КулЛиб электронная библиотека 

Полное собрание поэтических сочинений [Франсуа Вийон] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Франсуа Вийон Полное собрание поэтических сочинений

Е. Витковский. Бессмертный прошлогодний снег

…а у французов Вильон воспевал в площадных куплетах кабаки и виселицу и почитается первым народным певцом.

А. С. Пушкин
Достоверных сведений о Вийоне[1] очень мало: родился он не раньше апреля 1431 года и не позже апреля 1432 года. Последнее более или менее точно датируемое произведение – «Баллада-восхваление Парижского суда» – можно датировать 8 января 1463 года, ибо тремя днями раньше оный суд отменил для Вийона смертную казнь и приговорил к изгнанию. Три дня дали на сборы. Это – последняя известная дата жизни Вийона, хотя лишь с очень большой натяжкой можно заявить, что поэта прямо возле парижской околицы и прикончили. Сколько-то он, надо полагать, еще прожил, но сколько, где, написал ли еще хоть что-нибудь?

Если есть на свете почтенные легенды, то одна из них касается как раз Вийона: в «Четвертой книге героических деяний и речений доблестного Пантагрюэля», единственный раз без купюр вышедшей на русском языке в Библиотеке Всемирной Литературы в переводе Н. Любимова (М., 1973) (ох, и нагорело тогда редакции… за раблезианство!), в главе XIII Виллон появляется в качестве литературного героя: «Мэтр Франсуа Виллон на склоне лет удалился в пуатевинскую обитель Сен-Максен, под крылышко к ее настоятелю, человеку добропорядочному». И комментаторы без всяких вопросительных знаков обозначили в примечаниях совершенно иной год смерти Вийона – «1484». Впрочем, и год рождения комментаторы (С. Артамонов и С. Маркиш) для Вийона указали более ранний – «1430». Почти нет сомнений, что вся история с представлением на пуатевинском наречии «мистерии Страстей Господних» – полный вымысел Франсуа Рабле. Но даже такая мелочь, как всего лишь попасть в качестве героя в одну-единственную главу Рабле, – уже гарантированное бессмертие. К счастью, поэт Франсуа Вийон о своем бессмертии позаботился сам – как великому поэту и подобает.

Мы не знаем даже настоящего имени Вийона. То ли его фамилия была Делож, то ли (что вероятней) Монкорбье. Приходится сразу указать, что почти все факты биографии Вийона извлечены либо из его поэтических произведений, либо, что можно считать великой для нас удачей, из судебных документов, касающихся его буйной персоны. Судебным инстанциям было если не наплевать, то почти наплевать на все стихи на свете, особенно же стихи недоучки-уголовника, но гражданское и уголовное право во времена Карла VII (1422– 1461), весьма озабоченного в 1440-е годы реабилитацией возведшей его на престол Жанны д'Арк, почти полным изгнанием англичан из Франции (1453), было на вполне достойно бюрократическом уровне, а при Людовике XI (1461–1483), вообще любившем не войну, а Крючкотворство и все, что ему сопутствует, дел у мастеров, производивших пергамент и (уже!) бумагу, у писарей и поставщиков гусиных перьев, даже у первых типографов становилось все больше и больше.

Но родился Франсуа Монкорбье (то ли Делож) определенно в Париже, в возрасте восьми лет потерял отца и был усыновлен священником по имени Гийом де Вийон, в то время отправлявшим обязанности настоятеля церкви Святого Бенедикта. В 1443 году юноша был принят на «факультет искусств» Парижского университета – нечто вроде подготовительного факультета, хотя современные аналогии тут возможны лишь с пребольшой натяжкой. Франция в те годы вовсе не была современной Францией, Париж очень мало напоминал тот город, который так зовется ныне, а образование, которое в самом лучшем случае получал человек XV века, вообще несопоставимо с современным. Латынь юноша, конечно, вызубрил (вся средневековая, не говоря об античной, похабщина была на латыни!), однако едва ли это была латынь Горация: иначе то, что оставил нам Вийон, на латыни написано бы и было: свою «Книгу о поцелуях» на три четверти столетия позже Вийона именно на латыни создал Ян Эверартс (1511–1536), более известный под именем «Иоанн Секунд»; да что далеко ходить – даже Артюр Рембо в конце XIX века свои первые стихотворения сочинял на латыни.

«–… Знакомо ли вам имя поэта Франсуа Вийона?

– Да, знаю, – не без удивления сказал Ленуар,– но он ведь только сочинял какую-то чепуху, на французском сочинял, а не на латыни».

В знаменитом рассказе Урсулы Ле Гуин «Апрель в Париже» (процитированном выше) ровно столько может рассказать монах-чернокнижник в 1482 году американскому профессору, ненароком (вместо дьявола) вызванному из 1961 года, о Вийоне, которым профессор занимается всю жизнь. Хорошо образованная сочинительница «Апреля в Париже» не очень лукавит: первое издание (типографское!) стихотворений Вийона появилось в 1489 году, когда автора, даже по выкладкам комментаторов «Гаргантюа и Пантагрюэля», явно не было в живых. Это неполное, изобилующее неточностями и прочими огрехами издание, предпринятое Пьером Леве, за сорок лет было повторено – значит, раскуплено!– около двадцати раз! Латынь латынью, а французы хотели читать стихи на родном языке.

Подобный успех однодневкам не достается, никакая Плеяда, никем не оспариваемая гениальность Ронсара и дю Белле любви к Вийону отменить не могла, да и зрелость французского Ренессанса была еще далеко впереди. Замечательный поэт Клеман Маро (1497–1544) предпринял новое издание Вийона, благо, в его руках были рукописи предшественника, а к тому же к его поэтическим занятиям благоволила Маргарита Наваррская, поздней сам король Франции Франциск I некоторое время числил его своим придворным поэтом. С 1532 по 1542 год издание Маро повторялось двенадцать раз – в среднем чаще, чем ежегодно. Позже поток изданий оборвался, но едва ли из-за отсутствия спроса: в 1543 году Клеман Маро подвергся нападкам Сорбонны за свое переложение библейских псалмов, бежал в Женеву, где кальвинистам тоже пришелся не ко двору, потом в Турин, где и умер, не сумев вернуть благоволения Франциска I, почившего в 1547 году, – ну а у новых королей были новые придворные поэты. Невероятной популярности Вийона, впрочем, лишь повредили битвы реформации и контрреформации, но никак ее не отменили: тридцать изданий – сперва Леве, позже Маро – можно было отыскать у букинистов. Впрочем, новое время принесло новые песни, и поэты Плеяды, а позже блистательное французское барокко на время уменьшили интерес к Вийону.

Однако в крайне фривольную эпоху Филиппа Оранского, регента малолетнего Людовика XV, Вийона как-то извлекли на свет Божий: в 1723 году появилось так называемое издание Кустелье, разве что напомнившее французским читателям о самом существовании Вийона да, возможно, попавшее на некоторые русские книжные полки. «Извлекла его к истинному признанию книга, напечатанная аббатом Пронсо в 1832 году», – писал в своем первом на русском языке почти полном издании Вийона Юрий Кожевников. Есть основания думать, что именно по этому изданию – а не по двум строкам у Буало – был знаком с Вийоном Пушкин. Но настоящая, с любым масштабом сопоставимая слава пришла к Вийону после смерти Пушкина: в 1844 году в книге «Гротески» Теофиль Готье написал: «Вийон был самым большим поэтом своего времени». Интересно, что Пушкин вслед за Вийоном называет в черновиках статьи «О ничтожестве литературы русской» (1834) как его наследника – Клемана Маро (Пушкин пишет «Марот»), который «способствовал расцвету баллады».

С той поры Вийона уже не покидала всемирная слава, хотя первый опубликованный (точней – по сей день выявленный) перевод из Вийона в России датируется 1900 годом, а выполнен кем-то, кто скрылся под буквами «Пр. Б.»– время было подцензурное, «Баллада о повешенных», хоть и с отсеченной «Посылкой», ничего хорошего переводчику не сулила. Не сомневаюсь, впрочем, что псевдоним в недальнем будущем будет расшифрован. Так или иначе, в канун XX века Вийон до русского читателя дошел.

Французские символисты Вийона, понятно, числили среди отцов-основателей, из символистов русских лишь Валерий Брюсов опубликовал в 1913 году свое переложение «Баллады о женщинах былых времен»; в том же году «приложились» к Вийону и акмеисты: в № 4 «Аполлона» появилась большая статья о «Виллоне» с прибавлением отдельных строф из «Большого завещания» и той же самой баллады «О дамах прошлых времен». В 1914 году выпустил свою книгу «Французские поэты. Характеристики и переводы» (СПб., 1914) совершенно незаслуженно забытый ныне поэт Сергей Пинус (1875– 1927), где было помещено более десятка переложений Пинуса из Вийона. После переворота 1917 года Пинус эмигрировал в Болгарию, где редактировал казачью газету отнюдь не просоветского направления, архив его между тем в конце второй мировой войны попал в СССР и лишь недавно был «открыт» для посетителей РГАЛИ; абсолютное большинство его – черновики, среди которых могут скрываться и неизвестные переводы из Вийона: по крайней мере, перевод «Молитвы Св. Терезы Авильской» (с испанского) среди этих черновиков почти случайно я отыскал, а что еще в них лежит, узнает тот, кто этот архив разберет. Во всяком случае, пренебрежительная характеристика С. Пинуса как «поэта-дилетанта» (данная советским исследователем Г. Косиковым в приложении к советскому же изданию произведений Вийона на французском языке (М., 1984, с. 319) характеризует как дилетанта самого исследователя, не более.

Наконец, в 1916 году юный Илья Эренбург издал первую русскую книгу Вийона: Франсуа Вийон. Отрывки из «Большого завещания», баллады и разные стихотворения (М., 1916). Сенсацию книга произвела, но умеренную (сенсации тогда создавал скорей Северянин, чем Вийон в переводе Эренбурга, выражаясь предельно мягко). О качестве переводов можно спорить, но… лучше не спорить: с одной стороны, в пятидесятые годи изрядную часть переложений Эренбург переделал, с другой – если взять все, что написано Эренбургом в стихах и прозе, все-таки лучшей его частью, видимо, окажутся переводы из Вийона. Если через восемьдесят лет мы имеем у других переводчиков нечто более совершенное – так ли велика заслуга? Русские казаки прошли от Урала до Тихого океана всего за полвека, а мы за три четверти столетия с трудом освоили наследие человека, от которого потомкам, включая решительно все, даже баллады, написанные на воровском жаргоне, осталось неполных три с половиной тысячи строк… ей-Богу, гордиться нечем.

Но и стыдиться нечего. В советское время мелькали лишь одиночные перепечатки прежних переводов (особенно замечательна публикация переводов Гумилева в издании 1938 года за подписью… Осип Мандельштам. Видимо, книгу сдавали в производство раньше, чем Мандельштама арестовали). В эмиграции мелькнули два замечательных перевода «Баллады о дамах минувших времен» и «Баллады поэтического состязания в Блуа», выполненные теоретиком и практиком мирового сионизма (бывшего, однако, незаурядным русским поэтом) Владимиром Жаботинским (1880–1940). На этом, пожалуй, «русский Вийон» до начала 1960-х годов исчерпан.

В 1963 году (М., ХЛ) вышла книга: Франсуа Вийон. Стихи. Переводы с французского Ф. Мендельсона и И. Эренбурга, содержавшая в переложении названных переводчиков почти все наследие Вийона (кроме, понятно, «воровских баллад» отсутствовала также и очень крамольная для советской цензуры, ибо религиозная вещь, поименованная в примечаниях к книге как «Слово и баллада по случаю рождения Марии Орлеанской, якобы вещь слабая, искусственная и для творчества Вийона не характерная». По нашему изданию читатель вправе оценить, правдой были эти слова или «случаем так называемого вранья». По мере сил с купюрами старались печатать и «Балладу о толстой Марго» – даже Эренбургу такое неприличие никто не позволил бы. А в книге 1963 года лишь пять стихотворений (четыре баллады и четверостишие «Я Франсуа!..», которые якобы высоко ценил Маяковский) были опубликованы в переводе Эренбурга, так что это была, по сути дела, авторская книга Феликса Мендельсона (р. 1926), поздней переводившего и других французских поэтов, но в основном тратившего свое время на переводы второразрядной англоязычной прозы; в 1997 году сведения о нем были таковы, что живет он в Израиле и никакими переводами не занимается, ни поэтическими, ни прозаическими. Но так или иначе – заслуга первого русского почти полного Вийона принадлежит Феликсу Мендельсону – именно ему принес благодарность за первопроходческий труд Юрий Кожевников, чей перевод творческого наследия Вийона мы воспроизводим в основной части издания.

Годы шли, и до самого начала 1990-х годов число новых опубликованных переводов из Вийона было ничтожно. Две баллады худо-бедно перевел для романтической книги Фрэнсиса Карко «Горестная жизнь Франсуа Вийона», вышедшей в Ленинграде в 1927 году, Всеволод Рождественский (1895–1977). Далеко в Бразилии, в Рио-де-Жанейро, в начале 70-х годов две баллады перевел русский поэт Валерий Перелешин (1913–1992). Одну – выдающийся поэт Сергей Петров (1911–1988). Три баллады перевел Алексей Парин для своей книги «Французская средневековая лирика» (М., 1990). Можно назвать еще десяток – не больше. Однако некоторые поэты работали над «полным Вийоном» – «в стол», веря, что придут другие времена.

И другие времена пришли. Первый полный русский Вийон (без «воровских баллад») вышел в Москве в переложении Юрия Кожевникова (1922–1993) – увы, для переводчика – посмертно. Второй в Санкт-Петербурге, годом позже, тоже не совсем полный (с приложением семи из одиннадцати «воровских», иначе «цветных», баллад) в переводе Юрия Корнеева (1921–1995), в миниатюрном издании (СПб, 1996). Наконец, совсем полный выходит лишь теперь. За основу взят корпус «Завещаний» и отдельных стихотворений Юрия Кожевникова, к ним прибавлены «Воровские баллады», специально для издательства «РИПОЛ-КЛАССИК», выполненные Еленой Кассировой; многие баллады (но не собственно «Завещания») в примечаниях печатаются во множестве вариантов: русскому XX в. есть что принести к памятнику Вийону, который, напоминаю, неизвестно где похоронен, неизвестно где жил, но кого история литературы и читатели заслуженно числят одним из величайших поэтов уходящего тысячелетия.

В раннем эссе о Вийоне (1910) Эзра Паунд пишет: «Столетие, отделяющее Вийона от Данте, не внесло в европейскую поэзию ни одного существенно нового элемента. Древо ренессансной культуры – начавшейся, по утверждению иных, с Данте – продолжало свой рост; на мой взгляд, если Данте и предвосхитил Возрождение, то лишь в той мере, в которой осенний урожай предвещает приход грядущей весны». В этом отрывке перед нами – один из самых восхитительных в новейшей европейской литературе сплавов правды с ложью. Между смертью Данте в 1321 году (согласно правдоподобной легенде, сразу после окончания «Комедии», которую потомки назвали «Божественной») и летом 1452 года, когда в Парижском университете Вийон получил невысокую степень лиценциата и магистра искусств, прошло отнюдь не «столетие»– прошла эпоха. Не говоря уж о «черной смерти» 1348 года, после которой лишь ко времени открытия Америки численность населения Европы восстановилась, трудно как-то скинуть со счетов Генриха Мореплавателя и Жиля Эанеша, Петрарку и Гутенберга. Да и вообще, похоже, «фигура речи» понадобилась Паунду исключительно для того, чтобы как-то сблизить фигуру величайшего итальянца с величайшим, по его мнению, французом. Паунду принадлежит даже стихотворение, озаглавленное «Вийонада на святки» (1908), – достойно внимания, что это обычная баллада по французскому канону, которых в Европе написаны тысячи, но Паунд, отойдя от только-только найденных им форм «имажизма», именует свое детище «вийонадой» – если не прозвучит имя Вийона, никакая баллада ему не требуется (написал он, насколько известно автору предисловия, всего одну).

«Вийонаду» эту, впрочем, лучше процитировать целиком – в единственном известном составителю переводе Марка Фрейдкина, впервые опубликованном в первой книге переводов поэтического творчества Эзры Паунда (М., 1992):

Когда приходит Рождество
(Христу дар нищего угодней)
И волки жрут в снегах стерво
Под пиво вьюги новогодней,
Печалям сердца моего
На святках дышится свободней.
Пусть пью средь сброда – что с того
За призрак счастья прошлогодний!
Спроси, зову ли я кого.
(Чей зов волхвов в дорогу поднял?)
Зову любовь, но все мертво
В пустой душе, и все бесплодней
Надежда кличет своего
Гонца из вьюжной преисподней.
Так выпьем за мое вдовство,
За призрак счастья прошлогодний!
Где сердца боль и торжество?
(Пути планет сошлись сегодня!)
Где губ расставшихся родство?
(А чьи моих теперь безродней!)
Где глаз озерных волшебство?
(Что тех озер глубоководней?)
Кто в них глядит?– пьем за него!
За призрак счастья прошлогодний!
Что мог я сделать?– Ничего.
Мой жребий был в руке Господней.
Так выпьем, принц, за суд Его,
За призрак счастья прошлогодний!
Если Паунд очевидным образом и проврался насчет Данте и Вийона, да и вообще насчет Ренессанса, то одна общая черта у «Комедии» (она же «Божественная») и обоих «Завещаний» Вийона есть: оба автора превратили свои поэмы в некий ад (рай, чистилище – кому что выпало) для современников, друзей и особенно для врагов, о которых без этих поэтических произведений в наши дни ничего бы не знал даже самый дотошный историк.

Традиция эта очень древняя. Больше двух тысяч лет тому назад Гай Катулл Веронский оставил потомкам такое восьмистишие:

Что за злобный порыв, бедняга Равид,
Мчит тебя на мои кидаться ямбы?
Иль внушает тебе, не в пору призван,
Некий бог между нас затеять ссору?
Иль у всех на устах ты быть желаешь?
Но зачем? Иль любой ты жаждешь славы?
Что ж, надолго останешься ославлен,
Если вздумал любить моих любовниц!
(Перевод С. В. Шервинского)
А кто такой Равид – вопрошаем мы и смотрим в примечания. И в примечаниях обретаем многозначительный факт: «Равид – лицо неизвестное». Две тысячи лет, как истлел римлянин Равид (или вообще не римлянин?), а бессмертие ему гарантировано на все века существования человеческой цивилизации.

Ну а при чем тут Вийон? Очень даже при чем. Кем был Робер Вале – кроме как однокашником Вийона по университету? Кто такой Мутон – в комментариях многозначительно стоит (в примечаниях к московскому изданию Вийона 1995 г.), что «ничего достоверного о нем не известно». А Жан ле Лу – парижский водовоз и вор домашней птицы – что помнили бы мы о нем без Вийона? От служанки в таверне «Шлем» не осталось даже имени – но остались «Жалобы прекрасной Шлемницы» в «Большом Завещании». Наконец, кем был Ноэль Жоли?.. Все они – родичи Катуллову Равиду, и едва ли отыщется от них иной след земной, кроме как в бессмертных стихах Катулла и Вийона.

Впрочем, тут близость творчества Данте и Вийона не стоит преувеличивать. Брунетто Латини, встреченный Данте в седьмом круге Ада среди содомитов, сам по себе занимает важное место в истории литературы XIII века: не назначь себе в провожатые по Раю Данте Бернара Клервосского, и без Данте тот обеспечил себе по меньшей мере три «бессмертия» – как покровитель ордена Тамплиеров, как гонитель Пьера Абеляра, наконец, его имя содержится в названии породы собак «сенбернар», и по сей день разыскивающих в Альпах заплутавших путников на снежных перевалах. Даже не присутствуй Вийон на знаменитом поэтическом состязании в Блуа – потомкам в наследство осталось бы еще десять баллад, начинающихся ключевой строчкой «От жажды умираю над ручьем», ибо строку эту сочинил другой великий поэт XV века, Карл Орлеанский. Наконец, уж вовсе ничем не обязаны Вийону Абеляр и Буридан, хотя их упоминает он в самой знаменитой из своих баллад.

Даже сама форма баллады, «вийонада», не требовалась бы потомкам для того, чтобы сохранить память о Вийоне: не он ее изобрел. Изобрели ее (как и сотни других форм, большинство которых вскоре отмерло) провансальские трубадуры в те времена, когда в Европе царило «зрелое» средневековье – не поздней начала XIV века; живший на полвека раньше Вийона Эсташ Дешан, поэт огромного дарования, оставил нам ни много ни мало 1165 баллад – не считая сотни-другой произведений в других жанрах. Есть среди этих «прочих» и вполне пародийное «Завещание», с которым Вийон наверняка был знаком. Есть у Вийона и просто пародии и парафразы, чьим прототипом послужили произведения Дешана. От этого Вийон не становится хуже, но надо бы вернуть в пантеон великих поэтов позднего средневековья Франции Дешана, ибо нынче за пределами этой страны знают лишь Вийона, да чуть-чуть Карла Орлеанского. Издавая на русском языке первого «полного» Вийона, мы больше принимаем на себя обязательств, чем совершаем открытий: заслуга (и вина) Колумба не в том, что он первым доплыл до Америки (даже это под большим сомнением), а в том, что он из Америки привез (табак, картофель, кукурузу… ну, и еще кой-какие «подарочки»).

Но Вийон все-таки был, и необходимо рассказать о нем то немногое, что известно. Обучение его (кстати, неизвестно чему! – исследователи не выяснили по сей день, на какой из наук специализировался Вийон) как-то шло, и в 1449 году ему была присвоена степень бакалавра, в 1452 году – степень лиценциата: по меркам XV века Вийон завершил нечто вроде «среднего специального» образования, мог учиться дальше на юридическом факультете, мог служить в городской управе, в суде, мог, наконец, заниматься преподаванием. Но чем занимался Вийон в последующей своей жизни – мы толком не знаем, зато пятидесятые годы XV века открывают нам новый источник фактов биографии Вийона – судебные документы.

Возле дома некоей набожной старой дамы по имени Катерина Брюйер лежал с незапамятных пор здоровенный круглый булыжник, прозванный школярами за внешнее сходство с грибом-дождевиком «чертов бздёх», – видимо, выполнявший функции межевого камня. В 1451 году молодые студенты Парижского университета – и в их числе Вийон, – то ли осерчав за что-то на Катерину Брюйер, то ли просто от непомерной юной энергии, этот булыжник погрузили на телегу и увезли к себе в Латинский квартал. Дама пожаловалась городским властям, камень вернули. Но распоясавшиеся студенты решили «поставить на своем» – и опять увезли булыжник к себе. Дело запахло скандалом, нашедшим кое-какое отражение в стихах Вийона, но на фоне событий, сотрясавших Францию (в 1452 году была «реабилитирована» Жанна д'Арк!), студенческие шалости оставались шалостями и даже получению степени лиценциата не помешали. Тяжба насчет булыжника заглохла, впрочем, лишь в 1455 году, когда у Вийона случились куда более крупные неприятности.

Чем зарабатывал на жизнь Вийон в эти годы – можно лишь догадываться, но едва ли он и вправду был «котом» при какой-то толстой Марго, еще меньше похожа на правду теория, что юный Франсуа провел эти годы на иждивении у добродетельной матушки. Судя по мастерскому пародированию «канцеляриста» времен Карла VII, он мог прирабатывать кем угодно, даже писцом; но есть множество подтверждений и тому, что в своей среде Вийон к этому времени был известным поэтом; в «Большом Завещании» есть написанная, видимо, еще в 1447 или 1448 году «Баллада для Робера д'Эстутвиля», в акростихе которой запечатлено имя некоей Амбруазы де Лорэ, жены парижского прево д'Эстутвиля, который «завоевал» ее в Самюре на турнире, организованном герцогом Рене Анжуйским в 1446 году: для XV века должность прево была уже лишь судейской, но кушать молодому человеку хотелось – вот и возникла «эпиталама» хлебосольному покровителю. Впрочем, в значительно более поздние годы Вийон эту балладу включил в «Большое Завещание»– едва ли потому, что (как считают иные исследователи) не знал о том, что в 1461 году Людовик XI прево д'Эстутвиля «уволил»: баллада, что ни говори, не из числа самых знаменитых, но уже вполне зрелая.

5 июня 1455 года случилась в городе Париже, да еще на церковной паперти, поножовщина: клирик Филипп Сермуаз напал на Франсуа Вийона и ножом рассек ему губу; причиной драки, по косвенным данным, была некая дама по имени Катрин де Воссель, – скажем деликатно, что едва ли она принадлежала к высшему обществу. Поднаторевший в искусстве уличной драки Вийон запустил камнем в голову Сермуаза, на чем жизненный путь любвеобильного клирика завершился, а у Вийона начались неприятности с правосудием. Вийон просто бежал, и едва ли сам знал куда, кроме того что хотелось ему быть подальше от парижского суда.

Полгода он где-то бродяжничал, и есть основания думать, что именно в этих скитаниях выучил он жаргон «кокийяров», проще говоря – воровской язык середины XV века. В наследии Вийона одиннадцать баллад, созданных им на этом языке; занимают они в буквальном смысле слова последнее место: в полном объеме изданы лишь в XX веке, а не расшифрованы окончательно и по сей день. Впрочем, вряд ли они могут быть однозначно расшифрованы вообще: даже современникам поэта было бы разобраться в них непросто, не для того воры и бандиты, известные теперь под названием кокийяров (не звать же их «блатными»!), свой собственный язык сочиняли, чтобы его понимала всякая придворная сволочь. Словом, язык забылся. Сколько таких языков забылось…

Сделаем небольшое отступление в Россию XIX века. Попробуйте понять нижеследующие строки:

«Мисовской курехой стремыжный бендюх прохандырили трущи: лохи биряли колыги и гомза, кубы биряли бряеть и в устреку кундяков и ягренят; аламонные карюки курещали курески, ласые мещата грошались». Три всего строки, грамматика явно русская, а больше нормальный читатель не поймет ни слова. Между тем эта фраза на офенском языке приведена в первом же издании словаря В. И. Даля (стр. LXXVII, т. I), где она же на нормальный русский язык и переведена: «В нашей деревне третьего дня проходили солдаты, мужики угощали их брагой и вином, бабы подавали есть, а в дорогу надавали пирогов, яиц и блинов; красные девки пели песни, малые ж ребята смеялись».

Слава Богу, В, И. Далю было у кого спросить значения тайных слов разносчиков-офеней, мелких торговцев той поры, бродивших из села в село с коробами городского товара. К французским кокийярам никакой В. И. Даль с вопросами не приставал, зато оказался в их среде Франсуа Вийон, взял да и сочинил на их языке больше десятка баллад; спустя без малого пятьсот лет баллады были опубликованы, и теперь ученым и поэтам-переводчикам остается по большей части гадать – что же это все значит.

На самом деле все не так уж сложно: многие слова в таких языках просто заимствуются из других (в офенский, скажем, попало немало греческих). Много архаизмов, провинциализмов, ломаных слов. Словом, общий смысл этих баллад худо-бедно понятен, – ничуть не менее понятен чем какая-нибудь ближневосточная клинопись или даже архаический древнегреческий. Трудней с поэтическим переводом: на русский язык их пытались переложить неоднократно – и каждый раз отступались. Переводы Елены Кассировой в виде эксперимента были нами сперва опубликованы в очень малотиражном журнале «Ной»; теперь – печатаются в виде последней части поэтического наследия Вийона в нашей книге. Не надо подходить к этим балладам со строгими моральными требованиями: для воров годятся лишь воровские сюжеты, а много ли их? Виселица, палач, застенок, кабак, бардак – вот почти и все. И меньше всего годятся эти баллады для подражания в жизни: уголовный кодекс во Франции времен Карла VII и Людовика XI, понятно, был иным, чем в наши дни в России, но лучше не ставить экспериментов.

Сам Вийон, впрочем, в уголовной области изучением воровского языка не ограничился. Вернувшись в Париж с пустыми карманами в начале 1456 года, он с друзьями «пошел на скок»: ограбил Наваррский коллеж; поскольку он всего лишь стоял «на стрёме» (на атасе, на вассере, на шухере и т. д. по выбору читателя), заплатили ему лишь четверть взятой «кассы»– сто двадцать пять золотых экю. По тем временам это было немало, но и кража была достаточно громкой, так что в очередной раз Вийон «сваливает» из Парижа.

Преступление открылось не скоро, в марте 1457 года, в мае того же года выплыло и участие в нем Вийона. Проступок в глазах властей был отягчен еще и тем, что в 1455 году, перед смертью, убитый Вийоном клирик Сармуаз простил Вийона; преступник, на всякий случай подав два прошения о помиловании, скрылся; по возвращении в 1456 году получил от самого короля помилование, – после чего, как принято считать, и написал свое «Лэ», или же «Малое Завещание» в современной традиции. «Малое Завещание»– поэма в 320 строк, написанная восьмистишиями с определенной системой рифмовки (ававвсвс), – собственно, ту же форму поэт использует и в «Большом Завещании», но в него будет вставлено множество баллад, рондо и прочих «украшений». Сорок восьмистиший «Малого Завещания» (или «Предуказанья», как перевел Ю. А. Кожевников) были сочинены явно не среди благочестивых деяний – содержание говорит само за себя.

Где скитался, чем занимался Вийон, сбежавший из Парижа во второй раз, – лучше не импровизировать. Вроде бы он бежал в Анжер, вроде бы был приговорен к казни через повешение и по этому поводу сочинил знаменитую балладу о повешенных. В 1460 году он сидел в тюрьме в Орлеане – Бог весть, за что, но смертную казнь ему пообещали нешуточно. Выручила на этот раз Вийона вечно ожидаемая, всегда сомнительная надежда заключенных – амнистия: очень юная Мария Орлеанская изволила прибыть в свои владения, и немногих сидевших в городской тюрьме одним махом помиловали. Но за стихи, да еще на простонародном языке, никогда не платили много (Джон Мильтон, к примеру, через два столетия после Вийона получил за «Потерянный рай» гонорар… в пять фунтов стерлингов), быть писарем поэт-гуляка отвык, он вернулся к привычному образу жизни. Итог обычный: в октябре 1461 года тридцатилетний поэт оказывается узником Тибо де Оссиньи, епископа в небольшом городе Мэн-сюр-Луар. И снова что-то не дает злой судьбе расправиться с поэтом: Людовик XI, проезжая через городок, согласно традиции, милует и освобождает всех преступников, – надо полагать, в чем бы Вийон ни был виновен, епископ должен был его выпустить. Скрипи зубами не скрипи, а король во Франции – это король.

В 1461–1462 гг. Вийон, наконец, приводит в порядок свое «Большое Завещание», включает в него ранние баллады, причем придерживается каких-то нам уже непонятных принципов нумерологии (бандиты всегда суеверны): лишь написав те же сорок строф, из которых строилось «Лэ» («Малое завещание», оно же «Предуказание»), лишь прибавив к ним еще одну, он начинает включать в корпус поэмы баллады. И первой вставляет самую по сей день прославленную – «Балладу о дамах минувших времен». Ученик Николая Гумилева – одного из первых русских переводчиков этой баллады – Георгий Иванов напишет в конце 1940-х годов стихотворение, которое надо привести целиком:

Где прошлогодний снег, скажите мне?..
Нетаявший, почти альпийский снег,
Невинной жертвой отданный весне,
Апрелем обращенный в плеск и бег,
В дыханье одуванчиков и роз
Взволнованного мира светлый вал,
В поэзию, В бессмысленный вопрос,
Что ей Виллон когда-то задавал?
Думается, знаменитый вопрос о прошлогоднем снеге задавался в поэзии и до Вийона, но именно Вийон его обессмертил. В частности, у Рабле на вопрос, заданный Панургу: куда же тот девал все свое достояние, – Панург отвечает вопросом на вопрос, интересуется, где же прошлогодний снег, то есть впрямую цитирует Вийона, что и дало, возможно, кое-кому создать легенду о том, что образ Панурга непосредственно с Вийона Рабле и списал. Кто знает – может, и правда.

А вопрос между тем остался, остался во всей мировой поэзии, в том числе и в русской, чему доказательство было приведено выше. Едва ли вопрос этот «бессмысленный», каковым посчитал его Георгий Иванов. Вопрос этот косвенно восходит к книге Екклесиаста – и неожиданно ей противоречит. Ибо никуда не делись из человеческой памяти перечисленные Вийоном красавицы – Таис Афинская, сопровождавшая Александра Македонского в походах и спалившая столицу Персии, Элоиза, возлюбленная оскопленного Пьера Абеляра, Бланка Кастильская и прочие дамы человеческого рода, даже Флора (богиня) и Эхо (нимфа), попавшие из мифологии, – отнюдь не христианской, – у Вийона в перечень «дам былых времен»: исчезают только те, кто не оставляет векам ни памяти о себе, ни имени. Даже жалкий Катуллов Равид, о котором ничего не известно, кроме того, что он, употребив мягкий термин, «поделил» какую-то красавицу с Катуллом – даже он бессмертен.

Так что бессмертие прошлогоднему снегу гарантируют историк и поэт, и лишь события, подобные пожару Александрийской библиотеки, в силах уменьшить шанс убогого Равида (он же прошлогодний снег) на бессмертие. Да и то не очень: археология в XX веке откопала столько всего, что впору заново переписывать историю. Одна находка рукописей гностиков в Наг-Хаммади (1947 г.) перевернула целую отрасль истории религии, не говоря о философии.

Традиционно считается, что где-то под Парижем, зимой 1461/62 года, Вийон свое «Большое Завещание» дописал, отредактировал и перебелил, – по тем временам, едва-едва узнавшим о книгопечатании, такое событие было равносильно публикации. Но поэзия поэзией, а воровство и теперь казалось поэту занятием тоже очень привлекательным. Осенью 1462 года он уже сидел в парижской тюрьме Шатле, обвиненный в какой-то краже, в которой, может быть, даже и не был виновен. 7 ноября того же года его из тюрьмы выпустили, но припомнили старые грехи: обязали вернуть сто двадцать пять экю, полученных им некогда после удачной кражи в Наваррском коллеже.

Уже через месяц Вийон влип в какую-то уличную драку и опять очутился за решеткой. Неизвестно, какие прегрешения прежних лет всплыли в этот раз, но Вийон был подвергнут пытке и приговорен к повешению. Вийон привычно подал прошение о помиловании и чуть ли не столь же привычно его получил 5 января 1463 года, однако на десять лет изгнали буяна из Парижа и его окрестностей. Три дня было дано ему на сборы, из Парижа он определенно уехал – и больше ничего достоверного мы о нем не знаем. В XV веке пустяковой царапины хватило бы, чтобы схватить «антонов огонь» (заражение крови), а буйному Вийону было известно много иных способов отправиться на тот свет. Во всяком случае, история Рабле о Виллоне, остепенившемся в стенах обители Сен-Максен, не тянет даже на апокриф. «Король баллад и вор» (так назвал Вийона Эзра Паунд) сгинул неведомо куда и едва ли долго прожил: изобилие судебных дел до начала 1463 года, в которых был замешан Вийон, и полное их отсутствие в последующий период дают основание предположить, что прожил буйный поэт после ухода из Парижа 8 февраля 1463 года недолго.

Великие его современники – испанец Хорхе Манрике (1440–1478), автор «Стансов на смерть отца», или фламандец Антонис де Ровере (1430–1482), итальянец Лоренцо Медичи (1449–1492), менее значительные, но тоже прославленные немцы и англичане долго и весело смеялись бы, узнай они, что живут в эпоху Франсуа Вийона, – особенно веселился бы, надо думать, почти полновластный властитель Флоренции, богатейший банкир Лоренцо Медичи, Лоренцо Великолепный. Но история рассудила именно так. Даже король Франции Людовик XI прославил свое правление тем, что даровал жизнь Вийону: без этого не было бы приведено в порядок «Большое Завещание». И сейчас, больше чем через пятьсот лет, мы должны быть благодарны французскому монарху: хотя бы за это одно.

Рассуждение о том – к средневековью отнести Данте и Вийона или же к Возрождению – оставим защитникам ученых диссертаций; интересно в личности Вийона для нас то, что он безусловно существовал. На роль Шекспира претендует (пусть без серьезных оснований) десятка три исторических личностей, даже про Наполеона сочинена книга – не было, мол, никакого Наполеона, некий умник написал трактат о том, что и Льюиса Кэрролла не было – сказки про Алису, оказывается, принадлежат перу королевы Виктории. А вот Вийон был. Свидетельством тому не только его сохранившиеся рукописи, но и судебные протоколы: был оный Вийон пытаем, бросаем в яму, сажаем на хлеб и воду, закован в цепи – все было.

Был автор «Предуказанья», «Большого Завещания», «Разных стихотворений» (их восемнадцать), «Баллад, написанных на воровском жаргоне» (их одиннадцать). Многое, видимо, пропало. Многое под сомнением – то ли Вийон, то ли кто-то из подражателей. Можно бы составить большую книгу из стихотворений, посвященных Вийону. Но пока что мы предлагаем читателям Полное собрание стихотворений самого поэта.

Еще одно свидетельство того, что Вийона неплохо знали и ценили еще при его жизни – это то, что меценаты тех лет к нему явно благоволили. Выше было уже рассказано о парижском прево Робере д'Эстутвиле; пробовал Вийон пробиться ко двору и поэта-любителя Рене Анжуйского, однако главный след попыток Вийона стать «придворным поэтом»– знаменитая «Баллада поэтического состязания в Блуа». Первую строку этой баллады – «От жажды умираю над ручьем» (цитирую наиболее привычный перевод Ильи Эренбурга) придумал другой великий французский поэт XV века – Карл (Шарль) Орлеанский (1394–1465), чье поэтическое наследие огромно и почти неизвестно русскому читателю (одних его баллад сохранилось 123, рондо – 435, не считая прочего): увы, венценосный поэт располагал избытком свободного времени, ибо в 1415 году в битве при Азенкуре угодил в плен к англичанам, а выкуплен был лишь в 1441 году, после чего удалился в замок Блуа на Луаре, который стал центром культурной жизни, поэтических турниров и многого другого, что грело сердце вассального монарха. Впрочем, история внесла поправки: поздний сын Карла Орлеанского под именем Людовика XII Валуа в 1498 году стал королем Франции. Факт этот никак не перевешивает на весах истории и культуры обширного поэтического наследия, оставленного его отцом.

Карл Орлеанский понимал, что поэзия – не рыцарский турнир, и строку насчет «умирания от жажды возле колодца» предложил всем желающим известным поэтам в конце 1457 года; есть сведения, что в этом году в замке в самом деле пересох колодец. С конца 1457 по 1460 год включительно на эту строку было написано более десятка баллад, самыми прославленными из коих оказались, понятно, произведения лучших поэтов – Вийона и самого Карла Орлеанского. Но при дворе великого поэта другой великий поэт прижиться не мог, и объяснять причину нет нужды.

Одна из поздних баллад Вийона обращена к герцогу Бурбонскому (т. е. к Жану II де Бурбону, 1426– 1488). Из герцогства Бурбонэ происходили предки Вийона, – есть теория о том, что именно туда хотел удалиться Вийон, перешагнув тридцатилетний рубеж. Едва ли это ему удалось. Никаких следов пребывания Вийона при дворе герцога не обнаружилось. Мы вообще ничего не знаем о Вийоне после 8 января 1463 года. Но мы знаем, что он бессмертен.

Е. Витковский

Переводы Ю. Кожевникова

Рондо. Предуказанье

I
Год пятьдесят шестой пошел
Я, Франсуа Вийон, школяр,
Сжав зубы и трудясь, как вол,
Решил: коль есть он, Божий дар,
Отдай ему сердечный жар, –
Так римлянин Вегеций[2] учит,
Иначе горький перегар
Надежд несбывшихся замучит
II
К нам приближалось Рождество,
Когда все волки ветром сыты,
Когда в округе все мертво
И ставни наглухо закрыты
Я, глядя на огонь сердито,
Решил немедленно сломать
Любовную тюрьму, где скрыто
Был сердцем вынужден страдать
III
На то решился потому.
Что, хоть и кошка между нами
Не пробегала, смерть саму
Она своими же руками
Готовит мне. Под небесами
Молю я всех богов любви:
Пусть отомстят коварной даме
И скрасят горести мои.
IV
А я ведь принимал как дар,
Улыбки, ласковые взгляды,
Пылал любви моей пожар,
Впивал я ложные услады,
Но белой лошадью парада
Все это было. Я убит.
Мне все сменить на свете надо,
Пусть сердце в дом иной стучит
V
Меня поймал лукавый взгляд
Той, кто безжалостно играет.
Хоть я ни в чем не виноват,
Она мне гибели желает,
Не длит мне жизнь, а обрывает –
Бежать, бежать – одно спасенье!
Живые связи разрушает,
Не слушая мои моленья.
VI
Чтоб избежать беды, сбегаю,
Мне лучше скрыться с глаз долой.
Прощай! В Анжер я уезжаю,
Поскольку хоть чуть-чуть со мной
Делить не хочешь рай земной.
Отныне мертвый я скиталец,
Среди возлюбленных – святой,
Среди любовников – страдалец.
VII
Сколь ни страдать мне от разлуки,
Бежать я должен навсегда,
Взывать с колен, тянуть к ней руки
Других настанет череда.
Еще селедка никогда такой не
Вызывала жажды!
О горькая моя беда!
Господь, помилуй хоть однажды!
VIII
Поскольку должен уезжать, –
А доведется ль возвратиться? –
Я не из стали и, как знать,
Что может в жизни приключиться.
Кто знает, сколько жизнь продлится,
А смерть – продление изгнанья.
Коль скоро должен удалиться,
Оставлю я предуказанья.
IX
Во имя Господа Отца,
И Сына, и Святого Духа,
Чьей милостью не до конца
Все прибирает смерть-старуха,
Гром славы, а не показуху
Гийому откажу Вийону[3]
(Она уже достигла слуха),
А с ней шатер мой и знамена.
X
Той, о которой речь была,
Из-за кого иду в изгнанье,
Которая, как гений зла,
Не испытала состраданья,
Отдам я сердце на прощанье,
Пусть мертвое его хранит,
А козни все и злодеянья
Ей, верно, сам Господь простит.
XI
За ними вслед Итье Маршану[4],
К кому привязан всей душой,
Иль Жану ле Корню[5], горлану,
Я обещаю меч стальной.
В закладе он за золотой.
Так вот, согласно повеленья,
Пусть выкупят подарок мой,
Отдавши ливр за сохраненье.
XII
А Сент-Аману[6] подарю
Я «Лошадь белую», «Мула»,
Брильянт свой откажу Бларю[7],
А с ним и «Пегого осла»[8].
Каноникам, что столько
Зла от Кармелитской буллы[9] знали,
Желаю, чтобы жизнь текла
Под знаком старых Декреталий.
XIII
Вале Роберу[10], кто во тьме
Парламента строчит законы,
Хотя в них сам ни бе ни ме,
Предуказую без препоны
Мои забытые кальсоны
Извлечь из дома Трюмильер[11]
И водрузить их как корону
На душку Жанну да Мильер[12].
XIV
Поскольку он к среде почтенной
Принадлежит, ему б пристало
Подарок сделать вдохновенный,
Коль своего ума так мало.
И мне такая мысль запала:
Раз он, сундук, умом не ярок,
Ему бы Мальпансе[13] прислало
«Искусство памяти»[14] в подарок.
XV
Чтоб обеспечить жизнь Роберу,
Просить придется об услуге
Моих родителей, к примеру,
Продать железную кольчугу.
Заботясь о ближайшем друге,
Я завещаю: пусть, собака,
Владеет лавочкой в округе
Достопочтенного Сен-Жака[15].
XVI
Кардону Жаку[16] быть с обновой.
Подарок мой весьма красивый:
Перчатки, плащ до пят шелковый
И желудь, выращенный ивой.
Да будет жизнь его счастливой:
Винный погреб не скудел,
Чтоб каждый день был гусь с подливой
И сто забот, чтоб не жирел.
XVII
Де Монтини[17], как дворянину,
Трех лучших гончих завещаю.
Рагье[18] я после смерти выну
Сто франков, но предупреждаю,
Что эту сумму не включаю
Я в то, чем обладать могу.
Родных же я не разоряю
И не желаю быть в долгу.
XVIII
Я завещаю де Грини[19]
Охрану славного Нижона[20]
И больше, чем де Монтини,
Собак. И весь Бисетр[21] по склону
Рассыпанный. А вот Мутону[22]
Дам троехвостку от чесотки
И право спать, блюдя законы,
Засунувши ступни в колодки.
XIX
Отдам Папенов водопой[23]
Рагье[24] – не может быть в излишке
Вода, где заняты едой,
А я ему «Сосновые шишки»[25]
Дарю кабак, уважь страстишки!
Когда на двор и глянуть зябко,
Сядь к камельку в своем плащишке, –
Как говорят, по Сеньке шапка.
XX
Мотену[26] с Басанье[27] за бденье
Желаю милостей сеньора,
Который преисполнен рвенья
Искоренить повсюду вора.
Дарю я также прокурору
Фурнье[28] сандальи, опахало, –
У нас морозы грянут скоро,
Так вот, чтоб тело отдыхало.
XXI
Вот Жан Труве[29], мясник, питух,
Ему хочу барашка дать
И плеть, пусть отгоняет мух
С «Быка», допрежь его продать.
«Корову», как могу понять,
Унес виллан, взвалив на плечи[30].
Поймать его бы и распять,
Чтобы не тешилось злоречье.
XXII
Я шевалье дю Ге[31] свой «Шлем»[32]
В употребленье предлагаю,
А страже, что в ночную темь
По лавкам рыскает, хватая
Воров повсюду, завещаю
Фонарь в проулке Пьер о Ле.
Себе «Три лилии»[33] желаю,
Коль снова окажусь в Шатле.
XXIII
Перне Маршан, бастард дю Барра[34],
Фигура эта всем знакома, –
Хозяин ходкого товара,
Ему дарю я стог соломы –
Пусть стелет под грехи Содома,
Иначе сводник записной
Просить на хлеб из дома к дому
Пойдет с протянутой рукой.
XXIV
Шоле[35] и Лу[36], что слышат чутко,
Где что запело, заклохтало,
Дарю отбившуюся утку, –
Им на двоих одной не мало.
А чтоб хозяйка не видала,
Дам плащ монашеский до пят,
Щепы чуть-чуть, гороха, сала
И каждому пинок под зад.
XXV
Подвигнут истым состраданьем,
Трем малышам[37], кто гол и наг,
Указанным в предуказанье,
Лишенным всех житейских благ
И беззащитным, как червяк,
Распоряжусь, чтоб все им дали –
Хотя бы зиму кое-как
Бедняжки перезимовали.
XXVI
Мои несчастные сиротки –
Вот Госсуэн, Марсо, Лоран.
Нет ни родителей, ни тетки,
Богатство их – дырявый жбан.
Таков удел им черный дан.
Так пусть же все вдруг станет
Белым: вино, подливка, пармезан,
Когда душой расстанусь с телом.
XXVII
Я, преисполнен состраданья,
Судьбою клириков задет,
Мое им завещаю званье,
Что дал мне Университет,
Чтобы избавить их от бед, –
Недаром же учились в школах!
Сама Природа вопиет,
Коль вижу нищих их и Голых.
XXVIII
Гийом Котен, Тибо Витри[38],
Два юных, бедных латиниста,
Тихони, – хоть рукой бери!–
Поющие так голосисто.
Им завещаю – дело чисто!–
И дом и спор Гийо – Гельдри[39]:
Получат долг и в финансисты
Вдруг выскочат, того смотри!
XXIX
С клюкой епископского сана
Дарю им «Посох»[40] непременно
Из переулка Антуана
И каждый день воды из Сены.
А всем страдающим от плена
В тюрьме, как будто птичка в клетке.
Дарю я зеркало на стену
И взгляд тюремщицы-кокетки.
XXX
Больницам завещаю рамы,
Что пропускают только мрак,
И тем, кто спит под лавкой прямо,
Под глаз огромнейший синяк.
Пусть свищут с голоду
В кулак больные, немощные плотью,
Здесь каждый сир, почти что наг –
Не прикрывают тел лохмотья.
XXXI
О благе всех людей радея,
Волос последние клоки
Я завещаю брадобрею,
Башмачнику же – башмаки,
Тряпичнику – все лоскутки,
Оставшиеся от одежды.
И цены им не велики,
Совсем не те, что были прежде.
XXXII
Я завещаю братьям нищим[41],
Бегинкам[42], Божьим дочерям[43][44]
Все сладости, что мы отыщем
В тавернах и по кабакам.
А вместе с этим право дам –
Пятнадцать Предзнаменований
Пускай толкуют по углам,
Протягивая к людям длани.
XXXIII
Гард[45], бакалейщик круглолицый, –
Ему я «Ступку золотую»[46]
Дарю, чтоб он толок горчицу,
А Мавр святой[47] – клюку кривую
Как пест. Кто вверг меня в сырую
Тюрьму, пускай святой Антоний
Того огнем[48] спалит вчистую
И безо всяких церемоний.
XXXIV
Марбёфу[49] будет дар отличный,
Как Николаю де Лувьё[50], –
Обоим В скорлупе яичной
Дарю монетное старьё,
А вот хранителю Гувьё[51],
Консьержу Пьеру Руссевилю,
Чтоб знал, что дать, экю-дубьё[52], –
Их Принцы дураков дарили.
XXXV
Пока я в добром настроенье
Предуказанья составлял,
Как и всегда, к богослуженью
Вечерний колокол призвал.
Он о спасении вещал,
Что предрекает Анжелюс[53],
И я писание прервал,
Решивши тут же: помолюсь.
XXXVI
Вдруг что-то сделалось со мною,
Сознанье разом мне затмило,
Но было не вино виною;
То Дама-Память все взмутила
И вновь в укладке разместила
С набором средств необходимых,
Чтоб суть постичь возможно было
Понятий истинных и мнимых:
XXXVII
Условия формированья,
Оценочные означенья,
Взаимопреобразованья,
Отождествленья и сравненья.
От этого столпотворенья
Любой лунатиком бы стал
Иль спятил. Я сие ученье
У Аристотеля читал.
XXXVIII
Но тут чувствительность проснулась
И вспыхнуло воображенье,
Жизнь снова к органам вернулась,
И самый главный, что в забвенье
Поник, почуял возбужденье
И перестал свисать устало,
Чтоб чувств единое стремленье
Наглядным перед всеми стало.
XXXIX
Когда же я пришел в сознанье
И вновь обрел былые силы,
Решив кончать предуказанья,
Заметил – стали льдом чернила.
Свеча потухла, печь остыла,
И нечем вздуть мне огонек.
Я, завернувшись в то, что было,
В потемках нацарапать смог:
XL
Под сим и подпись проставляю –
Достопочтенный мэтр Вийон.
По виду как метла живая,
Инжира, фиг не ведал он,
Как и шатров, так и знамен.
Своим друзьям он завещает
Зажатый в кулаке биллон[54],
И этот грош Вот-вот растает.

Завещание

I
В год моего тридцатилетья
Свалился на меня позор,
Хоть никого не мог задеть я,
Умом не туп и не остер,
Но оговор и приговор
Шли от Тибо де Оссиньи[55]
Он власть свою на все простер,
Включая помыслы мои.
II
Мне не каноник, не сеньор,
Я у него не в услуженье,
За что, не знаю до сих пор,
Оказывать ему почтенье.
Ему не раб, но в заключенье
Меня он вверг на хлеб с водой.
Ему б такое обращенье,
Как обращался он со мной.
III
Возможно, скажет кто-нибудь,
Что я проклятья извергаю,
Ответить поспешу: ничуть,
Его совсем не проклинаю
И только одного желаю:
Как был он милостив со мной,
Пусть будет с ним Хозяин рая,
С его и телом и душой.
IV
Ко мне епископ был жесток.
Я это не живописую,
Но я хочу, чтоб вечный Бог
С ним тоже вел игру такую.
Прощать врагам – так Церковь всуе
Твердит. Но свой позор и стыд
На суд Господен отдаю я:
Кто виноват, пусть Бог решит.
V
Я ж за епископа молюсь,
Как за Котаровы раденья[56],
Но не по книге[57] – наизусть,
По лености моей до чтенья.
А как подобные моленья
Сыны Пикаровы творили,
Коль он горит от нетерпенья,
Узнает пусть в Дуэ и в Лилле.
VI
А если знать он пожелает,
О чем прошу в молитве той,
Пускай Псалтирь он почитает,
Останется доволен мной:
Когда беру Псалтирь простой,
А не сафьяновый совсем,
Всегда читаю стих седьмой[58],
Раскрыв на «Deus laudem».
VII
И к Сыну Божьему, Христу,
Летят мои мольбы живые,
Чтоб воплотил молитву ту,
Ведь Он в минуты роковые
Меня спасает не впервые,
Не в первый раз утишит боль.
Прославлен будь Христос, Мария
И добрый Франции король.
VIII
Достоинств Якова ему
Довольно отпустил Всевышний,
По благородству и уму
Воскрес в нем Соломон давнишний.
Не обойден он славой пышной,
Даны ему краса и сила,
Да будет ко всему не лишним
Ему и век Мафусаила.
IX
Пускай двенадцать сыновей
Из лона королевы выйдет,
Красавцев царственных кровей,
И пусть он радостно увидит:
Богатыри – всяк в Карла выйдет,
Отвагой – каждый Марциал[59].
И жизнь его пусть не обидит,
И рай предстанет как финал.
X
Не волочу почти что ног –
Такую слабость ощущаю,
Но все же так, как дал мне Бог,
И ум и память сохраняя,
Я завещанье составляю,
Блюдя законы неуклонно,
Свою в нем волю излагаю, –
Оно единственно законно.
XI
Шестьдесят первый год. Пишу
Я из тюрьмы освобожденный
Добрейшим королем. Спешу
Воспользоваться возвращенной
Мне снова жизнью. Возрожденный,
Опять я начинаю жить.
Признательностью вдохновленный,
Его лишь буду я хвалить.
XII
Вполне понятно, после слез,
Стенаний, жалоб и рыданий,
Тех болей, что я перенес
За эти месяцы страданий,
Мой ум открыт для состраданий.
Не знаю, вы меня поймете ль,
Но, пишет автор толкований[60],
Так полагал и Аристотель.
XIII
Хоть был я на вершине бед,
Блуждал во тьме, с мошной не знаясь,
Христос, что сам пошел вослед
В Еммаус бредшим, спотыкаясь,
Мне указал: не сомневаясь,
Иди – там принимают всех.
Бог всех прощает, коль раскаясь
Придешь, каким бы ни был грех.
XIV
Я – грешник, это признаю,
Но Бог мне смерти не желает.
Он хочет: всякий жизнь свою
Добром пусть кончит, кто как знает,
Но, если грешник умирает,
Беднягу милосердный Бог
На покаянье подвигает,
Чтоб он спастись душою мог.
XV
«Роман о Розе»[61] благородный
Нам всем советует вначале,
Чтоб сердцу в юности свободной
Грехи случайные прощали,
А то бы мы не доживали
До старости… Благой совет!
Но все враги мои едва ли
Хотят, чтоб жил я много лет.
XVI
Когда бы смерть моя полезной
Была чуть-чуть для всех людей,
Поверьте, сам рукой железной
Порвал бы нить судьбы своей.
До сей поры от юных дней
Я сам не замышлял плохого,
Так что погибелью моей
Не потрясу ничьи основы.
XVII
Царь Александр когда-то правил[62].
Однажды некто Диомед
За полное попранье правил
Был пойман и поставлен пред
Царем, чтобы держать ответ.
Разбойник по рукам был связан.
К пиратам снисхожденья нет –
Он смертью должен быть наказан.
XVIII
– Ты что Заделался пиратом?–
Так Македонский вопрошал. –
За что меня ругают катом?–
Ему разбойник отвечал. –
За то, что мой кораблик мал?
В распоряжении моем
Будь армия и арсенал,
И я бы стал, как ты, царем.
XIX
Что делать! Такова судьбина
Моя, а против не попрешь.
Изменчива, коварна к сыну,
Но все ж ее не обойдешь.
Быть может, ты меня поймешь,
Сообразив, что значит бедность.
Тут будет старый стих хорош:
Ни нищий сохраняет верность.
XX
Прослушав молча речь такую,
Царь Александр пообещал: –
Я дам тебе судьбу другую !–
И сделал тут же, как сказал.
Нет, языком он не трепал,
Он был мужчина настоящий.
Валерий так повествовал,
Знаток истории блестящий.
XXI
О, если б Бог судил с другим
Мне Александром повстречаться,
Чтоб понял он, путем каким
Я смог в злодеях оказаться.
Я б сам с собой смог разобраться
И от стыда сгореть готов, –
Нужда велит со злом спознаться
И гонит волка из лесов.
XXII
Грущу о юности своей,
Что незаметно миновала,
Хоть жил я многих веселей,
Покуда старость не настала,
Шла не пешком и не скакала,
Вдруг неожиданно совсем
Вспорхнула птицей и пропала,
Меня оставивши ни с чем.
XXIII
Она прошла, а я остался,
Беду и горе претерпевший,
С умом и знанием расстался,
Как ежевика, почерневший,
Богатств, доходов не имевший
И даже средь родных изгой,
Семейным долгом пренебрегший
Творить добро и чтить покой.
XXIV
Но не боюсь я обвиненья
В том, будто б сладко ел и пил.
За плотские увеселенья
Не так я дорого платил,
Чтобы кого-то разорил.
И вывод, думаю, несложен:
Уж если кто не согрешил,
Тот и винить себя не должен.
ХХ
Да, это правда – я любил.
Влюбляться буду я и впредь.
Когда ж угас сердечный пыл
И сыт к тому ж всего на треть,
Ну, как тут от любви гореть?
Чтоб думать о любовной ласке,
В таверне надобно сидеть, –
От живота зависят пляски
XXVI
О Боже, в юности шальной
Учился б я и чтил порядки,
То нынче, как любой другой,
Имел бы дом и спал в кроватке.
Но лавры не казались сладки
Примерного ученика, –
С локтей давно не сходят латки,
Пишу, а на сердце тоска.
XXVII
Экклесиаста слово знамо:
«О, вьюнош, в юности своей
Ты веселись!» Я слишком прямо
Его воспринял с юных дней.
Но вот все чаще, все острей,
И это, видно, неспроста,
Звучат слова, что в жизни сей
«И юность с детством – суета»
ХХVIII
Мои денечки пролетели.
Об этом Иов так изрек:
Когда ткачи соломой в деле
Горят и мечется челнок,
Глядь, холст готов и рвут уток,
О прочем не подумав даже.
И я боюсь: вот стукнет срок,
И смерть порвет тугую пряжу.
XXIX
Где кавалеры записные,
Которых раньше я знавал,
Кто песни распевал лихие
И бодро языком трепал
Наедине иль прямо в зал?
Всем тем, кто спит на смертном ложе,
Хочу, чтоб рай укрытьем стал,
А тех, кто жив, помилуй Боже!
XXX
Кто вышел в люди, слава Богу,
И стал сеньор иль господин,
Кто нищ и гол, живет убого,
Ест хлеб глазами лишь с витрин:
Кто ищет устриц средь глубин,
Того прельстила и скуфья,
Иль Бенедикт[63], иль Целестин[64], –
У каждого стезя своя.
XXXI
Коль сам Господь велел сеньорам
Достойно проживать в покое,
Не мне на них глядеть с укором,
Я, промолчав, глаза закрою.
Всем нищим счел я за благое
Навеки подарить терпенье,
А кто ни то и ни другое,
Тем хлеб, соленья и варенья.
XXXII
Для них просверлят дырку в бочке,
Сготовят соус, крем собьют,
Вкрутую, всмятку и в мешочке –
Они любые яйца жрут.
Они не каменщики тут,
Кто тяжко вынужден трудиться,
Но вовсе не почтет за труд
Без виночерпия напиться
XXXIII
Я честно вынужден признать
Излишним это отступленье
Не мне проступки порицать,
Не мне карать за преступленья.
Совсем не суд мои сужденья, –
Хочу, чтоб всяк об этом знал.
Христу возносят восхваленья, –
Что написал, то написал[65].
XXXIV
Оставим монастырь как есть
И о другом поговорим:
Не каждый мнит, что ряса – честь,
Не всяк придет в восторг от схим.
Вот мы, несчастные, дерзим,
Бедняк готов поднять кулак,
И коль про то не говорим,
Не значит, что не мыслим так.
XXXV
Как я родился бедняком,
Так нищим и живу сейчас.
Отец мой не был богачом,
Ни дед по имени Орас.
Травить оленей – не для нас,
И камень на могиле скромной,
Увы, не восхищает глаз
Ни скипетром и ни короной.
XXXVI
Когда терзаюсь нищетою,
Мне сердце тихо говорит:
«Эх, человече, что с тобою,
Ну, ты не Кёр[66] и не набит
Экю, с того и постный вид?
Но лучше, брат, ходить в хламиде,
Чем быть сеньором, что лежит
В гробнице пышной в лучшем виде».
XXXVII
Сеньором быть – кому претит?
Увы, он тоже умирает,
И место, как сказал Давид,
Того, кто был здесь, не узнает,
Мой ум ответственность слагает:
Не грешнику о том судить.
Теолог пусть в вопрос вникает,
Тут надобно провидцем быть.
XXXVIII
Отцову душу Божья сила
Взяла на небо, плоть лежит
Под камнем. Матерь ждет могила,
И сын ее не избежит.
А я, признаюсь вам, на вид
Не вышел ангелочком милым,
И в венчике не заблестит
Моем звезда или светило.
XXXIX
Я знаю: нехристь и священник,
Богач несметный и бедняк,
И честный парень, и мошенник,
Скупец, добряк, мудрец, дурак,
Красавец стройный и толстяк,
И дамы в пышном облаченье,
Что описать нельзя никак,
Все смертны, все без исключенья.
XL
И кто б ни умирал, Елена,
Парис ли, – смерть всегда страданье:
Вступает в сердце желчь мгновенно,
И прерывается дыханье.
Утопит смертный пот сознанье,
И нету никого, кто б мог
Унять предсмертное терзанье
И поручительством помог.
XLI
Смерть в дрожь вгоняет, Боже правый,
Что делает она с тобою!
Вспухают вены и суставы,
Нос виснет клювом над губою.
О тело женское, тугое,
Все совершенство и краса,
Предполагало ль ты такое?
Да, все грядут на небеса!

Баллада о дамах минувших времен[67]

Поведайте, искать в краях каких
Мне Флору[68], Рим сразившую красой
Таис[69], бессмертьем прелестей своих
Алкивиады[70] бывшую сестрой.
А Эхо[71] где, чей голос неземной
Привольно разносил свои напевы
Средь диких скал, над тихою рекой?
Снега времен, давно минувших, где вы?
Где Элоиза[72], что мудрей других
Была, но сделалась причиной злой
Того, что оскоплен был и затих
Пьер Абеляр, позор прикрыв скуфьей?
Где приказавшая в мешок большой
Упрятать Буридана, королева[73],
И в Сене утопить ночной порой?
Снега времен, давно минувших, где вы?
Бланш[74], что была белей лилей земных,
А Берта, что звалась Большой Ступней[75],
Алиса[76], Арембур[77], о сколько их…
Где Жанна[78] из семьи крестьян простой,
Которую в Руане пред толпой
Сжег англичанин, яростный от гнева?
Святая Дева, где они, Бог мой?
Снега времен, давно минувших, где вы?
Не нужно, принц, страдать вам из-за них,
Плодов не ждать от высохшего древа.
И пусть вас не тревожит этот стих:
Снега времен, давно минувших, где вы?[79]

Баллада о сеньорах минувших времен[80]

Из жизни кто уйдет
Калист[81] Был Третьим наречен
И ровно на четвертый год
Сошел, оставив папский трон.
Альфонс[82] покинул Арагон,[83]
Артур[84] – родимую Бретань,
И Карл Седьмой[85] во тьме времен…
Куда девался Шарлемань[86]?
Король шотландцев[87], тот урод,
Что с сатаной был обручен,
Поскольку от виска по рот
Пятном был красным отличен,
Царь Кипра[88] тоже погребен,
Король испанский[89]… (дело дрянь:
Не помню всех его имен)…
Куда девался Шарлемань?
Сколь ни толкуй, но кто живет,
Тот всюду смертью окружен,
И ждет, когда придет черед –
Никто судьбой не обойден.
Все, все умрут – таков закон.
Где Ланселот[90], который брань
Со смертью вел? Скончался он.
Куда девался Шарлемань?
Где славный наш Клакен Бретон[91]?
Где пылкий, быстрый, словно лань,
Оверни[92] граф, где Алансон[93]?
Куда девался Шарлемань?

Баллада на старофранцузском языке[94]

И все епископы святые,
Что под покровом стихарей
Епитрахилью взяв за выю,
Чтоб не обжечь руки своей,
Пытались беса гнать взашей,
Скончались, словно клир простой.
Повеял только суховей, –
Все ветер унесет с собой.
Будь император Византии[95]
И золотой кулак имей,
Будь названным святым впервые
Из всех французских королей[96].
Строитель храмов и церквей
Во славу Троицы Святой, –
Ну что с того, что всех славней?
Все ветер унесет с собой.
Дофин Гренобля[97] и иные
Достойнейшие из князей
Доле, Дижона[98], все прямые
Наследники больших семей;
Бери подряд любых людей,
Будь он герольд иль стремянной, –
Все тщетно, сколь ни ешь, ни пей,
Все ветер унесет с собой.
И принцы смертны в жизни сей,
Как всякий человек живой,
Как праведник и лиходей, –
Все ветер унесет с собой.
XLII
Все папы, короли, их дети,
Покинув лоно королев,
Не будут вечно жить на свете,
Землей и паствой завладев.
Жнивьем сменяется посев,
И мне б, разносчику на Ренна[99],
Хотелось, кроху счастья съев,
Смерть видеть честной непременно.
XLIII
Да, этот мир – увы! – не вечен,
Как думает богач-грабитель.
Срок нашей жизни быстротечен,
Всех ждет загробная обитель.
О время – медленный губитель –
Вот славный в прошлом острослов
Давно умам не повелитель,
А слабоумный средь шутов.
XLIV
Ходить с протянутой рукой
Необходимость вынуждает.
С неизъяснимою тоской
Так часто смерть он призывает,
Порой и Бога забывает,
Когда, в отчаянье скорбя,
Законы Божьи отвергает,
Готов разрушить сам себя.
XLV
Он в юности обетованной
Был кавалером, остряком,
Но, ставши старой обезьяной,
Он отвратителен во всем.
Он сносен, коль сидит молчком,
Но только приоткроет рот,
Как станет круглым дураком,
Что околесицу несет.
XLVI
А эти женщины, бедняжки[100],
Им хлеба не на что купить,
Поскольку новые милашки
Пришли в постели их сменить.
Зачем так рано их родить
Бог повелел – звучит укор.
Бог не желает говорить:
Проспоришь им, коль вступишь в спор.

Старухе, сожалеющей о поре своей юности[101] (жалобы прекрасной Шлемницы)

XLVII
Я слышу сетованья той,
Что Шлемницей звалась Прекрасной:
Ей стать бы снова молодой.
Перескажу я стон напрасный:
«Ах, старость, старость! Рок ужасный,
Зачем ты рано так настиг?
И почему рукою властной
Жизнь не прервал мне в тот же миг?
XLVIII
Лишилась власти я верховной,
Дарованной мне красотой:
Купец, писец, отец духовный –
Все трепетали предо мной
И что имели за душой
Беспрекословно отдавали,
Тем завладев, что сброд людской
И увидать мечтал едва ли.
XLIX
Но я отказывала многим
Из-за лукавого мальца.
Зачем жила уставом строгим?–
Но я любила шельмеца,
Все отдавая до конца,
Хотя он был со мной крутенек
И не разыгрывал льстеца –
Меня любил он ради денег.
L
Но растоптать не смог любовь,
Напрасно злобу вызывая.
В постель меня потянет вновь
И поцелует – забываю
Несчастья тут же и не чаю
Души в злодее. Без помех
Он ластится… Я нежно таю!
А что теперь? Лишь стыд и грех!
LI
Уж тридцать лет, как умер он,
А я вот, старая, седая,
Себя представлю тех времен,
Как выглядела я нагая
(Чем стала я, какой была я!).
Вот на себя смотрю сама:
В морщинах, страшная, худая –
От жалости сойдешь с ума.
LII
Чем стали кудри золотые,
Чем лоб высокий, чистый стал,
И ушки нежные такие,
И взор, который так блистал,
Губ соблазнительный коралл,
И нос ни длинный, ни короткий,
Лица пленительный овал
И ямочка на подбородке?
LIII
Грудь небольшая, но тугая,
И руки гибкие вразлет,
Сулящие объятья рая,
Упругий, бархатный живот
И бедра, для любви оплот,
Когда она на спину ляжет,
И в сад восторгов тайный вход,
Укрытый между крепких ляжек?
LIV
Седой колтун, на лбу морщины,
Потух вскипавший смехом взгляд,
Тот, от которого мужчины
Сгорали дружно все подряд.
Повисший нос стал крючковат,
В ушах торчит щетина грубо,
И щеки дряблые висят,
Усохли сморщенные губы.
LV
Красы девичьей нет в помине!
Увял лица молочный цвет
И плеч округлых нету ныне.
А груди как? Пропал и след,
Все сморщилось – один скелет.
Вход в сад любви – фи!– не для ласки.
Упругих ляжек больше нет –
Две дряблых, сморщенных колбаски.
LVI
Так дуры, старые, глухие,
Жалея горько о былом,
Мы вспоминаем дни былые
На корточках перед костром,
В котором мы очески жжем,
Что, ярко вспыхнув, гаснут скоро…
Пылали тоже мы огнем –
Таков людской удел без спора».

Баллада-поучение прекрасной Шлемницы веселым девицам

Перчаточница, ты была
Моей усердной ученицей,
Ты, Бланш-Башмачница, слыла
Средь школяров своей девицей.
Есть еще время порезвиться.
Не надо быть с мужчиной гордой,
Ведь на старуху кто польстится, –
Хожденья нет монете стертой.
Колбасница, ты в плен брала
Своим искусством танцовщицы,
Не одного с ума свела
И Гийомета-Кружевница!
Но скоро лавочке закрыться –
Где ж торговать с помятой мордой.
К кюре в кухарки подрядиться
Останется монете стертой.
Жанетта-Шляпница, смела
Будь, чтоб со свободой не проститься.
Катрин-Пирожница, мила
Останься, чтоб не очутиться
Одной, прогнав мужчин. Случится
Жить и в опале, словно мертвой:
Любовь не чтит морщин на лицах
Хожденья нет монете стертой
Девицы, что со мной творится,
Вам надобно усвоить твердо:
Никто владеть мной не стремится
Хожденья нет монете стертой.
LVII
Вот вам урок! Преподала
Его отцветшая девица.
Она красавицей была,
Какой нельзя не соблазниться.
А написал сию страницу
Фремен, мой писарь[102]. Будь охаян,
Коль сочинил он небылицу.
Ведь по слуге судим хозяин.
LVIII
Что за опасности, я знаю.
Таит любовное желанье…
Я порицанья принимаю
За то, что говорю: «Вниманье!
Смотри: двуличные созданья
К любви внушают отвращенье,
Вкусишь и страха содроганье
От их дурного поведенья».
LIX
Когда за деньги любят нас
И всех подряд, то это значит,
Что вся любовь всего на час:
Смеются девки, деньги плачут.
Все норовят поймать удачу,
Но рыцарь, – упаси Господь, –
Он к благородной даме скачет,
А не в кабак, где тешат плоть.
LX
Уже предвижу: скажет кто-то,
Что я его не убедил.
Я б поддержал его охотно,
Когда б он твердо заявил,
Что укрощать любовный пыл
Потребно лишь в пристойном месте.
Я б знать хотел: когда лишил
И кто девиц врожденной чести.
LXI
Все были честными вначале,
Никто б не мог их оскорбить.
Но вот любовью воспылали,
Ведь каждой довелось любить
Слугу ль, монаха, может быть,
Кто оказался благосклонней,
Чтоб пламя плоти потушить,
Каким горел святой Антоний[103].
LXII
Дружки, знакомые с Декретом[104],
Конечно, пламенную связь
Держали строго под секретом,
Ни с кем любовью не делясь.
Хоть эта связь оборвалась,
Постель девица снова стелет –
Любвеобилью поддалась:
Одну любовь на многих делит.
LXIII
Что их влечет? Я полагаю
(Дам не желая оскорбить):
Природа женская такая –
Живой любовью всех любить.
К тому могу лишь повторить,
Как в Реймсе говорят и в Лилле:
Втроем того не сотворить,
Что вшестером мы сотворили.
LXIV
Презрен любовник-простофиля,
А дамы, упорхнув без слов,
Сполна обманом заплатили
За восхищенную любовь.
Непрочны верность и альков,
А тем, кому предел мечтаний –
Амуры, шпаги, своры псов, –
За миг услады тьмы терзаний.

Двойная баллада[105]

Пускай кружат вас увлеченья,
Пусть праздник, карнавал гремит,
Оно наступит, пресыщенье,
Ведь голова у всех болит.
Страсть даже мудрых оглупит:
Сам Соломон с умом расстался,
Самсон, ослепший, с толку сбит, –
Блажен, кто страсти не поддался.
Пастух Орфей, любитель пенья
И флейты, низошел в Аид,
Где у ворот для устрашенья
Четырехглавый пес[106] сидит.
Нарцисс, тот в воду все глядит,
Он так собой залюбовался,
Что, глядь, и сам водой покрыт, –
Блажен, кто страсти не поддался.
Сарданапал, в свои владенья
Преобразивший даже Крит,
Влюбившись, в женском облаченье
Средь юных дев и сам парит.
Пророк мудрейший, царь Давид,
Босою ножкой так прельщался,
Что даже Бог дывал забыт, –
Блажен, кто страсти не поддался.
Позорное кровосмешенье
Амнон, несчастный содомит,
Свершил в порыве вожделенья:
С Фамарь, родной сестрой, накрыт,
За что и сам он был убит.
С главой Креститель распрощался,
Поскольку Ирод пляски чтит, –
Блажен, кто страсти не поддался.
За любострастное влеченье
И я, бедняга, был избит,
Как холст вальком, без сожаленья.
Катрин Воссель[107] за весь мой стыд
Ответить, верно, надлежит.
В тот миг Ноэль[108] там оказался,
Он плакать был готов навзрыд, –
Блажен, кто страсти не поддался.
Ужели юношу презренье
От юной девы отвратит?
Тому не быть! Пусть хоть сожженье
Ему, как колдуну, грозит,
Ведь девы слаще, чем бисквит,
Хоть каждый в дураках остался,
Кого прельщал их внешний вид, –
Блажен, кто страсти не поддался.
LXV
Когда бы та, кому служил
Так искренне, без размышлении.
Из-за которой пережил
Такое множество мучений,
Страданий, бед и огорчений.
Сказала сразу, что на свете
Дороже ей, я б без сомнений
Любовные порвал бы сети.
LXVI
Но что бы ни посмел сказать.
Все выслушать была готова
И не пыталась возражать
Против желания любого.
Шепнешь, бывало, только слово,
Она ответит, хоть и черство.
Ну, где тут было ждать дурного.
Как угадать, что все притворство.
LXV
Приняв меня за дурака,
Она настойчиво внушала,
Что пепел – якобы мука,
Свечной нагар – оплыв металла.
Скуфья монаха шляпой стала.
Туз – тройкой. Этакая ложь
Меня, лаская, окружала –
С ней пальцем в небо попадешь.
LXVIII
Не небо, а сковорода,
Повисли тучи волчьей шкурой,
Не хлебный колос – лебеда,
И не денница – вечер хмурый.
Вином вывал напиток бурый,
А катапульта – ветряком,
Аббат с расплывшейся фигурой
Совсем молоденьким пажом.
LXIX
Меня безбожно предавали,
Я часто целовал замок,
Водили за нос, и едва ли
Кто, убегая со всех ног,
Как я, надеть штаны бы смог.
А сам он, испытав такое,
Уж непременно бы нарек
Меня возлюбленным изгоем.
LXX
Все вдребезги, гори огнем!
Любовь я проклял как крамолу –
Из-за нее пред Судным днем
Мне быть и холодну и голу.
Под лавку сунул я виолу,
Я с ней расстался навсегда.
В толпе любовников веселой,
Клянусь, не буду никогда.
LXXI
Любовь я по ветру пустил,
Кто полн надежд, гонись за нею.
Я своему по мере сил
Призванью следовать посмею.
А если спросят, как злодея,
За что любовь он отрицает,
Тем я отвечу, не робея:
«Все скажет тот, кто умирает!»
LXXII
Жду смерти я в тоске и страхе
И с белой пеной на губах.
Плююсь: вот-вот придут монахи,
Чтоб утащить мой жалкий прах.
Я для Жанет[109] не вертопрах –
Калека, бывший на войне.
По думам, быть мне в стариках,
Хоть я еще петух вполне.
LXXIII
Скажу я Так Тибо[110] спасибо
За то, что щедро воду лил,
За яму, не за небо, ибо
Меня в ней на цепь посадил
И долго грушами кормил[111].
Все помню, но душа щедра:
Хочу, чтоб тоже получил
Он за свое… et cetera.
LXXIV
Ни служащих его, ни слуг
Не осуждаю я нимало.
Мне всяк из них любезный друг,
И мне хулить их не пристало.
Робер[112], к примеру, добрый малый,
Ему ль обиды предъявлю!
Как любят Господа менялы,
Я эту троицу люблю.
LXXV
Я помню: выдержав беду,
Готовясь к долгому изгнанью,
Я в пятьдесят шестом году
Писал свои предуказанья,
Которые как завещанье
Распространил какой-то Каин,
То было лишь его желанье –
Не всяк трудам своим хозяин.
LXXVI
Я и не мыслю отменить
Все прежние распоряженья,
Пускай пришлось бы заложить
Мне все угодья и владенья.
Барр[113], он достоин поощренья:
Ему дарю к соломе мат,
Пригодный для совокупленья, –
Пускай колени не дрожат.
LXXVII
Кому-нибудь заветной доли
Не хватит вдруг. Рекомендую
Во исполненье моей воли
Идти к наследникам. Дарую
Им все, включив кровать большую.
Пусть отдадут! – так и скажи.
А я их всех поименую:
Маро, Провен, Робэн, Тюржи[114].
LXXVIII
В итоге надобно сказать:
Поскольку я распоряженье
Хочу Фремену диктовать
(Он все поймет в одно мгновенье,
Когда не спит), благоволеньем
Никто не будет обойден,
И по французским всем владеньям
Рескрипт да будет оглашен.
LXXIX
Уж сердце бьется еле-еле,
Чирикать больше нету сил.
Фремен, поближе сядь к постели,
Чтоб челядь тщетно слух вострила.
Возьми бумагу и чернила,
Пиши быстрей, чтоб вскоре стало
Известно, что кому могила
Моя подарит. Вот начало.
LXXX
Во имя и Отца и Сына,
Что Богородицей рожден
И с вечным Духом воедино
Как Бог Отец соединен.
Им род адамов был спасен,
Но вот заслуги никакой
У тех, кто верит, как в закон:
Что всякий умерший – святой.
LXXXI
Все умирают, проклиная,
Все смертны телом и душой.
Душа умрет, в огне сгорая,
Плоть превратится в перегной.
Достойны участи иной
Лишь патриарх или пророк.
Я полагаю, пламень злой
Их задниц праведных не жег!
LXXXII
Когда б спросили: «Что за мненье!
Ведь ты совсем не богослов!
Безумное предположенье!»
Я б отвечал: с Христовых слов
Напомнить притчу я готов:
Богач в аду горит в огне,
А нищий выше облаков,
Над ним, в небесной вышине.
LXXXIII
Но, если б увидал богач,
Как тлеет палец прокаженный,
Мгновенно прекратил бы плач
Про рот, тем пальцем охлажденный.
Кто здесь пропойца забубенный,
Спустивший все, вплоть до обуток,
Там свят: напиток благовонный
Дороговат. Ну, хватит шуток!
LXXXIV
Во имя Девы Пресвятой,
Не окочурившись в пещере,
Мне б кончить текст, начатый мной.
Худой, больной, под стать химере.
Трясучки я, по крайней мере,
По милости ее не знаю.
А про другие все потери
Молчу. Итак, я продолжаю.
LXXXV
Во-первых, Троице Святой
Я душу бедную вверяю
И богородице самой
Свою судьбу препоручаю.
О милости я умоляю
Все девять ангельских чинов:
Положат пусть к Престолу, с краю,
Мой самый лучший из даров.
LXXXVI
Великой Матери-Земле
Свое я завещаю тело,
В нем жиру ровно как в золе,
Ведь столько глада претерпело.
Пускай его хоронят смело –
Прах вечно прахом остается.
Что далеко не отлетело,
На место прежнее вернется.
LXXXVII
Потом Гийому де Вийону,
Кто был мне больше чем отцом, –
На все взирая благосклонно,
Был ласковей, чем мать с сынком,
Вернувшимся в родимый дом,
Всегда в несчастьях выручал,
Из передряг спасал, причем
Сам благодарности не знал.
LXXXVIII
Ему дарю библиотеку
И мой про «Чертов здёх» рассказ,
Что переписан человеком,
Наиправдивейшим из нас,
Ги Табари[115]. Стиль груб подчас.
Но содержания значенье
Искупит неуклюжесть фраз.
И все другие прегрешенья.
LXXXIX
Забыла мать моя родная
Давно и радость и покой
Из-за меня. Ей завещаю
Молитву Деве Пресвятой.
Нам нет защитницы иной,
Чтоб наши утолить печали,
С ней – мы за каменной стеной,
Ведь в замках нас не привечали.

Баллада-молитва Богородице

Владычица над небом и землей,
Всех адских топей и болот Царица,
Дозволь мне к кругу избранных Тобой
Как христианке присоединиться,
Хоть нет заслуг, чтоб ими мне гордиться,
Но милости Твоей благоволенья
В сто крат мои превысят прегрешенья, –
Без них душе прощенья не иметь
И неба не достигнуть, без сомненья, –
Мне с этой верой жить и умереть.
Скажи Христу – ему верна душой,
А прегрешенья – что они? – водица:
Ведь был прощен и Теофил святой[116],
А он ведь с чертом думал породниться.
Прощение Египетской блуднице[117]
Твое же даровало снисхожденье, –
Не дай нам Бог такое знать паденье!
Хранить бы целомудрие и впредь
И, удостоясь таинств причащенья,
Мне б с этой верой жить и умереть.
Для женщины убогой и простой,
Не прочитавшей в жизни ни страницы,
Раи в церкви нарисован: там покой,
Играет всяк на лютне иль цевнице,
В аду ж котел, чтоб грешникам вариться.
Рай – благодать, ад – ужас и мученья,
Так помоги обресть успокоенье,
О Приснодева, ведь должны мы сметь
Свои надежды вкладывать в моленья, –
Мне с этой верой жить и умереть.
Взлелеянный Тобою от рожденья,
Иисус не ведал бы уничиженья;
Лишь только б стать нам, слабым, в утешенье,
Людскую долю вздумал Он терпеть.
Он, Всемогущий, принял смерть, глумленья;
Наш Бог таков – мое такое мненье, –
Мне с этой верой жить и умереть.
ХС
Моя любовь, красотка Роза[118],
Тебе ни сердца, ни печенки
Не подарю. Другая проза
Куда приятней для девчонки –
Кошель, где брякают деньжонки.
Пропащая моя душа,
Пускай висеть мне в петле тонкой –
Ей ни шиша и ни гроша.
XCI
Всего, что хочет, без меня,
Конечно, ей и так хватает.
И жар любовного огня
Мой зад давно не припекает.
Пускай все это исполняет
Мишо, наследник мой, а в мире
Его по кличке Трахаль знают[119],
Он похоронен в Сан-Сатире.
ХСII
Сквитаться наступил черед
Хотя б с Любовью, не со жрицей,
Ведь тщетно ждал почти что год,
Что вдруг надежда возгорится.
Вела ль себя с другим, как львица,
В желанье тело защитить?
Клянусь Марией голубицей,
Смешно об этом говорить.
XCIII
Я Ей балладу посвящаю,
Где с буквой «р» все окончанья.
Вручить ла Барру поручаю,
Когда он встретит на гулянье
То кривоносое созданье,
Ведь у него достанет духа
Спросить без ложного кривлянья:
– Откуда двигаешься, шлюха?

Баллада подруге[120]

Фальшивую красу, что для меня разор,
Радушье ложное: на вид она добра,
А трогать и не смей – всегда стальной отпор,
Назвать я вам решусь у смертного одра.
Сердечность у нее – пустая мишура,
Угрюмо-гордый взгляд как смертный приговор.
А вдруг не для нее Законы Топора,
Зане меня спасет, не ставя то в укор?
Мне б помощи искать, не с ней вступая в спор,
А у других людей – и мне б нашлась нора!
Разумней от нее бежать во весь опор,
Так нет же, мне мила любовная игра!
Ай! Караул!– кричу, а вовсе не «ура».
Ужели мне грозит как грешнику костер!
Где сердоболье, что дороже серебра,
Чтоб бедного спасти, не ставя то в укор?
Все сушит время, все! Красы исчезнет флёр,
И станешь ты сама как темная кора.
Любое тщание вернуть былое – вздор,
Лишь выжив из ума, в грядущем ждут добра.
Остыну я, старик. Ты сморщишься, стара.
Не медли, пей, пока ручей и чист и скор,
И помни, что пройдет счастливая пора, –
Несчастного спаси, не ставя то в укор.
Любвеобильный принц[121] любимого двора,
Хочу чтоб милость ты и на меня простер,
Ведь добрым душам бог внушал, и не вчера:
Несчастного спаси, не ставя то в укор.
XCIV
Затем Итье Маршан[122] идет.
Ему дарил я свой клинок,
Теперь дарю (пускай поет!)
Я рондо ровно в десять строк:
Пропой под лютню: сей стишок
Как «De profundis» по красоткам
Своим, я их назвать бы мог,
Но он вспылит – так буду кротким

Рондо

Зачем с подругой разлучила,
Скажи мне, смерть? На что ты зла?
Зачем безжалостна была?
Ты ярости не утолила?
Ты и меня лишила силы,
Когда невинную свела
В могилу.
Одно нам сердце век служило,
Одно двоим, и жизнь светла
Была, но дева умерла
И жизнь мгновенно превратила
В могилу.
XCV
А следующий Жан Корню[123], –
Ему былое завещанье
На новое переменю –
Он проявлял ко мне вниманье.
Пусть он вступает в обладанье
Мной снятым садом Бурийона,
Все вычистит, починит зданья,
Запоры, крышу – все законно.
XCVI
Раз нет замка – вор и украл
Мотыгу с ручкой от кирки.
И сокол птичку б не догнал.
Чтоб дом блюсти, нужны замки,
А я навесил там крючки,
Но рано вору ухмыляться –
Они достаточно крепки,
Глядишь и ночью пригодятся.
XCVII
Сент-Аманова жена[124],
Которой только Бог прощает
Все, в чем была и есть грешна,
Меня за нищего считает.
Так пусть кобылу получает,
Чтоб парой с «Мерином» была,
А к «Лошачихе» припрягает,
Как мужа, «Рыжего Осла».
XCVIII
Тебе же, сир Эсслен Дени[125],
В Париже ставшему судьею,
Пять бочек доброго ольни,
Что я, рискуя головою,
Спер у Тюржи порой ночною.
Пусть пьет, а тронется умом,
Разбавит пусть вино водою –
Вино не вносит счастья в дом.
XCIX
Мой адвокат Шарьё Гийом[126],
Ему дарю в знак уваженья
Мой меч, укрытый под бельем
(Маршану на обзаведенье
Дарил я то же). В пополненье
Его мошны дарю реал,
На Тампль в каком-то заведенье
Его на мелочь разменял[127].
C
Затем Фурнье, мой прокурор,
Получит щедро по труду.
Неужто в дырке луидор
Радетелю я не найду!
Он отводил всегда беду,
Был справедлив, клянусь Христом!–
Должны мы доброму суду
Всемерно отвечать добром.
CI
Пусть Жак Рагье «Большую кружку»
На Гревской площади возьмет.
Но не дарма, не за полушку –
Четыре кругляша внесет.
Пусть хоть штаны он продает,
Оставив только башмачишки,
А там, как хочет, так и пьет
Под вывеской «Сосновой шишки».
СII
А вот Лувьер и Меребёф, –
Я, уважая их повадки,
Им ни коров и ни быков
Не дам – им только птички сладки.
На мелкую охоту падки,
Имеет каждый по силку –
В них попадают куропатки
Из кухни тетки Мошеку.
CIII
Когда Тюржи меня отыщет,
Плачу за бочки серебром,
Но, чтоб найти мое жилище,
Быть нужно истым колдуном.
Сидеть в Совете городском
Права вручу как сын Парижа.
Крыть пуатийским языком
Обучен парой дев бесстыжих.
CIV
Они по моде разодеты,
Живут в Немож д'Ольгов Платить,
Меж Пуату с Бретанью где-то,
Точнее не определить,
Где довелось им проводить
Деньки свои. А я с ума
Не спятил, чтоб любовь забыть
И указать, где их дома.
CV
А стражнику Рагье, что ночью
Колотит громко в деревяшку,
Желаю я всю жизнь воочью
Вкушать березовую кашку.
Пусть вымажет свою мордашку
Тем, что Байи не хочет жрать,
Фонтан ему заменит фляжку,
Ведь кашу надо запивать.
CVI
Я, Принца дураков и дур
Приветствуя с огромной свитой,
Хочу, чтобы Мишо дю Фур[128],
И красноречьем знаменитый,
И песенкой давно избитой
«Красотка сердца моего»,
Вам послужил. Дурак набитый,
Он там смешон, где нет его.
CVII
Ста двадцати сержантам пешим[129]
В лице Дени Решье с Валеттом[130],
Всегда от рвения горевшим
На страже и зимой и летом,
Чтоб отличить их перед светом,
Шнуры на шею обещаю
Надеть, пеньковые при этом,
Вот конным что дарить – не знаю.
CVIII
Уже вторично Перроне[131],
Сынку побочному ла Барра,
Достойному отца вполне,
Дарю его, согласно дару
Крапленых карт, костяшек пару.
Чтоб на щите их намазюкать,
И лихорадочного жару,
Коль писать он начнет и пукать.
CIX
Я не хочу, чтоб мэтр Шоле[132],
Сбивая бочки и бочата,
Смысл жизни видел лишь в тесле,
Живя и вправду дубовато.
На инструмент свой небогатый
Пусть лучше выменяет шпагу
И с нею как солдат завзятый
Познает доблесть и отвагу.
СХ
Рыботорговцу Жану Лу[133], –
Он человек изящный, тонкий
И обожает дичь к столу, –
Как дар оставлю собачонку.
Она не обойдет сторонкой
Ни птицы на своем пути.
К тому же плащ, чтобы цыпленка.
Припрятав, мог он унести.
CXI
В делах заплечных ювелир,
Маэ[134] – сто гвоздиков гвоздики[135]
Ему дарю, а к ним имбирь;
От похоти слепой и дикий
Пусть в зад воткнет срамную пику,
Сосиску меж окороков,
Да так, что молоко при втыке
Невольно брызнет из сосков.
СХII
Отряду доблестных стрелков
Жана Руи[136] из всех запасов
Вручаю волчьих шесть голов
(То мясо не для: свинопасов).
В вине дешевом, вроде кваса,
Пусть головизна отмокает, –
Отведаешь такого мяса,
И сразу разум отшибает.
CXIII
Жаркое жестче куропатки,
Жевать его одна надсада.
Его потребно есть в палатке,
Дрожа от холода: и глада
Во время длительной осады;
И если б псы не рвали сдуру
Шкур, я б сказал, как врач, что надо
И завернуться в волчьи шукры.
CXIV
Гляжу на Робине Траская[137],
Как он, верша делишки ловко,
Не шаркает, себя таская,
А гордо шпорит полукровку.
Ему дарю свою шумовку
Из благородного металла,
Ведь для его экипировки
Одной ее и не хватало.
CXV
Пьерро Жирару[138], брадобрею
Из Бур-ла-Рена, две лохани
Дарю, пусть бегает резвее:
Вдвойне в лоханях всякой дряни,
Вдвойне и золота в кармане.
Шесть лет назад неделю мяса
Мне не жалел он. Врать не станет
Вам аббатиса из Пурраса[139].
CXVI
О нищенствующая братия!
Доминиканцы и бегинки,
Все, все, кого бы мог собрать я,
И тюрлюпин, и тюрлюпинка[140], –
Вам суп куриный, кус грудинки,
По два пирожных и кровать,
Чтоб в ней, укрывшись по старинке,
О созерцанье толковать.
CXVII
Не я кормлю, их угощают
Мамаши бойких байстрючат.
Так Бог обет им возмещает,
Что был во имя Бога взят.
Пусть жизнь веселую влачат
Особенно отцы в Париже:
Они и женщин веселят
Да и к мужьям тем самым ближе.
CXVIII
Жан де Пулье[141] во время оно
Подверг их было осужденью,
Но на позор себе с амвона
Сам опроверг свои сужденья.
Матеолус[142] их поведенье
С де Меном[143] тщился осмеять, –
Что Церковь чтит, в благоговенье
Должны мы тоже почитать.
CXIX
Вот потому слуга покорный
Я им и словом и делами.
Смиряя свой характер вздорный,
Так низко кланяюсь, как в храме.
Чтобы глумиться над отцами,
Безумцем истым нужно быть!–
Смиренные со всеми нами,
Они жестоко могут мстить.
СХХ
Я завещаю брату Бату[144],
Хотя он честный кармелит,
Глубокий шлем и алебарду –
Пусть день и ночь на страже бдит,
Чтоб Детуска[145], жандарм-бандит,
Его наложницы не спер.
Старик, а с девочками спит,
Он вправду дьявол из Вовёр[146].
CXXI
А вот хранителю печати[147],
Чтобы упорно воск не мять,
Желаю, и наверно, кстати,
Воск со слюной перемешать:
Надавишь пальцем, и печать
Имеет самый лучший вид.
И может Секретарь гулять,
А всех других господь хранит!
СХХII
Отделанный со вкусом хлев
Я аудиторам[148] построю
И кресла дам – трудись, присев,
Страдающий от геморроя.
За это пусть Массе, герою,
Хороший вставят фитилек,
Ведь это он, говно такое,
Спер пояс мой и кошелек:
CXXIII
Мэтр Франсуа де ла Вакри[149], –
Ему шотландский ворот[150] дам
(Смотри, брат, шею не натри!),
В тот миг, как дали по шеям,
Чтоб рыцарем стал прежний хам,
Он проклинал святых и Бога,
Взывал к чертям и слал к чертям, –
Хоть постыдился бы немного.
CXXIV
Лорану[151] с красными глазами,
Из-за того что мать с отцом
Вино глотали кувшинами,
Дарю мешок свой, чтоб тайком
Он слезы утирал рядном.
Будь он архиепископ Бурга[152],
Махал бы шелковым платком, –
Да только не по псу конурка.
CXXV
Мне прокурор в Суде церковном,
Мэтр Жан Котар[153], дела верша,
Штраф записал. С тех пор огромный
Долг тяготеет – два гроша.
Дениз, стереть меня спеша,
В судебную ввязалась битву.
Котара нет, его душа
Пусть примет от меня молитву.

Баллада-молитва

Почтенный Ной, родитель винограда,
И претерпевший, как во сне дурном,
От дочерей любовную осаду
В пещере Лот, оставшийся вдовцом
(Я не в упрек упомянул о том),
Архетриклин, познавший вкус нектара,
Прошу нижайше вас принять втроем
Хмельную душу мастера Котара.
Из вашего он вышел вертограда
И душу лучшим заливал вином,
Так неужель и выпивохе надо
Еще с игольным мучиться ушком!
Отличный лучник, пьяница притом,
Он и кувшин повсюду были пара.
Сеньоры добрые, впустите вечерком
Хмельную душу мастера Котара.
Частенько видел я, как, за ограду
Цепляясь, брел он сильно под хмельком.
Однажды шишку он набил – что надо!
Споткнувшись в лавке перед мясником.
Искать на этом свете и на том
Таких пьянчуг, что красного товара!
Впустите – слышите, как просит шепотком,
Хмельную душу мастера Котара.
Принц, не плевал он на пути земном,
Он все кричал: «Я гибну от пожара!»
Но жажду не могла залить вином
Душа земельная мастера Котара.
CXXVI
Затем я Мерлю[154] молодому
Желаю, чтоб моей казной
Занялся – тратить по-пустому
Досуг я не желаю свой.
Меняла с щедрою душой
Даст за экю по три реала,
Шесть медяков за золотой, –
Влюбленным скупость не пристала.
CXXVII
Попав в Париж как на свиданье,
Узнал я про своих сирот[155]:
Они растут и не бараньи
У них мозги. Ну, кто найдет
Других таких, кто вмиг поймет,
В чем заключается суть дела.
Их Монтилен[156] к себе не ждет,
Они соображают зрело.
CXXVIII
Учиться надо б их послать.
Есть мэтр Ришье[157] – учись, ребята!
Но как глагол «даю» спрягать
Им по грамматике Донато[158]?
Вот распевать бы «Ave, злато»[159],
Как будто бы Марию чтут,
И жить привольно и богато,
Не так, как клирики живут.
CXXIX
Что-что, а этот стих им ведом!
Но, забегая наперед,
Скажу, постичь величье Credo[160]
Им разума недостает.
И, чтоб набить ребятам рот,
Свой плащ порву я на две части[161],
Куплю пирожные и мед –
Мальчишки обожают сласти.
СХХХ
Чего б ни стоила их порка[162],
Желаю лучших им манер:
Разглажена любая сборка,
Перо на шляпе, кавалер
Так изогнется, например:
«Пардон! Ну что вы! Ничего-с!»
Толкует люд: «Из высших сфер,
Видать. Откуда что взялось».
СХХХI
Прекрасных, стройных, как тростинки,
Двух певчих[163], – им желал бы рая, –
Что распевают под сурдинку,
Я никогда не забываю.
Я, отблеск золота сжимая
В горсти, корысть свою отверг
И точно в срок им возвращаю
Долг, после дождичка в четверг.
СХХХII
Они пируют и гарцуют –
Мне это сердце веселит,
А тридцать – сорок лет минует,
И все иной воспримет вид.
Все будет так, как Бог велит.
И кто обидеть без причины
Их норовит, пусть затвердит,
Что из детей растут мужчины.
CXXXIII
«Осьмнадцать клириков» коллеж[164]
Я их устрою в бурсаки.
Захочешь, так не пей, не ешь,
Спи, как зимою спят сурки.
Очнувшись от такой тоски,
Проспавши юность, возраст милый,
Окажутся, как старики,
Почти перед своей могилой.
CXXXIV
Я при раздаче бенефиций[165]
За них прошенье б написал,
Пусть их радетель обратится
Иль тот, кто за уши их драл.
Никто б вопрос не задавал:
С чего так хлопочу за них,
Узнав: с тех пор я весел стал,
Как матерей не вижу их.
CXXXV
Затем дарю Мишо Кольду[166],
А вместе с ним Шарло Тарану
Сто су (Вопрос: где их найду?
Ответ: падут, как с неба манна),
Сапожек пару из сафьяна –
Что обсоюзка, что опушка! –
Чтоб обратить вниманье Жанны
Или другой какой подружки.
CXXXVI
Затем сеньору де Гриньи[167]
(Бисетром он уже владеет)
Дарю я башню де Байи[168].
Пусть все, что сгнило, что ржавеет,
Заменит он – не пожалеет.
А денег на ремонт такой
Достанет где и как сумеет, –
А у меня кошель пустой.
CXXXVII
Тибо, конечно, де ла Гарду[169]
Тибо? Ошибся, он ведь Жан.
Что дать, не обратясь к ломбарду
(Я год платил, а он был пьян, –
Лишь Бог рассеял сей дурман), –
Ему «Бочоночек»[170] с подносом.
Женевуа[171], он – старикан
И как питух не вышел носом.
CXXXVIII
Мэтр Басанье[172], мастак великий
Судейских дел, не для борделя
Ему корзиночку гвоздики,
А вместе с ним и для Рюэля[173],
Мотена Жана[174] и Рознеля[175]
Пусть в сердце обретут опору
И служат ревностней от зелья
Слуге святого Христофора[176].
CXXXIX
Ему же самому балладу
Для дамы, что прекрасней всех[177];
Амур принес ее в награду,
Когда средь рыцарских потех
Он, сняв доспехи, без помех
В Самюре всех опередил.
Столь ослепительный успех
Имели Гектор иль Троил.

Баллада для Робера д'Эстутвиля[178]

Аврора смотрит: сокол обиходный
Меж облаков, свершая круг, парит.
Беспечно жаворонок час восходный,
Резвясь, приветной песней веселит.
Упавши, сокол птицу закогтит.
Амур один так метко бьет стрелою,
Заранее внеся нас в свой рескрипт,
А посему быть вместе нам с тобою.
Души моей ты дамой благородной
Единожды назначенная быть!
Лавр да укроет нас правоугодный,
Олива горечь нам поможет смыть.
Разумно ли обычаи не чтить,
Ежели шел их верною стезею?
Заветов древних не переменить,
А посему быть вместе нам с тобою.
И я страдаю горечью бесплодной,
Какой судьба посмела уязвить.
Но верю я, что ветерок свободный
Развеет дым, не будет боль чадить.
Свое же семя как могу забыть.
И плод невинный, схожий так со мною!
Мне Бог предрек то поле бороздить,
А посему быть вместе нам с тобою.
Принцесса, вновь хочу я повторить:
Нам не делить сердца – свое, чужое.
Ты тоже можешь это подтвердить,
А посему быть вместе нам с тобою.
CXL
Пердрье, ни Франсуа, ни Жана[179],
Не осчастливлю нипочем,
Поскольку я и сам не стану,
Как им хотелось, богачом.
Был Франсуа моим дружком.
Но, будто бы играя в жмурки,
Злым, словно пламя, языком
Он и меня ославил в Бурге.
CXLI
Рецепт готовить фрикасе
Тайван[180] мне не помог найти,
Хоть просмотрел я книги все,
Макер[181] же, Бог его прости,
Что жарил дьявола в шерсти,
Чтоб пахнул тот отменно скверно,
Мне тут же дал. Любой прочти –
Я излагаю достоверно.

Баллада завистникам[182]

Смолу, селитру, арсеник сернистый
С расплавленным, клокочущим свинцом,
Что даже камень делает мучнистым,
Перемешать и сдобрить все притом
И щелоком, и желтым мышьяком,
Залить водой, в которой зад вонючий
Мыл прокаженный, заживо гниючий,
Добавить кровь дракона, пот сквалыг
И желчи волчьей, лисьей и барсучьей, –
Так жарится завистников язык.
В густой слюне, исторгнутой нечистым,
Беззубым, черным, пакостным котом,
Забывшим, что когда-то был пушистым,
Или больным водобоязнью псом,
Иль загнанным до смерти лошаком.
А можно в жиже, смрадной и тягучей,
Где долго возлежал кабан шатучий,
Вспухающий, как мерзостный гнойник,
От нечисти ползучей и летучей, –
Так жарится завистников язык.
В растворе сулемы, отраве истой,
Хлебнув которой, миг не проживем,
В той жидкости, зловеще кровянистой.
Что у цирюльника в тазу большом,
Позеленев, начнет чернеть потом;
В лоханях, где лежат пеленки кучей,
Чтоб отстирать с них детский кал липучий,
В горшках, что служат девкам как нужник
По всем борделям, где я гость бегучий, –
Так жарится завистников язык.
Любезный принц, и добрый, и могучий,
К подобным яствам явно не привык,
И не пытайся, сам себя не мучай,
Но с поросенком, прикажи на случай,
Зажарят пусть завистников язык.
CXLII
Балладу «Спор с Готье» гурману
Андрэ Куро[183] я посылаю,
А вот к высокому тирану[184]
Вопросов я не обращаю.
С ним ссорясь, – истина святая!–
Я ничего не изменю[185].
Когда живешь в домишке с краю,
Не попадешься в западню.
CXLIII
Готье же не боюсь нимало[186],
Ведь нам обоим не даны
Ни капиталы, ни вассалы,
Мы одинаково бедны.
Но он твердит, что мы должны
Довольны быть зимой и летом,
Мне ж бедность хуже сатаны.
Кто прав? Поговорим об этом.

Баллада (разногласия с Франком Готье)

В просторной комнате, циновками обитой,
С жаровней пышущей, на мягких тюфяках
Пузатый иерей с веселой сидонитой[187],
Что разодета в пух, раздета нагло в прах.
Подглядываю в щель, все на моих глазах:
И днем и ночью пьют глинтвейны и оршады,
Целуются, шалят; хохочут – нету слада,
То голые лежат, ведь слаще так любить.
И мне, чтоб одолеть тоску с досадой, надо
Жить в удовольствие – что лучше может быть.
Когда бы Франк Готье с женою деловитой
Вкусил всех этих благ с понятием в делах,
Он не признал бы жизнь на сером хлебе сытой
И лакомством чеснок, которым весь пропах.
Ни простоквашу их, ни варево в горшках
Принять я не могу за щедрость и награду.
Они гордятся тем, что спят посреди сада
Под розовым кустом? Зачем постель стелить?
Да, каждому своя дарована услада.
Жить в удовольствие – что лучше может быть.
Вся жизнь их – грубый хлеб, овес замешан с житом,
Напиток – круглый год водица в кувшинах.
И, если б вынуждал угрозой быть убитым
Вести такую жизнь меня смертельный страх,
Я предпочел бы смерть и медленно не чах.
Но раз Готье с женой любви предаться рады
В кустах шиповника, укрывших их от взгляда
Дурного – пусть!– не смею возразить,
Ведь если пахарь ты, в земле твоя отрада, –
Жить в удовольствие – что лучше может быть.
Достигнуть нужно, принц, согласия и лада,
Как я о том сужу, и всем бы так судить.
Твердили с детства мне, и я усвоил смлада:
Жить в удовольствие – что лучше может быть
CXLIV
Поскольку Библию познала
Катрин Брюйер[188], даю ей право,
Чтобы молитвой наставляла
Она и вся ее орава
Девиц испорченного нрава
Не на одре, а там, где в раже
Язвят налево и направо, –
На рынке полотна и пряжи.

Баллада парижанкам

В карман не лезут за словцом,
Считается, венецианки,
Владели ловко языком
Все сводни, древние вакханки;
Ломбардки, римлянки, миланки –
Их всех не переговоришь, –
Пьемонтки и перуджианки,
Но на язык остер Париж.
Петь, разливаясь соловьем,
Горазды неаполитанки,
Трещат без умолку кругом
На всех наречьях иностранки:
Венгерки, немки и гречанки –
Их всех и в память не вместишь, –
И каталонки, и испанки,
Но на язык остер Париж.
Бретонка ищет слов с трудом,
Ей, как швейцарке, англичанке,
Не переспорить нипочем
С Пти-Пон торговки-горожанки,
Как ни эльзаске, ни фламандке
(Вон сколько перечислил, ишь!)
И даже из Кале гражданке –
Ведь на язык остер Париж.
Принц, остроумья парижанки
Ни с чем на свете не сравнишь.
Шумны, конечно, итальянки,
Но на язык остер Париж.
CXLV
Взгляни, то парой, то втроем
Сидят, сминая платьев сборки,
У церкви, за монастырем.
Прислушавшись к скороговорке,
Поймешь, что эти тараторки
Макробия[189] не ставят в грош:
Идет такая переборка
Костей, что их не соберешь.
CXLVI
Монмартр – гора почти святая[190],
Ей, благочестьем обуян,
Я холм с аббатством завещаю,
Зовутся оба «Валерьян»[191],
И мой рескрипт, что в Риме дан[192], –
Грехов прощенье на полгода:
Входи любой из христиан
Туда, где нет мужчинам входа.
CXLVII
Служанок, слуг домов богатых
Зову ночной устроить пир
(Искать не будем виноватых!).
Пирог сюда, пирожных, сыр,
Вина – уж пир, так на весь мир.
Хозяевам пусть сладко спится,
А вы устройте свой турнир –
В осла сыграйте и ослицу.
CXLVIII
Я ничего девицам знатным,
У коих есть отец и мать,
Дать не могу. Став деликатным.
Служанкам все успел раздать.
Хотя для них как благодать
Была б и крошка. Как гостинца
Ее все продолжают ждать,
Дни проводя у якобинцев[193],
CXLIX
У целестинцев[194], картезианцев[195].
Хотя их образ жизни строг,
В отличие от голодранцев,
Даров им много выдал бог.
Кто наблюдать за ними мог,
С презреньем говорят: «Пастилки!»,
Но рацион их так убог,
Что недостоин и ухмылки.
CL
Марго-толстушка[196] – посмотри!–
С лицом прелестным на портрете,
Она всегда, черт побери,
И на виду, и на примете.
(Она милей мне всех на свете,
А я всегда ее услада.)
И, если кто-то ее встретит,
Пускай прочтет мою балладу.

Баллада толстушке марго

Вам кажется, я шут и идиот,
Раз я слуга у той, в кого влюблен?
В ней прелесть самый тонкий вкус найдет.
Ей щит и меч мой верный посвящен.
Повесы в дверь, я хвать горшок – и вон,
Тихонечко смываюсь за вином.
Хлеб, сыр, вода – все будет за столом.
Пресыщенным, скажу им: «Bene stat!»[197]
А похоть вспыхнет, вновь прошу тайком
В бордель, где мы торгуем всем подряд.
Когда же ласки даром раздает
Моя Марго, я в сердце уязвлен,
Что душу, кажется, отдам вот-вот.
С нее срываю пояс, балахон
И ну чесать ее со всех сторон.
Она вопит: «Антихрист!» – и Христом
Клянется слезно честной быть потом
И больше не блудить. Тому и рад,
Печать под нос ей ставлю кулаком
В борделе, где торгуем всем подряд.
В постели мир с любовью настает.
Пуская ветры злей, чем скорпион,
Марго, смеясь, рукой мне шею гнет,
Кричит: «Го-го!» – и гонит под уклон.
Так, опьянясь, впадаем оба в сон.
И утром, похоть чуя животом,
Она садится на меня верхом,
Чтоб груш не мять, и плоский, словно плат,
Раздавлен, наслаждаюсь я грехом
В борделе, где торгуем всем подряд.
В мороз и дождь мне здесь и хлеб, и дом.
И жить блуднице нужно с блудником.
Любому лестно зрить себя в другом.
Ленивый кот – ленивей нет мышат.
Отребье любим – с ним мы и живем.
Нам честь не в честь, она здесь ни при чем,
В борделе, где торгуем всем подряд.[198]
CLI
Я завещаю, чтоб Идола
С Бретонкой Жанной[199], две девицы,
Публичную открыли школу,
Где мэтров учат ученицы, –
Того лишь в Мэнской нет темнице.
Не нужно красных фонарей!
Ведь это самое творится
Везде и всюду меж людей.
СLII
Я завещаю, чтоб Жоли[200]
Во исполнение желанья
Букет из роз преподнесли
Из сада моего страданья.
Ученье – лучшее даянье,
И потому-то мой наказ:
Анри[201], как знак благодеянья
Вручи их двести двадцать раз.
СLIII
Не знаю, что мне завещать
Отелю Дьё[202], другим больницам.
Не здесь же шутки расточать,
Не над больными же глумиться!
Всяк нищим уделить стремится
Остатки своего стола:
Я ел гуся, вот кость от птицы, –
Люд мелок, значит, мзда мала.
CLIV
Цирюльнику Колен Галярну[203],
Что рядом с травником живет,
Я завещаю: пусть из Марны
Он льдину в дом приволочет.
Кусок положит на живот
И, зиму ощутив при этом,
Так и лежит примерно с год,
Зато теплее станет летом.
CLV
Я не Подкидышам[204], заблудшим
Ребятам должен помогать.
Ходить к Идоле – самым лучшим
Им мнится в жизни. Там искать
И нужно их, чтоб преподать
Урок последний и простой.
Попробуйте меня понять
Разумной, трезвой головой.
Добрый совет беспутным ребятам CLVI
Вы, парни, думайте скорей,
Как роз на шляпах не лишиться.
С руками липкими, как клей;
Когда захочется спуститься
В долину воровства резвиться,
Представьте-ка житье-бытье:
Хоть чтил юстиции границы,
Но вздернут был Кален Кайё[205].
CLVII
Игра совсем не в три гроша.
Пусть проигравший твердо знает:
Здесь ставка – тело и душа,
И смерть с позором принимает.
Кто выиграл, не получает
И тот царицу Карфагена.
Пусть всяк заранее смекает,
За что платить такую цену.
CLVIII
Еще есть истина одна.
Я с вами поделюсь советом:
Есть бочка – вылакай до дна,
Тяни вино зимой и летом
И денег не жалей при этом.
Кому б ты их оставить мог,
Навек прощаясь с этим светом?
Что дурно добыто – не впрок.

Поучительная баллада

Когда торгуешь буллами святыми,
Когда ты и мошенник и игрок,
Фальшивыми мухлюешь золотыми
И ждет тебя расплата – кипяток[206];
Когда ни вера, ни закон не впрок,
Когда ты – вор, слывешь совсем пропащим,
Куда несешь ты золота мешок?
В таверну, прямо к девочкам гулящим.
Цимбалы, лютня с шутками густыми,
Как будто их безумный шут извлек
Из рукава с полосками цветными[207];
На фарс с моралите, сбиваясь с ног,
Сбегаются село и городок;
Зернь, карты, кегли с тюхой проходящим,
Чтоб выиграть и тут же наутек,
В таверну, прямо к девочкам гулящим.
Позор, бесчестье, не встречаясь с ними,
Ты пашешь землю, мечешь сено в стог,
Возясь с мулами, с лошадьми своими,
Когда постигнуть грамоты не смог.
Играешь с ними – из пеньки в свой срок
Совьешь веревочку с усердьем вящим.
Чему дивиться, если труд утек
В таверну, прямо к девочкам гулящим.
Камзол расшит шнурами золотыми,
Дырявый плащ, опорки, все мы тащим
Туда, где честно доят нас, как вымя, –
В таверну, прямо к девочкам гулящим.
CLIX
Друзья в гульбе, к вам обращаюсь,
Кто плотью тверд, но слаб душой:
Живите, тьмы остерегаясь,
Она покроет чернотой
Ушедших даже в мир иной.
Старайтесь жизнь прожить достойно
Во имя истины простой:
Коль умирать, умри спокойно.
CLX
Я в дом Пятнадцати по Двадцать[208]
(А проще бы сказать – трехсот)
Слепых, куда бредет спасаться
Лишенный зрения народ,
Дарую – всяк меня поймет –
Очки большие без футляра:
Пусть различают, кто есть скот,
Где чистых, где нечистых пара.
CLXI
Здесь нету игр, не слышно смеха,
И чтоб деньжонок прикопить,
Ничто им, верно, не помеха,
На них могли б кровать купить,
Вино в большое брюхо лить,
Плясать, чтоб улица тряслась,
Но сколько праздника ни длить,
В конце останется лишь грязь.
CLXII
Вот я смотрю на черепа
Над братской ямою. Когда-то
Была бы знатная толпа:
Сановники епископата,
Чиновники из магистрата –
О всех я б мог поговорить,
Но кто тут вор, кто член палаты,
Теперь никак не отличить.
CLXIII
Те важно за столом сидели,
Те гнулись наподобье дуг,
Одни творили что хотели,
Других же сковывал испуг
И раболепствие. Как вдруг
В одну могилу загремели,
Где нету ни господ, ни слуг,
Где все одной достигли цели.
CLXIV
Теперь их нет. Бог взял их души,
И сгнили мертвые тела.
То был сеньор или чинуша
Иль дама знатная была.
Пусть ели с царского стола,
Им крем и рис ласкали вкус,
Забавы, шутки смерть смела, –
И да простит им все Иисус!
CLXV
Завет мой мертвым посвящен,
А потому оповещаю
Всех судей, регентов и трон:
Кто беззаконье отвергая
И блага обществу желая,
За право всех костьми бы лег,
Их примут, все грехи прощая,
И Доминик святой[209] и Бог.
CLXVI
Что завещать Жаке Кардону[210],
Ума не приложу, но это
Не значит, что прошу пардону;
Вот разве только будет спета
Ему моя бержеронетта[211]
С условьем: петь, но как певица
Марьон Патард[212], а слуха нету,
Иди подальше – по горчицу.

Песня

По возвращении из тюрьмы жестокой,
Где не расстался с жизнью я чуть было,
Завистница Фортуна осудила,
Не пожалела в горести глубокой,
Но и она про месть свою забыла
По возвращеньи.
А если безрассудно рассудила,
И я расстанусь с жизнью одинокой,
Пускай господь возьмет в свой дом высокий
Живую душу, что тюрьма хранила
До возвращенья.
CLXVII
Затем желаю я Ламеру[213],
Спознавшись с силой колдовской,
Чтоб он любимым был без меры
(Не соблазнившись ни одной –
Ни юной девой, ни женой!)
И с сотню раз был протаранен
За вечер, чтоб забыл покой
От зависти Ажье Датчанин[214].
CLXVIII
Дарю страдающим любовью –
К тому, что им Шартье[215] принес,
Кропильницу при изголовье,
Наполненную солью слез,
С кропилом из цветущих роз,
А все за то, чтоб монотонно
Молитву каждый произнес
За упокой души Вийона.
CLXIX
Желаю мэтру Жаку Жаму[216],
Что копит, копит капитал:
Пускай берет любую даму
И столько, сколько их встречал,
Лишь в жены никого б не брал.
Кому ж наследство остается?
Раз это свинство, я б сказал, –
Пусть к поросятам и вернется.
CLXX
А вот курносый сенешаль[217]
(Он как-то долг мой заплатил)
Пусть будет маршалом, не жаль!
И марширует что есть сил.
Ему брехни наворотил,
Чтоб он от скуки не подох,
Пока он палочки рубил[218], –
Кто петь горазд, тот в деле плох.[219]
CLXXI
Даю я шевалье дю Ге[220]
В пажи двух молодых ребят:
Вот Филибер, толстяк Марке[221],
Они стояли и стоят
На страже у закрытых врат
И были паиньки притом.
Увы! уволить их хотят –
Придется топать босиком.
CLXXII
Шапеллену[222] я часовню
С тонзурою своей дарую –
Возможность здесь с уменьем ровня:
Пусть служит мессу, но «сухую»[223].
Его без памяти люблю я,
Ему и свой приход отдам, –
Не хочет в душу лезть чужую,
Он исповедует лишь дам.
CLXXIII
Мои постигший побужденья,
Мэтр Жан Кале[224], известный плут,
Не видевший меня с рожденья,
Не знавший, как меня зовут,
Пусть на себя возьмет он труд
По пересмотру завещанья:
Вдруг да наследники сочтут
Невместными мои даянья.
CLXXIV
Перетолкует, истолкует,
Где посветлей, где потемней,
Перетасует, подтасует
Рукою опытной своей,
Хоть сам совсем не грамотей,
Но выразит, чтоб смысл был ясен
Иль темен – то ему видней,
А я заранее согласен.
CLXXV
А если кто-то отойдет
За это время в мир иной,
Пусть Жан Кале его найдет
И там вручит подарок мой.
Но если, завистью больной,
Он этот дар себе приветит,
То грешною своей душой
Сам перед Господом ответит.
CLXXVI
В Сент-Авуа[225], в капелле скромной,
Меня пусть тихо погребут
И только мой портрет огромный
Для лицезренья вознесут,
И то, коль дешево возьмут.
Гробница? Мрамор? Он тяжел
И весит далеко не пуд, –
Того гляди, провалит пол.
CLXXVII
Хочу, чтоб вкруг плиты моей
Без добавленья, исправленья,
Хоть углем, если нет кистей,
Напишут пусть стихотворенье,
А в нем без всякого стесненья
Да будет сказано о том,
Каким без преувеличенья
Я был всегда весельчаком.

Эпитафия

CLXXVIII
Здесь, в самой скудной из хибар,
Стрелой амура поражен,
Спит бедный, маленький школяр,
Что звался Франсуа Вийон.
Хоть не был пахарем рожден,
Но – то признает млад и стар –
Стол, короб, хлеб – все роздал он,
А богу стих диктует в дар

Bepcet (рондо)

Сир, вечный уготовь ему покой,
Пусть свет над ним вовек пребудет ясный,
Он и петрушки не жевал, несчастный,
И даже миски не имел простой.
Безбровый, лысый, с бритой бородой,
Был к репе чищеной лицом причастный, –
Сир, вечный уготовь ему покой.
Лопатой наподдав под зад
Худой, его послал в изгнанье рок ужасный.
– Я в суд подам!– Воскликнул несогласный,
Поднять пытаясь неуместный вой.
Сир, вечный уготовь ему покой.
CLXXIX
Хочу, чтоб колокол стеклянный[226]
Ударил мощно, в полный глас,
И все сердца тоскою странной
Невольно дрогнули тотчас.
О колокол, он многих спас
От бед – грозы, ножей, пожара.
Звучал он часто как приказ,
И тут же прекращалась свара.
CLXXX
Четыре хлеба звонарям,
Полдюжины, коль будет мало!
Столь щедрыми и богачам
Быть как-то даже не пристало.
Щедрее камни лишь бросала
Толпа в святого. Вот Воллан[227],
Ему и жить осталось мало,
Второй же – Гард, конечно, Жан[228].
CLXXXI
Итак, чтоб кончить с делом этим,
Душеприказчиков моих,
Людей, что всех честней на свете,
Где сядешь, там и слезешь с них,
Нет, не бахвалов записных,
Хоть, видит Бог, есть чем гордиться,
Перечисляю шестерых.
Фермен, переверни страницу[229].
CLXXXII
Сам мэтр Бельфе[230], он первым будет в
Суде парижском менестрель.
Вторым? Уж пусть не обессудит
Мессир Гийом де Коломбель[231].
Конечно, если канитель
Им это вовсе не зазорна.
А третий? Жувениль Мишель[232].
Я всех троих прошу покорно.
CLXXXIII
Но если станут уклоняться,
Боясь расходов и долгов,
И потихоньку устраняться,
Я трех других назвать готов[233],
Достойных самых лучших слов:
Филип Брюнель[234], тут спору нет,
Он молодец из молодцов,
Затем Рагье[235], его сосед.
CLXXXIV
А третьим будет мэтр Жак Жам[236].
Все трое в благости сравняться:
Их души рвутся к небесам
И Бога потому боятся.
Они скорее разорятся,
Чем не исполнят мой завет,
И будут от души смеяться,
Коли на них управы нет.
CLXXXV
А регистратор завещаний,
По имени Тома Трико[237],
Молодчик, полный упований,
Он не получит ничего.
За счет его же самого
Я б рад был выпить. Будь пикета
Он мастер, я бы для него
Не пожалел «Дыры Перетты»[238].
CLXXXVI
Невыносимые страданья:
То в бок стреляет, то в висок.
Душеприказчики в молчанье,
Всяк свой зажавши уголок,
Растянут саван. Приволок
Хоть маслица б для ламп[239] дю Рю[240].
Торопит боль, настал мой срок.
Я всех людей благодарю.

Баллада прощения

Я у монахов-нищебродов
Всех достославных орденов,
У ротозеев и юродов,
У шлюх, владелиц бардаков,
У щеголей и вахлаков,
У знающих, что за терпенье
Для узких нужно башмаков[241], –
У всех людей прошу прощенья.
У девок, что гостям в угоду
Грудь оголяют до сосков,
У скоморошьего народа:
У лицедеев и шутов,
У приручателей сурков,
У всех, кто ладит представленья
Под звон гремушек, бубенцов, –
У всех людей прошу прощенья.
Но не у ссученной породы,
Из-за которой – будь здоров!–
Грыз сухари почти с полгода.
Я не боюсь дерьмовых псов,
Я сам на них насрать готов,
Да вот болтаюсь в заточенье.
Итак, на брань не тратя слов,
Я у людей прошу прощенья.
Пусть молотилами цепов,
Дубинками без сожаленья
Считают ребра подлецов. –
Я у людей прошу прощенья.

Баллада,которая служит заключением[242]

Вот завершилось завещанье,
Что сочинил бедняк Вийон.
Прошу вас в красном одеянье
Быть на обряде похорон:
Любовью удостоен он
Великомученика доли,
Мошонкой клялся в том, пижон,
Решив покинуть мир юдоли.
Поверить в то есть основанье:
Ведь та, в кого он был влюблен,
Отправила его в изгнанье,
Как тварь какую выгнав вон,
Да так, что мчась на Руссильён,
Одежду в клочья, взвыв от боли,
Рвал о кусты и, оголен,
Решил оставить мир юдоли.
Так и закончились страданья:
В одни лохмотья облачен,
Скончался он, но в миг прощанья
Был вновь любовью уязвлен
Больней, чем если б был пронзен
Шпеньком от пряжки. Поневоле
Был этим всякий удивлен:
Ведь покидал он мир юдоли.
Принц, гордый кречет, посвящен
Будь в суть его последней воли:
Он выпил кварту морийён[243],
Решив покинуть мир юдоли.

Разные стихотворения

Баллада благого совета[244]

О грешники, умом вы не сильны,
Извращены все ваши помышленья,
Вы, безрассудные, обольщены
Насилием, убийством, ограбленьем.
Не рады будто своему рожденью,
Вы в страхе ждете: смерть придет на двор.
Ужель не угнетает вас позор,
Не пробуждает совесть и сознанье?
Для стольких юношей повальный мор –
Вражда и страсть к чужому достоянью.
Всяк знает про себя: мы все грешны –
Оставим месть и призовем терпенье.[245]
Жизнь – всем тюрьма: те, кто заключены,
За доблесть почитают преступленье,
У них в чести насильник, мародер.
Бог не для них и добродетель – вздор;
Кто в юности подпал под их влиянье,
Тому кинжал вручают и топор
Вражда и страсть к чужому достоянью.
Кому по нраву плуты и лгуны,
Кто хочет жить распутством и глумленьем,
Готовить яд и погружаться в сны,
Питая к ближнему глухое подозренье,
Жить в подлости, в холуйском униженье?
Итак, итог: должны мы с этих пор
Вновь к Богу сердце обратить и взор –
Что значит день один для покаянья?–
Да не поставят нам отцы в укор
Вражду и страсть к чужому достоянью.
Всем нужно в мире жить, не ведать ссор,
И юношам и старцам кончить спор:
Любой закон – Священное Писанье,
Латинский кодекс – пишут в назиданье
О том, что жизнь – согласье, не раздор.
Нет выше истины. Для всех позор –
Вражда и страсть к чужому достоянью.

Баллада пословиц[246]

Быть кувшину разбитым у колодца,
К козе блохастой не приходит сон,
Железо раскаленное куется,
Дубина та, коль ей вооружен.
Не встать, когда презрением сражен,
Пока в чести, для всякого хорош,
Лишь с глаз долой, из сердца тоже вон,
Но Рождество наступит, если ждешь.
Сан проще доброй славы достается,
Откроешь рот, галдеж со всех сторон,
Нет ничего дороже, что дается
С трудом, но, если чем-то испокон,
Как манною небесной, наделен,
Подобный дар не ставишь ты ни в грош,
Поклявшись, отпираются вдогон,
Но Рождество наступит, если ждешь.
Пес сыт, пока любимым остается,
Тем слаще, чем привычней звук канцон,
Не съеден плод — он гнили достается,
Форт не сдается — лезут на рожон.
Поспешностью несчастье навлечешь,
Целуй красотку, если взял в полон,
И Рождество наступит, если ждешь.
Над кем глумятся, тот уж не смеется,
Кто платит подать, тот и разорен,
Кто жертвует — с рубашкой расстается,
Ссудил на грош, потребует мильон.
Кто слово дал, держись: оно — закон,
Кто ходит в церковь, тот и к Богу вхож,
Подует ветер — меркнет небосклон,
Но Рождество наступит, если ждешь.
Принц, дурня видно, как ни облачен,
Каким ты в мир пришел, таким уйдешь,
Умнеет только тот, кто побежден,
И Рождество наступит, если ждешь.

Баллада примет[247]

Я твердо знаю, где перед, где зад,
По платью различаю я людей,
Каким быть дню, укажет мне закат,
А вишню выдаст розоватый клей.
Про сад расскажет плод в руке моей,
Кто на кого похож, мне все вдомек:
Кто труженик, кто мот и ротозей,
Я знаю все – себя познать не смог.
По вороту узнаю, чей наряд,
Сеньор таков, каков его лакей,
Тонзура мне укажет, кто же свят,
Монахиню – чепец, что всех белей.
Узнаю шулера по темноте речей,
Я знаю, сумасшедшим люб сырок,[248]
По бочке вижу, что налито в ней,
Я знаю все – себя познать не смог.
Я знаю, что и конь, и мул влачат,
Кому из них досталось тяжелей,
Чем Беатрис с Беле[249] нас наградят,
Когда ходить не нужно с козырей,
Чем сновиденья призраков милей,
Богемцев ересь[250] знаю назубок,
Что воля Рима[251] значит в жизни сей,
Я знаю все – себя познать не смог.
Принц, знаю я, научен жизнью всей,
Как ярки краски и как бледен рок,
Я знаю смерть – она всего сильней,
Я знаю все – себя познать не смог.

Баллада нелепиц[252]

Трудиться станешь, коль сведет живот,
Лишь только враг попасть поможет в рай,
Кто голоден, тот сена пожует,
А милосерден к людям лишь лентяй.
Ты туз, когда перед тобой слюнтяй,
На страже неусыпно только сонный,
Вслепую лишь сеньорам доверяй,
Нет никого мудрее, чем влюбленный.
Кто не утоп в купели, тот живет,
Ударят – кровь со смехом утирай,
К изгоям лишь благоволит народ,
Кругом в долгах – от смеха помирай,
Любовь лукавой лестью подкрепляй,
Друзья отыщутся в беде бездонной,
Про братство речь заводит краснобай,
Нет никого мудрее, чем влюбленный.
Мы отдыхаем в суете забот,
Лишь спесь и знает, где гордыне край,
Венчает труса слава и почет,
Враньем бахвальство гуще разбавляй.
Здоровьем пышет только шалопай,
Всех желчно поучает уязвленный,
Кокетка ласкова, как теплый май,
Нет никого мудрее, чем влюбленный.
Вам нужно, чтоб я пролил правды свет?
Игра азартней, если денег нет,
Ложь искренней, чем набожней обет,
Лишь в рыцаре таится трус исконный,
Отрадны уху визги и фальцет,
Нет никого мудрее, чем влюбленный.

Баллада против врагов Франции[253]

Пусть им дракон дорогу преградит,
Как аргонавтам, плывшим за руном,
Пусть на семь лет людской утратят вид,
Как Навуходоносор, став скотом,
Иль будут стерты в прах войной священной,
Как Троя, обольщенная Еленой.
Пусть мучится от жажды, как Тантал
Иль Прозерпина среди адских скал,
Пусть, словно Иов, терпит всякий гнет,
Пускай тюрьму узнает, как Дедал,
Всяк, кто на Францию хоть мыслью посягнет!
Пусть вниз башкой, как выпь в пруду, торчит[254]
Четыре месяца, крича притом,
Иль турку за монету будет сбыт
И там, как вол, гуляет под ярмом.
Пусть тридцать лет блуждает Магдаленой,
Ни шерстью не прикрыт, ни тканью тленной.
Пусть, как Нарцисс, в воде бы он пропал,
Пусть, как Авессалом, вкусит кинжал,
В петле повиснет, как Искариот,
Как Симон-Волхв[255], изведает провал
Всяк, кто на Францию хоть мыслью посягнет!
Пусть, как в Октавиана, будет влит
В них золота расплавленного ком,
Иль в месиво их жернов превратит,
Как Сен-Виктора[256], размолов живьем.
Да будет им в пучине смерть мгновенной,
И кит да не спасет их жизни бренной.
Пусть никогда бы Феб им не сиял,
Венера б счастья спрятала фиал,
Зато пусть Марс подальше их сошлет.
Да сгинет, будто царь Сарданапал,
Всяк, кто на Францию хоть мыслью посягает!
Принц, пусть Эол преобразится в шквал
И к Главку[257] унесет весь их кагал,
Надежд и мира пусть не знает сброд:
Не может быть, чтоб доблестью блистал
Тот, кто на Францию хоть мыслью посягнет!

Рондо

Жанен л'Авеню[258],
Ты б в баню сходил.
Кончай трепотню,
Жанен л'Авеню.
И нос, и ступню
В лохани б помыл,
Жанен л'Авеню,
И чистеньким слыл.

Баллада (написанная для состязания в Блуа)[259]

У родника я жажду в летний зной,
Я лязгаю зубами в огневице,
В своей стране – я на земле чужой,
Зимой в лесу костром не стопиться.
Я гол, как червь, одетый в багряницу,
Жду без надежды и смеюсь сквозь стон,
В покоях пышных скукою сражен,
Среди веселья жду, что слезы хлынут,
Могучий, я бессилен, как Самсон,
Я всеми принят и всегда отринут.
Все постоянство в зыбкости одной,
Все смутно пред глазами очевидца.
Я сомневаюсь в истине простой,
Я, лежа на земле, боюсь свалиться.
Едва проснусь, ночь наяву мне снится.
Наукой правит случай, не закон,
Весь выигрыш я ставлю вновь на кон,
Наследства жду от тех, кто грош не вынут.
Я все имею и всего лишен,
Я всеми принят и всегда отринут.
К чему мне заниматься суетой,
Когда добычи не хочу добиться.
Кто громко хвалит, тот насмешник злой,
Кто режет правду – обмануть стремится.
Друг истинный поможет убедиться,
Что лебеди всегда черней ворон.
Кто пакостит, мне помогает он.
Я помню все, но смысл из знанья вынут,
Мне ложь и правда на один фасон,
Я всеми принят и всегда отринут.
Принц милосердный, знайте, что закон
Земной я чту с тех пор, как был рожден,
Но к мудрости я знаньем не подвинут.
Что нужно знать мне? Как достать дублон.
Я всеми принят и всегда отринут.

Послание Марии Орлеанской[260]

Снова с высоких небес
Посылается новое племя[261]
О чудный замысел небесный,
Ценнейший дар Христа, впервые,
Как отпрыск лилии известной,
Ниспосланный в края земные;
О имя сладкое МАРИЯ,
В нем всепрощенья благодать,
Покой и радость всеблагие,
На чем и должен мир стоять.
Всем бедным смысл существованья,
Богатым – умиротворенье,
Злу, скопидомству – отрицанье
Несет с собой ее рожденье.
Зачатье без грехопаденья,
Его бы, рассуждая строго,
Назвал без преувеличенья
Благоволеньем высшим бога.
О имя, что душе опора,
Утеха, радость всех людей,
Вернулось с дочерью Сеньора,
Наследницей его кровей,
Отростком правой из ветвей
Большого Хлодвигова древа;
Покоя сладостный елей
Пришла пролить на землю дева.
В любви и благорастворенье
От царских чресел зачата,
Повсюду с радостным волненьем
Она народом принята.
Дано ей волею Христа
Искоренить вражду родов,
Узилищ распахнуть врата
И сбить железо кандалов.
Но в простоте своей душевной
Есть и такие средь людей,
Кто, отвергая опыт древний,
Став жертвой темноты своей,
Хотят иметь лишь сыновей.
Но жизнь, она ведь не сутяга:
Что есть, то есть, и в жизни сей
Деяния Господни – благо.
Слова Давида вставлю в стих:
«Возвеселил господь твореньем,
Я рад деянью рук Твоих».
В счастливый час пришло рожденье.
Дитя, твое предназначенье –
Для всех небесной манной быть,
За благость стать вознагражденьем
И все несчастья искупить.

«Я как-то у кого-то прочитал…», «Достойны, Божее созданье…» (ДВОЙНАЯ БАЛЛАДА)[262]

Я как-то у кого-то прочитал,
Что следует считать того врагом,
Кто при тебе тебя же восхвалял.
Но если кто родился добряком
И простодушным, что тогда скрывать?–
Не в том добро проявит, так в другом.
Добро добром лишь надо поминать.
А Иоанн Креститель не смолчал,
Сказав про агнца пред самим Христом,
При этом в грех он никакой не впал,
Людей зажегши праведным огнем.
Святой Андрей, не ведавший о нем,
Принялся Иисуса восхвалять
И вскоре первым стал учеником.
Добро добром лишь надо поминать.
Мария, вас Христос нам ниспослал,
Чтоб от судимых яростным Судом,
Кто милости Фортуны не снискал,
Вы отвели и молнии и гром.
Я знаю все на опыте своем.
Мне Вас и бога вечно прославлять.
Родившей вас молитву вознесем, –
Добро добром лишь надо поминать.
Здесь перед Богом должен я признать,
Что мертвым быть мне было суждено,
Не совершись рожденья благодать,
И милосердия б не принесло оно.
Ему утешить и спасти дано
Бедняг, кого решила Смерть прибрать,
Оно взбодрило силы, как вино, –
Добро добром лишь надо поминать.
Вам полностью хочу себя отдать,
Способности и силы заодно, –
Так мне велит мой Разум поступать.
Нет огорчений у меня давно,
Ни бед, толкавших некогда на дно, –
До смерти буду Вам принадлежать.
Долг говорит, что так учреждено:
Добро добром лишь надо поминать.
Вам сострадания не занимать,
Вам мир открыт и не через окно,
Клад милосердия не исчерпать:
Все на себя берете, что грешно.
Не петь хвалу Вам было бы смешно.
Неблагодарным не желая стать,
Я поступаю, как заведено:
Добро добром лишь надо поминать.
Хвалу Вам, принц, пропеть немудрено,
Когда б не Вы, мне б света не видать.
И Вам и всем твержу всегда одно:
Добро добром лишь надо поминать.
* * *
Достойны, Божее созданье,
Вы восхищенья и похвал!
Бог, щедрый на благодеянья,
Вам ум и добродетель дал.
Я б Вас избранницей назвал –
Другой такой на свете нет.
Как некогда Катон сказал:
«Дитя идет отцу вослед».
Манеры, гордая осанка –
Вы старше сверстниц во сто раз.
Походка – чистая чеканка.
Ребенка я не вижу в Вас.
Я повторяю в полный глас,
Не думая держать в секрете
Пословицу, что есть у нас:
Коль мать мудра, мудры и дети.
Итог тому, что я сказал:
«И снова с высоты небесной
Бог племя новое послал».
Я честь Лукреции прелестной
И Эха отклик повсеместный,
Кассандры ум, что всех мудрен,
И мужество Юдифи честной –
Все в даме узнаю своей.
Молясь, достойнейшая Дева,
Чтоб Бог Вам долгой жизни дал,
Даю обет не вызвать гнева
Тем, что, любя Вас, возжелал.
О светлый женский идеал,
Надеюсь, Богом умудрен,
Служить Вам будет как вассал
По самый гроб школяр Вийон.

Послание герцогу Бурбонскому[263]

О грозный герцог, добрый мой сеньор,
Любимец лилий, отпрыск королей,
К Вам руку Франсуа Вийон простер,
Вконец раздавлен нищетой своей.
Он молит Вас эпистолою сей,
Чтоб оказали милость от щедрот.
Он обещанье клятвенно дает,
Что сам себе корысти не добудет
И все сполна и точно в срок вернет, –
Убытком Вам лишь ожиданье будет.
Ни одного денье он до сих пор
Не одолжал у герцогов, ей-ей,
Лишь Вы один – опора всех опор,
Но шесть экю успел проесть злодей.
Он их вернет Вам вместе с суммой всей,
Лишь дождик после четверга пройдет.
Когда в Патэ листва с дубов падет,
Он тут же, чтобы долг отдать, прибудет,
Тряхнув своей мошною без забот, –
Убытком Вам лишь ожиданье будет.
Недуг безденежья уж так припер,
Что он рискнул бы шкурою своей
И снес в заклад, нашелся б кредитор.
Какой-нибудь ломбардский лиходей.
Не кошелек у пояса – репей.
Всяк в жизни свой от Бога крест несет.
Ему же никакого не дает,
Но если Бог его могильным ссудит,
И этот крест он пустит в оборот, –
Убытком Вам лишь ожиданье будет.
Поймите, принц, как мучается тот,
Кто горечью живет среди забот,
Кого судьба безжалостно забудет.
Поняв меня, снимите тяжкий гнет, –
Убытком Вам лишь ожиданье будет.
(На обороте письма)
Лети, послание, не чуя ног,
К тому ж ни ног, ни крыльев не имея,
И расскажи, насколько изнемог
Я от безденежья, эпистолою сею.

Послание друзьям[264]

Помилуйте, помилуйте, друзья,
Хотя бы вы меня, я умоляю!
Ведь не под майским древом, в яме я
Лежу теперь, в изгнанье прозябая,
Куда спровадила Фортуна злая.
До мальчиков охочие девицы,
Жонглеры, акробаты, танцовщицы,
Что, рассмешив, до колик доведут,
Как осы колки, вольны, словно птицы,
Вийона бедного оставите ль вы тут?
Тот, кто поет раздольней соловья,
Завзятых остряков толпа густая
И, не имеющая ни копья в кармане,
Волокит беспечных стая,
Вы медлите, а я ведь умираю!
Вы, кто марает виршами страницы,
Бульон ваш теплый мертвым не сгодится,
Ведь ни гроза, ни буря не проймут
Того, кто спать в могильный склеп ложится,
Вийона бедного оставите ль вы тут?
Вы видите привольные края
И странствуете, пошлины не зная,
Вам ни король, ни герцог не судья, –
Лишь Бог единственный хозяин рая.
А мне теперь фургон – тюрьма сырая,
Я даже в праздник вынужден поститься
И после черствой корки не водицу,
А слезы горькие я лью в сосуд,
Подстилки нет и нечем мне накрыться, –
Вийона бедного оставите ль вы тут?
О принцы, стар и млад, вы там в столице
Попробуйте таких бумаг добиться,
Что узника из ямы извлекут,
Ведь и свинья на помощь не скупится:
Она визжит, спасать все стадо мчится, –
Вийона бедного оставите ль вы тут?

Разговор души и тела Вийона[265]

– Кто там?– Открой– Ты кто?– Душа твоя.
Едва держусь на ниточке одной:
Прервется вдруг субстанции струя,
Когда я вижу: ты, как пес худой,
Затравленный, забилось в угол свой.
– С чего бы?– Мне твоя гульба постыла.
– Тебе-то что?– Она тебя сгубила.
– Оставь!– Чего?– Поймать хочу я суть.
– Доколь ловить?– Ведь юность не остыла.
– Молчу. – А я и так пройду свой путь.
– О чем ты думаешь?– Как стану важным я.
– Тебе уж тридцать – годы за спиной.
Где юность?– Да, права ты, как судья.
– Тебя гордыня душит. – Чем? Петлей?
– Все путаешь. – Когда б мушиный рой
– Влип в молоко, за лье бы отличила
На черном белое. – Куда хватило!
И все?– Не ясно? Не могла смекнуть?
– Пропащее совсем… – Не тут-то было!
– Молчу. – А я и так пройду свой путь
– Скорблю от скорби твоего житья.
Я б согласилась с участью такой,
Будь идиотом ты средь дурачья,
Но ты ж красиво, ты ведь с головой –
Попробуй поищи такой другой.
Достоинства лишь злоба извратила!
Что примирит такой разлад?– Могила:
Когда умру, чем смогут упрекнуть!
– Бог мой, как мудро, просто все решило!
– Молчу. – А я и так пройду свой путь.
– Откуда зло! Злосчастий колея
Начертана Сатурном. Жребий мой
Он вытянул. – Все бред, галиматья:
Себе хозяин, будь себе слугой.
Сам Соломон писал своей рукой:
«Премудрость человека просветлила
И от воздействия созвездий оградила».
– Не верю. Кем рожден ты, тем и будь.
– Так что?– Другие у меня мерила.
– Молчу. – А я и так пройду свой путь.
– Ведь хочешь жить?– Бог дал покуда силы.
– Исправься!– Как?– Ты б совесть воскресило,
Листая книги, мудрость бы копило.
Людишек подлых брось!– Они мне милы.
– Оставь безумцев!– С кем тогда гульнуть?
Не будь друзей, все стало б так постыло.
– Молчу. – А я и так пройду свой путь.

Баллада от имени Фортуны[266]

Ученый муж нарек меня Судьбой,
Ты ж, Франсуа, кричишь: смертоубийца,
Не зная сам себя, кто ты такой;
Как ты, такого же полета птице
В каменоломне только б и трудиться,
А ты все молишь, напрягая силы,
О снисхожденье, чтоб я жизнь продлила.
Ты дел моих былых не забывай,
Взгляни вокруг, ведь ты же не слюнтяй:
Из жизни скольких выдворила вон!
Так покорись, пустого не болтай
И слушайся во всем меня, Вийон!
С царями славными поры былой
Мне тоже доводилось повозиться:
Погиб Приам с дружиной боевой,
Не помогли ни башни, ни бойницы.
В какой гробнице Ганнибал ютится?
Весь Карфаген ему теперь могила.
И Сципиона я же умертвила,
Убит в сенате Цезарь невзначай,
Помпеи в Египте прошептал: «Прощай!»,
В морской пучине утонул Язон,
Сожгла я Рим и римлян, весь их край, –
Так слушайся во всем меня, Вийон!
Вот александр – хотел взойти звездой
На небеса, великий кровопийца,
Но яд ему дала своей рукой;
Средь боя Альфасар на колеснице
Был мной сражен. Манеры обходиться
Переменять я не хочу нимало:
Причин на то пока что не встречала.
И Олоферн, божественный бугай,
В шатре уснувший спьяну (ай-яй-яй!),
Был хрупкою Юдифью порешен.
Авессалом? висит – не убегай!
Так слушайся во всем меня, Вийон!
Что ж, Франсуа, словам моим внимай:
Пускать без божьего согласья в рай,
Где всякий даже рубища лишен, –
Не зло творить, а десять, почитай.
Так слушайся во всем меня, Вийон!

Катрен[267]

Да, я – Франсуа, это горько сейчас,
В Париже рожден, ну почти в Понтуаз,
И вскорости шея узнает как раз,
Сколь задница весит, вися напоказ.

Эпитафия Вийона (баллада повешенных)[268]

Коль после нас еще вам, братья, жить,
Не следует сердца ожесточать:
К тому, кто может жалость проявить,
Верней снисходит Божья благодать.
Нас вздернули, висим мы – шесть иль пять.
Плоть, о которой мы пеклись годами,
Гниет, и скоро станем мы костями,
Что в прах рассыплются у ваших ног.
Чужой беды не развести руками,
Молитесь, чтоб грехи простил нам Бог.
Взываем к вам: не надо нас корить,
Хотя по праву суд решил карать.
Не всем дано благоразумно жить –
Вы лучше всех нас можете понять.
Простите нас, ведь мы должны предстать
Пред сыном Пресвятой Марии. С нами
Будь милосерден, Господи, и в пламя
Не ввергни нас на бесконечный срок.
К чему умерших провожать хулами,
Молитесь, чтоб грехи простил нам Бог.
Палить нас будет солнце и чернить,
Дожди нас будут сечь и отмывать,
Из глаз вороны сукровицу пить,
И бороды, и брови нам щипать.
Теперь нам ни присесть и ни привстать –
Мы до земли не достаем ногами,
Вперед-назад мотает нас ветрами,
Мы умерли, наш срок земной истек.
Ходить не надо нашими путями,
Молитесь, чтоб грехи простил нам Бог.
Христос, Господь всего под небесами,
Не дай в удел нам вечный ад с чертями.
Чтоб каждый искупить грехи там мог.
Не смейтесь, смертные, над мертвецами,
Молитесь, чтоб грехи простил нам Бог.

Хвала суду (прошение Вийона, представленное в Верховный Суд в виде баллады)[269]

Чувств органы: глаза мои и рот,
Нос, уши, кожа – орган осязанья,
Все члены тела, оптом и вразброд,
Тебе, о Суд, возносят величанье:
«То, что мы здесь, – твое благодеянье.
Высокий Суд от смерти нас сберег!»
Язык один тебе б воздать не смог
Хвалу в словах, увы, несовершенных.
Внимай же хору, царственный сынок,
Отец всех благ, брат ангелов блаженных.
О сердце, вертел пусть тебя проткнет, –
Перенеси и это испытанье, –
Так жезл пронзил скалу, чтобы народ
Еврейский не роптал в песках изгнанья.
Смири себя, изведай покаянье,
Исторгнув на себя же слез поток.
Верховный Суд сам Шарлемань испек
По образу Суда небес нетленных –
К французам добр, он к иноземцам строг,
Отец всех благ, брат ангелов блаженных.
Зубами, что раскрошатся вот-вот,
Набитый рот, забывши про жеванье,
Пусть в честь Суда, как колокол, взревет.
Вы, желчь и печень, органы дыханья,
Вся плоть моя, что жестче, чем кабанья,
Грязнее, чем нечищеный сапог,
Поняв, что я на смертный одр возлег
И бед пока не вызвал непременных,
Вопите: «Суд – он мудрости залог,
Отец всех благ, брат ангелов блаженных!»
Принц, на три дня, прошу, продлите срок,
Чтоб я с друзьями попрощаться смог
Да подзанять у них деньжат презренных,
Молю, чтоб Суд «Да будет так!» изрек,
Отец всех благ, брат ангелов блаженных.

Вопрос к тюремному надзирателю[270]

Ты с чем мое прошение сравнил?
Гарнье[271], его ты бредом посчитал?
И зверь за шкуру бьется что есть сил,
Но, даже и сраженный наповал,
Зубов хранит он яростный оскал.
Когда мне стали проповедь читать
За все грехи, которых не свершал,
Как можно было мне тогда смолчать?
Когда б в родстве с Гуго Капетом был,
Что из мясных рядов да в тронный зал,
Я б здесь, на живодерне, не тужил
И воду сквозь тряпицу не глотал[272], –
Тебе понятно, что я испытал?
Но коль взялись к тому же шельмовать,
Вот тут-то я терпеть и перестал –
Как можно было мне тогда смолчать?
Когда я апелляцию строчил,
Ни здравый смысл, ни ум не ночевал
Под шляпой у меня, – ты так решил?
Поверь, я в полном здравье пребывал
И лучше состояния не знал,
Но неожиданно пришлось мне услыхать:
«К повешенъю!»– судья пробормотал,
Как можно было мне тогда смолчать!
Принц, если б за зубами я держал
Язык, давно немым пришлось бы стать,
Среди полей я б пугалом торчал.
Как можно было мне тогда смолчать!

Баллады на воровском жаргоне (переводы Е. Кассировой)

БАЛЛАДА I «На Париженции до черта ябед…»

На Париженции до черта ябед!
Они на братцев положили глаз!
В два счета веселуху испохабят
И наведут архангелов на вас.
А эти вас, братки, прищучат враз.
В холодной раскурочат до кишок,
Под перекладиной запустят в пляс,
Нашмякают из жуликов колбас,
Зафиздипупят в каменный мешок.
Атас, ребята, слышите? Атас!
И мудрено ль? Вскочил – и был таков.
Из логова на все четыре – шасть!
Подале от судейских мастаков!
Недолго ведь на свадебку попасть:
С орясиной венчаться – эка сласть!
А то найдется и куруху, чать,
Заложит в одночасье вашу рать.
Вы с ним не очень-то, без выкрутас.
Не стоит рядом с этаким и срать.
Атас, ребята, слышите? Атас!
Не сладко кувыркаться на бревне:
Сдается мне, супружница жестка.
Не знаю, как хотите, а по мне,
Зависнуть на кувыркале – тоска.
Бегите-ка до тихого леска!
А ежели вас судит сам Паша,
Немилосердно приговор пиша,
Ни уговоры, братцы, ни подмаз
От петли не избавят ни шиша!
Атас, ребята, слышите? Атас!
Принц-бестия, костарь и пустопляс,
И вы, жулье, делишек и проказ,
Ей-ей, не выставляйте напоказ:
Подарочек вам ябеда припас.
Атас, ребята, слышите? Атас!

БАЛЛАДА II «Бросай кровянку, шатуны!..»

Бросай кровянку, шатуны,
До беса ябед и сутяг.
Иль батоги вам не страшны?
Вон на суде Колен Толстяк
Раскалывался так и сяк,
Со страху инда и набздел,
А толку-то? И он иссяк
Под мастером жоплечных дел.
Смените-ка скорей наряд
И схоронитесь там и сям.
Срамно тикать? Но, говорят,
На жерди виска – больший срам.
Вон Монтиньишка понял сам
И от стыда, бедняга, вздел
Пустые бельма к небесам
Над мастером жоплечных дел.
Опять отпетые бок о бок
Засели в кости трюкачи.
Ходи, ребята, без подскребок
И, отвернувшись от свечи,
С добавочками не ловчи.
Любой из вас, братва, дебел,
И поцелуи горячи
У мастера жоплечных дел.
Принц, батоги ли не страшны?
Угомонись, покуда цел.
Уж лучше без тугой мошны,
Чем с мастером жоплечных дел.

БАЛЛАДА III «Звонари…»

Звонари
До зари
По вертепам дерганут
Бражку — слякоть
Помуслякать,
Покуропчить там и тут
По карманам у зануд,
Пощипать добра червона!
Эка вона!–
Сесть без звона,
Вас обставить сморкачей,
Эти суки всех ловчей.
Вдруг, как крали,
Суки стали
Строить глазки, щекоча
Сморкача.
А для ча?
Чтобы дрогнула рука
У тебя, у дурака.
Мол, костяшкой щелкану
На кону.
На-ка, ну!
Не должник фискал ничей.
Эта сука всех ловчей.
Кокийяр,
Как ни яр,
А поди фискалу вмажь-ка!
Сам ты, пташка,
Охнешь тяжко!
Неспроста тебя фискал
Из виду не упускал.
И не набежит слеза
На глаза
У туза.
Поостынь да размягчен.
Эта сука всех ловчей.
Судьям попадешься сдуру —
Спустят шкуру.
Лучше уж сиди под мухой,
Карты плюхай
И ходи под ловкачей,
Хоть и суки всех ловчей.

БАЛЛАДА IV «Картишки посолив, поперчив…»

Картишки посолив, поперчив,
Чтоб выколачивать деньгу,
Не будь, как фофаны, доверчив,
Не переперчивай рагу!
Куруха заплетет мозгу!
Развесят уши караси.
И я скажу – и не солгу:
От кичи ноги уноси.
Связали, парень, – развяжись.
Дай деру от ищеек, сук.
В коловорот не лезь ни в жись.
Куда ни сунься, звон и стук.
Иль на ухо куруха туг?
С ним гужеваться – нет, мерси.
Не хочется тебе на сук –
От суки ноги уноси.
С концами, ежели возьмут,
Ждут не дождутся нашей швали
Четыре палки и хомут.
Чем не жена? Не видел али
На распроклятом карнавале,
Как с виселицы к небеси
Мошенники балду вздевали?
А видел – ноги уноси.
Принц-удалец, почто доверчив?
С мечом картежник, хрен-еси!
Вонми совету: переперчив
Картишки, ноги уноси!

БАЛЛАДА V «Звезди, звездюк, когда звездится…»

Звезди, звездюк, когда звездится,
Но не тащи в звездец звездеж,
Не то рогожа и водица –
Вот все, к чему, звездя, придешь.
Тикай, коль бегать невтерпеж.
Обычай в каталажке груб.
Когда тебя, а не тетеш
Обхаживает душелюб.
Ау, приятельские лица!
На воле-то кабак хорош.
А висельнику веселиться
В компании судейских рож.
Ври знай, авось поможет ложь.
Беда – когда своих голуб
В казенном доме, хошь не хошь,
Обхаживает душелюб.
Послушай, парень, очевидца
И фараона облапошь.
Не то прохожий удивится,
Как на веревке без одеж
Ты на говядину похож!
Наплачешься в мешке хлюп-хлюп.
А занеможится – ну что ж,
Тебе поможет душелюб.
Принц, ты ж мужик, а не девица,
Умолкни, ежели не глуп,
Чтоб от любви не удавиться,
Когда обнимет душелюб!

БАЛЛАДА VI «Доброхоту верьте, детки!..»

Доброхоту верьте, детки!
Будьте, братцы, начеку.
Вы по фене ботать метки,
Но бахвалов распеку.
Не трепитесь с кондачку.
Да под носом у ярыг!
А иначе на суку
Быстро свесите язык.
Помолчите, дурни эдки,
Вашу дурью жаль башку.
Угодите на котлетки.
Дрянь – деньга, я вам реку.
Приохотьтесь к медяку.
Или в петельке дрыг-дрыг
Дрыганетесь и ку-ку,
Синий вылезет язык.
Тут как тут отцы-наседки.
Не спускают простаку.
Судьи жалостные редки.
За вину каку-таку
Попадают под доску?
За фуфло, ребята, siс!
За свое кукареку
Тихо свесите язык.
Принц, твои словечки едки,
Но без слов и без музык
За фальшивые монетки
Молча свесится язык!

БАЛЛАДА VII «– Хорош, ребята, город Парижуха…»,

– Хорош, ребята, город Парижуха,
Но в петле кочевряжиться на кой?
– Зато приятна песенка для слуха,
Как висельник венчается с доской,
И прут жених с невестой на покой!
– И дрыгается в воздухе браток
С ноздрями рваными да без порток,
С орясиной обрачившийся спьяну?
Ярыга к нашей братии жесток!
– Шалишь! Жениться на бревне не стану!
–Тогда смывайтесь. Дело с вами глухо:
На воле оглоеды и разбой,
А в каталажке обух и гнилуха
Припасены для шайки воровской.
А двери из мешка поди раскрой!
Послушайтесь, ребята, этих строк.
– Чегой-то ты к червонным больно строг?
И все поешь про свадьбу эту срану!
Мне подавай кабак, а не острог.
А на бревне жениться я не стану!
Но вас пасут наушник и куруха!
– А мы наладим флейту и гобой,
Пока ярыги слушают вполуха,
И спляшем я да ты, да мы с тобой,
С любой марухой шелопут любой. –
– Гони-ка лучше ряженых сорок,
Час не ровен, архангел недалек.
Закройся в домовине спозарану.
Не то повиснешь – женки поперек.
А я жениться на бревне не стану.
Принц кокийяров, слушай, костарек,
Последнее словечко, как осанну,
Совсем уж под завязку приберег:
Ей-ей, жениться на бревне не стану!

БАЛЛАДА VIII «Домушники, мазурики в чести!..»

Домушники, мазурики в чести!
Любители ломилом потрясти!
Ручонки, пацанва, укороти
И посиди тихонько взаперти!
Обабиться, как Толстый, – не ахти!
А коль буяна за мокруху хвать,
В казенном доме брачная кровать,
По рылу плюха и под зад солома,
И будете в холодной целовать
Наседку, фараона, костолома.
И ты, пахан, фальшивые культи!
Оглобли от греха повороти!
Не то завоешь: «Мать тара-тати»,
Когда палач, погладив по плоти,
Всего тебя разымет на ломти.
Чуток пощиплешь фраера – и глядь,
Ужо заголосишь на дыбе: «Блядь!»
Нет, лучше побалдеть, ребята, дома,
Чем хоботами злоупотреблять
Наседки, фараона, костолома.
И ты, красавчик, – Господи прости,
Готовый своего же провести!
На стреме посчитай до десяти,
У ябеды покуле не в сети,
А посчитал – в кусточки припусти.
В кусточках, парень, тишь и благодать,
А в кабаках чума… ан нет, видать,
Не больно-то голубчику знакомо,
Как в киче и на дыбе утруждать
Наседку, фараона, костолома.
Принц, ювелир-стекольщик, плут и тать,
С ремесленничками тебе под стать!
Ты, спору нет, орел, а не кулема.
Но на веревке и орлу дристать
В наседку, фараона, костолома.

БАЛЛАДА IX «Намедни, братцы, я с наваром шел…»

Намедни, братцы, я с наваром шел.
Гляжу – Сигошин дом. Во, грю, усладца!
Кирнуть с цыганом и кадрить фефел!
Пойдет потеха – со смеху уссаться!:
И прямиком к нему в кабак чешу.
А он там корчит из себя пашу
С молокососами в углу хибары,
И вымогает барыши-хабары,
И ботает по фене. Глянь-ка вона!
Чай, думает, помогут тары-бары
Дерябнуть на халяву выпивона.
Ну, значится, и карточки на стол.
Гляжу – один успел-таки набраться,
А цыганва перемигнулась, мол,
Сча обработаем в картишки братца.
И завели промеж собой шу-шу.
И, слышу, баит кореш корешу:
«Во две монеты поимел с понтяры».
Э, думаю себе, цыганы яры!
А тот грит: «Проворонила ворона,
Бежим, пока под мухой кокийяры,
Дерябнем на халяву выпивона».
Сидим. Вдруг зенки хмырь один завел,
Вопит: «Ой, наколола стерва цаца!
Ой, ейный стырил денежки кобел!
Весь дом я просадил им до матраца!
Сижу тут, чарочки им подношу!
Ей и ее поганцу кудряшу!
За картами не чую близкой кары!
А, видно, ейные уловки стары!
Вишь, утекла и не дала, гулена!
И сперла гунку у меня и шкары,
Дерябнув на халяву выпивона!»
Принц, коли девка расточает чары,
Глянь, нет ли ухажера у девчары.
А коли есть – любиться с ней говенно!
Вмиг обосрут тебя, как янычары,
Дерябнув на халяву выпивона!

БАЛЛАДА Х «Бегите, цуцики, прибавьте прыти!..»

Бегите, цуцики, прибавьте прыти!
Воспомните о висельном уделе.
Вишь, по вертепам-кабакам дурите,
Доколе вас на жердочку не вздели.
Зато блажен, в веселии, в беде ли,
Когда, убравшись из зертепа в скит.
Уже не с чаровницами в борделе –
С зеленой травкой горемыка спит.
Вон кокийяр повешенный, глядите!
От страха ротозеи онемели:
Ни нюхалки, ни платья на бандите.
И то сказать: вы сами, пустомели,
От петли отбрехались еле-еле.
Закрой хлебальницу и ты, пиит!
Ведь не на дыбе – на цветах, на хмеле
С зеленой травкой горемыка спит.
Грядите с миром. А с ворами нити,
Покуле сами в лычке на замшели,
Как перед Богом грю вам, оборвите.
От батогов укроешься ужели?
Вот нонече и мне-то ох тяжеле!
И этот вон до полусмерти бит.
И слава Богу, ежелт при теле
С зеленой травкой горемыка спит.
Вздохнув о дрыне, крестнике артели,
И о мазурике, моем доселе
Любимчике, о Жане и Ноэле,
Ловчилах-парях, кои без обид
На Париженции бока наели, –
С зеленой травкой горемыка спит.

БАЛЛАДА XI «На днях, незадолго до Рождества…»

На днях, незадолго до Рождества,
К Сигошке-медвежатнику в кабак,
Гляжу, уфиздипупила братва.
Народу – как невешанных собак!
А уж сама орава какова!
Марухи, фифы-рюши-кружева,
Шакалы, шкоды, шипачи-роднули,
Барыги и отребье-цыганва
Питушницу вдругорядь жаханули!
Ну клюнули, как водится, сперва.
И зажевали корочкой за так.
Одна уговорилась ендова.
Пошел тут разговорец меж ватаг,
Мол, неча жилиться. Коль дешева
Жратва у нас, так это не жратва.
И скидывались поровну, покуле
Не набралось. Се, клюкнув однова,
Питушницу вдругорядь жаханули.
Теперича монет едва-едва.
Но тут мы надоумили парняг
И дернули втихую по дрова.
Короче, дело выдалось верняк.
Кой-чо кой-где почистили, да как!
Ух и была работка здорова!
Товарец рассовали в рукава,
Покуда кнокарь дрых на карауле.
Жиду навар загнали, и эхва!
Питушницу вдругорядь жаханули..

Другие переводы

Баллада о женщинах былых времен (перевод В. Брюсова)[273]

Скажите, где в стране ль теней,
Дочь Рима, Флора, перл бесценный?
Архиппа где? Таида с ней,
Сестра-подруга незабвенной?
Где Эхо, чей ответ мгновенный
Живил, когда-то, тихий брег,
С ее красою несравненной?
Увы, где прошлогодний снег?
Где Элоиза, всех мудрей,
Та, за кого был дерзновенный
Пьер Абеляр лишен страстей
И сам ушел в приют священный?
Где та царица, кем, надменной,
Был Буридан, под злобный смех,
В мешке опущен в холод пенный?
Увы, где прошлогодний снег!
Где Бланка, лилии белей,
Чей всех пленил напев сиренный?
Алиса? Биче? Берта? – чей
Призыв был крепче клятвы ленной?
Где Жанна, что познала, пленной,
Костер и смерть за главный грех?
Где все, Владычица вселенной?
Увы, где прошлогодний снег!
О государь! с тоской смиренной
Недель и лет мы встретим бег;
Припев пребудет неизменный:
Увы, где прошлогодний снег!

Баллада "О дамах прошлых времен" (перевод Н. Гумилева)[274]

Скажите мне, в какой стране,
Прекрасная римлянка Флора,
Архипиада… Где оне,
Те сестры прелестью убора;
Где Эхо, гулом разговора
Тревожащая лоно рек,
Чье сердце билось слишком скоро?
Но где же прошлогодний снег!
И Элоиза где, вдвойне
Разумная в теченьи спора?
Служа ей, Абеляр вполне
Познал любовь и боль позора.
Где королева, для которой
Лишили Буридана нег
И в Сену бросили, как вора?
Но где же прошлогодний снег?
Где Бланш, лилея по весне,
Что пела нежно, как Аврора,
Алиса… О, скажите мне,
Где дамы Мэна иль Бигорра?
Где Жанна, воин без укора,
В Руане кончившая век?
О Дева Горного Собора!…
Но где же прошлогодний снег?
О принц, с бегущим веком ссора
Напрасна; жалок человек,
И пусть нам не туманит взора:
«Но где же прошлогодний снег!»

Баллада о дамах былых времен (перевод С. Пинуса)[275]

Скажите, где, в какой стране,
Таис, предмет былых мечтаний?
Где Флора, Берта? где оне?
Замолкли звуки их названий,
Как Эхо смолкла, чьих стенаний
Призыв будил уснувший брег.
Была ль краса без увяданий?
Да где ж он, прошлогодний снег?
И где она, скажите мне,
Где Элоиза? К ней – в сутане,
Но страсти все ж горя в огне, –
Слал Абеляр листы посланий…
Где та, любовник чей в тумане
Был брошен в Сену с ложа нег?
(Слыхали вы о Буридане?)
Да где ж он, прошлогодний снег?
Где Бланш, подобная весне?
И где Алис, стройнее лани?
Где та, что отдалась войне
И что потом сожгли в Руане?
Владычица в небесном стане,
Святая Дева, где их век!
Где их уста, глаза, их длани?
Да где ж он, прошлогодний снег?
Принц! грустно смерти платит дани
С припевом вечным человек.
Где скорбь разлук, восторг свиданий?
Да где ж он, прошлогодний снег?

Баллада о дамах былых времен (перевод В. Жаботинского)[276]

Куда, скажи мне, унеслись
Царицы были и былины –
Елены, Фрины, Мессалины,
Юдифь, Аспазия, Таис?
И нимфа Эхо, чьи напевы
Хранят холмы и берега, –
Где стройный стан ее?
– Но где вы,
Былого талые снега?
Где та, исполненная чар
И красоты и мудрой речи,
За чью любовь позор увечий
Приял страдалец Абеляр?
Где тень французской королевы,
Чьих на заре топил слуга
Ночных любовников?
– Но где вы,
Былого талые снега?
Где все, чью славу вдаль и вширь
Несла и песнь, и битвы кличи, –
Изольда, Бланка, Беатриче,
Семирамида и Эсфирь?
Где прах сожженной рейнской девы,
Утеха битого врага, –
Где Жанна д’Арк? Где все?
– Но где вы,
Былого талые снега?
Принц, не ищи. Восходят севы,
Желтеют, скошены луга;
В одном припеве правда:
– Где вы,
Былого талые снега?

Баллада о дамах былых времен (перевод И. Эренбурга)[277]

Скажи мне, где они, в какой стране
Таис и Флоры сладостные тени?
И где приявшая конец в огне
Святая девственница – дщерь Лоррени?
Где нимфа Эхо, чей напев весенний
Порой тревожил речки тихий брег,
Чья красота была всех совершенней?
Но где же он – где прошлогодний снег?
Где Берта и Алиса – где оне?
О них мои томительные песни.
Где дама, плакавшая в тишине,
Что Буридана утопила в Сене?
О где оне, подобны легкой пене?
Где Элоиза, из-за коей век
Окончил Пьер под схимой отречений?
Но где же он – где прошлогодний снег?
Я королеву Бланш узрю ль во сне?
По песням равная былой сирене,
Что запевала на морской волне,
В каком краю она – каких пленений?
Еще спрошу о сладостной Елене.
О дева дев, кто их расцвет пресек?
И где оне, владычицы видений?
Но где же он – где прошлогодний снег?

Баллада о дамах былых времен (перевод П. Лыжина)[278]

Скажите, где, в какой стране
От нашего сокрыты взора
Гипархия, Таиса, Флора?
Скажите, люди, где оне?
Где Эхо – нимфа, что бывало
Нам гулко вторила в ответ
И шум, и песни повторяла?
Но где снега минувших лет?
Где Элоиза – цвет науки?
Любя ее в былые дни,
Изведал оскопленья муки
Пьер Абеляр из Сен-Дени.
Где королева Иоанна,
Что в Сену бросить Буридана
Дала приказ? – Простыл и след!..
Но где снега минувших лет?
Где Гаренбурга, Беатриса
И Бланка – «Дивный Соловей»?
Где Берта наша и Кларисса –
Владычицы прошедших дней?
А что сказать о бедной Жанне,
Сожженной бриттами в Руане? –
Один припев, один ответ:
«Но где снега минувших лет?»
О принц! Мы можем бесконечно
Искать тех дам простывший след,
К рефрену возвращаясь вечно:
«Но где снега минувших лет?»

Баллада о дамах былых времен (перевод Ф. Мендельсона)[279]

Скажи, в каких краях они,
Таис, Алкида — утешенье
Мужей, блиставших в оны дни?
Где Флора, Рима украшенье?
Где Эхо, чьё звучало пенье,
Тревожа дремлющий затон,
Чья красота — как наважденье?..
Но где снега былых времён?
Где Элоиза, объясни,
Та, за кого приял мученья
Пьер Абеляр из Сен-Дени,
Познавший горечь оскопленья?
Где королева, чьим веленьем
Злосчастный Буридан казнён,
Зашит в мешок, утоплен в Сене?..
Но где снега былых времён?
Где Бланка, белизной сродни
Лилее, голосом — сирене?
Алиса, Берта, — где они?
Где Арамбур, чей двор в Майенне?
Где Жанна, дева из Лоррэни,
Чей славный путь был завершён
Костром в Руане? Где их тени?..
Но где снега былых времён?
Принц, красота живёт мгновенье.
Увы, таков судьбы закон!
Звучит рефреном сожаленье:
Но где снега былых времён?..

Баллада о дамах былых времен (перевод В. Перелешина)[280]

Скажите, где теперь они?
Где Флора, цветшая над Римом?
И где Таис? В какой тени
С подругой верной – не с любимым?
Где Эхо – та, что к нелюдимым
Потокам вод на берега
За окликом бежала мнимым?
Но где давнишние снега?
А Элоиза? От возни
Твой милый евнухом гонимым
Ушел монахом в Сен-Дени
С немужеством непоправимым.
А королева? В досточтимом
Учителе нашла врага –
И пущен Буридан к налимам.
Но где давнишние снега?
Что с Бертою Большой Ступни?
Где Бланка в блеске нестерпимом?
Они расставить западни
Могли бы чистым серафимам!
Где Жанна? Задохнулась дымом!
Земная слава недолга,
Нужна острастка подсудимым.
Но где давнишние снега?
Над ними, князь, по целым зимам
Вздыхайте здесь у очага
И над припевом повторимым:
Но где давнишние снега?

Баллада о женщинах былых времен (перевод В. Дмитриева)

О, где теперь, в какой стране
Цветешь ты, Флора молодая?
А где Таис, скажите мне,
Аспазии сестра родная?
Где Эхо – та, что не смолкая
Будила реки и луга,
Красою неземной сияя?
Где прошлогодние снега.
Где Элоиза, что вполне
Затмила всех, умом блистая?
Несчастный Абеляр, вдвойне
Ты пострадал… А где другая,
Собой прекрасная, но злая,
Что с Буриданом так строга,
В мешок зашила краснобая?
Где прошлогодние снега.
Где Бланш, что пела о весне,
Бела, как лилия лесная?
Алиса, с нею наравне?
Где Берта? Где красавиц стая?
Где Жанна храбрая, простая,
Чей пепел в страх привел врага?
Скажи, о дева пресвятая!
Где прошлогодние снега.
О принц, их нет! Исчезли тая…
Увы, до смерти два шага! –
Вздохнете вы, припев читая:
Где прошлогодние снега?

Баллада о дамах былых веков (перевод Ю. Корнеева)[281]

Где Флора-римлянка сейчас?
Где рок, красу губящий рьяно,
Архипиаду скрыл от нас?
Ушла Таис в какие страны?
Где Эхо, чей ответ так странно
Звучал в безмолвье рощ и рек?
Где эти девы без изъяна? —
Где ныне прошлогодний снег?
Где Элоиза, с кем был раз
Застигнут Абеляр нежданно,
Из-за чего он и угас
Скопцом-монахом слишком рано?
Где королева, чья охрана
В мешок зашила и навек
Швырнула в Сену Буридана? —
Где ныне прошлогодний снег?
Где Бланш — сирены сладкий глас
И белая лилея стана?
Где Берта, мать того, кто спас
Французский край от басурмана?
Где слава лотарингцев Жанна,
Чьи дни английский кат пресек
В огне костра у стен Руана? —
Где ныне прошлогодний снег
Принц, не придумано аркана,
Чтоб задержать мгновений бег.
К чему ж крушиться постоянно:
"Где ныне прошлогодний снег?"

Баллада о сеньорах былых времен (перевод Ф. Мендельсона)

Скажите, Третий где Каллист,
Кто папой был провозглашен,
Хотя был на руку нечист?
Где герцог молодой Бурбон,
Альфонс, чье царство – Арагон,
Артур, чья родина – Бретань,
И добрый Карл Седьмой, где он?
Но где наш славный Шарлемань?
А где Шотландец, сей папист,
Чей лик был слева воспален
И розов, точно аметист?
Где тот, кому испанский трон
Принадлежал? Как звался он,
Не знаю… Где сбирают дань
Все властелины без корон?
Но где наш славный Шарлемань?
Увы, без толку я речист:
Все исчезает словно сон!
Мы все живем, дрожа как лист,
Но кто от смерти был спасен?
Никто! Взываю, удручен:
Где Ланселот? Куда ни глянь –
Тот умер, этот погребен…
Но где наш славный Шарлемань?
Где Дюгеклен, лихой барон,
Где принц, чья над Овернью длань,
Где храбрый герцог д’Алансон?..
Но где наш славный Шарлемань?

Баллада о синьорах былых веков (перевод Ю.Корнеева)

Где днесь Каликст, по счету третий,
Что, папою провозглашен,
Им пробыл с полдесятилетья?
Где добрый герцог де Бурбон,
Альфонс, кем славен Арагон,
И все, кого теперь в помине
Нет меж носителей корон?
Там, где и Карл Великий ныне.
Где Скотт, чьего лица двуцветью —
Багров, как дал, был слева он —
Дивился всяк на белом свете?
Где тот Испанец, с чьих времен
Мавр к подчиненью принужден
(Смолкаю по простой причине:
Забыл я, как он наречен)?
Там, где и Карл Великий ныне.
Мы все идем к последней мете:
Тот жив, а этот погребен.
Еще один вопрос, и впредь я
Не приведу ничьих имен,
А лишь скажу, что жизнь есть сон.
Где Ланчелот, по чьей кончине
Вакантен стал богемский трон?
Там, где и Карл Великий ныне.
Где Дюгеклен, кем был спасен
Наш край от вражьего бесчинья?
Где храбрый герцог д'Алансон?
Там, где и Карл Великий ныне.

Баллада на старофранцузском (перевод Ф. Мендельсона)

А где апостолы святые
С распятьями из янтарей?
Тиары не спасли златые:
За ворот шитых стихарей
Унес их черт, как всех людей,
Как мытари, гниют в гробах,
По горло сыты жизнью сей, –
Развеют ветры смертный прах!
Где днесь величье Византии,
Где мантии ее царей?
Где все властители былые,
Строители монастырей,
Славнейшие из королей,
О ком поют во всех церквах?
Их нет, и не сыскать костей, –
Развеют ветры смертный прах!
Салэн, Дижон, Гренобль – немые
Стоят везде гроба князей,
А завтра скорбно склоним выи
Над трупами их сыновей.
Кто смерти избежал своей?
Тать? Праведник? Купец? Монах?
Никто! Сколь хочешь жри и пей, –
Развеют ветры смертный прах!
Принц, не уйти нам от червей,
Ни ярость не спасет, ни страх,
Ни хитрость: змия будь мудрей, –
Развеют ветры смертный прах.

Баллада на старофранцузском (перевод Ю. Корнеева)

Где днесь апостолы святые,
Которых древле чтил народ
За сан и ризы золотые?
Когда им наступил черед,
За ворот сгреб их черт, и вот
Тиароносцев отвезли
Туда, где всех забвенье ждет:
Взметает ветер прах с земли.
Где властелины Византии?
Где королей французских род,
В сравненье с коими другие
Владетели корон — не в счет?
Все новые из года в год
Монастыри при них росли,
Но кто теперь их след найдет?
Взметает ветер прах с земли.
Взять хоть Дижон, хоть Доль — любые
Места, каких невпроворот, —
Везде синьоры спят былые,
Сошедшие под вечный свод.
Смельчак, мудрец, злодей, юрод —
В гроб все до одного легли.
Никто сверх срока не живет.
Взметает ветер прах с земли.
Принц, всяк червям на корм пойдет.
Как ни хитри и ни юли,
Ничто от смерти не спасет.
Взметает ветер прах с земли.

Баллада прекрасной оружейницы девушкам легкого поведения (перевод И. Эренбурга)

Швея Мари, в твои года
Я тоже обольщала всех.
Куда старухе? Никуда.
А у тебя такой успех.
Тащи ты и хрыча и шкета,
Тащи блондина и брюнета,
Тащи и этого и тех.
Ведь быстро песенка допета,
Ты будешь как пустой орех,
Как эта стертая монета.
Колбасница, ты хоть куда,
Колбасный цех, сапожный цех —
Беги туда, беги сюда,
Чтоб сразу всех и без помех
Но не зевай, покуда лето,
Никем старуха не согрета,
Ни ласки ей и ни утех,
Она лежит одна, отпета,
Как без вина прокисший мех,
Как эта стертая монета.
Ты, булочница, молода,
Ты говоришь — тебе не спех,
А прозеваешь — и тогда
Уж ни прорух, и ни прорех,
И ни подарков, ни букета,
Ни ночи жаркой, ни рассвета,
Ни поцелуев, ни потех,
И ни привета, ни ответа,
А позовешь — так смех и грех,
Как эта стертая монета.
Девчонки, мне теперь не смех,
Старуха даром разодета,
Она как прошлогодний снег,
Как эта стертая монета.

Баллада-завет прекрасной оружейницы гулящим девкам (перевод Ф. Мендельсона)

Внимай, ткачиха Гийометта,
Хороший я даю совет,
И ты, колбасница Перетта, —
Пока тебе немного лет,
Цени веселый звон монет!
Лови гостей без промедленья!
Пройдут года — увянет цвет:
Монете стертой нет хожденья.
Пляши, цветочница Нинетта,
Пока сама ты, как букет!
Но будет скоро песня спета, —
Закроешь дверь, погасишь свет…
Ведь старость — хуже всяких бед!
Как дряхлый поп без приношенья,
Красавица на склоне лет:
Монете стертой нет хожденья.
Франтиха шляпница Жанетта,
Любым мужчинам шли привет,
И Бланш, башмачнице, про это
Напомни: вам зевать не след!
Не в красоте залог побед,
Лишь скучные — в пренебреженье,
Да нам, старухам, гостя нет:
Монете стертой нет хожденья.
Эй, девки, поняли завет?
Глотаю слезы каждый день я
Затем, что молодости нет:
Монете стертой нет хожденья.

Баллада-совет пригожей оружейницы гулящим девкам (перевод Ю. Корнеева)

Не отвергайте беспричинно
Небесполезного совета
Ты, кошелечница Катрина,
И ты, ткачиха Гийеметта.
Всю ночь ловите до рассвета
Поклонников любого сорта —
Желанны вы лишь в дни расцвета:
На торг нейдут с монетой стертой.
Пусть грубы, скупы, злы мужчины —
Зря, Бланш-башмачница, не сетуй
И с кротостию голубиной
Служи им, шляпница Жаннетта.
Ведь чуть для вас минует лето,
Вы не годны уже ни к черту,
Как клирик, что презрел обеты:
На торг нейдут с монетой стертой.
Чарует не лицо — личина,
Которая на нем надета.
Отнюдь не красоты картинной
Ждет друг от своего предмета,
Но нежности, тепла, привета,
А у старух дыханье сперто,
И потому тепла в них нету.
На торг нейдут с монетой стертой.
Запомните же, девки, это,
Пока не жалки, не мухорты
И песня ваша не допета:
На торг нейдут с монетой стертой.

Двойная баллада о любви (перевод Ф. Мендельсона)

Люби, покуда бродит хмель,
Гуляй, пируй зимой и летом,
Целуй красоток всех земель,
Но не теряй ума при этом
Влюбленного глупее нету:
Рабом любви был Соломон,
Самсон от чувств невзвидел света, –
Как счастлив тот, кто не влюблен!
Орфей, печальный менестрель,
Покорный глупому обету,
Сошел, дудя в свою свирель,
В Аид из-за любви к скелету;
Нарцисс – скажу вам по секрету:
Красив он был, да не умен! –
Свалился в пруд и канул в Лету.
Как счастлив тот, кто не влюблен!
Еще позорней сел на мель
Сарданапал, владыка света:
Он ради женщин колыбель
Качал, девицею одетый;
Давид, желаньем подогретый,
Сверканьем ляжек ослеплен,
Забыл скрижали и заветы, –
Как счастлив тот, кто не влюблен!
Амнон, избрав поближе цель,
Сестру Тамару для совета
Призвал и, затащив в постель,
Лишил там девственного цвета;
Под звуки сладостных куплетов
Был Иродом Иоанн казнен
Из-за язычницы отпетой, –
Как счастлив тот, кто не влюблен!
Меня ж трепали, как кудель,
Зад превратили мне в котлету!
Ах, Катерина де Воссель
Со мной сыграла шутку эту.
Хотел призвать ее к ответу,
Но кто слыхал мой плач и стон?
Ноэль? Он куплен за монету.
Как счастлив тот, кто не влюблен!
Слова, слова! Школяр, ужель
Оставишь ты свою Жанетту?
Скорей в кипящую купель
Нырнёт, подставит грудь стилету
Или, по злобному навету,
Как ведьма, будет он сожжен
За всех блондинок и брюнеток!
Как счастлив тот, кто не влюблен!

Двойная баллада (перевод Ю. Корнеева)

Блуди, гуляй, коль хватит сил,
И летом, и зимой студеной,
Но помни, что б ты ни творил:
Нет дурня хуже, чем влюбленный.
Страсть оглупляла Соломона,
Из-за нее ослеп Самсон,
В обман Далилою введенный.
Счастливец тот, кто не влюблен!
Когда певец Орфей ходил
За Эвридикой в ад бездонный,
Его едва не проглотил
Пес Цербер, этим разъяренный.
Нарцисс, самим собой плененный
Красив он был, да неумен, —
Свалился в ключ незамутненный.
Счастливец тот, кто не влюблен!
Сарданапал, что Крит смирил,
Сменить, бабенкой одуренный,
Свой пол по прихоти решил
И прял, по-женски обряженный.
Атласом ляжек распаленный,
Забыл Давид, что должен он
Блюсти Господние законы.
Счастливец тот, кто не влюблен!
Отец Фамари поручил
Напечь лепешек для Амнона,
И чести тот сестру лишил,
Желанием воспламененный.
На что был Ирод царь смышленый,
А все ж Креститель им казнен
В угоду девке развращенной.
Счастливец тот, кто не влюблен!
Скажу я про себя: я был
Бит, словно прачкой холст беленый,
За то, что спьяну нагрубил
Катрине де Воссель взбешенной;
Ноэль же, ею приглашенный,
Следил, как, бос и оголен,
Домой бежал я, пристыженный.
Счастливец тот, кто не влюблен!
Но остудить мой плотский пыл
Не смог урок преподнесенный,
И если б даже мне грозил
Костер, как ведьме уличенной,
Грешил бы все ж я беспардонно,
Не веря ни одной из жен:
Они всегда к коварству склонны.
Счастливец тот, кто не влюблен!

Баллада для моей матери, чтобы умолять Приснодеву (перевод С. Пинуса)

Царица рая и Царица ада,
Владычица и Неба, и Земли,
О Приснодева! Ты лишь мне ограда.
Влачусь в греховном прахе и пыли,
Но мне с высот, Заступница, внемли.
К Тебе, к Тебе, всеславимой, воспетой,
Я из земли юдоли, тьмой одетой,
Взываю – небеса твои узреть
Дай мне, молю, хоть недостойна. С этой
Хочу я верой жить и умереть.
Молитва мне единая отрада.
Меня в свой рай по смерти посели,
И от греховного очисти смрада,
И за меня Ты Сына умоли,
И смерти страх от сердца удали!
Как Феофил, уж с дьявольской отметой,
Прощен Тобою был, о Матерь Света,
Прости так и меня! Дай мне стареть
Безгрешно, да предстану чистой. С этой
Хочу я верой жить и умереть.
Небесного мне дай достигнуть града.
И пусть моих молитв от бед вдали
Горит неугасимая лампада;
Мне место уготовь в том бытии,
В пределах тех, где ангелы Твои
На арфах и на лютнях там, где лето
И где весна, играют песнь привета.
И с этой верой я жила, и впредь,
Старуха неученая, лишь с этой
Хочу я верой жить и умереть.
Великая Заступница, воздеты
И дань моя, и мысль к Тебе. Согреты
Любовью мы Твоей. Покров везде Ты
Любви простерла на весь мир. Стереть
О дай мне пятна с совести. К стране той
Небесной проведи мне душу. С этой
Хочу я верой жить и умереть.

Баллада, написанная по просьбе матери (перевод В. Жаботинского)[282]

Владычица над небом и землею
И над огнем великим, что в аду,
Я, может быть, и милости не стою,
Но смилуйся: прими, когда приду,
И приюти в святом Твоем саду.
Я грешница, но нет конца, ни краю
Твоей любви, а в ней дорога к раю,
Пусть к Твоему пресветлому двору:
Так писано. Где писано, не знаю –
Так верю я, так, веря, и помру.
И не забудь замолвить слово Сыну,
Что Он вины мне, темной, отпустил.
Как пожалел когда-то Магдалину,
Как Марии Египетской простил
Я слышала с амвона. Теофил,
Растрига-поп, что с бесом шел на Бога. –
У Господа теперь он на пиру.
Все по Твоей мольбе. Ты можешь много.
Ты можешь все: и мать – и недотрога…
Так верю я, так, веря, и помру
Старуха я из бедного квартала.
Неграмотна, живу по старине;
Но ад и рай я знаю, все видала,
Все красками в соборе на стене:
Те – с арфами, а те горят в огне.
Гляжу на тех – дрожу; на этих – рада
Дай радости и мне, спаси от ада
Усталую и горькую сестру,
А если я прошу не так, как надо. –
Так верю я, так, веря, и помру.
Владычица, родимая, касатка,
И Ты, как я: жилось Тебе не сладко.
Любимого рожала не к добру,
Людской беды насытились вы оба;
Ох, тяжко здесь – и боль, и стыд, и злоба.
Но тихо там у вас, за крышкой гроба…
Так верю я, так, веря, и помру.

Баллада, которую Вийон написал своей матери, чтобы она прославляла Богородицу (перевод И. Эренбурга)[283]

Небесная царица и земная,
Хранительница преисподних врат
И госпожа заоблачного края,
Прими убогую в Твой райский сад.
Где дети славословят и кадят.
Я, грешная, жила не так, как надо,
Я, нерадивая, прошу пощады,
Грехов изведала я злую сеть,
Но ныне к Деве обращаю взгляды –
Хочу в сей вере жить и умереть.
Ты Сыну своему скажи – темна я,
Чтоб он не оттолкнул меня назад.
Так Магдалину принял Он, прощая,
И так монаха, что грешил стократ,
Продавши черту душу, выпив яд
Всей дьявольской науки и услады,
Простил Он, добрый пастырь злого стада.
Заступница, моли Его и впредь,
Ты лилия невидимого сада.
Хочу в сей вере жить и умереть.
Я женщина убогая, простая.
Читать не знаю я. Меня страшат
На монастырских стенах кущи рая.
Где блещут арфы и под раем ад,
Где черти нечестивцев кипятят.
Сколь радостно в раю, сколь страшно ада
Среди костров, и холода, и глада!
К Тебе должны бежать и восхотеть
Твоих молений и Твоей ограды.
Хочу в сей вере жить и умереть.
Ты, Матерь Божия, – печаль и страда!
Твой Сын оставил ангелов усладу,
За нас Он принял крест, и бич, и плеть.
Таков Он и в Такого верить рада,
Хочу в сей вере жить и умереть.

Баллада-молитва Богородице (перевод В. Рождественского)

Владычица небес, властительница ада,
Царица светлая земных полей и вод,
Прими меня к себе – единая награда
Мне, недостойной, быть в кругу Твоих щедрот.
Со светлым сонмом тех, кто к небесах живет;
Да благодать Твоя, о Дева Пресвятая,
Превысит те грехи, в которых здесь жила я!
Без милости Твоей так трудно нам узреть
Блаженство ангелов и в славословья рая…
Вот как хотела бы я жить и умереть!
И Сыну Ты скажи: возлюбленное чадо,
Вот бедный агнец Твой! Пусть грех мой отведет,
Как Магдалине, мне пред ним упасть бы надо,
Как Теофилу, Ты была бы мне оплот –
Недаром Ты могла его избавить от
Возмездья страшного за то, что сила злая
Вступила с ним союз. Храни меня, благая,
Носившая в себе то таинство, что петь
За мессой учат нас, к распятью припадая.
Вот как хотела бы я жить и умереть!
Я женщина, как все, не знаю то, что надо,
И непонятны мне ни грамота, ни счет.
У нас в монастыре изображенье ада
И свежих райских птиц мой бедный взор влечет.
В раю цветут цветы. В аду смола течет.
В раю все весело, в аду лишь мука злая.
О, Дева светлая, отверзи двери рая
Блуждающим во тьме, запутавшимся в сеть.
И день и ночь Тебе молюсь, не уставая,
Вот как хотела бы я жить и умереть!
Вскормила в чреве Ты, о Дева всеблагая,
Исуса нежного, цветок предвечный рая,
И Всемогущий к нам сошел, чтоб претерпеть
От нас мучения. Словам Его внимая,
Надеждой я хочу и жить и умереть!

Баллада-молитва Богородице, сочиненная Вийоном для своей матери (перевод Ф. Мендельсона)

О Дева Мать, Владычица земная,
Царица неба, первая в раю,
К Твоим ногам смиренно припадаю:
Пусть я грешна, прости рабу Твою!
Прими меня в избранников семью!
Ведь доброта Твоя, о Мать святая,
Так велика, что даже я питаю
Надежду робкую Тебя узреть
Хоть издали! На это уповаю,
И с верой сей мне жить и умереть.
Скажи Христу – Его рабой всегда я
Покорною была, всю жизнь мою.
Пусть буду прощена, как молодая
Блудница, встретив доброго судью,
Как Теофил, кто душеньку свою
Сгубил, несчастный, черту угождая, –
Такого никому не пожелаю!
Но Ты, Мария, можешь всех призреть,
К святым дарам нас, грешных, приобщая,
И с верой сей мне жить и умереть.
Старушка я, убогая, простая,
Не знаю даже букв – не утаю,
Лишь на стенах видала кущи рая
В часовне, где с молитвою стою,
И там же – ад. Гляжу и слезы лью.
В раю – свет Божий, в пекле – тьма густая,
И страшно мне, и я шепчу, вздыхая,
Что мой удел – молиться и терпеть,
Надежды на спасенье не теряя,
И с верой сей мне жить и умереть.
Во чреве Ты носила, Пресвятая,
Иисуса, царству коего нет края;
Любви исполнен, Он сошел из рая
Людей спасти и муки претерпеть,
Очистить нас и умереть, страдая.
Наш Вседержитель благ, я это знаю,
И с верой сей мне жить и умереть.

Баллада-молитва Богородице, написанная Вийоном по просьбе его матери (перевод Ю. Корнеева)

Царица неба, суши, вод, геенны
Вплоть до ее бездоннейших болот,
Дай место мне, Твоей рабе смиренной,
Меж тех, кому Ты в рай открыла вход.
Хотя моим грехам потерян счет,
Ты смертным столько доброты явила,
Что даже я надежду сохранила
Тебя узреть, дожив свои года, —
Ведь пред Тобой душой я не кривила
И этой верой буду жить всегда.
Скажи Христу, что верность неизменно
Ему блюла я. Пусть же ниспошлет
И мне прощенье Он, благословенный,
Как прощены Египтянка и тот,
Кто продал черту душу и живот.
Мне помоги, чтоб я не совершила
Того, что погубило б Теофила,
Не пожалей Ты грешника тогда.
Завет Господень я не преступила
И этой верой буду жить всегда.
Нища я, дряхла, старостью согбенна,
Неграмотна и, лишь когда идет
Обедня в церкви с росписью настенной,
Смотрю на рай, что свет струит с высот,
И ад, где сонмы грешных пламя жжет.
Рай созерцать мне сладко, ад — постыло,
И я молю, чтоб Ты не попустила,
Владычица, мне угодить туда.
Заступницу в Тебе я с детства чтила
И этой верой буду жить всегда.
Во чреве. Дева, Ты Христа носила,
И Он, чьи вечно царство, власть и сила,
Любовью движим, коей нет мерила,
Людей спасти с небес сойдя сюда,
Обрек себя на муки и могилу.
Наш Бог всеблаг — так я доднесь твердила
И этой верой буду жить всегда.

Баллада. Молитва Богородице (перевод Н. Шаховской)[284]

Пречистая Владычица вселенной,
Земли, небес и ада самого,
Дай место мне, рабе Твоей смиренной,
Меж праведных, что узрят Божество,
Хотя не заслужила я того.
Я верую, Владычица благая,
Что более добра Ты, чем грешна я,
Без этой доброты могу ли сметь
Спасенья ждать? Надежду мне вселяя.
Дай с этой верой жить и умереть.
Что я Твоя и Божья неизменно,
Уверь, царица, Сына Твоего.
Как Он – блуднице, мне прости, презренной,
Твое же милосердье таково,
Что Теофил им спасся, для кого
И сделка с чертом не закрыла рая.
Чтобы, как он, души не продала я,
И ныне сохрани меня, и впредь,
О Матерь Божья, Дева Пресвятая;
Дай с этой верой жить и умереть.
Старухе бедной, дряхлостью согбенной,
Мне, темной, не известно ничего;
В приходской церкви в росписи настенной
Я вижу рай, где свет и торжество,
И ад с ужасным пламенем его:
Боюсь я ада и стремлюся к раю.
Даруй мне свет, Заступница людская,
О чьей защите должно нам радеть,
Исполнясь веры, лености не зная:
Дай с этой верой жить и умереть.
Тобой рожден чудесно, Всеблагая,
Исус, чье царство без конца и края:
Господь, Себя до смертных умаляя,
Сошел с небес, чтоб муки претерпеть,
Младую жизнь за грешных отдавая:
На том стою, так Бога понимаю.
Дай с этой верой жить и умереть.

Вийон своей подруге (перевод И. Эренбурга)[285]

О нежность, полная жестоких мук,
Вся красота, обманная и злая!
Притворный взгляд, и ласка, и испуг.
Тяжка любовь, и каждый день, пытая,
Меняется и гнет, и нет ей края.
Гордыня! И глазам меня не жаль,
Они смеются, жалости не зная.
Не отягчай, но утоли печаль!
Нет, лучше бы уйти от этих рук.
Не здесь искать мне отдыха и рая.
Неисцелимый взял меня недуг
И сушит, и томит, не упуская.
Большой и малый видят нас: вздыхая,
Я умираю, раненый. Не сталь
Меня сразила, но любовь слепая.
Не отягчай, но утоли печаль!
Придет пора, и ты, мой нежный друг,
Себя увидишь – желтая, сухая.
Прекрасный цвет ланит – завял он вдруг,
И волосы белеют, выпадая.
Скорее пей же эти воды мая!
И приходящего тоской не жаль!
Пока ты свежая и молодая,
Не отягчай, но утоли печаль!
О принц, любовным жалобам внимая,
Ты ясно зришь любови высь и даль,
Тебя прошу – все муки отпуская,
Не отягчай, но утоли печаль!

Баллада подружке Вийона (перевод Ф. Мендельсона)

Фальшивая душа – гнилой товар,
Румяна лгут, обманывая взор,
Амур нанес мне гибельный удар,
Неугасим страдания костер.
Сомнения язвят острее шпор!
Ужель в тоске покину этот мир?
Алмазный взгляд смягчит ли мой укор?
Не погуби, спаси того, кто сир!
Мне б сразу погасить в душе пожар,
А я страдал напрасно до сих пор,
Рыдал, любви вымаливая дар…
Теперь же что? Изгнания позор?
Ад ревности? Все, кто на ноги скор,
Сюда смотри: безжалостный кумир
Мне произносит смертный приговор!
Не погуби, спаси того, кто сир!
Весна пройдет, угаснет сердца жар,
Иссохнет плоть, и потускнеет взор.
Любимая, я буду тоже стар,
Любовь и тлен – какой жестокий вздор!
Обоих нас ограбит время-вор,
На кой нам черт тогда бренчанье лир?
Ведь лишь весна струит потоки с гор.
Не погуби, спаси того, кто сир!
О принц влюбленных, добрый мой сеньор,
Пока не кончен жизни краткий пир,
Будь милосерд и рассуди наш спор!
Не погуби, спаси того, кто сир!

Баллада подружке Вийона (перевод Ю. Корнеева)

Фальшь мне чужда, и я скажу про вас:
Румян и нежен лик, но нрав жесток,
А сердце много тверже, чем алмаз.
На пытку злой Амур, слепой божок,
Случайно нас сведя, меня обрек.
Уж он давно мне гибелью грозит,
А все ж я вам не повторить не мог:
Господь помочь несчастному велит.
Мне б лучше скрыться прочь еще в тот раз,
А я промедлил слишком долгий срок,
Рыдал, молил, но все ж себя не спас,
Так и оставшись здесь у ваших ног.
Ах, как я от позора изнемог!
Пусть мне на помощь стар и млад спешит,
Затем что всем и каждому вдомек:
Господь помочь несчастному велит.
Но жизнь состарит вмиг обоих нас,
И я клянусь, не столь уж день далек,
Когда померкнет пламя ваших глаз
И ваша плоть увянет, как цветок.
Поэтому, пока я в гроб не лег,
Пора и вам усвоить, что гласит
Нам небом заповеданный урок:
Господь помочь несчастному велит.
Не ставить мне мои слова в упрек
Прошу вас, принц, влюбленных друг и щит,
Хотя, признаюсь, в них и скрыт намек:
Господь помочь несчастному велит.

Баллада возлюбленной Вийона (перевод Н. Шаховской)

Фальшивость дорого мне ставших чар,
Разящий взгляд, лукавый разговор;
Алмаз, чью твердость весь любовный жар
Не размягчит, для сердца лютый мор:
Смертельный свой я знаю приговор,
Убийца мой, жестокий мой кумир;
А ведь закон известен с давних пор:
Не мучить, но жалеть того, кто сир.
Мне эта страсть – погибель, а не дар;
А как спастись? Беги во весь опор –
Равно неотвратим ее удар:
Так что ж бежать себе же на позор?
Ах, караул! Спасите! Где дозор?
Иль без борьбы покину этот мир?
Заставь, о Жалость, внемля мой укор,
Не мучить, но жалеть того, кто сир!
Всему свой срок, и всякий станет стар:
Извянет, сникнет вешний ваш убор,
И тут-то я, отвергнутый школяр,
Отмщенный, посмеюсь… Но это вздор:
Не только ваш – и мой угаснет взор.
Так празднуйте, пока не кончен пир,
Спешите, злой судьбе наперекор,
Не мучить, но жалеть того, кто сир.
Влюбленный принц, всех любящих сеньор,
Будь не во гнев Вам сказано, мессир,
Господь велит, а с Ним немыслим спор,
Не мучить, но жалеть того, кто сир.

Рондо (перевод Ф. Мендельсона)

О Смерть, как на душе темно!
Все отняла – тебе все мало!
Теперь возлюбленной не стало,
И я погиб с ней заодно, –
Мне жить без жизни не дано.
Но чем она тебе мешала,
Смерть?
Имели сердце мы одно,
Но ты любимую украла,
И сердце биться перестало,
А без него мне все равно –
Смерть.

Рондо (перевод Ю. Корнеева)

Смерть, чем тебе я досадил?
Тебя не удовлетворило,
Что ты меня лишила милой,
А без нее мне жить нет сил,
И хочешь ты, чтоб я почил,
Как та, кого ты погубила,
Смерть.
С ней существом одним я был,
И коль она взята могилой,
Стать прахом время наступило
И мне, кто так тебе постыл,
Смерть.

Баллада-молитва (перевод И. Эренбурга)

Ты много потрудился, Ной,
Лозу нас научил сажать,
При сыновьях лежал хмельной.
А Лот, отведав кружек пять,
Не мог попять, где дочь, где мать.
В раю вам скучно без угара,
Так надо вам похлопотать
За душу стряпчего Котара.
Он пил, и редко по одной,
Ведь этот стряпчий вам под стать,
Он в холод пил, и пил он в зной,
Он пил, чтоб лечь, он пил, чтоб встать,
То в яму скок, то под кровать.
О, только вы ему под пару,
Словечко надо вам сказать
За душу стряпчего Котара..
Вот он стоит передо мной,
И синяков не сосчитать,
У вас за голубой стеной
Небось вода и тишь да гладь,
Так надо стряпчего позвать,
Он вам поддаст немного жара,
Уж постарайтесь постоять
За душу стряпчего Котара.
Его на небо надо взять,
И там, но памяти по старой,
С ним вместе бочку опростать
За душу стряпчего Котара.

Баллада за упокой души мэтра Жана Котара (перевод Ф. Мендельсона)

Отец наш Ной, ты дал нам вина,
Ты, Лот, умел неплохо пить,
Но спьяну – хмель всему причина!
И с дочерьми мог согрешить;
Ты, вздумавший вина просить
У Иисуса в Кане старой, –
Я вас троих хочу молить
За душу доброго Котара.
Он был достойным вашим сыном,
Любого мог он перепить,
Пил из ведра, пил из кувшина,
О кружках что и говорить!
Такому б только жить да жить, –
Увы, он умер от удара.
Прошу вас строго не судить
Пьянчугу доброго Котара.
Бывало, пьяный, как скотина,
Уже не мог он различить,
Где хлев соседский, где перина,
Всех бил, крушил – откуда прыть!
Не знаю, с кем его сравнить?
Из вас любому он под пару,
И вам бы надо в рай пустить
Пьянчугу доброго Котара.
Принц, он всегда просил налить,
Орал: «Сгораю от пожара!»
Но кто мог жажду утолить
Пьянчуги доброго Котара?!

Баллада за упокой души мэтра Жана Котара (перевод Ю. Корнеева)

Ной, патриарх, для нас лозу взрастивший,
И Лот, который с дочерьми блудил,
Кровосмешенье спьяну совершивши,
И ты, Архитриклин, что похвалил
Вино, в какое воду претворил
Сын Божий для гостей на свадьбе в дар,
Молитесь, чтобы в ад не ввержен был
Пьянчуга достославный Жан Котар.
С любым из нас тягаться мог почивший
Так много он и так прилежно пил.
Его никто на этом свете живший
По части винопийства не затмил.
Когда б хоть каплю наземь он пролил,
То счел бы это горшею из кар.
Так постарайтесь, чтобы в рай вступил
Пьянчуга достославный Жан Котар.
Как всякий, кружку пенного хвативший,
Он равновесье не всегда хранил
И, в хлев свиной однажды угодивши,
Об стену шишку на лоб посадил.
В любви к питью он образцом служил,
Равнялся на него и млад, и стар.
Да вознесется с миром к Богу Сил
Пьянчуга достославный Жан Котар.
Принц, где б покойный ни был, он вопил:
"Налейте! В глотке у меня пожар!"
Но жажду все ж вовек не утолил
Пьянчуга достославный Жан Котар.

Баллада Прево-младожену, дабы он вручил ее своей подруге Амбруаэе де Лорэ (перевод Ф. Мендельсона)

Алой окрашено небо зарей,
Мечется сокол в предчувствии боя,
Брошенный в небо, мчится стрелой,
Ранит голубку и мнет под собою.
Участь нам эту всевластной рукою
Амур уготовал. Ваша звезда,
Знайте, уже не затмится другою,
А поэтому с вами я буду всегда.
Душу мою не отдам я другой,
Если уйдете – расстанусь с душою.
Лавры сплетутся венком надо мной,
Оливы излечат страданье любое;
Разум твердит, что с вами одною
Это возможно будет, когда
Станете вы моей верной женою,
А поэтому с вами я буду всегда.
Если же буду обманут судьбой
Или низвергнут злобой людскою,
Вы своим взглядом и нежной рукой
Развеете тучи, как ветер весною.
В лоне, что было еще целиною,
Посеяв любовь, в ожиданье плода
Я должен беречь вас от града и зноя,
А поэтому с вами я буду всегда.
Принцесса, поверьте! Отныне покоя
От вас вдалеке мне не знать никогда!
Без вас я погибну, измучен тоскою,
А поэтому с вами я буду всегда.

Баллада для младожёна Робера д'Эстутвиля, дабы он поднес ее своей супруге Амбраузе де Лоре (перевод Ю. Корнеева)

Алеет небо, начался восход,
Мчит сокол к тучам, ходит там кругами,
Без промаха голубку сверху бьет,
Рвануться прочь ей не дает когтями.
Удел такой же нам назначен с вами
Амуром, что дарит блаженство людям,
Задетым хоть слегка его стрелами,
А потому всегда мы вместе будем.
Душа моя да не перестает
Единой целью жить — служеньем даме.
Любовь к ней лавром мне чело увьет,
Оливковыми оплетет ветвями
Ревнивый ум, и сделать нас врагами
Ему уж не удастся, и орудьем
Сближения он станет меж сердцами,
А потому всегда мы вместе будем.
И если непомерный груз забот
Судьба мне взвалит на плечи с годами,
Ваш взор ее удары отведет
Быстрей, чем прах взметается ветрами.
Обязан стать, сравнясь с отцом делами,
Таким, чтоб не могли нас попрекнуть им,
Плод, выращенный нашими трудами,
А потому всегда мы вместе будем.
Принцесса, чувство — все равно что пламя:
Оно тепло дарует нашим грудям,
Чтоб ни случилось в этом мире с нами,
А потому всегда мы вместе будем.

Баллада о том, как варить языки клеветников (перевод Ф. Мендельсона)

В горячем соусе с приправой мышьяка,
В помоях сальных с падалью червивой,
В свинце кипящем, – чтоб наверняка! –
В кровях нечистых ведьмы похотливой,
С обмывками вонючих ног потливых,
В слюне ехидны, в смертоносных ядах,
В помете птиц, в гнилой воде из кадок,
В янтарной желчи бешеных волков,
Над серным пламенем клокочущего ада
Да сварят языки клеветников!
В бурлящей извести без примеси песка,
В которую свалился кот блудливый,
В струе зловонной черного хорька,
В навозной жиже с гнойною подливой,
В той пене, что роняет мул строптивый,
В болотине, где копошится стадо
Пиявок, жаб и им подобных гадов,
Облезлых крыс, червей и слизняков,
В кромешной тьме среди густого смрада
Да сварят языки клеветников!
В кислотах, в щелочи и едких порошках,
С живой гадюкой в кольчатых извивах,
В крови, что сохнет у цирюлен на лотках,
Как медь, зеленая и черная, как слива,
Когда луна встает в часы прилива,
В смоле, что льется сверху при осадах,
В тазу, где девки делают что надо, –
Кто их знавал, поймет без лишних слов, –
Во мгле, в клубах отравленного чада
Да сварят языки клеветников!
Принц, не пугайся этого парада.
Коль нет котлов – не велика досада:
Довольно будет и ночных горшков,
И там, в дерьме из пакостного зада,
Да сварят языки клеветников!

Баллада о том, как жарить языки завистников (перевод А. Ларина)

В растертой сере, в твердом мышьяке,
В свинце, расплавленном как можно жиже,
В селитре, в известковом порошке,
В смоле и саже, разведенных в жиже
Из кала и мочи жидовки рыжей,
В обмывках с ног в разъедах гнойников,
В отскребках с грязных, рваных башмаков,
В крови змеи, чья пасть погибель дарит,
В блевоте лис, волков и барсуков
Пусть языки завистников изжарят!
В мозгу кота, что бился в столбняке,
Беззубый, черный, драный и бесстыжий,
Иль кобеля, что жался в уголке
И в клочья рвал людей, слюною брызжа,
В поту осла, что вечно выл от грыжи,
Взбив оный пот сбивалкой для белков,
В бурде с приправой жаб, червей, жуков,
В которой крысы жадным рылом шарят,
Ища послаще змей и пауков,
Пусть языки завистников изжарят!
В настое на ехидником пупке,
В отраве, что язвит живот и ниже,
В крови, что сушит брадобрей в лотке,
Коль к полнолунью дни катятся ближе,
Зеленой, как порей к столам Парижа,
В гною из мокрых, вздутых желваков
И в смывах с детских мараных портков,
В притирках, коим девки лоно шпарят
(Тот понял, кто ни дня без бардаков),
Пусть языки завистников изжарят.
Принц, коль для этих лакомых кусков
Нет сит у вас, решетец и мешков,
Пусть в тряпки грязные их бросит скаред,
Но прежде в мерзостном дерьме хряков
Пусть языки завистников изжарят.

Баллада о завистливых языках (перевод Ю. Корнеева)

В смертельной смеси ртути с мышьяком,
В селитре, в кислоте неразведенной,
В свинце, кипящем в чугуне большом,
В дурманящем настое белладонны,
В кровях жидовки, к блудодейству склонной,
В отжимках из застиранных штанов,
В соскребках с грязных ног и башмаков,
В поганой слизи ядовитых тварей,
В моче лисиц, волков и барсуков
Пусть языки завистливые сварят.
В мозгах кота, что ест -и то с трудом,
По старости давно зубов лишенный,
В слюне, что бешеным излита псом,
Иль в пене с морды клячи запаленной,
Иль в жиже из болотины зловонной,
Где не сочтешь пиявок, комаров,
Лягушек, жаб и водяных клопов,
Где крысы пьют, где бедный скот мытарят
Пронзительные жала оводов,
Пусть языки завистливые сварят.
В гнилой крови, цирюльничьим ножом
В прилив при полнолунье отворенной,
Что высыхает в миске под окном
И кажется то черной, то зеленой,
В ошметках плоти, катом изъязвленной,
В вонючих выделеньях гнойников,
В остатках содержимого тазов,
Где площиц, подмываясь, девки шпарят,
Как знает завсегдатай бардаков,
Пусть языки завистливые сварят.
Принц, для столь важной цели из портков
Пяток-другой пахучих катышков
Добыть не поскупится даже скаред,
Но прежде в кале хрюшек и хряков
Пусть языки завистливые сварят.

Противоположения Фран-Готье (перевод И. Эренбурга)

Монах-толстяк, позевывая сонно
У очага, на мяконькой постели,
Прижал к себе Лаису из Сидона,
Сурьмленую, изнеженную, в теле.
И наблюдал сквозь скважины и щели,
Как, тело к телу, оба нагишом
Смеялись, баловались вечерком,
Как ласки их подогревала влага.
Я понял: скорбь развеять лишь вином.
В довольстве жить – вот истинное благо!
Когда бы Фран-Готье, а с ним Алена
В потехах проводили дни, не ели
Хлеб с луком, по уставам всем закона,
Так бьющим в нос, что устаю я еле!
Что, если бы похлебку в самом деле
Они не приправляли чесноком?
Не придираясь к ним, спрошу я: дом
И мягкий пух не лучше ли оврага?
Уж так ли спать приятно под кустом?
В довольстве жить – вот истинное благо!
Побрезговала б снедью их ворона:
Дуть воду круглый год они умели.
Все пташки – от сих мест до Вавилона, –
Хоть сладко пели б, ни одной недели
В таком житье я не видал бы цели,
А Фран-Готье с Аленой напролом
Резвятся под кустом всю ночь, как днем.
Пусть сладко им, но не по мне их брага.
Хоть хлопотно жить пахарю трудом,
В довольстве жить – вот истинное благо!
Принц, сами посудите вы о том,
Что до меня – вам говорит бродяга.
Я, помню, слышал, будучи юнцом:
В довольстве жить – вот истинное благо!

Баллада-спор с Франком Готье (перевод Ф. Мендельсона)

Толстяк монах, обедом разморенный,
Разлегся на ковре перед огнем,
А рядом с ним блудница, дочь Сидона,
Бела, нежна, уселась нагишом;
Горячим услаждаются вином.
Целуются – и что им кущи рая!
Монах хохочет, рясу задирая…
Сквозь щель на них поглядел я украдкой
И отошел, от зависти сгорая:
Живется сладко лишь среди достатка.
Когда б Готье, с Еленой обрученный,
Был с этой жизнью сладкою знаком,
Он не хвалил бы хлеб непропеченный,
Приправленный вонючим чесноком,
Сменял бы на горшок над камельком
Все цветики и жил бы не скучая!
Ну что милей: шалаш, трава сырая
Иль теплый дом и мягкая кроватка?
Что скажете? Ответ предвосхищаю:
Живется сладко лишь среди достатка.
Лишь воду пить, жевать овес зеленый,
И круглый год не думать о другом?
Все птицы райские, все рощи Вавилона
Мне не заменят самый скромный дом!
Пусть Франк Готье с Еленою вдвоем
Живут в полях, мышей и крыс пугая,
Вольно же им! У них судьба другая.
Мне от сего не кисло и не сладко;
Я, сын Парижа, здесь провозглашаю:
Живется сладко лишь среди достатка!
Принц, ты со мной согласен, полагаю.
Боюсь, что надоели мы порядком,
Но то, что слышал, снова повторяю:
Живется сладко лишь среди достатка.

Баллада-спор с Франком Готье (перевод Ю. Корнеева)

Каноник-толстопуз на мягком ложе,
Вином горячим подкрепляя силы,
С Сидонией, красоткой белокожей,
Что для удобства вящего и пыла
Все как с себя, так и с дружка стащила,
Любовной забавляются игрой,
Смеются, млеют и пыхтят порой.
На них я в щелку глянул осторожно
И удалился с завистью немой:
Лишь легкой жизнью наслаждаться можно.
Гонтье с его Еленою пригожей
Судьба столь щедро, знать, не одарила,
Не то бы лук, чеснок да хлеб, похожий
На глину вкусом, не были им милы.
Что лучше — рвать на тощей ниве жилы
Иль брюхо тешить сытною едой,
Спать с девкой под периной пуховой
Иль под кустом в канаве придорожной?
Надеюсь я, согласны вы со мной:
Лишь легкой жизнью наслаждаться можно.
Кто здесь иль в дальнем Вавилоне может
Счесть, сколько птиц природа наплодила,
Но кров и харч еще ни разу все же
Их пенье никому не заменило.
Пусть, коль обоим бедность не постыла,
Гонтье с Еленой кормятся травой
И крыши нет у них над головой.
Вольно ж им мыслью вдохновляться ложной!
А я свой вывод повторю былой:
Лишь легкой жизнью наслаждаться можно.
Принц, в нашем споре сделайтесь судьей,
Хоть истиною мню я непреложной
То, что усвоил с детства разум мой:
Лишь легкой жизнью наслаждаться можно.

Баллада о парижанках (перевод Ф. Мендельсона)

Идет молва на всех углах
О языках венецианок,
Искусных и болтливых свах,
О говорливости миланок,
О красноречии пизанок
И бойких Рима дочерей…
Но что вся слава итальянок!
Язык Парижа всех острей.
Не умолкает и в церквах
Трескучий говорок испанок,
Есть неуемные в речах
Среди венгерок и гречанок,
Пруссачек, немок и норманнок,
Но далеко им, ей-же-ей,
До наших маленьких служанок!
Язык Парижа всех острей.
Бретонки повергают в страх,
Гасконки хуже тулузанок,
И не найти во всех краях
Косноязычней англичанок,
Что ж говорить мне про датчанок, –
Всех не вместишь в балладе сей –
Про египтянок и турчанок?
Язык Парижа всех острей.
Принц, первый приз – для парижанок:
Они речистостью своей
Заткнут за пояс чужестранок!
Язык Парижа всех острей.

Баллада о парижских дамах (перевод В. Дмитриева)

Весь день без умолку болтают
Пьемонтки и венецианки.
Пристрастье к болтовне питают
И корсиканки, и тосканки.
Хоть, говорят, речь египтянки
Всех остроумней, всех плавней, –
Признаться надо вам, смуглянки:
Парижских дам язык длинней.
Упрямо многие считают:
Велеречивей всех – гречанки.
Иные дерзко утверждают,
Что сладкогласней всех – цыганки.
Иль флорентинки, иль турчанки.
Сказать ли вам, чья речь складней?
Как ни болтливы иностранки –
Парижских дам язык длинней.
Пусть красноречием блистают
Швейцарки или англичанки,
Пускай слова гурьбой слетают
С уст ярко-красных персианки,
Иль немки, или сицильянки;
Пускай они звучат нежней
В устах какой-нибудь южанки –
Парижских дам язык длинней.
О принц! Болтливы итальянки,
Но будет все-таки верней
Сказать: верх взяли парижанки,
Парижских дам язык длинней.

Баллада о парижанках (перевод Ю. Корнеева)

Хотя сверх меры, как известно,
Словоохотливы тосканки
И сильный пол дивят всеместно
Болтливостью венецианки,
Пьемонтки, неаполитанки,
Ломбардки, римлянки, то бишь
Любой породы итальянки,
Всех на язык бойчей Париж.
Уменьем лгать в глаза бесчестно
Ошеломляют нас цыганки;
Искусницами в пре словесной
Слывут венгерки, кастильянки,
Да и другие христианки,
Но с кем из них ни говоришь
И в трезвом виде, и по пьянке,
Всех на язык бойчей Париж.
Везде стяжают отзыв лестный
Бретонки, немки, англичанки,
Но их считать отнюдь невместно
Ровнєй парижской горожанке.
Не след гасконке иль шампанке
Тягаться с нею, иль, глядишь,
Им худо выйдет в перебранке:
Всех на язык бойчей Париж.
Принц, красноречье парижанки
Так велико, что не сравнишь
С ним говорливость чужестранки:
Всех на язык бойчей Париж.

Баллада о толстухе Марго (перевод Ю. Корнеева)

Слуга и "кот" толстухи я, но, право,
Меня глупцом за это грех считать:
Столь многим телеса ее по нраву,
Что вряд ли есть другая ей под стать.
Пришли гуляки — мчусь вина достать,
Сыр, фрукты подаю, все, что хотите,
И жду, пока лишатся гости прыти,
А после молвлю тем, кто пощедрей:
"Довольны девкой? Так не обходите
Притон, который мы содержим с ней".
Но не всегда дела у нас на славу:
Коль кто, не заплатив, сбежит, как тать,
Я видеть не могу свою раззяву,
С нее срываю платье — и топтать.
В ответ же слышу ругань в бога мать
Да визг: "Антихрист! Ты никак в подпитье?"
И тут пишу, прибегнув к мордобитью,
Марго расписку под носом скорей
В том, что не дам на ветер ей пустить я
Притон, который мы содержим с ней.
Но стихла ссора — и пошли забавы.
Меня так начинают щекотать,
И теребить, и тискать для растравы,
Что мертвецу — и то пришлось бы встать.
Потом пора себе и отдых дать,
А утром повторяются событья.
Марго верхом творит обряд соитья
И мчит таким галопом, что, ей-ей,
Грозит со мною вместе раздавить и
Притон, который мы содержим с ней.
В зной и в мороз есть у меня укрытье,
И в нем могу — с блудницей блудник — жить я.
Любовниц новых мне не находите:
Лиса всегда для лиса всех милей.
Отрепье лишь в отрепье и рядите —
Нам с милой в честь бесчестье... Посетите
Притон, который мы содержим с ней.

Баллада добрых советов ведущим дурную жизнь (перевод Ф. Мендельсона)

В какую б дудку ты ни дул,
Будь ты монах или игрок,
Что банк сорвал и улизнул,
Иль молодец с больших дорог,
Писец, взимающий налог.
Иль лжесвидетель лицемерный, –
Где все, что накопить ты смог?
Все, все у девок и в тавернах!
Пой, игрищ раздувай разгул,
В литавры бей, труби в рожок,
Чтоб развеселых фарсов гул
Встряхнул уснувший городок
И каждый деньги приволок!
С колодой карт крапленых, верных
Всех обери! Но где же прок?
Все, все у девок и а тавернах!
Пока в грязи не потонул.
Приобрети земли клочок.
Паши, коси, трудись, как мул.
Когда умом ты недалек!
Но все пропьешь, дай только срок,
Не верю я в мужей примерных, –
И лен, и рожь, и кошелек –
Все, все у девок и в тавернах!
Все, от плаща и до сапог,
Пока не стало дело скверно,
Скорее сам неси в залог!
Все, все у девок и в тавернах.

Баллада-поучение беспутным малым (перевод Ю. Корнеева)

Кто бы ты ни был — тать полночный,
Метатель меченых костей,
Доносчик, лжесвидетель склочный,
Плут, надувающий людей,
С большой дороги лиходей,
Пусть расстается ваша братья
Легко с добычею своей,
Всє в кабаках на девок тратя.
В урочный час и в неурочный
Ломись в корчму, бесчинствуй, пей,
Пугай округу бранью сочной,
В картежных схватках не робей
И, коль не хватит козырей,
Не медли передернуть кстати,
А выигрыша не жалей,
Всє в кабаках на девок тратя.
Устал ты спать в канаве сточной,
Да и к тому ж не грамотей?
Так разживись землею срочно,
Паши, и борони, и сей,
Но вряд ли спину гнуть на ней
Захочет остальная шатья,
Что шествует по жизни сей,
Всє в кабаках на девок тратя.
Пока вы не в руках властей,
Исподнее, обувку, платье
Спускать старайтесь поскорей,
Всє в кабаках на девок тратя.

Песня (перевод Ю. Корнеева)

На волю я едва живой
Вернулся из сырой темницы,
Где жизни мог легко лишиться,
И коль туда судьбиной злой
Упрятан буду в раз второй,
Едва ль сумею возвратиться
На волю.
Зато мне, если жребий мой
По милости
Творца смягчится,
В раю удастся очутиться,
И возвращусь я хоть душой
На волю.

Баллада, в которой Вийон просит у всех пощады (перевод И. Эренбурга)

У солдата в медной каске,
У монаха и у вора,
У бродячего танцора,
Что от троицы до пасхи
Всем показывает пляски,
У лихого горлодера,
Что рассказывает сказки,
У любой бесстыжей маски
Шутовского маскарада —
Я у всех прошу пощады.
У девиц, что без опаски,
Без оттяжки, без зазора
Под мостом иль у забора
Потупляют сразу глазки,
Раздают прохожим ласки,
У любого живодера,
Что свежует по указке,-
Я у всех прошу пощады.
Но доносчиков не надо,
Не у них прошу пощады.
Их проучат очень скоро —
Без другого разговора
Для показки, для острастки,
Топором, чтоб знали, гады,
Чтобы люди были рады,
Топором и без огласки.
Я у всех прошу пощады.

Баллада, в которой Вийон у всех просит прощения (перевод Ф. Мендельсона)

Прошу монахов и бродяг,
Бездомных нищих и попов,
И ротозеев, и гуляк,
Служанок, слуг из кабаков,
Разряженных девиц и вдов,
Хлыщей, готовых голосить
От слишком узких башмаков, –
Я всех прошу меня простить.
Шлюх для прельщения зевак,
Открывших груди до сосков,
Воров, героев ссор и драк,
Фигляров, пьяных простаков,
Шутейных дур и дураков, –
Чтоб никого не позабыть! –
И молодых, и стариков, –
Я всех прошу меня простить.
А вас, предателей, собак,
За холод стен и груз оков,
За хлеб с водой и вечный мрак,
За ночи горькие без снов
Дерьмом попотчевать готов,
Да не могу штаны спустить!
А потому, не тратя слов,
Я всех прошу меня простить.
Но, чтоб отделать этих псов,
Я умоляю не щадить
Ни кулаков, ни каблуков!
И всех прошу меня простить.

Баллада-просьба о прощении (перевод Ю. Корнеева)

Монахов, клириков, ханжей,
Чьи души верой не согреты,
Лентяев, модников-хлыщей,
На коих башмаки надеты
Такие тесные, что света
Невзвидишь в них, с тоски стеня,
А также прочий люд отпетый —
Прошу я всех простить меня.
Распутников любых мастей,
Девиц, чья первая примета —
Уменье не скрывать грудей
От глаз возможного предмета,
И дурней, для которых нету
Важнее дел, чем суетня,
И дур, что только входят в лета, —
Прошу я всех простить меня.
За то же, что на слуг властей,
На псов, несущих в суд изветы,
Дерьмом я ставил бы, ей-ей,
Клеймо коричневого цвета,
Да редко (в этом нет секрета)
Случается со мной дристня —
Уж такова моя планета, —
Прошу я всех простить меня.
И коль свинчатки и кастеты
Пойдут крушить средь бела дня
Бессовестную сволочь эту,
Прошу я всех простить меня.

Баллада благодарственная (перевод Н. Шаховской)

Вам, братья-целестинцы, вам,
Картезианцы, а равно и
Зевакам, уличным красам
В их платьях узкого покроя,
Страдальцам страсти, носят кои
Ботинки желтые затем,
Чтобы себя измучить вдвое, –
Спасибо всем, спасибо всем.
Красавицам, что кажут нам
Нагие груди, глазки строя.
Поводырям сурков, ворам,
Ночных проказ и драк героям,
Глупецкой братии, что строем,
Свища, с трещотками, кто с чем
Валит на действо шутовское –
Спасибо всем, спасибо всем.
Но не легавым подлым псам,
Что не давали мне покоя
И день и ночь, и тут и там:
Конец их власти надо мною.
Рыгнул бы, пернул им в лицо я,
Да вот лежу, ослаб совсем
И говорю, смирясь с судьбою:
«Спасибо всем, спасибо всем».
Эх, вот бы плеткою, лозою,
Кнутом, дрекольем, чем-ничем
Им всыпать с присказкой такою:
«Спасибо всем, спасибо всем!

Баллада последняя (перевод Ф. Мендельсона)

Вот и готово завещанье,
Что написал бедняк Вийон.
Теперь сходитесь для прощанья,
Для самых пышных похорон
Под громкий колокольный звон,
Он умер, от любви страдая!
В том гульфиком поклялся он,
Юдоль земную покидая.
Его отправили в изгнанье,
Но что Париж, что Руссильон,
Везде о нем воспоминанья
Остались у девиц и жен.
Нигде не унимался он,
Любой красотке угождая,
И был по-прежнему силен,
Юдоль земную покидая.
Все раздавал без колебанья,
И вот, до нитки разорен,
Скончался, претерпев страданья,
Амура стрелами пронзен
Навылет, – бедный ветрогон!
Но вот вам истина святая:
Он был, как юноша, влюблен,
Юдоль земную покидая.
Принц, ты не будешь удивлен,
Узнав, что, к чаше припадая,
До дна испил ее Вийон,
Юдоль земную покидая.

Заключительная баллада (перевод Ю. Корнеева)

Итог подводит дням своим
Сим завещанием Вийон.
Придите же проститься с ним,
Заслышав колокольный звон,
Предвестье скромных похорон.
Поклялся он мотней своей,
Что был без памяти влюблен
И при разлуке с жизнью сей.
В изгнание судьею злым
Бедняк уйти был принужден,
Но все ж охотником большим
Остался до девиц и жен:
Ведь что Париж, что Руссильон —
Ты только в ход пускать умей
То, чем мужчина наделен
И при разлуке с жизнью сей.
Свое добро раздав другим,
А сам в лохмотья облачен,
Он бодро шел путем земным,
Хоть стрелы слал ему вдогон
Настолько часто Купидон,
Что наш лихой прелюбодей
Был этим крайне изумлен
И при разлуке с жизнью сей.
Принц, да не будет в грех вменен
Беспутнейшему из людей
Глоток вина, что выпил он
И при разлуке с жизнью сей.

Другая баллада (заключительная) (перевод Н. Шаховской)

Так завещание, а с ним
И жизнь скончал бедняк Вийон.
Идите же прощаться с ним,
Заслышав поминальный звон,
В багрянец каждый облачен:
Се мученик любви почил.
Мошонкой в том ручался он,
Когда из жизни уходил.
И не солгал, как поглядим:
Ведь, в бессердечную влюблен,
Жестоко будучи гоним
Отсюда аж за Руссильон,
Дорогой не считал ворон,
Но ревностно любви служил
И был лишь ею побежден,
Когда из жизни уходил.
И вот он мертв и недвижим
Лежит в гробу, всего лишен,
Прикрытый рубищем одним.
Стрелой любовною пронзен.
Иной, возможно, изумлен:
Занозу-то терпеть нет сил,
А он был пуще уязвлен,
Когда из жизни уходил.
Принц! Посылая Вам поклон,
Допить он чарку не забыл
С винишком скверным «морийон»,
Когда из жизни уходил.

Баллада-завет Вийона (перевод Ф. Мендельсона)

Голь перекатная, без чести, без ума,
Глупцы обманутые, вы живете
Чем Бог пошлет, да нож, да ночи тьма…
Опомнитесь! Вы ж у себя крадете!
Неужто хочется на эшафоте,
Ломая руки, биться, как в бреду,
Взывая тщетно к Богу и суду?
Кто молодость провел с законом в ссоре,
Потом клянет злосчастную звезду!
Кто сеет зло – пожнет позор и горе.
Зло в вас самих гнездится, как чума.
Мстить некому – в себя же попадете!
Да все мы знаем: этот мир – тюрьма,
Смиренье и добро здесь не в почете,
Но гнать людей, травить, как на охоте,
Срывая с них одежды на ходу,
В чужом ходить, чужую есть еду –
Помилуй Бог! Юнцы такие вскоре
Казненных умножают череду, –
Кто сеет зло – пожнет позор и горе.
К чему же грабить, разорять дома,
Лгать, подличать для прокормленья плоти,
Красть, взламывая амбары, закрома?
Не страшно вам? Единым днем живете!
А что вас ждет? Петля в конечном счете.
Но я скажу вам, как избыть беду:
Вернитесь к Богу, к честному труду,
Тогда излечитесь от смертной хвори,
А иначе – все встретимся в аду!
Кто сеет зло – пожнет позор и горе.
Велел апостол позабыть вражду
И вместе мыкать горе и нужду,
Любить друг друга, попусту не споря,
Лишь в мире счастье, нет его в раздоре.
Об этом не напрасно речь веду, –
Написано злодеям на роду:
Кто сеет зло – пожнет позор и горе!

Баллада – добрый совет (перевод Ю. Корнеева)

Глупцы, чей мозг пороком притуплен,
Кто, будучи невинен от рожденья,
Презрел с годами совесть и закон,
Кто стал рабом слепого заблужденья,
Кто следует дорогой преступленья,
Усугубить страшитесь грозный счет
Тех, кто уже взошел на эшафот,
Затем что жил сумняшеся ничтоже.
Со всеми будет так, кто не поймет:
Злоумышлять на ближнего негоже.
Пусть каждый помнит: сам виновен он
В любом своем житейском огорченье.
Да, мир — тюрьма, но это не резон
Утрачивать смиренное терпенье,
До времени бежать из заключенья,
Обкрадывать, глумясь, честной народ,
Жечь, грабить и пускать оружье в ход.
Когда наступит час расплаты позже,
Бог пеням лиходея не вонмет:
Злоумышлять на ближнего негоже.
Что толку лезть всечасно на рожон,
Врать, плутовать, канючить без стесненья,
Дрожать и, даже погружаясь в сон,
Бояться, что не будет пробужденья,
И каждого держать на подозренье?
Итак, скажу: настал и ваш черед
Уразуметь, что пас геенна ждет
И что уняться вам пора бы псе же,
Не то позор падет на весь ваш род.
Злоумышлять на ближнего негоже.
В посланье Павла к римлянам прочтет
И стар, и млад, что он всех нас зовет
Любить друг друга по завету Божью,
Лишь добрые дела на свете множа.
Особо ж в толк пусть человек возьмет:
Никто другого в грех да не введет —
Злоумышлять на ближнего негоже.

Баллада пословиц (перевод Ф. Мендельсона)

Калят железо добела,
Пока горячее – куется;
Пока в чести – звучит хвала,
Впадешь в немилость – брань польется;
Пока ты нужен – все дается,
Ненужен станешь – ничего!
Недаром издавна ведется:
Гусей коптят на Рождество.
Молва, что новая метла,
Метет, пока не обобьется;
Кто пустит в огород козла,
Пускай с капустой расстается;
Повадился кувшин к колодцу –
Поди-ка, удержи его,
Покуда сам не разобьется!
Гусей коптят на Рождество.
Вещь дорога, пока мила;
Куплет хорош, пока поется;
Бутыль нужна, пока цела;
Осада до тех пор ведется,
Покуда крепость не сдается;
Теснят красотку до того,
Пока на страсть не отзовется.
Гусей коптят на Рождество.
Дворняга сытая не зла;
Люб гость, покуда не упьется
И все не сдернет со стола;
Покуда ветер – ива гнется;
Покуда веришь – Бог печется
О благе чада своего;
Последний хорошо смеется…
Гусей коптят на Рождество.
Принц, дурень дурнем остается,
Пока не вразумят его
Иль сам за ум он не возьмется.
Гусей коптят на Рождество.

Баллада пословиц (перевод Ю. Корнеева)

Коль по воду кувшин ходить
Повадился, и нее он канет;
Коль целый день одно твердить,
Любая басенка наянит;
Плод, вовремя не снятый, вянет:
Кого молва превознесет,
Того уж после всяк помянет;
Кто ищет, тот всегда найдет.
К чему рацеи разводить,
Как дьявол за язык ни тянет,
О том, чего не воротить?
Ножа больнее сплетня ранит;
Божба всегда уста поганит;
Не след хвалиться наперед;
Лесть мудреца и то арканит;
Кто ищет, тот всегда найдет.
На то и туча, чтоб дождить,
Покуда солнце не проглянет;
На то и ладан, чтоб кадить;
Поет не каждый, кто горланит;
В силки на вабик птицу манят;
Час с милым кажется за год;
Пред пилкою бревно болванят;
Кто ищет, тот всегда найдет.
Кто любит Бога — церковь чтит;
Хмельное не бодрит — дурманит;
Деньга деньгу сама родит;
Тот не продаст, кто не обманет;
Охотник кормит псов заране;
Терпенье города берет
И стену всякую таранит;
Кто ищет, тот всегда найдет.
Принц, ввек умен глупец не станет,
Но дурь с себя и он стряхнет,
Коль гром над головою грянет;
Кто ищет, тот всегда найдет.

Баллада примет (перевод И. Эренбурга)

Я знаю, кто по-щегольски одет,
Я знаю, весел кто и кто не в духе,
Я знаю тьму кромешную и свет,
Я знаю — у монаха крест на брюхе,
Я знаю, как трезвонят завирухи,
Я знаю, врут они, в трубу трубя,
Я знаю, свахи кто, кто повитухи,
Я знаю все, но только не себя.
Я знаю летопись далеких лет,
Я знаю, сколько крох в сухой краюхе,
Я знаю, что у принца на обед,
Я знаю — богачи в тепле и в сухе,
Я знаю, что они бывают глухи,
Я знаю — нет им дела до тебя,
Я знаю все затрещины, все плюхи,
Я знаю все, но только не себя.
Я знаю, кто работает, кто нет,
Я знаю, как румянятся старухи,
Я знаю много всяческих примет,
Я знаю, как смеются потаскухи,
Я знаю — проведут тебя простухи,
Я знаю — пропадешь с такой, любя,
Я знаю — пропадают с голодухи,
Я знаю все, но только не себя.
Я знаю, как на мед садятся мухи,
Я знаю смерть, что рыщет, все губя,
Я знаю книги, истины и слухи,
Я знаю все, но только не себя.

Баллада примет (перевод Ю. Корнеева)

Я знаю множество примет;
Я знаю, где есть ход запасный;
Я знаю, кто и как одет;
Я знаю, что и чем опасно;
Я знаю, где овраг пропастный;
Я знаю, часты грозы в мае;
Я знаю, где дождит, где ясно;
Я знаю все, себя не зная.
Я знаю, есть на все ответ;
Я знаю, где черно, где красно;
Я знаю, что где на обед;
Я знаю, лжем мы ежечасно;
Я знаю, хищна волчья стая;
Я знаю, жалобы напрасны;
Я знаю все, себя не зная.
Я знаю были давних лет;
Я знаю, люди разномастны;
Я знаю, кто богат, кто нет;
Я знаю, кожа чья атласна;
Я знаю, глуп, кто любит страстно;
Я знаю, алчности нет края;
Я знаю, умники несчастны;
Я знаю все, себя не зная.
Я знаю, принц, что жизнь ужасна;
Я знаю, на земле нет рая;
Я знаю, смерть над каждым властна;
Я знаю все, себя не зная.

Баллада истин наизнанку (перевод И. Эренбурга)

Мы вкус находим только в сене
И отдыхаем средь забот,
Смеемся мы лишь от мучений,
И цену деньгам знает мот.
Кто любит солнце? Только крот.
Лишь праведник глядит лукаво,
Красоткам нравится урод,
И лишь влюбленный мыслит здраво.
Лентяй один не знает лени,
На помощь только враг придет,
И постоянство лишь в измене.
Кто крепко спит, тот стережет,
Дурак нам истину несет,
Труды для нас — одна забава,
Всего на свете горше мед,
И лишь влюбленный мыслит здраво.
Коль трезв, так море по колени,
Хромой скорее всех дойдет,
Фома не ведает сомнений,
Весна за летом настает,
И руки обжигает лед.
О мудреце дурная слава,
Мы море переходим вброд,
И лишь влюбленный мыслит здраво.
Вот истины наоборот:
Лишь подлый душу бережет,
Глупец один рассудит право,
И только шут себя блюдет,
Осел достойней всех поет,
И лишь влюбленный мыслит здраво.

Баллада истин наизнанку (перевод Ю. Корнеева)

Враг помогает, друг вредит;
Вкус мы находим только в сене;
Бесстыдник тот, кто терпит стыд;
Без равнодушья нет влеченья;
Порука силы — ослабленье;
Бывает мышь страшней, чем слон;
Примета памяти — забвенье;
Не глуп лишь дурень, что влюблен.
Надежен страж, коль крепко спит;
Смех вызывают только пени;
Льстец — тот, кто правду говорит;
Подчас губительно спасенье;
Взлет горше всякого паденья;
Стон тем слышней, чем тише он;
Свет ярче там, где гуще тени;
Не глуп лишь дурень, что влюблен.
От пьяницы водой разит;
Мы зрячи только в ослепленье;
Кто веселится, тот скорбит;
Недуг желанней исцеленья;
Важней здоровья пресыщенье;
Неряхой часто франт пленен;
Победа хуже пораженья;
Не глуп лишь дурень, что влюблен.
В балладе скрыто поученье,
И говорю я в заключенье:
Лень — лучшая подруга рвенья;
Ложь — то, в чем каждый убежден;
Осел — искусник первый в пенье;
Не глуп лишь дурень, что влюблен.

Баллада проклятий врагам Франции (перевод Ф. Мендельсона)

Да встретит огнедышащих зверей,
Как аргонавты у Колхидских гор,
Иль десять лет жрет на лугу пырей,
Как грешный царь Навуходоносор,
Пускай бесславно канет в царство тлена,
Как Илион из-за красы Елены,
И вслед за Прозерпиною уйдет
В страну теней; за гранью адских вод
Пусть, как Дедал, томится в башне, в узах
Иль, как Тантал, безмерно жаждет тот,
Кто посягнет на родину французов?
Пускай торчит сто двадцать долгих дней
Вниз головой, как выпь среди озер,
Иль сгинет между мельничных камней,
Живьем размолот, как святой Виктор,
Или сгниет, как Иов, постепенно,
Как Симон Маг низвергнется в геенну,
Иль, как Иуда, сам себя убьет,
Пусть, как Иону, кит его сожрет,
Пусть в камень превратит его Медуза,
Иль, как Нарцисс, пускай утонет тот,
Кто посягнет на родину французов!
Пусть, Магдалины-грешницы голей.
Влачит везде и всюду свой позор,
Пусть обратится в столп среди полей,
Пусть Феб затмит ему навеки взор,
Пусть не вкусит Венеры дар бесценный,
Пусть золото, добытое изменой,
Расплавят и вольют ему же в рот,
Пусть, туркам проданный, познает рабства гнет,
Бесчестье, кнут и бремя тяжких грузов,
Иль, как Сарданапал, погибнет тот,
Кто посягнет на родину французов!
Принц, пусть Эол могучий унесет
Того, кто края родимый предает,
Позорит святость дружеских союзов,
И навсегда да будет проклят тот,
Кто посягнет на родину французов!

Баллада против недругов Франции (перевод Ю. Корнеева)

Да встретит огнедышащих быков,
Как встарь Язон, что вел "Арго" в поход,
Иль за грехи семь лет среди скотов
Траву, как Навуходоносор[286], жрет,
Иль станет жертвой пламени и тлена,
Как град Приамов за увоз Елены,
Иль будет жаждой, как Тантал, спален,
Иль, как Дедал, в темницу заточен,
Иль, как Иов, гниет, иль воссылает,
Как Прозерпина, из Аида стон
Тот, кто на край французский умышляет.
Пусть, на кудрях повиснув меж дубов,
Там, как Авессалом[287], конец найдет,
Иль будет много дней стоять готов,
Как выпь, вниз головой в грязи болот,
Иль, продан туркам, вкусит тяжесть плена,
Или, как Симон Волхв[288], пойдет в геенну,
Или, как Магдалина[289], что всех жен
Сперва была распутней, обнажен,
Свой срам к соблазну общему являет,
Иль сгинет, как Нарцисс, в себя влюблен,
Тот, кто на край французский умышляет.
Да будет смолот между жерновов,
Как страстотерпец Виктор[290], иль прервет
Сам раньше срока бег своих годов,
Как от отчаянья Искариот,
Иль золото стяжав ценой измены,
Себе зальет им глотку непременно,
Иль будет безвозвратно отлучен
От благ, какими смертных Аполлон,
Юнона, Марс, Венера оделяют,
Иль, как Сарданапал, испепелен
Тот, кто на край французский умышляет.
Принц, пусть туда, где Главк[291] воздвиг свой трон,
Эолом[292] грозным будет унесен
И тщетно о пощаде умоляет,
Навеки проклят и надежд лишен,
Тот, кто на край французский умышляет.

Рондо (перевод Ф. Мендельсона)

Жанен л'Авеню,[293]
Сходи-ка ты в баню!
Ко святому дню,
Жанен л'Авеню!
Удиви родню,
Поплещись в лохани,
Жанен л'Авеню,
Сходи-ка ты в баню!

Рондо (перевод Ю. Корнеева)

Женен-дурачок[294],
Сходи-ка ты в баню,
Помойся разок,
Женен-дурачок.
Попарься часок,
Поднявшись поране.
Женен-дурачок,
Сходи-ка ты в баню.

Баллада поэтического состязания в Блуа (перевод В. Жаботинского)

Я у ручья томлюсь, палимый жаждой;
Огнем горю, от стужи трепеща,
На родине, где звук и вид мне каждый
Далек и чужд. Лохмотья и парча;
Гол, как червяк, в одежде богача.
В слезах смеюсь. Хочу лучей и грома.
Жду новизны, что мне давно знакома,
И радуюсь, съедаемый тоской.
Я всемогущ, бессильный, как солома;
Я званый гость у всех, для всех изгой.
Я убежден лишь в том, что непонятно,
И только то, что явно, мне темно.
Мне кажется обычным, что превратно;
Сомнительным, что ведомо давно.
Всегда везет – а счастья не дано.
«Настала ночь», – шепчу я на рассвете.
Страшусь упасть, лишь лягу на покой.
Вельможный мот, голодный и скупой,
Наследник царств, которых нет на свете,
Я званый гость у всех, для всех изгой.
Гонюсь за всем, что только взор увидит, –
И не хочу, постыло все вокруг.
Кто доброе мне скажет, тот обидит;
Кто подтолкнет на гибель – лучший друг.
Кто мне солгал, что топь – укромный луг,
Что ворон злой есть лебедь благородный,
Тот будет мне наставник путеводный.
Ложь для меня лишь правды лик другой.
Все видя, слеп. Творю, навек бесплодный.
Я званый гость у всех, для всех изгой.
Принц, это все, конец моей балладе
О неуче под грузом книжной клади,
О барине, родившемся слугой;
А смысл ее? Подайте Христа ради –
Я званый гость у всех, для всех изгой.

Баллада поэтического состязания в Блуа (перевод И. Эренбурга)

От жажды умираю над ручьем.
Смеюсь сквозь слезы и тружусь, играя.
Куда бы ни пошел, везде мой дом,
Чужбина мне — страна моя родная.
Я знаю все, я ничего не знаю.
Мне из людей всего понятней тот,
Кто лебедицу вороном зовет.
Я сомневаюсь в явном, верю чуду.
Нагой, как червь, пышней я Всех господ.
Я всеми принят, изгнан отовсюду.
Я скуп и расточителен во всем.
Я жду и ничего не ожидаю.
Я нищ, и я кичусь своим добром.
Трещит мороз — я вижу розы мая.
Долина слез мне радостнее рая.
Зажгут костер — и дрожь меня берет,
Мне сердце отогреет только лед.
Запомню шутку я и вдруг забуду,
Кому презренье, а кому почет.
Я всеми принят, изгнан отовсюду.
Не вижу я, кто бродит под окном,
Но звезды в небе ясно различаю.
Я ночью бодр, а сплю я только днем.
Я по земле с опаскою ступаю,
Не вехам, а туману доверяю.
Глухой меня услышит и поймет.
Я знаю, что полыни горше мед.
Но как понять, где правда, где причуда?
А сколько истин? Потерял им счет.
Я всеми принят, изгнан отовсюду.
Не знаю, что длиннее — час иль год,
Ручей иль море переходят вброд?
Из рая я уйду, в аду побуду.
Отчаянье мне веру придает.
Я всеми принят, изгнан отовсюду.

Баллада поэтического состязания в Блуа (перевод С. Петрова)

Я у ручья от жажды умираю,
В горячке от озноба колочусь,
На зное я от стужи изнываю,
На родине, как на чужбине, бьюсь.
Гол как сокол, а важен, точно туз,
Смеюсь от слез и бегаю ползком,
Жду без надежды, щедрый скопидом,
И выгода бывает мне невпрок,
И радуюсь, оставшись ни при чем.
Везде я гость, гонимый за порог,
Лишь несусветицу я понимаю,
Но истин очевидных не держусь.
Я доверяю только негодяю,
На слово доброе всегда сержусь.
От выигрышей скоро разорюсь,
В казне своей и грош найду с трудом.
Боюсь упасть, когда лежу ничком,
Я с чистой совестью люблю порок,
И, утро величая вечерком,
Везде я гость, гонимый за порог.
Я беззаботно рук не покладаю –
Урвать кусок, за коим не гонюсь.
Владыка, я ни с чем не совладаю,
И походя наукам предаюсь.
И только с тем, как с другом, я вожусь,
Кто мне подменит скакуна одром.
Зову к себе врага и вора в дом,
А правде от меня за ложь попрек.
Все помню, но не толком и добром.
Везде я гость, гонимый за порог.
Принц! Я дружу с людьми особняком,
Законам – друг, но с ними не знаком.
Заклад вернуть уже приходит срок.
Не стал я, много зная, знатоком.
Везде я гость, гонимый за порог.

Баллада поэтического состязания в Блуа (перевод В. Перелешина)

Близ родника от жажды умираю,
В ознобе бьюсь, в горячечном огне;
В краю своем в изгнанье изнываю,
И холодно вплотную к печи мне.
Я гол, как червь, и в лучшем полотне.
Изверившись, под смех я слезы прячу
И нахожу в отчаянье удачу.
Я весельчак, но радости лишен.
Я, удалец, в бессилье силы трачу:
Ведь мил я всем – и каждым обойден.
Мне ясно то, о чем я сам не знаю,
Загадочно – бесспорное вполне:
Сомненьями я правду подрываю,
Чтоб истина рождалась, как во сне.
Что найдено – теряется вдвойне;
Час утренний я в ночь переиначу;
Боясь упасть с постели, чуть не плачу;
Зажиточный, я в мелочи стеснен;
Наследства жду – к безродности в придачу:
Ведь мил я всем – и каждым обойден.
Беспечнейший, богатства я желаю,
Чтоб от него держаться в стороне;
Любезному не верю краснобаю,
От честного не жду границ брехне;
Дивится друг вороньей белизне,
И лебеди чернеют наудачу.
Я недруга в друзья себе назначу.
Ложь, истина? Их спор не разрешен.
Я помню все – и попусту судачу:
Ведь мил я всем – и каждым обойден.
Добрейший князь, и вас я озадачу:
Совсем не глуп, а ничего не значу,
Бунтующий, к безропотным причтен.
Мне ростовщик покроет недостачу:
Ведь мил я всем – и каждым обойден.

Баллада поэтического состязания в Блуа (перевод Ю. Корнеева)

У родника от жажды я стенаю;
Хочу сказать: "Прощай!" — кричу: "Привет!"
Чужбина для меня — страна родная.
Надеюсь там я, где надежды нет;
Хулу нежданно шлю хвале вослед;
Лишь тем одушевляюсь, что мертво;
Смеюсь сквозь слезы бог весть отчего.
Студь жжет меня, жара бросает в дрожь.
Нагой, как червь, я славлю щегольство,
Отвсюду изгнан и повсюду вхож.
В бесспорное я веры не питаю;
За явь охотно принимаю бред;
Случайность неизбежностью считаю;
Где разрешенье есть, блюду запрет.
Что всем знакомо — для меня секрет.
Хотя мое бесчисленно родство,
Наследства я не жду ни от кого;
С любым играю, не любя картеж;
С крыльца сойдя, боюсь упасть с него,
Отвсюду изгнан и повсюду вхож.
Транжира я, хоть скупостью страдаю;
Мню тех друзьями, кто чинит мне вред;
Спасаюсь бегством, если побеждаю;
Скорблю о пораженьях в дни побед.
Ворона в белый, лебедь в черный цвет
Окрашены для глаза моего.
Кто груб со мной, тот мне милей всего.
Не различаю правду я и ложь,
С учтивостью мешаю озорство,
Отвсюду изгнан и повсюду вхож.
Не скрою, милосердный принц, того,
Что, зная все, не знаю ничего,
Живу с людьми и на отшибе все ж,
Пекусь о многом, алчу одного,
Отвсюду изгнан и повсюду вхож.

Баллада поэтического состязания в Блуа (перевод А. Ларина)

Над родником от жажды умираю,
Как жар, горяч – и как щенок, дрожу.
Свой край родной чужбиной называю
И зябну, коль на угольях лежу.
Гол как сокол, а гоголем хожу.
В слезах смеюсь и жду, хоть ждать не след.
Восторг и радость черпаю из бед.
От горя рот растянут до ушей.
Я верх беру, не ведая побед.
Мне всюду рады, все меня взашей.
Сполна лишь зыбкой дымке доверяю
И лишь во тьме предметы разгляжу.
Я только в верных веру и теряю».
И в болтовне ученость нахожу.
Я выигрыш в руках не удержу.
Я ночи жду, коль на востоке свет.
Упасть боюсь, а сам – червям сосед.
Нет ни гроша, хоть слышен звон грошей,
Наследства жду, хоть родственников нет
Мне всюду рады, все меня взашей.
Все трын-трава мне, чаянье питаю
Найти подход к большому платежу.
Я благозвучным вой котов считаю,
Считаю крайне искренним ханжу.
Я только с тем навеки и дружу,
Кто называет черным белый цвет.
Мне тот помог, кем я в ночи раздет.
Мне все едино – ложь ли, правду шей.
На всех плюю, блюду любой совет.
Мне всюду рады, все меня взашей.
О принц, вниманьем вашим я согрет.
Что слышал я? Неведом мне ответ.
Я глух, но лучше всяких сторожей.
Чем я живу? Надежды ярок свет.
Мне всюду рады, все меня взашей.

Карл Орлеанский. Баллада поэтического состязания в Блуа (перевод А. Ларина)

Над родником от жажды умираю.
Я сам слепой, но в путь других веду.
Не то иззяб, не то в жару сгораю.
На взгляд дурак, а мудрых обойду.
Ленив, а льну к высокому труду.
Таков мой в жизни путь неотвратимый,
В добре и зле Фортуною хранимый.
День выиграю – десять проиграю.
Смеюсь и радуюсь, попав в беду.
В скорбях остатки силы собираю.
Печалясь, часов счастливых жду.
Мне все претит – все манит, как в бреду
В день счастья мается мой ум ранимый,
В добре и зле Фортуною хранимый.
Я говорлив, но надолго смолкаю.
Пуглив, но на испуг нашел узду.
Печали на услады навлекаю.
Я в прах паду, но все ж не пропаду.
Сквозь слезы вижу я мою звезду.
Я здрав – и хворью взят неизлечимой,
В добре и зле Фортуною хранимый.
Принц, я веду у всех вас на виду
Печалей и веселий череду.
Поры ль дождусь, лишь радостью сладимый,
В добре и зле Фортуною хранимый.

Жан Робертэ. Баллада поэтического состязания в Блуа (перевод А. Ларина)

Над родником от жажды умираю,
Мне сладко то, что горьким должно быть,
К внушающим вражду любовь питаю,
Враждую с теми, коих след любить,
Хвалю всех тех, которых след хулить,
Я зло охотней, чем добро, приму,
Ищу того, чего искать напрасно,
Не верю в то, что ведомо уму,
Уверен в том, в чем сомневаюсь страстно.
С оскоминой усладу я вкушаю,
Глоток, как море, может утолить,
Я близким удаленное считаю,
Не трону то, что должно надломить,
Насыщен тем, что склонно глад будить,
Я всем богат и ничего нейму,
Забуду то, что помню ежечасно,
К тому, кто дарит волю, рвусь в тюрьму,
Уверен в том, в чем сомневаюсь страстно.
Дурным высокий помысл объявляю,
Бегу от тех, кого мне след просить,
Тянусь не к умнику, а к шалопаю,
Я холоден – но жар горазд хранить,
Вполне здоров – и вдруг начнет тошнить,
Не чту своим, что положил в суму,
Глупца повадка для меня прекрасна,
Чем дорожить мне, в толк я не возьму,
Уверен в том, в чем сомневаюсь страстно.
Принц, все имею – сколько, не пойму,
Влеку к себе, чего желать опасно,
Что прочь гоню, то селится в дому;
Уверен в том, в чем сомневаюсь страстно.

На рождение Марии Орлеанской (перевод Ю. Корнеева)

Jam nova progenies celo demittitur alto[295]

Мария[296], долгожданный дар,
Который ниспослал нам Бог,
Чтоб ныне всяк — и млад, и стар —
Вкусил покой на долгий срок
И миром насладиться мог.
Достойный отпрыск славных лилий,
В тебе нам небеса залог
Дней процветания явили.
Мир всем желанен, всем в охоту:
Бездомному сулит он кров,
Позор — предателю и жмоту,
Стране — управу на врагов,
И у меня не хватит слов,
Чтоб за тебя, залог его,
Дитя, на коем нет грехов,
Восславить Бога своего.
Всех праведных людей опора,
От злых надежная защита,
Единственная дочь синьора,
Чей пращур — Хлодвиг[297] знаменитый,
С восторженностью неприкрытой
Твое рожденье встретил мир.
На радость Франции живи ты,
Затем что принесла ей мир.
Кровь Цезаря в тебе течет,
Ты в страхе Божием зачата.
Ликует бедный наш народ,
Весельем родина объята.
Всем ведомо: затем пришла ты,
Чтобы раздоры прекратить
И тех, кто днесь в железа взяты,
Вновь на свободу отпустить.
Лишь те, чье слабо разуменье,
Кто недалек и простоват,
На волю ропщут Провиденья.
Будь мальчик, — все они твердят, —
Нам было б выгодней стократ.
А я глупцам отвечу так:
К лицу ль учиться льву у львят?
Бог лучше знает, что и как.
Как псалмопевец в старину,
Я восхищаюсь[298] всякий раз,
Чуть на дела Творца взгляну.
Дитя, ты, осчастливив нас,
На свет явилось в добрый час:
Господь, Небесный наш Отец,
Наш край тобой, как манной, спас
И смутам возвестил конец.

(Двойная баллада) (перевод Ю. Корнеева)

Хвалящий нас в лицо — нам враг,
С подобной мыслью я знаком,
Но хоть и говорится так,
Нельзя не поминать добром,
Пусть даже и при нем самом,
Того, чьи благостны дела.
Грешно на них взирать молчком:
Достойному хвалы — хвала!
Креститель — это знает всяк —
Еще тогда, когда с Христом
Не мог увидеться никак,
Всем возвещал уже о Нем.[299]
Андрей[300], едва молва кругом
О Сыне Божием пошла,
Стал у Него учеником.
Достойному хвалы — хвала!
С тобой, подательница благ,
Войдет довольство в каждый дом.
Оденешь ты того, кто наг,
И сжалишься над бедняком.
Да будет взыскана Творцом
Жена, что жизнь тебе дала.
Большого счастья ей во всем.
Достойному хвалы — хвала!
Клянусь я перед ликом Бога:
Мне, как и всем, ты — утешенье.
Едва ли бы я прожил много,
Когда бы не твое рожденье:
Меня сломили бы лишенья,
Нужда до срока б унесла.
Для нас в тебе залог спасенья.
Достойному хвалы — хвала!
Предписывает разум строго
Мне соблюдать повиновенье
Той, чей восход мою тревогу
Рассеял за одно мгновенье.
Забыть былые огорченья
Ты мне столь дивно помогла,
Что днесь мой долг — тебе служенье.
Достойному хвалы — хвала!
Так пусть же твоего порога,
Дитя, мое достигнет пенье,
А ты внемли мне из чертога
И знай: тому, что повторенью
Слов моего благоговенья
Не будет меры и числа,
Посылка эта подтвержденье.
Достойному хвалы — хвала!
Принцесса, без тебя могила
Меня давно б уже взяла,
Но ты мне жить даруешь силы.
Достойному хвалы — хвала!
* * *
Все прелести уже сегодня
Со щедростью непревзойденной,
Присущей промыслу Господню,
Даны природой благосклонной
Тебе, наследнице законной
Достоинств рода твоего.
Как тут не вспомнить мысль Катона:[301]
По дереву и плод его.
Осанка, коей равных нет,
И очи, где огонь таится...
Пускай пройдет хоть сорок лет —
Твоя краса не умалится,
А мой язык не утомится
Всегда твердить одно и то ж:
Не зря в народе говорится —
Кем ты рожден, с тем ты и схож.
И в заключение дерзну
Вслед за поэтом я сказать:
К нам племя новое в страну
С небес ниспослано опять,
И не пытайтесь возражать,
Юдифь, Лукреция, Елена:
С моею Дамою равнять
Себя нельзя вам несомненно.
Молюсь я, чтобы Царь Небесным
Дал долгое существованье
Моей владычице прелестной.
Другое же мое желанье —
Служить ее преуспеянью,
Чтоб был ей не в обузу, а
В любом полезен начинанье
Школяр убогий Франсуа.

Прошение его высочеству герцогу Бурбонскому (перевод Ю. Корнеева)

Высокородный принц и мой синьор,
Могучий отпрыск королевских лилий,
Я, Франсуа Вийон, тот стихотвор,
Которого за труд его лишь били,
Вас письменно молю, чтоб поспешили
Вы снова мне взаймы хоть малость дать
И помогли с нуждою совладать,
А я согласен жизнью поручиться,
Что вас с уплатой не заставлю ждать —
В урочный день заем верну сторицей,
Всего один лишь раз до этих пор
Вы, принц, меня шестью экю снабдили.
Для вас такие деньги — не разор,
Меня же много дней они кормили
После того, как вы их мне ссудили.
Но чуть начнет под осень холодать,
Я в лес вокруг Пате[302] пойду блуждать,
Чтоб желудями вдосталь там разжиться,
И, ухитрясь их с выгодой продать,
В урочный день заем верну сторицей.
Я, если бы ломбардец-живодер
Иль ростовщик иной то разрешили,
Свою бы шкуру им в залог попер —
Так мне мои лишенья досадили.
О Господи, что нищеты постылей?
Ужель я буду вечно голодать
И без гроша в кармане пропадать?
Но коль удача вдруг со мной сдружится,
Я зря не стану время провождать —
В урочный день заем верну сторицей.
Принц, хоть стыжусь я вам надоедать,
Но с чистым сердцем смею утверждать:
Без лишних денег мне не прокормиться.
Не бойтесь же меня ссудить опять —
В урочный день заем верну сторицей.
Приписка к вышеприведенному прошению
Так мчитесь же, стихи, в полет
И в полную звучите силу,
Дабы все знали, что в могилу
Меня безденежье сведет.

Баллада-послание друзьям (перевод И. Эренбурга)

Ответьте горю моему,
Моей тоске, моей тревоге.
Взгляните: я не на дому,
Не в кабаке, не на дороге
И не в гостях, я здесь — в остроге.
Ответьте, баловни побед
Танцор, искусник и поэт,
Ловкач лихой, фигляр хваленый,
Нарядных дам блестящий цвет,
Оставите ль вы здесь Вийона?
Не спрашивайте почему,
К нему не будьте слишком строги,
Сума кому, тюрьма кому,
Кому роскошные чертоги.
Он здесь валяется, убогий,
Постится, будто дал обет,
Не бок бараний на обед,
Одна вода да хлеб соленый,
И сена на подстилку нет,
Оставите ль вы здесь Вийона?
Скорей сюда, в его тюрьму!
Он умоляет о подмоге,
Вы не подвластны никому,
Вы господа себе и боги.
Смотрите — вытянул он ноги,
В лохмотья жалкие одет.
Умрет — вздохнете вы в ответ
И вспомните про время оно,
Но здесь, средь нищеты и бед,
Оставите ль вы здесь Вийона?
Живей, друзья минувших лет!
Пусть свиньи вам дадут совет.
Ведь, слыша поросенка стоны,
Они за ним бегут вослед.
Оставите ль вы здесь Вийона?

Баллада-послание друзьям (перевод Ю. Корнеева)

Друзья, прошу я пожалеть[303] того,
Кто страждет больше, чем из вас любой,
Затем что уж давно гноят его
В тюрьме холодной, грязной и сырой,
Куда упрятан он судьбиной злой.
Девчонки, парни, коим черт не брат,
Все, кто плясать, и петь, и прыгать рад,
В ком смелость, живость и проворство есть,
Чьи голоса, как бубенцы, звенят,
Ужель Вийона бросите вы здесь?
Все, кто остроты, шутки, озорство
Пускает в ход с охотою большой,
Хотя и нет в карманах ничего,
Спешите, или вздох последний свой
Испустит он в лохмотьях и босой.
Вам, кто рондо, мотеты, лэ строчат,
Ужели, как и раньше, невдогад,
Что вами друг спасен быть должен днесь,
Не то его скует могильный хлад?
Ужель Вийона бросите вы здесь?
Так навестите ж друга своего
Вы, вольный люд, который над собой
Власть признает лишь Бога одного.
Так сильно узник изнурен нуждой
И пост день изо дня блюдет такой,
Что из нутра стал источать он смрад,
И не вином — водой его поят,
И принуждают хлеб столь черствый есть,
Какого даже крысы не хотят...
Ужель Вийона бросите вы здесь?
Вас, принцы, почитая за ребят,
Со мной друживших много лет подряд,
Меня отсюда я прошу увесть.
Пример берите в этом с поросят:
Один захрюкал — прочие примчат.
Ужель Вийона бросите вы здесь?

Спор между Вийоном и его душою (перевод И. Эренбурга)

— Кто это? — Я.- Не понимаю, кто ты?
— Твоя душа. Я не могла стерпеть.
Подумай над собою.- Неохота.
— Взгляни — подобно псу,- где хлеб, где плеть,
Не можешь ты ни жить, ни умереть.
— А отчего? — Тебя безумье охватило.
— Что хочешь ты? — Найди былые силы.
Опомнись, изменись.- Я изменюсь.
— Когда? — Когда-нибудь.- Коль так, мой милый,
Я промолчу.- А я, я обойдусь.
— Тебе уж тридцать лет.- Мне не до счета.
— А что ты сделал? Будь умнее впредь.
Познай! — Познал я все, и оттого-то
Я ничего не знаю. Ты заметь,
Что нелегко отпетому запеть.
— Душа твоя тебя предупредила.
Но кто тебя спасет? Ответь.- Могила.
Когда умру, пожалуй, примирюсь.
— Поторопись.- Ты зря ко мне спешила.
— Я промолчу.- А я, я обойдусь.
— Мне страшно за тебя.- Оставь свои заботы.
— Ты — господин себе.- Куда себя мне деть?
— Вся жизнь — твоя.- Ни четверти, ни сотой.
— Ты в силах изменить.- Есть воск и медь.
— Взлететь ты можешь.- Нет, могу истлеть.
— Ты лучше, чем ты есть.- Оставь кадило.
— Взгляни на небеса.- Зачем? Я отвернусь.
— Ученье есть.-Но ты не научила.
— Я промолчу.- А я, я обойдусь.
— Ты хочешь жить? — Не знаю. Это было.
— Опомнись! — Я не жду, не помню, не боюсь.
— Ты можешь все.- Мне все давно постыло.
— Я промолчу.-А я, я обойдусь.

Спор сердца и тела Вийона (перевод Ф. Мендельсона)

– Кто там стучится? – Я. – Кто это «я»?
– Я, Сердце скорбное Вийона-бедняка,
Что еле жив без пищи, без питья,
Как старый пес, скулит из уголка.
– Гляжу – такая горечь и тоска!..
– Но отчего? – В страстях не знал предела!
А ты при чем? – Я о тебе скорбело
Всю жизнь. – Отстань! Дай мне поразмышлять…
– И долго? – Жди, чтоб юность пролетела!
– Тогда молчу. – А мне… мне наплевать.
– Чего ты хочешь? – Сытого житья.
– Тебе за тридцать! – Не старик пока…
– И не дитя! Но до сих пор друзья
Тебя влекут к соблазнам кабака.
Что знаешь ты? – Что? Мух от молока
Я отличаю: черное на белом…
– И это все? – А ты чего хотело?
Коль непонятно, повторю опять.
– Погибло ты! – Держусь пока что смело.
– Тогда молчу. – А мне… мне наплевать.
– Мне горько, а тебя болезнь твоя
Измучила. Иного дурака
Безмозглого еще простило б я,
Но не пустая ж у тебя башка!
Иль жизнь тебе такая не тяжка?
Иль мало ты позора претерпело?
Что ж, отвечай! – Тебе-то что за дело?
Все кончится, как буду подыхать.
– Утешило, сколь мудро, сколь умело!
Тогда молчу. – А мне… мне наплевать.
– Мне больно… – Эта боль – судьба моя:
Гнетет Сатурна тяжкая рука
Меня всю жизнь! – Сужденье дурачья!
Всяк сам себе хозяин, жив пока,
И… вспомни Соломона-старика:
Он говорил, что мудрецу всецело
Послушен рок и что не в звездах дело…
– Вранье! Ведь не могу иным я стать,
Как никогда не станет уголь мелом!
– Тогда молчу. – А мне… мне наплевать.
– Ведь жить ты хочешь? – Мне не надоело.
– И ты раскаешься? – Нет, время не приспело.
– Людей шальных оставь! – Во как запело!
– Людей оставь… – А с кем тогда гулять?
– Опомнись! Ты себя загубишь, Тело!
– Но ведь иного нет для нас удела…
– Тогда молчу. – А мне… мне наплевать.

Спор в форме баллады меж телом и сердцем Вийона (перевод Ю. Корнеева)

— Кто там стучит? — Я.- Кто ты? — Сердце я,
Которое живет в груди твоей
И, видя, что без пищи и питья
Ты чахнешь, пса бездомного бедней,
Тебя жалеет что ни год сильней.
— Что я тебе? — Ты вздор несешь страшенны
Ведь мы же нераздельны совершенно.
— Дай мне подумать. Жди. — И долго ль ждать?
— Пока я в возраст не войду степенный.
— Тогда смолкаю я. — А мне плевать.
— Чего ты ищешь? — Легкого житья.
— Лет тридцать прожил ты. К числу детей
Тебя не отнесешь, но блажь твоя
Тебе отстать мешает от друзей.
— Что ты умеешь? — Ничего. Верней,
Мух отличать от молока мгновенно:
Они черны, оно бело и пенно.
— И это все? — Что мне еще сказать?
— Погибнешь ты. — Уж так ли непременно?
— Тогда смолкаю я. — А мне плевать.
— Бедняга ты, признаюсь не тая.
Жить этак может только дуралей,
И будь ты вправду глупая свинья,
Тебя я извинило бы скорей,
Но ты ж других, пожалуй, поумней,
А вот себя бесчестишь откровенно,
Глумясь над общим мненьем дерзновенно.
Ответь же! — Полно попусту болтать.
— Ну, если ты грубишь мне столь надменно,
Тогда смолкаю я. — А мне плевать.
— Кто сбил тебя с пути? — Нужда моя.
Влияние Сатурна с юных дней
Гнетет меня.[304] — Что за галиматья!
Лишь человек кузнец судьбы своей,
И Соломон писал[305] не зря, ей-ей:
"Мудрец влиять способен несомненно
На роль светил небесных в жизни бренной".
— Не ври. Никто другим не волен стать.
— Неужто? — Да, таков закон вселенной.
— Тогда смолкаю я. — А мне плевать.
— Впредь жить ты хочешь лучше?
— Неизменно.
— Изволь же... — Что? — Покаяться смиренно,
Лишь чтение любить самозабвенно,
Людей дурных бежать. — И тосковать?
— Опомнись, тело, иль пойдешь в геенну.
— Не все ль равно, коль я с рожденья тленно?
— Тогда смолкаю я. — А мне плевать.

Баллада Судьбы (перевод Ф. Мендельсона)

Эй, Франсуа, ты что там поднял крик?
Да если б я, Фортуна, пожелала,
Ты живо прикусил бы свой язык!
И не таких, как ты, я укрощала,
На свалке их валяется немало,
Сгубил их меч, измена, нищета.
А что за люди! Не тебе чета!
Ты вспомни-ка, мой друг, о том, что было,
Каких мужей сводила я в могилу,
Каких царей лишила я корон,
И замолчи, пока я не вспылила!
Тебе ли на Судьбу роптать, Вийон?
Бывало, гневно отвращала лик
Я от царей, которых возвышала:
Так был оставлен мной Приам-старик,
И Троя грозная бесславно пала;
Так отвернулась я от Ганнибала,
И Карфагена рухнули врата,
Где город был – там смерть и пустота;
И Сципиона я не пощадила,
И Цезаря в сенате поразила,
Помпеи в Египте мною умерщвлен,
Язона я в пучине утопила, –
Тебе ли на Судьбу роптать, Вийон!
Вот Александр, на что уж был велик,
Звезда ему высокая сияла,
Но принял яд и умер в тот же миг;
Царь Альфазар был свергнут с пьедестала,
С вершины славы, – Так я поступала!
Авессалом надеялся спроста,
Что убежит, – да только прыть не та! –
Я беглеца за волосы схватила;
И Олоферна я же усыпила,
И был Юдифью обезглавлен он…
Так что же ты клянешь меня, мой милый?
Тебе ли на Судьбу роптать, Вийон!
Знай, Франсуа, когда б имела силу,
Я б и тебя на части искрошила.
Когда б не Бог и не Его закон,
Я б в этом мире только зло творила!
Так не ропщи же на Судьбу, Вийон.

Баллада Судьбы (перевод Ю. Корнеева)

Склоняется все в мире пред Судьбою,
Ты ж, Франсуа, клянешь меня открыто,
Хоть не таким, как ты, бывали мною
За спесь хребты и выи перебиты.
Меня в своих невзгодах не вини ты —
Я все равно тебя не пожалею:
Другим куда как горше и больнее,
А лучше вспомни, скольких смельчаков
Сгубили бедность или тайный ков,
Когда был гнев мой ими навлечен.
Так не произноси поносных слов,
Смирись и жребий свой прими, Вийон.
Из-за меня повержены герои,
Что мною ж были лаврами увиты:
Сражен Приам, властитель крепкой Трои;
Равно сошли в могилу и забыты
И Ганнибал, воитель знаменитый,
Отринутый отчизною своею,
И Сципион[306], расправившийся с нею;
В сенате Цезарь встретил сталь клинков,
Помпей в Египте пал от рук врагов;
В пучине сгинул мореход Язон;
Сам вечный Рим погиб в конце концов.
Смирись и жребий свой прими, Вийон.
Мнил Александр, счастливою звездою
Ведомый к славе, что достиг зенита,
Но сокрушила ядом и его я;
Царь Альфазар[307] и трон, и жизнь, и свиту
Все потерял, лишась моей защиты:
Уж я-то ставить на своем умею.
Подвесила за кудри на суке я
Авессалома меж густых дубов,
Дабы настиг его слуга отцов;
Был Олоферн Юдифью умерщвлен,
Чуть я над ним простерла сна покров.
Смирись и жребий свой прими, Вийон.
Знай, Франсуа, за каждый из грехов
Ты был бы мной разъят на сто кусков,
Когда б не Тот, Кем род ваш искуплен.
Я злом за зло плачу — мой нрав таков.
Смирись и жребий свой прими, Вийон.

Четверостишие, сложенное Вийоном, когда он был приговорен к смерти (перевод И. Эренбурга)

Я – Франсуа – чему не рад! –
Увы, ждет смерть злодея,
И сколько весит этот зад,
Узнает скоро шея.

Четверостишие, написанное Вийоном после приговора к повешению (перевод Ю. Корнеева)

Я — Франсуа, парижский хват,
И казни жду, отнюдь не рад,
Что этой шее объяснят,
Сколь тяжек на весу мой зад.

Баллада повешенных (перевод Пр. Б.)[308]

Прохожий, здесь присевший отдохнуть,
Не вздумай нас насмешками колоть.
К нам, бедным, сострадателен ты будь,
Чтобы и к тебе был милостив господь!
Всех восемь нас висит тут; наша плоть,
Которой в мире были мы рабами,
Висит насквозь прогнившими клоками,
И наши кости тлеют понемногу;
Но вместо издевательств злых над нами,
За нас вы помолитесь, братья, Богу!
О брат мой, не отринь моей мольбы!
Пусть осудил закон нас – все равно!
Ты сам ведь знаешь: прихотью судьбы
Не всем благоразумие дано.
И так как мы уж умерли давно,
То нам теперь одни молитвы наши
Могли б помочь избегнуть горькой чаши
И отыскать к Спасителю дорогу.
Мы умерли, но живы души наши:
За них вы помолитесь, братья, Богу!
То мокли мы от мартовских дождей,
Теперь от солнца сухи и черны;
Нас птицы проклевали до костей,
И мы навек покоя лишены:
От ветра мы, как старые штаны,
Без отдыха весь день должны болтаться!
Нам с виселицы нашей не сорваться,
Не подойти нам к вашему порогу,
Вы можете нас больше не бояться…
Молитесь же за братьев ваших Богу!

Эпитафия в форме баллады, составленная Вийоном на себя и на своих товарищей в ожидании смертной казни через повешение (перевод С. Пинуса)

Вы, после нас живущие, о вы,
Чьи нам сердца чужды и далеки,
Имейте состраданье: мы мертвы.
Друзья при жизни, мы висим, близки
Друг другу и теперь. Одежд куски
В прах обратились. Хрипло умирая,
Молили мы открыть нам двери рая.
Плоть перешла уж в пыль дорожных пудр…
За нас молитесь, руки воздевая,
Молитесь Господу, который благ и мудр.
Лишь ворона здесь крики да совы.
Качаемся по ветру, костяки.
За городом, где вкруг зловещи рвы,
Мы высохли, струимся мы в пески,
Но кой на ком смердят еще клочки.
Простите нас! Пусть Дева Пресвятая
Нас защитит! Летает птичья стая
Вокруг в часы и вечеров и утр.
За нас, на небо сердцем воздетая,
Молитесь Господу, который благ и мудр.
Закон не минул нашей головы;
Погибли мы, преступники, дерзки.
Нас сушит солнце с вечной синевы,
Дожди нас моют с песнею тоски;
И выклеваны очи, и виски
Пробиты клювом, мозг свой источая.
И ветер нас баюкает, качая,
И черепа блестят, как перламутр.
За нас – мы уповали, смерть встречая, –
Молитесь Господу, который благ и мудр.
Спасителя смиренно умоляя
И дьявола молитвой удаляя,
Старик седой иль юный, златокудр,
За нас – насмешкой нас не оскорбляя, –
Молитесь Господу, кой благ и мудр.

Баллада о повешенных (перевод П. Лыжина)

О братья смертные, грядущие за нами.
Смягчитесь духом вы и твердыми сердцами
Пред виселицей здесь: был страшен наш конец!
И вам за то воздаст сторицею Творец.
Пять-шесть нас тут висит. И мы питали тело
Когда-то на земле, но вот оно истлело,
Разорвано в клочки живущему на страх.
Уж наша кость гниет и распадется в прах.
Не оскорбляйте же нас шуткой неуместной;
Молитесь, чтоб простил нас грешных Царь Небесный.
Закон нас покарал за наши преступленья,
Но каждому греху есть милость и прощенье.
Взывайте ж к Сыну вы Марии Пресвятой,
Чтоб, кончив жизни путь, мы обрели покой,
Чтоб избежали мы по Милости Господней
И серы, и огня кромешной Преисподней!
Творили на земле мы много темных дел,
Зато жестоким был конечный наш удел
И смерть мучительной, позорной и бесчестной!
Молитесь, чтоб простил нас грешных Царь Небесный.
Мы мокли под дождем, от стужи леденели,
Под солнцем жарились и сохли и чернели,
И стаи воронов, и галок, и ворон
Слетались, каркая, со всех земных сторон.
Клевали нам глаза прожорливые птицы
И рвали бороды и брови и ресницы…
И ветер нас качал: туда, сюда, туда…
Хоть мы и отреклись от честного труда,
Став грозной шайкою, когда-то всем известной,
Молитесь, чтоб простил нас грешных Царь Небесный.
Царящий в небесах, на море и на суше,
О Господи Христе, помилуй наши души!
А вы, живущие, сплетясь толпою тесной,
Молитесь, чтоб простил нас грешных Царь Небесный.

Баллада повешенных (перевод Ф. Мендельсона)

О люди-братья, мы взываем к вам:
Простите нас и дайте нам покой!
За доброту, за жалость к мертвецам
Господь воздаст вам щедрою рукой.
Вот мы висим печальной чередой,
Над нами воронья глумится стая,
Плоть мертвую на части раздирая,
Рвут бороды, пьют гной из наших глаз…
Не смейтесь, на повешенных взирая,
А помолитесь Господу за нас!
Мы – братья ваши, хоть и палачам
Достались мы, обмануты судьбой.
Но ведь никто, – известно это вам? –
Никто из нас не властен над собой!
Мы скоро станем прахом и золой,
Окончена для нас стезя земная,
Нам Бог судья! И к вам, живым, взывая,
Лишь об одном мы просим в этот час:
Не будьте строги, мертвых осуждая,
И помолитесь Господу за нас!
Здесь никогда покоя нет костям:
То хлещет дождь, то сушит солнца зной,
То град сечет, то ветер по ночам
И летом, и зимою, и весной
Качает нас по прихоти шальной
Туда, сюда и стонет, завывая,
Последние клочки одежд срывая,
Скелеты выставляет напоказ…
Страшитесь, люди, это смерть худая!
И помолитесь Господу за нас.
О Господи, открой нам двери рая!
Мы жили на земле, в аду сгорая.
О люди, не до шуток нам сейчас,
Насмешкой мертвецов не оскорбляя,
Молитесь, братья, Господу за нас!

Баллада повешенных (перевод А. Парина)

Потомки наши, братия людская,
Не дай вам Бог нас чужаками счесть:
Господь скорее впустит в кущи рая
Того, в ком жалость к нам, беднягам, есть.
Нас пять повешенных, а может, шесть.
А плоть, немало знавшая услад,
Давно обожрана и стала смрад.
Костями стали – станем прах и гнилость.
Кто усмехнется, будет сам не рад.
Молите Бога, чтоб нам все простилось.
Вас просят братья – жалоба простая
Пусть вас проймет, хоть судьи нашу честь
У нас украли. Мы взываем, зная:
Людей с холодной кровью в свете несть.
Простите нас, нам жизни не обресть.
Того, кто был Мариею зачат,
Молите, чтобы горемычных чад
От ада упасла Его всемилость.
Мы мертвые, и души в нас молчат.
Молите Бога, чтоб нам все простилось.
Нас раздувала влага дождевая,
Мы ржавели под солнцем, словно жесть,
Нам бороды рвала воронья стая
И силилась глазницы нам проесть.
Нельзя вовеки нам ни встать, ни сесть –
Качаемся круженью ветра в лад.
Точь-в-точь наперсток, остов наш щербат
Сорочье племя всласть повеселилось.
Не будьте глухи, брата молит брат.
Молите Бога, чтоб нам все простилось.
Исус, водитель человечьих стад,
Ты нас храни, чтоб не попали в ад –
Нам дела с ним иметь не приходилось.
О люди, сбросьте суеты наряд,
Молите Бога, чтоб нам все простилось!

Эпитафия Вийона (Баллада повешенных) (перевод Ю. Корнеева)

Терпимей будьте, братья люди, к нам,
Что раньше вас прошли земным путем.
Коль явите вы жалость к мертвецам,
В свой срок и вам Господь воздаст добром.
Вот мы висим на рели вшестером,
Плоть отпадает от костей кусками,
Кружится воронье над головами,
И нас по праву судите вы строго,
Но, не смущаясь нашими делами,
О милосердье к нам молите Бога.
Нас не корите тем, что палачам
Мы в руки были отданы судом:
Ведь слишком часто, как известно вам,
Где зло, где благо, мы не сознаем.
Предстали наконец мы пред Творцом,
Чтоб Он Своими возвестил устами
Тем, кто Его закон не чтил годами,
В рай или же в геенну им дорога,
А вы, коль скоро мы в расчете с вами,
О милосердье к нам молите Бога.
Сечет нас ночью дождь по черепам
И солнце зноем обжигает днем,
Сороки очи выклевали нам,
Но мы уснуть не можем вечным сном,
Покудова покой не обретем,
А нас качает взад-вперед ветрами.
Не заноситесь, люди, перед нами,
А за себя восчувствуйте тревогу
И, шествуя не нашими стезями,
О милосердье к нам молите Бога.
Христе, Владыка, правящий мирами,
Не дай, чтоб нас в аду терзало пламя
За то, что в жизни мы грешили много,
А вы, о люди, исходя слезами,
О милосердье к нам молите Бога.

Баллада-восхваление парижского Суда с просьбой предоставить три дня отсрочки на сборы перед изгнанием (перевод Ф. Мендельсона)

Пять чувств моих, проснитесь: чуткость кожи,
И уши, и глаза, и нос, и рот;
Все члены встрепенитесь в сладкой дрожи:
Высокий Суд хвалы высокой ждет!
Кричите громче, хором и вразброд:
«Хвала Суду! Нас, правда, зря терзали,
Но все-таки в петлю мы не попали!..»
Нет, мало слов! Я все обдумал здраво:
Прославлю речью бедною едва ли
Суд милостивый, и святой, и правый.
Прославь же, сердце, Суд, что мог быть строже,
Излей слезами умиленья мед!
Пусть катятся по исхудалой роже,
Смывая грязь тюремную и пот,
Следы обид, страданий и забот.
Французы, иноземцы – все дрожали,
Взирая на судебные скрижали,
Но в мире справедливей нет державы, –
Здесь многие раз навсегда познали
Суд милостивый, и святой, и правый.
А вы что, зубы? Вам молчать негоже!
Пусть челюсть лязгает и как орган поет
Хвалы Суду, и селезенка тоже,
И печень с легкими вступают в свой черед,
Пусть колоколом вторит им живот,
Все тело грешное, – его вначале
Отмыть бы надо, чтоб не принимали
Меня за кабана в трясине ржавой, –
А впрочем, пусть восхвалит без печали
Суд милостивый, и святой, и правый.
Принц, если б мне три дня отсрочки дали,
Чтоб мне свои в изгнанье подсобрали
Харчей, деньжишек для дорожной справы,
Я б вспоминал, уйдя в чужие дали,
Суд милостивый, и святой, и правый.

Баллада-восхваление парламентского суда (перевод Ю. Корнеева)

Вы, обонянье, осязанье, зренье,
И вкус, и слух — пять чувств моих сполна,
Проснитесь и воздайте восхваленье
Высокому суду, кем смягчена
Та кара, что была нам суждена.
Парламент, хоть язык не в состоянье
Воспеть как след твое благодеянье,
Я славить буду всюду велегласно,
Покуда длю еще существованье,
Суд милосердный, правый, беспристрастный.
Излей же, сердце, слезы умиленья,
Стань той скалой, отколь изведена[309]
Евреям средь пустыни в утешенье
Вода пророком в оны времена,
И что, как вся французская страна,
Сей символ права и Небес даянье,
Оплот и украшенье мирозданья,
Что служит иноземцам ежечасно
Образчиком законопослушанья,
Суд милосердный, правый, беспристрастный.
Немотствовать, уста, грешно в смущенье,
Молчать ты, глотка, тоже не должна.
Не время печься вам о насыщенье —
Да будет ваша песнь везде слышна,
Да заглушит колокола она!
Все естество мое, живот, дыханье
И тело страховидности кабаньей,
Привыкшее в грязи валяться праздно,
Хвалите дружно людям в назиданье
Суд милосердный, правый, беспристрастный.
Принц, мне б три дня отсрочки для прощанья
С друзьями, чтоб у них на пропитанье
Успел достать деньжонок я, злосчастный,
И лихом я не помяну в изгнанье
Суд милосердный, правый, беспристрастный.

Баллада-обращение к тюремному сторожу Гарнье после того, как Вийон добился отмены смертного приговора (перевод Ф. Мендельсона)

Ты что, Гарнье, глядишь так хмуро?
Я прав был, написав прошенье?
Ведь даже зверь, спасая шкуру,
Из сети рвется в исступленье!
А мне такое песнопенье
Пропели, что ни сесть ни встать, –
Святой бы вышел из терпенья!
Скажи-ка, мог ли я молчать?
За то, что в честность верил сдуру,
Я осужден без преступленья.
Ты понимаешь процедуру
Такого судоговоренья?
Раз ты бедняк и, без сомненья,
Капету-мяснику не зять, –
Не жди от судий сожаленья!
Скажи-ка, мог ли я молчать?
Ты думал, раз ношу тонзуру,
Я сдамся без сопротивленья
И голову склоню понуро?
Увы, утратил я смиренье!
Когда судебное решенье
Писец прочел, сломав печать:
«Повесить, мол, без промедленья», –
Скажи-ка, мог ли я молчать?
Принц, если бы молчал, как пень, я,
Давно бы, Клотарю под стать,
Бродил в аду бесплотной тенью, –
Скажи-ка, мог ли я молчать?

Баллада об апелляции, или Вопрос привратнику тюрьмы Шатле (перевод Ю. Корнеева)

Гарнье, ну что тебя гнетет?
Не апелляция моя ли?
Но даже зверь плененный рвет
Сеть, коею его поймали.
Меня же так к стене прижали,
Что удержаться от проклятья
Святой — и тот бы смог едва ли.
Неужто должен был молчать я?
К Капету-мяснику[310] свой род
Мы возводить не помышляли.
Вот пыткам, раз я нищеброд,
Меня в Шатле и подвергали,
И столько дел мне навменяли,
Что образцом лицеприятья
В моих глазах все судья стали.
Неужто должен был молчать я?
Ты мнил, на ум мне не придет
Тем, кто сгубить меня мечтали,
Дать по заслугам укорот?
Не на таковского напали!
Чуть приговор мне прочитали,
Неправый до невероятья,
Решил бороться я и дале.
Неужто должен был молчать я?
Останься нем я, принц, как ждали
Те, кому это было б кстати,
Мой труп давно б уж закопали...
Неужто должен был молчать я?

I. «Да, городишко Паруар фартовый…» (перевод Ю. Корнеева)

Да, городишко Паруар[311] фартовый,
Одна беда — невпроворот вязал.
Втихую подберутся — и готово:
На кичу урка поканал,
А там, глядишь, от пайки дуба дал.
Так что нельзя на деле попадаться,
Не то недолго без ушей остаться
И длинный срок вдобавок потянуть.
Сумел украсть — сумей сорваться,
Чтоб часом в петлю не нырнуть.
Коль брать намыливались фрея,[312]
А на лягавых нарвались,
Старайтесь ноги сделать побыстрее,
Иль можно со скамьи подпрыгнуть ввысь.
Но раз с ментами завелись,
Влипайте в кипиш всей гурьбою,
И так как вам ценой любою
С копыт их нужно ковырнуть,
Пусть будет на двоих вас трое,
Чтоб часом в петлю не нырнуть.
А если все-таки сгорели,
Не след играть незнанку вам,
Или просушат нас на рели —
Скпозняк. и днем и ночью там.
Мозги не засиранте псам:
На понт вы не возьмете живодера
Он, сука, нюхом чует вора,
И грех ему не подмахнуть.
Колитесь же без разговора,
Чтоб часом в петлю не нырнуть.
Принц-мазь[313], решил пижона крутануть
И на крупняк костями тряхануть —
Не шейся с тем, кто может кладануть.
И вовремя успей хильнуть,
Чтоб часом в петлю не нырнуть.

II. «Не лезьте на рога, жулье…» (перевод Ю. Корнеева)

Не лезьте на рога, жулье.
Коль гуж намылились сорвать.
Пример с Колена де Кайе
В щекотном деле не хер брать.
Бывало — хай. пора слинять,
Ему: "Атас!" — а он: "Ништяк!" —
Всє псов пытался сблатовать,
А там и тыквой в петлю шмяк.
Шмотье не вздумайте носить,
Которое бы вас стесняло,
Чтоб то, что нужно закосить.
Из-под блошницы не торчало.
На этом Монтиньи сначала
Застукал пакостный дубак,
Затем был признан он кидалой,[314]
А там и тыквой в петлю шмяк.
Братва, идя на скок, не бздите.
Глушите фрайеров смелей,
А погорев, не подводите
Еще не взятых корешей.
Коль их зачастят как шишей,[315]
Им не отмазаться никак:
Ведь урке лишь наезд пришей,
А там и тыквой в петлю шмяк.
Принц деловой[316], мастрячь ворье:
Не лезет на рога блатняк[317]
Замочишь штымпа за рыжье,[318]
А там и тыквой в петлю шмяк.

III. «На дело, жохи!..» (перевод Ю. Корнеева)

На дело, жохи![319]
Ночь без балдохи[320]
Вот лучшая для нас пора,
Кирнем немножко
Перед дорожкой
И за душник возьмем бобра,
И пусть до самого утра
Тубанит[321] он и бздит в мандраже,
Не смея даже
Провякать: "Стража!" —
Но все-таки не выйдет весь,
Чтоб нам за лоха[322] не подсесть.
Решив с чертями
Тряхнуть костями,
Стригите быдло втихаря,
Марухам в грабки
Справляйте бабки,
Не ботайте по фене[323] зря
И зырьте, нет ли где шныря.
А засветились — двинь тюленя
Без сожаленья
В мурло иль жменю[324]
И когти рви что прыти есть,
Чтоб нам за лоха не подсесть.
А может, лучше
На всякий случай
С блатной житухой завязать?
Ведь наша доля —
Не видеть воли
И из мешка не вылезать.
Или на гопе замерзать.
Но нынче, коль уж подфартило,
Глуши терпилу,[325]
Хоть лишь вполсилы
И лишь пока не гавкнут: "Шесть!"[326]
Чтоб нам за лоха не подсесть.
В пузырь не лезьте,
Все ладом взвесьте,
В наезд по лезвию идите,
Не наследите
И псам не дайте вас заместь,
Чтоб нам за лоха не подсесть.

IV. «Коль тряхнуть решил костями…» (перевод Ю. Корнеева)

Коль тряхануть решил костями,
Рассчитывая на крупняк,
Тебе метать их с фрайерами
На лежбище нельзя никак.
Раз ты чесняк[327], а не вахлак,
Зырь, чтоб вокруг все было спок
И не засек тебя цветняк,[328]
Или канать тебе в мешок.
Уж коль моргнут: "Атас! Менты!"
Не жди, чтоб повторили: "Шуба!"[329]
Сгребай шмотье — и лататы,
Пока не поломали зубы
И не дал ты в кичмане[330] дуба:
Живет кандальник краткий срок.
Итак, мухлюй, катала[331], грубо,[332]
Не то канать тебе в мешок.
Тот, кто себя позволил взять, —
Мудак, созревший для глаголи:[333]
Сорвавши гуж, умей слинять,
Не то запляшешь поневоле
На ленте в шесть локтей и боле,
И коль тебе еще чуток
Охота погулять на воле,
Стрємь, чтоб не поканать в мешок.
Принц-мазь, орудуйте костями
Так, чтобы крепкий фрайерок
Не расколол вас с корешами,
Иль поканаете в мешок.

V. «Мухлюя, скок лепя иль тыря…» (перевод Ю. Корнеева)

Мухлюя, скок лепя иль тыря,
Попризадумайтесь, жулье,
Чем платит жулик в этом мире
За жульническое житье.
А потому сорвал свое —
И не осли — мотай от псов
Да поскорей столкни шурье,
Чтоб не прихлопнул мухолов.
Коль долго станешь, слам транжиря,
Мудохаться с барыгой ты,
Срисуют враз тебя, фуфыря,
Сгребут и вытряхнут менты,
А сядешь — и тебе кранты.
Поэтому и будь готов
Лечь в дрейф иль сигануть в кусты,
Чтоб не прихлопнул мухолов.
Хиляй с опаской, земко зыря,
Не топает ли сзади хвост,
Или тебе на киче в сыри,
Блюдя семь дней в неделю пост,
Ждать на хомут петлю внахлест
С компанией таких же лбов.
Остерегайся ж, коль не прост,
Чтоб не прихлопнул мухолов.
На хазе, лежбище, хавире,
Принц-коновод[334], учи воров
Шары распяливать пошире,
Чтоб не прихлопнул мухолов.

VI. «Блатная бражка, люд фартовый» (перевод Ю. Корнеева)

Блатная бражка, люд фартовый,
Кого на лажу не купить,
Умейте фрайера любого
За жабры иль хомут схватить,
Шмель, полный бабок, закосить
И с ним во что бы то ни стало,
Устроив шухер, понт разбить,
Чтоб не скривить в петле хлебало.
Не дайте и чердак свой клевый
Казенной биркой заклеймить,
Что помогло 6 лягавым снова,
Вас срисовав, вам срок вломить.
Старайтесь с курвами пропить
Все, что от дела перепало, —
Уж лучше трахать, чем копить,
Пока вам не скривят хлебало.
Должны всегда вы быть готовы
Перо иль фомку в ход пустить,
Коль все у вас пошло хреново
И скок без шума не слепить,
Но только помните: шутить
Ворам с мокрухой не пристало,
И если лоха завалить,
Глядишь, скривят и вам хлебало.
Принц, тот, кто шьется с блатарями,
Хоть у него в калгане мало,
Пусть земко стремит за ментами,
Не то в петле скривит хлебало.

VII. «Веселый город Паруар, нет спора…» (перевод Ю. Корнеева)

Веселый город Паруар, нет спора,
Да только в нем порядочных людей
И колет и метелит вусмерть свора,
Из-за чего немало блатарей
Кандыбет без ушей и без ноздрей.
А значит, стырил бабки и к коблам
Винта нарежь, затем что долго вам,
Жулье, в столице не прокантоваться:
Зарачат и в мешок отправят к псам,
Коль не попустит Бог с пенькой спознаться.
Канайте на сознанку к живодеру,
Как только засундучат вас в кандей.
Зря не темните — и без разговору
Задок-другой скостят вам, ей-же-ей.
На киче с петель не сорвешь дверей,
Туда с собой не притаранишь слам,
Чтобы, подмазав лапу дубакам,
С их помощью невкипиш[335] оборваться,
Но можно в доску отсидеть и там,
Коль не попустит Бог с пенькой спознаться.
На воле же, созвав в ночную пору
На хазу шмар и хевру всех мастей,
Подальше дайте отхилять дозору,
А после выводите корешей,
Бобра берите на гоп-стоп скорей,
Но стрємьте втихаря по сторонам,
Не то удастся сукам и шнырям
На помощь лоху гамузом сбежаться,
И правильно вам врубят по мозгам,
Коль не попустит Бог с пенькой спознаться.
Я вот что, принц-пахан, скажу ворам:
"Ракушечникам[336] всем по их делам
Сполна должно когда-нибудь воздаться —
Терпеть им столб позорный, дыбу, срам,
Коль не попустит Бог с пенькой спознаться".

Примечания

1

Виллон, Вильон и Вийон в разное время все три написания литературного имени поэта были для России правомерными; нам придется всеми тремя и пользоваться.

(обратно)

2

Вегеций, Флавий Ренат – латинский писател IV века н.э., автор «Краткого изложения военного дела», – таковое на французский язык перевел Жан де Мен (ок.1240–ок.1305), один из авторов «Романа Розе».

(обратно)

3

Гийом Вийон (1398–1468) – священник, приемный отец поэта.

(обратно)

4

Итье Маршан (ок.1430–1474) – сверстник и, видимо, собутыльник Вийона, сын советника Парижского суда. Умер в тюрьме при невыясненных обстоятельствах.

(обратно)

5

Жан ле Корню (?–1476) – сын крупного финансиста, в юности – сборщик налогов. Неизвестно, из-за чего он поссорился с Вийоном (как и в ссоре с Маршаном и в большинстве прочих подобных случаев).

(обратно)

6

Пьер де Сент-Аман занимал высокую должность королевском казначействе (1447); естественно, что и нему любви Вийон не питал.

(обратно)

7

Жан де Бларю – парижский ювелир.

(обратно)

8

«Белая лошадь», «Мул», «Пегий осел» –- парижские харчевни.

(обратно)

9

«Кармелитская булла» – издана в 1449 году папой Николаем V по настоянию францисканцев, августинцев и кармелитов, давала право исповеди всем членам их орденов, что уменьшало доходы простых кюре. Впрочем, булла скоро была отменена папой Каликстом III.

(обратно)

10

Роберт Вале получил степень лиценциата в 1449 году, был писцом в суде, принадлежал к состоятельной семье.

(обратно)

11

«Трюмильер» – парижская харчевня, букв. «Поножи».

(обратно)

12

Жанна да Мильер – любовница Вале, державшая сожителя под каблуком.

(обратно)

13

Мальпансе – почти дословно «слабоумие».

(обратно)

14

«Искусство памяти» – дидактическое сочинение XIV века, своеобразный учебник мнемоники.

(обратно)

15

Достопочтенный Сен-Жак – церковь святого Жака (Иакова).

(обратно)

16

Жак Кар дон (1423–?) – потомственный купец-суконщик

(обратно)

17

Ренье де Монтини (ок. 1429–1457) – сын королевского пекаря; связался с ворами и был повешен.

(обратно)

18

Жан Рагье – один из двенадцати телохранителей парижского прево (верховного судьи).

(обратно)

19

де Грини – видимо, Филипп Брюнель (?–1504), постоянно претендовавший в суде на родовое имя де Грини

(обратно)

20

Нижон – замок в предместье Парижа (ныне оказавшийся в черте города). Охрана таких замков обычно) поручалась дряхлым старикам.

(обратно)

21

Бисетр – во времена Вийона замок этот был уже) превращен в руины.

(обратно)

22

Мутон – о нем, как и о Катулловом «Равиде» (см. предисловие), не известно решительно ничего.

(обратно)

23

Папенов водопой был в XV веке на правом берегу Сены.

(обратно)

24

Жак Рагье – сын королевского повара, бабник и пьяница

(обратно)

25

«Сосновая шишка» – парижская таверна.

(обратно)

26

Жан Могпен – парижский следователь; в 1457 году расследовал дело об ограблении Наваррского коллежа, в каковом участвовал и Вийон (см. предисловие).

(обратно)

27

Пьер Басанье (1430–ок. 1467) – следователь при парижском прево. Сеньор Басанье –: сам прево, т. е. Робер д'Эстутвиль, которому посвящена ранняя баллада Вийона, вошедшая в «Большое Завещание».

(обратно)

28

Пьер Фурнье – стряпчий прихода Св. Бенедикта.

(обратно)

29

Жан Труве – подручный мясника, замешанный во множестве драк и скандалов, отчего его имя фигурирует во многих судебных бумагах.

(обратно)

30

«Бык», «Корова» – вывески пивных. «Корову» (…) унес виллан» – традиционная забава школяров, уносивших прочь вывески харчевен и пивных.

(обратно)

31

Шевалье дю Ге – т. е. начальник парижской городской стражи; с 1455 года эту должность занимал Жан дю Арле, чья принадлежность к дворянскому сословию (необходимая для занятия такой должности) вызывала большие сомнения.

(обратно)

32

«Шлем» – весьма известная в Париже таверна.

(обратно)

33

«Три лилии» в Шатле – помещение в замке, где располагались и суд, и тюрьма. Возможно, речь идет просто о камере с тремя кроватями, но точное значение этого места у Вийона расшифровке не поддается.

(обратно)

34

Перт Маршан, бастард дю Барра (?– ок. 1493)– стражник при Шатле, надзиратель за девицами легкого поведения, сводник и развратник.

(обратно)

35

Козэн Шоле – бочар, поздней городской стражник, компаньон Жана ле Лу по краже домашней птицы, известный своей драчливостью и попавший в тюрьму.

(обратно)

36

Жан ле Лу – парижский водовоз и вор, специализировался на воровстве домашней птицы.

(обратно)

37

Три малыша (…) – несчастные сиротки – Госсуэн, Марсо, Лоран, Жерар Госсуэн (?–1467) – богатый парижский ростовщик, Жеан Марсо (?–1468) – один из самых богатых ростовщиков Парижа, неоднократно преследовавшийся по закону. Колен Лоран (?– 1478) – еще один парижский ростовщик и богатый «процентщик».

(обратно)

38

Гийом Котен, Тибо Витпри – старые и богатые каноники Собора Парижской Богоматери, советники городского парламента, домовладельцы.

(обратно)

39

Дом и спор Гийо – Гельдри. В 1423 году некий Гийо де ла Марш сдал в аренду мяснику Лорану дом, но тот отказывался вносить арендную плату. Само выражение «Дом Гийо Гельдри» стало эвфемизмом для денег, которые невозможно взыскать с должника.

(обратно)

40

«Посох» – еще одно название таверны. Впрочем, тут имеется в виду также и епископский посох – эмблема сана, которого вожделеют Гийом Котен и Тибо Витри.

(обратно)

41

Нищие братья – т. е. монахи нищенствующих орденов (доминиканцы, августинцы, францисканцы, кармелиты), были обязаны жить только подаянием.

(обратно)

42

Бегинки – нечто вроде полумонашеского объединения для женщин и девушек-сирот, зарабатывавших на жизнь собственным рукоделием.

(обратно)

43

Божьи дочери – неимущие женщины, жившие при аббатстве Сен-Лени близ Парижа.

(обратно)

44

Перечисление монашеских орденов в произведениях, подобных «Завещаниям» Вийона, очень характерно для поэзии позднего средневековья, как для латинской, так и для поэзии на новоевропейских языках. Ср. отрывок из произведения почти ровесника Вийона, фламандского поэта Антониса де Ровере (1430–1482) «О празднике мельниц»:

К празднику пусть стопы устремит
Каждый аббат и смиренный инок,
Августинец, лаллард и богармит;
Также и добрых сестер-бегинок,
Нищенок, страждущих сиротинок,
В жизни вовек не знавших утех,
Ждут непременно, ждут без заминок:
Мельничный праздник – праздник для всех.
(Перевод Е. Витковского)
С «Завещаниями» Вийона в данном случае совпадает даже система рифмовки, хотя Вийон писал по-французски, де Ровере – по-нидерландски.

(обратно)

45

Жан де ла Гард – богатый бакалейщик, некоторое время исполнявший обязанности королевского секретаря.

(обратно)

46

«Золотая ступка» – парижская таверна, но распространенный эвфемизм «пестик-ступка» содержит в себе намек на то, что де ла Гард был рогоносцем.

(обратно)

47

Св. Мавр – покровитель страдающих подагрой.

(обратно)

48

«Огонь святого Антония» – заражение крови.

(обратно)

49

Пьер Мербёф (?–1475) – богатый парижский торговец сукном.

(обратно)

50

Никола де Лувье (?–1483) – также суконщик, в 1454–1461 гг. был сборщиком налогов. Как и Мербёф, пытался доказать свое право на принадлежность к дворянству.

(обратно)

51

Гувьё – местность близ Шантийи, где смотрителем прудов и дорог числился Пьер де Руссевиль, чья бедность почти вошла в поговорку.

(обратно)

52

Экю-дубьё – «Принцы Дураков», избираемые на народных средневековых празднествах, вместо монет разбрасывали в толпу деревянные кружочки.

(обратно)

53

Анжелюс – вечерняя молитва

(обратно)

54

Биллон – мелкая медная монета.

(обратно)

55

Тибо де Оссиньи (?–1473) – епископ Орлеанский и Мэнский, из чьей тюрьмы 2 октября 1461 года освободил Вийона король Франции Людовик XI.

(обратно)

56

«…как за Котаровы раденья» – Жан Котар (?–1461) – каноник церквей Сент-Пьер и Сент-Этьен, в 1455 году числился прокурором церковного суда, за какую-то провинность наложил на Вийона штраф. Между тем Котар был знаменит своим пьянством, скончался примерно за год до написания «Завещания», чему посвящена «Баллада-молитва», также включенная в текст поэмы.

(обратно)

57

«…не по книге» – упомянутые ниже пикары, еретическая секта, отрицали необходимость молитвы вообще, так что в данном тексте «читать молитву не по книге» означает не читать молитву вовсе. Секта пикаров была широко распространена в Дуэ и Лилле, куда Вийон отсылает епископа (т. е. того самого Тибо де Оссиньи, который заточил его в тюрьму) для обучения ересям и алкоголизму.

(обратно)

58

Стих седьмой псалма 108: «Когда будет судиться, да выйдет виновным, и молитва его да будет во грех».

(обратно)

59

Марциал – в данном случае епископ Лиможский (III век), знаменитый своей отвагой.

(обратно)

60

Пишет автор толкований – в данном случае имеются в виду толкования к Аристотелю, созданные арабским (жившим в Андалусии) ученым Ибн-Рушдом (1126–1198), известным в Европе под именем Аверроэс.

(обратно)

61

«Роман о Розе» – наиболее знаменитый средневековый роман в стихах, написанный Гийомом де Лоррисом и Жаном де Меном в XIII в.

(обратно)

62

Рассказ об Александре Македонском и пирате Диомеде Вийон позаимствовал, по собственному признанию, у Валерия Максима (III век), который, в свою очередь, извлек его из «Республики» Цицерона.

(обратно)

63

Бенедикт – Бенедикт Нурсийский, основатель нищенствующего ордена бенедиктинцев (ок. 530 г.). Ю. А. Кожевников ввел упоминание этого ордена и самого Св. Бенедикта вместо названного в оригинале ордена Картезианцев, основанного в 1084 г.

(обратно)

64

Целестин – будущий папа Целестин V, в 1251 году основал в Южной Италии монашеский орден (как ветвь ордена бенедиктинцев).

(обратно)

65

Что написал, то написал – почти точная цитата из Евангелия: «Первосвященники же Иудейские сказали Пилату: не пиши: Царь Иудейский, но что Он говорил: Я Царь Иудейский. Пилат отвечал: что я написал, то написал». (Иоанн, 19, 21–22).

(обратно)

66

Жак Кер (?–1461) – богатейший купец и банкир; в 1451 году, однако, был лишен состояния и изгнан из Франции.

(обратно)

67

После XLI строфы Вийон (см. предисловие) начинает вкраплять в текст «Завещания» баллады и иные произведения, очевидно, созданные им в прежние годы. Эта баллада – по-видимому, самое прославленное произведение Вийона) и мы cчитаем необходимым поместить в примечания большинство известных переводов баллады, созданных русскими поэтами в XX веке.

(обратно)

68

Флора – в римской мифологии богиня цветения и юности; в средние века это имя стало синонимом куртизанки.

(обратно)

69

Таис – у нас известна как «Таис Афинская» – куртизанка, сопровождавшая в походах Александра Македонского.

(обратно)

70

Алкивиада (у Вийона – «Архипиада») – имя это вызвано к жизни ошибкой историков: философ Боэций (V век) называл Алкивиада образцом красоты, но средневековые толкователи ошиблись и перепутали его с женщиной, заодно исказив имя.

(обратно)

71

Эхо – нимфа (см. «Метаморфозы» Овидия), вызвавшая гнев богини Геры. Та же история пересказана в «Романе о Розе».

(обратно)

72

Элоиза (1101–1162) – возлюбленная философа Пьера Абеляра (1079–1142), которого родичи Элоизы оскопили, дабы сделать невозможным их брак.

(обратно)

73

Королева, приказавшая утопить Буридана – видимо, средневековая легенда, ибо философ Жан Буридан (ок.1300–1358), хотя молва и приписывала ему (схоласту!) множество связей с высокородными дамами, едва ли мог быть любовником Маргариты Бургундской, жены Людовика X, либо Жанны Наваррской, жены Филиппа IV, хотя и ту и другую легенда наделила изрядной распутностью. Буридан был намного моложе обеих.

(обратно)

74

Бланш – вероятно, Бланка Кастильская (1188– 1252), жена Людовика VIII, мать Людовика IX Святого.

(обратно)

75

Берта, что звалась Большой ступней (или Большой Ногой) – жена короля Пипина Короткого, мать Карла Великого.

(обратно)

76

Алиса (а у Вийона еще и Битриса) – обычные имена французских рыцарских романов, кого имел в виду Вийон – видимо, установить уже нельзя.

(обратно)

77

Арембур (?–1220) – графиня Менская.

(обратно)

78

Жанна – Жанна д'Арк (1412–1431) – факт ее сожжения в Руане на площади был поставлен под сомнение лишь в XX веке.

(обратно)

79

Приводим другие переводы той же баллады:

Перевод Валерия Брюсова впервые опубликован в 1913 году.

Также в 1913 году был впервые опубликован перевод Николая Гумилева.

В 1914 году были опубликованы переводы Вийона, выполненные Сергеем Пинусом (подробней см. предисловие).

В газете «Русские ведомости» (8 ноября 1914 года Владимир Жаботинский впервые опубликовал, а поздне в начале 30-х годов переиздал свой перевод этой баллады; заметим, что свои переводы из Вийона Жаботинский считал «вольными».

В 1916 году был опубликован перевод Ильи Эренбурга – притом в дальнейшем текст переделкам не подвергался.

Одаренный поэт, прозаик и художник Павел Лыжин (1896–1969) оказался в эмиграции почти случайно: отравленный ядовитыми газами в первую мировую войну в Финляндии на отдыхе, в Россию он уже не возвратился. Жил в Праге, причем, как и некоторые другие представители русской технической интеллигенции, советскими войсками, занявшими Прагу в 1945 году, тронут не был – но остался без возможности печататься как на Западе, так и на Востоке. Именно во второй половине 40-х годов он создал на русском языке большую антологию французской поэзии, рукопись ее была передана вдовой поэта в Москву (в середине 50-х годов Лыжин уехал к брату в Париж, где и умер). Разумеется, Вийон был в этой антологии представлен самыми знаменитыми балладами, мы воспроизводим их по автографу.

В 1963 году, в первом отдельном сборнике Вийона был опубликован перевод Феликса Мендельсона.

В 1973 году в эмигрантской периодике был опубликован ряд переводов из Вийона, сделанных Валерием Перелешиным, жившим в те годы (с 1953 до 1992, года его смерти) в Рио-де-Жанейро. Появление в переводе «налима» – единственной рыбы рода тресковых, живущей в реках, – не умаляет его достоинств, да и кто знает – не водились ли в Сене XIV века если не налимы, то хоть какие-то крупные рыбины. Приводим перевод баллады.

В приложении к советскому изданию произведений Вийона на французском языке был впервые опубликован ряд новых переводов, в том числе перевод Валентина Дмитриева.

В «авторском» Вийоне Юрия Корнеева, изданном в 1996 г., находим и его переложение.

(обратно)

80

Эта баллада, задуманная, видимо, как «парная» к предыдущей, стала куда менее хрестоматийной: отчасти, возможно, потому, что в ней перечислены преимущественно реальные люди, жившие и умершие незадолго до времени Вийона.

(обратно)

81

Каллист Третий – папа Римский, в миру Альфонсо Борджа (1378–1458).

(обратно)

82

Альфонс – Альфонс V, король Арагонский (1385– 1458).

(обратно)

83

(Далее Ю. Кожевниковым пропущен «герцог Бурбонский» – Карл I, герцог Бурбонский (1401–1456), упоминание о нем сохранено в переводах Ф. Мендельсона и Ю. Корнеева, приводимых ниже.)

(обратно)

84

Артур – Артур III, герцог Бретонский, коннетабль Франции (1396–1458).

(обратно)

85

Карл VII – король Франции (1403–1461).

(обратно)

86

Шарлемань – Карл Великий.

(обратно)

87

Король шотландцев – Иаков II (1437–1460).

(обратно)

88

Царь Кипра – Иоанн III (?–1458).

(обратно)

89

Король испанский – Иоанн II Кастильский (1405– 1454).

(обратно)

90

Ланселот – Ласло Австрийский (1440–1457) – король Венгрии, Польши и Богемии, намеревался просить руки дочери Карла VII Мадлены Французской, но скончался в возрасте семнадцати лет.

(обратно)

91

Клакен Бретон – прозвище Бертрана Дюгеклена (1320–1380), французского военачальника времен Столетней войны.

(обратно)

92

Граф Оверни – Беро Овернский (?–1426).

(обратно)

93

Алансон – видимо, имеется в виду герцог Алансонский, погибший в битве при Азенкуре (1415).

(обратно)

94

Баллада написана на языке, который Вийон считал старофранцузским; на самом деле он пользовался скорей архаизированной речью, допуская многочисленные грамматические ошибки: последнее, к сожалению, не передано ни в одном переводе.

(обратно)

95

Император Византии – в оригинале упоминается «император Константинополя»: Вийон создавал «Завещание» вскоре после падения Восточной Римской империи (1453), а в 1461 году пал последний христианский оплот в Малой Азии – Трапезунд.

(обратно)

96

Будь названным святым впервые // Из всех французских королей – Людовик IX Святой (1215–1270), король с 1226 года.

(обратно)

97

Дофин Гренобля – будущий король Франции Людовик XI, после смерти отца управлявший провинцией Дофине.

(обратно)

98

Дижон – столица герцога Бургундского, Карла Смелого (1433–1477).

(обратно)

99

И мне б, разносчику из Ренна – единственное место в «Завещании», где Вийон называет хотя бы одно из своих занятий в годы, последовавшие за бегством из Парижа.

(обратно)

100

«А эти женщины, бедняжки…» – ниже Вийон уделяет много внимания большой категории парижского «дна» – состарившимся проституткам. Практикующих «веселых девиц», согласно одному документу конца XV века, в Париже, не считая предместий, имелось более трех тысяч. Перчаточница, Башмачница, Колбасница, Шляпница, Пирожница – «псевдонимы», под которыми вели жизнь женщины легкого поведения. «Шлемница» – было обозначение того, что она служит в заведении под названием «Шлем»; сохранились бумаги, свидетельствующие, что прекрасная Шлемница – реальное историческое лицо; родилась она около 1375 года, Вийон мог знать ее глубокой старухой.

(обратно)

101

Образ старухи, оплакивающей свою молодость, вполне традиционен для средневековой поэзии, но у Вийона о молодости плачет не просто старуха, а дряхлая проститутка.

В 1956 году в № 7 журнала «Иностранная литература» Илья Эренбург опубликовал свой (новый) перевод этой баллады.

(обратно)

102

Фремен, мой писарь… – возможно, историческое лицо, возможно, вымышленное, но «писарем» у бедняка Вийона он служить определенно не мог; видимо, перед нами очередной розыгрыш автора.

(обратно)

103

Святой Антоний (ок. 250–356) – отшельник, один из первых христианских монахов. «Муками» Св. Антония, согласно традиции, мог называться неутолимый любовный жар, но так же называли и ряд болезней – заражение крови, рожистые воспаления и т. д.

(обратно)

104

Декрет – под таким названием известна компиляция священных текстов, представляющая собою первый свод канонического права; составил «Декрет» итальянский церковный писатель-монах Грациан (ок. 1141–1204). Вийон имеет в виду то место в книге, где Грациан утверждает, что тайный грех более извинителен, чем явный, поскольку последний может служить заразительным примером.

(обратно)

105

Эту форму Вийон использует лишь единожды: шесть восьмистиший с единым рефреном, при этом без «посылки» в конце.

(обратно)

106

Четырехглавый пес – в шутку Вийон наделяет трехглавого Цербера еще и четвертой головой.

(обратно)

107

Катрин Воссель – известна лишь со слов самого Вийона (по легенде – та самая, из-за которой в 1455 году Вийон убил напавшего на него клирика Сармуаза). На пикардийском наречии «воссель» означало «ложбинку» женского тела, так что, возможно, это имя – прозвище.

(обратно)

108

Ноэль Жоли – видимо, соперник Вийона; играя словами, Вийон пожелал ему «быть счастливо повешенным».

(обратно)

109

Жанет (Жанна или Жанетон) – явно персона вымышленная; такими именами обычно награждали случайных подруг, дабы не тратить памяти каждый раз на запоминание нового имени.

(обратно)

110

Так Тибо – видимо, Вийон сознательно оговаривается и называет именем весьма недобронравного любимчика герцога Беррийского Така Тибо – своего заклятого врага, епископа Тибо д'Оссиньи.

(обратно)

111

И долго грушами кормил… – имеется в виду пыточный инструмент в форме груши, который вставляли в рот пытуемому и там растягивали.

(обратно)

112

Робер – видимо, орлеанский палач, пытавший Вийона.

(обратно)

113

Барр считался отцом незаконнорожденного Перне Маршана (см. примечание к строфе XXIII «Предуказанья»).

(обратно)

114

Маро – торговец жареным мясом, Жан Провен – кондитер, Робер Тюржи – хозяин таверны «Сосновая шишка». Всем им Вийон немало задолжал, их же и назначал наследниками собственных долгов.

(обратно)

115

Ги Табари – соучастник Вийона по ограблению Наваррского коллежа. Будучи арестован, выдал сообщников, поэтому Вийон именует его «наиправдивейшим человеком».

(обратно)

116

Св. Теофил – согласно легенде, продал душу дьяволу, но был спасен заступничеством Богоматери.

(обратно)

117

Египетская блудница – Мария Египетская (III век н. э.), умолила Богоматерь простить ей грехи, удалилась в пустыню, где провела сорок семь лет; была канонизирована.

(обратно)

118

Красотка Роза – опять-таки не имя собственное, а кличка очередной возлюбленной.

(обратно)

119

Мишо (…), по кличке Трахаль – историческое лицо, жил в конце XIII – начале XIV века, прославился неутомимостью любовных подвигов настолько, что имя его сохранилось в веках.

(обратно)

120

Судя по акростиху, подругу Франсуа Вийона звали Марта – едва ли о ней возможно узнать еще что-то достоверное.

(обратно)

121

Любвеобильный принц – весьма необычное обращение для «посылки» в конце баллады, возможно, поэт и герцог Карл Орлеанский, неутомимо плодивший наследников и наследниц тогда, когда ему сильно перевалило за шестьдесят. Впрочем, возможно и обращение к Рене Анжуйскому (1408–1480), чьего покровительства Вийон одно время искал и чья любовь к собственной (второй) жене Жанне де Лаваль была хорошо известна.

(обратно)

122

Итье Маршан – см. примечание к XI строфе «Предуказанья». Если последующее «Рондо» действительно обращено к нему, то, похоже, ко времени создания «Завещания» Вийон Маршану ничего, кроме смерти, пожелать не мог.

(обратно)

123

Жан ле Корню – см. коммент. к строфе XI «Предуказанья».

(обратно)

124

Сент-аманова жена – о Пьере де Сент-Амане см коммент. к строфе XII «Предуказанья». Чем досадила Вийону его жена – остается неизвестным.

(обратно)

125

Дени Эсслен (1425 ок. 1506), исполняя должность судьи, принимал участие в разборе спорных вопросов, касающихся налогов на продукты (в том числе на спиртное). Вийон дарит ему пять бочек вина, явно намекая на его пристрастие к выпивке.

(обратно)

126

Шарьё Гийом – приятель Вийона по временам обучения в Парижском университете.

(обратно)

127

…дарю реал, / На Тампль в каком-то заведенье / Его на мелочь разменял – улица Вьёй-дю-Тампль выходила на пустырь, где явно не могло быть никакой меняльной лавки. Вийон дарит однокашнику «неразмениваемый реал».

(обратно)

128

Мишо дю Фур принимал участие в расследовании дела об ограблении Наваррского коллежа.

(обратно)

129

Пешие сержанты -– порядок в Париже в то время поддерживало 220 стражников; они были для Вийона опасней, чем конники, патрулировавшие окрестности Парижа; точное их число, возможно, для Вийона большой роли не играло – опасен был любой, и прощальным подарком «сержантам» поэт желал пеньковую петлю и виселицу.

(обратно)

130

Дени Решье с Валеттом – стражники.

(обратно)

131

Перроне – все тот же Перне Маршан.

(обратно)

132

Мэтр Шоле – бочар, уже упоминавшийся Вийоном, известный своими драками.

(обратно)

133

Жан Лу – см. коммент. к строфе XXIV «Предуказанья».

(обратно)

134

Жан Маэ – стражник при Шатле, помощник палача.

(обратно)

135

«…сто гвоздиков гвоздики» – гвоздика по сей день считается возбуждающим средством.

(обратно)

136

Жан Руи – кожевенник и меховщик, командир отряда лучников и арбалетчиков, выступавшего на праздниках.

(обратно)

137

Робине Траскай – сборщик податей, богатый скряга. Французские комментаторы считают, что его имя можно перевести еще и как «охотник до девок», что придает всей строфе второй смысл.

(обратно)

138

Пьерро Жирар – цирюльник и лекарь, у которого, возможно, скрывался Вийон после ограбления Наваррского коллежа.

(обратно)

139

Аббатиса из Пурраса – Югетта дю Амель, широко известная распутством монахиня; впрочем, доказательств тому, что между Вийоном и Югеттой имело место даже знакомство (а не то что связь), нет совершенно.

(обратно)

140

И тюрлюпин, и тюрлюпинка… – члены секты, существовавшей в XIV веке во Франции, отрицавшей таинство брака; естественно, «оппоненты» обвиняли секту в свальном грехе.

(обратно)

141

Жан де Пулье – проповедник, доктор теологии Парижского университета, выступал с проповедями против монашества, в результате в 1321 году папа Иоанн XXII принудил его публично покаяться.

(обратно)

142

Матеолус – автор латинской «Книги сожалений Матеолуса», французский перевод которой появился в 1372 году; также обличитель нищенствующих монахов.

(обратно)

143

Жан де Мен – один из авторов «Романа о Розе», также писавший о нищих монахах без симпатии.

(обратно)

144

Брат Бат – монах нищенствующего ордена кармелитов из монастыря Нотр-Дам-дю-Карм в Париже.

(обратно)

145

Детуска – искаженное имя Жана Тюркана, лейтенанта городской стражи.

(обратно)

146

Дьявол из Вовёр – в средние века долго бытовала легенда о том, что в разрушенном замке Вовёр живет чудовище с человеческой головой и змеиным телом. Чудовище считалось олицетворением любострастия.

(обратно)

147

Хранитель печати – епископский секретарь Ришар де ла Палю. Воск, естественно, таковому должностному лицу требовался, Вийон считает, что такого подарка «хранитель печати» только и заслуживает.

(обратно)

148

Аудиторы – чиновники королевской счетной палаты. Вийон намекает на их профессиональный геморрой, делающий болезненными забавы мужеложства.

(обратно)

149

Франсуа де ла Вакри – следователь церковного суда, участвовавший в допросе Ги Табари. За жестокость на допросах де ла Вакри неоднократно бывал бит в темных переулках.

(обратно)

150

Шотландский ворот – часть кольчуги, закрывавшая горло; на уличном жаргоне – эвфемизм петли палача.

(обратно)

151

Жан Лоран – следователь церковного суда, участвовал в допросах Ги Табари. Видимо, именно он дознался об участии Вийона в ограблении Наваррского коллежа.

(обратно)

152

Бург (Бурж) – город в графстве Берри.

(обратно)

153

Мэтр Жан Котар – см. примечание к строфе у «Завещания».

(обратно)

154

Жермен де Мерль был скупым и жуликоватым менялой, к тому же; ко времени написания «Завещания» глубоким стариком; Вийон иронизирует, обещая ему любовные утехи.

(обратно)

155

Сироты – Вийон именует так ростовщиков.

(обратно)

156

Монтилен (Матюрен) – монашеский орден, основанный в 1198 году. Св. Матюрен считался попечителем душевнобольных, и душевнобольные числились, насколько это было возможно, на попечении ордена.

(обратно)

157

Мэтр Ришье возглавлял одну из лучших парижских начальных школ.

(обратно)

158

Грамматика Доната – латинская грамматика, названная так по имени ее автора Элия Доната (IV век). Но «донат» на латыни также – «дает»: Вийон иронизирует над «сиротами».

(обратно)

159

«Ave» – начало молитвы Богородице.

(обратно)

160

Credo – «верую», начало молитвы (хотя то же слово означает и «даю в кредит»).

(обратно)

161

Свой плащ порву я на две части – Св. Мартин (IV век) отдал нищему половину своего плаща.

(обратно)

162

Чего б ни стоила их порка – за порку во время обучения, как за его непременную часть, родители обучающихся должны были доплачивать.

(обратно)

163

Двое певчих – Гийом Котен и Тибо де Витри (см. коммент. к строфе XXVIII «Предуказанья»).

(обратно)

164

Коллеж «Осьмнадцати клириков» не входил в Парижский университет, а потому был чрезвычайно беден. Поскольку он помещался в здании больницы для духовенства, едва ли Вийон на самом деле сулит Котену и Витри «много здоровья».

(обратно)

165

Бенефиция – церковная должность, приносящая доход.

(обратно)

166

Мишо Кольду (1408–1479) и Шарло Таран (? – ок. 1464) – богатые парижские буржуа, едва ли нуждавшиеся в ста су, которые сулит им Вийон.

(обратно)

167

Сеньор де Гриньи – см. коммент. к строфе XVIII «Предуказанья».

(обратно)

168

Башня де Байи – такие же руины, как и замок Бисетр, который Вийон подарил этому герою прежде.

(обратно)

169

Тибо (или Жан) де ла Гард – см. коммент. к строфе XXXIII «Предуказанья». Вийон путает имена «Жан» и «Тибо», ибо оба в равной мере годятся как эвфемизм рогоносца.

(обратно)

170

«Бочоночек» – популярная в Париже таверна, в которой регулярно пьянствовал Жан де ла Гард.

(обратно)

171

Женевуа – стряпчий, собутыльник де ла Гарда.

(обратно)

172

Мэтр Басанье – см. коммент. к строфе XX «Предуказанья».

(обратно)

173

Жан де Рюэлъ – аудитор при Шатле.

(обратно)

174

Жан Мотен – см. коммент. к строфе XX «Предуказанья».

(обратно)

175

Николя де Рознель был защитником Робера д'Эстутвиля, парижского прево, когда ректор Парижского университета возбудил против него дело.

(обратно)

176

Слуга святого Христофора – непосредственно прево д'Эстутвиль.

Св. Христофор считался защитником от внезапной смерти, может быть, поэтому прево почитал его своим защитником.

(обратно)

177

Дама, что прекрасней всех – Амбруаза де Лорэ, жена д'Эстутвиля, о них см. в предисловии. В акростихе последующей баллады запечатлено ее имя.

(обратно)

178

Об этой, возможно, самой ранней из известных нам баллад Вийона и о причинах ее включения в «Завещание» см. предисловие к нашему изданию.

(обратно)

179

Жан и Франсуа Пердрье – сыновья известного парижского менялы.

(обратно)

180

Тайван – «Большой праус» – прозвище знаменитого повара французских королей Гийома Тиреля (1326–1398), автора книги кулинарных рецептов.

(обратно)

181

Макер – нарицательное имя для скверного повара, известное в литературе с начала XIV века.

(обратно)

182

Вийон вновь пишет парафразу на Эсташа Дешана (среди тысячи с лишним баллад которого есть и «Баллада против злоязычных»).

(обратно)

183

Андрэ Куро – представитель короля Рене Анжуйского в Париже, поддерживавший Вийона и, видимо, предполагавший сделать Вийона придворным поэтом в Анжу; идея, однако, потерпела крах, и Вийон обиделся на своего несостоявшегося короля-мецената.

(обратно)

184

Высокий тиран – Рене Анжуйский.

(обратно)

185

С ним ссорясь, – истина святая! – / Я ничего не изменю – «Не ссорься с человеком сильным, чтобы когда-нибудь не впасть в его руки (Книга Премудрости Иисуса, Сына Сирахова, 8, I).

(обратно)

186

Готье же не боюсь нимало… – Вийон имеет в виду небольшую поэму Филиппа де Витри (1291 – 1360) «Франк Готье», где прославляется безмятежная жизнь поселянина Готье и его подруги Елены, блаженствующих на лоне природы.

(обратно)

187

Сидонита – женское имя от названия города Сидон, упоминаемого в Библии. Жизнь сидонян отличалась редкостным богатством, хотя также Сидон иной раз упоминался и как символ разврата.

(обратно)

188

Катрин Брюйер – богатая и набожная вдова, посвятившая себя возвращению на путь истинный «заблудших девиц». Это возле ее дома лежал межевой булыжник, «чертов бздёх», из-за которого случились у Вийоиа первые судебные неприятности.

(обратно)

189

Макробий – латинский писатель V века Амбросий Феодосии Макробий, автор морально-назидательных сочинений «Сатурналии» и «Сон Сципиона».

(обратно)

190

Монмартр – гора почти святая… – на Монмартре в XV веке находился бедный женский монастырь, который парижане, видимо, считали не очень благочестивым.

(обратно)

191

Зовутся оба «Валерьян» – игра на созвучии Valerien (Валерьян) и valent rien (ничего не стоит) – холм Св. Валериана находился в западной части Парижа, на вершине имелась часовня. Таким образом, монахини с Монмартра «ничего не стоят».

(обратно)

192

И мой рескрипт, что в Риме дан – паломник, прибывающий в Рим, получал письменное отпущение грехов. Едва ли Вийон бывал в Риме…

(обратно)

193

Якобинцы – так называли доминиканцев, монахов ордена Св. Доминика; парижская резиденция их ордена находилась на улице Сен-Жак (Св. Иакова).

(обратно)

194

Целестинцы – см. коммент. к строфе XXX «Завещания».

(обратно)

195

Картезианцы – католический монашеский орден, основанный в 1084 г.

(обратно)

196

«Толстушка Марго» – название чрезвычайно небогоугодной таверны, в которой, кажется, некоторое время жил Вийон (так, видимо, считал еще Клеман Маро – см. предисловие).

(обратно)

197

Bene stat (лат.) – «прекрасно».

(обратно)

198

В советское время переводы этой баллады печатались не менее четырех раз, но всегда с отточиями в средней строфе: цензуре предлагалось считать, что текст утерян, а публикация ее полного текста в русском переводе была немыслима – работало обычное советское ханжество и, увы, переводческая самоцензура. Не желая занимать читателей «сокращенными» переводами, мы <в дополнение> предлагаем только перевод Юрия Корнеева, впервые изданный в 1996 году.

(обратно)

199

Идола, Бретонка Жанна – девица легкого поведения; Вийон явно советует открыть им такую школу, где будут обучать их «специальности».

(обратно)

200

Ноэль Жоли – см. примечание к «Двойной балладе». Иных сведений о нем нет.

(обратно)

201

Анри Кузен – парижский палач.

(обратно)

202

Отель «Дьё» – «Божий дом», больница на острове Сите.

(обратно)

203

Цирюльник Кален Галярн – Вийон, используя фамилию цирюльника (галярн – холодный северо-западный ветер), рисует картину: река, лед, зима.

(обратно)

204

Подкидыши – т. е. сироты, жившие в приютах для беспризорных детей.

(обратно)

205

Кален Кайё – вор, еще одни из участников ограбления Наваррского коллежа. Повешен в 1460 году.

(обратно)

206

Фальшивыми мухлюешь золотыми, и ждет тебя расправа – кипяток – казнь, которой во времена Вийона подвергали фальшивомонетчиков.

(обратно)

207

Из рукава с полосками цветными – обычно одежда шутов была двуцветной.

(обратно)

208

Дом Пятнадцати по Двадцать – так именовался приют для слепых, основанный Людовиком Святым в 1260 году – «Дом трехсот слепых».

(обратно)

209

Св. Доминик – испанский монах, основатель ордена доминиканцев (1215), которому в 1252 году папа передал инквизицию (судебно-полицейское ведомство по надзору над ересями); эти обязанности поздней перешли к иезуитам.

(обратно)

210

Жаке (Жак) Кардан – см. коммент. к строфе XVI «Предуказанья».

(обратно)

211

«Бержеронетта» – пастушеская песня (в России благодаря Ф. Сологубу прижилась форма «бержеретта»). Песня, приведенная ниже, к этому жанру никак не может быть отнесена.

(обратно)

212

Марьон Патард – известная в те времена певица.

(обратно)

213

Ламер – каноник, в обязанности которого по поручению Собора Парижской Богоматери входило следить, чтобы поблизости от храма не болтались гулящие девицы.

(обратно)

214

Ажье Датчанин – герой средневековых рыцарских романов, обладавший необычайными мужскими достоинствами.

(обратно)

215

Ален Шартье (ок. 1385–1433) – поэт, автор поэмы «Немилосердная дама», которую иной раз пародирует Вийон.

(обратно)

216

Жак Жам – владелец бани (видимо, и дома свиданий при ней). Жам неоднократно попадал под суд по обвинению в сводничестве.

(обратно)

217

Сенешаль – с XIII века судейский чин, отправлявший правосудие от имени короля или крупного феодала.

Курносый сенешаль – так называет Вийон Пьера де Берзе, возглавлявшего королевский суд в Нормандии.

(обратно)

218

Пока он палочки рубил – игра в палочки, которой Берзе занимался в тюрьме, куда попал, когда оказался в немилости у взошедшего на престол Людовика XI.

(обратно)

219

«Кто петь горазд, тот в деле плох» – строка из «Романа о Розе», ставшая поговоркой.

(обратно)

220

Шевалье дю Ге – начальник парижской ночной стражи.

(обратно)

221

Вот Филибер, толстяк Марке – старые, дряхлые стражники: этих «молодых ребят» дает Вийон в подручные дю Ге.

(обратно)

222

Шапеллен – сержант охраны парижского прево, известный развратник. Играя на созвучии слов «Шапеллен» (букв, «капеллан») и «капелла», Вийон дарит ему тонзуру и часовню.

(обратно)

223

«Сухая» месса – укороченная, без причастия.

(обратно)

224

Мэтр Жан Кале – нотариус, надзиравший за правильностью составления завещаний узниками, содержавшимися в Шатле.

(обратно)

225

Капелла Сент-Авуа находилась в августинском монастыре в Париже на втором этаже здания; в подобном месте никакого погребения быть не могло.

(обратно)

226

Стеклянный колокол – колокол по прозвищу «Жаклин», с особым звоном, оповещавший с Собора Парижской Богоматери о бедствиях; колокол был хрупок, несколько раз давал трещины, за что его называли стеклянным.

(обратно)

227

Гийом Воллан – богатый торговец солью, звонарем быть никак не мог: к этому занятию привлекали лишь беднейших из бедных.

(обратно)

228

Жан де ла Гард (уже упоминавшийся пьяница) в звонари тоже едва ли годился.

(обратно)

229

«Фермен, переверни страницу» – Вийон опять обращается к своему воображаемому «секретарю».

(обратно)

230

Мэтр Бельфе – советник парижского суда.

(обратно)

231

Гийом де Коломбель – королевский советник.

(обратно)

232

Жувениль Мишель – глава корпорации парижского купечества. Был организатором похорон короля Карла VII.

(обратно)

233

Я трех других назвать готов – Вийон называет сперва трех достопочтенных граждан, а если они откажутся – рекомендует трех отпетых проходимцев.

(обратно)

234

Филип Брюнель – см. коммент. к строфе XVIII «Предуказанья».

(обратно)

235

Жак Рагье – см. коммент. к XIX строфе «Предуказанья».

(обратно)

236

Жак Жам – см. коммент. к строфе «Завещания».

(обратно)

237

Тома Трико – соученик Вийона, в 1452 году получивший степень лиценциата.

(обратно)

238

«Дыра Перетты» – игорный дом напротив таверны «Сосновая шишка».

(обратно)

239

Маслице для ламп – пьяницы нередко именовали вино «виноградным маслицем», именно его заказывал Вийон для своих похорон.

(обратно)

240

Гийом дю Рю – оптовый торговец вином, парижский богач.

(обратно)

241

Узкие башмаки – средневековая кожаная обувь с деревянной подошвой, которую натягивали на обычные башмаки – нечто вроде средневековых галош, предмет щегольства.

(обратно)

242

Баллада написана не от первого лица, это как бы речь для глашатая, чья обязанность под звон колоколов оповестить о похоронах, останавливаясь у каждого дома. Сам Вийон в этой балладе числит себя уже усопшим. Баллада неоднократно переводилась на русский язык; приводим три известных нам полных перевода: Феликса Мендельсона, Юрия Корнеева, Натальи Шаховской.

(обратно)

243

Морийен (морийон) — вино из сорта черного винограда. Похоже, morillon здесь не случайно, ибо в нем скрыт последний каламбур: mort rions (морриойн): смерть — давайте посмеемся.

(обратно)

244

Название этой балладе дал французский историк литературы Огюст Лоньон, подготовивший издание стихотворений Вийона в 1892 году. Баллада содержит в себе многочисленные реминисценции из новозаветного «Послания к Римлянам» и, видимо, является одним из самых ранних произведений Вийона.

(обратно)

245

Оставим месть и призовем терпенье – ср.: «Утешайтесь надеждою; В скорби будьте терпеливы, в молитве постоянны» (К Рим, 12, 12).

(обратно)

246

Название этой баллады дал П. Л. Жакоб в издании Вийона 1854 года.

(обратно)

247

Название этой балладе дал П. Л. Жакоб в издании 1854 года.

(обратно)

248

Сумасшедшим люб сырок – средневековая медицина предполагала, что сумасшедшие любой еде предпочитают сыр; любовь к сыру считалась верной приметой безумия.

(обратно)

249

Беатрис и Беле – т. е. любая женщина.

(обратно)

250

Богемцев ересь – т. е. ересь приверженцев Яна Гуса, сожженного в 1415 году.

(обратно)

251

Воля Рима – власть папы Римского.

(обратно)

252

Название балладе дал О. Лоньон в издании 1892 года. Видимо, Вийон пародирует известную балладу нелюбимого им Алена Шартье (ок. 1385–1433), составленную из ходячих истин.

(обратно)

253

Название балладе дал французкий историк Гастон Парис. Врагами Франции во времена Вийона были прежде всего англичане, «Столетняя война» (1337–1453) закончилась лишь при его жизни; из Парижа английские войска ушли в 1436 году.

(обратно)

254

Пусть вниз башкой, как выпь в пруду, торчит…» – средневековое поверье, что выпи кричат, опуская голову в воду.

(обратно)

255

Симон-Волхв – о его «провале» в Новом Завете ничего не сказано, но Церковное Предание («Золотая легенда» Якова Ворагинского) повествует, как в Риме в присутствии императора Нерона и апостолов Петра и Павла Симон-Волхв с помощью демонов поднялся над землей. Святой Петр произнес имя Иисуса, разрушил чары, Симон упал и разбил голову.

(обратно)

256

Сен-Виктор – христианский великомученик, казненный в 303 г.

(обратно)

257

Главк в греческих мифах сперва был простым смертным, рыбаком, но случайно съел траву, которая дала ему бессмертие и превратила в морское божество с синими руками и зеленой бородой.

(обратно)

258

Жанен л'Авеню – имя нарицательное, вплоть до XVIII века было синонимом рогоносца.

(обратно)

259

Первую строку этой баллады – «От жажды умираю над ручьем» (в переводе Ильи Эренбурга) придумал другой великий французский поэт XV века – Карл (Шарль) Орлеанский (1394–1465). Венценосный поэт в 1415 году в битве при Азенкуре попал в плен к англичанам и был выкуплен лишь в 1441 году, после чего удалился в замок Блуа на Луаре, который стал центром культурной жизни, поэтических турниров и т. п.

Карл Орлеанский предложил строку «От жажды умираю над ручьем» всем желающим известным поэтам в конце 1457 года; есть сведения, что в этом году в замке в самом деле пересох колодец. С конца 1457 по 1460 год включительно на эту строку было написано более десятка баллад.

Для сравнения приводим в переводе Алексея Парина балладу, написанную для того же состязания автором ключевой строки Карлом Орлеанским.

Приводим также балладу, написанную для состязания в Блуа поэтом Жаном Робертэ (ум. ок. 1504), в переводе Алексея Ларина.

(обратно)

260

Стихотворение датируется или 1458 годом, когда принцесса Мария Орлеанская родилась (и когда Вийон мог находиться в Блуа), – тем более что появилась она на свет 19 декабря 1457 года, перед Рождеством, или по случаю вселения ее в столицу герцогства (17 июля 1460 года). Заглавие балладе дал О. Лоньон.

(обратно)

261

Эпиграф к балладе взят из IV эклоги Вергилия: «Снова с высоких небес посылается новое племя» (из-за этого места Вергилий особо почитался в христианских учебных заведениях: это место толковалось как пророчество о пришествии Христа). Возможно, поэтому эта баллада в советских изданиях никогда не печаталась.

(обратно)

262

Название дано условно, по форме баллады. Считается, что Вийон написал ее, когда сидел в тюрьме у епископа Тибо д'Оссиньи летом 1461 года. Чем Вийон прогневал епископа – остается предметом литературоведческих домыслов уже не одно столетие.

(обратно)

263

О балладе см. в предисловии; Иоанн II, герцог Бурбонский, насколько известно, никакого покровительства Вийону не оказал.

(обратно)

264

Считается, что баллада написана в тюрьме епископа Тибо д'Оссиньи в 1461 году; основанием для такой атрибуции служит содержание баллады. Однако нужно отметить, что в тюрьме Вийон сидел не единожды.

(обратно)

265

Баллада имела название уже при первой публикации в 1489 году; подобные «дебаты» были весьма характерны для средневековой литературы.

(обратно)

266

Баллада, видимо, была написана в ноябре 1462 года после освобождения из тюрьмы Шатле. Название ей дал Пьер Жане в издании 1867 года.

(обратно)

267

Клеман Маро назвал это четверостишие: «Катрен, сочиненный Вийоном в ожидании смерти». Написано стихотворение, если верить Маро, в конце декабря 1462 года или даже в начале 1463 года. «Франсуа» – звучало как «француз», т. е. житель Иль-де-Франса – в отличие от бургундцев, нормандцев и жителей прочих герцогств он подлежал французскому правосудию: иначе мог бы и не сидеть в тюрьме, не будь он французом.

(обратно)

268

Версия о том, что эта баллада связана с предыдущим катреном и написана непосредственно в канун 1463 года, принадлежит в основном Клеману Маро; однако во все прошедшие века это стихотворение было едва ли не самым знаменитым произведением Вийона. Неудивительно, что именно эта баллада (с отсеченной посылкой) оказалась первым (насколько теперь известно) опубликованным по-русски стихотворением Вийона (см. предисловие).

(обратно)

269

Баллада была написана после того, как 5 января 1463 года Верховный Суд отменил смертный приговор Вийону и заменил его десятилетним изгнанием. Он просит три дня отсрочки на сборы – судя по всему, отсрочка ему была дана.

(обратно)

270

Написано, видимо, в тюрьме Шатле, непосредственно перед освобождением.

(обратно)

271

Этьен Гарнье – привратник в Шатле, который вел регистрационную книгу узников. Вийон, вопреки его совету, подал на апелляцию и добился отмены смертной казни.

(обратно)

272

И воду сквозь тряпицу не глотал – речь идет, видимо, о пытке водой, которую испытал на себе Вийон.

(обратно)

273

Перевод Валерия Брюсова впервые опубликован в 1913 году.

(обратно)

274

Перевод Николая Гумилева был впервые опубликован в 1913 году.

(обратно)

275

1914 г.

(обратно)

276

1914 г.

(обратно)

277

1916 г.

(обратно)

278

Вторая половина 40-х гг.

(обратно)

279

1963 г.

(обратно)

280

1973 г.

(обратно)

281

1996 г.

(обратно)

282

Вийоном Владимир Жаботинский занимался приблизительно в 1914 г.; однако перевод помещаемой ниже баллады сохранился лишь в автографе и был издан лишь в 1997 году по предоставленной С. Маркишем рукописи.

(обратно)

283

Ранний перевод Ильи Эренбурга (не сохранившего акростих в последней строфе).

(обратно)

284

Никогда не печатавшийся (до 1997 г.) перевод Натальи Шаховской; акростих в последней строфе, как и у И. Эренбурга, не выдержан.

(обратно)

285

Ранний перевод Ильи Эренбурга, не сохранивший в переводе акростих.

(обратно)

286

Навуходоносор II — Набукудурриусур, царь Вавилонии в 605-562 гг. до н.э. В Библии (Дан., 4, 27-31) рассказывается, что за грехи он был на семь лет отлучен от людей и,как скот, питался травой.

(обратно)

287

Авессалом — согласно Библии (2 Цар., 18, 8-15), сын Давида, восставший против отца. Разбитый в бою, он бежал верхом на муле через лес, запутался волосами в ветвях дуба, повис на них, и люди Иоава, полководца Давидова, убили его.

(обратно)

288

Симон Волхв — евангельский персонаж (Деян., 8, 9- 24), пытавшийся за деньги купить у апостолов их чудотворный дар. Считается родоначальником всех ересей в христианстве.

(обратно)

289

Магдалина — Вийон путает ее с Марией Египетской (см. прим. к БЗ, Балладе-молитве Богородице).

(обратно)

290

Виктор — христианский святой, воин-мученик, казненный в 303 г. при императоре Диоклетиане: он был перемолот между мельничными жерновами.

(обратно)

291

Главк (миф.) — у древних греков морское божество.

(обратно)

292

Эол (миф.) — бог ветров у древних греков.

(обратно)

293

Жанен л'Авеню – имя нарицательное, вплоть до XVIII века было синонимом рогоносца.

(обратно)

294

Женен — персонаж французского фольклора, нечто вроде Иванушки-дурачка.

(обратно)

295

Снова с высоких небес посылается новое племя (лат.). - Вергилий. Буколики. IV, 7. - Прим. пер.

(обратно)

296

Мария Орлеанская (род. 19 декабря 1457) — дочь Карла Орлеанского, который упоминается в этом стихотворении под именем Цезаря.

(обратно)

297

Хлодвиг (465 или 466-511) — король франков.

(обратно)

298

Я восхищаюсь... — цитата из Библии: "Я восхищаюсь делами рук Твоих" (Пс., 91, 5).

(обратно)

299

Всем возвещал уже о Нем... — библейская аллюзия (Мф.,3,1).

(обратно)

300

Андрей — Андрей Первозванный, апостол Христа.

(обратно)

301

Мысль Катона — цитата из "Моральных двустиший" псевдо-Катона, сочинения Эверарда Киркхема и Элии Винчестерского, неоднократно переводившегося с латыни на французский.

(обратно)

302

Пате — городок к северо-западу от Орлеана.

(обратно)

303

Друзья, прошу я пожалеть...- библейская аллюзия (Иов., 19,27).

(обратно)

304

Влияние Сатурна с юных дней гнетет меня... — представления о влиянии небесных тел на судьбу человека имели широчайшее хождение в средние века.

(обратно)

305

И Соломон писал... — слова, несомненно навеянные Библией (Прем., 7, 77): "Сам Он даровал мне неложное познание существующего, чтобы познать устройство мира и действие стихий".

(обратно)

306

Сципион — имеется в виду не победитель Ганнибала Сципион Африканский Старший (235 — ок. 183 до н. э.), а Публий Корнелий Сципион Африканский Младший (185-129 до н.э.), стерший Карфаген с лица земли.

(обратно)

307

Альфазар — библейский (Иудифь, 1, 13-15) Арфаксад, царь мидян, противник Навуходоносора.

(обратно)

308

Перевод Пр. Б. (псевдоним не расшифрован) от 1900 года.

(обратно)

309

...скалой, отколь изведена... — в Библии (Чис., 20, 9-//) рассказывается, что, когда евреев, скитавшихся по пустыне, мучила жажда, Моисей ударил жезлом в скалу и извел из нее воду.

(обратно)

310

Капет-мясник — по преданию, Гуго Великий, отец Гуго Капета (ок. 938-996), короля Франции с 987 г. и основателя династии Капетингов, происходил от мясника.

(обратно)

311

Паруар — так на цветном жаргоне во времена Вийона называли Париж.

(обратно)

312

Брать... фрея — обворовывать, обыгрывать человека.

(обратно)

313

Мазь — уважаемый вор, ловкий мошенник.

(обратно)

314

... признан он кидалой... — т.е. мошенником, вымогателем денег, обманщиком.

(обратно)

315

...запилят как шишей... — арестуют как вооруженных грабителей.

(обратно)

316

Деловой — т. е. вор, хитрыи, предприимчивый.

(обратно)

317

Не лезет на рога блатняк... — т. е. воры не решаются, не рискуют.

(обратно)

318

Замочишь штымпа за рыжье... — изобьешь жертву (фрайера) за золотишко.

(обратно)

319

Жохи — отчаянные, смелые мошенники.

(обратно)

320

Без балдохи — т. е. без луны.

(обратно)

321

Тубанит — т.е. паникует.

(обратно)

322

За лоха — т. е. за жертву преступления, наивного, доверчивого человека.

(обратно)

323

Не ботайте по фене... -т.е. не говорите на воровском жаргоне.

(обратно)

324

В... жменю — в задницу.

(обратно)

325

...терпилу... — т. е. жертву.

(обратно)

326

"Шесть!" — сигнал тревоги, опасности.

(обратно)

327

Чесняк — вор в законе.

(обратно)

328

Цветняк — стража.

(обратно)

329

"Шуба!" — сигнал тревоги.

(обратно)

330

...в кичмане... — в тюрьме, карцере.

(обратно)

331

Катала — картежный шулер.

(обратно)

332

Грубо — удачно.

(обратно)

333

...для глаголи... — т. е. для виселицы.

(обратно)

334

Коновод — главарь преступной группы.

(обратно)

335

Невкипиш — т. е. незаметно, тихо.

(обратно)

336

Ракушечникам — см. прим. к "Малому завещанию", XVII.

(обратно)

Оглавление

  • Е. Витковский. Бессмертный прошлогодний снег
  • Переводы Ю. Кожевникова
  •   Рондо. Предуказанье
  •   Завещание
  •     Баллада о дамах минувших времен[67]
  •     Баллада о сеньорах минувших времен[80]
  •     Баллада на старофранцузском языке[94]
  •     Старухе, сожалеющей о поре своей юности[101] (жалобы прекрасной Шлемницы)
  •     Баллада-поучение прекрасной Шлемницы веселым девицам
  •     Двойная баллада[105]
  •     Баллада-молитва Богородице
  •     Баллада подруге[120]
  •     Рондо
  •     Баллада-молитва
  •     Баллада для Робера д'Эстутвиля[178]
  •     Баллада завистникам[182]
  •     Баллада (разногласия с Франком Готье)
  •     Баллада парижанкам
  •     Баллада толстушке марго
  •     Поучительная баллада
  •     Песня
  •     Эпитафия
  •     Bepcet (рондо)
  •     Баллада прощения
  •     Баллада,которая служит заключением[242]
  •   Разные стихотворения
  •     Баллада благого совета[244]
  •     Баллада пословиц[246]
  •     Баллада примет[247]
  •     Баллада нелепиц[252]
  •     Баллада против врагов Франции[253]
  •     Рондо
  •     Баллада (написанная для состязания в Блуа)[259]
  •     Послание Марии Орлеанской[260]
  •     «Я как-то у кого-то прочитал…», «Достойны, Божее созданье…» (ДВОЙНАЯ БАЛЛАДА)[262]
  •     Послание герцогу Бурбонскому[263]
  •     Послание друзьям[264]
  •     Разговор души и тела Вийона[265]
  •     Баллада от имени Фортуны[266]
  •     Катрен[267]
  •     Эпитафия Вийона (баллада повешенных)[268]
  •     Хвала суду (прошение Вийона, представленное в Верховный Суд в виде баллады)[269]
  •     Вопрос к тюремному надзирателю[270]
  • Баллады на воровском жаргоне (переводы Е. Кассировой)
  •   БАЛЛАДА I «На Париженции до черта ябед…»
  •   БАЛЛАДА II «Бросай кровянку, шатуны!..»
  •   БАЛЛАДА III «Звонари…»
  •   БАЛЛАДА IV «Картишки посолив, поперчив…»
  •   БАЛЛАДА V «Звезди, звездюк, когда звездится…»
  •   БАЛЛАДА VI «Доброхоту верьте, детки!..»
  •   БАЛЛАДА VII «– Хорош, ребята, город Парижуха…»,
  •   БАЛЛАДА VIII «Домушники, мазурики в чести!..»
  •   БАЛЛАДА IX «Намедни, братцы, я с наваром шел…»
  •   БАЛЛАДА Х «Бегите, цуцики, прибавьте прыти!..»
  •   БАЛЛАДА XI «На днях, незадолго до Рождества…»
  • Другие переводы
  •   Баллада о женщинах былых времен (перевод В. Брюсова)[273]
  •   Баллада "О дамах прошлых времен" (перевод Н. Гумилева)[274]
  •   Баллада о дамах былых времен (перевод С. Пинуса)[275]
  •   Баллада о дамах былых времен (перевод В. Жаботинского)[276]
  •   Баллада о дамах былых времен (перевод И. Эренбурга)[277]
  •   Баллада о дамах былых времен (перевод П. Лыжина)[278]
  •   Баллада о дамах былых времен (перевод Ф. Мендельсона)[279]
  •   Баллада о дамах былых времен (перевод В. Перелешина)[280]
  •   Баллада о женщинах былых времен (перевод В. Дмитриева)
  •   Баллада о дамах былых веков (перевод Ю. Корнеева)[281]
  •   Баллада о сеньорах былых времен (перевод Ф. Мендельсона)
  •   Баллада о синьорах былых веков (перевод Ю.Корнеева)
  •   Баллада на старофранцузском (перевод Ф. Мендельсона)
  •   Баллада на старофранцузском (перевод Ю. Корнеева)
  •   Баллада прекрасной оружейницы девушкам легкого поведения (перевод И. Эренбурга)
  •   Баллада-завет прекрасной оружейницы гулящим девкам (перевод Ф. Мендельсона)
  •   Баллада-совет пригожей оружейницы гулящим девкам (перевод Ю. Корнеева)
  •   Двойная баллада о любви (перевод Ф. Мендельсона)
  •   Двойная баллада (перевод Ю. Корнеева)
  •   Баллада для моей матери, чтобы умолять Приснодеву (перевод С. Пинуса)
  •   Баллада, написанная по просьбе матери (перевод В. Жаботинского)[282]
  •   Баллада, которую Вийон написал своей матери, чтобы она прославляла Богородицу (перевод И. Эренбурга)[283]
  •   Баллада-молитва Богородице (перевод В. Рождественского)
  •   Баллада-молитва Богородице, сочиненная Вийоном для своей матери (перевод Ф. Мендельсона)
  •   Баллада-молитва Богородице, написанная Вийоном по просьбе его матери (перевод Ю. Корнеева)
  •   Баллада. Молитва Богородице (перевод Н. Шаховской)[284]
  •   Вийон своей подруге (перевод И. Эренбурга)[285]
  •   Баллада подружке Вийона (перевод Ф. Мендельсона)
  •   Баллада подружке Вийона (перевод Ю. Корнеева)
  •   Баллада возлюбленной Вийона (перевод Н. Шаховской)
  •   Рондо (перевод Ф. Мендельсона)
  •   Рондо (перевод Ю. Корнеева)
  •   Баллада-молитва (перевод И. Эренбурга)
  •   Баллада за упокой души мэтра Жана Котара (перевод Ф. Мендельсона)
  •   Баллада за упокой души мэтра Жана Котара (перевод Ю. Корнеева)
  •   Баллада Прево-младожену, дабы он вручил ее своей подруге Амбруаэе де Лорэ (перевод Ф. Мендельсона)
  •   Баллада для младожёна Робера д'Эстутвиля, дабы он поднес ее своей супруге Амбраузе де Лоре (перевод Ю. Корнеева)
  •   Баллада о том, как варить языки клеветников (перевод Ф. Мендельсона)
  •   Баллада о том, как жарить языки завистников (перевод А. Ларина)
  •   Баллада о завистливых языках (перевод Ю. Корнеева)
  •   Противоположения Фран-Готье (перевод И. Эренбурга)
  •   Баллада-спор с Франком Готье (перевод Ф. Мендельсона)
  •   Баллада-спор с Франком Готье (перевод Ю. Корнеева)
  •   Баллада о парижанках (перевод Ф. Мендельсона)
  •   Баллада о парижских дамах (перевод В. Дмитриева)
  •   Баллада о парижанках (перевод Ю. Корнеева)
  •   Баллада о толстухе Марго (перевод Ю. Корнеева)
  •   Баллада добрых советов ведущим дурную жизнь (перевод Ф. Мендельсона)
  •   Баллада-поучение беспутным малым (перевод Ю. Корнеева)
  •   Песня (перевод Ю. Корнеева)
  •   Баллада, в которой Вийон просит у всех пощады (перевод И. Эренбурга)
  •   Баллада, в которой Вийон у всех просит прощения (перевод Ф. Мендельсона)
  •   Баллада-просьба о прощении (перевод Ю. Корнеева)
  •   Баллада благодарственная (перевод Н. Шаховской)
  •   Баллада последняя (перевод Ф. Мендельсона)
  •   Заключительная баллада (перевод Ю. Корнеева)
  •   Другая баллада (заключительная) (перевод Н. Шаховской)
  •   Баллада-завет Вийона (перевод Ф. Мендельсона)
  •   Баллада – добрый совет (перевод Ю. Корнеева)
  •   Баллада пословиц (перевод Ф. Мендельсона)
  •   Баллада пословиц (перевод Ю. Корнеева)
  •   Баллада примет (перевод И. Эренбурга)
  •   Баллада примет (перевод Ю. Корнеева)
  •   Баллада истин наизнанку (перевод И. Эренбурга)
  •   Баллада истин наизнанку (перевод Ю. Корнеева)
  •   Баллада проклятий врагам Франции (перевод Ф. Мендельсона)
  •   Баллада против недругов Франции (перевод Ю. Корнеева)
  •   Рондо (перевод Ф. Мендельсона)
  •   Рондо (перевод Ю. Корнеева)
  •   Баллада поэтического состязания в Блуа (перевод В. Жаботинского)
  •   Баллада поэтического состязания в Блуа (перевод И. Эренбурга)
  •   Баллада поэтического состязания в Блуа (перевод С. Петрова)
  •   Баллада поэтического состязания в Блуа (перевод В. Перелешина)
  •   Баллада поэтического состязания в Блуа (перевод Ю. Корнеева)
  •   Баллада поэтического состязания в Блуа (перевод А. Ларина)
  •   Карл Орлеанский. Баллада поэтического состязания в Блуа (перевод А. Ларина)
  •   Жан Робертэ. Баллада поэтического состязания в Блуа (перевод А. Ларина)
  •   На рождение Марии Орлеанской (перевод Ю. Корнеева)
  •   (Двойная баллада) (перевод Ю. Корнеева)
  •   Прошение его высочеству герцогу Бурбонскому (перевод Ю. Корнеева)
  •   Баллада-послание друзьям (перевод И. Эренбурга)
  •   Баллада-послание друзьям (перевод Ю. Корнеева)
  •   Спор между Вийоном и его душою (перевод И. Эренбурга)
  •   Спор сердца и тела Вийона (перевод Ф. Мендельсона)
  •   Спор в форме баллады меж телом и сердцем Вийона (перевод Ю. Корнеева)
  •   Баллада Судьбы (перевод Ф. Мендельсона)
  •   Баллада Судьбы (перевод Ю. Корнеева)
  •   Четверостишие, сложенное Вийоном, когда он был приговорен к смерти (перевод И. Эренбурга)
  •   Четверостишие, написанное Вийоном после приговора к повешению (перевод Ю. Корнеева)
  •   Баллада повешенных (перевод Пр. Б.)[308]
  •   Эпитафия в форме баллады, составленная Вийоном на себя и на своих товарищей в ожидании смертной казни через повешение (перевод С. Пинуса)
  •   Баллада о повешенных (перевод П. Лыжина)
  •   Баллада повешенных (перевод Ф. Мендельсона)
  •   Баллада повешенных (перевод А. Парина)
  •   Эпитафия Вийона (Баллада повешенных) (перевод Ю. Корнеева)
  •   Баллада-восхваление парижского Суда с просьбой предоставить три дня отсрочки на сборы перед изгнанием (перевод Ф. Мендельсона)
  •   Баллада-восхваление парламентского суда (перевод Ю. Корнеева)
  •   Баллада-обращение к тюремному сторожу Гарнье после того, как Вийон добился отмены смертного приговора (перевод Ф. Мендельсона)
  •   Баллада об апелляции, или Вопрос привратнику тюрьмы Шатле (перевод Ю. Корнеева)
  •   I. «Да, городишко Паруар фартовый…» (перевод Ю. Корнеева)
  •   II. «Не лезьте на рога, жулье…» (перевод Ю. Корнеева)
  •   III. «На дело, жохи!..» (перевод Ю. Корнеева)
  •   IV. «Коль тряхнуть решил костями…» (перевод Ю. Корнеева)
  •   V. «Мухлюя, скок лепя иль тыря…» (перевод Ю. Корнеева)
  •   VI. «Блатная бражка, люд фартовый» (перевод Ю. Корнеева)
  •   VII. «Веселый город Паруар, нет спора…» (перевод Ю. Корнеева)
  • *** Примечания ***