глядя на них, какие из них вы положили в корзину, а затем положили обратно на полку перед прибытием на кассу, или даже какие из них вы «хотите», чтобы они у вас были. А вот Amazon знает. Это цунами из данных не только связано с информацией о потребителе, но и простирается по всей цепочке поставок, и компания использует эти данные в своих интересах везде, где это возможно. Её задачи планирования выходят за рамки того, с чем сталкивалась какая-либо крупная компания в доинтернетную эру. Это скорее оптимизация «больших данных» — наборов данных, которые производятся с такими огромными объёмами, разнообразием и скоростями, что традиционные методы обработки данных и программное обеспечение уже не справляется.

Масштабы Amazon — её стремление быть «магазином всего» — создает значительные проблемы для ИТ-систем. Одно дело — доставить даже тысячу продуктов в сто или тысячу розничных магазинов, как это делает традиционный продавец. Другое дело — поставлять миллионы продуктов миллионам клиентов. Проблемы, которые Amazon приходится решать, чтобы быть наиболее эффективным, могут быть очень сложными, даже если на первый взгляд они таковыми и не кажутся.

Складские и транспортные проблемы, упомянутые выше, являются особым классом математических задач, известных как «задачи оптимизации». В задаче оптимизации мы стремимся сделать что-то наилучшим образом, с учётом ряда ограничений на наши действия (т.н. «граничных условий»). Пусть, к примеру, вам даны три возможных маршрута через город, чтобы доставить пакет. Скажем, что будет быстрее, учитывая количество светофоров и улиц с односторонним движением? Или, что более реалистично для Amazon, в доставке некоторого ежедневного количества посылок компания ограничена графиком авиарейсов, скоростью самолётов, наличием развозных грузовиков и множеством других ограничений, вдобавок к городскому дорожному движению. Есть также случайные события (например, плохая погода), которые могут закрывать аэропорты, и, хотя их возникновение и является случайным процессом, они также более вероятны в определённых местах и в определённое время.

Каждый день, когда вы ездите на работу, вы решаете относительно простую задачу оптимизации. Но математика оптимизации очень сложна для проблем с большим числом ограничений. При достаточном числе переменных для оптимизации и достаточном числе ограничений даже самый мощный суперкомпьютер, который мы можем построить, вооруженный наилучшим алгоритмом, который мы можем разработать, был бы неспособен решить некоторые из этих задач в течение нашей жизни, а некоторые — даже в рамках жизни Вселенной. Многие из задач Amazon попадают прямо в такие категории.

Таким образом, в то время как патенты на доставку с помощью беспилотников привлекают всё внимание СМИ, истинные чудеса, на которых строится его работа — это эзотерические математические методы, которые помогают ему решать и и упрощать свои оптимизационные задачи. Например, вот эти ключевые патенты помогают Amazon планировать оптимальное перемещение товаров от складской полки до вручения покупателю. Часть решения этой задачи включает в себя «балансировку нагрузки»: и так же, как ваш компьютер перемещает задачи, чтобы Винда не зависла, Amazon решает, где построить свои огромные склады и как распределять продукты между ними, чтобы ни одна из частей их системы не перегружалась.

Для ясности отметим: методы планирования Amazon не являются полными и идеальными решениями задач оптимизации, решение которых запросто может отнять больше времени, чем время жизни Вселенной. Вместо этого они просто дают лучшие приближения, чтобы обойтись без взрывного увеличения математической сложности. Тем не менее, Amazon по-прежнему предпочитает планировать, а не оставлять оптимизацию на откуп ценовым сигналам с рынка. Инженеры Amazon разбивают задачи на более мелкие части, упрощая их или находя другие способы, позволяющие компьютеру решить их за секунды, а не за столетия. Amazon ставит себе цель сделать задачи разрешимыми, а не решить их с абсолютной точностью.

Опять же, возьмите задачу доставки заказов по самой низкой стоимости. Даже точный ответ на, казалось бы, простой вопрос о самом дешёвом способе доставки ежедневных заказов — и тот может быстро выйти из-под контроля. Нет единственно верного и самого лучшего способа отправить один заказ из тысяч или миллионов отправленных в данный день, потому что стоимость каждого заказа зависит от всех остальных. Будет ли заполнен самолет из центра UPS «Worldport» в Луисвилле (штат Кентукки), в город Феникс в Аризоне? Ещё один парень с вашей улицы заказал электрическую зубную щетку с экспресс-доставкой — или ее можно доставить вместе с вашей книгой на завтра? Сложность постепенно усиливается ещё больше, когда Amazon рассматривает не только всевозможные альтернативные маршруты, которые она контролирует, но и предусматривает возможность случайных событий (таких, как суровая погода) и пытается предсказать заказы на следующий день. Задача оптимизации распределения заказов имеет сотни миллионов переменных и не является простым решением. Проблема настолько сложна, что нет и приближений, которые могли бы принять во внимание каждый аспект проблемы.

Но, несмотря на такие проблемы, процесс планирования в Amazon не разваливается. Хотя Amazon выезжает не только на мощных алгоритмах, но и на ужасных условиях труда, низких налогах и низкой зарплате, она всё-таки функционирует. Проблемы планирования, с которыми сталкиваются отдельные корпорации в условиях капитализма, всё же имеют приблизительные, «достаточно хорошие» решения. Как утверждает эта книга снова и снова, планирование широко распространено внутри «чёрного ящика» этой корпорации, пусть оно и является «достаточно хорошим», а не совершенным.

И вся соль как раз в том, чтобы найти наилучшие возможные (хотя и не полные) приближения. Математики Amazon работают над тем, чтобы ужать до подъёмных размеров неразрешимо сложные задачи; чтобы строить планы, которые не растягиваются на бесконечное время, не реагируют на все возможные случайные события, которые могут произойти на каждом шаге — и при этом просто работают. То есть — подобраться как можно ближе к правильному планированию в реалистичные сроки и с использованием доступной вычислительной мощности. А когда для поиска наилучшего приближения исходной задачи не удаётся использовать «алгоритм алгоритмов» и рассчитать его математически точно, то в игру вступает творчество.

С ростом вычислительной мощности и развитием математической науки наши решения оптимизационных задач становятся лучше и лучше. Задача планирования заключается не в 100% точности, а в эффективном использовании доступных вычислительных ресурсов, чтобы добиться 80% (а то и 95%) на пути к идеалу. В конце концов, рынок тоже не на 100% точен, цены постоянно меняются, и экономика всё равно постоянно регулируется. Вопреки фантазиям об экономическом равновесии из курса «Экономикс», реальные рынки зачастую даже не приближаются к идеальной синхронизации между тем, что мы хотим, и тем, и что производится.


Структура среди хаоса

Описание Amazon как большой машины планирования не слишком соответствует её образу как иконы хаотической «новой экономики». Но ещё до того, как Кремниевая Долина стала центром глобального капитализма, планирование обычно хорошо скрывалось за фасадом конкуренции. Сегодня фасад стал только богаче: всё, что вы видите, это красивый веб-сайт, а затем посылку у вашего порога. Тем не менее, на первый взгляд за кулисами Amazon видно хаотическое метание самых разнообразных предметов, шныряющих взад и вперёд между складами, поставщиками и конечными пунктами назначения. По правде говоря, Amazon специализируется на высоко управляемом хаосе. Двумя лучшими примерами этого являются система «хаотичного хранения», которую Amazon использует на своих складах, и система рекомендаций, которая жужжит на фоне веб-сайта Amazon и рассказывает вам, какие книги или садовые материалы могут вас заинтересовать.

Система рекомендаций Amazon — важное подспорье для быстрого успеха компании. Эта система обычно даёт полезные подсказки (кстати, иногда получаются весьма смешные сочетания вроде «часто покупают вместе: бейсбольную бита + черная балаклава»), которые появляются в разделе «Клиенты, которые купили X, также купили Y» на их сайте. Система рекомендаций решает некоторые информационные проблемы, которые исторически были связаны с планированием. Это важнейшее новшество для всех для мечтателей о плановых экономиках, которым также удастся удовлетворить потребительские потребности, этот исторический бич старой сталинской экономики. Чем больше людей, тем сильнее хаос индивидуальных вкусов и мнений сгущается во что-то полезное. Вселенная самых разрозненных оценок и обзоров — всегда неполных и часто противоречивых — может, если разбирать их правильно, предоставить очень полезную и прибыльную информацию.

Amazon также использует систему, которую он называет «совместная фильтрация товаров». Компания совершила прорыв, разработав свой алгоритм рекомендаций, чтобы избежать подводных камней, на которые натыкались прежние рекомендационные системы. Система Amazon не ищет сходства между людьми: такие системы не только медленно работают, если нужно собрать досье на миллионы людей — но и врут о значительных совпадениях между людьми, чьи вкусы на самом деле очень разные (например, хипстеры и бэби-бумеры, которые покупают одни и те же бестселлеры). Amazon также не группирует людей в «сегменты» — это часто приводит к чрезмерному упрощению рекомендаций, игнорируя сложность индивидуальных вкусов. Наконец, рекомендации Amazon не основаны на простом сходстве (например, в случае книг, это будет сходство ключевых слов, авторов или жанров).

Вместо этого алгоритм рекомендаций Amazon находит связи между товарами на по активности людей. Например, руководство по ремонту велосипедов могут регулярно покупать вместе с определенным набором ключей Allen, хорошо подходящих для велосипеда, даже если этот набор изначально и не позиционировался как велосипедный. Связь между этими двумя предметами может быть не слишком явной, но для Amazon достаточно, чтобы некоторые люди покупали или просматривали их вместе. Собирая воедино миллионы взаимодействий людей и вещей, алгоритм Amazon создаёт виртуальную карту своего каталога, которая очень хорошо адаптируется к новой информации, даже экономя драгоценную вычислительную мощность по сравнению с альтернативами — более неуклюжими системами рекомендаций, которые пытаются соответствовать похожим пользователям или найти абстрактные сходства.

Вот как исследователи в лабораториях IBM описывают рекомендации Amazon: «Когда они учитывают поведение других пользователей, совместная фильтрация использует групповые знания, чтобы формировать рекомендации на основе похожих пользователей».

Такая фильтрация — ответ на одну из претензий Хайека, выдвинутых к его социалистическим противникам в расчётной дискуссии 1930-х: что только рынки могут собирать и применять информацию, разбросанную по всему обществу. Эпоха больших данных доказывает, что Хайек ошибается. Сегодняшние целенаправленно спланированные ИТ-системы начинают извлекать «групповые знания» (коллективный разум или общая информация, которая возникает только в результате взаимодействия внутри или между группами людей) из наших индивидуальных потребностей и желаний. И Amazon не просто отслеживает рыночные транзакции. Помимо того, что вы покупаете, компания собирает данные о том, что вы просматриваете; о путях, которые вы проходите между между предметами; о том, как долго вы остаётесь на странице каждого товара; что вы размещаете в своей корзине только для того, чтобы удалить его позже — и обо многом другом.

Хайек не мог и представить себе тех титанических объёмов данных, которые сегодня можно хранить, чтобы манипулировать ими вне рыночных взаимодействий (и, честно говоря, даже многие марксисты предполагали, что бесчисленные капризные переменные, связанные, в частности, с подверженными моде потребительскими товарами, никогда не дадут их социализировать). Хотя Хайек, безусловно, и восхищался бы капиталистами вроде Джеффа Безоса, которые владеют этими данными и используют их для того, чтобы сколотить из них свои непристойно большие состояния. Сладкая ирония здесь в том, что большие данные, которые создают и открывают столь много новых знаний, могут однажды облегчить и то, на что, по мнению Хайека, способны только рынки.

На самом деле, от системы рекомендаций до патента Amazon на «упреждающую доставку» осталось не так уж и далеко. И это не очередная инфоцыганская лапша в духе TED Talks. Причина, по которой это невероятное, казалось бы, сверхъестественное явление распределения действительно может сработать — не результат психологического обмана или подсознательного рекламного внушения, а строится на обычной оценке спроса. Благодаря огромным наборам данных, которые измеряют отношения между продуктами и людьми, Amazon уже очень успешно определяет спрос на конкретные продукты, вплоть до невообразимого ранее уровня детализации.

Остаётся главный вопрос для сторонников равенства: чей спрос учитывать и насколько? При капитализме один доллар значит один голос. У кого толще кошельки, те и будут диктовать обществу, что производить — просто за счёт своей гораздо большей, чем у простолюдинов, покупательной способности. Так мы получаем несколько супер-яхт у олигархов вместо массового жилья для всех — и мы можем сказать то же самое о любых товарах, когда дело доходит до того, каким потребительским товарам отдать приоритет производства и распределения. Увы, в нашей абсурдной системе конечной целью всех рекомендаций по продуктам является увеличение продаж и прибылей для Amazon…

Учёные по анализу данных также обнаружили, что не отзывы клиентов, как бы много их ни было, а именно рекомендации действительно повышают продажи Amazon. Рекомендации помогают продавать не только непопулярные нишевые предметы — когда трудно накопать информацию о товаре, даже одной рекомендации может хватить, чтобы на нас повлиять — но и бестселлеры, которые постоянно всплывают у нас перед глазами, когда мы сидим в интернете.

Система рекомендаций, выведенная за рамки корпоративных интересов Amazon — это способ управления и интеграции большого социального труда. Многие из нас бесплатно, не ожидая никакой награды, тратят время и силы на написание отзывов и раздачу звёзд продуктам — или просто бездумно просматривая Amazon и другие технологические платформы. Это работа, от которой выигрываем и мы, и остальные. Даже в течение одного дня мы можем неоднократно заниматься неоплачиваемым трудом, чтобы оценить всё: от относительно безобидных вещей, как качество звонков в Skype, до более серьезных, как сообщения, комментарии и ссылки на Facebook и Twitter. Или до вопросов, сильно влияющих на жизнь отдельных людей, таких, как «качество» водителя Uber. Но только при капитализме социальный труд многих превращается в прибыль для горсточки элитариев: фильтрация может быть сколь угодно «совместной» и «коллаборативной», но вот интересы, которые она служит, являются конкурентными — и очень частными.


Выживание в джунглях Амазонии

Пока многие из нас тратят свободное время на «социальный труд», который позволяет Amazon совершенствовать свою систему рекомендаций, складские рабочие Amazon работают, не имея даже профсоюзов. И работают зачастую в ужасающих условиях, под самым карательным надзором всё тех же «больших данных». Прежде чем коснуться самой работы, давайте быстро осмотрим их рабочее место.

Ключевыми узлами дистрибьюторской сети Amazon являются её склады, которые компания называет «центрами исполнения заказов». Они, как правило, занимают площадь нескольких футбольных полей, заставленных стеллажами. Amazon использует своеобразную форму организации под названием «хаотическое хранение», в которой товары на самом деле не организованы: нет раздела для книг или подраздела для мистической фантастики. Здесь всё перемешано. Вы можете найти детскую книгу в одном контейнере с секс-игрушкой, а упаковку чёрной икры на одной полке с собачьим кормом.

Повторимся: мощное планирование позволяет Amazon экономить на том, что оказывается ненужным. В том числе и на складской организации. Каждый элемент, попадающий в центр исполнения, получает уникальный штрих-код. Оказавшись внутри склада, предметы кладутся в контейнеры, каждый из которых также имеет уникальный код. Программное обеспечение Amazon отслеживает как товары, так и контейнеры по мере их перемещения через склад. Программное обеспечение всегда знает, в каком контейнере находится предмет и где именно он находится. Поскольку предметы всегда можно найти легко, поставки от поставщиков можно выгружать там, где это удобно, без методичной организации и реорганизации.

Хаотическое хранилище Amazon может стать метафорой для системы свободного рынка: на первый взгляд, кажется, что хаос упорядочивает себя сам. Заказы и посылки пролетают по этой системе, и клиенты получают то, что хотят. Но, как и со свободным рынком, при более тщательном осмотре за деревьями хаоса мы видим лес целенаправленного планирования на каждом шагу. Изысканные ИТ-системы наводят порядок в хаотичном хранении, отслеживают предметы с момента их прибытия на склад до момента их отгрузки — и обеспечивают, чтобы всё, как по волшебству, попало на свои места. Всё будет упорядочено, скоординировано и запланировано самым нерыночным образом для любого из этих миллиардов решений о распределении.

Планирование присутствует даже в мельчайших деталях рабочего дня складского работника. Портативные сканирующие устройства сообщают работникам, куда им идти, чтобы собирать товары для заказов. Рабочие — это придатки машин, которые точно определяют, по каким маршрутам следовать между полками и сколько времени это должно занять. Вот как описал эту работу репортер BBC устроившись на склад под видом нового рабочего: «Мы машины, мы роботы, мы включаем наш сканер, мы держим его в руках, но мы можем с таким же успехом подключить его к себе». Ведущий британский исследователь по проблеме стресса на рабочем месте, с которым связался тот же самый журналист BBC, заявил, что «условия на складах Amazon представляют серьёзную опасность для физического и психического здоровья».

Примерно в начале 2010-х топ-менеджеры Amazon определили, что их склады все еще слишком неэффективны, и сами отправились прикупить кое-что получше. В 2012 году Amazon купила робототехническую фирму Kiva Systems, и теперь она использует роботов, чтобы привести в движение свою систему хранения. Обновлённые, ещё более автоматизированные центры исполнения заказов Amazon теперь оснащены полками, которые перемещаются, и людьми, которые стоят на месте, что противоположно тому, как обычно выглядит склад. Плоские роботы, похожие на роботов-пылесосов Roomba, ездят по полу складов по специально нарисованным путям. Они могут поднимать целые стеллажи прямо с пола и перемещать их по тем же путям к «пунктам сбора». Это небольшие специально отведённые места, где стоят люди: сборщики заказов, которые берут предметы из хранилищ и кладут их в корзины для заказа, тогда как стеллажи приезжают и уезжают.

Социальные, физические и моральные издержки той грандиозной машины по доставки нужных вещей нужным людям, которой стала Amazon, в итоге ложатся на её работников, которые и заставляют машину работать — независимо от того, пробирается ли рабочий через лабиринты полок с помощью портативного сканера или собирает заказы на месте, пока роботы снуют вокруг него взад и вперёд. Даже самые горячие сторонники Amazon из журнала Wired пришли в тихий ужас от условий работы на её складах, напоминающих фильм «Новые Времена» с Чарли Чаплином, только перенесённый в XXI век: «Станции упаковки — это вихрь деятельности, где алгоритмы испытывают границы людской выносливости», — писали они.

Другие более критические отчёты были не так добры к Amazon, детально расписывая, во что выливаются такие ежедневные проверки на выносливость. В 2011 году в Лихай-Вэлли (штат Пенсильвания) местная газета «Утренний звонок» исследовала близлежащий центр исполнения заказов Amazon. Рабочие сказали, что каждый день сталкиваются с недостижимыми целями, изнурительной жарой и постоянными угрозами увольнения. В самые жаркие дни года Amazon держала бригаду фельдшеров-парамедиков снаружи складов, чтобы оказывать помощь рабочим, свалившимся с тепловым ударом. Этим дешёвым решением, решением-пластырем, Amazon даёт понять, как низко оно ценит здоровье и безопасность: видимо, гуманные условия труда не являются одним из ограничений оптимизации в его алгоритмах. Только после того, как эта история вызвала целый взрыв в национальных СМИ и подорвала степени либерально-технологический и инновационный имидж её бренда — лишь после этого Amazon начала оборудовать некоторые склады кондиционерами. На самом деле, лишь один из 20 работников, представленных в сюжете «Утреннего звонка», сказал, что Amazon является хорошим местом для работы.

Работники Amazon, опрошенные журналистами, постоянно сообщают о стрессе из-за постоянной слежки. Они боятся оказаться слишком медленными, выбирая или упаковывая предметы, и даже боятся засидеться в туалете, чтобы не получить взыскание за слишком длинную отлучку с рабочего места. Накопил много взысканий — добро пожаловать за ворота. И это чувство постоянной слежки скоро может въесться ещё глубже: в феврале 2018 года Amazon запатентовала браслет, который отслеживает каждое движение рук работника склада в реальном времени.

Но Amazon противопоставляет рабочих не только работе как таковой, но и друг другу. Склады укомплектованы как временными работниками, нанятыми компаниями-субподрядчиками, так и постоянными работниками, нанятыми самой компанией Amazon. Постоянных должностей мало, но они имеют хоть какую-то степень безопасности, слегка повышенную заработную плату и ограниченные льготы. Они висят как морковка перед носом у временных работников, поощряя конкуренцию и переработки — и ещё сильнее подогревая атмосферу неопределённости и страха.

С помощью роботов среднее время сборки заказа на складе, автоматизированном по технологии Kiva, упало с 90 минут до 15. Однако условия труда не изменились: работа остается скучной и изматывающей, на складах по-прежнему жарко, а темп работы остаётся абсурдно высоким, независимо от уровня автоматизации. Пока рабочие на автоматизированных складах день-деньской стоят на ногах и пытаются не отставать от роботов, рабочие на неавтоматизированных складах могут ожидать, что за дневную смену каждый из них пройдёт почти вдвое больше, чем средний почтальон. Даже такие мелочи, как расстояние до комнат отдыха, могут стать препятствием — иногда туда так долго идти, что дорога в обе стороны может занять большую часть перерыва.

Большие смены за маленькую плату — это норма на складе Amazon, но и сравнительно высокооплачиваемые работники Аmazon также сталкиваются с суровой рабочей средой. В 2015 году в New York Times была раскрыта атмосфера постоянных переработок и «преднамеренного дарвинизма», которая выталкивает многих сотрудников «за пределы их физических и эмоциональных возможностей».

Хотя сложное планирование и является рабочей лошадкой Amazon, оно реализуется в рамках правящей идеологии безжалостной конкуренции, которая по-своему выпивает соки что из синих, что из белых воротничков. Иными словами, Amazon делает то самое, что Маркс описал в одном малоизвестном отрывке из «Манифеста коммунистической партии»: «Буржуазия не может существовать, не вызывая постоянно переворотов в орудиях производства, не революционизируя, следовательно, производственных отношений, а стало быть, и всей совокупности отношений общественных». Наша задача должна состоять в том, чтобы отвязать добро, принесённое технологией, от щупалец системы, которая унижает работников и подрывает всякие надежды на более рациональное планирование.


Амазонские технологии за пределами Amazon

Хотя Amazon и является моделью нового, разрушительного, завязанного на интернет капитализма, она остаётся такой же плановой машиной, как и другие компании. Говоря самыми простыми словами, Amazon — это гигантская машина планирования по распределению товаров. Это механизм прогнозирования, управления и удовлетворения спроса на самый широкий спектр вещей, в которых мы нуждаемся и которые мы хотим. Это собрание тысяч взаимосвязанных оптимизирующих систем, которые работают вместе для выполнения обманчиво простой задачи: для перемещения объектов от производителей к потребителям. Вместо анархии рынка, заходя в Amazon, мы попадаем внутрь сложного устройства планирования, которое даёт не только подсказки о том, как мы можем управлять спросом и предложением потребительских товаров в обществе, не построенном на прибыли, но и предупреждения для будущих планировщиков в интересах общего блага.

Британский экономический журналист Пол Мэйсон говорит об этом в своей книге 2015 года «Посткапитализм», представляя будущее, в котором данные, накопленные Amazon и другими крупными фирмами, работающими с потребителями, используются для регулирования производства. Его видение заключается в том, что всестороннее планирование придёт на смену раздельному и беспорядочному предложению и спросу. По словам Мэйсона, капиталистические технологии в конечном итоге станут средством, которое позволит нам выйти за рамки системы, которая их создала.

Сейчас, вместо того, чтобы оптимизировать удовлетворение наших потребностей и желаний, а также условий труда и жизни работников работников, планы Amazon направлены либо на максимальное увеличение текущей прибыли для своих акционеров — или, опять-таки, на увеличение будущих прибылей, поскольку Amazon продолжает вкладывать деньги от продаж в исследования, IT и физическую инфраструктуру, чтобы выдавливать с рынка своих конкурентов. Планирование ради прибыли, на самом деле — пример неэффективности капиталистического распределения. Технологии планирования, придуманные инженерами Amazon, используются для удовлетворения сильно перекошенного набора социальных потребностей и, в конечном итоге, обогащают лишь немногих собственников компании — не говоря уже о том, что компания злоупотребляет бесплатным «социальным трудом» своих пользователей и откровенно унижает своих работников.

Демократизированной экономике, которая будет работать на благо всего общества, также понадобятся институты, которые узнают об интересах и желаниях людей, оптимизируют с помощью ИТ-систем и распланируют сложные сети дистрибуции, но они будут выглядеть иначе. Возможно, они вообще будут отличаться от наших нынешних систем как истребитель от подводной лодки, потому что они будут стремиться к разным целям.

Но демократическому планированию будут мешать три главных проблемы.

Во-первых, техническая осуществимость столь масштабных задач. Трудности планирования и оптимизации даже для изолированной задачи доставки посылок Amazon показывают, что спроектировать систему планирования в масштабах всей экономики — задача какая угодно, но точно не тривиальная. Алгоритмы, которые питают всё, от рекомендовательной системы Amazon до поисковой системы Google, всё ещё находятся в зачаточном состоянии: они относительно упрощены, не слишком точны и часто терпят неудачу. Алгоритмы могут сталкиваться и с социальными проблемами: например, с рабочими из бедных стран, которые используют для покупок один телефон на нескольких человек. Или с людьми, не говорящими по-английски, где их способность «считывать тонкости» будет ограничена. Но, так или иначе, нам придётся штурмовать не только баррикады, но и оптимизационные задачи.

Во-вторых, планирование, осуществляемое Amazon и другими организациями, по-прежнему сильно зависит от цен на товары за пределами фирмы. Amazon не только продаёт, но и покупает очень многое — от бесчисленного множества предметов, хранящихся на складах, до самих складов, на которых они размещены, и до серверов, на которых работают их базы данных. И закупает всё это она на рынке. А потребители, тем временем, также учитывают относительную стоимость товаров, принимая решение о том, добавлять их в свой список покупок — или не добавлять. За пределами фирмы продолжает действовать рыночная система. Это означает, что речь пойдёт не просто о том, чтобы перепрофилировать существующие технологии, забрав их у боссов, но в остальном сохранив неизменными.

Несмотря на то, что внутри корпораций существует безрыночное планирование, оно представляет собой иерархическое, недемократическое планирования, которое очень необходимо ей для выживания и процветания на рынке. Многие элементы этого аппарата планирования, самая их форма и назначение, обусловлены этой недемократической иерархией. Система демократического планирования, построенная с нуля, будет выглядеть совершенно иначе. Чтобы увидеть, как может выглядеть безрыночный мир, сравните раздел «Книги» Amazon с онлайн-каталогом любой публичной библиотеки. Библиотечный каталог также содержит обширный, удобный для поиска, взаимосвязанный массив книг — но ни единой цены. И мы должны будем использовать гораздо больше информации, чем сейчас содержится в библиотечном каталоге. Например, сколько времени люди тратят на просмотр книги? Сколько страниц они фактически читают? Нажимают ли они, чтобы увидеть, доступна ли бумажная версия книги где-нибудь неподалёку? Добавляют ли они книги в очередь на прочтение? И, кстати, будут ли они это делать, если в такой очереди у них уже стоит десяток других книг? Ну и, само собой, надо сохранять и использовать и весь тот путь, который они проходят через онлайн-каталог, от входа до выхода. Пример расширенного библиотечного каталога показывает, что мы могли бы построить не только рекомендательные инструменты, но и модели интересов, запросов и потребностей, которые не зависят от цен.

И, наконец, в-третьих, пока «большие данные», собранные и обработанные Amazon, являются именно тем инструментом, который поможет преодолеть проблемы масштабных экономических расчётов, и пока они уже используется для этого амазонами и волмартами всего мира (не говоря уже о фейсбуках с гуглами), мы должны признать, что, вместе с потрясающими возможностями для укрепления свободы, гигантские массивы данных, хранимых как корпорациями, так и государствами, могут ничуть не хуже использоваться и для ограничения свободы.

История главного соперника Walmart, фирмы Target, отправлявщей спецпредложения на подгузники и детское питание будущим матерям, которые ещё сами не знали, что беременны, на основе данных, извлечённых из изменения структуры их расходов, уже давно не кажутся чем-то невероятным. В наши дни всего один запрос в Google о «плохом сне» может накликать на нас многомесячную бомбардировку рекламой матрасов по всем соцсетям, куда мы только заходим. Есть и более коварные приёмчики: в 2012 году печальную известность получило приложение Girls Around Me, которое вычитывало данные геолокации и соцсетей, чтобы позволить отдельным лицам в два клика получить личные данные на всех женщин в окрестностях, которые зачекинились в Facebook или Foursquare. Британская Daily Mail пошутила, что приложению лучше подошло бы название Let's Stalk Women, а автор научной фантастики Чарльз Стросс, развив эту идею, задался вопросом: а что, если взять другие нарезки социальных данных, то отчего бы антисемитам не создать приложение «Евреи рядом со мной»?

Помимо частного сектора, государства во всем мире тоже всё чаще используют «большие данные» — и злоупотребляют ими. Полицейские департаменты Соединенных Штатов начали экспериментировать с так называемым «профилактическим полицейским надзором» для разработки методов прогнозирования правонарушителей, жертв и мест совершения преступлений. Это выглядит так, словно «прибытие до преступления» со страниц «Особго мнения» Филиппа Дика сошло в реальный мир. Аналогичным образом, китайская «Интегрированная Платформа Совместных Операций» объединяет данные из нескольких источников, включая онлайн-отслеживание и распознавание лиц с камер видеонаблюдения, а также медицинские, юридические и банковские записи, чтобы разыскивать подозреваемых в политическом диссидентстве. Например, в Синьцзяне, спорной территории, на которой тлеет длительный конфликт между ханьским китайским большинством и мусульманским уйгурским меньшинством, подозреваемые берутся в разработку, посещаются полицией, произвольно задерживаются без предъявления обвинения или суда — и даже отправляются в «центры политического образования». Правозащитники обеспокоены тем, что люди в Синьцзяне не в состоянии противостоять такому уровню полицейских технологий. А ведь эти технологии тоже планируются…

Достаточно ли прогрессистам торжественно заявить, что мы-де приняли совет дяди Бена из «Человека-Паука» (ну, о том, что с великой силой приходит великая ответственность) — и что на этот раз, когда мы придем к власти, то будем работать лучше, чем американское или китайское государство?

Есть те, кто беспечно заявляет, что для использования больших наборов данных при планировании, их надо всего лишь анонимизировать или «деидентифицировать», то есть необратимо лишить их ссылок на конкретных людей, которые они содержат. Google и Facebook говорят, что они уже так делают, классифицируя аудиторию своей рекламы по её поведению. В медицинских или других научных исследованиях данные подопытных тоже деидентифицируются для защиты их конфиденциальности. И личные идентификаторы пациентов (такие как имя, дата рождения, номер телефона, адрес и так далее) тоже удаляются из электронных медицинских записей, прежде чем передавать их исследователям или органам здравоохранения или исследователями. Казалось бы, всё просто. Только есть ключевая трудность: всё больше ученых-информатиков признают невозможной надёжную и постоянную деидентификацию данных. Не только технически, но и в принципе невозможной.

Это связано с тем, что, как бы тщательно вы ни анонимизировали набор данных, всегда есть вероятность того, что в будущем его можно будет сравнить с другим набором данных, который выпущен (или получен через неизбежные утечки) таким образом, что по нему можно восстановить личности людей. В личной переписке с нами Кори Доктороу, писатель-фантаст и активист в области цифровых прав, объяснил, как это может работать:

Представьте, что NHS публикует данные врачебных предписаний с указанием врача, времени и места назначения, но без имён пациентов. Тогда представьте, что через год Uber или Transport for London даст утечку, которая высвобождает большой набор путешествий — но уже без анонимизации, с фамилиями, именами и номерами кредиток. Соотнеся эти путешествия с адресами больниц и датами в медицинских рецептах, вы сможете повторно идентифицировать многих людей в «анонимных» данных NHS... Базы данных, хранящиеся в подобных Amazon, хранят семена личного уничтожения для миллионов людей — это может быть что угодно, от анальных пробок и противогрибковых средств — до книг о социализме или атеизме. Обнародование такой базы данных может принести ужасный вред целой куче случайных людей, и закрывать на это глаза, полагая, что «авось нас пронесёт» — не наш выбор.

А ведь такие сценарии — уже не фантастика. В 2017 году популярный мобильный трекер фитнес-маршрутов Strava выложил около 13 триллионов GPS-отметок своих пользователей — так называемый Global Heatmap — публичный, хотя и деидентифицированный, массив из 700 миллионов велопробегов, забегов и заплывов. Это 1,4 триллиона точек широты и долготы общей протяженностью в 16 миллиардов километров, регистрирующих спортивную активность объёмом в 100 000 человеко-лет. Компания очень гордилась тем, что она описала как «самый большой, богатый и самый красивый набор данных в своём роде». Это визуализация двухлетних данных из глобальной соцсети спортсменов Strava. Пару месяцев спустя Натан Рузер, аналитик Австралийского института стратегической политики, аналитического центра оборонного сектора, показал в Twitter, что, поскольку солдаты, моряки и лётчики также входят в число спортсменов, использующих Strava, опубликованные данные также случайно показали «чётко различимые и картографируемые» местоположения американских, российских, австралийских и турецких военных баз, некоторые из которых до этого были засекречены. Было, в частности, отмечено для любого наблюдателя и расположение передовых оперативных баз в афганской провинции Гильменд. Рузер даже заметил точки GPS в Антарктиде, которые, как представляется, не коррелируют ни с одной известной исследовательской установкой. «Нет ли там скрытой базы?» — шутил он — но, как известно, в каждой шутке...

Можем ли мы перепрыгнуть через бесконечный выбор между надзирающим капитализмом и надзирающим коммунизмом? Может ли крупный дистрибьютор товаров, такой как Amazon, или социальная сеть, подобная Facebook, быть построен как международный некоммерческий кооператив, демократически контролируемый обществом, независимым как от рынка, так и от государства?

Мы признаёмся: это трудные вопросы, на которые у нас нет ответов. Но нам всем пора начать думать, как ответить на них.

Настало время для конкретных, а не абстрактных предложений по демократизации глобального управления, экономики и планирования, в том числе по вопросам геолокации, социальных сетей, информационного поиска и анализа данных, машинного обучения и других вычислительных задач. Потому что кот «больших данных» уже выходит из мешка. И вездесущая слежка от корпораций, и вездесущая слежка государства — уже с нами. И нам нужен третий вариант, который выходит за рамки выбора из двух зол между государством и рынком.


Глава 5: Индексные фонды — «спящие агенты» планирования?

Хотя самые продвинутые рыночники и признают с неохотой, что крупномасштабное планирование уже происходит внутри капиталистических предприятий, они по-прежнему настаивают на том, что инновации и разумное распределение инвестиций по всей экономике — непреодолимые камни преткновения, которые точно не подлежат сколько-нибудь основательному планированию. Они повторяют свой первоначальный аргумент, что рынок — более эффективный распределитель, а то и вообще единственный способ гарантировать «правильные» стимулы для инвестиций или инноваций. Однако, как и в случае с планированием производства и распределения, которые происходят за кулисами у корпоративных гигантов вроде Walmart и Amazon, в случае подобных компаний инвестиции и инновации тоже происходят вне рыночных механизмов, причём гораздо чаще, чем кажется защитникам свободного рынка.

Начнём с инвестиций. Инвестиции — это, в целом, перенаправление части сегодняшней экономической активности на то, чтобы завтра суметь произвести больше. И здесь, помимо текущего производства и распределения, фирмы должны распланировать распределение тех товаров и услуг, которые позволят им произвести ещё больше товаров и услуг в будущем. Короче говоря, они должны планировать инвестиции: построить фабрики, которые будут делать завтрашние гаджеты, построить больницы, в которых будут находиться завтрашние пациенты, построить железнодорожные пути, которые будут нести завтрашнюю торговлю, и построить ветряки, плотины ГЭС или атомные реакторы, которые будут снабжать всё это электричеством.

Инвестиции часто представляются священной жертвой, а их результаты описываются с пафосом и морализмом. В этой истории инвесторы — представляются этакими скупыми рыцарями, ставящими будущее благо выше сиюминутных удовольствий. Мы такого отношения к инвесторам не разделяем: большинство инвесторов — крупные капиталисты — владеют непропорционально большой долей ресурсов общества, каковые ресурсы производят не они сами, а их работники. В результате этой ежедневной «кражи стоимости», производимой трудящимися, они обладают несоразмерной властью над всей организацией социальной жизни. При капитализме рабочие получают зарплату много меньшую, чем стоимость рабочей силы, которую они предоставляют для производства товаров и услуг, потребляемых обществом — эта разница и составляет прибыль, часть которой идёт на инвестиции и подпитывает рост капиталиста. Так что инвестиции трудно назвать жертвой. Тем более, когда инвестор «жертвует» чужой, а не свой труд, то священной такая жертва точно не будет.

Есть, к тому же, расхожее (и неправильное) представление о том, что фондовый рынок — это главный источник инвестиционных средств. Но по факту даже в США большая часть капиталовложений производится с нераспределённой прибыли, а не с фондового рынка.

В хорошие времена, загребая деньги лопатой, богатые и влиятельные люди начинают верить, что и дальше их дела будут только улучшаться. Они начинают вкладывать деньги везде, куда только могут, и инвестиции по всей экономике взлетают ракетой. Плохие деньги гонятся за хорошими, на производствах появляются избыточные мощности, развивается перепроизводство — и в конечном итоге, происходит крах, поскольку инвесторы понимают, что продать всё приоведённое не удастся, и заработать удастся, мягко говоря, не всем. В капиталистических кризисах есть две взаимоисключающих тактики: «не паникуй» и «паникуй первым». Таким образом, падения неизбежно следуют за взлётами, и система проходит через повторяющиеся циклы, что дорого обходится всему человечеству.

Спады, которые приносят безработицу и бедность, по-своему дисциплинируют рабочих. «Угроза увольнения, — как писал польский экономист Михал Калецкий,есть главное средство наказания при капитализме и, возможно, владеть им для владельцев бизнеса даже важнее, чем получать прибыль». Это связано с тем, что именно возможность выставлять рабочих за ворота, а не только прибыль и богатство само по себе, даёт собственнику власть над другими людьми, предоставляя боссу (по крайней мере в рабочее время) своего рода «кнут» не хуже, чем был у рабовладельца. Таким образом, он дает владельцу возможность использовать людей вместо инструментов в ремесле по своему выбору — в качестве кисти, молота или косы. Это было напоминание о том, как система работает на самом базовом уровне. Спады также дисциплинируют и капитал, обеспечивая сменяемость поколений и создавая условия для новых циклов накопления. Система в целом залечивает раны и совершенствует себя, а свежие лица маскируют одни и те же несвежие социальные отношения.

Эти циклы взлётов и падений, однако, не являются чистой анархией рыночной стихии. В капитализме тоже имеется нечто, подобное центральному плановому органу: финансовая система. Она во многом и определяет, кто будет сидеть на голодном пайке, а кто будет купаться в деньгах и ресурсах. Экономист Дж. Мейсон, который в своей серии статей в журнале Jacobin, развивал идею финансовой системы как планировщика, пишет: «Излишки средств распределяются банками и другими финансовыми учреждениями, деятельность которых координируется планировщиками, а не рынками... Банки … являются частными эквивалентами Госплана. Их решения о кредитовании того или иного заёмщика определяют, какие новые проекты получат долю ресурсов общества». Банки определяют, получит ли фирма кредит на строительство нового завода, получит ли домохозяйство ипотеку, а студент — кредит на обучение и проживание. Банкиж же определяют и условия, на которых каждый из этих кредитов будет возвращаться. Каждый кредит — абстрактная вещь, которая маскирует что-то очень конкретное: работу для рабочих, крышу над чьей-то головой или образование.

Распределяя инвестиции, финансовая система играет главную роль в управлении ожиданиями относительно будущего, соединяя настоящее с будущим. Процентные ставки, регулирование финансового сектора и решения о выдаче или невыдаче кредитов (а также об условиях этих кредитов) — с помощью этих рычагов капитализм может выбирать между различными возможными экономическими планами.

Инвестиции сегодня должны принести прибыли завтра. Такое регулирование определяет и сами условия учёта ресурсов, определяя, что составляет собой прибыль или как функционирует кредитный портфель банка. Финансовая система может оценить свою будущую прибыль лишь очень приблизительно (а иногда и откровенно гадательно), но именно такие оценки будущих прибылей и определяют, как будут выделять вполне конкретные ресурсы здесь и сейчас. И всё, так просто? Ага. Но даже здесь можно видеть, что капиталистическая экономика не такая анархическая, как проповедуют нам «евангелисты» свободного рынка.

Центральные банкиры, центральные планировщики...

Любая современная финансовая система опирается на свой центральный банк, на этакого банкира для банкиров. Центробанки особенно заметны во время кризисов: именно в кризисы они особенно активно вмешиваются в экономическую жизнь, чтобы поддержать финансовую систему. Они могут раздавать займы даже тогда, когда всех остальных охватывает паника. Но и в «нормальные» времена центробанки, с помощью регулирования и денежно-кредитной политики, могут управлять объёмом кредитования — и, в итоге, управлять темпом экономической активности в целом. Центробанки, часто представляемые аполитичными организациями, на деле активно участвуют в политике: они преследуют вполне конкретные политические цели и тесно сотрудничают с частным сектором финансовой системы.

Возьмите Федеральную Резервную Систему США. В своё время её руководство очень обеспокоилось тем, как быстро растёт уровень зарплат, что делают профсоюзы и как меняется расстановка сил на предприятиях — словом, всем тем, что социалисты назвали бы «состоянием классовой борьбы». Федеральная резервная система регулярно (и в очень недвусмысленных выражениях) проявляла такой интерес до взаимоотношений между рабочими и начальниками, между трудом трудами и капиталом, что в этом давала фору многим профсоюзным организаторам. Протоколы заседаний 1950-х годов показывают пример того, что центробанки откровенно и со знанием дела говорили о том, какие профсоюзы в настоящее время ведут переговоры — и об их относительной силе. Особое внимание уделялось автомобильной и сталелитейной промышленности: похоже, управляющие ФРС интересовались стратегией профсоюзов United Steelworkers (USW) или United Auto Workers (UAW) даже больше, чем многие профсоюзные организаторы.

Это было верно и для послевоенного «золотого века» капиталистического роста. Ниже приведено мнение управляющего ФРС К.Болдерсона, описанное в протоколе заседания Комитета по Открытому Рынку ФРС США от 3 марта 1956 года:

«Действия системы [Федеральной резервной системы] должны быть достаточно решительными, чтобы заставить бизнесменов осознать опасность раскручивания «спирали зарплаты/цены» и не сходить со своих позиций на переговорах о заработной плате этой весной и летом, как бы им ни хотелось просто повысить цены и продолжать продавать товары».

Он выразил надежду на то, что профсоюзы оценят опасность роста цен на оплату труда, ведущей к росту цен на продукцию.

Тем летом ФРС в итоге приняла решительные меры, повышая процентные ставки, поскольку успешная забастовка в сталелитейной промышленности подтолкнула центральных банкиров на сторону Болдерсона. В 1957—58 годах наблюдался короткий спад, отчасти вызванный этими высокими процентными ставками. Но управляющие ФРС чётко заявили, что они намеренно применяли «тормоза» в экономике и изменили затраты на инвестиции, чтобы изменить тот климат, в котором капитал торгуется с рабочими. Они тоже планировали, не дав рынку труда добиться того состояния, к которому он бы пришёл, будучи оставлен в покое и предоставлен сам себе.

Подобным же образом, в течение первых 8 месяцев нефтяного кризиса 1973—75 годов процентные ставки продолжали расти, что очень мило совпадало с переговорами автомобильного профсоюза UAW с автопроизводителями «Большой тройки».

Когда ФРС, наконец, снизила свои процентные ставки, чтобы стимулировать инвестиции и купировать падение экономики, её управляющие утверждали, что, в отличие от экспансионистской бюджетной политики Конгресса и Президента, предположительно, вызванной их обязательствами перед избирателями, независимые действия ФРС будет намного легче отменить, когда экономика снова «перегреется», и рабочие начнут просить о большем.

И они их отменили, и очень быстро: как широко признается, в 1980 году, под руководством ФРС администрации Картера Пола Волкера, этот орган выставлял заоблачные процентные ставки, чтобы начать атаку не только и не столько на инфляцию, сколько на оставшуюся мощь организованного труда. И в течение десятилетия после финансового кризиса 2008 года монетарная политика, проводимая ФРС, сыграла огромную роль; и в самом деле, недоверие к государственным расходам ещё с появления так называемого «неолиберализма» в 1970-х стало самоочевидным. Чтобы справиться с продолжающимся застоем, центральные банки всех развитых стран массово скупали облигации, ипотечные кредиты и другие ценные бумаги, увеличивая свои возможности по установлению процентной ставки и регулированию.

Ирония здесь в том, что никому не подотчётный и совершенно не демократический департамент внутри государства в форме центральных банков вмешивался в экономику, несмотря на консенсус элит против... того самого вмешательства государства в экономику.

Конечно, связь между действиями банков (центральных и частных) и тем, что происходит во всей остальной экономике — не такая уж и прямая. Некоторые вмешательства кончились неудачей. И цели, и тактика изменяются, отражая расстановку сил в экономике. В принципе, планирование, производимое финансовой системой, может столь же легко поддержать как высокопроизводительную экономику, более равномерно распределяющую рост (как в 1950-х годах) — так и экономику с краткосрочными перспективам и концентрацией доходов в руках верхушки (начиная с 1980-х годов).

Управляющие-финансисты мировой экономики, подавляющее большинство которых работают в частных, а не в центральных или других государственных банках — это скорее класс, чем рулевая рубка. У них много общего с точки зрения богатства, положения, власти, образования — и обедов в Давосе. Но как индивидуумы, каждый из них имеют свою собственную историю, идеологические наклонности и своё видение того, как лучше достичь стабильности для капитала. Масштабное планирование является делом вполне приземлённым, технократическим и повседневным, а не каким-то заговором. Сети власти и идеологии воспроизводят себя и без необходимости явно сговариваться... Однако, если брать всю экономику в целом, то она при капитализме планируется столь расплывчато и неорганизованно, что даже лучшим планам постоянно что-то мешает. Тем более, что не стоит забывать о неизбежной и непредсказуемой динамике кризисов в самой системе. И поэтому, когда капитализм переходит от взлёта к падению, а его менеджеры переключаются с планов процветания на планы по выживанию в кризис, все эти планы начинают противоречить один другому, и реализуются, мягко говоря, далеко от идеала…

Коммунизм от индексного фонда?

Современный капитализм всё теснее интегрируется через финансовую систему. Что мы понимаем под интеграцией? Ну, например возьмём любые 2 фирмы из индекса Standard & Poor 1500 на фондовом рынке США. Как вы думаете, какова вероятность, что они имеют общего владельца, который владеет хотя бы 5% акций в обеих? Сегодня такая вероятность составит ошеломляющие 90%. Хотя всего 20 лет назад шанс найти такую общую собственность составлял лишь около 20%.

И индексные фонды (которые инвестируют деньги пассивно), и пенсионные фонды, и фонды национального благосостояния, и другие грандиозные скопления капитала — все они привязывают экономических субъектов еще ближе друг к другу через свои огромные денежные запасы. Пассивное управление такими фондами — сравнительно новая новой инвестиционная стратегия. Она предполагает владение большим пучком различных активов, список которых воспроизводит существующий биржевой индекс, каковой индекс сам направлен на то, чтобы отражать весь рынок.

Такая модель, хотя и ограничивает куплю-продажу акций, по-прежнему обеспечивает устойчивое разнообразие активов, и при этом очень выгодна своими умеренными транзакционными издержками и низкими расходами на управление. Пассивное управление всё больше преобладает не только на фондовых рынках, но и среди других видов инвестиций, и становится новой нормой, вытеснив прежние (и более дорогостоящие) активные стратегии управления, в рамках которых управляющие фондами и брокеры покупают и продают акции и другие «инвестиционные механизмы», пытаясь превзойти рост рынка за счёт своих знаний и исследований.

Этот переход от активного к пассивному инвестированию уже давно не новость. Однако он имеет глубокие системные последствия для самого понятия конкурентного рынка.

Инвестор, который имеет долю в одной авиакомпании или телекоммуникационной компании, хочет, чтобы она превзошла всех остальных и увеличил свою прибыль, пусть даже временно, за счёт других. Но инвестор, владеющий частью каждой авиакомпании или каждого оператора связи, как это происходит в пассивно управляемом индексном фонде, имеет совсем другие цели. Конкуренция больше не имеет значения. Главный интерес теперь — выжать побольше из клиентов и работников во всей отрасли, независимо от того, какая конкретно фирма это делает.

В принципе, капиталистическая конкуренция должна неустанно сводить общую прибыль по сектору вниз, в конечном счёте дойдя до нуля. Это происходит потому, что, хотя каждая фирма в отдельности и стремится к максимально возможной для себя прибыли, но, стремясь к наибольшим прибылям, она неизбежно неизбежно будет пытаться побить конкурентов более низкой ценой — и тем самым будет снижать прибыльность в масштабах всего сектора. Крупные институциональные инвесторы и пассивные инвестиционные фонды, с другой стороны, подталкивают целые сектора к концентрации, которая больше похожа на монополию — и может приносить неплохие прибыли, поскольку у фирм будет меньше причин подрывать доходы друг друга. Результатом становится очень капиталистическое планирование.

Такая невообразимая ситуация заставила Мэтта Левина, бизнес-обозревателя из Bloomberg, спросить прямо в заголовке своей замечательной статьи 2016 года: «Индексные фонды... коммунисты?» В этой статье, дав волю воображению, Левин представляет медленный переход от сегодняшних индексных фондов, которые используют простые стратегии инвестирования, в будущее, где инвестиционные алгоритмы будут улучшаться и улучшаться, пока «в перспективе финансовые рынки будут стремиться к совершенным знаниям, своего рода централизованному планированию с помощью лучшего робота по распределению капитала». Согласно Левину, капитализм может вырастить собственных могильщиков — за исключением того, что это будут не рабочие, а алгоритмы.

Эту идею (что финансы сами могут социализировать производство) можно счесть очередным заголовком жёлтой прессы и кликбейтом, но сама эта идея далеко не новая. Левые писатели говорили об этом уже больше века, особенно марксистский экономист Рудольф Гильфердинг, чей труд «Финансовый капитал», опубликованный в 1910 году, уже постулировал переход от конкурентного капитализма, который изучил Маркс, к гораздо более централизованному, склонному к монополиям, движимому финансами и контролирующему государственную власть. С тех пор этот спор разгорался снова и снова: от школы «монопольного капитала», экономистов-марксистов Пола Барана и Пола Свизи в 1950-х годах, оказавшей немалое влияние на левые круги, и вплоть до малоизвестных дискуссий о контроле над банками в 1970-х и 1980-х. Левый экономист Даг Хенвуд возобновил эту дискуссию, написав свою книгу «Уолл-стрит», в который разобрал по косточкам финансовую систему США и её роль в организации всей экономической деятельности. Книга вышла в США в 1997 году, в самый разгар клинтоновского подъёма, и оказалась удивительно пророческой. Она предвидела нашу нынешнюю ядовитую смесь растущего неравенства, стагнации доходов рабочего класса и кризисов, вызванных спекуляциями, многие из которых основаны на финансовой инженерии. Не сказать, чтобы книга рисовала совсем уж влажную мечту коммунистов, где финансовая система прям-таки пожирает сама себя, но была близка к тому: одни финансисты медленно переваривают других — и всех нас до кучи.

С точки зрения простой механики, наверно, гораздо проще перевести в общественную собственность трастовый фонд, владеющий сотнями объектов недвижимости, чем национализировать сотни домов по отдельности. И проще захватить один индексный фонд, владеющий миллионами акций промышленных компаний, чем захватить сотни фабрик. Но в политическом смысле — это столь же трудная задача. Перемещение единиц и нулей на электронной бирже требует не меньших классовых усилий, чем городские бои со штурмом баррикад. Деятели прогрессивных перемен — те, кто мог бы добиваться широкой социализации инвестиций и провести её на практике — очень далеки от центров финансового капитализма. А сами по себе инвестиционные алгоритмы капитализм не похоронят, как не похоронили его и паровые ткацкие станки в XIX веке. И алгоритмы, и станки — это неодушевленные инструменты, созданные капитализмом. Они открывают новые возможности для социалистов, которые надеются преобразовать мир в интересах большинства, а не горстки элит, но эти инструменты — ничто без организованных политических сил, готовых направить их на более полезные цели.

Какие требования могут предъявить такие силы на переходный период, чтобы ускорить будущую социализацию? Для начала есть сравнительно небольшие, но значимые шаги, такие как создание государственной системы платежей, чтобы гарантировать, что каждый раз, когда вы пользуетесь кредиткой, то условия бы задавала (и свою комиссию брала) не частная компания, а государство. Это бы вытеснило такие конторы, как Moody's или Standard & Poor's, которые играют ключевую роль в распределении инвестиций между конкурирующими проектами, в последнее время помогая перенаправлять значительную их часть в мусорные ипотечные кредиты, почти разрушившие мировую экономику. Затем — более крупные проекты госсектора, такие как массовое государственное жилищное строительства, которое поставит землю в общую собственность, снимет жилье с рынка и закончит его роль как инвестиционного актива — и, как следствие, расширит государственное пенсионное обеспечение.

Что же касается тех, кто обладает финансовой властью — лучший способ лишить их этой власти (даже лучший, чем повышенные налоги на крупную концентрацию капитала или уменьшение роли акционеров и фондового рынка в корпоративном секторе) — лучший способ — это, в конечном счёте, расширение власти работников, производящих товары и услуги — и власти сообщества потребителей, которые их используют. Все эти реформы послужат тому, чтобы сделать планирование явным и открытым для общества, а не скрытым и частным, как происходит сегодня. Процитирую Дж. Мейсона ещё раз:

«Общество, которое в самом деле бы подчинилось логике рыночного обмена, развалится на куски. Но сознательное планирование, загоняющее рыночные результаты в допустимые пределы, приходится скрывать от лишних глаз, поскольку, если бы была признана роль планирования, то это подорвало бы саму идею рынков как естественных и стихийных институтов — и показало бы возможность сознательного планирования и для других целей».

Вопрос не в том, будет ли экономика полностью плановой или не полностью. И не в том, будет ли она планироваться как единое целое. Главный вопрос — будут ли нынешние финансисты и управляющие и дальше служить капиталистическими плановиками XXI века — или же мы, обычные люди, начнём перестраивать наши экономические институты, внедрять демократию в самые их сердца и станем вести планирование (которое уже и так ведётся), открыто для всего общества.

Стимулируй это!

К этому моменту защитники рынка, скорее всего, отступят к другой линии обороны: стимулам. Даже если капиталисты уже планируют то тут, то там (или даже почти везде, как мы показали), только рынки могут гарантировать эффективность, вытекающую из правильных стимулов. Социалистические менеджеры будут просто растрачивать инвестиционные фонды в результате недостаточно жёстких бюджетных ограничений (ситуации, когда менеджеры всегда могут получить больше ресурсов) создавая порочные круг чрезмерного риска и лживой отчетности.

Однако стимулы — лишь ещё один способ заставить людей что-то делать, не говоря им напрямую. И самый большой стимул при капитализме в том, что без работы работник потеряет свой дом, своё имущество, и, в итоге, умрёт с голоду. Это плётка-семихвостка, приводит «свободный труд» к повиновению, страхом заставляя работника снимать шапку перед каждым бригадиром или менеджером. Этот деспотизм лежит в самом сердце капиталистической системы, но его не упоминают ни в одном призыве «наладить правильное стимулирование» от бизнес-журналистов или реформаторов-неолибералов.

Список социально вредных стимулов куда длиннее. Существуют стимулы платить нищенские зарплаты, держать работников в опасных условиях труда, вытеснять бедняков из их кварталов, производить бомбы — и с удовольствием их применять. Даже цены на акции, которые предположительно считаются наиболее «ценоподобными», в значительной степени отражают логику азартной игры, а не законы экономики. Обратная сторона — это всевозможные нерыночные санкции, которые существуют и существовали на протяжении всей истории человечества. Рынки — это не единственный и даже нисколько не лучший способ реализации общих проектов, которые требуют людей и ресурсов, выделенных для них во времени и пространстве. Чего боятся защитники капитализма, так это не планирования, а его демократизации.

Фридрих фон Хайек — возможно, самый честный защитник рынка — был настолько честным, что открыто поддерживал ультраправых диктаторов вроде Пиночета. И именно его честность привела его к тому, что он увидел в рынке нечто большее, чем сказочки о равновесия и эффективности от основных теоретиков экономического мейнстрима. Хайек описал стимулирующую функцию рынков и цен, причём двумя способами.

Во-первых, он утверждал, что цены собирают разрозненную информацию, связывая ее с решениями в отношении конкретных ресурсов, особенно с решениями об их будущем использовании. Даже игнорируя тот факт, что ценовая система неизбежно производит неравенство и эксплуатацию, тезис Хайека о том, что только цены могут способствовать социальным «влияниям на расстоянии», именно сегодня становится всё менее правдоподобным. Сети кабелей, антенн и радиоволн покрывают Землю с единственной целью: доставлять все более обильные потоки информации. Триллионы триллионов объектов данных — обо всём, от того, как мы используем вещи, до того, что мы думаем о них, и до того, какие ресурсы пошли на их создание — все эти данные могут стать информационной основой для нерыночных решений о будущем использовании ресурсов.

Второй аргумент Хайека был о том, что цены также необходимы для открытия новой информации, был недавно раскрыт греческими социалистическими экономистами Джоном Милиосом, Димитриосом Сотиропулосом и Спиросом Лапатсиорасом. Эта тройка пишет:

«С установлением централизованного планирования не будет «процесса открытия» со стороны менеджеров, следовательно, никакого надлежащего капиталистического поведения и, следовательно, никакой эффективности в капиталистическом смысле. В конце концов, каждое серьёзное ограничение рынков капитала угрожает воспроизводству капиталистического духа... Спуская же финансы с поводка, мы не только направляем сбережения на инвестиции определенным образом, но и создаём особую форму организации в капиталистическом обществе.

Короче говоря, Хайек мог быть прав в том, что цены помогают открытию при капитализме; однако это понимание нельзя обобщать на любую социально-экономическую систему, включая и ту, что может заменить капитализм.

Капиталистические институты влияют на наше поведение разными способами, от того, что мы делаем сегодня, до того, что мы хотим — или нам приходится — сделать завтра. Капитализм — это не просто средство разделения товаров и услуг (хотя это и так), это ещё и способ структурирования общества.

Планирование, которое происходит сейчас, всё ещё встроено в рынки и скрыто за их фасадами. Так что при капитализме крайне важно «получать правильные стимулы», чтобы поддерживать эти социальные и экономические институты. Угроза не получить инвестиций служит силой, дисциплинирующей капитал и его управляющих, точно так же, как безработица служит дисциплинирующей силой для трудящихся. Проекты будут рассматриваться, только если их сочтут прибыльными. Этот критерий породил целый ряд технологических чудес — и столь же длинный ряд людских страданий.

Если демократическое планирование может преобразовать экономику, то оно, скорее всего, преобразует и нас. Мы очень податливые создания — и очень сильно формируемся и ограничиваются окружающей средой и друг другом. Мы создаём общество — но и общество создаёт нас. Одним из успехов капитализма, и особенно его последнего, неолиберального варианта, стало введение конкуренции во всё новые и новые стороны жизни. Случалось, однако, и обратное: например, за несколько коротких десятилетий скандинавской «социальной демократии» она вырастила более склонных к сотрудничества граждан. Социологи давно поняли, что построение различных институтов также превратит нас в разных людей. Нам ещё нужны стимулы? В самом широком смысле, в смысле мотивации работать — конечно, нужны. Но безумным упрощением социальных теорий было бы утверждение, что творчество или инновации могут происходить только с перспективой личной денежной выгоды.

Как мы утверждали в главе 2, множество прибыльных товаров и услуг может пересекаться со множеством набором товаров и услуг, полезных для общества, но не будет совпадать с ним полностью. Если что-то не приносит прибыли, как новые классы антибиотиков, то, независимо от того, насколько это выгодно для общества, эти вещи никогда не произведут. Между тем, пока что-то приносит прибыли, каким бы пагубным ни было, например, ископаемое топливо, оно будет продолжать производиться. И наша проблема в том, что мы обобщаем поведение человека при капитализме на всё человеческое поведение. Инвестиции — принятие решений о том, как поделить наши ресурсы между нашими нынешними и будущими потребностями — могут быть спланированы таким образом, чтобы они отвечали потребностям живых людей, а не потребностям инвесторов в прибыли.

Инновационное государство

Ну хорошо, пусть и можно спланировать инвестиции (то есть выделение ресурсов, которые надо отложить для использования в будущем), но как насчет инноваций? Как насчёт самого открытия этих новых способов применения ресурсов? На первый взгляд, инновации совсем не похожи на то, что можно спланировать. Но, как и инвестиции, которые уже повсеместно подлежат сознательному планированию — так и многие, если не большинство, инноваций сегодня происходят за пределами рынка. Расхожие истории приписывают слишком много заслуг отдельным лицам, воспевая вспышку озарения изобретателя. Но большинство инноваций — социальные. Они происходит маленькими шагами, и огромная их часть делается не из-за ценового сигнала, а несмотря на этот сигнал. Бесчисленные улучшения производятся каждый день безвестными работниками на сборочных линиях (или за столами с компьютерами), которые не получают за это ни особых денег, ни особого признания. Кроме того, величайшие открытия производятся в исследовательских лабораториях, не только финансируемых, но часто и управляемых государством. Стив Джобс не изобрел iPhone: как блестяще отмечает итало-американская экономистка Мариана Маццукато, почти каждый из его ключевых компонентов был результатом государственных инноваций.

В своей книге «Предпринимательское государство» Маццукато пеняет на то, что частный сектор, хотя нельзя отрицать массы примеров его предпринимательской деятельности — не единственный источник инноваций и динамизма. Она спрашивает: «Сколько людей знают, что алгоритм, который привел к успеху Google, финансировался за счет гранта Национального научного фонда — то есть из государственного бюджета? Или что молекулярные антитела, которые легли в основу биотехнологии ещё до того, как венчурный капитал переместился этот в сектор, были найдены в государственных лабораториях британского Медицинского Исследовательского Совета?»

Далёкая от того, чтобы обвинять государство в медлительности и бюрократизме, как и от того, чтобы петь оды проворству частного сектора, она утверждает, что на деле как раз частные предприятия боятся рисковать, потому что им необходимо относительно быстро окупить вложения. Напротив, в реальности как раз государство тщательно взращивало всё новое: от Интернета и персональных компьютеров до мобильных телефонов и нанотехнологий, создавая целые отрасли экономики практически с нуля, а часто и помогая их коммерциализации. И это не тот случай, когда государство восполняет упущения частного сектора и исправляет сбои рынка. Государство было ведущим: «Ни одна из этих технологических революций не произошла бы без ведущей роли государства. Речь о признании того, что во многих случаях именно государство, а не частный сектор, имело видение стратегических изменений и смелость — вопреки всему — думать о «невозможном».

В Соединённых Штатах, якобы самой капиталистической страны мира, этот процесс был в значительной мере скрыт, потому что изрядная его часть произошла под руководством Пентагона (той самой части правительства, где даже самый ярый республиканец-рыночник позволяет себе предаваться радостям централизованного планирования). Фактически, война и экономическое планирование долго шли рука об руку, и раздираемый конфликтами XX век потребовал от государства планирования и инноваций в самых широких масштабах.

Вторая Мировая Война — новая, беспримерно жестокая форма тотальной войны — породила режим военного времени со всеобъемлющим планированием даже в самом сердце капитализма. В США в 1942 году был создан Военный Производственный Совет (WPB). Ее полномочия были очень широки и охватывали любые стороны жизни, начиная от установления производственных квот и заканчивая распределением ресурсов и назначением цен. WPB, грандиозный национальный эксперимент Америки в области экономического планирования, отвечал за переход промышленности мирного времени на военные рельсы: за развёртывание выпуска военной продукции, за распределение (по количеству и приоритету) основных материальных средств, за нормирование важнейших товаров, таких как бензин, резина и бумага; и за сворачивание непрофильного производства. У него были свои успехи (войну, в конечном счёте, выиграл лагерь Союзников), но его короткое существование омрачалось междоусобной войной между военным и гражданским персоналом, а также подрывалось бизнесом, который всегда преследовал свои собственные интересы и шёл на любые уловки, чтобы выйти из войны более сильным, чем до неё.

Но планирование военного времени проросло далеко за рамки WPB. Немного меньшее агентство, Корпорация Оборонных Заводов, отвечало более чем за четверть всех инвестиций военного времени в новые заводы и оборудование. Вместе с ним правительство построило и управляло некоторыми самыми современными на то время производственными объектами в Соединенных Штатах. Помимо самой военной экономики, правительство оплачивало и планировало фундаментальные исследования, которые привели к крупным прорывам. Манхэттенский проект, который разработал атомную бомбу, хорошо известен, но у правительства были и другие достижения, которые бесспорно пошли на благо обществу, в том числе массовое производство первого антибиотика: пенициллина.

До появления антибиотиков смертность от пневмонии составляла 30% , а от аппендицита или разрыва кишечника — все 100%. До случайного открытия пенициллина Александром Флемингом, пациенты с заражением крови, полученным от простых порезов и царапин, переполняли больницы — и врачи не могли ничего сделать для них. Первый пациент, получивший пенициллин, 43-летний констебль оксфордской полиции Альберт Александр, поцарапал себе рот, обрезая розы. Из этих царапин развилась опасная для жизни инфекция с большими абсцессами, покрывающими его голову и поражающими его лёгкие. Один из его глаз должен был быть удален. И, хотя сам пенициллин, возможно, и был открыт шотландцем Флемингом, но в 1941 году, когда большая часть британской химической промышленности работала только на войну, а поражение Лондона от рук Гитлера было вполне возможным, всем было ясно, что массовое производство пенициллина придётся перенести в США.

Программа, направленная на повышение «урожайности» пенициллина, получила наивысший приоритет и была подчинена отделу ферментации Северной Региональной Исследовательской Лаборатории (NRRL) Департамента Сельского Хозяйства в Пеории, штат Иллинойс — что оказалось жизненно важным для тех инноваций, которые сделали возможным широкомасштабное производство пенициллина. Говард Флори, австралийский фармацевт, который позже, вместе с британским биохимиком Эрнстом Чейном и Александром Флемингом, получит Нобелевскую премию по медицине 1945 года именно за пенициллин, посетил ряд фармацевтических компаний, чтобы попытаться заинтересовать их этим препаратом, но результаты оказались самыми удручающими. Комитет по Медицинским Исследованиям (CMR) Управления Научных Исследований и Разработок (OSRD), созданный в июне 1941 года для обеспечения того, чтобы по мере приближения войны надлежащее внимание уделялось научным и медицинским исследованиям, связанным с обороной страны, созвал встречу с главами четырёх фармацевтических фирм чтобы убедить их в необходимости участия в программе — и заверить в государственной поддержке. Однако ответ был неутешительным и в этот раз. Только во время второй такой конференции, спустя десять дней после нападения на Перл-Харбор, спор был выигран.

Крайне важно, что правительство получило согласие на свободный доступ к результатам исследований между различными участниками CMR — именно совместная разработка дала решающий вклад в наращивании производства, поскольку каждая компания занималась разными сторонами общей задачи, и каждая из этих сторон сама по себе была адской проблемой. Вот охарактеризовал дело Джон Л. Смит из Pfizer:

«Плесень была капризнее оперной певицы, урожайность низкая, изоляция трудная, извлечение убийственное, очистка была отдельной катастрофой, а анализ просто никуда не годился».

Несмотря на успехи первоначального производства под эгидой OSRD, очевидная польза этого чудо-лекарства для военных операций (и близкая высадка в оккупированной Европе), побудила Военный Производственный Совет в 1943 году взять на себя прямую ответственность за «раскручивание» производства. Совет поручил 21 компании принять участие в радикальном расширении производства пенициллина, для чего каждая из которых получила приоритетное обеспечение строительными материалами и другими ресурсами. Во время войны лидеры правительства не слишком доверяли частному сектору: поставка всего произведённого пенициллина контролировалась WPB, которая распределяла его среди вооруженных сил и Службы Общественного Здравоохранения США. Производство выросло с 21 миллиарда единиц в 1943 году до 1,7 триллиона единиц в 1944 году (во время высадки в Нормандии) — и примерно до 6,8 триллиона единиц в конце войны.

Когда война закончилась в 1945 году, планирование быстро прекратилось, отделы были закрыты, а государственные заводы были распроданы частным предприятиям. Так, как ни парадоксально, американские корпорации закончили войну более сильными, чем начали. Титанические контракты от правительства, ценовая поддержка и ослабленные вожжи антимонопольных законов — всё это работало для увеличения прибыли и роста корпораций. Режиму планирования военного времени надо было затянуть на свою сторону бизнес, поэтому на протяжении всей войны, в то время как правительственные бюрократы принимали некоторые решения высшего уровня, бизнес всё ещё контролировал производство. Война итоге позволила создать благоприятную для капитала версию планирования: производство по-прежнему осуществлялось главным образом крупными фирмами, принадлежащими к ещё более крупным картелям, хотя и со значительной дозой государственного регулирования. В то же время экономическое планирование стало гораздо шире применяться и внутри корпораций.

Сочетание повышенной роли правительства и ещё более укрупнившихся корпораций, возникших после Второй мировой войны, даже правых заставляло задумываться: а не ли заменит ли капитализм какая-то форма планирования в масштабах всей экономики? Так, Джозеф Шумпетер, идеологический единомышленник Хайека, считал, что замена капитализма некоторой формой коллективистского планирования неизбежна. Будучи жгучим антисоциалистом, Шумпетер всё-таки видел, как капитализм своего времени концентрировал производство и создавал всё более крупные учреждения — не только фирмы, но и правительственные учреждения — которые внутри себя планировали всё больше и больше. Он считал лишь вопросом времени победу бюрократического планирования — просто благодаря его огромному весу — над динамизмом рынка. Рост кейнсианского экономического управления и опыт планирования военного времени убедили Шумпетера в том, что переход к социализму, который он презирал, если не стучится в двери, то уж точно маячит на горизонте.

Вместо этого после 1945 года наш мир скатился в Холодную Войну, породив истерический официальный антикоммунизм вместе с узким, чисто технократическим подходом к управлению экономикой. Правительство видело плюсы планирования в повышении производительности, как и в координации между предприятиями, но любые шаги по расширению демократии в экономике считались по умолчанию плохими. При этом элита обеспокоилась растущей воинственностью собственного населения: как среди рядовых солдат, всё ещё находящихся в Европе, так и среди рабочих в Соединённых Штатах. Это означало, что даже когда официальная риторика громко восхваляла достоинства свободного рыночного капитализма, то на практике американское государство всеобщего благосостояния лишь расширялось. Как и в случае с формирующимся государством всеобщего благосостояния Западной Европы, элиты вынужденно приняли такую социальную реформу в качестве меньшего зла, чем непосредственная угроза социальной революции. Бизнес пошёл на компромисс: правительство будет играть большую роль в экономике, поддерживая основополагающие инновации и обеспечивая, чтобы конечные продукты и услуги, производимые бизнесом, нашли сбыт — и в то же время заявляя вслух о решительной поддержке свободного рынка.

Главным «очагом» запланированных государством инноваций был послевоенный Пентагон, координирующий правительственные учреждения, которые будут отвечать за разработку первых компьютеров, реактивных самолетов, ядерной энергии, лазеров — и, в то же время, большей части биотехнологий. Его подход развивал сотрудничество между государством и наукой в области фундаментальных и прикладных исследований, который зародился на Манхэттенском Проекте США, Британии и Канады во время Второй Мировой Войны. С запуском советского «Спутника» в 1957 году, по словам Марианы Маццукато, высокопоставленные деятели в Вашингтоне просто остолбенели, узнав, что они отстают в технологиях. Ответ последовал немедленно: уже на следующий год было создано Агентство Оборонных Перспективных Исследовательских Проектов (DARPA). То самое агентство, которое, вместе с другими подобными учреждениями, которые Пентагон считал жизненно важными для национальной безопасности (включая Комиссию по Атомной Энергии и NASA), поддерживало бы перспективные исследования, некоторые из которых могли не давать практических результатов в течение целых десятилетий. DARPA курировало создание факультетов информатики в университетах на протяжении 1960-х годов, а в следующем десятилетии оно покрывала высокие расходы на изготовление прототипов компьютерных чипов в лаборатории Университета Южной Калифорнии.

Маццукато перечисляет 12 важнейших технологий, которые делают смартфоны действительно умными:

   ● микропроцессоры;

   ● микросхемы памяти;

   ● твердотельные жёсткие диски;

   ● жидкокристаллические дисплеи;

   ● литиевые батарейки;

   ● алгоритмы быстрого преобразования Фурье;

   ● интернет;

   ● протоколы HTTP и HTML;

   ● сотовые сети;

   ● глобальные системы навигации (GPS);

   ● сенсорные экраны;

   ● распознавание голоса.

Каждая из этих технологий на ключевых этапах своего развития поддерживалась государственным сектором.

Мы видим аналогичное явление и в фармацевтическом секторе, где решающую роль играют государственные лаборатории и государственных университеты, разрабатывающие принципиально новые препараты, известных как «новые молекулярные вещества» (NME) — особенно по тем веществам, которые имеют рейтинг «приоритетных» (P), в отличие от более дешёвых в разработке (а значит и более прибыльных) препаратов-клонов (аналогов существующих препаратов, но со слегка «подкрученной» формулой, которые обожает «большая фарма»).

Маццукато цитирует Марсию Энджелл, бывшего редактора журнала New England Journal of Medicine, которая в 2004 году утверждала, что, хотя крупные фармацевтические компании и спихивают с себя ответственность за высокие цены на лекарства, отговариваясь непомерными расходами на исследования и разработки, но реальность такова, что примерно за 2/3 всех принципиально новых молекулярных веществ, открытых в прошлое десятилетие, мы должны благодарить лаборатории, финансируемые государством. Мы можем (и должны!) не просто признать, что что частные фармацевтические компании оказались непродуктивными, но и отметить, что с нашей войны с болезнями они дезертировали ещё несколько десятилетий назад.

Все это напоминает о том, как Карл Маркс одновременно и восхищался, и осуждал капитализма XIX века. В какую же ярость его приводил тот факт, что такая невероятная система, куда более продуктивная, чем феодализм, рабство или другая предыдущая экономическая структура, также может быть столь ограниченной! Настолько ограниченной, насколько и ленивой в отношении того, что она может произвести. Все эти возможные вещи (а также и много доселе невозможных), которые могли бы нести пользу человечеству, никогда не будут произведены до тех пор, пока они будут убыточными — или даже просто недостаточно прибыльными! Вот что имел в виду Маркс, яростно выступая против «сковывания производства». И человеческий прогресс и расширение нашей свободы до сих пор сдерживается этой безумной системой.


Глава 6: Национализации недостаточно

5 июля 1948 года в Великобритании вступил в силу Закон о Национальной Службе Здравоохранения, создавший первую в мире универсальную, общественную и бесплатную систему здравоохранения*.

* прим. переводчика: При всём уважении к авторам, британская система здравоохранения всё-таки не была первой: советская система бесплатного общественного здравоохранения, также известная как «система Семашко», начала развиваться ещё задолго до войны.

Хотя этот закон был принят правительством лейбористов еще за два года до этого, формальное создание НСЗ оставалось под сомнением и до самого последнего момента вызывало бурные споры. В своём выступлении в парламенте 9 февраля 1948 года министр здравоохранения Аневрин Беван призывал своих коллег:

Меня печалит мысль, что это великое деяние, в которое все стороны внесли свой вклад, и в котором жизненно заинтересована каждая часть общества, рождается в таких муках... Мы должны гордиться тем, что, несмотря на наши финансовые и экономические опасения, мы всё ещё можем совершить самый цивилизованный поступок в мире — поставить благополучие больных выше всего остального.

Однако история британской Национальной системы здравоохранения -- гораздо больше, чем просто история об уходе за больными. Это — растянувшаяся на целый век сага о борьбе за ту или иную форму демократического планирования в условиях капитализма -- что и было главной причиной её непростой судьбы и тех конфликтов, что она порождает и по сей день. Довольно радикальная, хотя и не революционная, НСЗ обозначила возможность постепенного отказа от рыночных принципов в одной из важнейших сфер жизни. Она подняла вопрос о возможности демократического планирования, которое вначале сосуществует с капитализмом — словно зародыш нового мира, развивающийся внутри нашего, старого и отжившего.

Но так же как оказалось недостаточно просто ввести планирование (даже в тех огромных масштабах, как это сделали Walmart и Amazon) — оказалось, что просто отдать планирование в руки государства — тоже недостаточно для того, чтобы этот зародыш действительно развивался...

«Най» Беван (так ласково называли харизматичного лидера левого крыла лейбористов его сторонники), которому было поручено создать НСЗ после внушительной победы на выборах в июле 1945 года, как известно, говорил: «НСЗ — это социализм». И на протяжении всей истории НСЗ, и даже до её создания, многие её противники тоже так считали — и действовали соответственно. Хотя НСЗ сегодня является четвертым по величине работодателем в мире, имея в штате 1.4 миллиона сотрудников, и обходя все другие учреждения (включая даже монархию!) по популярности среди британцев — одновременно она стала живым примером того, как мечта о всеобщей общественной службе здравоохранения была сведена к мешанине из государственных и частных учреждений, перемешанных рынками — и этим изрядно дискредитирована. Это ещё и пример того, как огромный потенциал может быть загублен и спущен в никуда. Ибо даже в лучших своих проявлениях — даже при всех жизнях, которые она улучшила или спасла, и всей доброте, которую она в себе воплощает, — НСЗ и близко не достигает всей полноты заложенных в неё возможностей.

И краткая история того, как рождалось это несовершенное организационное выражение человеческого достоинства, как создавалась эта подлинная, но незавершённая демократия, — и как она осуществляла планирование, — способна дать левой мысли куда больше, чем весь тот абстрактный интеллектуальный бадминтон, в который любят играть социалисты-либералы и социалисты-государственники…

Откуда есть пошла НСЗ?

История НСЗ началась не в залах британского парламента, не в лондонском Вестминстере, а в шахтёрских деревнях и рабочих посёлках, выросших из человеческого пота, который питал Индустриальную революцию. До НСЗ здравоохранение было в основном роскошью. Богатые нанимали личных врачей; остальные просто обходились без медицинской помощи — или уповали на мизерную помощь со стороны церкви и государства. Местные органы власти создали зачатки больниц для бедных, но в лучшем случае их было просто недостаточно, а в худшем — они больше походили на тюрьмы. Часто они просто держали больных и немощных отдельно от общества — вместо того, чтобы лечить их — заметая безработных и нетрудоспособных под грязный, вонючий ковёр и называя это благотворительностью.

В поисках средства от этой несправедливости, самые разные рабочие организации начали экспериментировать со взаимопомощью. Рабочие создавали «общества взаимопомощи», складывая небольшие ежемесячные взносы отдельных работников, чтобы платить врачам и кое-где открывать бесплатные клиники. Со временем некоторые общества уже могли нанимать врачей на полную ставку и даже строить свои собственные клиники, предоставляя помощь целым семьям, а не только работникам (в основном мужчинам). Лучше всего такое народное здравоохранение было развито в угольных долинах Южного Уэльса, где рабочая культура вообще процветала. Так к началу ХХ века рядом с чёрными ямами шахт стали вырастать и небольшие домики больничек.

Именно дух взаимопомощи помогал подобным общинам переживать экономические спады. Безработных шахтёров привлекали к административным задачам: например, к сбору взносов, которые в такое время тоже снижались. Врачам тоже приходилось работать за меньшую зарплату — сниженную пропорционально доходам общества. Эта простая солидарность помогала оказывать медицинскую помощь даже когда денег не хватало.

Рабочие клиники в Уэльсе и по всему Соединённому Королевству были одной из первых систем медицинского страхования, опередивших и частное страхование (как в Соединённых Штатах), и государственное (как в Канаде или Франции). Рабочий класс организовывался, чтобы вместе решать проблему, которая касалась каждого, но с которой никто не мог справиться в одиночку. Это была общественная медицина в самом её зародыше.

По мере того, как рабочие становились более организованными, таких клиник становилось всё больше, да и сами они тоже росли. В общества стали принимать не только шахтёров и членов их семей, но вообще всех, кто проживал в этой местности. В свою очередь, рабочие через профсоюзы выдвигали требования: не только к хозяевам, об улучшении условий труда, но и к правительству, о радикальном перераспределении ресурсов, включая введение права на здравоохранение. По сути, они требовали ввести систему всеобщего здравоохранения: распространить явление взаимопомощи на всё общество, и, что крайне важно, потребовать от тех, у кого больше денег, вносить больше в общий котёл.

Вынужденное что-то делать чтобы сдержать такие требования (как и распространение социалистических идей в целом), в 1911 году правительство Великобритании создаёт ограниченную национальную систему медицинского страхования. Однако эта первая попытка государственного финансирования медицины была далеко не всеобъемлющей: даже через два десятилетия эта система охватывала лишь 43% населения, причём большинство составляли мужчины трудоспособного возраста.

Сегодня среди врачей немало самых горячих сторонников общественного здравоохранения: так, именно они дали нам понять, что коллективный иммунитет не возникнет, если не будет привито всё общество в целом. Но в те времена не только богатые слои общества (кто бы сомневался!), но и большинство врачей выступали против создания общественного здравоохранения. И если богачи не хотели брать на себя новые налоги и платить за то, что в основном принесёт пользу малоимущим и работающему большинству; то врачи опасались, что государственная система не только приведёт к снижению их доходов, но и лишит их всякого контроля над тем, как будет выглядеть медицинская помощь*.

ПРИМЕЧАНИЯ ПЕРЕВОДЧИКА:

* Кстати, в современной России и в частном секторе, безо всякого государства, отдельные врачи, ведущие частную практику, и даже мелкие частные клиники, успешно вытесняются частными же сетями клиник, где отдельные врачи — не более, чем винтики. Так что наши врачи могут не бояться утраты контроля: нельзя утратить то, что у тебя уже отняли = )

Оба опасения были оправданными. По мере своего развития, медицинские программы, управляемые рабочими, действительно стали бросать вызов абсолютной власти врачей над медициной. Рабочих не слишком интересовали отдельные врачебные решения — скорее, все чаще они хотели иметь право голоса при планировании и распределении ресурсов. Например, над тем, куда пойдут новые деньги: на строительство клиник и найм медсестер — или на сберегательные счета врачей? Самые продвинутые общества выступали за то, чтобы врачи сами стали наёмными работниками, а не подрядчиками: в конце концов, люди выкладывали свои денежки за то, чтобы расширить медицинскую практику в целом, а не за то, чтобы помочь кому-то из врачей прийти к успеху и сколотить себе капитал.

Как и любая другая сфера деятельности, медицина имеет свои логистические особенности. Нужно принимать решения о том, где расположить клиники, как разделить задачи между медсёстрами и врачами, какие проблемы считать главными — и так далее. Иметь голос по этим вопросам значит больше, чем просто перераспределить ресурсы: по сути, британские рабочие требовали, чтобы целый сектор экономики был переведен на демократические рельсы.

Доктору виднее!

На пути перемен лежали огромные препятствия. Медицина во многом была (и часто остаётся) патерналистской: доктору виднее, что делать, а пациенты должны слушаться и поступать как им говорят. К тому же, обычно тогдашние врачи были мелкими предпринимателями (и, кстати, так было не только в Великобритании). Они решали гораздо больше, чем то, какое лекарство прописать: они они влияли на то, где будут расположены клиники, какие медицинские технологии будут использоваться, и что при лечении считается обоснованной потребностью — а что нет.

Конечно, в стенах операционной или перевязочной, доктор по праву считается главным. Благодаря многолетнему обучению, он обладает специальными навыками и знаниями. Вопреки утверждениям современных шарлатанов, появление медицины как науки бесспорно представляло собой огромный шаг вперёд: за пределы магического мышления и легковерия, которые ей предшествовали.

Средневековое представление о том, что болезни вызывает дисбаланс между четыремя телесными жидкостями, не может соперничать с бактериальной теорией заболеваний. Как гласят слова «Интернационала»: «В бунте разум теперь звучит громом, / И кончается время ханжей наконец! / Суевериям нет больше места, /Вставайте, забитые массы, вставайте!»*.

* прим. переводчика: 3-6 строки английского текста «Интернационала», даны в нашем переводе

Тем не менее, врачи — не единственные медицинские эксперты. Так, хотя роль медсестёр в оказании медицинской помощи была очень важна, в Великобритании начала XX века их работа ценилась меньше, поскольку считалась женской и низкоквалифицированной. Занимая подчиненное место в обществе как женщины, медсёстры долго играли подчиненную роль и в больницах, почти не влияя на облик системы, которая быстро остановилась бы без них. Если уж говорить о демократизации, она по крайней мере должна охватывать всех работников, занятых в оказании медицинской помощи.

Но здоровье и болезни выходят далеко за пределы клиник и больниц, да и за пределы медицинских знаний тоже: они — часть нашей жизни, а не её изолированный отсек. Например, заболевания легких могут не меньше зависеть от экологии, чем от реакции системы здравоохранения, о чем вам первыми напомнят эпидемиологи. Хронические заболевания в пожилом возрасте зависят от всей истории жизни, начиная с качества социализации во взрослой жизни и заканчивая качеством питания в детстве и начальным образованием*. Производственные травмы во многом зависят от того, какую работу мы делаем, и от того, какие меры предосторожности приняты на производстве (например, правила, ограничивающие использование асбеста), а они, в свою очередь, зависят от до готовности профсоюзов бороться за них. Сегодня ученые называют это «социальными детерминантами здоровья».

* прим. переводчика: всех, кто интересуется подробностями, можем переадресовать к статье ”How Economic Inequality Inflicts Real Biological Harm” биолога Роберт Сапольски. В ней показывается, как хронические заболевания коррелируют с низким социальным статусом человека (socio-economic status, SES).

Может быть, медицина — узкая область знаний, но здравоохранение охватывает буквально всё, что мы делаем. Наше здоровье — это не только наше личное дело под нашу личную ответственность. На него сильно влияет устройство нашего общества — и то, насколько осмысленные коллективные решения оно принимает.

Что, например, считается законной заботой о здоровье, а что может быть отклонено? Вы в депрессии из-за того, что это вы такой бракованный — или потому, что вы работаете на двух глупых работах с нищенской зарплатой? В чём из своих проблем виновен ты сам — а в чём капитализм?

Эти вопросы — не только о здравоохранении, но и о чем-то большем: как демократическое планирование должно осуществляться во всех сферах жизни, а не только в здравоохранении.

Так, если мы хотим построить более справедливую систему, чтобы применять лучшие технические знания человечества самым эффективным образом — и при этом не тратить всё время на бесконечные встречи и голосования — то нам придётся отказаться от некоторых полномочий по принятию решений, отдавая их кому-то другому: например, экспертам, (выборным) менеджерам или другим своим представителям. Но в то же время, хотя здравоохранением и должны заниматься специалисты, им должны управлять не только они. Вопрос о том, должны ли люди быть пассивными потребителями медицинской помощи, или же её активными заказчиками, оставался общей темой на протяжении всей истории общественного здравоохранения, где бы она ни возникала.

Вот как британский врач-ветеран Джулиан Тюдор-Харт описывает зачатки тех изменений, позже развитых в НСЗ:

«Этот зародыш новой экономики зависит от роста того элемента, который он всегда содержал, и который был признан лишь недавно и очень неохотно: от того, что пациентам неизбежно предстоит из потребителей услуг стать со-творцами. Однажды выйдя на сцену, общественные ожидания становятся непреодолимой силой, обеспечивая первые шаги к демократической подотчётности, которые можно сохранить — и быстро расширить».

Это был призыв к созданию новой системы — основанной на взаимной подотчетности, демократическом контроле над ресурсами и участия всех причастных лиц в принятии решений. Это был призыв продолжить ту борьбу которую уже начали британские рабочие в начале ХХ века.

Вторая мировая война изменила всё, и не в последнюю очередь — перспективы настоящего общественного здравоохранения. Когда война охватила Европу, британское правительство ввело планирование в ключевых секторах экономики. Были введены ограничения на рынках, в том числе на рынке здравоохранения. Прибыль, хотя она и присутствовала в ограниченных пределах, временно стала второстепенной целью по сравнению с целью победы в войне. В это мрачнейшее время — в эту «полночь века», как описал этот период социалист-либертарианец Виктор Серж — тихий шёпот новых, более демократически планируемых общественных институтов был сигналом о том, что ранее невозможное теперь становилось возможным.

Например, государственная служба скорой помощи (EMS) показала простым людям, что медицинская помощь может быть распределена в соответствии с потребностями человека — пусть и со всеми перекосами и ограничениями, продиктованными войной, — а не для личной выгоды.

Британский рабочий класс вышел из войны ободрённым: планирование сработало. Капиталистов заставили пожертвовать прибылью, чтобы выиграть войну — и система не рухнула. Страну надо было восстанавливать, и война также показала, что, при достаточном вмешательстве в экономику, каждый, кому была нужна работа, мог её получить. Такое чутьё на новые возможности привело Лейбористскую партию к полной победе в ходе выборов в конце войны.

Программа лейбористов будет считаться реформистской, но масштабной: институты нового государства всеобщего благосостояния будут ограничивать стихию рынка. И хотя официальное создание новой Национальной Службы Здравоохранения (НСЗ) затянулось до 1948 года, это стало самым большим достижением послевоенного правительства.

Здравоохранение было оплачено за счет налогообложения, сделано бесплатным для конечного потребителя и стало доступно для всех. В отличие от некоторых других систем государственного здравоохранения, больницы не просто финансировались государством, а были национализированы.

Врачи, возглавляемые Британской Медицинской Ассоциацией (БМА), яростно протестовали против новой государственной системы, опасаясь потерять свои привилегии. Они называли Бевана «медицинским фюрером», а НСЗ — «ползучим нацизмом». Они угрожали парализовать эту систему. Но с учетом того, что медицина оставалась прибыльной профессией, а общественное мнение было решительно против них, врачей в основном ограничились пустыми угрозами. Най Беван, который из первых рук испытал систему медицинской взаимопомощи в Тредегаре, валлийском шахтерском поселке, где он родился, заявил: «Мы собираемся вас тредегаризировать».

Но БМА всё-таки вырвала у НСЗ одно очко. Лейбористы возродили старое требование обществ взаимопомощи — чтобы врачи становились наёмными государственными служащими, а не независимыми малыми предпринимателями, хотя бы и заключившими какой-то договор с государством. Но БМА настаивала на том, чтобы врачи оставались независимой силой, формально не подчиненной непосредственному демократическому управлению. Столкнувшись с упорным сопротивлением БМА, Беван в итоге согласился, что семейные врачи, в отличие от тех, кто находится в национализированных больницах, останутся независимыми подрядчиками — по его словам, «набивая рот золотом». Через несколько месяцев после создания НСЗ подавляющее большинство врачей, хотя и неохотно, подписались работать на государство. Так государственное планирование одержало победу над частными интересами.

Как планировали в НСЗ?

Первая задача, вставшая перед НСЗ в самом начале, заключалась в том, чтобы превратить безумный зоопарк клиник, больниц и других служб, доставшийся ей в наследство, в объединённую, универсальную и правильно работающую систему общественного здравоохранения.

При этом раннее планирование было очень примитивным. В 1948 году, когда Великобритания, как и большая часть Европы, всё ещё восстанавливалась после немецких бомбёжек и послевоенной разрухи, подробных статистических данных почти не было. Первая в мире универсальная ЭВМ, т.н. Маломасштабная Экспериментальная Машина (SSEM), созданная в Манчестерском университете, выполнила свою первую программу 21 июня 1948 года. К концу 1949-го во всём мире было лишь 4 подобных устройства, да и те ещё находились в опытной эксплуатации. До широкого распространения компьютеров оставались целые десятилетия.

Так что министерство здравоохранения устанавливало бюджеты и приоритеты, но кроме этого почти ничего и не планировало. Годовые бюджеты для больниц поначалу составлялись очень просто: возьмите цифры за предыдущий год и увеличивайте их пропорционально росту бюджета всего НСЗ. НСЗ действительно росла, но его метод ежегодного пропорционального увеличения бюджетов лишь закреплял и увековечивал то неравенство, которое существовало до его создания.

Как и сегодня, когда менее населенные регионы страдают от нехватки широкополосного интернета, потому что телекоммуникационные компании собирают сливки с более выгодных районов, оставляя остальные территории на произвол судьбы, целые области Британии вошли в эпоху НСЗ либо без больниц, либо, в лучшем случае с очень плохими больницами — и эта ситуация продлилась многие годы.

Первый шаг в крупномасштабное планирование будет сделан лишь в 60-е. И целью его было как раз устранить это неравенство путём строительства новых (и лучших!) больниц, особенно в бедных районах. В 1962 году так называемый «больничный план» тогдашнего правительства консерваторов много обещал, но почти сразу столкнулся с хроническим недофинансированием, как будто предвосхищая дальнейшую историю НСЗ.

Однако десять лет спустя, при другом правительстве, уже лейбористском, серьёзное планирование вновь замаячило на горизонте. В программных документах цель НСЗ теперь задавалась так: «разумно сбалансировать потребности и приоритеты; планировать и обеспечивать правильное сочетание услуг в интересах общества».

На практике три изменения указывали на возможность более тщательного, демократического планирования.

Во-первых, НСЗ расширила горизонты здравоохранения. В результате реорганизации 1974 года были созданы районные органы здравоохранения (РОЗ), чьи границы точно совпадали с границами местных органов власти. РОЗы предназначались для того, чтобы лучше интегрировать здравоохранение в местное планирование других видов, будь то канализация, дороги, культурно-досуговые центры или школы. Такой подход, в принципе, имел огромный потенциал: здравоохранение могло стать чем-то большим, чем просто реакцией на болезни, и начать влиять на весь тот набор «социальных детерминант здоровья», о которых мы говорили выше.

Во-вторых, реформа 1974 года изменила и порядок управления здравоохранением. Новые местные управленческие команды объединили три части НСЗ, которые функционировали независимо с 1948 года: больницы, семейные медицинские клиники и общественные медицинские центры для престарелых и лиц с серьёзными психическими расстройствами. Хорошо это или плохо, но эти команды принимали решения на основе консенсуса (расширяя ту практику, что была частью НСЗ с момента её основания, когда ключевые решения вырабатывались в советах консенсуса из трех человек: главного врача, директора и главной медсестры, которые управляли отдельными больницами). Совместно с этими командами работали «Советы по здравоохранению общин».

Местным организациям, представляющим пожилых людей или инвалидов, предоставляется право избирать одну треть членов каждого такого совета. В момент своего создания эти советы не имели прямых полномочий по принятию решений, но сам факт их появления показывал путь к демократическому преобразованию НСЗ. Представительство общин в СЗО показало, что всё-таки можно открыть непрозрачную иерархию НСЗ для голосов самих пациентов и граждан, для демократии, работающей снизу вверх.

И, наконец, в-третьих: в 1976 году НСЗ обязалась распределять ресурсы в соответствии с потребностями здравоохранения — что тоже было заявкой на радикальные преобразования. Принимая во внимание региональные различия в возрасте и заболеваемости, Рабочая группа по распределению ресурсов (RAWP) значительно расширила фронт работ по сравнению с прошлыми неудачными попытками сгладить неравенство, унаследованное от периода, предшествовавшего НСЗ. Регионы с большими потребностями (которые зачастую беднее) теперь смогли бы получить более крупные бюджеты.

Программный документ «Приоритеты в области социального здравоохранения и социального обслуживания», опубликованный в том же году, включил принцип нормирования и приоритетов в бюджеты, установленные центральным НСЗ. Определив ключевые области расходов, политики и менеджеры, которые управляли службой, смогли, наконец, заставить врачей работать не там, где им хочется и выгодно, а там, где это нужно, о чём Най Беван мог только мечтать.

Реформы 1970-х годов сохраняли наивную веру в технократию сверху вниз, закрепляя патерналистское представление о том, что опыт может заменить демократию — общее для лейбористов и консерваторов и отчасти вдохновившее создание НСЗ. Во многом, эти реформы просто создали новые слои недодемократической бюрократии, боящейся собственных граждан. Но в то же время они несли в себе семена более радикальной перестройки НСЗ.

Вместо того, чтобы планировать только то, сколько будет здравоохранения и где — это, безусловно, важные вопросы, которые плановики 1960-х годов должны были решить прежде всего, — эти реформы могли заложить основу для планирования того, как вообще будет организовано здравоохранение, и, самое главное, кто имеет голос, когда принимаются решения.

Увы, вместо того, чтобы укрепить демократию в системе, большинство реформ 70-х потерпели фиаско перед лицом разразившегося экономического кризиса. Нефтяной шок начала 1970-х годов принёс одновременно и рост цен, и рост безработицы — чего, по словам всех мейнстримных экономистов, не может быть просто потому, что не может быть никогда, ибо предполагалось, что кейнсианство не только принесло послевоенный компромисс между трудом и капиталом, но и разгадало причины экономических подъёмов и спадов.

В ответ на новый кризис в 1970-х и начале 1980-х элиты Великобритании (как и в США, и в большей части Запада) пошли в наступление на послевоенные экономические договорённости, которые гарантировали более высокую зарплату и расширение государственных услуг для трудящихся в обмен на высокие темпы роста и высокую прибыль для бизнеса.

Когда прибыли оказались под угрозой, более высокая заработная плата и расширение государственных услуг первыми попали под атаку правых — в Великобритании и по всему Глобальному Северу. Профсоюзы Великобритании начали последнюю крупную волну стачек, которая достигла своего пика в 1979 году. Увы, этого было недостаточно.

Все ожидания рабочих отправились на помойку, когда в том же году к власти пришло самое правительство Маргарет Тэтчер: самое правое и консервативное правительство со времён войны. Прилив сменился отливом: капитал решил, что пора разорвать свой послевоенный договор с рабочими — и свернуть государство всеобщего благосостояния.

Одна за другой, все реформы 1970-х годов, были отменены или ужаты до того минимума, который правое правительство хотело видеть в области здравоохранения.

Норман Фаулер, госссекретарь по вопросам здравоохранения в правительстве Тэтчер, в 1982 году распустил районные органы здравоохранения одним росчерком пера, не дав им даже шанса интегрироваться в местные органы власти. Год спустя Фаулер устранил консенсусное управление, о котором мы говорили, и возвратил менеджерам право лично принимать решения, назвав эту политику «обычным управлением».

Общественные советы по здравоохранению протянули на два десятилетия дольше и были упразднены в Англии только в 2003 году, — но хоть им и позволяли как-то существовать, они так и остались непонятным органом, говорильней с размытыми функциями.

RAWP (рабочие группы по распределению ресурсов) сохранили букву уставов, но фактические принципы, лежащие в их основе, вскоре были изменены — на этот раз уже Новыми лейбористами, а не консерваторами. Под руководством премьера-лейбориста Тони Блэра те показатели, которые раньше помогали в планировании, постепенно мутировали в целевые показатели эффективности для руководства.

В течение 80-х годов НСЗ постепенно пропитывалась духом бизнеса. Он не пришёл из ниоткуда: некогда маргинальные идеологи правых давно объясняли все недостатки НСЗ неправильным расходованием бюджетов и отсутствием «выбора» у пациентов. Но, хотя проблемы плохого обслуживания и долгого ожидания и были реальными, опасения по поводу «выходящих из-под контроля» бюджетов были в основном сфабрикованы. Напротив, НСЗ была сильно недофинансирована.

В 1948 году расходы на здравоохранение составляли жалких 3% ВВП, а к 80-м годам они увеличились лишь до 6%. В то же время Франция тратила на здравоохранение около 9% ВВП, а Германия — 8%. Таким образом, британская НСЗ была и остается сравнительно дешёвой. Даже в 2014 году Великобритания потратила на здравоохранение лишь чуть более 9% ВВП, что всё ещё ниже среднего показателя по странам Глобального Севера. Для сравнения, рыночная система здравоохранения в США потребляет почти вдвое больше, 17% ВВП. И при этом по-прежнему оставляет без внимания миллионы людей. Казалось бы, это ли не образец экономической неэффективности?

Контраргумент правых — что бюджета, даже очень большого, никогда не хватает на всё — прямо скажем, не впечатляет. Среди государств, входящих в Организацию экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), бюджеты на здравоохранение оставались относительно стабильными у всех стран — за исключением одной, которая поддерживает преимущественно частную систему.

Но даже 6% ВВП, по мнению правых, были слишком большим и жирным куском экономики, который давал слишком мало возможностей для получения прибыли… Вопли правых о контроле за расходами были только прикрытием для действий медицинских корпораций, которые выигрывали от любой приватизации, даже если в частные руки будут проданы лишь отдельные части НСЗ.

Правда, на пути к открытой приватизации НСЗ стояло серьёзное препятствие: НСЗ регулярно возглавляла списки самых уважаемых общественных институтов по мнению британских избирателей. Даже неолиберальной революционерке Маргарет Тэтчер, выступая на съезде собственной (sic!) Консервативной партии в 1983 году. пришлось пообещать, что «в наших руках НСЗ в безопасности». Но все понимали, что это пустые слова: упорная идеологическая борьба против государства всеобщего благосостояния, дополненная крайне правым правлением Тэтчер, не оставляли людям особых иллюзий — и к 1988 году, когда она объявила, что намерена всерьез заняться НСЗ, всем уже было всё ясно.

Три года спустя Джон Мейджор, преемник Тэтчер на посту премьер-министра, представил самую большую реформу в истории НСЗ: «внутренний рынок». Консерваторы не могли выставить НСЗ на продажу — и они нашли способ внедрить рынок в саму НСЗ. Результат предсказуем: ни рыба ни мясо.

Главное изменение было названо «разделением покупателя и поставщика». До этой реформы для любого дальнейшего лечения — от анализа крови до замены тазобедренного сустава или пересадки печени — врач направлял пациента в местную больницу или клинику. НСЗ платила врачу и финансировала больницу, так что деньги между ними в явном виде не передавались. Теперь же больницы и клиники стали «продавать» услуги на своеобразном «внутреннем рынке», почти как Sears во второй главе. Они стали поставщиками. Врачи, местные органы здравоохранения и другие учреждения НСЗ, в свою очередь, стали покупателями, которые «покупают» эти услуги от имени своих пациентов.

В 90-е годы на смену послевоенному согласию между лейбористами и консерваторами, сложившемуся вокруг полезности планирования и общественных служб, пришел новый межпартийный консенсус — построенный на идее эффективности рынка в качестве средства распределения ресурсов*

* прим. переводчика: Как видно, наши перестроечные публицисты с их «невидимой рукой рынка» были далеко не оригинальны...

Говорят, что Маргарет Тэтчер называла Тони Блэра «своим самым большим достижением» (Блэр был избран премьер-министром в 1997 году и был первым премьером-лейбористом с 1970-х годов). Номинально левоцентристское, на деле это было правительство рыночников, ориентированных на союз с бизнесом. Неудивительно, что оно работало над углублением рыночной реформы, начатой консерваторами (правда, на тот момент — только в Англии, поскольку в Шотландии, Уэльсе и Северной Ирландии НСЗ имела большую самостоятельность и во многом от рыночной реформы отказалась).

В английской НСЗ «покупатели», которые теперь назывались «комиссионерами», стали полностью независимыми от НСЗ, тем самым снимая с правительства ответственность перед избирателями за всё, что происходит внутри НСЗ.

Наряду с введением новых рынков внутри НСЗ, новые лейбористы создали ряд новых учреждений, таких как «Монитор» и Комиссия по качеству ухода, которые должны были выступать регуляторами на этих рынках.

Почти всегда такие независимые «экспертные» структуры формально были государственными органами, а не рыночными агентами, и напоминали в этом независимые центральные банки различных государств или Европейскую комиссию. Тем не менее, их возникновение существенно ослабляло обязанности государства перед избирателями — несмотря на то, что формально они были частью государства.

Но «государственные организации» и «демократически управляемые организации» — эти множества совпадают далеко не всегда. Государственная собственность сама по себе не равна демократической собственности; и, как показывают рыночные реформы НСЗ, государственная собственность может даже не значить, что здравоохранение не будет продаваться как товар. Система, которой управляло государство, теперь выглядела совсем не так, как задумывалось: она стала раздробленной, фрагментарной.

Дверь, ведущая к полной рыночной трансформации НСЗ, был открыта. Но сложившаяся после 2010 года коалиция консерваторов и либеральных демократов под руководством Дэвида Кэмерона распахнула её настежь. Закон о здравоохранении и социальной помощи, проведенный ими в 2012 году, разрешил доступ на «внутренний рынок» НСЗ чисто коммерческим «поставщикам» и внедрил конкуренцию в подписание контрактов на само «комиссионирование» — то есть, на то, кто будет подписывать другие контракты.

К этому времени даже Британская медицинская ассоциация — та самая организация врачей, которая изначально боролась с Беваном, чтобы сохранить пространство для частного бизнеса и профессиональных привилегий — встала на путь реформ, которые стали бы точкой входа для медицинских корпораций, чтобы сначала выбрать наиболее прибыльные секторы НСЗ, а затем подмять их под себя.

Уже в первые годы после такого капремонта, более 10% от общего объема расходов НСЗ пошло на контракты с коммерческими поставщиками.

Против рынка

История НСЗ с 1990-х годов — не только про конфликт между планированием и рынками. Это ещё и напоминание, что для того чтобы рынки существовали, их нужно сначала создать, а потом поддерживать — и это хорошо понимают неолибералы, которые именно это и делают. Рынки — творение рук человеческих. В самом деле, рассказанная Адамом Смитом предыстория о том, как смелые неолитические люди занимались бартером, настолько же точна, насколько миф о райском саде, где люди жили вместе с динозаврами. Рынки далеко не всегда естественны и неизбежны. Зачастую рынки — это запланированные учреждения.

НСЗ — прекрасный пример того, как это бывает. Потребовались большие и сознательные усилия, чтобы сделать его таким недемократичным: системой, где сила твоего голоса зависит только от размера твоего кошелька. Не говоря уж о хаосе и нерациональности, порождаемой рынками...

Три десятилетия спустя НСЗ стала похожа на неуправляемую машину для раздачи денег — и чем меньше в нём остаётся системного планирование, тем сильнее это сходство.

Конкуренция должна была сделать НСЗ эффективнее, а услуги — качественнее, и дать пациентам голос. По всем этим пунктам реформаторы сделали очень мало, зато подорвали установку, лежащую в основе НСЗ: что здравоохранение должно быть доступным людям, всеобщим и бесплатным.

Рыночные реформы принесли и множество новых затрат. Якобы призванные уменьшить государственную бюрократию, густые джунгли контрактов между «поставщиками» и «покупателями» на самом деле требуют целую армию дополнительных бюрократов. Уже к 1994 году, спустя всего три года после введения внутреннего рынка, НСЗ наняла 10 000 новых менеджеров. В 80-х годах административные расходы составляли лишь 5% бюджета НСЗ, а к 2005 году они почти утроились, составив 14% от общего объёма. По этому простому показателю планирование было в несколько раз эффективнее рынка. В отчете Центра здравоохранения и общественных интересов за 2014 год расходы только на управление самим внутренним рынком оцениваются в 4,5 миллиарда фунтов в год — этого бы хватило, чтобы построить десятки новых больниц*.

* прим. переводчика: Трудно не вспомнить российскую систему закупок. Интересно, сколько стоит содержание отдела закупок в каждом государственном учреждении…

Всеобщее общественное медицинское обслуживание может снизить расходы за счет объединения. В этой системе больницам не придётся взимать плату за отдельные процедуры (или даже за их отдельные компоненты, вроде анестезии): вместо этого расходы покрываются за счёт общего бюджета, из которого нанимаются врачи и закупаются предметы снабжения. Контроль ресурсов тоже можно осуществлять без посредничества внутреннего ценообразования: например, с помощью простой приоритизации услуг.

Сложность современной медицины (и увеличение доли профилактической помощи) означает, что изолировать расходы на отдельные услуги — не просто сложно, но в значительной степени это разделение будет произвольным. Но хоть и трудно провести прямую связь между результатами работы здравоохранения и мелкими порциями, на которые дробятся расходы при разделении их на отдельные услуги, внутренний рынок требует, чтобы медицинская помощь была разделена на такие «продукты», за каждый из которых назначается своя цена. Получившаяся сеть контрактов не просто требует больших административных расходов — она ещё и сводит на нет социализирующие тенденции, свойственные общественному здравоохранению.

Рынки в здравоохранении не только стоят дорого. Они ещё и далеки от простых моделей, описанных в учебниках по экономике. «Стоимость входа на рынок» в этой сфере очень высока: новые больницы может себе позволить лишь государство и немногие крупные корпорации. В отсутствии государства эти корпорации доминируют на рынке. Конкуренция в итоге почти отсутствует — зато деньги повсеместно выбрасываются на ветер за счёт дублирования и непроизводительных расходов.

Например, на внутреннем рынке НСЗ процветают консультанты и маркетологи. Социалисты давно отмечают, что маркетинг — это пустая трата ресурсов и человеческих сил, неизбежная при капитализме. Но это особенно раздражает в здравоохранении: ресурсы, которые могли пойти на то, чтоб лечить больных и спасать жизни, тратятся на то, чтобы побудить врачей направлять больных в одну больницу, а не в другую.

Может быть, все эти дополнительные расходы принесли какие-то преимущества? В лучшем случае — трудно такое сказать… Пациент всегда приходит к врачу со своей историей, часть которой — все социальные факторы, влияющие на его здоровье, что очень затрудняет сравнение. Напомним, что пока Англия двигалась дальше по рыночному пути, Шотландия в конце 90-х решила вернуться к более общественной системе НСЗ, где пациенты — не только потребители, но и совладельцы самой медицинской службы. С тех пор шотландская НСЗ продвигалась быстрее по таким важным показателям как время ожидания больничной койки или скорой помощи.

Что же касается других показателей, таких как ожидаемая продолжительность жизни, то разрыв между относительно бедной Шотландией и ее южным собратом тоже остаётся неизменным. По крайней мере, хуже не стало...

Но, хотя измерить качество медицинской помощи очень сложно, пропагандисты рынка всё время делают вид, что это очень просто. В рамках своих реформ новые лейбористы даже создали трёхзвездочную рейтинговую систему — как рейтинг водителей в Uber, только для больниц.

Работала она, как можно догадаться, паршиво. Например, при трёхзвездочной системе кардиохирурги в лондонских больницах неохотно соглашались на сложные, рискованные операции — которые обычно как раз и спасают жизнь пациенту — потому что такие операции могли повредить рейтингу их больницы. Фанатики свободного рынка, которые стенали о том, что при планировании из-за извращённой системы поощрений не растёт качество, сами создали такое извращение, что дальше некуда.

Раз конкуренция не даёт ни эффективности, ни качества, то, может быть, она хотя бы даёт пациентам тот самый неуловимый «голос»?

На деле оказывается, что право выбирать медицинского «поставщика услуг» людям не так уж важно. В недавнем опросе, проведенном в Великобритании, 63% людей оценили справедливость как самую важную ценность в здравоохранении. А вот возможность выбирать услуги и поставщиков была на последнем месте. Больше того, когда угроза жизни становится выше, а лечение — более технологичным, у пациентов остаётся еще меньше желания участвовать в принятии медицинских решений. Опросы также показали, что люди хотели бы иметь выбор скорее в том, какое лечение они получают, чем в том, кто именно его предоставит.

Люди явно хотят иметь право голоса в вопросах, касающихся медицины, но это требует иной, и более глубокой демократизации, чем то, что предлагает поверхностный рыночный вариант.

Рассматривать пациентов как потребителей, выбирающих шампунь в аптеке — совсем не то же самое, что дать им возможность по-настоящему принимать решения, о том, как поддерживать их здоровье, обеспечив их для этого всей информацией.

Демократическое планирование как альтернатива

Сегодня, после почти трёх десятилетий рыночной реформы, НСЗ с каждым годом всё меньше управляет здравоохранением и всё больше занимается конкурсными процедурами. Планирование тоже отдано на аутсорсинг. Уменьшение роли стратегического планирования означает, что решения принимают более мелкие независимые подразделения, опутанные постоянно растущей сетью контрактов.

Конечно и раньше, до 90-х годов, планирование в НСЗ было и недостаточно развитым, и недостаточно демократичным. А ещё она страдала от хронического недофинансирования.

Но медленное расширение внутреннего рынка — согласно вердикту Тэтчер о том, что «иного не дано»* для здравоохранения было лишь одним выходом из тупика конца 70-х — антидемократическим, неэффективным и таким же тупиковым — зато очень выгодным для частных поставщиков. При этом капиталисты, на словах кляня всякое планирование, тоже планировали, и гораздо больше, чем нам кажется...

* прим. переводчика: Заклинания, что «иного не дано», также печально известны всем, кто успел застать Перестройку. Только мы слышали их не от Тэтчер, а от наших местных идеологов рынка вроде Гайдара или Чубайса...

А ведь другие выходы тоже были. И есть. На месте сегодняшних «комиссионеров» или прежних технократов из министерства можно представить себе общественные советы по здравоохранению, в которые входят представители широкой общественности, члены местных инициативных групп, медицинские эксперты, а также представители самих медицинских работников. Лица, избранные из общины, могли бы проходить базовую подготовку по вопросам организации здравоохранения и медицинской науки.

Можно представить себе совет советов, который занимается вопросами приоритетов, профилактики, нормирования и распределения ресурсов. В тех случаях, когда технические знания более важны, голоса могут иметь разный вес. Пациент в кабинете врача тоже сможет участвовать в принятии решений.

Результаты упомянутого опроса показывают, что люди просто хотят быть здоровыми — а не получать конкретные медицинские услуги от конкретных поставщиков. Если ресурсов достаточно и они справедливо распределены, система здравоохранения может начать этот путь просто позволив врачам больше времени тратить на каждого пациента. Это одно может сделать отношения доктора и больного менее патерналистскими. Кроме того, забота о здоровье может быть включена в планирование вне самой медицинской системы (в планы для районов и организаций), соединяя то, что формально является медициной, с демократическим планированием, охватывающим социальные факторы, от которых зависит здоровье граждан.

Более глубокое, демократическое планирование объединило бы медицинских работников с пациентами — и общины в целом — как активных сопроизводителей заботы о здоровье и коллективных владельцев системы здравоохранения.

Сама идея НСЗ, хоть она и подорвана, и частично ликвидирована, олицетворяет возможность этой новой экономики. Всеобщая общественная система — бесплатная для пациента и оплаченная за счёт налогов (как и хотел Беван), но воплощающая гуманистическую, идущую снизу вверх демократию, а не патерналистскую, технократическую государственную благотворительность — это ещё и система, которая воспитывает другой тип человека: более готового к сотрудничеству и объединению усилий. Так она создаёт свою социальную базу группу — из людей, привыкших видеть свою жизнь связанной с жизнью других общим делом.

При этом пример НСЗ показывает нам, что даже планирование якобы государственной деятельности не всегда до конца демократично — и даже то планирование, которое есть у государства, всё время находится под угрозой внедрения рынка.

Поэтому, декоммодификация (устранение практики предоставления благ в виде товаров или услуг при помощи рынков) — лишь необходимое условие демократизации экономики, но не достаточное.

Освободительные семена рациональных, демократических, и планируемых государственных служб, безусловно, были посеяны в НСЗ. Но для здравоохранения, как для любого другого сектора, национализации недостаточно.


Глава 7: Они вообще что-нибудь планировали в своём СССР?

Предисловие переводчиков

При всём уважении к Ли и Розворскому, 7 глава этой книги, посвящённой истории сталинского СССР, изобилует ошибками и неточностями. Это неудивительно: на Западе историю СССР обычно учат по Конквесту, а то и вовсе по Александру Солженицыну и Виктору Суворову — со всеми вытекающими.

И, хотя Ли и Розворский далеко не русофобы, а нормальные красные братишки, они от подобных заблуждений далеко не свободны. Надеемся, что в будущем кто-нибудь примет меры — и начнёт переводить на английский хотя бы ролики Клима Жукова с Егором Яковлевым…

В общем, мы вас предупредили. Пристегнитесь покрепче, будет весело.


Предисловие авторов:

Мы уже слышим, как вы ворчите:

«Примеры с Walmart и Amazon, и даже с Национальной Службой Здравоохранения — это всё интересно. Может, тут вы и правы. Но была ещё такая штука — Советский Союз. Слышали что-нибудь про него?

Скверная история. ГУЛАГи. Тайная полиция. Миллионы убитых. Брюки без застежек-молний. Ни ананасов, ни Элвиса. А потом всё развалилось. Это ли не доказывает всю несостоятельность плановой экономики?»

Они вообще что-нибудь планировали в своём СССР?

Критики советского опыта из левого стана обычно объясняют его неудачи так:

- отсталой, по сути феодальной экономикой дореволюционной России;

- постоянной военно-политической угрозой самого существования СССР со стороны Запада;

- якобы имевшимися «демократическими пробелами» в ленинских организационных структурах;

- или влиянием классовых интересов бывших царских бюрократов, на которых неопытное государство рабочих было вынуждено полагаться.

Мы не утверждаем, что эти доводы левых о причинах возникновения и укрепления сталинской бюрократии обязательно неверны. Нас интересуют не они. Нас больше интересует теория консерваторов о том, что тоталитаризм является неизбежным следствий всякой плановой экономики. Мы также хотим понять и то, как они, на примере Советского Союза, убедили самую широкую общественность в том, что планирование не только не работает, но и что оно по своей сути авторитарно.

Наш аргумент заключается в том, что, хотя замена рынка планированием и является необходимым условием для эгалитарного общества, но она не является достаточным условием. Планирование должно быть ещё и демократическим.

Мизес и Хайек утверждают обратное: что деградация экономической информации в результате планирования приводит к авторитаризму, а не то, что авторитаризм ведёт к деградации информации, что и подрывает планирование.

О провале большевистского эксперимента написаны целые библиотеки, и в очередной раз опровергать эти аргументы было бы утомительно и для нас, и для читателей. Тем не менее, любая книга, в которой обсуждается планирование, не может игнорировать самой большой исторической попытки — или, по крайней мере, самой большой попытки в истории до Walmart. Нравится нам это или нет, но косточки Советского Союза перемывают все экономические школы по всему политическому спектру. Поэтому наша цель состоит в том, чтобы как можно более лаконично представить повествование, освобождённое от худших примеров схоластики и сектантства прошлого века по этому вопросу, которое определяет место планирования — и его отсутствие — в советской трагедии.

Сочиняем на ходу

Как ни странно, хотя большевики и провели самым радикальный экономический эксперимент прошлого века, по факту они пришли к власти без конкретной экономической стратегии. У них не было детальных планов, показывающих, как именно может быть построен социализм.

Карл Маркс и Фридрих Энгельс, возможно, умело описали политическую экономию капиталистического способа производства, но оставили лишь несколько конкретных описаний того, как будет выглядеть их ожидающаяся замена. Вернувшись в Петроград в апреле 1917 года из швейцарского изгнания, Владимир Ленин тоже описывал свою экономическую программу лишь самыми скупыми мазками.

Его «Апрельские тезисы» — пара речей, адресованных соотечественникам-большевикам — перечисляют необходимость немедленно прекратить войну, конфисковать крупные земельные владения и передать всю государственную власть советам — советам, непосредственно представляющим рабочих, возникшим в ходе Февральской революции, свергнувшей династию Романовых. Они также включали немедленное объединение всех банков в единый национальный банк, контролируемый Петроградским Советом. И это всё.

И восьмой тезис предупреждает:

«Наша ближайшая задача состоит не в том, чтобы «ввести» социализм, а только в том, чтобы сразу поставить общественное производство и распределение продуктов под контроль Советов Рабочих Депутатов».

В отличие от детальной теории Нейрата о том, как должны быть организованы социалистические отрасли, Ленин и другие большевики мало внимания уделяли тому, как будет работать экономика после захвата власти. В своем июньском обращении к самому первому съезду всех Советов со всей страны Ленин заявил, что программа реагирования на экономический кризис, опустошивший страну, должна была немедленно обобществить прибыль капиталистов, «арестовать пятьдесят или сто крупнейших миллионеров» и передать «контроль» рабочим.

Однако, как показывает в своей книге 1969 года по экономической истории СССР русско-шотландский экономист Алек Ноув, русское слово «контроль» не означает «поглощение» как таковое, не означает непосредственного управления, а скорее имеет значение проверки соблюдения правил, аналогично французскому «contrôle des billets»:

«[Ленинский] акцент был сделан на предотвращении саботажа и мошенничества со стороны капиталистов. Но со временем «контроль» переходит именно в управление, перерастая в полное регулирование производства и распределения со стороны рабочих, переход в «общенациональную организацию» обмена зерна на мануфактурные товары и др. Однако как именно это должно было происходить, РКП(б) умалчивали».

По мере того, как в 1917 году разваливались железные дороги, работодатели саботировали производство, голод угрожал всё сильнее, а общая дезорганизация расползалась всё шире, вопрос о том, что подразумевается под «контролем» рабочих, становился всё менее абстрактным. Независимо от того, выполняло ли этот контроль государство или непосредственно рабочие, было всё более очевидно: чтобы преодолеть быстро распространяющийся хаос, потребуется какая-то координация производства и распределения.

Накануне Октябрьской революции Ленин писал, что капитализм уже создал в себе отличный механизм координации, «капиталистическое уродство» которого можно было просто отбросить: полезный бухгалтерский аппарат в виде банков, «синдикатов» (холдингов из многих предприятий) и почтовых служб. Этот аппарат можно было бы взять из капитализма «готовым к употреблению». Мы начинаем видеть, что Ленин натолкнулся на ту же потребность в экономическом планировании, о которой говорил и Отто Нейрат:

«Единый государственный банк, самый большой из крупных, с филиалами в каждом сельском округе, на каждом заводе, составит до девяти десятых социалистического аппарата. Это будет общегосударственная бухгалтерская отчетность, а также отчётность производству и распределению товаров. Это будет своего рода скелетом социалистического общества».

Как бы там ни было, большевики не стали национализировать всю экономику уже на следующий день после прихода к власти в Октябре. Централизованное планирование вводилось постепенно, от случая к случаю, часто в ответ на нарушение или крах нормальных рыночных отношений и острую нехватку ресурсов по мере распространения гражданской войны по всей стране, а не в результате поэтапного внедрения всеобъемлющей стратегии замещения рынка.

Зима 1917—18 гг. была суровой. По мере того, как рабочие покидали город в поисках продуктов, фабрики были вынуждены закрываться от нехватки рабочей силы, что ещё больше усугубляло нехватку промышленных товаров, в то время как правительство пыталось обеспечить нормы потребления продовольствия и других предметов первой необходимости через государство или кооперативы. Запрет частной торговли потребительскими товарами был обусловлен необходимостью, а не идеологией. По мере того, как закончились поставки не только потребительских товаров, но и сырья, и топлива, происходило, по словам Ноува, «смертельно логичное повышение степени государственного контроля, государственной деятельности и, наконец, государственной собственности».

27 ноября съезд Советов издал декрет о рабочем контроле, дав большие полномочия заводским комитетам. Теперь они могли «активно вмешиваться» во все аспекты производства и распределения, и их решения были обязательными для владельцев фабрики. Однако декрет был не столько «зелёным светом» для фабрично-заводских комитетов, чтобы взять на себя производство, сколько юридическим подтверждением того, что уже происходило в течение нескольких месяцев. Вот и думайте, были ли это был контроль-лайт — или уже полное поглощение?

Масштабы и сроки национализации также были расплывчаты. Советские учёные того периода расходятся во мнениях, был ли у партии хотя бы базовый план национализации всех ключевых отраслей промышленности. Тем не менее, в декабре 1917 года был создан Верховный совет народного хозяйства, или ВСНХ, для выработки общих норм регулирования хозяйственной жизни страны. Он имел право реквизировать и осуществлять принудительное «синдицирование» (то есть объединение) в различных отраслях промышленности. В эти первые дни в различных различные отделы ВСНХ даже входили бывшие управляющие и владельцы дореволюционных предприятий, а границы отделос, часто совпадали с отраслевыми бизнес-синдикатами (торговыми ассоциациями), существовавшими до революции. Как отмечает Ноув, даже конторы и большая часть персонала остались прежними.

Но если сущность социализма заключается в распространении демократического принципа на все экономические сферы, которыми сейчас заправляют неизбираемые владельцы частных компаний, то какая спрашивается, разница для рабочих — или вообще для любого члена общества — принимаются ли экономические решения никем не избираемыми прежними боссами или неизбираемыми же бюрократами? Ведь демократия — это сердце социализма, и, как мы увидим, именно она является решающим фактором для экономической эффективности.

Таким образом, во время Октябрьской революции, вероятно, были хотя бы некоторые политические течения, которые считали, что, хотя национализация и была необходимой мерой, она не должна была представлять собой конечную цель. Это утверждение, в частности, имело место среди более анархистких социалистов, даже когда другие утверждали, что немедленное отмирание государства было ультралевым заблуждением.

В то время как весь торговый флот был официально национализирован в январе 1918 года, некоторые национализации были даже вызваны отказом работодателей принять власть рабочих советов и их предпочтением государственного поглощения в качестве меньшего из зол. Хаос и масштабы несанкционированной национализации промышленности встревожили центральные власти, и в том же году они постановили, что никакая экспроприация не может произойти без распоряжения ВСНХ.

Однако к июню в результате принятия декрета, национализирующего все фабрики, был начат период, обычно называемый «военным коммунизмом». Импорт и экспорт, а также распределение продовольствия и других товаров в городах перешли в ведение государства. В надежде избежать голода, власти стали изымать продукты у крестьян (подчас жестокими методами). Этот шаг был сделан не столько для поддержки национализации снизу или для продвижения дела социалистической демократии, сколько для наведения порядка в хаосе разгорающейся гражданской войны, которая распространилась на большую часть России: между большевистской Красной Армией, «белыми»— монархическими, консервативными и протофашистскими силами, поддерживаемыми Англией, Францией, Соединенными Штатами, Японией и десятью другими иностранными армиями — и различными антибольшевистскими социалистами.

Поставки сырья и продовольствия прекратились, а транспортная связность разрушилась, что ещё усугубило кризис и обострило дефицит. Вдобавок ко всему, хотя в марте 1918 боевые действия на русско-германском фронте Мировой Войны и закончились Брестским миром, но Германия связала Россию самыми кабальными условиями: Россия теряла огромные площади пахотных земель и производительных отраслей промышленности в пользу Центральных держав, а западные страны в целом вели морскую блокаду против зарождающегося рабочего правительства. В период с начала Первой Мировой войны в 1914 году по 1921 год валовое производство всей промышленности сократилось на 2/3; добыча угля сократилась на 2/3, а производство стали и электроэнергии (даже те, что были!) примерно на 80%, в то время как импорт упал на 85%, а экспорт чуть менее чем на 99%. Восстановить порядок любой ценой — это было не только необходимо, но и неизбежно.

И в самом деле, на протяжении всей истории мы видим, как капиталистические государства в тотальной войне также занимались широкомасштабной национализацией — или, по крайней мере, централизацией инвестиционных решений, нормированием и гораздо большим государственным контролем над экономикой, чем обычно случалось при капитализме мирного времени. Для большевиков, как и с Рузвельтом или Черчиллем парой десятилетий спустя, победа в войне вступила в конфликт с неэффективностью рынка. Такова была неизбежная логика расширения государственного контроля.

В «левой оппозиции» были такие деятели, как Николай Бухарин и Карл Радек, которые выступали против ленинской склонности к дисциплине и управленческому авторитету, и даже против материальных стимулов вроде сдельной оплаты труда или повышенной зарплаты для специалистов, чем для других работников. Многое из того, что происходило, казалось им отрицанием эгалитарных, демократических принципов марксизма, и прежде всего — его стремления преодолеть господство и подавление в пользу нового царства свободы. Но в то же время поражение в гражданской войне означало бы потерю первого в мире рабочего правительства. И те благородные цели, которые ранее сформулировал сам Ленин, пришлось отложить.

Россия была безнадежно неразвита, ее экономика раздавлена. Лучшее, что могли сделать большевики — это продержаться сколько можно в надежде на то, что обещанная мировая революция распространится на более промышленно развитые страны, вроде Германии или Великобритании, которые Маркс и другие социалисты считали будущей родиной мировой революции, а не всё ещё полуфеодальные экономические болота, такие как Царская Россия.

Текущие расходы экономики финансировались, главным образом, напрямую из бюджета, а бюджет наполнялся, главным образом, за счёт печати денег. Неудивительно, что курс рубля валился вниз, а денежные выплаты стали значить всё меньше и меньше. Местные хозяйственные советы постановили, что государственные промышленные предприятия будут поставлять свою продукцию на другие предприятия по указанию ВСНХ без оплаты, и что они должны получать необходимые им материалы и услуги таким же образом. Железные дороги и торговый флот также должны перевозить товары бесплатно. Впоследствии с работников государственного сектора, а затем и с других городских рабочих и даже некоторых сельских жителей больше не взималась плата за их жалкий продовольственный паёк («Бесплатный паёк, когда есть что-то для пайка» — пишет Ноув), в то время как почтовые, транспортные и другие коммунальные услуги были бесплатными, а заработная плата в основном выплачивалась натурально. Расходы стали скорее практикой бухгалтерского учета, чем обменных операций. Вот как Ноув описывает эту ситуацию: «Деньги потеряли свою функцию в рамках государственного сектора экономики».

К концу 1918 года новый орган, так называемая «Комиссия использования»*, которой было поручено заниматься только вопросом распределения, начал составление товарных балансов — зародыш того, что десятилетиями спустя разовьётся в куда более грандиозную систему советского планирования. Так идеологическое стремление к созданию безденежного общества слилось с требованиями кризисной экономики.

* прим. переводчика: здесь речь идёт о Комиссии использования материальных ресурсов при СТО.

К 1919 году в проекте программы Коммунистической партии было заявлено, что торговля должна быть неукоснительно заменена «планомерным, организованным правительством распределением продукции», в то время как должна быть проведена подготовка к «отмене денег». Некоторые даже предполагали, что именно хаос революций приведет к быстрому исчезновению капиталистических отношений, таких как денежный и товарный обмен на рынке.

Поначалу, на фоне всеобщего развала, лучшее, что ВСНХ мог сделать, сводилось не столько к централизованному планированию, сколько к смягчению последствий катастрофы. Он распоряжался, что должно быть произведено, распределял то, что может быть распределено, и предпринял попытку наладить координацию между секторами экономики. Тем не менее, как в своё время подсчитал Бухарин, к сентябрю 1919 года от 80 до 90 процентов предприятий в ключевых отраслях промышленности были национализированы.

Вместе с тем экспроприация мелких предприятий была исключена (как считал центр — «абсолютно исключена»), поскольку организовать такое мелкомасштабное производство и распределение было бы невозможно. Принятый ранее в этом году декрет запретил национализацию мастерских с числом работников менее пяти человек. Но спонтанные национализации даже таких предприятий всё равно были широко распространены, причём это происходило без какого-либо согласованного плана, поскольку власти (там, где они существовали) были вынуждены действовать как пожарные команды, туша один пожар за другим.

Между тем, обширная теневая экономика обостряла дефицит и инфляцию и отвлекала ресурсы от приоритетных военных целей. И вот в ноябре 1920 года, несмотря на полную неспособность и явное нежелание администраторов с их зачаточной способностью управлять десятками тысяч мелких операций, декрет объявил о национализации всей мелкой промышленности.

Хотя Ленин в конечном счете добился успеха в восстановлении принципа единоличного управления на рабочих местах, это принимало различные формы. В некоторых местах это означало ответственного рабочего, а также специалиста — по сути, менеджера дореволюционной эпохи, — который его консультировал. В других местах это означало назначение специалиста с советником — рабочим комиссаром, у которого специалист мог иногда спрашивать совета, но не обязан был следовать ему. Некоторые в политической фракции среди большевиков, известной как «рабочая оппозиция», хотели профсоюзного контроля над экономикой. А Лев Троцкий, командующий Красной Армией и в конечном счете архитектор победы большевиков в гражданской войне, стремился к полной милитаризации труда: насущность краха оправдывала временное создание «армии труда», действующей в рамках воинской дисциплины, как считал он.

Но было бы слишком упрощенно рассматривать такие споры как происходящие между правой, более централизованной, авторитарной фракцией, с одной стороны, и левой, более либеральной фракцией, с другой. Дискуссия была яростной, и ключевые фигуры колебались по различным аспектам вопроса по мере изменения условий. Ленин, со своей стороны, поддерживая более строгую дисциплину и более централизованное управление в общих интересах и даже, в отдельных случаях, милитаризацию труда, считал, что Троцкий зашёл слишком далеко. Он считал, что профсоюзы должны сохранить свою важную функцию секционного представительства трудящихся. Именно потому, что нынешняя ужасающая ситуация потребовала такого бюрократического, централизующего искажения социалистических целей, он считал, что профсоюзы должны сохранять независимую способность воплощать интересы своих членов на том или ином заводе.

Профсоюзный контроль над экономикой фактически превратил бы профсоюзы в управленческие рычаги ВСНХ, представляющие интересы руководства по отношению к рабочим, что противоречило бы их исторической роли представлять интересы рабочих по отношению к руководству Тем не менее, стремление установить дисциплину привело к еще большему контролю партии над профсоюзами (в некоторых случаях добровольно, так как задействованные кадры часто были членами обоих), и позже, когда советская демократия была окончательно задушена, противоречие здесь в конечном счете решалось в пользу государства.

Госплан и ГУЛАГ

Как мы уже говорили, мы мало что можем добавить к обширной исторической литературе, в которой описаны чистки, которые погубили большинство старых большевиков, совершивших революцию; Великий голод в начале 30-х годов, который стал причиной гибели целых 12 миллионов человек (в основном украинцев), саботажа испанской революции, ГУЛАГа, подавления восстаний рабочих в Венгрии и Чехословакии или вторжения в Афганистан*.

* прим. переводчика: К несчастью для жителей бывшего СССР, западная историография по СССР и странам Восточного Блока написана не просто с позиций победителей в Холодной Войне -- но и, в значительной мере, явлется не научными ыисследованиями, а спецпропагандой под видом истории.

И если авторам этой книги «нечего добавить» к этой литературе, то это не вина, а их беда. К счастью, современным современным исследователям (именно исследователям, а не пропагандистам), которые эти сложные вопросы истории действительно изучают, есть много чего добавить к этим навязшим на зубах картинкам.

Современные исследователи изучают и гражданскую войну в Испании (и будьте уверены: красным испанцам СССР помогал как мог, хотя и мог он тогда не так много), и голод 1932-33 гг (что характерно, ни о каких 12 миллионах человек там нет и речи, как и о преднамеренном их убийстве). Изучают и историю сталинских репрессий, включая период Большого Террора 1937-1938 годов.

И да, при всём уважении к венгерским рабочим, основной ударной силой в восстании 1956 года были всё-таки бывшие ветераны дивизии «Святой Ласло», а непосредственной поддержкой восстания занималась организация Гелена из ФРГ. Сейчас это давно рассекречено, и никто этого не скрывает. Напротив, бывшие участники этим даже гордятся. Так что если называть это восстание «рабочим», то надо объявлять рабочим восстанием и киевский Евромайдан: оснований для этого будет ровно столько же.

Нам, однако, интересна именно экономика такого ухудшения. Ведёт ли планирование к росту авторитаризма? Социалист-рыночник Ноув и большинство социал-демократов, либералов и консерваторов считают, что да, обязательно ведёт. А может быть, эти аналитики ошибаются, и всё обстоит строго наоборот, и это авторитаризм неизбежно мешает планированию?

Сразу же в октябре 1917 года крестьяне начали захватывать бывшие помещичьи земли -- и делить их между собой*.

* прим. переводчика: Здесь авторы допускают неточность: самозахваты земли крестьянами начались раньше, почти сразу же после Февраля, а большевики всего лишь узаконили и упорядочили эту практику.

В то время как перераспределение земли соответствовало заявленным целям революции и поощрялось формирующимся правительством, этот процесс очень быстро привел к неожиданной неспособности деревни прокормить городские массы, а значит — и к кризису, который вызвал глубокий антагонизм между городом и деревней. Этот кризис будет разрешён только через жестокость, которая должна считаться одним из величайших преступлений истории*.

прим. переводчика: К сожалению, авторы, не являясь специалистами по экономической истории России, забывают, что крупный голод с массовыми жертвами, не меньшими, чем в раскрученном le Golodomore, в богоспасаемой Российской Империи случался каждые пару пятилеток. Но это, конечно, преступлением считаться не может, потому что по CNN этого не показывали.

Реорганизация ферм и крупных поместий, конечно, оказала разрушительное воздействие на сельскохозяйственное производство, особенно когда крестьяне ссорились между собой из-за того, как будет распределяться земля. К тому же, были богатые и бедные крестьяне. Одни хотели, чтобы поместья распались, другие выступали за коллективизацию производства…

Но голод, который преследовал города, был не результатом этой борьбы, а противоречием между непосредственными интересами городских рабочих и крестьян, как бы много ни было сделано для объединения тех, кто стучал молотком на фабрике, и тех, кто махал косой в поле. Большая часть крестьянства были не сельскохозяйственными рабочими, нанятыми владельцем, а скорее феодальными крепостными, несмотря на то, что крепостное право было официально отменено в 1861 году, причём либо дворяне, либо само государство непосредственно экспроприировали процент от того, что производилось, а затем продавало это на рынке. И главным источником богатства в России, как и во всех других странах до подъёма капитализма, был этот сезонный акт прямого воровства у крестьянства. Таким образом, побуждение крестьян производить излишки было вызвано их потребностью выжить, чтобы убедиться, что после того, как землевладелец получит свою долю, у него останется достаточно еды.

Хлебные пайки в Петрограде были настолько скудны, что рабочие, многие из которых ещё недавно сами были крестьянами, стали переселяться обратно в свои деревни, чтобы прокормиться; некоторые заводы даже были вынуждены закрыть свои ворота из-за нехватки рабочих. Новое правительство оказалось в безвыходном положении. Лучшим вариантом было бы производить множество предметов лёгкой промышленности и потребительских товаров, которые могли бы понадобиться крестьянам, тем самым стимулируя крестьянство производить больше зерна и продавать излишки хлеба, чтобы покупать такие предметы. Но разрушение и хаос, вызванные революцией и гражданской войной, уже сделали эту задачу довольно сложной, а проблема усугублялась ещё и постоянной потребностью в тяжелом промышленном производстве для производства оружия и транспортных средств, необходимых для ведения войны.

Даже когда гражданская война, к всеобщему удивлению, к 1920 году начала смещаться в пользу большевиков, революционеры испытывали постоянный страх, что иностранные армии, куда более богатые и технологически развитые, могут в любой момент вторгнуться в страну. Большевики столкнулись с парадоксом: переход к лёгкому промышленному производству, вероятно, приведет к сокрушению революции извне; но если они не перейдут к легкому промышленному производству, революция, вероятно, будет сокрушена изнутри.

Короче говоря, ранние советское руководство страдало из-за сельскохозяйственного сектора, который ещё не интегрирован в капитализм. Если бы появление капитализма в масштабах всей страны превратило этих крестьян в сельскохозяйственных рабочих, как это происходило в течение последних двух столетий в Западной Европе, эти рабочие имели бы непосредственный общий интерес с промышленными рабочими городов и поселков в коллективизации производства. Вместо этого революция освободила крестьян, превратив их в мелких землевладельцев.

Нехватка продовольствия в городах привела к росту ажиотажного спроса, спекуляциям, и, следовательно, к инфляции, что ещё усугубило нехватку продовольствия. В течение 1918—19 годов около 60% городского потребления перешло на чёрный рынок. Как и в других областях производства, распределения и неблагополучных рынков, центральные власти стали прибегать к всё более агрессивным механизмам распределения. Наркомпрод в мае 1918 года получил полномочия на силовое получение продовольствия. Его должностные лица вместе с отрядами вооружённых рабочих и тайной полицией («ЧК») захватывали запасы обвиняемых в накоплении, а более бедные крестьяне были вовлечены в кампанию по конфискации зерна у якобы «кулаков»*.

* прим. переводчика: на местах, конечно, могло происходить всякое, но по идее «кулак» и «зажиточный крестьянин» — принципиально разные вещи (см. «Борис Юлин о кулаках»)

Эти случайные продовольственные реквизиции со временем были упорядочены в т.н. «продразвёрстку», систему принудительных закупок по фиксированной, но непривлекательной цене, которая перекликалась с более ранними царскими программами конфискации зерна во время Первой мировой войны. Цены были столь низки, что в глазах крестьян реквизиции здорово напоминали конфискацию. Вполне понятно, что крестьяне всеми силами от неё отбивались, не в последнюю очередь потому, что того, что осталось после ухода агентов продразвёрстки, было недостаточно даже для того, чтобы прокормить себя. Нередки были беспорядки.

Программа только усугубляла нехватку и спекуляцию, поскольку крестьяне прятали свое зерно, продавали его на чёрном рынке или просто не сеяли семена — ибо какой смысл работать, если все плоды вашего труда будут украдены?

Несмотря на то, что закупки более чем утроились, в целом производство рухнуло.

Гражданская война, продразверстка и жестокая засуха на востоке и Юго-Востоке привели к тому, что урожай зерновых в 1921 году едва превысил 2/5 довоенного среднего показателя, вызвав голод, сопровождавшийся эпидемией тифа, в результате которой погибли миллионы людей, несмотря на чрезвычайную помощь и отмену продовольственного налога в пострадавших регионах. Даже в этот момент, из страха возвращения помещиков, крестьяне оставались достаточно лояльными большевикам, чтобы обеспечить их победу в гражданской войне к 1922 году*.

* прим. переводчика: Назвать точную дату окончания гражданской войны — очень трудно. Основные боевые действия закончились к концу 1920 года, с концом польской войны и взятием Крыма (и меры военного коммунизма были отменены уже в 1921-м), а сопротивление в Закавказье и Туркестане продолжалось вообще до середины 1920-х. Но авторы, видимо, считают конец гражданской войны с восстановления контроля Москвы над Дальним Востоком (конец 1921 -- начало 1922 года). Это тоже вполне допустимая точка зрения.

Между тем Ленин, Троцкий, Бухарин и некоторые другие ведущие большевики, несмотря на всю свою ярость по поводу неспособности «эгоистичных» крестьян производить в интересах общего блага, стали утверждать, что чрезвычайные реквизиции не являются долгосрочным решением противоречия между интересами городских рабочих и крестьянства. Повышение производительности сельского хозяйства было бы невозможным без какого-то стимула для крестьянства. Как только хрупкий мир был достигнут, руководство осознало масштабы разрушительности «военного коммунизма» и убедилось в необходимости отступления от того, что другие считали спасительным, стремительным продвижением к социализму*.

* прим. переводчика: Насколько нам известно, военный коммунизм для советского руководства изначально считался чрезвычайной военной мерой. Соответственно, как только война закончилась, вместе с ней закончился и военный коммунизм.

Правительство столкнулось не только с крестьянскими восстаниями: рабочие в Петрограде также начали бастовать из-за скудного хлебного пайка, кроме того, случилось восстание моряков в Кронштадте, где базируется Балтийский флот, да и окончание гражданской войны закрепило взгляд на необходимость отступить назад.

Таким образом, на смену продразвёрстке пришёл продналог на продукты питания, который был значительно ниже, чем реквизиционные планки. К 1923 году посевная площадь вернулась к 90 процентам довоенного уровня, и хотя урожай был еще меньше, чем в 1913 году, но нехватка продовольствия уже не была такой отчаянной. Более осторожный подход, который вновь вводил элементы рынка, с целью развития прежде всего частного сельского хозяйства и значительного частного сектора лёгкой промышленности, теперь был целью новой экономической политики (НЭП) — политики, которую, по мнению ведущих большевиков, вероятно, потребуется сохранить в течение длительного времени. Ленин надеялся на то, что эта политика продлится не более 25 лет, другие считали, что это будет минимумом.

Легализация НЭПом частной торговли имела успех, особенно в отношении предметов потребления в сельской местности. Небольшие мастерские, которые были национализированы, теперь стали сдаваться в аренду предпринимателям и кооперативам, в то время как государство занималось тяжёлой промышленностью, финансами и внешней торговлей. Разговоры об отмене денег исчезли, так как государственные предприятия теперь должны были бы работать на основе коммерческого учёта. Ресурсы, необходимые для производства, в частности топливо, должны были бы оплачиваться за счет средств, полученных от продаж, а не за счет лёгкого кредита от центра. Аналогичным образом, заработная плата вновь будет выплачиваться наличными, и вновь будут взиматься сборы за коммунальные услуги.

Заводы будут функционировать в качестве автономных, конкурентоспособных единиц, стремящихся к получению прибыли и избежанию расходов. В нефтяной и деревообрабатывающей отрасли даже выдавались концессии иностранным капиталистам в надежде на то, что они внедрят столь необходимую современную технику.

Из-за значительного рыночного распределения товаров, которое было вновь введено в рамках НЭП, трудно сказать, как проходило планирование. Стратегические сектора тяжелой промышленности весьма детально ориентированы соответствующим подразделением ВСНХ относительно того, что производить, и когда, в то время как отраслям потребительских товаров оставляли разрабатывать собственные производственные планы, отдавая многое в руки рынка. Вот снова Ноув:

«Слово «планирование» имело совсем иное значение в 1923—26 годах, чем то, что оно приобрело позднее. Не было ни полностью разработанной производственной и распределительной программы, ни «командной экономики».

Вместо оперативного планирования выпускались прогнозы и рекомендации, которые позволяли высшему руководству обсуждать приоритеты стратегических инвестиционных решений. Во многих отношениях то, что было достигнуто в этот момент, не сильно отличалось от более спокойных западных экономик послевоенного периода, поскольку многие из господствующих отраслей экономики, особенно уголь и сталь, находились в руках государства — хотя, возможно, это носило так сказать, судорожный характер, поскольку новое государство ещё только делало свои первые шаги.

Одновременно с этим гражданская война выпотрошила гражданские свободы и выхолостила советскую демократию. Миллионы рабочих, в том числе наиболее политически активные, были убиты в боях. Выжившие вернулись в деревни, чтобы наскрести немного еды, участвуя в деятельности черного рынка или вступая в новый государственный аппарат. Повседневное функционирование правительства зависело от царских бюрократов, а того самый пролетариат, ради которого всё и делалось, в стране осталось очень немного. Советы действительно перестали быть органами рабочих, вместо этого они стали органами для рабочих — или даже органами бюрократов для бюрократов. Больше не было никакого реального прямого осуществления власти Советами.

Ограничение гражданских свобод в условиях тотальной войны с врагами со всех сторон никогда не ослабевало — даже когда появлялась хрупкая победа. Поскольку большинство политических партий после Oктября перешли на сторону контрреволюции, к концу Гражданской войны большевики остались единственной самостоятельной силой. Политическое несогласие выражалось только через фракции внутри партии, а не между партиями. Но в 1921 году, встревоженное эхом идей левой оппозиции среди кронштадтских повстанцев — и тем, сколько членов Коммунистической партии присоединилось к восстанию — руководство сделало, возможно, самую большую ошибку, заложив основу для процесса «сталинизации», которое позже в течение десятилетия законодательно запретило фракции среди большевиков.

Даже те, кто поддерживал такое сплочение как временную меру, пока всё не устаканится, тем не менее, испугались бы того, что могло произойти в результате. На протяжении 1920-х годов, несмотря на формальный запрет фракций, повсеместные споры о том, что должно было быть сделано, продолжались — хотя и стали проходить всё злее и грубее.

После смерти Ленина в 1924 году, к власти пришёл Иосиф Сталин, лидер большевистской фракции центристов, которая колебалась между двумя полярными мнениями насчёт НЭПа. Дискуссионные собрания стали срываться насмешками, криками, оскорблениями — а то и кулаками! А кроме хулиганства, в стране наступало ползучее доминирование тайной полиции: Объединённого государственного политического управления или ОГПУ.

Начиная с середины 1926 года большинство оппозиционных деятелей, левого и правого крыла, неуклонно изгонялись с высоких постов. Оппозиционеров (или всех, кого подозревают в оппозиции) ночью вытаскивали с кровати* и заключали в тюрьму или высылали без предъявления обвинения.

* прим. переводчика: Блин, аж прям «Архипелагом ГУЛАГом» запахло. А самое плохое, что такие дурацкие набросы превращают в фарс всю трагедию Большого Террора, и тем отбивают у нынешних красных любую охоту изучать её в деталях. А надо бы!

В 1928 году Троцкий и его сторонники были высланы в отдаленные места Союза; затем, в 1929 году, когда левая оппозиция потерпела поражение, Сталин обратил внимание на последних оставшихся критиков авторитарного строя, в том числе на Бухарина. Бухарин признался в «идеологических ошибках» и был частично реабилитирован, но спустя несколько лет он тоже присоединился к большинству старых большевиков, так или иначе убитых во время Великой чистки.

После гражданской войны экономический рост в целом был быстрым, но в основном — чисто восстановительным: повторный запуск существующих производств, ремонт и реконструкцию существующих мощностей, перекладку повреждённых железных дорог — и возвращение рабочих на фабрики. Объём промышленного производства, ограниченный нехваткой капитала и потерей квалифицированных рабочих в войне, оставался слабым. Разрыв между городом и деревней, лежащий в основе конфискационных ужасов военного коммунизма, не исчез даже тогда, когда экономика возродилась. Ещё в 1928 году деревянный плуг и ручные косы оставались основой сельскохозяйственных технологий для миллионов мелких хозяйств. Чтобы выйти за рамки простого восстановления ситуации, существовавшей до войны, требовались гораздо большие инвестиции для постройки новых заводов.

По мере того как средние годы десятилетия переходили в более поздние, период НЭПа не столько заканчивался, сколько постепенно тускнел. Эксперименты по контролю за ценами на постоянно расширяемый список товаров побудили владельцев ограничивать производство, вновь приводя к нехватке целого ряда таких товаров.

Таким образом, перед властями стоял выбор: либо ослабить такую ценовую политику, и по существу позволить рынку при НЭПе распределять товары — либо самому начать более систематически контролировать производство и распределение ключевых товаров. Конечно, идеологически последний вариант был более привлекательным для многих, но именно дефицит и затруднения, а не возобновившееся рвение к социализму привели к росту административного контроля и, в конце концов, к принятию более централизованного планирования. В конечном счете, страна столкнулась с проблемой развития, аналогичной той, с которой до сих пор сталкиваются все развивающиеся страны: кто в обществе будет нести основную тяжесть накопления капитала для необходимых инвестиций?

Начиная с 1926 года идея быстрой индустриализации всё больше перевешивала над сбалансированным, более медленным ростом, который зависел от расширения частного сельского хозяйства и лёгкой промышленности. Она была подкреплена такой злобой по отношению к крестьянству, что наверное, сделало реквизиции военного коммунизма мягкими по сравнению с нынешними*.

* прим. переводчика: На местах, конечно, всё могло быть по-разному, но в среднем — продналог мирного времени при НЭПе был в разы легче, чем продразвёрстка в гражданскую войну.

Осенью того же года партийная конференция поддержала перекос в сторону тяжелой промышленности в государственном секторе по отношению к другим отраслям, затем чтобы быстро догнать — а затем и перегнать наиболее развитые индустриальные страны. Чтобы координировать индустриализацию, необходимо было разработать долгосрочный план. Это задачу возложили на новый правительственный подкомитет, Государственный комитет планирования, или Госплан.

Созданному в феврале 1921 года Госплану было поручено разработать единый экономический план для всей страны и рекомендовать этот план высшему руководству СССР в Совете Труда и Обороны (высшем военно-экономическом органе того времени), созданном для того, чтобы вывести Россию за рамки «аварийного» подхода к планированию оставшегося от гражданской войны. Госплан также должен был разрабатывать бюджет и заведовать валютной, кредитной и банковской деятельностью. При НЭПе экономисты Госплана, многие из которых не были членами РКП(б), создали то, что, вероятно, было самой первой системой национальных счетов (national accounts) в истории — полный учёт экономической деятельности страны: совокупность ее производства, доходов и расходов. Даже самые развитые западные страны начнут применять такую практику лишь в 30-х и 40-х годах, углубив учёт только после Второй мировой войны.

После 1926 года роль Госплана усилилась. К 1927 году была начата подготовительная работа к первому пятилетнему плану на фоне растущего политического давления в целях принятия ещё более амбициозных целей; первоначальный вариант позднее будет заменен оптимальным вариантом, а затем быстро был заменен вариантом с ещё более фантастическими целями. Разработка плана является колоссальной задачей, требующей большего объема информации и статистических данных по всем различным секторам, чем это было возможно в то время.

В сентябре 1928 года Бухарин раскритиковал темпы роста как чрезмерные и несбалансированные. Первый показательный суд, проведённый в том же году, дискредитировал тех, кто призывал к осторожности, как «вредителей» на зарплате иностранных правительств. Эксперты, представившие недостаточно оптимистичный анализ, потеряли свой статус.

В том смысле, в каком существовало “планирование”, а не хаотическое шатание от одного узкого места к другому, первая пятилетка, с 1928 по 1932 год, включала реорганизацию и систематизацию процесса с повторными дальнейшими перестройками. Пересечение функций ВСНХ и Госплана в конечном счете разрешилось тем, что последний все больше и больше брал на себя многие функции первого. Были также преобразованы кредитные и банковские услуги.

До этого момента тресты могли предоставлять кредиты друг другу, но это привело к тому, что инвестиции осуществлялись незапланированно, что мешало общему пятилетнему плану. Так, в 1930 году кредитование между предприятиями было запрещено и заменено прямым кредитованием через государственный банк и разработкой «единого финансового плана», охватывающего все инвестиционные решения. То, что стало известно на международном уровне как «командная экономика», таким образом, возникало в течение десятилетия.

Государственные предприятия размещались под руководством соответствующего наркома (то, что в большинстве стран сегодня называлось бы министерством или ведомством) с директором каждой фирмы, следующего прямым приказам данного комиссариата. Каждый из них разрабатывал планы для своих предприятий в соответствии с общими целями, поставленными Госпланом — и, в свою очередь, оценивал диапазон последствий различных планов, а также работал над их согласованием с помощью системы т.н. материальных балансов: по сути, балансовой ведомости не денежной прибыли или убытков, а баланса материального производства всех товаров по всем секторам — и предполагаемых материальных потребностей всех секторов. По мере того, как производство и распределение шли либо навстречу, либо, напротив, расходились (или когда затраты превышали первоначальные прогнозы), в материальные балансы постоянно вносились тысячи изменений, подобно тому, как это могло бы сделать планирование в рамках любой отдельно взятой капиталистической фирмы на Западе. И действительно, как мы увидим позже, советский опыт здесь породил методы материально-технического обеспечения, учета и планирования, которые впоследствии были приняты капиталистическими корпорациями и остаются в основе их внутреннего планирования по сей день.

Таким образом, пятилетний план был не оперативным, а стратегическим; оперативные планы, напротив, разрабатывались для охвата периодов продолжительностью в один год или менее. И, как это обычно происходит между отделами любой западной капиталистической фирмы, цены использовались очень ограниченно...

Всё это требовало планов производства и распределения для каждого предприятия, а следовательно, и очень детальной информации от каждого предприятия, причём уровень детализации всё повышался. К моменту начала Второй мировой войны существовал 21 промышленный народный комиссариат. И мы вполне можем сказать, что СССР начал функционировать как единый завод, город-корпорация, протянувшаяся на одну шестую часть света.

К началу 1930-х годов политические споры исчезли. Поскольку репрессии всё чаще становились нормой партийной жизни, сотни бюрократов, участвовавших в разработке планов, а также руководители каждой фабрики, шахты или железнодорожной дороги опасались за свою работу, за свою семью и за свою жизнь. В 1933 году, в ходе очередной партийной чистки, из партии было исключено 400 000 её членов.

Бельгийско-русский писатель и либертарианский социалист Виктор Серж, чьи книги были запрещены в СССР, рассказывает в своих мемуарах о том, как в тот же год он в одно холодное утро вышел за лекарством для своей больной жены и заметил, что за ним следили. Это было вполне нормально, но на этот раз его спутники подошли ближе, чем обычно: «Уголовное расследование. Гражданин, пожалуйста, пройдёмте с нами для расследования». В мгновение ока он оказался в лишённой окон, ярко освещённой тюремной камере на Лубянке, и бывший водитель из ГПУ, арестованный за то, что слушал, как друзья читают вслух контрреволюционную листовку и не осудил это немедленно, говорит ему, чего именно здесь заключенные ждут, когда их увезут на казнь*.


* прим. переводчика: Звучит как лютая хрень из перестроечного «Огонька»: в СССР всё-таки не валили людей без суда и следствия. Даже в 1937-1938 годах его бы сначала осудили, а потом уже замочили…

Сокамерник объясняет, что он был арестован за то, что, как утверждается, он вычитал комиссию за продажу пишущей машинки из одной конторы в другую*. Пара агрономов объясняют, что ведущие фигуры в наркомате сельского хозяйства были арестованы ГПУ (в общей сложности 38 человек). Их преступление было в том, что они предложили дать крестьянским хозяйствам большую автономию*. Ведущий научный журнал обвинил их в том, что они вражеские агенты и вредители, также в «заражении лошадей менингитом».

* прим.переводчика: facepalm.jpg

Однажды ночью Серж обнаруживает, что все они были казнены.

Под подозрение попадали все, кто имел хоть какой-то опыт, хотя Сталин требовал быстрой подготовки квалифицированных кадров. В самом Госплане экономисты, призывавшие к осторожности, также обвинялись в саботаже. «Скромные» цели первого проекта пятилетки были осуждены как «сознательный минимализм "буржуазных" вредителей-плановиков».

Но и другая крайность тоже пресекалась. Планы, которые считались чрезмерно амбициозными, также подвергались нападкам как преднамеренное вредительство.

Вредительство даже было определено в Уголовном кодексе как преступление в сталинскую эпоху. Позже, когда Большая чистка была в самом разгаре, даже организаторы репрессий 1937 года были отправлены в лагеря за вредительство, поскольку полученные данные показали, что в России на 8 миллионов граждан меньше, чем ожидалось, — эмпирическое противоречие публичному утверждению Сталина о том, что невероятный успех советской модели привел к увеличению числа граждан на 3 миллиона в год*.

* прим. переводчика: При всём уважении к масштабам Большого Террора, эти репрессии уничтожили далеко не 8 миллионов человек, а около 700 тысяч. Что, кстати, тоже очень много. Точные данные — см. статью Виктора Земскова «О масштабах политических репрессий». Его цифры сейчас даже американские исследователи считают наиболее достоверными и обоснованными...

Парадокс крестьянства

Каким-то образом, несмотря на трагедии и испытания, СССР стал державой первого порядка — первой страной, которая запустила человека в космос — единственным экономическим соперником которой были Соединенные Штаты. Как был достигнут этот большой скачок вперед? Ответ можно найти в тех решениях, которые принимались для силового разрешения «парадокса крестьянства». И решения эти принимали люди, рассматривающие гражданские свободы в лучшем случае как неподъёмную буржуазную безделушку, а в худшем — как отвлекающий манёвр, применяемый классовыми противниками строительства социализма.

Долгое время было считалось, что сельскохозяйственное производство может существенно продвинуться только за счет концентрации земли и ликвидации натурального сельского хозяйства, как это произошло в большинстве развитых капиталистических стран. Неудачи и эксцессы военного коммунизма породили и новый здравый смысл в том, что такой переход должен быть обеспечен осторожным, медленным стимулированием, а не революцией сверху. Это деликатное единогласие продержалось долго.

Возможно, в результате товарного голода и низких цен на зерно, хлебозаготовки после урожая 1927 года оказались значительно ниже прошлогодних, и терпение режима кончилось. «Выручки» не хватало ни на то, чтобы прокормить города и армию, ни тем более на то, чтобы обеспечить достаточный запас технических культур. Между тем погода, а значит, и урожай в тот год были неплохие; особенно на Урале и в Западной Сибири.

Некоторые в большевистском руководстве призывали к повышению цен на зерно и, таким образом, сокращению средств, которые можно было бы потратить на индустриализацию, но Сталин и его тогдашние ключевые сторонники вместо этого пошли ва-банк. «Богатые крестьяне прятали свои запасы» — говорили они. Используя то, что впоследствии стало известно как «урало-сибирский метод», впервые предпринимая прямые действия и даже не притворяясь, что они гарантируют обоюдное согласие, Сталин отдал команду чиновникам и полицейским: они закрывали рынки, выгоняли частных торговцев и приказывали крестьянам продавать зерно под страхом ареста*.

* прим. переводчика: Насколько мы помним, как раз для таких случаев в тогдашнем уголовном кодексе была статья «спекуляция», которую тогда стали массово применять. И атака шла, прежде всего, на городских нэпманов-перекупов зерна. Деревню в том году особо не трогали: по кулакам стали жёстко работать уже на следующий год. Для плавного входа в тему рекомендуем книжку Елены Прудниковой «Сталин: Битва за хлеб».

Сталин обличал местных чиновников, приказывая им изымать зерно у кулаков и "спекулянтов". Другие высокопоставленные чиновники начали копировать этот метод в других регионах, даже когда запротестовали многие члены Политбюро. Бухарин, прежде чем предстать перед судом за измену и быть казнённым, осудил «чингисхановское» военно-феодальное изъятие дани, но сделал это негласно. Доверяя своему коллеге, оппозиционеру Льву Каменеву в июле 1928 года, он отметил:

«Сталин — беспринципный интриган, который подчиняет все ради сохранения собственной власти. Он пошёл на уступки, чтобы потом перерезать нам горло. Результатом этого станет полицейское государство».

Несмотря на эти принудительные меры, закупочные кампании дали меньше зерна, чем в предыдущем году. Сталин заявил, что убеждён, что принудительная коллективизация, наряду с обеспечением того, чтобы крестьяне недополучили за произвёденные продукты и переплатили за покупаемые промтовары, дадут средства, необходимые для индустриализации страны. Закупки также были бы проще, если бы 25 миллионов мелких фермерских хозяйств были объединены в гораздо меньшее число (но гораздо более крупных) хозяйств.

Ранее принудительные хлебозаготовки, какими бы безжалостными они ни были, не давали местным советам право штрафовать или сажать в тюрьму хозяйства, не поставлявшие требуемое количество зерна. Теперь такие квоты устанавливались на целые деревни с целью коллективного давления на так называемые «кулацкие элементы», на первую волну того, что впоследствии будет названо «ликвидацией кулачества как класса».

* прим. переводчика: Был ещё недурной ролик с Еленой Прудниковой про Голодомор — там рассказано и про «чёрные доски», и про много что ещё.

1929 год фактически привёл к увеличению государственных закупок зерна на 49% по сравнению с предыдущим годом, что, возможно, и побудило Сталина ускорить темпы коллективизации, которую он назвал «Великим поворотом» в статье от ноября того же года. К 20 февраля 1930 года было объявлено, что половина крестьян вступила в колхозы, примерно через семь недель после того, как великий поворот был официально введён в действие указом Сталина*.

прим. переводчика: Вероятно, речь идёт о постановлении ЦК ВКП(б) «О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству» от 5 января 1930 г.

Кулаков и всех, кто обвиняется в кулачестве, не допускали к новым коллективам, а вместо этого они были арестованы и депортированы. Сталин рассказывал ЦК, что кулаки готовятся подорвать советский режим, но в материальном плане процесс «раскулачивания», скорее всего, должен был запугать остальных и принудить их пойти в колхозы, ускоряя процесс.

Хаос, недоумение и сопротивление были предсказуемыми результатами, с сопутствующим резким снижением урожая. Предполагая, что их скот будет отнят у них, крестьяне убивали животных в огромных масштабах. Между тем новые колхозы не имели опыта массового животноводства, животные умирали от того, что за ними как следует не ухаживали, а партийные активисты, назначенные руководить процессом, не имели достаточной квалификации. В Казахстане поголовье овец сократилось более чем на четыре пятых. Более состоятельных крестьян охватила волна самоубийств, вызванных паникой. Во многих регионах очень много крестьян просто вышли из колхозов.

Возможно, самое ироничное среди всего этого злодейского процесса было то, что многие такие беглецы потом образовали куда более мелкие кооперативы — просто чтобы выжить. «Это одна из трагедий этого периода: это и другие виды подлинной кооперации были так быстро выхолощены» — сетует Ноув. Многие крестьяне бежали в города.

Правительство отреагировало на быстрый рост городского населения, взяв ещё больше с более слабого урожая. В 1931 году заготовки были так велики, что оставшегося у крестьян зерна не хватало им даже на пропитание.

Несмотря на ослабление мер перед лицом зияющей катастрофы, в 1932 году большой голод охватил все зернопроизводящие регионы страны, унеся от 3 до 7 миллионов жизней. Именно в этот период мы слышим рассказы о каннибализме, рассказанные пережившими Украинский Голодомор, или «голодной чумы».

* прим. переводчика: Оу… А почему не 12 миллионов, как в начале главы? Или уж сразу не 30? Не, пишите уже больше, чего этих русских жалеть! А если серьёзно, то держите лучше ешё один популярный ролик про Голодомор с Климом Жуковым.


На фоне этих ужасов мы снова обнаруживаем, что планирование само по себе не только не ведёт к недостатку информации и, следовательно, к дефициту (и, в свою очередь, к авторитаризму). Налицо обратный процесс: именно авторитаризм подрывает качество информации в системе. Возможно, самый поучительный пример того, как незаконная власть подрывает информацию, произошёл во время коллективизации.

Понятно, что правительство стремилось стимулировать использование тракторов крестьянами для повышения производительности труда. Поэтому «политотделы» государственной тракторной службы направляли в деревни специально отобранных, политически надёжных добровольцев для развития способности управлять такой сельскохозяйственной техникой, для внесения некоторого порядка в хаос, а также в качестве механизма политического надзора за крестьянами.

При любых нормальных обстоятельствах и без такой явной политизированности, мы бы описали, по крайней мере, первый элемент такого процесса как «сельскохозяйственное расширение»: распространение технических и научных знаний из НИИ в производство. Обычная практика на Западе и в развивающихся странах. Проще говоря, это обучение крестьян через практику. Но в процессе коллективизации, когда прибыли эти волонтеры, произошло обратное: именно экспертам пришлось учиться у крестьян. Эти волонтеры говорили с жителями деревень и узнавали, что произошло на деле. Они убеждались в необходимости немедленного сокращения заготовительных квот и введения положительных стимулов для крестьян.

Но в ответ на это руководство государства лишь приходило к выводу, что колхозы нужно очистить от «саботажников» среди счетоводов, агрономов и кладовщиков, уничтожая при этом важнейшую информацию, лежащую в основе экономики.

Мы также не можем недооценивать глубоко дестабилизирующее с экономической точки зрения воздействие «Великой чистки» в период с 1936 по 1938 год, в ходе которой было казнено почти 700 000 человек, а арестовано и осуждено более 1.5 миллиона человек, согласно документам, рассекреченным после окончания «холодной войны».

На Московских процессах большинство старых большевистских руководителей партии времён революции были вынуждены признаться в заговоре против режима, после чего они были казнены или заключены в тюрьму. К 1938 году из 1966 делегатов последнего съезда партии в 1934 году было арестовано 1108 человек, а из 139 членов ЦК 98. К этим старым большевикам в список расстрелянных или отправленных в ГУЛАГ присоединились инженеры, техники, статистики, руководители армии госслужащих и ключевые фигуры, ответственные за планирование, в том числе министр финансов. Те, кто избежал репрессий, были полностью запуганы, механически выполняя приказы и избегая любой ответственности или инициативы из-за страха*.

прим. переводчика: Кстати, это действительно так: многие высшие руководители и ведущие учёные действительно были запуганы и деморализованы. Но для этого не нужно было миллионов расстрелянных: целый институт будет деморализован, если арестуют и посадят хотя бы одного его директора. А если его казнят, как Клеймёнова, то и подавно.

Такое ухудшение системы сбора и обработки информации имело место на всех уровнях общества во всех областях, поскольку многие специалисты были либо заключены в тюрьму, либо, убиты, либо стали слишком бояться сообщать точные данные — либо просто были заменены на политически благонадёжные, но некомпетентные кадры, которые не могли собирать и предоставлять точную информацию, а тем более отстаивать правильную точку зрения.

Если тщательный и точный сбор данных есть основа планирования, то Советский Союз при Сталине — это скорее издевательство над плановой экономикой. Но если это так — если Россия была таким экономическим инвалидом — спросите защитников Сталина: Как получилось, что страна смогла произвести всё необходимое для победы во Второй мировой войне? Ибо, если честно, именно СССР одолел нацистов, а Великобритания и США играли только вспомогательные роли*.

* прим. переводчика: Здесь отдадим авторам должное: до такого уровня понимания на Западе поднимаются далеко не все. И даже среди западных красных многие до сих пор думают, что Гитлера победили высадкой в Нормандии, а всё остальное — сущий пустяк, потому что об этом Спилберг кино не снимал : )

Как России удалось почти сразу после войны запустить первый спутник и первого человека в космос? И как Москва могла обеспечить бесплатное медицинское обслуживание для всех своих граждан и превратить население неграмотных крестьян в единое целое общество с всеобщей грамотностью, обширным высшим образованием — и многими величайшими достижениями науки и техники ХХ века (за пределами Соединенных Штатов)?

Во-первых, мы должны напомнить себе, что все эти успехи пошли на пользу только тем, кто пережил чистки и Великий голод. Если вас нет в живых, то улучшение уровня жизни вас уже не обрадует.

Во-вторых, если мы можем признать, что фараоны могут строить пирамиды и сфинксов, а капиталисты — железные дороги и ракетные корабли, то мы можем, конечно же, признать, что и деспоты могут строить флот, танки и гидроэлектростанции. Однако вопрос заключается в том, является ли этот метод наиболее эффективным, максимально эгалитарным, и является ли он устойчивым?

Такова была противоречивая ситуация, в которой СССР оказался накануне Второй мировой войны. Примечательно, что страна смогла победить в войне. Однако при всех деформациях и экономических спадах* в конце десятилетия, централизация планирования всех ресурсов в течение предыдущего десятилетия, несомненно, помогла.

* прим. переводчика: Здесь мы авторов не поняли: по нашим данным, никакого спада промышленного производства в конце 30-х в СССР не отмечалась: как раз напротив, индустриализация активно давала свои плоды...

В ходе Второй Мировой войны решения об инвестициях и распределении ресурсов также станут всё более централизованными и в Соединенных Штатах, и в Великобритании, и в нацистской Германии. Похоже, что тотальная война не терпит апатии частных агентов, независимо от того, социалисты или капиталисты находятся у власти. Россия, в свою очередь, в этом вопросе была ещё последовательнее чем до войны: она увеличила темпы планирования, составляя квартальные, а затем и месячные планы, на голову превосходя капстраны по уровню детализации.

Начальный послевоенный период, последнее десятилетие правления Сталина, был в значительной степени затрачен на восстановление и реконструкцию экономики, разрушенную войной. Вместо того чтобы ослабить тоталитарное правление теперь, когда война закончилась, послевоенный период ознаменовал дальнейшее закручивание гаек*, когда даже видимость демократического правления была отброшена: партийные съезды не проводились, а заседания Центрального комитета были редкими.

* прим. переводчика: Здесь стоит руководствоваться принципом историзма и избегать эффекта послезнания. Сейчас мы, конечно, знаем знаем, что это был послевоенный период. Но для тогдашнего руководства СССР он воспринимался как предвоенный, потому что до конца 50-х, пока у нас не было ядерного оружия и эффективных средств его доставки, никто не гарантировал, что американцы не станут бросать на нас атомные бомбы (по крайней мере, планы такие у них были, и в СССР об этом отлично знали).

Планирование всё более становилось узником каприза Сталина, и многие важные вопросы решались им в одиночку без обсуждения с рабочими, экономистами и специалистами. Верхушка Госплана в 1949 году была уволена, арестована, осуждена — и в конечном итоге расстреляна.

* прим. переводчика: А вот здесь чистая правда: верхушка Госплана действительно была приговорена к смерти и расстреляна. И полномочия Госплана после этого были резко ограничены — и впоследствие не восстановлены даже до довоенного уровня. А что толку от планов, если вы не можете обеспечить их выполнение!

Подробности — см. ролик Алексея Сафронова «Длинные руки Госплана»

«У нас есть знания о социализме, но что касается знаний об организации миллионов людей, знания об организации и распределении — это то, чего у нас нет. Этому старые большевистские лидеры нас не учили», — писал Ленин в 1923 году, когда масштаб вызовов эпохи начал раскрываться. «Об этом еще ничего не написано в большевистских учебниках, и в меньшевистских учебниках тоже ничего нет».

Действительно, можно даже сказать, что ухудшение ситуации в раннем Советском Союзе было, по крайней мере, отчасти, связано с этими пробелами в классическом марксизме, от которых зависели архитекторы новой системы. Отнюдь не экономическое планирование было движущей силой авторитаризма сталинского периода: мы находим, что этот период был пронизан произволом, поскольку сталинское руководство прыгало от прихоти к прихоти.

Это никоим образом нельзя назвать демократизацией процесса принятия экономических решений. Учитывая подозрения экспертов, его даже нельзя назвать технократическим. Все слои общества, но особенно те, кто играл какую-либо руководящую или прогнозирующую роль, жили в постоянном страхе перед тайной полицией, ГУЛАГом и расстрельной командой, каменели от представления неверных результатов или неправильных данных вышестоящим лицам или даже от принятия ответственности за принимаемые решения.

В таких обстоятельствах очевидно, что такой авторитаризм подорвет качество информации, необходимой для эффективного планирования. Поэтому, когда мы спрашиваем, почему планирование в масштабах экономики Советского Союза преуспело в форме какого-нибудь Walmart, но потерпело неудачу в руках Сталина, ответ лежит в самом вопросе.

Далеко не планирование было синонимом большевизма, как утверждают многие антиисторические источники справа: ранние советы не торопились отходить от старых принципов управления, зная очень мало о том, какую экономику они хотели построить.

Это был беспорядок, который только начинал устраняться во время короткой либеральной оттепели при более позднем советском лидере Никите Хрущёве — эпоха, которая, как мы увидим, породила инновации в планировании и математике, которые, по иронии судьбы, привели к системам, которые были почти повсеместно приняты корпорациями, и в конечном счете к тем самым алгоритмам, которые «управляют миром» и по сей день.


Послесловие от переводчика

Как нам кажется, эта глава получилась хуже предыдущих. Авторы начали за здравие (что многие действия большевиков были не целенаправленной политикой, а вынужденными шагами) — а кончили за упокой (тем, что свели сталинский период к набору отдельных штампов вроде le gulag и le golodomore). Масштабы этих репрессий традиционно завышаются в разы, но при этом обходятся стороной важнейшие вещи.

1) Рассуждая о том, что можно было обойтись без форсированной коллективизации, обычно все забывают, что частные производители и хлеботорговцы к концу 1920-х годов держали города под реальной угрозой голода. При этом большая часть крестьян не могла прокормить даже себя: они не продавали хлеб, а сами его покупали. Средней руки «голодомор» в России происходил примерно раз в 10 лет, и голод 32-33 года был как раз последним крупным голодом с человеческими жертвами.

Если при таких вводных решение на коллективизацию считать прихотью, то мы даже не знаем, что тогда можно считать обоснованным решением. Можно ли было провести коллективизацию с меньшими потерями? Теоретически — да. Но на практике качество управленческого аппарата (и уровень взаимной ненависти после Гражданской войны) позволили провести её именно так, как она прошла.

Кстати, авторы забывают, и то что советское правительство не просто «грабило крестьян», а все 30-е годы вкладывало в сельское хозяйство суммы, сравнимые с суммами, вложенными в промышленность.

2) Когда говорят о репрессиях, то тоже забывают несколько важных вещей. Страхи вредительства возникали не на пустом месте, а падали на благодатную почву, унавоженную горьким опытом (см. ролик Реми Майснера и Клима Жукова о сталинских репрессиях)

К тому же большевики 1930-х — это зачастую люди с опытом Первой Мировой Войны, а потом и Гражданской. И с соответствующим мышлением. И товарищ Сталин в тогдашнем ЦК не то что не отличался каким-то особым зверством, но и, напротив, зачастую выступал голосом разума. По крайней мере, на февральско-мартовском пленуме ЦК 1937 года он не столько призывал к посадкам и расстрелам, сколько ратовал за партучёбу и вообще образование для высшего и среднего партийного руководства.

Есть мнение, что проблема была не в Сталине как таковом, а в том, что всё высшее руководство в СССР тогда было крайне далеко от гуманности. Как и большая часть тогдашнего общества. Это, безусловно, будет важным уроком для социализма будущего: если в стране закончилась тяжёлая гражданская война, то мышление гражданской войны само по себе никуда не исчезает. И с таким мышлением действительно надо бороться. Чтобы не допустить новой ежовщины, когда старые большевики будет увлечённо друг друга истреблять, до тех пор пока большинство из них просто не погибнет, а уцелевшие не ужаснутся от содеянного и не поймут, что деэскалация насилия — это не прихоть, а очень нужная вещь...

3) Рассказывая о Госплане, авторы забывают упомянуть такую организацию, как КЕПС (один из прародителей Госплана, начавший работать ещё в последние царские годы). Говоря о пятилетках, авторы ничего не говорят о предшествующем плане ГОЭЛРО, на котором советские плановики получили свой опыт комплексного экономического планирования, и который был не только выполнен, но и перевыполнен (возможно, отсюда и происходил излишний оптимизм первой пятилетки).

4) Живописуя картины репрессий (взятые то ли из Конквеста, то ли вообще из Солженицына), авторы почти не задаются вопросом: а каких экономических результатов достиг СССР за время сталинского руководства? И ответ будет в том, что темпы роста были просто запредельными. Причём происходило это без иностранных кредитов, без иностранных инвестиций, и на фоне Великой Депрессии во всём мире.

Авторы удивляются: почему это столь хаотичная система всё-таки работала? Лично нам кажется, что ответ очень прост: потому что она не была такой уж хаотичной. Более того, она постоянно совершенствовалась (например, появился аппарат т.н. уполномоченных Госплана, которые следили за выполнением планов на местах). Всех, кто действительно интересуется историей советского планирования, отсылаем к лекциями Алексей Сафронова.

И двигаемся дальше, к следующей главе : )




Глава 8: Космический коммунизм на ручном управлении

— Выходит, советское правительство свои первые пятилетки планировало так плохо, что это и планированием-то не назвать. Как же тогда страна стала сверхдержавой, второй по величине экономикой в мире после Соединенных Штатов? Как СССР смог из состояния, по выражению Маркса, «сельской отсталости» перейти к построению худо-бедно социально ответственного государства одновременно с передовым научным обществом, давшим миру Спутник и Гагарина?

— Чтобы понять это, нам придётся отказаться от защиты системы в целом и искать в ней частные достоинства. Крупнейшие западные фирмы трудно заподозрить в симпатиях к коммунистам; скорее наоборот. Однако эти плуты-капиталисты охотно переняли методы линейного программирования, придуманные отчасти советскими экономистами, для внутренней координации собственных усилий. Сейчас мы попробуем поступить так же: разобраться что в них не так и извлечь полезные уроки.

3, 2, 1... поехали!

Время руководства генсека Никиты Хрущёва с 1953-го по 1964-й отмечено освобождением множества политических заключенных, отстранением сталинистов от власти, резким сокращением силового аппарата, ослаблением цензуры, установлением новых внешних связей, культурным преображением, откровенной оценкой искажений статистики, относительной децентрализацией принятия решений, и особенно — заметным экономическим ростом.

Говорить, что Советский Союз перестал быть авторитарным государством, было рано: всё-таки не прошло и полугода с «секретного доклада» Хрущёва 20 съезду партии (где новый генсек развенчал Сталина и его культ личности) и вводом советских танков в Венгрию.

Их отправили подавить рабочее восстание*, воодушевлённое похожими событиями в Польше: мятеж, может быть даже революция, но не такая как в России в октябре 1917, с низложением правительства, появлением советов рабочих и организацией многотысячного народного ополчения, которое сражалось как с чекистами своей страны, так и с советскими частями.

* прим. переводчика: При всём уважении к венгерским рабочим, это восстание произошло не само по себе. В эту тему (как и в киевские Майданы через 40 лет), вложился не один десяток иностранных спецслужб и НКО, им помогал даже старик Хорти. И сейчас это никто не скрывает — наоборот, они этим гордятся и хвастаются. Если нужны подробности — то можете почитать публикацию «Будапешт: мрачная осень 56-го». Или выжимку из неё: «Венгрия. 1956 год. Операция «Фокус». Первая «Оранжевая революция» по сценарию ЦРУ».

Можно услышать возражения, что Хрущев пошёл на этот репрессивный шаг именно ради защиты своей домашней «оттепели» от бескомпромиссных сталинистов, которые в противном случае Хрущёва свергли бы (что и случилось в итоге). Но надо понимать, что Хрущёв, со всеми противоречиями своего образа, был и продуктом и творцом того беспощадного авторитарного сталинизма, который установился до него.

Тем не менее, примерно на десяток лет воцарилась либерализация, прозванная «хрущёвской оттепелью» и предоставившая республикам власть над своим народным хозяйством. Проводились конференции специалистов с целью перенять передовой зарубежный опыт, а директора, местные чиновники и лидеры профсоюзов участвовали в обсуждении планов предстоящих пятилеток. Крайне значимо то, что Хрущёв скорректировал соотношение денежных потоков между городом и деревней посредством списания долгов, сокращения квот, роста инвестиций в агротехнику, электрификацию, удобрения и множества других других мер. По сути, теперь колхозы сообщали центру, что они собирались производить, а не наоборот; и задачей Госплана стало согласование этих «проектных планов снизу» друг с другом и с общеэкономическими целями.

* прим. переводчика: Речь идёт, скорее всего, об экспериментах с совнархозами. Лучше всего рассказывал Алексей Сафронов в одной из своих лекций из цикла «Основные принципы планирования в СССР».

В 1950-х годах рост был быстрым. Широкая программа постройки жилья совпала с массовой миграцией крестьян в города, так как новые сельскохозяйственные технологии радикально снизили потребность в рабочей силе на селе. Та эпоха ознаменовалась выдающимися достижениями в области образования и профессиональной подготовки, наряду с впечатляющим расширением сферы здравоохранения и улучшением положения женщин, поскольку многие из них стали инженерами, мастерами и судьями, задолго до подобных прорывов в других странах.

То был золотой век Советского Союза. В 1957 году был запущен спутник; в 1961 году в космос полетел первый человек, Юрий Гагарин; в 1963 году — первая женщина Валентина Терешкова (США взяли эту планку лишь в 1983 году, к тому времени это была третья женщина в космосе) — и, согласно работам историков, получивших доступ к советским архивам по окончании Холодной войны, темпы экономического роста уступали лишь японским.

Сегодня, при упоминании СССР, на ум приходят ужасы ГУЛАГа из 1930-х годов и серо-бежевая тоска пустых прилавков из 1980-х. Но Фрэнсис Спаффорд в своём историческом романе «Страна изобилия»* об этой эпохе, где главным героем выступает не отдельный человек, а сама идея экономического планирования, напоминает: то было время (в разгар европейского и американского послевоенного бума!), когда успехи советской экономики, а также технологические и научные достижения Советского Союза, вызывали в рядах западных журналистов, экспертов и президентских советников мнения — от настороженных до уверенных — что рано или поздно коммунистическая сверхдержава их опередит.

* прим. переводчика: Книжку эту читать стоит, но с большой осторожностью. Неплохой её обзор есть у Сафронова (см. «Моя первая антисоветчина: Страна Изобилия»)

Кратко излагая в «Гардиане» основные тезисы своей книги, Спаффорд пишет:

«То было уже не революционное государство, каким его представляли, с повсеместными красными полотнами и пламенными речами в духе фильмов Эйзенштейна. Не сталинский Советский Союз, не страна массовой мобилизации, террора и тревожного тоталитарного исступления. Внезапно оказалось, что СССР — хмурая, но собранная страна, мирная и технологически развитая, с институтами и высотками, занятая всем тем же, чем и Запад, и, в то же время — грозящая справляться с этим лучше Запада. Из круговорота нашего мировоззрения выпал период самоуверенной, дерзкой и мощной зрелости этой страны».

Хрущёв был настолько уверен в растущем процветании своей страны, что предрекал опережение США в экономике к 1970, а к 1980 — достижение общества полного равенства, изобильного достатка и непрерывно падающей потребности в труде. Того, что обещал Маркс: с каждого по способности, каждому по потребности. Но мы все знаем, что ничего подобного не произошло. Так на чём же споткнулась советская экономика?

Экономист Алек Ноув, которого мы уже упоминали в этой книге, утверждает, что планирование неизбежно ведет к авторитаризму. Спаффорд, испытывающий больше симпатии этому периоду советской истории, не столь категоричен. Но он так же, как и Ноув, как и многие другие исследователи, приходит к выводу, что главная ошибка состояла в попытке выстроить экономику без учёта рыночных ценовых сигналов.

В одном из центральных эпизодов книги Спаффорда описывается поломка станка на линии производства вискозы, полусинтетического волокна, и трудности получения замены. Неожиданное происшествие требует пересмотра планов и расписаний станкостроительного завода, который выпускает такие станки, что влечёт за собой изменения в планах и расписании заводов, выпускающих детали для этих станков, и далее, по цепочке — поставщиков сырья для изготовления деталей. Происшествие расходится волнами по всей экономике, вызывая, по словам одного рецензента, «комбинаторный взрыв кошмарного масштаба». И этот случай даёт представление о том, что происходит в результате постоянных случайностей с каждым из миллиардов товаров в народном хозяйстве. Всё влияет на всё.

Возможно ли учесть все эти переменные? Если даже возможно, используя тысячи современнейших суперкомпьютеров с вычислительной мощностью начала 21-го века, собрать все показатели, то сможем ли мы их обсчитывать, постоянно проводя переоценку экономических индексов с ежедневным или ежесекундным шагом? При всём успехе со Спутником и выросшем производстве потребительских товаров длительного пользования, постоянно происходили срывы плана и выпуск регулярно не соответствовал потребительскому спросу*.

* прим.переводчика: На наш взгляд, в СССР были сделаны все возможные ошибки, чтобы выпуск потребительских товаров отставал от спроса. Контрольные полномочия Госплана? Отнять! Монетарная дисциплина? Наплевать! Артели и система промкооперации? Разогнать! Конец, разумеется, получился предсказуемым. И удивляться этому не приходится: в конце концов, если вы не будете мыть руки перед едой, то надо ли удивляться, что у вас дизентерия...

По мере роста экономики зависимость от информационных потоков только возрастала, структура планов усложнялась, отдельным агентам становилось всё тяжелее составлять планы и непрерывно согласовывать их между собой.

Хуже того: при Сталине в приоритете была тяжёлая промышленность с ограниченным ассортиментом продукции. В целом, плановая система эффективно решала крупномасштабные вопросы тяжёлой промышленности и, в частности добычи полезных ископаемых, металлургии, тяжёлого машиностроения или производства электроэнергии. Но как только народное хозяйство сосредоточилось на товарах широкого потребления, номенклатуры товаров мгновенно распухли, что повлекло скачкообразное усложнение мониторинга, оценки и согласования всех факторов производства. А вместе с этим выросла и вероятность ошибки.

В своей книге «Экономика достижимого социализма» Ноув подсчитал, что в СССР было 12 миллионов различных продуктов, от коричневых туфель до подшипников или выкроек тканей, которые производились почти 50 тысячами предприятий, и это не считая сельского хозяйства, транспортных и торговых предприятий. Все эти цепочки поставок требовалось оптимизировать с учётом ряда переменных, учитывающих ремонт, замену, технологические новшества, веяния моды, отчисления в государственный бюджет, снижение расходов, производительность и, конечно, время. Он приводит тогдашний советский анекдот:

«Математики подсчитали, что для того, чтобы составить точный и всеобъемлющий план товарного обеспечения только для Украины на один год требуется работа всего населения земли в течение 10 миллионов лет».

Постоянно сталкиваясь с подобными трудностями, руководство снова и снова пускалось в эксперименты по переустройству планирования и управления. Но они не принесли значимых результатов. Нескончаемые реформы сами начали мешать планированию. Однако, в хрущёвскую оттепель внезапно появилась свобода обсуждать и критиковать. Возобновились экономические дебаты. Проблему — существенную неполноту и низкое качество данных, а также невозможность работать с тем, что есть — осознавали многие плановики и экономисты. Были выработаны два основных решения.

Первое состояло в усилении роли прибыли как стимула деятельности и делегировании предприятиям большей свободы в сотрудничестве друг с другом. Другими словами, в частичном возрождении рыночных отношений, хотя фирмы продолжали оставаться в собственности государства.

Второе олицетворяет математик Леонид Канторович, единственный советский гражданин, получивший Нобелевскую премию по экономике.

Вместе со своими товарищами из Московского института математической экономики Канторович считал, что оптимизировать планирование помогут только что появившиеся электронные вычислительные машины. Но даже они не могли представить себе компьютеры, способные справиться с гигантскими потоками информации о миллионах продуктов, так что в этот подход должен был сочетаться с известной гибкостью на уровне фирм.

В атмосфере большей гласности к решению задачи подтянулись лучшие математические умы страны. Но чтобы оценить их предложения по выходу из кризиса, а также дать собственную оценку заключению Алека Ноува и других учёных, считавших, что планирование в масштабах государства просто невозможно — иными словами, чтобы ответить на вопрос, мог ли быть у Советского Союза иной исход чем коллапс в конце 80-х — нам придётся перенестись через Атлантику, в США 40-х, а также вернуться к некоторым аргументам, высказанным в дебатах о социалистических экономических расчётах.

Что на входе, то и на выходе

Метод, разработанный гарвардским экономистом русского происхождения, Василием Леонтьевым и Бюро статистики труда США, ставший одним из важнейших направлений экономики, получил в годы Второй мировой войны название метод «затраты–выпуск» (он же межотраслевой баланс, МОБ). За эти труды Леонтьев впоследствии получил Нобелевскую премию по экономике.

Межотраслевой баланс (МОБ) схематично показывает потоки сырья и продукции между отраслями и, в конечном итоге, к потребителям. По сути, это бухгалтерия: каждая строка показывает как выпуск (исходящий поток) одной конкретной отрасли используется в качестве сырья в другой или идёт к потребителю. А каждый столбец обозначает все входящие потоки для определенной отрасли. Таблица численно выражает зависимость каждой отрасли от других.

Чтобы увеличить объёмы выпуска Лего, нужно поставлять ему больше пластмассы — и соответственно увеличить выпуск пластмассы. Фирмы и различные отделы внутри фирм пользуются такими таблицами для расчётов объёма работ необходимого для достижения запланированных показателей, а также влияния изменений различных входных показателей на выпуск и наоборот. Таблица позволяет рассчитать количество некого товара А, необходимого для производства одной единицы товара Б. Сам Леонтьев описал свой труд следующим образом:

«Для изготовления хлеба нам нужны яйца, мука и молоко. Чем больше хлеба мы хотим испечь, тем больше нам нужно яиц. Такие рецепты есть для каждого производства в экономике».

Хотя Леонтьев опубликовал первые примеры межотраслевых балансов в 1936 году, сам он отмечал, что некий прообраз подобных таблиц приводил ещё в 19-м веке экономист Леон Вальрас и даже ранее, в 18-м веке — Франсуа Кенэ (в его “Tableau économique”). Ну и, само собой, Маркс. Одним из ключевых достижений Леонтьева было преобразование уравнений Вальраса систему линейных алгебраических уравнений. Именно благодаря этому решению МОБы получили широкое распространение в послевоенной Америке, а затем, постепенно, по всему миру.

Подобно нелепой битве Ньютона с Лейбницем за первенство в открытии дифференциального исчисления (верный ответ: оба), во время Холодной войны и после неё немало усилий ушло на изучение происхождения метода межотраслевого баланса, чтобы решить, американское это изобретение или советское (и даже внутри СССР — большевистское или меньшевистское).

Но что интересно, так это то, что ранние, по выражению Мизеса, «блуждания в темноте» Советского союза, оказали влияние на молодого Леонтьева. В 1925 году около двадцати советских экономистов под руководством П.И. Попова создали довольно грубую балансовую сводку народного хозяйства. Их работа была сфокусирована на шести основных отраслях экономики и ряде подсекторов, и напоминала работу бухгалтеров по составлению балансов. Впервые в истории был сделан шаг к тому, чтобы на экономику целого государства смотреть как на некое единое гигантское предприятие. В том же году Леонтьев опубликовал обзор работы коллектива Попова по составлению системы национальных счетов.

Ещё раньше экономист Александр Богданов предложил итеративную процедуру поэтапного увеличения подробности всесоюзных хозяйственных таблиц, а Николай Бухарин, который уже упоминался ранее, опираясь на работы Богданова, построил математическую формализацию для экономики расширенного воспроизводства по Марксу. Она, в свою очередь, легла в основу работы Попова и его коллектива. Но, как мы видели, сталинский террор мог означать, что в Госплане почти не продвинулись далее этих национальных балансовых сводок. Действительно, современный экономический историк Амана Ахаббар считает, что большинство экономистов 1920-х годов не публиковались и не преподавались в университетах до своего возрождения во времена Хрущевской оттепели.

В конце 50-х годов метод межотраслевых балансов (метод «затраты-выпуск»), который во времена хрущёвской Оттепели представлялся экономистам как строгий статистический метод с гораздо более точными прогнозами, чем те грубые наброски, с которыми им вынужденно приходилось работать, был «импортирован» из капиталистической Америки обратно в Россию советским экономистом и математиком Василием Немчиновым. Немчинову, подчеркивая и, возможно, преувеличивая, их советское происхождение, приписывают внедрение математических методов в центральное планирование и создание в 1958 году первой в стране группы для изучения математической экономики, которая впоследствии станет Центральным экономико-математическим институтом (ЦЭМИ).

В свою очередь, на протяжении всей своей карьеры в США Леонтьев настаивал на том, что его работа не основывается на советской экономике. Как раннего беженца из сталинизирующейся России, его можно понять. После Второй мировой войны Леонтьев быстро лишился финансовой поддержки от правительства и армии США и был обвинён в том, что федеральные средства шли на развитие «коммунистической технологии»; затем, на пике Маккартизма, это повторилось, и под тем же предлогом.

По иронии судьбы, именно интерес частных компаний — например, корпорации «Вестингауз Электрик», видевшей применение его методам — позволил ему продолжить исследования. Это вообще было характерно для Холодной Войны: и когда достижения американской экономической науки наряжали в советские одежды, и наоборот, вплоть до возрождения советских экономических методов крупными и респектабельными американскими консорциумами, сугубо из корыстных побуждений — этот исторический поворот мы будем встречать снова и снова.

Так или иначе, метод межотраслевого баланса оказал большое влияние на зарождение линейного программирования — раздела математики, доступного ныне любому третьекурснику, усвоившему ряд математических дисциплин. Упрощённо говоря, линейное программирование изучает способы поиска оптимального решения при заданных ограничениях. Впоследствии оно получило широкое распространение в курсах микроэкономики и работе западных корпораций. С его помощью стали планировать производство, доставку, технологии и вообще любые задачи с множеством переменных, которые сводятся к увеличению прибыли и уменьшению затрат. Фирмы постоянно пользуются инструментарием линейного программирования для решения сложных задач разрешимости, возникающих при построении цепочек поставок, производственных расписаний, перевозок и любом другом распределении ресурсов.

Линейное программирование было разработано Леонидом Канторовичем в Советском союзе как решение задачи по запросу фанерной фабрики, которая хотела оптимизировать производство. Оно было опубликовано в 1939 году в брошюре « Математические методы организации и планирования производства». Этот метод позволил решить целый ряд родственных головоломок с помощью данных из матриц затрат-выпуска.Сначала им пользовались во время Великой отечественной войны для решения задач военных поставок. Но впоследствии его забыли или, вернее, отклонили.

Главной претензией, помимо других, было то, что Канторович противопоставил «математическую экономику» принятой тогда советской «политической экономии». Его оппоненты узрели в ней нечто анти-марксистское. В 2007 году А.М.Вершик, ученик Канторовича, в математико-биографическом очерке о своём учителе пишет о «внутреннем вето» — самоцензуре, не только в отношении экономических вопросов, но и их математического базиса — которое длилось до 1956 года. «Рассекречивание» предмета пришло с новой надеждой, обусловленной хрущёвской оттепелью.

Во многом независимо от Канторовича, американский математик и экономист голландского происхождения Тьяллинг Купманс разработал схожий метод для анализа оптимального распределения ресурсов. Они совместно получат еще одну Нобелевскую премию по экономике в 1975 году за общее открытие.

Третий учёный, американский математик Джордж Данциг, опять, независимо от двух других, хотя и чуть позже, сразу после войны, разработал систему уравнений линейного программирования для решения вопросов планирования в ВВС США. В 1947 году он разработал «симплекс-метод», или симплексный алгоритм, для задач линейного программирования. Метод быстро был принят промышленностью для внутреннего планирования и используется до сих пор. Журнал New Scientist недавно назвал этот американский ответ на вопрос советской оптимизации «алгоритмом, который правит миром».

Зеркально отражая американских архикапиталистов, спасших работу Леонтьева, в Советском Союзе первыми вникали в линейное программирование советские военные специалисты, так как только они имели доступ к зарубежным текстам на эту тему, переведённым на русский язык, но ещё не опубликованным внутри страны. Их интересовало не экономическое планирование вообще, их интересовали управленческие вопросы, а конкретно подзадачи о распределении ресурсов, которые в конце концов являеются альфой и омегой экономики.

Ни один полковник, ни один генерал не слышал ранее о Канторовиче. Вершик вспоминает, как в 1957 году он посетил научно-исследовательский институт Министерства обороны в Москве и рассказал о работе своего наставника Канторовича. «Для них, для людей, которые только начали изучать американскую литературу по линейному программированию, это было откровением».

В то время во всю шла реабилитация кибернетики, и росла необходимость внедрения компьютеров в армию. Канторовича пригласили выступить с публичной лекцией о своём детище. Военные специалисты, которые до этого момента использовали только американские источники, полученные по секретным каналам, пришли в восторг, узнав, что первым в этой области был их соотечественник. Канторович писал:

«... я обнаружил, что целый ряд проблем, относящихся к научной организации производства самого разнообразного характера (вопросы наилучшего распределения работы станков и механизмов, уменьшения отходов, наилучшего использования сырья и местных материалов, топлива, транспорта и пр.), приводит к одной и той же группе (экстремальных) математических задач... но процесс решения, который там получается, совершенно неприменим практически, так как для его выполнения требуется решение десятков тысяч или даже миллионов систем уравнений.»

Идея Канторовича заключалась в том, чтобы плановики устанавливали оптимальные цены. В этой схеме объективно определяемые стоимости или «теневые цены» — условные числа, присваиваемые товарам вместо цены — рассчитываются на основе альтернативных издержек без надобности «полного распределённого знания», которое, согласно единомышленникам Мизеса или Хайека, необходимо для работоспособного планирования. Вопреки Мизесу, Канторович, как и Ланге, показал, что рациональный экономический расчет вне рыночных механизмов, в принципе, возможен.

Нужно помнить, что экономическое планирование может быть полезным как для капиталистических фирм, так и для социалистических хозяйств. Фирмы внутри себя работают как такие же плановые экономики, ничем не отличающиеся от Советского Союза: иерархические, бесспорно недемократические, но всё же плановые экономики. Разница заключается в их целевой функции и в том, как она определяется.

В капиталистической фирме эта технология решает задачу максимизации прибыли владельцев самой фирмы. И действительно, большинство учебников по линейному программированию и руководств к программному обеспечению предполагают прибыль в качестве цели. В социалистическом обществе целевой функцией по-прежнему может быть увеличение благосостояния, но уже общества в целом; то есть математически это та же задача максимизации прибыли, но социально направленная. Ещё одной целью может стать постоянное увеличение свободного времени, равно как и развитие природных экосистем и сведение к минимуму наносимого им ущерба.

Таким образом, мы видим, что, хотя замена рыночного распределения плановой экономикой и является быть необходимым условием для реализации социализма, но она не является достаточным условием: она должна сопровождаться демократией.

Интерлюдия: Югославская центрифуга

В этой стране, по мнению сторонников «рыночного социализма», удалось скрестить ежа с ужом. Да, капитализм через рынок распределяет ресурсы, поэтому без рынка не может быть капитализма. Ну а как насчёт рынка без капитализма?

Отметим, что рыночный социализм — это не то же самое, что социал-демократия. Последнюю можно описать как философию, которая мирится с необходимостью рынка, признавая при этом неизбежно порождаемое им неравенство. Через это она стремится к смешанной экономике, которая совмещает рыночное и нерыночное распределение между государством и частным сектором, при этом защищая права трудящихся. В социал-демократическом обществе государственный сектор сохраняет за собой ответственность за жизненно-важные товары и услуги — такие как здравоохранение, образование и экстренные службы; естественные монополии — как то: производство электроэнергии, управление водными ресурсами и железные дороги; и стратегически важные отрасли — например, сталелитейная промышленность, лесное хозяйство, нефтяная и горнодобывающая промышленность.

Хотя в большинстве стран некоторые государственные службы до сих пор обобществлены, — такие как охрана общественного порядка, необходимая для беспристрастной защиты имущественных прав, столпа рыночной экономики, или вооруженные силы, необходимые для поддержания целостности государства — начиная с 70-х годов большинство инфраструктурных предприятий приватизируются, и практически нет государственной собственности на промышленность.

В то время, как рыночный социализм — это совершенно иное. При рыночном социализме нет частной собственности на производство, но распределение товаров и услуг по-прежнему происходит через рынок. Работники владеют собственными предприятиями в виде кооперативов, которые в конкуренции друг с другом продают свои товары, выживают, расширяются или терпят неудачу в зависимости от спроса на их деятельность. Из-за капризов рынка, как и при социал-демократии, некоторые ключевые сектора, вроде здравоохранения, могут по-прежнему принадлежать госсектору, но общество остается рыночным.

Такая система выигрывает от, казалось бы, эффективного рыночного распределения, избегая бюрократического склероза и устраняя при этом «владеющий класс», буржуазию. Кроме того, нет боссов, и предприятие управляется демократически. Но приверженцам рыночного социализма приходится не замечать тот факт, что из всех возможных товаров или услуг на рынках, даже на социалистических рынках, по-прежнему будут производиться только те, которые могут принести прибыль. А, как мы уже обсуждали, множество полезных вещей лишь частично пересекается с множеством вещей прибыльных.

Такие блага, как новые классы антибиотиков, сельский высокоскоростной интернет или пилотируемый космический полет социалистический рынок будет производить же неохотно, как и капиталистический — по крайней мере, без значимого планового вмешательства этот в рынок. В то же время товары прибыльные, но вредные (например ископаемое топливо), будут охотно производиться. Анархия рынка также приводит к дублированию и перепроизводства, а значит — и к производимым ими экономическим кризисам.

Точно так же, как на капиталистических рынках, работающих ради прибыли — разницы между затратами на производство, включая заработную плату, выплачиваемую работникам, и стоимости, за которую товар может быть продан — в условиях рыночного социализма, использование ценового сигнала также приведет к избыточным доходам для более эффективных фирм (даже преобразованных в рабочие кооперативы) и потери для неудачливых.

Поэтому рыночные социалисты должны объяснить, как эта система будет справедливо перераспределять «прибыль» среди населения. И, что важнее, каким образом их система предотвратит возрождение того самого мотива прибыли, который выжимает труд из работников и создает предпосылки перепроизводства? Расширяясь, рынок и мотив прибыли создают в масштабах всей экономики циклы подъёмов и спадов, которые наносят урон обществу и растрачивают ресурсы. По самой своей природе рынки порождают неравенство — неравенство, которое до тех пор, пока существует рынок, можно только смягчить, но не искоренить. И именно неравенство регулярно на протяжении всей истории приводило к возникновению внеэкономических конфликтов.

Это не абстрактные рассуждения. После Второй мировой войны Югославия под руководством маршала Тито приняла на вооружение вариацию рыночного социализма. Раскол 1948 года между Сталиным и Тито вынудил лидеров молодой многонациональной республики искать альтернативный бюрократической советской модели путь к построению социализма. Это привело их к экспериментам с так называемым «рабочим самоуправлением», или radnicko samoupravljanje. В рамках этой системы, в то время, как фабрики формально оставались в государственной собственности, рабочие управляли производством на своем рабочем месте (опять же, по общему признанию, не имея полного контроля), производимые товары продавались на рынке, затем работники конкретного предприятия оставляли добавленную стоимость у себя.

По мере неуклонного расширения роли рыночных механизмов при Тито, а особенно с отменой централизованного установления заработных плат и появлением зависимости личного дохода от успеха или неудачи конкретного предприятия, росла конкуренция между предприятиями и неравенство между работниками, уровнями квалификации, рабочими местами, секторами и, хуже всего, регионами. Неизбежно, что некоторые фабрики будут превосходить конкурентов в производстве товаров. Или будут удачно расположены в более развитом регионе с лучшим уровнем образования, лучшей транспортной инфраструктурой или любыми другими преимуществами.

Государство попыталось сбалансировать эту ситуацию перераспределением: проводилась политика региональных преференций, такая как налогообложение более прибыльных предприятий для финансирования индустриализации менее развитых регионов или поддержки сельскохозяйственных территорий. Но это, в свою очередь, вызвало региональный протест против принимаемых мер и инвестиционных решений. Экономический историк Университета Глазго, Владимир Унковски-Корица, утверждал, что отдельные предприятия были склонны следовать интересам либо своим собственным, либо местной администрации, нежели общегосударственным.

Первая рабочая забастовка в молодой стране произошла еще в 1958 году на старом руднике в богатой Словении. То, что работники считали своим результатом труда, направляли на исправление регионального неравенства, и это вызвало недовольство шахтёров. Однако дело не только в том, что высокие налоги стали возмущать состоятельных рабочих; любые попытки выровнять неравенство, требующие централизации, рисковали быть воспринятыми как возвращение к сербской гегемонии.

Как будто мало оказаться между двумя угрозами, связанными с эгалитарным централизмом, рассматривающимся как сербский шовинизм, с одной стороны, и возрождением регионального национализма, с другой стороны. Югославия также столкнулась с проблемой растущего дефицита торгового баланса. До трети внутренних инвестиций зависели от иностранной помощи. Хуже того, хотя изначально помощь предоставлялась в виде грантов, к 60-м годам гранты превратились в займы. Правительство отреагировало большей ориентацией на экспорт, что, в свою очередь, принесло некоторым заводам и регионам большую выгоду, чем другим.

В итоге в 1963 году с роспуском — под давлением регионалистов — Федерального инвестиционного фонда стратегия комплексного развития всей страны была ликвидирована, средства фонда были распределены среди местных банков, что лишь усилило центробежные силы в Югославии, разрушив при этом эффект масштаба и рациональное, регионально адаптированное разделение труда.

Рыночная логика конкурирующих друг с другом предприятий ожидаемо привела к восстановлению корпоративных иерархий, а также к большему акценту на финансовые махинации и маркетинговые уловки в ущерб производству — последнее в ретроспективе рассматривалось социалистами как прожорливая опухоль, которая зря высасывает полезные ресурсы, являя собой квинтэссенцию капиталистической иррациональности.

Бесполезные инвестиции и несостоятельные займы только росли по мере того, как неэффективные предприятия старались улучшить свое положение на рынке. Чтобы обслуживать эти обременительные долги, восстановленная управленческая вертикаль при помощи зачахшего аппарата самоуправления сделала то, что делает любой нормальный капиталистический управляющий: урезает заработную плату и условия труда. В страну вернулась безработица. И всё это накануне глобальных экономических кризисов и «нефтяных шоков» 1970-х годов.

Означает ли это, что в любой концепции справедливого общества нет места рыночному социализму или кооперативам? Это зависит от того, какие временные рамки мы рассматриваем. Давайте откажемся от рассмотрения рыночного социализма и демократического планирования в качестве соперников. Вместо этого, рассмотрим кооперативы и рыночный социализм (или его элементы) как переходные инструменты в движении к декоммерциализации производства и планированию, которые убеждают простых людей в их способности управлять предприятием без боссов. А, в конечном счёте, и всей экономикой.

Могут, впрочем, существовать отдельные товары или сектора, которые труднее декомерциализировать. Как мы видели в раннем Советском Союзе и маоистском Китае, в то время как большая часть тяжелой промышленности была относительно простой для декоммерциализации (по крайней мере такой же простой, как и в любом капиталистическом государстве: например, производство стали и угля в послевоенной Западной Европе), попытки сделать то же самое с сельским хозяйством* легли в основу того варварства, которым наиболее известны эти два режима: Голодомора и Большого скачка.

* прим. переводчика: Насколько нам известно, массовое производство зерна в СССР как раз и удалось наладить с помощью своего рода декоммерциализации, после чего массовые голодовки наконец-то прекратились. Если нужны примеры того, чем труднее управлять централизованно, то лучше рассмотреть другие товары: модную одежду, детские игрушки и подобные вещи, которые в сталинском СССР производились тогдашними артелями промкооперации — на наш взгляд, этот опыт не изучается совершенно незаслуженно.

Один из ключевых уроков* из истории «реально существовавшего социализма», то есть сталинского, маоистского или титоистского вариантов, заключается в том, что нам нужно сохранять открытость в отношении того, что работает, экспериментировать с различными экономическими практиками и не бояться перемены курса, отбрасывая старые гипотезы перед лицом новых фактов.

* прим. переводчика: Мы бы также отметили, что пример Югославии --- это ещё и хороший урок, что будет, если вы попытаетесь построить социализм, но при этом вообще откажетесь от экономического планирования.

Увы, рыночек снова не порешал.

Планирование на практике (снова)

Так что пошло не так в Советском Союзе? Роман Фрэнсиса Спаффорда «Страна изобилия» в значительной части посвящён Канторовичу и его тщетным попыткам продавить свой метод, которые он, по словам Спаффорда, не прекращал до самой смерти в 1986-м году, продолжая писать в Политбюро. Трудность была в том, чтобы от «в принципе» перейти к «на практике». Практический алгоритм, который Канторович предложил в приложении к своей работе 1960 года по данной теме, работал на бумаге, но только для задач ограниченного масштаба. Для решения более сложных задач Канторович рекомендовал приблизительную методику: схожие производственные процессы собирать в единый процесс и далее работать с ним.

В те годы в СССР, как и в США, подобные вычисления выполнялись в основном человеческими «компьютерами» (про них сняли фильм 2016 года «Скрытые фигуры» о женщинах-расчётчицах, обеспечивших ранние космические полеты НАСА). Хотя идеи Канторовича и воспринимались с пониманием, вычислительные мощности тех лет не позволяли подробное планирование для всей экономики — только для отдельных предприятий, максимум — отраслей*.

* прим. переводчика: При всём уважении к советским плановикам, планирования-до-гайки в советских межотраслевых балансах действительно не было никогда, см. лекцию «Шаг в киберкоммунизм» от Алексей Сафронова.

Кибернетика была объявлена идеологическим табу, официально заклеймена в качестве американского механизма подрыва власти трудящихся

* прим. переводчика: Тут тоже есть тонкость: преследование самой кибернетики продолжалось от силы пару лет в начале 1950-х, и на разработке советских компьютеров это не сказалось почти никак. Разработке советских компьютеров мешали совсем другие вещи: например, весьма низкая культура производства в электронике — и нехватка стандартизации.

При Хрущеве произошел разворот: Академия наук вдруг издала сборник «Кибернетику — на службу коммунизма!», а Москва заказала строительство компьютерных фабрик. Виктор Глушков, основатель советской кибернетики, даже получил добро от генсека на разработку рассредоточенной компьютерной сети — советского интернета, — не её не успели построить.

Этого было уже недостаточно, и слишком поздно. К тому времени, когда оттепель окончилась путчем, свергнувшим Хрущёва, и в 1964 вернулись сталинисты*, советские ЭВМ значительно отставали от своих западных аналогов. Единого стандарта не существовало**, компьютеры и периферийные устройства были зачастую несовместимы.

* прим. переводчика: Мы долго смеялись, когда услышали, как Брежнева назвали сталинистом. Но, как оказалось, в английской традиции слово «сталинист» имеет второе значение: «коммунист-консерватор».

** прим. переводчика: Кстати, с нехваткой единых стандартов периферии Госплан, будь у него побольше аппаратного веса, мог бы и разобраться. Увы, всё сложилось так, как сложилось.

Недостаток вычислительной мощности страны сыграл ведущую роль в проигрыше лунной гонки, и в начале 1970-х советское руководство решило прекратить разработку отечественных ЭВМ и вместо этого копировать западные компьютеры. Вдобавок, авторитаризм никуда не делся, а напротив, усилился при Брежневе, и это сказалось на качестве информации, используемой при планировании. А когда в Сибири нашли великую экономическую подушку в виде нефти, участие кибернетиков, компьютерщиков и экономистов-реформаторов в планировании вовсе перестало быть нужным.

Следующее поколение реформаторов экономики, в 80-х, будет уже больше нацелено на рынок, и практически откажется идей планирования и социализма. После распада Советского Союза этот дискурс естественным образом утратил злободневность и перекочевал в академическую область, уступив место острым вопросам каждодневной борьбы за социальную справедливость.

Но в 1990-х годах два прогрессивных программиста, Пол Кокшотт из Университета Глазго и его соавтор, экономист Аллин Коттрелл из Университета Вейк Форест, издали ряд работ, в которых вновь принялись за изучение вопроса с использованием улучшенных алгоритмов.

В 1993 году вышла книга «К новому социализму», местами больше похожая на вузовский учебник по программированию, чем на левацкий памфлет. Её авторы, Кокшотт и Коттрел, оспаривают мысль о безнадёжности планирования с помощью новостей из мира информатики:

«Современные достижения в области информационных технологий позволят создать систему планирования, которая будет и эффективнее рынка (в удовлетворении потребностей человека), и справедливее».

Компьютеры лучше рынков — вот это поворот!

Технический прогресс сделал неактуальными опасения Мизеса и Парето о том, что при социализме экономические расчёты будут невозможны на практике. Вместе с тем они утверждают, что, слабым звеном является вовсе не отсутствие сверхбыстрых центральных ЭВМ (хотя известный уровень производительности несомненно поможет делу). Для работы сети планирования по всей стране и по всей экономике вполне достаточно скромных ПК, объединённых в сеть и пользующихся стандартизированной системой идентификации продуктов и баз данных. Однако необходим всеобщий доступ к компьютерам и свободное движение информации.

Обсуждение не утихло и в 2000-х с появлением новых технологий. В 2002 году польский исследователь логики из Варшавского Университета Витольд Марчижевский возразил, что для социалистического планирования потребуются так называемые сверх-тюринговые машины, они же гипер-компьютеры — теоретические ЭВМ, способные выполнять расчёты, недоступные обычным компьютерам. Есть мнение, что их невозможно даже спроектировать, не то что построить.

А в 2006 году Роберт Мерфи, молодой экономист австрийской школы из Тихоокеанского исследовательского института, калифорнийского «мозгового центра» рыночников, с помощью диагонального метода Георга Кантора показал, что расчётная матрица плановой комиссии должна будет вместить не миллиарды или триллионы ценников, а бесконечное их число — по примеру совокупности всех действительных или целых чисел. Таким образом, социалистический расчёт на всю экономику в принципе невозможен, поскольку полный перечень всех цен невозможно будет перечислить.

Чтобы понять, представьте себе сколь угодно великое множество целых чисел (0, 1, 2, 3... ∞): за бесконечное время их можно пересчитать просто перечисляя одно за другим. Но бесконечность действительных чисел, помещающихся между нулём и единицей, еще больше, потому что содержит бесконечное количество таких бесконечных строк целых чисел! Поэтому их нельзя пересчитать никогда, даже за бесконечное время. По мнению Мёрфи, именно так выглядит перечень цен, необходимых для учёта при планировании — неисчислимая бесконечность*.

* прим. переводчика: Кто бы сомневался! Если такой «исследователь» руководствуется, прежде всего, политической задачей доказать, что планирование в принципе невозможно, то ясно и ежу, что он будет брать задачу строго «в лоб» и строго самым неэффективным алгоритмом : )

По сути, Кокшотт, Котрелл, Марчижевский, Мерфи и несколько других возродили длительные споры о вычислениях, но переформулировали их как задачу по теории вычислительной сложности: отрасли теоретической информатики, которая занимается классификацией присущей различным видам задач сложности, а также ресурсов, необходимых для их решения.

Спор этот оставляет экономистов с политологами, перемещаясь к теоретикам вычислительной сложности и информатики — так же в своё время спор о теории сознания перетёк из философии к нейробиологам. Но он всё равно не покидает царство научных журналов, вдали от широкой публики — и даже в нём, считается чем-то вроде азартной игры для математиков. Вся его аудитория — горстка кабинетных учёных.

Тут и здравомыслие капиталистического общества:

«Ну что ты, Джим, разве можно всерьёз обсуждать нерыночную экономику; но вот в порядке эксперимента представь...»

Роман Френсиса Спаффорда о плановой экономике «Страна изобилия» вышел всего через два года после финансового кризиса 2008 года и вызвал большой всплеск отзывов, особенно в интернете. Самым интересным среди них наверное было длинное эссе Космы Шализи, «левоватого» по собственному признанию преподавателя статистики из университета Карнеги-Меллона. Он утверждает, что линейному программированию его научил папа в детстве.

В своём отзыве он развенчивает надежду Спаффорда на возрождение планирования с ростом вычислительной мощности. Он показывает, что для планировщиков рассчитать список оптимальных цен будет так же сложно, как рассчитать и сам оптимальный план — из-за взаимозависимости всех возможных переменных внутри экономики. Грубо говоря, он вторит Мерфи и Марчижевскому, разве что допускает возможность решения задачи, продлись действие закона Мура (по которому компьютеры удваивают мощность каждые два года) ещё хотя бы век.

Таким образом, замысел об оптимальном планировании из серьёзного варианта практической экономики переходит в разряд научной фантастики. А мы возвращаемся к разбитому корыту: оказывается, рыночное ценообразование просто наилучший способ обработки всей информации, необходимой для распределения ресурсов. И зачем тогда тратить столько сил на постройку того, что в рыночном обмене есть по умолчанию, за так?

«Нужно придумать, как постоянно иметь отклик снизу по мере выполнения плана» — пишет Шализи — «Рыночную систему можно ругать за множество недостатков. Но она обеспечивает обратную связь от потребителей к производителям, причём сама передаёт её по всей экономике и не требует специальных усилий по сбору информации».

Однако, в отличие от Мерфи и Марчижевского, Шализи не является поборником рынка. Он с ужасом рассказывает о том, на что способен рынок:

«В экстренной ситуации рынок буквально морит людей голодом, потому что накормить их это менее «эффективное» употребление пищи, чем позволить богатым есть больше».

Он признаёт, что во многих областях (по крайней мере, в некоторых странах), таких как образование, здравоохранение, охрана правопорядка, пожарная служба, поисково-спасательные работы и восстановление от стихийных бедствий — ресурсы распределяются планированием, а не рынком, и это оправдано. Таким образом, он вслед за Ноувом выступает за смешанную экономику, в которой определенные товары и услуги выводятся из рыночного распределения.

Но это же глупость. Если обоснование рыночного распределение верно, оно должно работать и в этих областях. Почему здравоохранение, образование и пожарная служба так хорошо работают, если в теории они должны быть чудовищно неэффективными? Вот вам и ещё один довод против старой правацкой мантры, что коммунизм будто бы работает только в теории: тут он вполне справляется на практике...

Однако между грубой неэффективностью и идеальным, безукоризненно взвешенным распределением ресурсов находится наша действительность, в которой мы все и живём. Да, математически точное решение задачи будет слишком сложным. Но ведь её можно решить и приблизительно, способом, так сказать, экономически достаточным?

По мнению Кокшотта, если взять большую страну и показать её хозяйство по стандартному методу затрат-выпуска или межотраслевого баланса (разработанному русско-американским экономистом Василием Леонтьевым для выявления экономических связей, по которому сейчас считают ВВП), то получится большая матрица, с отраслями по столбцам, а в строках сколько выпуска одной отрасли, другая потребит. То есть, к примеру, в сталелитейном столбце внизу будет стоять сколько стали произведено, а по строкам — сколько на это ушло угля, железной руды или известняка.

Далее. Количество матричных вычислений, необходимое для получения достоверного результата по выпуску, растёт в общем в кубической прогрессии от роста матрицы. Т.е., если у вас на входе в матрице 10 миллионов наименований, для получения ответа вам предстоит выполнить (10 000 000) * (100 000 000) * (10 000 000) = 10^18 вычислений.

Но если вы решите записать их в виде матрицы — окажется, что большинство значений нулевые, потому что при производстве, к примеру, книг известняк не используется. Большинство товаров идут только в один процесс. Поэтому большинство продуктов делается из небольшого перечня сырья. «Мнение, что всё влияет на всё, — говорит Кокшотт, — неверно. Многие отрасли хозяйства можно разъединить».

Кокшотт и его товарищи экспериментально показали, что в результате такого разъединения число вычислений растёт логарифмически, а не экспоненциально. А это радикально упрощает решение задачи. По сути это означает, что сначала происходит скачкообразный рост вычислений, а потом рост замедляется, хотя и не прекращается — в отличие от случая, когда количество шагов поначалу мало, а затем очень быстро увеличивается.

Кокшотт объясняет:

«Допустим, вы говорите: «Мне нужен ответ до трёх значащих цифр, потому что никто не планирует выпуск точнее». Т.е., вам нужен не точный ответ, а приближенный с определенной точностью». Благодаря этому ограничению точности, нам понадобится гораздо меньше вычислений. Так что, если посмотреть с практической стороны: в каком виде у нас данные, что на практике нужно получить, — то окажется, что ваша задача гораздо проще, чем того требовали выкладки».

В информатике этот феномен хорошо изучен. Существует много алгоритмов для решения задач, по определению неразрешимых. Но на практике с их помощью можно решить много задач, потому что неразрешимы они лишь для определённых диапазонов чисел.

Кокшотт перевёл дискурс из теоретической области к практике. По очевидным причинам, госпланирование трудно поддаётся практическим исследованиям. Но Кокшотт проверил свои мысли на средней руки компьютере за £5,000, и утверждает, что решил оптимизирующие уравнения для экономики размером со Швецию примерно за две минуты.

Он предполагает, что будь у него компьютеры, стоящие на физфаке его университета или в любом центре погодных прогнозов, он бы с лёгкостью решил эти задачи и для больших стран. Вычисления бы заняли часы, а вовсе не месяцы и не годы и не миллионы лет.

«Относительно легко показать, что эти алгоритмы решаемы. Они полиномы или субполиномы. Они в лучшем классе разрешаемости. Они с лёгкостью справляются с хозяйствами развитых стран, на вычислительной мощности в разы меньшей чем у Google».

Таким образом, встаёт вопрос о сборе подходящей информации. Но и это в наши дни просто, потому что товары всё больше перемещаются со штрих-кодами, и продавцы с покупателями попадают в базы данных, по которым можно отследить всю цепочку производства, заказы запчастей, расчёты стоимости и т.д.

Всё это необычайно смелые заявления. Методология и результаты Кокшотта должны быть опробованы и воспроизведены другими исследователями. Но отчасти это воспроизводство уже случилось прямо у нас под носом. Колоссальные многонациональные корпорации и финансовые учреждения уже занимаются внутренним планированием (причём с мировым размахом!), согласуя работу своих частей на разных континентах.

Кокшотт указывает на первый случай применения компьютерного планирования в корпорации: это система бронирования авиабилетов Boadicea, которую запустили в ещё 1960-е. Судоходные клерки, кстати, тоже постепенно уходят в прошлое.

Для ясности: нерыночная экономика — это не о неподотчётных центральных плановиках, или таких же неподотчётных программистов, которые пишут алгоритмы, принимающие решения за нас. Без демократического вклада потребителей и производителей, без каждодневного участия миллионов людей в экономике, планирование не работает. Демократия — это не какой-то абстрактный идеал, притянутый чисто для вида, но неотъемлемая часть дела. А самое главное — что компьютеризированное, рассредоточенное демократическое принятие решений не будет пакетом технократских системных преобразований, которые эти технократы просто навяжут остальным.

Необходимо в корне изменить отношения в обществе и само устройство общества, в том числе создать целые сети новых взаимоотношений: тех основ, за которые людям придётся сражаться, которые им придётся строить и постоянно поддерживать.

Поскольку эту систему можно и нужно будет строить с нуля, её надо нацеливать на всепланетарный охват и фундаментальную ценность свободы личности и технологического прогресса. Честную и работоспособную экономику можно построить только так.



Глава 9: Социалистический интернет Альенде

ситуационный зал системы “Киберсин”

Сторонники прогрессивных взглядов часто с горечью вспоминают историю Сальвадора Альенде — президента первого в истории демократически избранного марксистского правительства, который погиб во время государственного переворота 11 сентября 1973 года. В ходе этого переворота, поддержанного США, генерал Аугусто Пиночет сверг правительство Альенде всего через три года после его избрания. Для большинства левых крушение правительства Альенде символизирует неиспользованную революционную возможность: социализм, который, в отличии от советской или китайской версии, был привержен конституционной демократии, верховенству права и гражданским свободам, даже перед лицом фашистского военного террора.

Но длинный перечень нарушенных прав человека и рассказы о los desaparecidos, или «исчезнувших» (эвфемизм для обозначения более чем двух тысяч тайно похищенных жертв Пиночета, судьбу которых государство отказалось огласить), до недавнего времени затмевали смелый и новаторский эксперимент по кибернетическому экономическому планированию, который был инициирован при Альенде.

Проект под названием «Киберсин» (английский вариант, на испанском — Proyecto Synco) был амбициозной (возможно, даже чрезмерно) попыткой создать сеть, объединяющую не только экономические отрасли, но и общество. В «Гардиане» его называли «социалистическим интернетом» — дерзким замыслом, который на десятилетия опередил свое время. Оставаясь в значительной степени неизвестным в течение десятилетий, он лишь недавно получил причитающееся ему внимание.

В сороковую годовщину переворота Пиночета в крупных средствах массовой информации, от «Нью-Йоркера» до популярного подкаста “99% Invisible”, появилась серия материалов о «Киберсине». Многие из них были основаны на масштабных исследованиях, включающих интервью с его создателями, которые провела инженер-электротехник и историк технологий Эден Медина при подготовке своей книги о взлётах и падениях команды «Киберсина», которая вышла в 2011 году — «Кибернетические революционеры» (англ.: Cybernetic Revolutionaries).

Нынешний рост интереса к «Киберсину» и стремление восстановить его историю отчасти можно объяснить его сходством с американской военной Сетью ARPANET, предшественником Интернета. И эта параллель наводит на невероятную, словно пришедшую из параллельной Вселенной, мысль: структура, подобная Интернету, могла быть впервые разработана не в развитых странах, не на «глобальном Севере», а на «глобальном Юге».

Вероятно, интерес к истории социалистического интернета в Чили также связан с теми уроками, которые нам может преподать этот уникальный артефакт чилийской «демократической революции»: революции, как её называл сам Альенде, «приправленной красным вином и пирожками-эмпанадами». Это повод задуматься о конфиденциальности и о больших данных, об опасностях и преимуществах Интернета вещей, а также о возникновении алгоритмического регулирования.

Однако нам, прежде всего, интересно рассмотреть, был ли «Киберсин» успешен в качестве инструмента децентрализованного экономического планирования.Ограничений Холодной войны уже нет, и сегодня мы можем взглянуть на «Киберсин» более объективно и попытаться выяснить, можно ли считать его его примером преодоления как свободного рынка, так и централизованного планирования.

Кибернетика: как правильно пасти котов

В 1970 году только что избранное правительство коалиции «Народное единство» Сальвадора Альенде оказалось перед необходимостью управлять беспорядочным скоплением заводов, шахт и других предприятий, которые где-то долгое время находились под управлением государства, где-то были недавно национализированы, некоторые были взяты под рабочий контроль, а некоторые всё ещё оставались под контролем своих менеджеров или владельцев.

Предыдущее центристское правительство христианского демократа Эдуардо Фрея уже частично национализировало медные рудники, которые и давали большую часть экспорта страны. Правительство Фрея также разработало масштабную программу строительства общественного жилья и значительно расширило сферу государственного образования — и все это при существенной поддержке со стороны Соединенных Штатов. Хоть Вашингтон это и раздражало, но если бы он не платил за эти социальные реформы, то получил бы социальную революцию в том полушарии, которое он считал своей собственностью.

Таким образом, значительная часть относительно небольшой экономики Чили уже находилась в государственном секторе в тот момент, когда социалисты пришли к власти, и это заставляло управленческую бюрократию работать на пределе возможностей. Требовалась более эффективная стратегия координации экономики.

На 29-летнего Фернандо Флореса, руководителя чилийской Корпорации Развития Производства, ответственного за управление координацией между национализированными компаниями и государством, произвели большое впечатление многочисленные работы британского исследователя Стаффорда Бира по кибернетике управления. Во время обучения в Католическом университете Флорес изучал промышленную инженерию, однако в это же время занимался исследованиями операций — разделом прикладной математики, посвященным поиску оптимальных решений сложных задач по принятию решений. Это — винегрет из различных дисциплин, таких как моделирование, статистический анализ, промышленная инженерия, эконометрика, управление операциями, наука о принятии решений, информатика, теория информации и даже психология. Во время учёбы и работы на чилийских железных дорогах Флорес наткнулся на тексты Бира по кибернетике.

В то время как работы Бира, снискавшие ему значительный международный авторитет, были посвящены, в основном, более эффективным методам управления, Флорес, если судить по его интервью с Мединой, был очарован тем, как «всеобъемлющий, философский фундамент» кибернетики управления Бира мог послужить мечтам Альенде об антибюрократическом демократическом социализме, в котором рабочие участвовали бы в управлении, и который защищал бы индивидуальные гражданские свободы. Кибернетика управления, рассуждал Флорес, могла помочь молодому правительству «пасти котов» в государственном и кооперативном секторах.

Термину «кибернетика» сегодня приписывают то флёр наивной техноутопической ауры, то, напротив, впадают от него в чувство антиутопического ужаса. Но в своей основе кибернетика просто исследует, как различные системы — биологические, механические, социальные — адаптивно управляют связями, принятием решений и действиями.

В первом издании книги Бира на эту тему, «Кибернетика и управление», вышедшем в 1959 году, даже не упоминались компьютеры, и, как Медина стремится подчеркнуть, Бир сам был сурово критиковал то, как бизнес и правительство используют компьютеры. Кибернетика — это не просто управление при помощи алгоритма. Это не просто цифровое издание классической научной организация труда по заветам Фредерика Тейлора.

Во время Второй мировой войны математику из Массачусетского технологического института Норберту Винеру и его коллеге, инженеру Джулиану Бигелоу, было поручено найти способ усовершенствовать системы наведения на вражеские самолеты. Проконсультировавшись с нейропсихологами, которые тогда только появились, эти двое разработали аппарат, который помогал стрелку автоматически поправить прицел с помощью того, что они назвали «обратной связью» — закольцованного метода управления, когда правила, регулирующие какой-то процесс, изменяются в соответствии с его результатами или последствиями.

Сегодня этот метод может показаться очевидным (и его очевидность, вероятно, является свидетельством того, насколько влиятельными кибернетические понятия стали в нашей культуре; именно отсюда появился термин «обратная связь»), но в то время он стал откровением, так как в основном все системы управления были линейными, то есть действовали по методу «если произошло событие X, сделай действие Y».

Как рассказывает Ричард Барбрук в книге «Воображаемые будущие» (англ. Imaginary Futures), вышедшей в 2007 году и посвященной началу компьютерной эры, несмотря на военное происхождение кибернетики, Холодная война и гонка вооружений могли бы сделать взгляды Винера ещё радикальнее, и, не ограничиваясь заявлением, что ученёе обязаны отказаться от участия в военных исследованиях, он мог бы отстаивать необходимость социалистической интерпретации кибернетики.

«Крупным корпорациям были необходимы бюрократы из «касты специалистов» для управления их организациями», — отмечает Барбрук. «Они создали «менеджерский паноптикум», который следил за тем, чтобы сотрудники подчинялись приказам сверху. Менеджеры контролировали финансирование, производство, сбыт и распространение продукции корпорации».

Винер, а позднее Бир, наоборот, создавали кибернетику как механизм устранения господства: по мнению Бира, главная проблема, с которой сталкиваются люди, управляющие любой достаточно сложной системой, заключается в том, что такие системы «невозможно детально описать».

Эта озабоченность перекликалась с книгой «Кибернетика в экономике» двух чехословацких авторов, Олдрича Кина и Павла Пеликана, опубликованной за три года до того, как в 1968 году восстание рабочих и студентов во время Пражской весны было разгромлено советскими танками, и ставила под сомнение систему централизованного планирования сверху вниз. В этой книге авторы сосредоточились на ключевой роли точной информации для координации экономической деятельности как при рыночной, так и при плановой экономике, и утверждалось, что способность человека получать и обрабатывать информацию по своей сути ограничена.

Высокая степень централизации требует, чтобы высшие руководители, ответственные за принятие решений, обладали большими возможностями для обработки информации. Кроме того, помимо низкого качества принятых решений, обусловленного неспособностью отдельного лица или даже небольшой группы людей обрабатывать более определенного объема информации, чрезмерная централизация может также привести к тому, что расходы на передачу и обработку информации будут «во много раз выше, чем самые пессимистические оценки потерь, которые могли бы возникнуть при эффективном сокращении количества информации и децентрализации значительной части процесса принятия решений».

Вместо централизации Кин и Пеликан предложили постепенно сокращать объём информации, двигаясь вверх по иерархии, при этом позволяя каждому звену в этой иерархии пользоваться определенной степенью свободы для принятия самостоятельных решений:

«Не обязательно вся информация, собранная ниже, должна доходить до самого высокого звена. Проблема, конечно, заключается в том, как сократить объем информации, не теряя того, что необходимо для принятия решений».

И наоборот, как знал Бир, слишком большая децентрализация и автономия могут привести к хаотичным результатам, которые подорвут благосостояние системы в целом, приведя либо к истощающему перепроизводству, либо к дефициту.

Поэтому его модель была направлена на содействие максимальной самоорганизации между составными частями через избыточные, горизонтальные, многоузловые коммуникационные сети, при сохранении некоторых каналов вертикального управления для поддержания стабильности системы и долгосрочного планирования.

Отвергая абстрактную дихотомию централизации и децентрализации, он спрашивал: какова максимальная степень децентрализации, которая всё ещё позволяет системе преуспевать?

Альенде привлекла идея рационально управляемой промышленности, и, по рекомендации Флореса, Бир был нанят для консультирования правительства. Бира, который с разочарованием наблюдал за тем, как консультируемые им компании лишь частично реализовывали его идеи, в свою очередь, привлекла возможность воплотить свое видение на практике полностью, и даже более широком масштабе, чем он когда-либо пробовал. И это видение включало в себя создание сети для связи в реальном времени, которая соединяла бы один этаж завода с другим, а затем — вверх по цепочке — и с Корпорацией государственного развития (CORFO), и по которой можно было бы быстро передавать данные как по горизонтали, так и по вертикали, что позволяло бы всем элементам системы быстро реагировать на изменение ситуации.

Собранные данные должны были обрабатываться с помощью мейнфрейма для подготовки статистических прогнозов относительно будущего вероятного экономического поведения. Кроме того, система должна была проводить компьютерное моделирование чилийской экономики в целом, которое Бир и его коллеги называли «CHECO» («Ч-ЭКО» — Чилийский ЭКОномический симулятор).

Однако во время своего первого визита в Чили Бир столкнулся с реальностью — ограниченными компьютерными ресурсами страны: имелось всего четыре мейнфрейма низкого и среднего класса, принадлежащих Национальной компьютерной корпорации (ECOM), и они в значительной степени были уже загружены другими задачами. Самое большое, что могла предложить ECOM - машинное время для обработки данных на одном из таких устройств, IBM 360/50. Медина обозначила эту задачу так: Бир должен был построить компьютерную сеть из одного компьютера.

Но все же главным в проекте была сеть, а не тип машин, которые она объединяла. В качестве решения Бир предложил подключить к единственному мейнфрейму IBM коммуникационную сеть телексов — тех самых устройств из 70-х, которые выглядели как автоматические пишущие машинки, и которые вы могли видеть во «Всей президентской рати». Эти прямые потомки телеграфной системы, впервые созданные в 1930-х годах, были достаточно распространены в Чили и в то время еще были более надежными, чем телефоны.

Изначально Бир думал, что он разрабатывает проект более подотчетной, более отзывчивой системы контроля и связи между назначенными правительством руководителями фабрик или (используя чилийскую терминологию, «интервенторами») и CORFO. Он предполагал, что интервенторы на каждом предприятии будут использовать телексы для передачи данных о производстве на телекс Национальной компьютерной корпорации.

Операторы компьютеров будут затем записывать эту информацию на перфокарты, которые будут подаваться в мейнфрейм, а он, в свою очередь, будет использовать статистическое программное обеспечение для сопоставления текущих данных с предыдущими показателями и поиска аномалий. Если такая аномалия обнаружится, будут уведомлены операторы, и они передадут информацию об этом как заинтересованному интервентору, так и CORFO.

Затем CORFO даст интервентору немного времени, чтобы разобраться с аномалией самостоятельно, таким образом предоставляя предприятию определенную степень независимости от более высоких инстанций, а также предохраняя государственные директивные органы от целого урагана данных, передавая им только то, что имеет решающее значение. CORFO должна была вмешаться, только если интервентор не смог решить проблему.

Таким образом, вместо того, чтобы все производственные решения принимались централизованно и спускались сверху вниз, существовал бы, как описывал это Бир, итеративный процесс с указаниями, передаваемыми вниз на заводы, и потребностями предприятий, передаваемыми вверх правительству, что позволяло бы постоянно адаптироваться к новым условиям.

Также Бир, жёсткий критик советской бюрократии, считал, что статистические сравнения, производимые централизованно, сокращают возможность руководителей фабрик отчитываться ложными данными о производстве, что имело место в СССР, и позволят гораздо быстрее выявлять узкие места системы и другие проблемы. Целью проекта было реализовать экономический контроль в реальном времени (для того времени это была потрясающе амбициозная цель, и не только для социализма) — или как можно сильнее приблизиться к нему.

До этого времени экономическая отчётность в Чили использовала традиционные методы, включавшие в себя длинные, объёмные печатные документы, которые содержали подробную информацию, собираемую на ежемесячной или даже ежегодной основе.

Пол Кокшотт, учёный-информатик, о котором мы упоминали ранее, подробно описывавший возможность посткапиталистического планирования при помощи современных вычислительных мощностей, является большим поклонником «Киберсина»:

«Большим достижением экспериментов Стаффорда Бира с «Киберсином» было то, что он разрабатывался как система, работающая в реальном времени, а не как пакетная система, в которой вы принимаете решения каждые пять лет, как пытались это делать Советы».

Альенде, по мере того, как узнавал, как именно должна работать система, также подталкивал Бира к расширению ее «децентрализационных, вовлекающих рабочих и антибюрократических» возможностей. Желание Альенде сделать «Proyecto Synco» не просто технократическим ответом на вызовы экономического планирования в советском духе, а инструментом в руках рабочих цеха, который вовлекал бы их в процесс принятия решений, впечатлило Бира и подтолкнуло к мысли о том, что систему можно применять в гораздо более широком масштабе, чем национализированный сектор. Кроме того, позднее Бир стал ещё радикальнее под влиянием событий в стране, которые выходили за рамки консалтинговой работы, выполняемой им для CORFO. Так что Альенде стучался в открытую дверь.

Ещё до избрания правительства шестипартийной коалиции «Народное единство» Альенде Соединённые Штаты потратили миллионы на пропаганду против левых и поддержку христианских демократов. После национализации медной промышленности, которая производила основной экспортный товар Чили (кстати, при единодушной поддержке находившихся в оппозиции христианских демократов), Соединенные Штаты прекратили кредитование, а транснациональные компании — бывшие владельцы шахт — постарались заблокировать экспорт. Владельцы заводов и земель обращались в суды, чтобы попытаться заблокировать реформы, а некоторые фракции правых открыто призвали к военному перевороту — варианту, который поддерживало ЦРУ.

Несмотря на то, что значительное повышение зарплаты рабочих и «белых воротничков» первоначально снизило безработицу и способствовало быстрому экономическому росту (8% в год!), эта фактическая блокада вскоре подорвала экономику и ограничила доступ к потребительским товарам. С увеличением заработной платы пришло и уменьшение количества товаров, поэтому появились и дефицит, и болезненная для экономики инфляция, что, в свою очередь, провоцировало всё больше обвинений со стороны среднего класса.

Правительству «Народного единства» Альенде, которое рабочий класс во многом считал своим, угрожали как снаружи, так и изнутри. Рабочие и крестьяне становились радикальнее, общество в целом резко поляризовалось.

Такая ситуация, угрожающая правительству, заставляла команду Бира работать в напряженном графике. Проект испытывал трудности сразу по ряду направлений, и ужесточение графика не помогало, причем трудности были скорее не технологическими, а социальными.

Исследователи операций должны были изучить каждую национализированную компанию и установить, какие производственные показатели программное обеспечение должно будет отслеживать, а какие оно должно игнорировать. Это было непростой задачей даже для упрощённой модели, которая должна была не отображать чилийскую экономику во всей ее сложности, а просто выяснить ключевые факторы, оказывающие наибольшее влияние на выпуск продукции. Тем не менее, модель CHECO должна была выйти за рамки производственных факторов (производительности и спроса) — для учета предложения валюты (инвестиций и инфляции).

Но его команде было трудно даже просто получить необходимую информацию для проверки модели. Данные по шахтам были двухлетней давности. Данные по сельскому хозяйству были фрагментарными. На некоторых предприятиях продвинутые методы сбора информации просто не использовались.

В конце концов, хотя CHECO и смогла рассчитать экспериментальные модели, изучающие инфляцию, курс иностранной валюты и национальный доход, а также упрощенные модели экономики в целом и некоторых секторов, группа рассматривала эти усилия лишь как испытательный полигон, который не может использоваться для разработки политики.

Кроме того, несмотря на всё желание Бира и Флореса и стремление Альенде сделать проект вовлекающим, децентрализованным и антибюрократическим, роль заводских рабочих иногда была ничтожной, причём инженеры «Киберсина» были склонны разговаривать прежде всего с высшим руководством предприятия, затем с управленцами среднего уровня, и только потом, наконец, с заводскими инженерами производства.

Медина, рассказывая историю проекта, старается не романтизировать его результаты. Инженеры консультировались с рабочими комитетами, но не на регулярной основе. Кроме того, чтобы иметь возможность моделировать поведение отдельных фабрик, им требовалось высшее образование в области исследования операций, а в Чили в это время было очень мало выпускников, прошедших такую подготовку. Команда столкнулась с сопротивлением руководителей заводов, классовая позиция которых их враждебными к проекту — или которые просто не понимали, какова его цель.

Несмотря на указание, предписывавшее инженерам завода взаимодействовать с рабочими комитетами, классовое деление всё ещё служило препятствием: вопреки распоряжению, инженеры относились к рабочим снисходительно и предпочитали разговаривать с руководством. Медина в процессе исследований нашла очень мало свидетельств, того что рядовые работники играли сколько-нибудь значительную роль в формировании процесса моделирования.

Но вполне можно представить, что та же система могла бы использоваться совсем по-другому, вооружая, а не разоружая рабочих. Действительно, даже на этапе зарождения коммуникационная сеть «Киберсина» помогла группам рабочих самостоятельно организовать производство и распределение во время крайне опасной забастовки грузоперевозчиков, которая была устроена в 1972 году консервативными деловыми кругами и поддержана ЦРУ. Этим система отсрочила уничтожение сражающегося правительства Альенде.

Кибер-штрейкбрехер?

Именно во время забастовки «Киберсин» вошел в свои права. Сеть позволила правительству сразу же получать информацию, где дефицит является самым жёстким, и где находятся водители, не участвующие в бойкоте, а также мобилизовать или перенаправить свои собственные транспортные средства, чтобы не прерывать перевозку товаров.

Но это была не просто операция, проводимая сверху вниз под руководством президента и его министров из дворца Ла-Монеда. Забастовка заставила государственные предприятия, которые находились рядом друг с другом, работать вместе в cordónes industriales — «промышленных поясах» — для координации потоков сырья и готовой продукции. Сordónes, в свою очередь, сотрудничали с местными общественными организациями, такими, как группы матерей, чтобы оказать помощь в распределении.

Автономная работа этих «поясов» повторяла формы спонтанного рабочего и общинного самоуправления, которые, постоянно возникают во время революционных потрясений, кризисов или стихийных бедствий, неважно, называют ли их «councils» в Великобритании, «comités d'entreprises» во Франции, «Советами» в России, «szovjeteket» в Венгрии или «shorai» в Иране.

Либеральный обозреватель Ребекка Солнит в своей книге «Рай, построенный в аду» о социальной истории необычных сообществ, возникающих в подобные критические моменты, описывает, как главной тенденцией в них становится спокойная и решительная организация, столь далекая от хаотической гоббсовской «войны всех против всех», которую рисует воображение элит. Она неоднократно замечала, что, судя по высказываниям выживших в ходе землетрясений, сильных пожаров, эпидемий, наводнений и даже террористических нападений, они чувствуют себя по-настоящему живыми, устремленными к общей цели и даже радостными, несмотря на пережитые ужасы.

Неудивительно, что представители богатого традициями либертарного течения социалистической мысли, включающего труды таких исследователей, как Роза Люксембург, Антон Паннекук и Пауль Маттик, подчеркивают, что такие организации, такие «советы» — фундамент свободного общества, которое они хотели бы построить.

Главная задача заключается в расширении масштабов подобной демократической нерыночной организации. Этот вопрос — краткая версия дебатов о «расчётной дискуссии». Относительно плоские иерархии, как представляется, вполне способны демократически координировать производство и распределение ограниченного числа товаров и услуг, при небольшом числе людей и в ограниченном географическом масштабе. Но как производить то несметное число продуктов, необходимых современной национальной (или даже глобальной) экономике — с её сложной сетью перекрестных цепочек поставок, тысячами предприятий и миллионами (а то и миллиардами, если рассматривать глобальный случай) жителей — без обширной, всепроникающей и неэффективной бюрократии? Как интересы локального производственного узла гармонично интегрировать с интересами общества в целом? То, что входит в интересы местного предприятия, может не отвечать интересам страны.

События, произошедшие в Чили в октябре 1972 года, возможно, не являются окончательным ответом на эти вопросы, но намекают на некоторые возможности. 15 октября Флорес предложил директору проекта CHECO применить то, что они узнали из своих экспериментов, для борьбы с забастовкой.

Они создали в президентском дворце центральный командный центр, который с помощью телексов был связан с рядом специализированных оперативных подразделений, ориентированных на различные ключевые секторы: транспорт, промышленность, энергетика, банковское дело, поставка товаров и так далее. Эта сеть позволила правительству получать поминутные обновления сведений непосредственно из разных районов страны, а затем так же быстро реагировать, отправляя указания вниз по той же сети. Команда во дворце анализировала поступающие данные и сводила их в отчеты, основываясь на которых руководители правительства принимали решения.

Если на одном заводе не хватало топлива, запасных частей, сырья или других ресурсов, эти данные передавались по сети другому предприятию, которое могло помочь. Также распространялась информация о том, на каких дорогах нет оппозиционеров, что позволяло грузовикам, оставшимся под государственным контролем, изменять маршрут и избегать блокад. Как отмечает Медина, некоторые историки, напротив, подчеркивают именно роль народной мобилизации снизу в срыве забастовки, но она утверждает, что подобное противопоставление не требуется. Хоть и не ликвидировав вертикальную иерархию, эта сеть действительно соединила правительственный командный центр с горизонтальной активностью на местах.

Медина пишет: «Сеть обеспечила коммуникационную инфраструктуру для связи революции сверху, возглавляемой Альенде, с революцией снизу, во главе с чилийскими рабочими и членами низовых организаций, и помогла координировать деятельность обеих частей в период кризиса».

Она считает, что «Киберсин» просто остался незамеченным, «как это часто бывает с инфраструктурой». Система не указывала рабочим, что делать; рабочие и их представители в правительстве просто использовали её в качестве инструмента, помогающего им делать то, что они хотят.

То, что на самом деле чилийцы управляли технологией, а не наоборот, должно уменьшить потенциальные опасения по поводу того, что наша гипотеза, что современные вычислительные мощности и телекоммуникационные сети могут успешно использоваться для преодоления экономических трудностей, является чисто технократическим решением; и что мы предлагаем переложить ответственность за построение демократического нерыночного общества на алгоритм. На самом деле, подразумевается совершенно обратное.

Тем временем стратегия Флореса оказалась успешной, сгладив острые углы дефицита. Согласно правительственным данным, запасы продовольствия поддерживались на уровне 50-70 процентов от нормы. Распределение сырья продолжалось в нормальном режиме на 95 процентах важнейших для экономики предприятий, а снабжение топливом сохранялось на уровне 90 процентов от нормы. Теперь экономические отчеты основывались на данных, которые были собраны по всей стране за последние три дня, в то время как ранее на подготовку подобных правительственных оценок уходило до шести месяцев. К концу месяца забастовка была практически прекращена, и уж точно она не смогла достичь своей цели — парализовать страну. Чили всё ещё оставалось на плаву.

Министр сказал Биру, что если бы не «Киберсин», правительство рухнуло бы в ночь на 17 октября. Такой результат вдохновил Бира, и он стал размышлять, как ещё шире использовать кибернетику для поддержки вовлечённости рабочих.

Этот бывший международный бизнес-консультант двигался в почти анархо-синдикалистском направлении (анархо-синдикализм - это политическая философия, призывающая к обществу без правительства, координируемому непосредственно работниками через их профсоюзы):

«Основной ответ кибернетики на вопрос о том, как должна быть организована система, заключается в том, что система должна организовываться сама».

Наука и технологии — это инструменты, которые рабочие могут использовать для демократической координации общества снизу вверх, избегая ложного выбора между централизацей и децентрализацией. Вместо того, чтобы инженеры и исследователи операций разрабатывали модели фабрик «из головы», программисты должны под руководством рабочих переносить их глубокое знание производственных процессов в программное обеспечение. Вместо использования советской модели с отправкой больших объемов данных в центральный командный пункт, сеть должна распределять по вертикали и горизонтали только тот объем информации, который необходим для принятия решений. Для Бира, как пишет Медина, «Киберсин» представлял «новую форму децентрализованного, адаптивного контроля, которая уважает индивидуальную свободу, не жертвуя коллективным благом».

Но более четырех десятилетий спустя у нас всё ещё есть несколько нерешенных вопросов, например — может ли система, использованная в условиях чрезвычайной ситуации, близких к гражданской войне, в одной стране, охватывающая лишь ограниченное число предприятий и, по общему признанию, лишь частично смягчившая тяжёлое положение, применяться во время мира и в глобальном масштабе?

После забастовки правительство продолжило использовать сеть и планировало её расширение, но мы никогда не узнаем, сработало бы всё это или нет. 11 сентября 1973 года чилийские вооруженные силы наконец начали против Альенде переворот, которого США давно добивались. Согласно большинству оценок, включая доклад по этому вопросу, подготовленный разведывательным сообществом США в 2000 году, заговорщики действовали по скрытому указанию из Вашингтона.

В семь часов утра чилийские военно-морские силы взбунтовались, захватив морской порт Вальпараисо. Через два часа вооружённые силы контролировали большую часть территории страны. В полдень генерал армии Густаво Ли приказал самолётам «Хокер Хантер» бомбить президентский дворец, в то время как танки атаковали его с земли.

Когда Альенде узнал, что первый этаж Ла-Монеды захвачен, он приказал всем сотрудникам покинуть здание.Они выстроились в очередь со второго этажа, вниз по лестнице и к двери, ведущей на улицу. Президент прошел вдоль шеренги, пожав им руки и лично всех поблагодарив. Затем президент Сальвадор Альенде прошел в Зал Независимости в северо-восточной части дворца, достал автомат, который ему когда-то подарил сам Фидель Кастро, приставил ствол к подбородку — и нажал на спуск, разнеся себе череп.

Военный режим генерала Аугусто Пиночета немедленно свернул работы над проектом «Киберсин», физически уничтожив большую часть того, что было создано, хотя наиболее важная документация сохранилась благодаря оперативным действиям ключевых работников проекта.

К 1975 году, помимо убийств, исчезновений и пыток тысяч людей, вынудивших ещё тысячи чилийцев бежать из Чили, хунта также осуществила первый в мире эксперимент по введению той самой политики, которая станет позднее известна как неолиберализм. Она вводилась по рецептам экономистов, большинство из которых училось в Чикагском университете под руководством Милтона Фридмана, который затем будет консультировать и республиканского президента США Рональда Рейгана, и консервативного премьера Великобритании Маргарет Тэтчер.

Хунта последовала рекомендациям этих «чикагских мальчиков» с добуквенной точностью: шоковая приватизация большей части государственного сектора, сокращение государственных расходов, массовые увольнения госслужащих, замораживание заработной платы и дерегулирование в масштабах всей экономики.

С тех пор вариации этой неолиберальной политики были приняты почти всеми правительствами во всём мире, где-то неохотно, где-то с рвением, и это привело к зияющей пропасти неравенства в большей части стран Запада — хотя и не всегда это сопровождалось подготовленными ЦРУ эскадронами смерти, выбрасывающих профсоюзных активистов из вертолётов, или отрезающими пальцы и языки излишне левым фолк-гитаристам...

И сегодня возрождение мечты о планировании снизу вверх — это, прежде всего, устранение того вреда, в том числе и в мире идей, который нанесли полвека неолиберальной политики.

Комментарий переводчиков к 9 главе

Пока читали — только диву давались. С одной стороны — американцы ввели самые адские санкции (в смысле, перестали закупать чилийскую медь, а без этого весь экспорт обрушился). И ЦРУ действовало у себя как дома, спокойно организуя себе агентурные сети и готовя военный переворот. А СССР это всё как будто бы и пофигу. Как так получилось — непонятно.

@kpt.flint: А что в это время поделывал СССР? Или у СССР в то время была настолько ужасная репутация, что Альенде боялся, как бы об нас не запомоиться?

@archy13: Вот уж точно нет. У Штатов в Латинской Америке репутация куда как хуже.

@kpt.flint: Тогда что за фигня творилась в Чили у Альенде? Казалось бы, при таких раскладах это ведь КГБ и кубинская разведка должны были действовать в стране как у себя дома? Где, например, резкое повышение "советского" экспорта меди (ну, как "белорусские" креветки, только про чилийскую медь)? Или там особо активная красная пропаганда внутри страны, с громкими коррупционными скандалами, со сливом инсайдов всех без исключения руководителей ультраправой оппозиции? Или там хотя бы "стихийные" цепи из няшных девочек, блокирующих военные базы и засовывающих букеты цветов в танковые стволы? Или активная агентурная работа в войсках, чтобы условным пиночетам простреливали бошки их собственые адъютанты?

@archy13: С амерами все работают, потому что _они_ работают со всеми. А начиная с Хруща Союз вообще стал забивать на работу за границей. Подменив ее весьма маразматичными действиями по типу Анголы и Афгана…

@kpt.flint: Ну, просто любая периферийная страна, которая не поставляет ресурсы в США — это же прям влажная мечта всех красных. Если общий объём капиталистической экономики уменьшается, то даже в топовых странах становится меньше козырных рабочих мест. А значит, и внутри США станет ещё больше бедности — и, глядишь, больше людей там будут думать по-красному...

@archy: Так я же говорю, реальная экспансия закончилась со смертью Сталина

@kpt.flint: А Куба и Вьетнам — это, типа, по инерции?

@archy13: Куба и Вьетнам _сами_ с нами работали, как я понимаю. Ну и Куба _очень_выгодна была в холодной войне. Непотопляемый авианосец же.

@kpt.flint: А Чили, типа, не выгодно? Считай, половину побережья Тихого Океана контролирует.

@archy13: Видать, побоялись пойти на конфликт. Всё же Куба началась Чуть не при Сталине ещё.

@kpt.flint: Странно. Нас всё равно приговорили ещё в 17-м году, чего нам ещё бояться… Тем более, никто и не заставляет официально вводить в Чили Тихоокеанский флот или высаживать там морскую пехоту: ведь даже скрытой поддержки толком не оказывали. Или она была настолько скрытой, что её даже в самой Чили не замечали…

P.S. Короче, глава офигенная, но после неё осталась целая куча вопросов. Если есть что почитать о действиях советской стороны в Чили в правление Альенде, то будьте няшами — отсыпьте и нам!


Глава 10: Планирование хорошего антропоцена



Антропоцен — геологическая эпоха, затронутая деятельностью человека

Прибыльное не всегда полезно, а полезное не всегда прибыльно. Это утверждение применимо как к малым, так и большим масштабам и проходит через всю нашу книгу.

Как мы уже видели на примере новых классов антибиотиков, какими бы полезными они ни были, их производство не начнётся, если не будет приносить прибыль. Тем временем многие другие сырьевые товары, такие как ископаемое топливо, подрывают человеческое процветание или даже угрожают нашему существованию, но остаются прибыльными. И потому, без вмешательства регулятора, их производство будет продолжаться. Мотивация рыночной прибылью, а не ростом или промышленной цивилизацией, как утверждают некоторые экологи, вызвала наше климатическое бедствие и крупный экологический кризис.

Рынок неуправляем, он имеет свою внутреннюю логику, независимую от воли отдельного человека. Рынок аморален, но, к счастью, не бессмертен.

Человечеству было бы очень полезно уменьшить сжигание ископаемых видов топлива, которые производят 2/3 всех парниковых газов на планете. Было бы также полезно повысить эффективность энергозатрат в сельском хозяйстве, что, наряду с вырубкой леса и изменениями в землепользования, покроет почти всю оставшуюся их долю..

Мы знаем, как это сделать. Это вполне решаемо: нужно строить и вводить новые атомнымые и гидроэлектростанции в качестве базовых мощностей генерации, дополнив их разнообразными технологиями возобновляемых источников энергии, такими как ветер и солнечная энергия. Это может заменить почти все ископаемые виды топлива в течение нескольких десятилетий. Это может обеспечить «чистой» электроэнергией и транспорт, и отопление, и промышленность. Избавиться от углекислого газа в сельском хозяйстве сложнее, и нам всё ещё нужны лучшие технологии, но и здесь мы понимаем общую траекторию.

К сожалению, в тех случаях, когда такая практика не приносит прибыли (или приносит, но недостаточно), компании не будут их внедрять. Мы регулярно слышим о том, что вложения в возобновляемые источники энергии и так уже превышают вложения в ископаемые виды топлива. Это хорошо, хотя часто это и делается за счёт субсидий для участников рынка, которые покрывают за счёт повышения цен на электроэнергию, что сильнее всего бьёт по рабочему классу, а не за счёт налогов, собираемых с богатых.

Даже если, в относительном выражении, больше денег тратится «на ветер» и «на солнце», чем на уголь и газ, то в абсолютном выражении и Индия, и Китай, и многие другие страны всё равно увеличивают потребление сжигаемого топлива. Когда-то правительства большинства стран согласились, что им нужно поддерживать т.н. «двухградусный коридор» среднегодовой температуры — скорее всего, это обещание так и останется обещанием.

Проще говоря, рынок не строит достаточно «чистых» электростанций и не отказывается от дешёвой «грязной» энергии — и уж тем более не делает это достаточно быстро. К тому же, простая максима («вводить чистые электростанции» и «электрифицировать всё») решает лишь часть уравнения, связанную с ископаемым топливом, но не работает для сельского хозяйства, что потребует более сложных решений. И здесь тоже, пока та или иная практика приносит деньги, рынок не откажется от неё без регулирования или замены государственным сектором.

«Зелёные» либералы утверждают, что мы должны закладывать негативные последствия сжигания ископаемого топлива (и его сельскохозяйственных производных — некоторые даже предлагают вводить налоги на азот) в цены на топливо. По их оценкам, как только эти внешние факторы повысят цену на уголь до $200 или $300 за тонну (или до $1000 за тонну, по данным Национальной ассоциации производителей США), свободный рынок — этот эффективный распределитель всех товаров и услуг — решит все проблемы. Но даже если не брать в расчёт то гротескное неравенство, которое лишь усилится, когда рабочие и просто бедные люди будут тратить огромную часть своего дохода на топливо, защитники налога на углерод забыли, что их решение проблемы изменения климата — через рынок — как раз и является самой причиной проблемы.

Мыслим масштабнее!

Как цена на углерод построит сеть станций быстрой зарядки электромобилей? Tesla строит их только в тех областях, где может рассчитывать на прибыль. Как и частные автобусные компании или интернет-провайдеры, Илон Маск не будет предоставлять услуг там, где он не сможет заработать денег (или, по крайней мере, не убедит инвесторов, что когда-нибудь он будет зарабатывать там деньги). И его Tesla в настоящее время — убыточная чёрная дыра для венчурного капитала.

Рынок оставляет такие места на откуп государству милостиво позволяя ему восполнить свои недоработки. И это уже не абстрактный аргумент. Норвегия предоставляет бесплатную парковку и зарядку для электромобилей, позволяет этим автомобилям пользоваться выделенными полосами для автобусов, а недавно решила построить общенациональную сеть зарядки. Благодаря такому вмешательству государства, электромобили в стране по состоянию на январь 2018 года составляют более половины от общего объёма продаж новых автомобилей, что больше, чем где-либо еще. Для сравнения, всего 3% автомобилей в якобы экологичной (но при этом насквозь рыночной) Калифорнии являются электрическими.

Одно из главных препятствий для изменений к лучшему — высокие авансовые издержки: издержки, которые надо заплатить ещё до того, как система заработает.

Возьмём, например, ядерную энергию. Обычная ядерная энергия по-прежнему является самым дешёвым вариантом благодаря своей титанической плотности энергии. Она также может похвастаться наименьшим числом смертей на тераватт-час и самыми низкими выбросами углекислоты. Единственным источником энергии с меньшим выделением CO2 является наземный ветер. Но, как и для крупных гидроэлектростанциий, строительство таких объектов стоит сравнительно дорого.

Межправительственная группа экспертов по изменению климата отмечает, что, хотя ядерная энергия и является чистой (и не подвержена таким колебаниям, как солнце и ветер) и даёт лишь незначительное воздействие на землю, «без поддержки со стороны правительств инвестиции в новые... электростанции в настоящее время, как правило, не являются экономически привлекательными в рамках либерализованных рынков».

Частные фирмы отказываются строить АЭС без государственных субсидий или гарантий. Это объясняет, почему быстрее всего «декарбонизация» шла в 1970-е, ещё до того, как либерализация рынков схватила за горло европейские страны. Французское правительство потратило примерно десять лет на строительство своего «флота» атомных электростанций, который сейчас покрывает почти 40% энергетических потребностей страны.

Подобным же образом, чтобы сгладить фактор «прерывистости» возобновляемых источников энергии и использовать их по максимуму, нам нужно будет создать систему балансировки нагрузки: сверхвысоковольтные, интеллектуальные ЛЭП, которые будут охватывать целые континенты или даже весь земной шар, чтобы суточные колебания отдельных электростанция растворялись в них как капля в море. Пока ветер не дует, а солнце не сияет в одном районе, на планете всегда будут находиться другие места, где ветер и солнце работают как надо. И мы должны планировать этот проект исходя не из текущей операционной прибыли, а из глобальной надёжности системы.

Но лоскутное одеяло частных энергетических компаний будет строить только то, что надо их акционерам, а не человечеству. И да, авансовые расходы здесь будут зашкаливать.

А вот Китай, в рамках своей инициативы по созданию Объединённой Глобальной Энергосети, нацелен именно на это. Примерный ценник на всемирную электросеть — 50 триллионов долларов*.

прим. переводчика: Здесь напрашивается сравнение с опытом советской ЕЭС. Кстати, может оказаться, что СССР, в пересчёте на масштабы и инфляцию, справлялся с задачай куда дешевле...

Нормативный предел

Многие «зелёные» призывают отказаться от маштабных проектов, ограничившись маленькими и местными электростанциями. Но это не решит проблему.

Замена всех транснациональных корпораций миллиардом малых предприятий не устранит их рыночной природы и не заставит предоставлять «экосистемные услуги» там, где это надо, а не там, где это прибыльно. А с учётом того, что малые предприятия постоянно сталкиваются с серьезными экономическими трудностями, не будучи способны ни к долгосрочному планированию, ни к масштабным проектам, стихия рынка будет вертеть ими ещё сильнее.

И нам всё равно будет нужно, как минимум, серьёзное регулирование, а скорее всего — и полноценное экономическое планирование. Политика правительства, требующая от всех фирм, производящих тот или иной товар, использовать экологически чистый производственный процесс, могла бы помочь, выбросив с рынка недобросовестных «грязных» производителей, чтобы они не получали там конкурентных преимуществ.

Это социал-демократический вариант, и даже он может дать очень многое. В самом деле, мы должны помнить, насколько плодотворным было регулирование с тех пор, как мы разобрались в наших глобальных экологических проблемах. Мы залатали наш прохудившийся озоновый слой. Мы вернули популяции волков в леса Центральной Европы, где они обитают. Мы избавились от печально известного по Диккенсу, Холмсу и Хичкоку лондонского тумана, хотя частицы угольной гари всё ещё покрывают Пекин и Шанхай. Большая часть климатических проблем, с которыми мы сталкиваемся, исходит от слаборазвитого «глобального Юга», который справедливо стремится наверстать упущенное.

Но регулирование лишь временно укрощает зверя, и оно часто терпит неудачу. Капитал очень легко срывается с поводка. До тех пор, пока рынок существует, капитал будет пытаться захватить своих хозяев-регуляторов.

Все, от протестных активистов, перекрывающих трубопроводы, и до подписантов Парижских соглашений на высшем уровне — все признают, что этот фундаментальный барьер сдерживает наши попытки ограничить выбросы парниковых газов: если какая-либо юрисдикция, сектор или компания подпишется действительно обеспечить декарбонизацию, то их товары и услуги мгновенно будут неконкурентоспособны по цене на мировом рынке.

Таким образом, только глобальная, демократически планируемая экономика может задушить этого беспощадного зверя. Однако вместе с этим предложением возникают некоторые вопросы.

Сможем ли мы навязать глобальное демократическое планирование сразу, во всех странах и во всех секторах? Вне мировой революции это кажется маловероятным. И всё же этот идеал может стать нашей путеводной звездой, задавая ориентиры для работы на протяжении многих поколений, неуклонно расширяя рынок демократическим планированнием.

И да, а должны ли мы полностью ликвидировать рынок? Разве это не заменит господство рынка властью бюрократа? Государственная собственность не будет достаточна ни для социальной справедливости, ни для оптимизации окружающей среды, а страх перед бюрократией и всевластьем этатистского государства вполне обоснован. Но демократическое планирование не обязательно влечёт за собой государственную собственность.

прим. переводчика: Кстати, государственная собственность тоже может учитывать обратные связи от потребителя напрямую, а не через цепочку спроса и предложения. Первая предтеча подобных систем — те же рейтинги и отзывы на Яндекс.Маркете

Даже многие классические анархисты в состоянии представить себе глобальную, не завязанную на власть государства, но тем не менее плановую экономику. Но независимо от того, управляется ли экономика государством или иным образом, мы должны обеспечить, чтобы любой нерыночный способ глобального управления придерживался подлинно демократических принципов.

Нам, безусловно, стоит обсудить роль и размеры государственного сектора. Сможем ли мы захватить логистические и планировочные силы — Walmart'ов и Amazon'ов мира — и переделать их в эгалитарную, экологически рациональную силу, поставив её на службу всего общества? Можем ли мы превратить эти системы в глобальный «Киберсин», мечту Сальвадора Альенде о компьютеризированном демократическом социализме? Пора об этом задуматься. Сначала обсудим, что из этого возможно, что из возможного желательно, а затем выясним, как гарантировать, что мы управляем алгоритмами, а не только алгоритмы управляют нами.

Изменение климата и ширящийся биологический кризис вопиют о том, что многие местные, региональные или континентальные структуры принятия решений давно устарели. Ни одна юрисдикция не может «очистить» свою экономику, если другие не сделают этого. Ибо, даже если одна страна научится связывать и хранить углерод, остальной мир всё равно будет заваливать её своими отходами. То же самое — и для потоков азота и фосфора, и для проблемы закрытия циклов обращения питательных веществ, и для утраты биоразнообразия и для рационального использования пресной воды.

Выходя за рамки экологических вопросов, мы могли бы сказать то же самое об устойчивости бактерий к антибиотикам, и о пандемических заболеваниях, или даже астероидах, сближающихся с Землёй.

Даже в менее экзистенциальных областях политики, таких как производство, торговля и миграция, слишком много взаимосвязей скрепляют наше поистине планетарное общество. Одно из главных противоречий капитализма заключается в том, что он с одной стороны убеждает нас, что мы-де, все как один, являемся независимыми атомами, а с другой — создаёт между людьми огромное множество связей.

Вcё это демонстрирует как ужас, так и чудо антропоцена. Человечество настолько полно управляет ресурсами, которые окружают нас, что мы так преобразовали свою планету за несколько жалких десятилетий, как био- и геофизические процессы не управились бы и за миллионы лет. Но такой удивительный потенциал разбазаривается слепо и бесцельно, служа сиюминутной прибыли, а не человеческим нуждам.

Социалистический антропоцен

Исследователи климата иногда говорят о «хорошем антропоцене» и «плохом антропоцене». Плохой — это непреднамеренное разрушения человечеством тех экосистем, от которых мы зависим. Хороший — это ситуация, в которой мы принимаем нашу роль как коллективного хозяина Земли и начинаем осознанно влиять на планетарные процессы, согласуя их со своими целями, и тем способствуя процветанию человечества. Такая попытка господства над земной системой может показаться верхом высокомерия, но на деле это то самое, о чём мы спорим, когда говорим, что хотим остановить изменение климата — даже если мы сами не понимаем, о чём говорим.

В конце концов, с чего бы самой планете Земля заботиться о конкретной температуре, которая преобладала лишь на протяжении последних нескольких столетий (кстати, крайне необычном периоде глобальной температурной стабильности)? Жизнь на нашей скалистой планете, с тех пор, как она вообще появилась 4.5 миллиарда лет назад, видала среднегодовые температуры и повыше, чем наши худшие опасения по антропогенному глобальному потеплению.

Покойный палеонтолог, социалист и преданный делу эколог Стивен Джей Гульд однажды разнёс в пух и прах все предложения, которыми нас призывают «спасти планету».

«Да», — ответил он: «мы должны быть настолько могущественными! Земля? С Землёй всё будет в порядке. Это человечество нуждается в спасении!»

Даже делая очень простые, неоспоримые заявления (например, что глобальное потепление усилит экстремальные погодные явления, и что мы должны попытаться этого избежать), мы неизбежно придерживаемся антропоцентрической позиции: что мы стремимся стабилизировать оптимальную температуру во имя человечества. Но мы не можем достичь этой достойной цели без демократического планирования и надёжного избавления от рыночной анархии.. Масштабы тех дел, что нам предстоят — био- и геофизические процессы, которые мы должны понимать, отслеживать и осваивать, чтобы предотвратить опасное изменение климата и избежать его угроз — почти непостижимы по своей сложности. Мы не можем доверять координацию экосистем Земли иррациональному, незапланированному рынку с его извращёнными стимулами.

Противостояние изменениям климата и планирование экономики — это проекты сопоставимого масштаба. И если мы мы сможем управлять глобальной экономикой, то сможем управлять и земной системой со всеми её переменными во всём множеством её процессов. После того, как ценовой сигнал будет устранён, мы должны сознательно выполнять тут учёт, который, тихо работая под капотом рынков, неявно содержится в ценах.

При планировании необходимо будет учитывать экосистемные услуги, неявно включенные в цены, а также те задачи, которые рынок обходит стороной. Лишь так демократическое планирование экономики человека станет одновременно демократическим планированием земной системы. Ибо демократическое планирование не просто необходимо для хорошего антропоцена: это и есть хороший антропоцен.


Эпилог: Планирование уже работает!

Итак, планирование уже окружает нас повсеместно. И оно явно работает, иначе капиталисты не могли бы столь широко его использовать. Ради этого короткого послания и написана вся наши книга, чтобы наконец-то отбросить ту догму, согласно которой «альтернативы рынку нет».

Уже сегодня этот тэтчеровский лозунг разваливается под собственным весом. Он сделал общественную среду средой антиобщественной, породив мир растущего неравенства и глобальной стагнации, вызвав к себе ненависть миллиардов людей. Но он также разрушается и под ударами изнутри, и его могильщики вырастают внутри него самого.

От складов Amazon до фабрик Foxconn и всех основных отраслей промышленности, капиталистическая система внутри компаний работает без ценовых сигналов и рынков. Она планируется — и планируется хорошо.

Однако, если хорошая новость в том, что планирование работает, то плохая новость — что сегодня оно работает строго в парадигме прибыли, которая позволяет производить лишь то, что приносит прибыль, и продолжает производить даже то, что приносит людям вред, пока это прибыльно.

Да, прибыль толкает капиталистическое планирование к выдающейся эффективности в использовании ресурсов и человеческого труда. Но ничто не удерживает такое планирование ни от 12-часовых рабочих смен за нищенскую зарплату, ни от «грязных» методов производства, убийственных для экологии. Это лишь ещё одни вводные для его планов — и даже более того, множество экономических стимулов поощряют именно это.

Тот же Amazon — это не только сложный планирующий механизм, основанный на человеческой изобретательности, но и место бесчеловечного труда. И спустя почти 150 лет мы испытываем ту же реакцию страха и изумления перед противоречиями капитализма двадцать первого века, как и Маркс перед лицом викторианского прошлого.

Но наш мир всё-таки отличается от его мира, в котором стихийная погоня за прибылью двигалась силой паровых машин и колониальной экспансией. Наше время — время вездесущей компьютеризации и всё более изощрённых алгоритмов прогнозирования, лежащих поверх столетий стремительных технологических и социальных изменений.

И, вдобавок, Тэтчер ошиблась в другом. Она не только сказала, что «альтернативы нет», но пошла дальше, заявив, что «нет такого понятия, как общество». Слоган Кремниевой Долины (тот, который про «сближение — это освобождение») может показаться банальным, но в этой банальщине скрывается ядро правды, опровергающей второе заявление Тэтчер.

Капитализм сближает нас как никогда ранее. Наша индивидуальная деятельность зависит от глобальных цепочек чужих действий. Для создания одного гаджета и всех его компонентов требуются сотни, если не тысячи рабочих. Многие из этих цепочек невидимы для нас: от шахтёров в Африке добывающих редкоземельные металлы, и рабочих во Вьетнаме, производящих OLED-дисплеи, до миллионов сборщиков телефонов на фабриках Foxconn, напоминающих небольшие города. Большая часть их труда выполняется в условиях, мало отличающихся от мельниц и шахт Британии XIX века — опасных, переполненных и требующих нечеловеческого темпа. И вся эта работа опирается на другую, ещё более скрытую экономику домашнего труда, чей вес по-прежнему в значительной степени ложится на женщин. Хотя всё, что мы видим — это розничного работника с минимальной зарплатой, который вручает нам коробку (а часто, получая товар по почте, не видим и его).

Точность поиска Google или рекомендации товара Amazon построены на неоплаченном труде миллионов людей по всему миру, кликами и лайками отправивших в разные уголки планеты неисчислимое множество крошечных фрагментов информации — это предполагаемый камень преткновения для крупномасштабного планирования.

Но в сложном экономическом планировании и интенсивной долгосрочной кооперации, уже происходящих при капитализме, мерцают проблески надежды на другой способ хозяйствования. Если сегодняшняя экономическая система позволяет планирование на уровне фирмы, большей, чем многие национальные экономики, и даёт информацию, которая делает такое планирование ещё более эффективным, то задача на будущее очевидна: мы должны демократизировать и расширить сферу планирования, то есть распространить его на уровень всей экономики, а затем и до экономики всего земного шара.

Основы этого альтернативного способа производства уже во многом заложены: у нас уже есть, в нашем кармане, доступ к большему количеству информации и большей вычислительной мощности, чем мог бы мечтать любой из тех, кто в прошлом спорил о возможностях планирования. В то же время мы не можем недооценивать и возможности для злоупотреблений, которые вытекает из огромного объёма информации, требуемой и получаемой при планировании. Технологические возможности порождают серьёзные вызовы в распространении демократии и планирования. Например, защита личной свободы и приватности. Было бы опасно и безответственно свести их к минимуму.

Недостаточно сказать: «Национализируем это!» Мы должны серьезно задуматься о том, как не допустить появления новых неподотчётных бюрократических структур (государственных или нет), на почве тех огромных объёмов информации, которые уже доступны крупным, но никому не подотчётным корпоративным аппаратам.

Как показывают два схожих примера недемократического планирования, Советский Союз и Walmart, планирование само по себе не является синонимом социализма. Это, конечно, необходимое, но не достаточное условие. А значит, нам нужно серьёзно поговорить о государстве и национализации. Национализация хорошо декоммерциализирует, но демократизирует ли она? Фридрих Энгельс в брошюре «Развитие социализма от утопии к науке» предостерегал от уверенности, что национализация сама по себе является панацеей:

«Но в последнее время, с тех пор как Бисмарк бросился на путь огосударствления, появился особого рода фальшивый социализм, выродившийся местами в своеобразный вид добровольного лакейства, объявляющий без околичностей социалистическим всякое огосударствление, даже бисмарковское. Если государственная табачная монополия есть социализм, то Наполеон и Меттерних несомненно должны быть занесены в число основателей социализма.

Когда бельгийское государство, из самых обыденных политических и финансовых соображений, само взялось за постройку главных железных дорог; когда Бисмарк без малейшей экономической необходимости превратил в государственную собственность главнейшие прусские железнодорожные линии просто ради удобства использования их в случае войны, для того чтобы вышколить железнодорожных чиновников и сделать из них послушно голосующее за правительство стадо, а главным образом для того, чтобы иметь новый, независимый от парламента источник дохода, — то всё это ни в коем случае не было шагом к социализму, ни прямым, ни косвенным, ни сознательным, ни бессознательным.

Иначе должны быть признаны социалистическими учреждениями королевская фарфоровая мануфактура и даже ротные швальни в армии, или даже всерьёз предложенное при Фридрихе-Вильгельме III в тридцатых годах каким-то умником огосударствление… домов терпимости»

В любом случае, для стольких транснациональных компаний, существующих сегодня, от Walmart и Amazon до Google и Shell, какое именно государство сумеет их национализировать? Организация Объединенных Наций? Когда-нибудь, возможно, так и произойдёт, но сегодня это все ещё межправительственная говорильня, но не демократия.

Мы не должны предполагать, что планирование — это просто вопрос захвата управления. Тем более хотя правительство и «управляет» системой, но в целом оно оставляет её такой, какая она есть. Значительная часть нашего «общественного мира» — наши правила и обычаи, привычки и предрассудки, сами системы планирования — находтися под влиянием рыночной логики. Это не просто мир, над которым нужно взять контроль: это мир, который нужно преобразовать.

Мы не можем перестать опасаться и за свободу человека от любых форм господства. Капиталистическая экономика уже является обществом «несвобод»: это термин, используемый марксистским экономистом Джерри Коэном для обозначения самых базовых капиталистических элементов принуждения, таких как неспособность подавляющего большинства людей отказаться от работы за зарплату. Без полной демократизации любого посткапиталистического аппарата планирования мы рискуем создать новые несвободы.

Поэтому мы хотим не общество под управлением отдельных технократов-плановиков, а демократизированное общество плановиков-граждан. Как именно мы сможем построить такую демократию, более полную, чем нынешний урезанный вариант в виде парламентов? Нужна отдельная книга на эту тему.

На протяжении всей истории левого движения, его огромные армии пополнялись в основном из рабочих классов. Тем не менее, за последние два поколения множество прогрессивных мыслителей (хотя, конечно, не все) пришли из академической среды, в частности, из сферы гуманитарных наук (истории, права, философии, литературы) и из социальных наук (социологии, антропологии, экономики, политологии). Любые будущие левые, которые серьёзно возьмутся за вопрос планирования, также должны опираться на таланты от мира информатики, исследования операций, комбинаторики и теории графов, теории сложности, теории информации и смежных областей. И эти преобразования, для того, чтобы стать демократичными, а не чисто технократическими, должны осуществляться самими рабочими Walmart, Amazon, Facebook и других корпораций, а не от их лица.

Люди давно полагались на планирование, от простого распределения, осуществляемого первыми осёдлыми цивилизациями, до сложных расчётов, на которых построен бизнес сегодняшних корпоративных гигантов. Или, в редких случаях вроде войны или катастрофы, правила современной сложной экономики временно приостанавливались и планирование осуществлялось в самых грандиозных масштабах. Мы надеемся, что левые силы и общество в целом смогут сделать такое планирование путеводным маяком для своего долгосрочного развития. Для этого нам нужно изучить, как планирование работает сегодня, разработать переходные нормативы, чтобы расширить его охват — и мечтать о полной его трансформации, чтобы обеспечить будущее общество истинной свободы.

Планирование уже применяется повсеместно, но вместо того, чтобы лечь в основу разумной экономики, внемлющей человеческим нуждам, оно вплетается в иррациональную систему рыночных сил, движимых прибылью.

Планирование уже работает. Но пока — не для нас.


Оглавление

  • Глава 1: Введение
  • Глава 2: Walmart — тайный заговор социалистов?
  •   Дискуссия о социалистическом расчёте
  •   Walmart: планирование на практике
  •   Sears, который так и не расправил плечи
  • Глава 3: Острова тирании
  •   Рональд Коуз расспрашивает
  •   Дискуссия о расчётах продолжается
  •   Хайек наносит ответный удар
  •   Нас всех обманули
  •   Как заставить людей делать то, что вам нужно?
  •   Захватить машину, пока она не захватила тебя
  •   Открывая ворота в будущее
  • Глава 4: Путешествие по Амазонии
  •   Что планирует Amazon?
  •   Структура среди хаоса
  •   Выживание в джунглях Амазонии
  •   Амазонские технологии за пределами Amazon
  • Глава 5: Индексные фонды — «спящие агенты» планирования?
  •   Центральные банкиры, центральные планировщики...
  •   Коммунизм от индексного фонда?
  •   Стимулируй это!
  •   Инновационное государство
  • Глава 6: Национализации недостаточно
  •   Откуда есть пошла НСЗ?
  •   Доктору виднее!
  •   Как планировали в НСЗ?
  •   Против рынка
  •   Демократическое планирование как альтернатива
  • Глава 7: Они вообще что-нибудь планировали в своём СССР?
  •   Предисловие переводчиков
  •   Предисловие авторов:
  •   Они вообще что-нибудь планировали в своём СССР?
  •   Сочиняем на ходу
  •   Госплан и ГУЛАГ
  •   Парадокс крестьянства
  •   Послесловие от переводчика
  • Глава 8: Космический коммунизм на ручном управлении
  •   3, 2, 1... поехали!
  •   Что на входе, то и на выходе
  •   Интерлюдия: Югославская центрифуга
  •   Планирование на практике (снова)
  • Глава 9: Социалистический интернет Альенде
  •   Кибернетика: как правильно пасти котов
  •   Кибер-штрейкбрехер?
  •   Комментарий переводчиков к 9 главе
  • Глава 10: Планирование хорошего антропоцена
  •   Мыслим масштабнее!
  •   Нормативный предел
  •   Социалистический антропоцен
  • Эпилог: Планирование уже работает!



  • «Призрачные миры» - интернет-магазин современной литературы в жанре любовного романа, фэнтези, мистики