КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Кафедра доверия (fb2)


Настройки текста:



Павел Стреблов Кафедра доверия Рассказы

Посвящается памяти А. Е. Стребловой


Плимутрок

Помню, была весна. Апрель месяц. Легкие облака странствовали, проходили над крышей дома на улице Коммунаров в Детском Селе.

Вдоль забора в заднем саду стояли молодые липы, и на ветках уже готовы были из темно-розовых чешуек высвободиться самые нежные листочки — нет нежнее тех, что весной появляются на черноватых ветках молодых лип. За домами древнеславянскую музыку вспоминали колокола, а там, где стояли большие клены и старые липы, в ветвистых верхах громко, но как-то и уютно спорили и просто разговаривали грачи.

Отец вошел и сказал:

— Это я тебе из Федоровского Городка принес, из института, от старого профессора! — и вручил мне небольшое, в розовато-коричневой скорлупе куриное яйцо. — Профессор Котельников сказал, что это плимутроковое, у него пара чистопородных кур. Я ему рассказал, как ты зачитываешься книжкой Гедда о куроводстве и руководством Осипова по утковедению, а у самого только самые деревенские петух и курица в сарае сидят, пока ты мечтаешь о породах. Профессор и сказал: «Пусть положит яйцо под деревенскую курицу, вот и будет у него чистокровный родоначальник, петух плимутрок!»

Так мы и сделали. Дареное розовато-коричневое яйцо казалось мне золотым, но я доверил его нашей маленькой курочке, когда она определенно заявила, что нестись больше не будет и начнет высиживать грядущих потомков. Устроил я ее дома во избежание опасности со стороны крыс там, в сарае. Серый петух, оставшись в одиночестве, развлекался военным делом, выискивал возможности для сражений с соседними петухами, но был все же под контролем «международных сил»: за ним следили утка и селезень. Утки вмешивались и растаскивали петухов, когда те добирались-таки друг до друга.

Ждать надо было три недели, двадцать один день.

«А вдруг яйцо окажется болтуном?» — со страхом подумывал я бывало. Но под кухонным столом в ящике маленькая курочка так прилежно сидела и так старательно переворачивала клювом яйца, чтобы они нагревались как можно равномернее, так верила в будущее, что, глядя на нее, я забывал о своем страхе.

Точно на двадцать первый день курочка стала разговаривать с проснувшимися яйцами. Она круто сгибала шею, особенным говорком вызывала цыплят из скорлупных люлечек, клювом осторожно помогала им выбираться. Да, это была простая деревенская «курочка-ряба», но зато она прекрасно помнила весь опыт индийских банкивских кур, выводивших свое потомство в джунглях. Неуклюже наступить на яйцо, раздавить его или слишком долго отсутствовать во время проминки, питья и кушанья — нет, таких промахов за курочкой не числилось. Цыплята стали появляться один за другим. У меня приготовлен был большой глиняный горшок, до половины наполненный пухом, и в пух я и опускал готовеньких, чтобы они обсохли и не мешали курочке принимать в мир очередных.

Наконец раскололась и розовато-коричневая скорлупа. Будущий плимутрок был похож на полуголого мокрого тюлененка — если можно себе представить такого. Но даже и в мокром виде он был явно черным. Это было по всем правилам. Взрослые плимутроки — они полосатые, как зебры, а родятся черными, с белым пятном на затылке.

Было ли у моего плимутрока это пятно? Он казался лысеньким, и разглядеть я не успел, поскорее посадил его в пух и поставил горшок на теплую плиту.

— Вывелся? — спросила мама, тоже любившая все живое.

— Есть! — радостно сообщил я.

День рождения шел полным ходом, и к трем часам все цыплята сидели уже в пуху, в горшке. Они и сами стали пуховыми, совсем не похожими на тех мокрых тюленят и ползучих ящерков, какими были сначала. Я вытащил моего плимутрока и еще раз обрадовался: у него на затылке имелось нужное светлое пятно. Я пересовал всех под курочку, дал ей воды, и она пила, пила, очень много выпила. Потом поела. И стала разговаривать с детьми, таившимися под ней. То там, то тут сквозь мелкие кроющие перья просовывались головенки с клювиками, на которых виднелись маленькие граненые бугорки — таранчики, помогавшие выбиваться из скорлупы. Высунулся и плимутрок. Клювик у него был очень желтый и крутой. А головкой он был крупнее всех остальных. Еще бы! Плимутроки — крупная порода азиатского, индокитайского происхождения. Они в родстве даже с такими гигантами, как брама и кохинхины. Но почему все-таки «плимутроки»? Когда-то из Англии, из порта Плимут, ушел корабль «Мэй-флауэр», на нем покидали родину суровые, не желавшие покориться католической церкви переселенцы. Они бежали в американские колонии. Там, в Америке, где причалил корабль, у берега была скала. Скала по-английски «рок». И в память о городе, из которого они начали путешествие, переселенцы, соединив слова «Плимут» и «рок», получили название нового места — Плимутрок. Потом в этой местности вывели породу кур с интересной зебровидной окраской оперенья. Порода и стала называться плимутроковой.

Цыплятам я стал варить крутую пшенную кашу, смешивал ее с рубленым яичным желтком и крошками белого сухаря. Курочка, делая вид, что клюет, стучала клювом в еду на блюдечке и учила этим детей, как надо есть. Это были способные ребятки. Во всем семействе куриных они такие — сразу начинают ходить и бегать, самостоятельно есть в свое удовольствие.

У моего плимутрока на голове, начиная от основания маленького желтого клюва, тянулся уже и тогда заметный намек на будущий гребень. «Это петух», — решил я. У курочки гребешок сначала почти незаметен. Хотя, смотря какая порода. Бывает, и у курочки гребень виден, если у взрослых кур этой породы он большой.

Погода позволяла, и я стал выносить малышей в сад. Взволнованная курочка, перепрыгивая через две ступеньки, спешила по лестнице вслед за мной. Я ее успокаивал, и мы все время разговаривали. С птицами и зверьми вполне можно разговаривать. Главное условие для взаимного понимания таково: надо говорить от всей души, не сомневаясь.

С какой радостью купалась курочка в пыльной ямке под сиренью! Она себе этого почти не позволяла, пока была занята высиживанием, хотя я и выносил ее в сад, к кустам. Начинала, правда, купаться, но вдруг вскакивала и опрометью неслась к крыльцу, спешила по лестнице и, стоя перед закрытой дверью, просила поскорее впустить ее в дом. А теперь, на солнце, окруженная детьми, она купалась не спеша, с наслаждением. Петух подходил, свысока смотрел на детей и бормотал:

— О-хо-хо, цыплята! Оччень хоррошо! Поздравляю!

Потом валился набок, как щитом, прикрывал бедро вытянутым и растопыренным крылом, щурил глаз и «загорал» в кругу семьи.

Однажды я видел такую сценку. Два цыпленка пробовали уже купаться в пыли по маминому способу, петух опять «загорал». А на щите его крыла стоял мой плимутрок и радовался тому, как хорошо всё видно с такой высоты.

Весна перешла в златоперое лето. Пуховики оделись в костюмчики из перьев. Видно было уже, что из семи цыплят у нас получатся четыре курочки и три петуха.

Потом над домом, там, где лебедянились весной белые облака, пролетели дикие гуси. Они окликали всех нас, и петух, скосив голову, смотрел вверх, но сигнала тревоги не подавал — летело дружественное племя.

Сад стал разноцветным. Красные и желтые листья падали с веток вниз, к земле. Я сидел на скамейке, а ставший полосатеньким плимутрок подходил ко мне, вытягивал шею, прицеливался, приседал немного и вскакивал ко мне на колени. Ростом он был крупнее других. Еще бы, порода! Стоя у меня на коленях, он занимался арифметикой: желтым клювом трогал по очереди все пуговицы на моей рубашке, считал, сбивался со счета и начинал снова. Я гладил его по густым косицам шейного оперенья, по светло-красному зубчатому гребню.

Еще малышом он показывал большие способности. Помню, при пятом выходе в сад он заметил уходящего в землю червя. Ухватил его, стал тянуть, присел на пятки, дернул…

И вправду добыл червя, но съесть его еще не мог, маловат был.

А осенью я говорил: — Пойдем ловить червяков! — и шел к сараю за лопатой. Плимутрок важно шагал рядом, сверкая желтыми чешуями своих новеньких ботфортов. Я копал на заднем дворе, а он выхватывал из комьев червей. Порой мне казалось, что ком пустой, но плимутрок видел все насквозь и самого упрятанного червя разоблачал. Повзрослев, он звал всех: «Идите, я наловил тут червяков, и еще будут, накопаем, идите сюда!». И все спешили — братцы, сестрицы, матушка, а следом за всеми — задержавшийся у котелка с водой папаша.

Пока стояла сухая и нехолодная погода, все ночевали в сарае. Я очень любил наш сарай с квадратным оконцем, прорезанным в толстых досках двери. Пол был покрыт плотным слоем мелких щепок. Вдоль стен аккуратно складывались березовые дрова, этим занимался дедушка Емельян Сергеевич. За бересту там и тут цеплялся куриный легкий пух. В сарае было уютно и тепло. В углу направо от двери я устроил насест, но так, чтобы более тяжеловесные и малолётные могли и по дровам добираться до спальни. Деревенские куры легко взлетали прямо с полу, а плимутрок, к зиме выросший очень сильно, ходил по дровам. Крылья у него были короткие, кругловатые, ноги длинные, толстые, и весил он уже раза в два больше, чем остальные молодые.

Перед сном я всегда заходил в сарай, и первым мой приход отмечал плимутрок. Он вынимал голову из-под крыла и говорил сонным, но приветливым голосом примерно такое: «А, это ты! А я сплю. Мы все спим. Но хорошо, что ты пришел, я рад, очень рад», — и кончал всё это уютно-сонным бормотаньем. Я задвигал рамку со стеклом в квадратном оконце и тоже шел спать.

Древнеславянская музыка, Колокола Времени, мне слышится и теперь. Колокол музыкой рассказывает повесть о детстве. Потом звон постепенно удаляется, светится полоса утренней зари, и в сарае баритоном поет мой плимутрок. Не соловьиное, конечно, пенье, но какое родное!

И снова я иду выпускать кур из сарая, иду через задний сад, лицо задевает сирень, она уже готовится зацвести. Опять весна.

Я не верю, что конец рассказа о плимутроке покажется печальным, хотя и напишу всю правду.

Это было, когда по двору уже ходили взрослые сыновья и дочери моего плимутрока, по виду почти такие же, как он. Утром я подошел к сараю, снял замок и удивился — все стояли на насесте и смотрели вниз. А внизу, на мелких щепках, лежал большой, полосатый, как зебра, мертвый петух. Голова его валялась немного поодаль. Ночью в сарае побывал странствующий хорек. Он и убил. Выбрал самого лучшего из всей семьи, негодяй. Выпил кровь и ушел.

На следующую ночь я взял всех домой, а в сарае оставил капкан с головой плимутрока на крючке спуска. Капкан отомстил за плимутрока, хорек попался, был схвачен сталью за шею и убит.

Голову петуха я закопал в саду, где он, когда был еще маленький, вытягивал из земли большого червя.

Ну, а вы сами судите, умер ли мой плимутрок. Самому-то мне кажется, что я опять иду через сад, иду от сарая к дому, и сирень гроздьями задевает мое лицо, а вслед мне, радуясь тому, что день снова начинается, еще раз поет мой плимутрок.

Я совершенно отчетливо слышу, как он поет.

Лесной Котюшек

С тех пор как Котюшек переселился из Кирновского леса в городской сквер, он стал жить не спеша. Еды хватало, по магазинам не надо было носиться, и Котюшек стал собирать материалы для будущих мемуаров. Я заметил, что Котюшек интересуется всем на свете и не упускает случая присмотреться к чему-нибудь новому. Одиннадцатый сын года, довольно-таки хмурый и неприветливый, продал Котюшку зимнее пальтишко темно-пепельного цвета. Вернее даже не продал, а дал в обмен на поношенное рыженькое пальто, в котором Котюшек сновал повсюду с весны до осени. Ноябрь явно прогадал, дал новое за подержанное. А Котюшек не дал ему опомниться и был таков, не то что маленький Дэви в книге у Диккенса, Дэви, который за гроши сбыл старьевщику свою жилетку и куртку.

Насчет квартиры Котюшек со сквером тоже удачно столковался: старая липа по рекомендации сквера сдала ему удобное сухое дупло. Внутри оно было довольно глубокое, и на дне помещения лежал чистый сухой матрасик из сердцевинной трухи липы.

Рядом со сквером, отделенные от него проволочной сеткой, чередовались сады с яблонями. Там Котюшек прикупал упавшие, хваченные первыми холодами яблоки. Он уносил яблоки домой, но бывало, что яблоко не пролезало в дырку дупла и приходилось прятать его где-то по соседству. Котюшек прятал, имея в виду черные дни, но частенько забывал, в какой шкаф он положил покупку. Иногда рыхлое яблоко при вталкивании в дупло разваливалось, и Котюшек успевал удержать во рту только половину товара. Зато легко вносил эту половину в дом и, сидя на сухом матрасике, обстоятельно лакомился. Рыхлое яблоко обляпывало ему лицо, и после еды Котюшек мылся — совсем так, как у кого-то дома моется после еды котенок Андрюшек.

Дни становились совсем короткие. Настоящий свет устанавливался часам к восьми утра и держался только до половины шестого вечера. Однако Котюшек успевал много сделать за это время. Выбравшись из квартиры, он совершал рейс с посадкой на станции Рогатый Дуб. Там он завтракал, собирая с земли скользкие большие желуди, пихал в рот и взбегал по стволу в удобное место между стволом и толстой нижней веткой. Позавтракав, он перемещался на станцию Просто Тополь, а с нее отправлялся к Черным Тополям в той части сквера, которая обращена была в сторону улицы. Улица весьма интересовала Котюшка. Иногда он спускался вниз и длинными скачками пересекал открытую лужайку, чтобы с клена на краю городской аллеи собирать материал для мемуаров, смотреть, как ходят люди, как промчится светло-оранжевый длинный и широкий вагон-автобус «Пайде-Тюри», как бегают всякие «Волги», «Жигули» и «Москвичи».

В углу сквера возле аллеи какая-то женщина расчистила место и приносила голубям и другим птицам крошки размоченного хлеба, остатки каши и прочей еды. Котюшек обратил на это внимание и однажды, вспугнув голубей, оказался в этом продуктовом магазине, схватил корочку и унес ее на клен. Булка ему понравилась. В лесу такого товара не было, и Котюшек стал регулярно посещать магазин у края аллеи. Голуби перестали бояться, только сторонились, когда Котюшек разбирался в товаре и хватал годное.

А ведь Котюшек весной поворовывал яйца из гнезд, иногда и птенчика вытаскивал. Яйца он очень уважал — и сытно, и витаминно, еда первый сорт. Но голуби о таких подвигах Котюшка не знали.

Люди, проходя по аллее, замечали, как Котюшек, крепко ухватившись за ветку, свешивается вниз и с интересом следит за ними. Некоторые останавливались, что-то ему говорили, и по звуку голосов он догадывался, что эти вертикальные существа настроены дружелюбно. С ними бывали и маленькие людишки, порой совсем маленькие, в колясках. Они стрекотали почти так же, как Котюшек. Иногда и он стрекотал им в ответ.

Через сквер проложили наискось новую дорожку, и по ней стали ходить детеныши людей, но более крупные. Они ходили в новую школу и возвращались из нее часа в три днем. Котюшек, снуя по верхам, проследил, куда они ходят, нашел, где эта новая школа. Вскоре он разделил этих детенышей на два сорта. Одни, увидев Котюшка, стояли тихо и смотрели. Другие подкрадывались к дереву и пытались влезть, если ствол был с наклоном. От этих Котюшек уходил подобру-поздорову.

Из всех людей Котюшек особенно отметил одного человека. Это был старый экземпляр, высокого роста, в меховой шапке с козырьком и в длинном, черном, тоже очень старом пальто. Когда они впервые увиделись, около этого экземпляра человеческой породы оказался коренастый, с длинными ушами и коротким хвостом пес. Он тоже обратил внимание на Котюшка, державшего во рту большое яблоко. Пес не стал лаять или царапать ствол, только с интересом смотрел.

Человек и собака долго стояли перед дубом, и Котюшек из вежливости показал им, как он упражняется в хождении по верхам. Взлетел по спирали на самый верх, оттуда сделал длинный бросок на деревце, стоявшее на другой стороне аллейки, и совершил там мягкую посадку. Он даже бросил яблоко, чтобы оно не мешало ему показывать свое умение. Внизу человек говорил собаке:

— Видишь, как Котюшек умеет? Очень ловкий! Нашему Андрюшку далеко до него, хотя и Андрюшек не лыком шит в этом деле. Смотри, смотри, как повис, совсем как обезьян какой-нибудь!

Гости ушли. Котюшек вспомнил, где уронил яблоко, слетал туда, спустился по ребристой дубовой коре и подобрал покупку.

После второй встречи Котюшек нашел под деревом большую кучку каленых орехов и две печенинки. Он спустился, огляделся и взял сначала печенинку. Очень понравилось, только слишком легко крошилось. Котюшек съел обе печенинки и тщательно выбрал из серой травы и сухих листьев все крошки. Все это, издали глядя в маленький театральный бинокль, видел даритель. Он долго следил, как, отведав и орехов, Котюшек стал носить их к себе домой. Не ленясь, он перетащил в дупло всю кучку.

— Аджидомо! — улыбаясь, говорил этот человек, пряча бинокль в карман и уходя из сквера.

Потом он стал появляться уже с двумя собаками. Одна была поменьше, рыжая, жесткошерстная. Она сразу учуяла Котюшка, сидевшего на самом верху. Что тут было! Собака лаяла, вскрикивала, пыталась влезть на дерево, так ей хотелось его достать.

Котюшек совсем не был польщен таким вниманием и предпочитал уходить со сцены за кулисы. Но в конце концов человек приучил терьерчика только интересоваться тем, как живет Аджидомо, и не стараться захватить его в плен. Из разговоров человека с собаками можно было понять, что у них дома живет какой-то таинственный Андрюшек. И еще на полке стоит зеленая книжка, из которого и взялось второе имя — Аджидомо. Написал эту книжку американец Лонгфелло, а перевел русский — Иван Бунин.

А под дубом продолжали появляться подарки. Котюшек даже позабыл о голубином магазине — товар ему теперь доставляли почти что на дом, да еще какой первосортный товар! Котюшек так привык к старому человеку и длинноухой собаке, что спускался к подаркам, не выжидая, пока дарители уйдут. Если с ними бывала эта рыжая собачонка, он знал одно: ее возьмут на поводок и она ничего не сможет ему сделать. И он спускался вниз без всякого страха.

Запасов накопилось столько, что в дупле стало тесновато, и Котюшек этажом выше нашел еще одну дырку, чердачную. Туда он и стал складывать избытки, запасался на черный день.

Осенью в сквер люди мало ходили. Только иногда торопливо передвигались по главной аллее, спеша коротким путем к Дому культуры или к больнице.

Однажды гость увел собак домой, и через полчаса на скамейку внизу сели двое. У них тоже была сумка, но из нее они вынули не орехи, а бутылки. Штук шесть. А у Котюшка на земле еще остались неподобранные орехи. Люди на скамейке запрокидывали головы и отправляли пиво себе вовнутрь. Котюшек украдкой спустился и, стараясь не шуршать листьями, уносил свое добро. Он почти все уже унес, когда выпивавшие заметили его. Один сказал:

— Смотри, белка!

Другой нагнулся, поднял камень, встал, присмотрелся и метнул. Котюшек едва спасся, отскочив в сторону и пустившись по верхам прочь от этих странных людей.

— Поймать надо! — сказал один. Они подошли к тому месту, где собирал Котюшек подарки, увидели крошки, скорлупу.

— С одной шкурки толку мало, а живого продать стоит. В Таллине в зоологическом магазине возьмут, — решил тот, который бросал камнем.

Поздно вечером черная фигура замаячила около скамейки. Длинный узкий ящик с решеткой в одном конце и откидной дверцей спереди был поставлен около дуба и ловко засыпан сухими листьями. Только вход был свободен, а внутри было подвешено яблоко, насыпаны зерна и крошки. Свет попадал в ловушку через решетку, и приманка была видна в этом коварном деревянном коридорчике. Пока черный человек ставил ловушку, Котюшек крепко спал в своей уютной квартире, укрывшись с головой пушистым хвостом.

В доме старого человека собаки получили хорошие кости. И надо сказать, что терьерчик переусердствовал, съел столько, сколько хватило бы и здоровенному сенбернару.

В одиннадцать вечера человек вывел собак. Они прошлись по городу — мимо телеграфа, на светящейся вывеске которого были изображены два старинных почтовых рожка, мимо аптеки, где старый человек часто брал себе аспирин, а собаки ждали, сидя под широким кустом лещины напротив. Все трое спустились потом по улице вниз, к окраине города, повернули направо, еще раз направо и вернулись домой.

До часу ночи человек читал Куприна. Собаки уже легли спать, но Федик, этот рыжий терьерчик, как только увидел, что «папа» собирается лечь, мигом расположился на одеяле, чтобы продолжать сны у «папы» под боком.

Ночью пришлось все-таки подняться: Федик перекушал, ему надо было на двор. И поднял он «папу» в шесть утра. Делать было нечего, надо так надо. Раз уж встали, решил старый человек, так и погуляем как следует, благо дождя нет. И они направились в сквер.

Утро выдалось светло-серое. Котюшек тоже встал пораньше и, выглянув из дырки, тоже решил, что надо воспользоваться погодой без осадков. И, не позавтракав, он поспешил к своему Рогатому Дубу. Когда туда же прибыли его добрые знакомые, он уже бился в ловушке. Об этом сразу дал знать Федик, чье феноменальное чутье никогда не ошибалось. Собака стала раскапывать кучу сухих листьев, обнаружилась ловушка. Котюшек так и замер, когда ящик подняли. Но вскоре он ожил, узнав голос старого человека.

— Какой негодяй поставил это? — говорил человек, открывая дверцу на тугой пружине. Собаки с нетерпением ждали, что будет. Дверца отпала, но Котюшек не выскочил, так он был напуган. Человек поднес ловушку к дубу, порог ее уперся в кору, и тогда Котюшек понял: его выручили! Он вылетел из ловушки, взлетел на самый верх дерева и только оттуда посмотрел вниз. Он узнал своих.

— Как бы он теперь не стал и нас бояться, бедный, — сказал человек. Котюшек слов не понял, но сказалось привычное доверие к старому человеку, и он спустился пониже.

— Котюшек, Котюшек! — приговаривал старый человек, сидя на скамейке. Собака взгромоздила лапы на колени хозяину и тоже смотрела, как рад Котюшек, что он опять на свободе.

— Надо дождаться, этот «охотник» появится, конечно, с утра пораньше, чтобы проверить ловушку, — сказал старый человек.

Ждать пришлось недолго. Нетвердой походкой по аллее уже приближался ловец белок. Освободитель Котюшка привязал собак коротко к скамейке и встал. Ловушка валялась под дубом. На дубу сидел Котюшек. Враг Котюшка подошел и сразу понял, что не все у него гладко получается. Поглядел, шагнул было, чтобы взять свое устройство, но раздумал, сделал вид, что ищет в кармане спички. Не нашел, спросил у старого человека, нет ли у него. А тот сказал:

— Это вы ставили тут ловушку на белку? А знаете вы, что в городе существует общество охраны живой природы? И что на Таллинской улице в доме номер 14 помещается отделение милиции? Пойдемте-ка туда, покажем ваше изобретение. И спросим, какого они там мнения насчет охоты в городских скверах.

Старый человек наклонился и стал отвязывать собак. Но когда он поднял голову, он увидел только пятки охотника. Они прямо сверкали, так он спешил.

— Мы теперь проследим, чтобы тут такое не повторялось, — сказал собакам старый человек, подошел к дубу и поднял ящик. На пути к дому они показали-таки ловушку в милиции. Там им сказали, что милиция благодарит их за добровольную помощь.

Дома, выйдя к сараю, старый человек колуном превратил вражье устройство в растопку. Федик схватил одну планку и потащил ее домой.

А в общем, как хорошо, что Федик так рано поднял всех на прогулку. Правда?

Верное средство

Сельскохозяйственное издательство решило выпустить монографию об ост-фризской породе в Эстонии, отразить успехи селекции в породе и особенности новых в ней, уже здешних, приспособленных к прибалтийским условиям линий.

Маленькая, военного образца машина с места в карьер пустилась из столицы республики. Вытягивались напрямик, быстро закруглялись в повороты и снова стрелой выстреливались вдаль похожие друг на друга дороги, обставленные справа и слева соснами и елками с тянущейся понизу темной ольховой бахромой. В некоторых местах стояли знаки, объявляющие, что здесь дорогу часто переходят лесные жители — косули и лоси. На одном перекрестке стояло изваяние — скульптурный олень.

Машина быстро добралась до срединной Эстонии, и вскоре сквозь сосново-лиственные заслоны забелели стены построек совхоза. Забрав свои пожитки, я направился к главному зданию, с крыльца которого уже шло мне навстречу совхозное начальство — директор, зоотехники, ветеринарный врач. Мы познакомились, и после короткого отдыха меня повели знакомиться уже и с ост-фризами. Сначала мы осматривали стойла, механизацию всех работ, доильные аппараты, транспортеры для доставки корма и очистки коровников. Всюду была видна настоящая хозяйская забота о животных, чистота помещений была просто идеальная. Голландия, родина ост-фризов, и та вряд ли могла бы похвастаться лучшим благоустройством в хозяйстве.

Сделав нужные снимки, я попросил, чтобы мне показали животных. На ближних выгонах ходили или лежали крупные, ухоженные черно-белые коровы. Отдельно в загоне паслись дошкольники-телята. И почти что с первых шагов при осмотре стада я услышал имя Христофор.

— Это всё дочери, внучки и правнучки Христофора! — с гордостью объясняли мне директор и зоотехники, показывая самых элитных коров и телок.

Семья этого Христофора, видимо, была огромной, и сам Христофор возглавлял как раз те линии в породе, которыми так интересовались издатели. Не теряя времени, я сделал изрядное количество снимков.

— Теперь бы повидать и самого родоначальника ваших знаменитостей, — обратился я к директору.

— Да-да, мы к нему и идем, — уверил директор, но что-то в его голосе показалось мне сомнительным.

— Только вот в каком он сегодня настроении, хотелось бы знать, — сказал старший зоотехник. Директор на ходу объяснял:

— Видите ли, Христофор — он с характером, смотря как настроен…

Мы как раз миновали поворот и оказались перед большим огороженным участком пастбища. Свиста и взрыва бомбы я не слышал, но за кустами ольхи, там, в пределах участка, взлетел густой фонтан черной земли.

— Беда, он не в духе, — забеспокоился директор.

Еще один фонтан, гуще и выше прежнего, взлетел над кустами. Я живо представил себе Мадрид или Севилью, арену, маленького раззолоченного матадора. Метеором к ограде метнулась черно-белая махина, и третий фонтан земли, взлетев, рассыпался прямо перед нами.

— Христофор сегодня особенно не в духе, — констатировал старший зоотехник.

Умеренное «не в духе» показалось мне весьма неточным определением настроения родоначальника. Он промчался вдоль ограды, борозднул землю короткими ногами, взрыл копытами, пустился на середину загона, откуда нацелился и дал полный вперед. Все отшатнулись, а я опять успел подумать о Мадриде и о славной, но трагической кончине очередного матадора. К счастью, Христофор знал, что в проволочной ограде бывает ток-пастух, и вовремя затормозил, — именно затормозил, этак голову вниз, рогами в землю.

— Делать нечего, — подвел итог директор. — Вам ведь надо сделать боковые снимки. Давайте попытаемся. — И он изложил план обуздания буй-тура. В носу у Христофора поблескивало кольцо. Вот если бы провести в это кольцо веревку…

Рабочие под начальством младшего зоотехника начали обходное движение. Предательскую веревку, нечто вроде морского каната нахимовских времен, тщательно прятал за спиной сам зоотехник. Но Христофор был искушен в отражении подобных диверсий противника. Группа, предназначенная для того, чтобы отвлекать его внимание, мигом была обращена в бегство. Основные силы потерпели столь же позорное поражение. Лицемерные уговоры Христофор отвергал с презрением.

— Пусть он побуйствует, подождем, может, успокоится, и я сниму его с помощью телеобъектива издали, — утешал я директора, очень мало надеясь на перемену в настроении Христофора. Директор вытирал пот со лба носовым платком. Войско зоотехника передышки ради расселось под кустами. Старший зоотехник что-то сказал директору.

— Да, больше ничего не остается, — одобрительно кивнув головою, сказал тот. Зоотехник вскочил в машину и уехал.

— Он поехал за верным средством! — торжественно объявил директор. — У вас будут хорошие снимки, — упирая на «будут», оптимистически добавил он.

«Вероятно, за наркозом поехали, — подумал я. — Чем еще укротишь Христофора?.. Но бык под наркозом, то есть, по-видимому, лежачий, — что это за картина…»

А Христофор коротким галопом делал круги в середине загона и готовился к новым мадридским сценам.

Машина замелькала среди построек и быстро добралась до линии огня. Вылез зоотехник, но не отошел от машины и не принял из нее атрибуты для наведения наркоза на Христофора. Он протянул руку, и из машины стала выбираться чистенькая, почтенная старушка. Директор устремился к ней и, называя ее Марией Ивановной, стал излагать ей цель моего приезда и нежелание Христофора фотографироваться.

— Хорошо, хорошо, батюшка, погоди малость, я с ним поговорю, с Христофорушкой моим, — ответствовала старушка. — А вы пока что отойдите малость в сторонку.

Мы охотно отошли за кусты.

Марья Ивановна засеменила к ограде, ловко пролезла под проволоку и оказалась в полной власти свирепого Христофора. Он стоял в середине загона и, слегка наклонив голову, всматривался.

— Христофорушка, ты чего это опять развоевался, — услышали мы. — Поди-ка сюда, теленочек милый, поди ко мне, хороший!

И что бы вы думали?

Мелкими шажками, радостно спеша, здоровенный буй-тур стал приближаться к старушке.

— Она его выкормила, — объяснил директор. — Только ее он в гневе своем и признает. Верное средство наша Марья Ивановна!

Бык уже терся головой в плечо своей давней няни, но терся он осторожно, словно сознавая свою силу и хрупкость существа, столь приятного ему.

Марья Ивановна гладила Христофора, что-то говорила, положив руку ему на шею, прошла с ним несколько шагов по загону. Потом они вместе оказались у самой ограды. Должен сказать, что снимки, сделанные мною на «поле боя», были самыми лучшими. Марья Ивановна устанавливала Христофора в нужную позицию и отступала шага на три, напоминая ему, чтобы он стоял по-хорошему. Он и стоял. Я, в свою очередь, попросил Марью Ивановну опять положить руку на могучую шею буй-тура и сделал еще снимок, для себя. Он у меня и хранится.

Глядя на этот снимок, я думаю о том, какое это и вправду верное средство — любящее доверие.

Летучее серебро

А ведь это уже далекое прошлое! Или нет? Или это только в моей памяти всё осталось таким видимым и слышимым? Вот опять мне кажется, что война кончилась всего четыре года назад. Строительство новых двухэтажных домов зимой идет очень медленно. Пара дорожных снегоразгребателей едва поспевает расчищать главные улицы. От пекарни, что в районе вокзала узкоколейки, вышагивает толстоногий конь арденнской породы, и за ним движется зеленый фургон, поставленный на широкие сани-розвальни. Возчик стоит на краю саней, облокотившись о фургон. В магазин едет хлеб, едут булки. А магазин маленький, он в помещении бывшей частной лавки там на Таллинской улице, против школы. Покупателей набралось много, в магазине они не помещаются и стоят снаружи, соблюдая очередь. А фургон движется, как отряд римского войска, столько-то метров в минуту, не больше.

— Эй, эй! Як! Як! Як! — кричит кто-то на углу Айавилья и Пыллу.

Возчик усмехается, а могучий конь поводит короткими ушами.

И — фрр! — на краю фургона оказывается Як. Большого ума птица. Зачем утруждать себя и лететь, все равно в магазине еще нет товара, лучше проехаться, по знакомству устроившись на транспорте. Приедешь как раз в нужный момент. И Як, устроившись на низеньком бортике около локтя возчика, развлекает его разговором. Раз сорок напоминает ему, что самую умную птицу в городе зовут Яком, что она знает эстонские и русские слова, людей не боится, потому что всем известна, и не найдется такого человека, который пожелал бы сыграть с галкой злую шутку.

Конь шагает уже по Суур-Айа, переходит через улицу Пярну. Еще два поворота, и хлеб приедет в магазин. На последнем повороте Як дружески дергает клювом возчика за рукав и взлетает. Летит понизу и удачно приземляется в конце очереди.

Як знает свое дело. Он, конечно, мог бы прошмыгнуть среди валенок, ботиков, сапог и ботинок прямо к двери. Но он поступает иначе, начинает потешать стоящих в очереди людей: у кого-то проверяет, хорошо ли зашнурованы ботинки, перед кем-то раскланивается и громко кричит: «Як, як! Я — Як!» Забегает то справа, то слева, к какому-то мальчику взлетает на плечо и хитро заглядывает ему в лицо. Все смеются, и Як показывает, что он вовсе не пролаза, не мошенник, просто он подготавливает нужное настроение в этой знакомой ему, изо дня в день собирающейся очереди.

Ага, фургон! Конь останавливается и стоит, как на известной картине «Богатыри». Начинается выгрузка товара. Люди отодвигаются в сторону. Возчик, уже в белом халате поверх зимней куртки, носит деревянные подносы с буханками, потом с булками. Як пока сидит на фургоне и смотрит, какого сорта товар сегодня поступает в магазин.

Начинается продажа. Выходят из магазина первые купившие хлеб. А Як тут как тут. Он знает, что и как сказать. Во-первых, надо напомнить о себе. И он кричит: «Як, як! Я — Як!» Потом гортанно выговаривает: «Анна, анна, Як-тах!» И почти каждый дает ему что-нибудь: кто кусочек мягкого хлеба, кто отламывает от булки, некоторые дают копченую рыбку-салаку или копченой трески целый хвост с мясистым «предисловием». Як, зажав в лапах кусочек булки, подкрепляется, а затем начинает собирать что дают и летает с кусками через улицу — на балкон второго этажа школы.

Зимой на балкон не выходят. На балконе снег, и в снегу у Яка свой магазин, там он складывает еду и постепенно с ней расправляется. Як не набирает сверх нормы. Десять раз он слетал на балкон и теперь, укрепившись на перилах, ловко держит зажатую в «пальцах» салаку и не торопясь ест. Люди смотрят и говорят, что Як хорошая, вовсе не загребущая птица: берет только по потребности, а получает по труду. Ведь он так веселит людей у магазина. После работы у некоторых бывают и хмурые лица, а Як помогает вспомнить, как люди улыбаются и смеются. Як не только знает слова из двух языков. Он прекрасно, не глядя даже на часы, которые вставлены в лоб белой башни там на краю площади, умеет определять, который час. Теперь, к примеру, кончаются уроки в седьмом классе, и надо поглядеть — в седьмом «А» кончились ли занятия? Як летит на уровне окон второго этажа, облетает угол школьного здания и садится на подоконник четвертого от угла окна. Он постукивает клювом в стекло, и из класса ему делает утвердительные знаки темноволосая, гладко причесанная девочка Лена Холмогорова.

Як раскланивается и летит обратно к парадному входу. На балкон он теперь не взлетает, а начинает топтаться перед дверью школы. Выходят мальчики и девочки и говорят, что Як уже тут, ждет Лену. А вот и Лена. Як взлетает к ней на зимнюю шапку, потом соскакивает с головы на плечо и заглядывает девочке в лицо. Лена рада, и Як рад. Это дружба. Як считает Лену самой доброй и хорошей девочкой в городе. Я тоже так считаю, недаром Лена мне столько рассказывала о птицах и зверях, с которыми имела дело, живя у бабушки летом в деревне.

И вот с Яком на плече Лена идет домой. Як будет ночевать в тепле, а утром проводит Лену в школу и займется опять городскими делами. А там, глядишь, и весна подойдет. Всё, в общем, получается одно к одному и всё к лучшему.

Пока что из всего рассказанного видно, что Як был порядочной и общительной птицей. Галки в большинстве случаев такими и бывают. И они же могут служить образцом семейного согласия. Только Як в то время жил один, лишь позднее он обзавелся семьей. Римляне и считали галку живым символом семейной добродетели. Но, вот поди ж ты, честный и умный Як споткнулся-таки на жизненном пути. Совершил ошибку. Страшно сказать, он… он… проворовался. Ограбил булочный магазин? Нет, хуже. Да, я понимаю ваше страшное разочарование, ведь вы уже поверили в хорошего, доброго и умного Яка. И вот…

Но горькую правду тоже приходится рассказывать. Наступила весна, кончался учебный год. Во время уроков окна в классах были уже открыты, и Як прилетел слушать заключительные уроки и повторение пройденного. Сначала он пытался тоже отвечать, хотя бы на тройку, но Лена ему объяснила, что русский устный у него не совсем доработан и поэтому ему лучше будет просто слушать и не вмешиваться. Як слушал, улетал, прилетал, но мешать уже не мешал. И настал день скандала.

Жил да был, работал в школе старый биолог. Теперь мне кажется порой, что он имел какое-то отношение ко мне самому, не то был моим родственником, не то шел в школу, выбравшись из овального зеркала, перед которым я брился по утрам. Биолог любил разговаривать с Леной Холмогоровой о птицах, много они говорили, конечно, об уме и нраве Яка. Часто Як вместе с Леной захаживал в гости к биологу. Мне это очень понятно, ведь я тоже знал Лену и тоже разговаривал с ней о птицах и зверях.

Девочка замечательно окончила седьмой класс, перешла в восьмой. Приближался день ее рождения. Биолог покопался в материнском наследстве и выбрал Лене подарок. На память (он тогда готовился к уходу на пенсию), ко дню рождения и ради окончания седьмого класса. Подарком была столовая серебряная ложка старинной формы, а серебро — восемьдесят четвертой пробы. Если такой ложкой, привязав ее к нитке и вставив пальцы с намотанными на них концами нитки в уши, ударяли легонько о край стола, в ушах получался музыкальный колокольный звон, вроде того звона, который в Новгороде вдохновлял Рахманинова на сочинение прекрасной музыки. Биолог был поклонником Рахманинова, и звон ложкиных колоколов он собирался продемонстрировать и у Холмогоровых. Предварительно он снес ложку к ювелиру и выгравировал на ней дату и имя девочки.

Настал день рождения. Биолог пошел за цветами, а ложка осталась дома и ждала, когда ей надо будет выйти на сцену. Биолог вернулся с цветами, а ложка… ложки на столе не было. Котята ее, что ли, под стол отправили? Нет, под столом ничего не оказалось, и у котят были самые невинные лица. Дверь, пока биолог отсутствовал, была заперта. Окно… Да, окно было открыто, но это же — второй этаж! Биолог все же вышел и обследовал подоконные грядки. Следов похитителя не было. Если бы биолог и вправду годился в Шерлоки Холмсы, он бы заметил на белом подоконнике слабый, но все-таки отпечаток — три пальца вперед, а один — короткий — назад. Но биолог читал Конан Дойля в раннем детстве и позабыл кое-какие методы знаменитого сыщика. К тому же и рассеян он бывал, как Паганель-географ.

Биолог был донельзя расстроен. Но делать было нечего. Холмогоровы ждали его к пяти часам, а часы показывали уже половину пятого. Биолог взял цветы и вышел из дому…

Дежурный в отделении милиции вышел на порог подышать свежим воздухом. Посмотрел направо, налево, потом в небо — такие красивые облака проплывали над городом по голубому небу, да и служба вовсе не запрещает, если человек не занят, полюбоваться весенней погодой. Но оказалось, что он был занят, и как раз делом, касающимся милиции. Над улицей обнаружилось летучее серебро. Летела птица и несла большую серебряную ложку. Куда? Неизвестно. Явное воровство. Но не стрелять же среди бела дня! Словом, оставалось только запротоколировать в памяти появление в небе летучего серебра.

Ложка отдохнула на колокольном окне башни с часами. Потом прогулялась в сторону горсовета, на крыше которого жила знакомая пара галок. Когда ложка летела над сквером в середине площади, блеск ее привлек внимание сидевших на скамейках, и человек шесть пустилось бегом к горсовету. Но пока эти люди пытались там объяснить, что им надо попасть на чердак, ложка полетела дальше. С высоты птичьего полета она обозрела весь город и скрылась из виду.

А биолог с омраченным лицом нажимал кнопку звонка квартиры Холмогоровых. Ему открыли, радостно приветствовали, повели скорей в столовую. Выбежала Леночка. Биолог просиял, вручил цветы и сказал что-то очень задушевное.

— Сергей Васильевич, — воскликнула Лена, — какие чудесные цветы! Вы меня совсем задарили! Утром получила конверт с открыткой, а потом… Ведь это вы мне такой великолепный подарок на столе оставили? Но как? Папа и мама клянутся, что непричастны к доставке…

— Какой подарок, Леночка? — удивился биолог.

— Да какой, конечно же ложка! Серебряная, красивая, с надписью! Пойдемте, она у меня на почетном месте лежит! — взяв биолога за рукав, заторопила его девочка.

Они стремительно ворвались в комнату Лены. Окно в комнате было открыто. На столе лежала ложка, а на спинке стула сидел Як и раскланивался. Летучее серебро — это было его изобретение. Он ведь тоже был приглашен на день рождения. Только до этого он побывал и у биолога, хотел напомнить ему, который час, а потом взял на себя доставку подарка.

Найти человека

В старой Греции по улицам города ходил человек с фонарем. Днем. В фонаре горел огонь. Человека звали Диогеном. Это был тот самый Диоген, который предпочитал всякой античной жилой площади просто бочку, — он отдыхал и спал в бочке. Когда победитель персов царь Александр, сын Филиппа, подъехал на коне к бочке Диогена и, мня себя повелителем половины мира, спросил, что он может сделать для бедного, живущего в бочке философа, Диоген немного высунулся и сказал:

— Ты можешь не заслонять мне солнца. Отверни коня и отъезжай!

Пришлось Александру почувствовать, что в бочке сидит невероятно смелый человек, вооруженный мечом разума.

И вот, как было сказано, Диоген стал ходить днем с огнем. Пожалуй, это было после встречи с Александром. Когда люди спрашивали, зачем у него днем в фонаре огонь, Диоген отвечал:

— Я ищу человека.

Люди сперва неправильно понимали Диогена, думали, что он ищет какого-то мошенника, который, может быть, спрятался в чьем-нибудь погребе. Но потом сообразили: Диоген ищет настоящего, умного, благородного человека.

Вот вам старая история о поисках.

А теперь без лязга и щелканья стрелочный механизм переводит состав повествования на другой путь.

Героем рассказа будет терьерчик. Не совсем чистокровный, даже с неукороченным на третий день после рождения хвостом. Но хвост у него изогнут так показательно, что сразу на нем можно определить место, по которому должны были произвести отрез.

Голова и особенно уши у терьерчика просто идеальные — голова золотая, покрытая короткой жесткой светло-рыжей шерстью, а небольшие висячие уши в форме римской цифры V посажены как раз так, как надо, и слегка направлены вперед. Морда украшена щетинистой рыжей бородкой. Словом, видно, что папа терьерчика был ирландским терьером, а мама… не знаю, может быть, ее предки бегали по задворкам еще там, в старой Элладе Диогена. Но терьерчик вышел на пять шестых именно в папу. И характером тоже — добрый с друзьями, он готов был, как лев, броситься на любого недруга, каких бы размеров этот недруг ни был.

Когда он впервые попался мне на глаза, он был совсем маленький. Его вели на каком-то шнурке. Терьерчик бежал весело, иногда обегал лужи, иногда прямо шлепал по воде. Он успел сообщить мне глазами, что он, кажется, нашел не только человека, он нашел сразу двух людей.

Жизнь собаки тогда и начинается по-настоящему, когда она находит своего человека. Терьерчик был очень маленький, и раз эти люди вели его, значит, считал он, это и есть те самые, которые должны были появиться, чтобы жизнь маленького щенка наполнилась самым главным.

Но ведь ошибаются в похожих случаях и люди, когда они бывают маленькие. Мог ошибиться и простодушный терьерчик. А знаете, что получается из подобных ошибок?..

В каждом доме с людьми живет еще и Дух дома. Это не домовой и не привидение. Дух дома — это главное настроение в обиходе живущих в доме, невидимый, но постоянный свидетель — или защиты, или обвинения. Если он свидетель защиты, то его можно представить себе и в виде жар-птицы, тихонечко посвистывающей всему дому с посудного шкафа. Если это свидетель обвинения, он чаще всего напоминает собою о безногих рептилиях, в частности о змеях. А змеи бывают и зелеными, знаете. Не дай бог, как говорится, чтобы в доме завелось подобье зеленой змеи. Или зеленого, скажем, змея.

Почти на два месяца я отлучался из нашего небольшого городка, видел другие города и других людей. Везде было интересно и по-своему хорошо, однако я с радостью вернулся к моим пенатам. Я очень люблю то место, в котором прожил столько лет. И мне кажется, что место тоже любит меня. Когда после возвращения я впервые вышел на прогулку, я увидел терьерчика. Он стоял в траве на нешироком газоне, уставленном молодыми липами. Трава была мокрая, утром шел дождь. Терьерчик очень вырос, еще четче обозначались упомянутые пять шестых породистости. Но выглядел он не то усталым, не то печальным. Нет, не больным, хотя до года щенки и болеют. Песик был именно чем-то опечален. Он, конечно, не узнал меня, ведь наша первая встреча была такой мимолетной. Я обратил внимание на то, что и теперь вместо ошейника на нем был то ли шнурок, то ли полоска материи, завязанная узлом. На этом «ошейнике» поблёскивал крючок карабина. Мне показалось, что шнурок слишком туго завязан. Я подошел и, говоря с терьерчиком как старый знакомый, погладил его по золотой головушке. Щенок замахал серпом необрезанного хвоста и с доверием, но вопросительно посмотрел снизу вверх мне в лицо.

— Мы одной крови, ты и я, — передал я ему слова мальчика Маугли. Терьерчик опять замахал серпом, а я проверил ошейник. Да, он сдавливал ему шею.

Я растянул узел, кольцо стало шире. С этого и началось наше знакомство. В дальнейшем я все больше убеждался в том, что золотая головушка, видно, уже тогда ошиблась в своих людях.

Изо дня в день, осенью и зимой я встречал терьерчика на улицах. Зимой мороз у нас доходил до тридцати градусов, а щенок бегал по морозу, и никто, видимо, не беспокоился, где он, не отморозил ли лапы и концы ушей. Меня он всегда узнавал и подходил поздороваться, однако я замечал, что он и во мне сомневается, — кто меня знает, какой я на самом деле?

Я узнал, где живет терьерчик. Раза три в самые холода я приводил его домой, стучал и говорил тому из хозяев, кого заставал дома, что собака еще очень молодая, а мороз такой сильный, лучше бы не выпускать терьерчика надолго на улицу. К тому же и машины тут особенно часто снуют. Меня слушали, забывали сказать простое «спасибо» и забирали щенка. А через час он опять бегал по морозу.

Из этих посещений у меня осталось непроверенное, конечно, а такое впечатление, что Дух дома у них на жар-птицу нет, не похож. На кого он был похож — это, я думаю, лучше знали хозяева терьерчика. Предоставленный самому себе, щенок быстро понял, что грузовики, автобусы и легковые машины очень опасны. Я часто замечал, как он стоял на краю тротуара, смотрел сначала в одну, потом в другую сторону и лишь потом перебегал улицу.

Все терьеры умны. Это интеллигентные собаки. Крупный ли это эрдель или маленький коротконогий скоч-терьер — всё одно, они все сообразительны. Они думают, умеют делать выводы из того, чему их учит опыт. У ирландских терьеров особенно заметна тяга к человеческому обществу. Ирландцы, если они могут общаться с людьми, почти не замечают других собак. Тоскливо было терьерчику, когда он целыми днями в одиночку скитался по улицам.

Когда настала весна, я с моим спаниелем Робином, которого терьерчик до этого не видел, потому что Робин временно гостил у моего брата-художника, стал ежедневно ходить на прогулку в маленький парк около краеведческого музея, а потом и в поле за автобусной станцией. Когда терьерчик впервые увидел Робина, я сразу понял, что они понравились друг другу. Робин энергично завилял обрубком хвоста, терьерчик — своим серпом, и через несколько минут они уже толкали друг друга в бок и взмахивали передними лапами, вызывая один другого на игру. Я спустил Робина с поводка, и они понеслись. Играли до упаду. Но я собирался дойти до парка и взял Робина на поводок.

— А ты иди домой, слышишь? — сказал я терьерчику. Мы двинулись, а терьерчик стоял и смотрел нам вслед. Потом он нерешительно шагнул вперед и просительно приспустил свои небольшие темно-рыжие уши. «Можно, и я с вами, а?» — вот что это значило. На миг мне почудилось, что там, за нами, стоит грек. Он поставил свой фонарь на землю, потому что фонарь больше не нужен. «Мне хочется еще поиграть с Робином, ведь ему так хорошо с тобой, вот бы и мне так!» — продолжал рыжий с сероватым на спинке терьерчик.

— А ты будешь слушаться? — спросил я. Терьерчик утвердительно завилял серпом.

— Ну что ж, пошли! Если спросят потом, где ты пропадал, я объясню, — решил я.

Мы хорошо погуляли. Робин и терьерчик бегали рядом, как пара гнедых. А когда я садился на скамейку, они по очереди подходили узнать, не скучно ли мне. Чаще подходил терьерчик. Он клал жесткошерстную морду мне на колено и смотрел снизу вверх в лицо. Темно-коричневые маленькие глаза говорили. Переводить и с древнегреческого нелегко, а с ирландско-терьерского… когда как.

После прогулок терьерчик провожал нас до дома, стоял немного на углу и уходил. Робин не всегда как следует объедал выдаваемые ему вареные кости, и я стал давать терьерчику в награду за хорошее поведение (он после первого же внушения понял, что нельзя гоняться за велосипедами) хорошую кость. Терьерчик брал кость очень осторожно. В первый раз он даже не поверил, что это ему. Но потом понял, что дают от всей души, и, забрав подарок и опустив хвост, унес к себе на двор. Собаки, которые уверились в благополучии своего существования, не ревнуют, если около хозяина появляются и другие, претендующие на внимание их собратья. Робин принял терьерчика в наше общество, и тот платил ему за это большой дружбой.

Весна превратилась в лето. Лето перешло в осень. Опять была зима. Хозяева терьерчика не изменили своих правил, но теперь терьерчик, если ему было плохо, знал, куда ему пойти.

Когда чужой пес однажды по моему недосмотру напал на Робина, терьерчик раньше меня пришел ему на помощь и показал, как ирландцы «бьют сверху». Как маленький лев, он схватил пса за загривок. Он дрался всерьез во имя дружбы.

Все это так и продолжается. Не хватило у меня таланта объяснить хозяевам терьерчика, что у них живет очень милая и умная собака. Но помочь терьерчику не сделаться безнадежным скептиком — это я, видимо, сумел. С помощью Робина, конечно.

Петечка

Весьма разнокалиберные азиаты расхаживали по обширной дворовой площадке у этого Пташникова. Фамилия очень соответствовала его занятиям и симпатиям: дома в двух комнатах все стены были завешаны маленькими певчими клетками, из которых то разом, то по очереди раздавались трели «гарцких» напевов различных тембров и диапазонов. Пели кенары-мастера, и отвечали уроки молодые. В большом садке сновали щеглы, чижи, чечетки, ковыряли шишки крестоклювые клесты, похожие на игрушечных попугаев.

А по двору ходили чистокровные азиаты — высоконогие черные куры лангшаны, маршировали, держась навытяжку, как пингвины Магелланова пролива, сухопутные утки индийские бегуны. В толпе кур-великанов, у них в ногах, быстренько двигались карликовые курочки бентамки.

Генрих Птицелов (так про себя я называл Пташникова) питал особое пристрастие к этим малышам, но держал их еще и для контраста с индокитайскими лангшанами. Во главе карликов все время хорохорился Петечка, боевой малыш, красно-оранжевый, зеленовато-черный, с ярко-красным гребнем и с постоянной военной выправкой. Генрих Птицелов говорил, что Петечка, впервые появившись во дворе, сразу же, ничтоже сумняшеся, напал на огромного петуха лангшана и так ошарашил его, что тот вскоре обратился в бегство. Еще бы! Малыш наскакивал, взлетал, был справа и слева, сверху и снизу — всюду в один и тот же момент. Бегуны пробовали ловить его за хвост и дружески потягивать, оседая на пятки, как это они делали с молодыми лангшанами, но Петечка им объяснил, что к чему, и они, правда в полном порядке, но отступили.

Я пришел к Пташникову за репным семенем для моих птиц. Он отсыпал мне сколько надо, и мы разговаривали, стоя у открытого окна. Спокойным был сероватый летний день. Утки фильтровали сквозь зубчики клювов воду в длинном корыте. Здоровенные, но с маленькими головенками и детским еще выражением на короткоклювых «лицах», майские цыплята лангшаны то бегали друг за другом, то шагали, как на параде. Большой черный петух стоял в стороне и щурил оранжевый глаз. В песочной ванне, огороженной досками, барахтались, вздымая пыль и пропесочивая густое оперение, куры.

— Хорошо им тут у вас! — сказал я.

В этот момент большой петух подал долгий, баритоновый, журчащий сигнал тревоги. Он теперь стоял, скривив набок голову и оранжевым глазом следя за небом. А в небе медленными кругами ходил узкокрылый истребитель. Ястреб.

Как только послышался сигнал воздушной тревоги, все — большие и малые, сухопутные и морская пехота — кинулись к укрытиям, под навесы, в сарай и к крыльцу. Площадка опустела. А ястреб сделал вираж и вошел в пике, потом снова взмыл и стал чертить низовые круги.

— Уйдет теперь, — спокойно заметил Генрих Птицелов. — До сих пор таких тут не было, а в это лето вот появился один. Куры знают, как спасаться.

Не успел он договорить, как из-под навеса опрометью, во все лопатки, бегом пустился ошалелый лангшаненок. Он шарахнулся наискось через всю площадку туда, к папаше, к большому петуху. Сверху метнулась крестом острокрылая тень, ястреб камнем вошел во второе пике и схватил лангшаненка. Взмахнул, чтобы улететь, но не тут-то было! И лангшаненок был изрядно увесист, и…

Красно-оранжевая стрела с черно-зеленоватой концовкой узко вытянутого хвостишки метнулась из сарая — Петечка оседлал ястреба. Потомок диких банкивских кур и малайских бойцовых, боялся ли он чего-нибудь или кого-нибудь на белом свете?! Он свирепо рвал перья из затылка хищника. Ястреб выпустил лангшаненка, тот вскочил и с криком побежал прочь. А ястреб «включил двигатель» и все же отземлился. Но… с Петечкой на спине.

А Петечка не терял времени. Он уже до крови продолбил затылок истребителя. Ястреб взлетал криво-косо, шатко и валко. Чуть не наткнулся на крышу сарая. Тут Петечка решил, что дело сделано, и с ловкостью акробата перебросился на знакомую, не очень крутую крышу. Встряхнулся. Подтянулся. Посмотрел вслед утекавшему противнику. Оправил клювом надломившееся, торчавшее из крыла зеленовато-черное перо, еще подтянулся и маленьким, но мажорно-боевым голоском кукарекнул.

Внизу большой лангшан дал отбой — прожурчал по-другому, в другом тоне.

Первыми, шлепая босыми ногами, по ли к своему корыту бегуны. Постепенно вышли и прочие.

— Петечка у меня всегда такой, это не петух, а лев! — сказал невозмутимый Генрих Птицелов и подал мне пакетик с репным семенем.

Медалисты

Павел Платонович Ярославцев приехал-таки на дачу. Это был ученый-археолог. Находя в раскопках осколки древней посуды, обломки оружия, части древних построек, он умел по ним рассказывать, как жили люди пятьсот, а то и тысячу лет тому назад.

Пума, Бика, Атолл и Айси внимательно проследили за ним, как он высадился из машины около их садика и пешком двинулся по тропинке наверх, где ему предстояло жить, — машине туда взобраться было трудно.

Павел Платонович, конечно, не заметил четырех чешских терьеров, низеньких собачек с ворсистыми косматенькими мордочками и висячими ушами. Когда человек привыкает странствовать в минувших тысячелетиях, ему ли замечать каких-то сегодняшних игрушечных бобок?

Но бобки были не менее учеными. Поэтому на следующий день они поднялись к верхней даче с визитом вежливости. Павел Платонович пил чай на веранде, когда они влезли по крутым ступенькам и уселись в ряд.

Отодвинув стакан и книгу, сняв очки и держа их точно так, будто собрался рассказать о древности студентам, Павел Платонович произнес:

— Здравствуйте, чудаки! Вы что, соседи?

Терьерчики по очереди ответили густыми короткими голосами. Жена профессора взяла подносик с печеньем и передала мужу. Он деликатно подал каждому гостю по штучке и сказал:

— Прошу! Столичные, знаете…

Печенья мгновенно пропали в косматых ротишках, как в чемоданчиках. Будто замочки — крак-крак-щелк! — сработали белые зубы.

Так началось знакомство.

Вывезенные из Чехословацкой Республики малыши стали ежедневно посещать верхнюю дачу и иногда приносили с собой и подарки: то черно-бархатного крота, то крысу, а однажды, говорят, вытащили из норы даже лисенка, оставшегося от разоренного охотниками выводка. Лисенка, впрочем, пришлось идти смотреть вниз: терьеры пытались втащить его по тропинке к верхней даче, но не смогли.

Археолог вместе с хозяевами собачек удивился сноровке и деловитости малышей. А те полюбили гулять с ним по лесу. Шли так: впереди Атолл, затем Айси, потом Бика и уже в конце Пума.

Ученый следовал за вереницей, вполне доверяя ей выбор дорог к живописным местам. Но однажды к нему приехал знакомый, тоже знаток старины, и почему-то не понравился собакам. Они пришли и ушли, не пожелав сопровождать ученых на прогулку. А прогулка продолжалась часа два и закончилась для ученых большой тревогой и убытками.

Проводив знакомого на станцию, Павел Платонович расположился у стола, достал лупу, разложил книги с фотографиями разных древностей и погрузил руку в карман пиджака, собираясь достать кожаный мешочек, оставленный до завтра приезжим гостем. В мешочке были бронзовые и серебряные древнейшие медали, о которых тот ученый собирался написать большую статью. Были…

Когда рука Павла Платоновича ощупала в кармане спички, ключи и очечник, его охватил страх: мешочка в кармане не оказалось.

Стали искать повсюду дома, но все зря. Медали пропали, словно укатили обратно в тысячелетия.

Когда терьеры явились и уселись рядком на веранде, они были поражены. Никто на них не обращал внимания, все были в суматохе и расстройстве.

Внизу тоже узнали о пропаже и пришли помогать искать. Но что толку? Медали посеялись где-то во время долгой прогулки.

В комнатах валялись разбросанные впопыхах очечник, записная книжка, карандаш и портсигар Павла Платоновича. Атолл, Айси, Бика и Пума, видя, что все что-то ищут, тоже занялись делом и стали собирать вещи Павла Платоновича: Атолл принес очечник, Айси книжку, Пума и Бика вдвоем, мешая друг другу, но не ссорясь, принесли портсигар. Все это они сложили к стулу Павла Платоновича, и Атолл чихнул — пахло от всего кожей пропавшего мешочка и табаком.

Хозяйка терьеров посмотрела и вдруг подумала: «А ведь они, пожалуй, сумеют!».

Она незаметно забрала пиджак ученого и, вызвав собак в сад, вывернула карман, из которого был утерян мешочек. Четыре черных носа ткнулись в подкладку, четыре шерстистых головенки с ученым видом склонились над поставленной задачей.

А в доме Павел Платонович, расстроенный и усталый, составлял объявление о пропаже в местную газету.

Как всегда вереницей, но исследуя каждый поворот, собачки продвигались по лесу. Уже вечерело. В высоких травах никто их не заметил бы, только колыхание трав выдавало их продвижение. Стал кричать дергач. Потянуло от реки прохладой. Когда сбивался со следа Атолл, помогала Бика. А Пума и Айси на всякий случай бегали по бокам, куда ветер слегка отдувал запах от следа. Медленно и важно взошла розоватооранжевая летняя луна. На даче прибавилось тревоги: пропали и собаки.

Пропали? Как бы не так!

Утром, проскочив мост, машина вчерашнего гостя остановилась. У края дороги сидели какие-то дикобразики, обляпанные и всклокоченные.

— Да это же собачки Стрельцовых! — сказал шофер, бывший здесь и раньше. — Где это они так вывозились?

Опустив стекло, он окликнул:

— Эй, ребята, подвезти, что ли?

Словно поджидавшие как раз эту машину, терьерчики поднялись и один за другим устало потянулись садиться.

— Только три, куда же вы четвертого дели? — удивился шофер. Собаки смолчали. Уж очень устали. Шофер перетаскал их по очереди за шиворот в машину. Машина фыркнула и с развевающимся пыльным хвостом понеслась.

Маленькая Пума все же обогнала машину и уже одолевала последние метры тропинки наверх, когда машина блеснула на повороте и вызвала у Павла Платоновича неприятное сосанье под ложечкой.

Предстояло тяжелое объяснение. Скандал…

Никто не видел, как Пума вскарабкалась на веранду и села отдохнуть под стулом, на котором обычно сидел археолог. Ах, гость уже показался в саду… А за ним шофер с тремя странниками в руках. И хозяева нижней дачи были тут. Они страшно обрадовались возвращению собак. Но где же Пума?

Павел Платонович нервно поздоровался с гостем и уже хотел каяться, когда из-за стула появилась Пума и, точно самый обыкновенный портсигар или очечник, с мягким бряком положила на пол между гостем и Павлом Платоновичем мешочек. Будто только что нашла его в комнате. Затем направилась к столу и гавкнула насчет печенья.

Гавкнули и остальные. Хозяйка подхватила их всех с радостным смехом, ее затея удалась на славу. Павел Платонович схватил мешочек, развязал дрожащими пальцами ремешок и пересчитал медали. Все тут!

Гость с удивлением уставился на хозяина. А Павел Платонович, потрясая мешочком и почти приплясывая, заявил во всеуслышание, что это не собаки, а шерлоки Холмсы и настоящие медалисты — каждая заслужила золотую медаль за спасение погибающих археологов.

В первую же поездку в город Павел Платонович привез красивые ошейники, красные и зеленые, с блестящими, как медали, овальными пластинками, на которых были вырезаны имена Атолл, Бика, Пума и Айси. Ведь все они искали потерянный мешочек, а потом несли его поочередно. Последний перегон был поручен маленькой Пуме.

Ван Хорн 2-й

Один из моих предков в Заандаме познакомился с высоченным корабельным плотником Питером. Потом оказалось, что его настоящее имя Петр, по отчеству Алексеевич. Он, этот плотник, и пригласил предка в Россию, которая должна была строить корабли. На Неве рос город Петербург, и действительно, Россия вовсю строила корабли, первым делом для Балтийского моря. Работы хватало. Упорные и умелые работники ценились. На верфях часто маячила высоченная фигура Петра Алексеевича. Он радовался, видя, что флот растет. Часто спускали на воду новые суда, и мой предок принимал в этом большое участие.

Голландская малая доля наследственности во мне, пожалуй, жива. Упорно добиваться, чтобы начатое не вышло комом, мне нравится. Но этого мало. Вернее так: просто недопустимо, чтобы начатое вышло комом.

Я и не заметил, как сам дожил до ранга, позволяющего подавать заявление о приеме в предки. Голова-то стала совсем седой. Ну и стала. Разве от этого должно страдать упорство в работе? Вот уж не думаю! Конечно, когда дуют сильные, мокрые и холодные ветры и улицы в районном эстонском городе водяным отблеском при свете фонарей не радуют взора, если на ночь надо прогулять маленького терьерчика Федю, — конечно, в таких случаях бывает, что, вернувшись домой, я чувствую присутствие некого Черного Гостя. Он потом все-таки вручает мне свою визитную карточку, на которой значится всего одно слово: одиночество. В окулярчике душевного спектроскопа начинает шириться черная фраунгоферова полоска, а спектр надежд и воображений начинает терять свои цвета.

В это время маленький Федя водружает мне на колени мокрые лапы и напоминает, что собаку я только газетой обтер в прихожей и неплохо бы продолжить это дело, иначе как-то комом все получается, право! Я беру развешанные около печки мягкие тряпки, Федя вскакивает на стул, я подхватываю его левой рукой в подмышках, и начинается генеральное вытирание. Феде это нравится, он стоит навытяжку и от удовольствия жмурит глаза. Его вовсе не вытирали там, где он раньше жил, хотя, бывало, под дождем он оставался очень долго. Я знал, как ему живется, и постарался сделать все, чтобы в Фединой жизни наступила перемена. Кончилось тем, что рыжий, с серой спиной жесткошерстный щенок перешел в мое ведение.

Он стоит на стуле. Слева, от круглого черного бока печки идет волшебное тепловое излучение, и Федя жмурится, пока я его вытираю. Я уверен, что если я оглянусь, на платяном шкафу окажется белка Аджидомо, Лесной Котюшек. Это помимо того, что там, на шкафу, дремлет Пума, мой большой, действительно похожий на пуму кот. Белка Аджидомо считает, что она в вигваме, что я — Гайавата и что всех нас написал Лонгфелло. До всей этой поэтической процедуры мы, видимо, были индейцами и белками, а насчет вигвамов нет никакого сомнения — люди жили именно в вигвамах, без телевизоров и радиаторов центрального отопления.

Продолжая вытирать Федю, я остерегаюсь оборачиваться, чтобы не вспугнуть Аджидомо, которая при этом может вскочить на Пуму, а тот спросонок не поймет, что к чему, и может получиться короткая потасовка, совершенно не нужная в нашем вигваме.

Ну вот, Федя сухой. Он соскакивает со стула и под столом куделит вязаный пестрый коврик — переиначивает постель по-своему. Это у него от предков, которые переиначивали подстилки из сухих листьев перед отходом ко сну.

Упомянутый Черный Гость мне уже не докучает, и, собрав мусор с железного листа возле печки, я вместе с мусором отправляю в печь и визитную карточку гостя и поворачиваю чугунную ручку дверцы, чтобы и щелки никакой не оставалось. Потом сажусь и беру рассказ, пролежавший в покое в течение недели. Перечитываю, вижу теперь, где в нем были комки, поправляю эти места. И внезапно оказывается, что прошло целых два часа, и Федя спит под столом и видит во сне, как он заберется ко мне на кровать, когда я тоже улягусь. Что ж, оно и пора, уже половина первого ночи.

Я складываю листы в папку, выпиваю еще чашку чаю, выкуриваю еще одну сигарету «Космос» и скоро перекочевываю в вотчину небезызвестного Морфея. Электричество идет в отпуск. В темноте я лежу и улыбаюсь. Я слышу, как Федя встает, стоит под столом. Он смотрит, совсем ли я готов к тому, что будет. Потом — скок! И Федя тесно прижимается ко мне правым боком. Он все еще всматривается в мое лицо, проверяет, потом начинает ложиться. Вытягивается вдоль моего тела и, как землерой какой-то, сверлит проход под моей рукой, чтобы поместить свое мохнатое лицо в тепло. Почему-то он считает, что греть надо первым долгом лицо. Так, все в порядке, мы готовы. Сон может начинать демонстрацию своих фильмов. Пока еще слышно, как на шкафу умывается Пума, но потом выключаются все звуки, и начинается показ фильма.

Виден северо-восточный берег Австралии. Подумайте, даль какая! А вон острова, архипелаг Бисмарка, Соломоновы острова. К востоку от них — это все Тихий океан. Такова общая картина.

А вот и каюта. Очень небольшая, потому что и корабль невелик. На узкой койке спит шкипер. На экране сна появляется титр: Ван Хорн.

Как же, как же, мы знакомы! Еще с двадцатых годов, когда дедушка Емельян Сергеевич привез мальчику из Ленинграда книжку «Джерри-островитянин». В книжке кеч[1] «Эренджи» плавал между островами, набирая меланезийских людоедов для работы на плантациях. Черное это было, в общем, дело. И черные люди в конце концов сделали белому шкиперу «кай-кай», отрубили ему голову и завладели товарами, лежавшими в трюме.

Теперь «Эренджи» просто странствует между островами, как маленький Летучий Голландец. Ему так и подобает, ведь фамилия шкипера была голландского происхождения — Ван Хорн.

Но смотрите-ка, под боком у шкипера спит тоже щенок, ирландский терьер Джерри, и шкипер во сне прижимает его левой рукой к себе. Тихонечко начинает открываться дверь каюты, и в каюту крадучись вступает черный человек, человек с острова Малаита. У него тяжелый широкий нож в руке. Он снова хочет добыть голову белого человека, помогавшего плантаторам получать дешевую рабочую силу, почти рабов, для работы на плантациях. Во сне шкипер вдруг угрожающе бормочет:

— Если кто посмеет тронуть этого щенка…

Черный человек замирает на месте. Про шкипера известно, что на всем белом свете у него нет ни одного родного человека. Его жена и дочь — обе погибли во время трамвайной катастрофы, потому он и оказался на краю света, стал шкипером кеча, плавающего от острова к острову. Черный человек осторожно делает шаг вперед и заносит свой секач над койкой.

Вот тебе на! На койке ведь это я, и под боком у меня Федя! Мы вовсе не возили меланезийцев на плантации. Но черный человек все же тут. Это мой неприятель Черный Гость, чью визитную карточку я отправил в печку. У него в руке нет ножа-секача, он просто протягивает непомерно длинную черную руку и хочет… он хочет схватить Федю! На экране опять светящийся титр: «Я только выброшу его в Тихий океан. Он мне мешает, когда я прихожу в гости». И рука тянется к Феде, шевелятся скрюченные черные пальцы. А у меня в руке оказывается тот самый нож-секач, которым хотел действовать каннибал с Малаиты. Я приподымаюсь на локте, Федя сонно перекатывается на другой бок, а я замахиваюсь коротким мечом и довольно зверским голосом заявляю:

— Только попробуй тронуть этого щенка!..

Но рука все-таки тянется, и я трахаю по ней моим мечом и сам удивляюсь, где это я научился отрубать руки у призраков.

Рука валяется на полу, а Черный Гость пятится из каюты. Потом слышится всплеск, это он сам себя выбросил в Тихий океан.

Совсем тихо вокруг. Какая-то неполадка, видимо, произошла в механизме сна. Федя переиначивается у меня под боком. Я прилаживаю его к себе, и мне становится так хорошо, что у меня есть этот рыжий жесткошерстный Федя. Пять могил на кладбище в конце Перновской аллеи мокнут теперь под дождем. Потом пойдет снег, и они станут белыми, эти могилы. Весной, если жив буду, я отнесу цветы. А пока вот так:

— Ты спишь, маленький Федя?

Сонное длинненькое лицо приподымается, Федя в четверть каждого глаза смотрит, и это значит: «Да, Федя совсем спит. Лучше и ты спи. Спать — это хорошо, ночь ведь».

Колыхается огромный Тихий океан. Плывет не корабль, а одноэтажный дом с номером 11. На экране сна панорама Новой Гвинеи, мелких островов и северо-востока Австралии. Потом все меркнет, сон во всем мире, и мы оба спим, Федя и я. Частица голландской наследственности все-таки успевает похвалить меня за то, что вечером, когда явился Черный Гость, я занялся делом — сначала насухо вытер маленького Федю после прогулки, а потом взял рассказ и разутюжил в нем замеченные комья. С одиночеством так и надо бороться — любовью к живому и работой.

В духе Сетона-Томпсона

Петр Петрович Сойкин, выйдя из типографии на улице Коммунаров, встретился с художником-портретистом, жившим через улицу наискосок, в доме номер четырнадцать.

Медленно порхавшие большие снежинки подслушали разговор. Бывший издатель, ставший корректором детскосельской типографии, сказал художнику, что рад будет ему услужить. Да, у него, у Сойкина, остались экземпляры книг, изданных им до семнадцатого года. Тем более, если мальчик в семье художника нездоров, книги и будут тут самым лучшим лекарством. Когда в руках у человека любимая книга, как бы ни старалась болезнь, а ее акции начинают падать. Так и договорились, что художник появится на Новой улице вечерком.

Надо сказать, что художник замешкался дома, приходили насчет портрета Ленина из Культпросвета. Пока шел разговор, стемнело, в небе одна за другой стали появляться звезды и планеты. Некоторые светили, как угольная лампочка в ванной комнате, слабо, желтым светом. Другие давали свет белый и сильный, в сто и больше свечей. Потом ползком через вершины кленов в соседнем саду выбралась на сцену луна. С тростью в одной руке и с сумкой в другой художник показался на пороге парадного входа дома номер четырнадцать и, прихрамывая, пустился в путь.

Спускаясь по улице Труда, бывшей Леонтьевской, художник намеревался еще зайти к одному человеку, предложившему ему сушеной рыбы. Уж какой, не спрашивайте, осетров и стерлядей вряд ли бы пустили на сушку. Скорей всего это была матушка-вобла, наряду с селедкой в те годы успешно игравшая роль богатой рыбы. Сделка в должном месте совершилась, сумка наполнилась до отказа, и можно было продолжать поход.

Через Соборный садик, на Оранжерейную, затем вниз, через улицу Карла Маркса, уставленную деревянными домишками и липами тротуарного бульварчика, художник добрался до Новой улицы. Дома на ней были двухэтажные, но с пробелами — в девятнадцатом-двадцатом году многие были разобраны на дрова.

В пробелах, как и полагается, белело уже просто поле, виднелись отдельные деревья, стоял черноватый стог. А вдали обозначалась черта, за которой стояла Северная Пальмира, город со Смольным, с глянцевитыми сфинксами Академии художеств, с Казанским собором и Петропавловской крепостью.

Дом, в котором жил бывший издатель журнала «Природа и люди», сохранил внешние признаки архитектурной респектабельности. Дорожка к ступенькам крыльца была расчищена и посыпана песочком. По песочку и прошествовал художник и нажал кнопку звонка. Приятно было: звонок сработал. В городе, хоть и с перебоями, но уже действовало электричество. Город выбирался из разрухи и невзгод, оживал. В комнате у корректора стояла аккуратно прилаженная к изразцовой большой печке железная печурка, было тепло. Приветлив по-старомодному был добродушный хозяин, чье лицо с седоватой клиновидной бородкой сразу напоминало о временах чеховских, шаляпинских, рахманиновских, словом о предреволюционных временах российской интеллигенции.

Еще по дороге художник решил, что часть его «улова» останется на Новой улице. Он похвалился удачей и без всяких, невзирая на протест, вывалил половину на газету, лежавшую на табуретке возле печки.

Сели. Художник вообще-то курил солдатскую махорку, но тут воздержался. Книги смотрели со всех сторон, и коптить добротные переплеты дымом от сгорания полукрупки казалось недопустимым кощунством.

— Так вы говорите, сын мечтает о Сетоне-Томпсоне? — спросил Сойкин. — Сейчас погляжу, что у меня осталось.

Он подвинул пятиступенчатую табуретку-лесенку, установился на ней и с четвертой полки снял несколько книг. В коричневом и сине-зеленом переплете. Одна была в сером.

— Вот видите, это еще на Стремянной, 12 печаталось! — сказал он, слезая и кладя книги на стол. Стремянная была художнику очень знакома. Поблизости там, на Колокольной, он встретился в свое время со своей будущей женой, а позднее возил к деду, жившему в Поварском переулке, и внука — своего первенца, для которого он и отправился теперь в поход за книгами на Новую улицу.

На столе лежали «Животные — герои», «Из жизни гонимых», «Рольф в лесах». Перелистывая страницы, художник восхищался рисунками. Ведь автор, Сетон-Томпсон, сам иллюстрировал свои книги!

А Сойкин смотрел на эти страницы с отеческой гордостью. Да, неплохо, очень неплохо сумел издать Петр Петрович рассказы знаменитого американского анималиста.

Потом с полки явился еще и капитан Майн Рид с рисунками Доре. И опять художник восхищался иллюстрациями. Но время шло уже позднее, ночью прогуливаться тогда не особенно рекомендовалось, и художник спросил, сколько он будет должен за три книги Томпсона и одну (пока) Майн Рида.

— Да вы уж мне такое богатое подношение сделали! — начал было хозяин.

— Что вы, Петр Петрович, как можно такие драгоценности измерять какими-то рыбами! — искренне пришел в ужас художник. — Забудьте ради бога об этой сухомятине и, прошу, скажите, сколько, помимо сердечной благодарности, я вам должен?

Разговор кончился весьма скромной расценкой, но еще и обещанием написать портрет Петра Петровича. Мне помнится этот портрет, я видел его.

Еще разок художник открыл Томпсона и попал на рассказ о виннипегском волке, которого волчонком держали на цепи в конуре и чьим единственным другом был мальчик, сын содержателя салуна. Он спас потом волка, когда того хотели отдать охотникам для тренировки стаи охотничьих собак. На рисунке и был изображен огромный волк, шею которого обнимал мальчик, его спаситель.

Попрощавшись с Петром Петровичем и точно установив, когда и как будет начато дело с портретом, художник аккуратно уложил завернутые книги в сумку поверх рыбного груза и спустился по лестнице.

Он шел, а снег начинал поскрипывать, становилось холоднее. Луна дрейфовала прямо над головой, тени от деревьев и домов четко изображались на снегу. Из пробелов между домами смотрело чистое поле. Понемногу у художника стало возникать странное ощущение, будто тени трогают его за плечо и шепчут: «А ну-ка, оглянись!». Путешественник хотел было вытащить трубку из кармана пальто, как какая-то тень почти что коснулась его плеча и потребовала: «Остановись!».

В узком проходе между одноэтажным домом и садом стояла крупная собака. Нужно напомнить, что в те годы собаки и кошки записывались в книгу видов исчезающих, тем более крупные собаки, которым для пропитания требовалось изрядное количество еды.

Собака стояла на белом снегу. Сверху наводила свой рассеянный, но и сильный свет луна. Дом слева и сад справа были совсем черными.

После работы над портретом художник любил перечитывать Конан Дойля, и тут в памяти мелькнуло: «Собака Баскервилей!».

Черная, большая, но уши короткие, стоячие. И хвост толстый и вниз опущенный. Меховой «хомут» на шее очень густой, шерсть недлинная, но гуще, чем у любой сибирской лайки.

Художник стоял, опираясь на трость. Собака стояла тоже неподвижно. Сетон-Томпсон, может быть из книжки о жизни гонимых, подсказал:

— А ведь это не собака, мистер артист!

Иллюстрация из книжки всплыла перед глазами — мальчик обнимает огромного волченьку. А дома тоже мальчик — ждет, когда папа принесет ему чудесные книги. И вот тут, как ни верти, но кажется, все-таки… все-таки волк. Что волки забегают в район бойни и крайних улиц, об этом рассказывали, но художник считал, что это из области охотничьих фантазий.

Однако… Стоять на холоду и ждать, кто кого перестоит, тоже не казалось приятным занятием.

«Пойду», — решил художник. И сделал несколько шагов, не оглядываясь назад. Когда он оглянулся, он увидел, что псевдособака тоже с ходу остановилась.

Луна прибавила вдруг ватт сто-двести, и непрошеный провожатый оказался как раз на свету. Сомнения отпали. Волк. Маленькие, вкось поставленные глаза, крупная, массивная широкоскулая голова. Хвост… У собаки такого толстого хвоста не бывает. Вспомнилось старое русское определение волчьего хвоста: полено. Только одна странность поразила зоркий глаз художника — на боку у волка было черное пятно, а на груди то ли свет луны прилип, то ли белая отметина все же была.

«Придется идти под конвоем, — подумал философски художник, — зверь пока что анатомировать меня как будто не собирается».

Из правой руки в левую он переместил сумку, чтобы трость была в правой. Трость!.. Очень подходящее оружие в таком случае. Меняя руки, художник подумал о сумке, ею была занята вторая рука. Рыба!.. А почему бы и нет? Может быть, с этим виннипегским выходцем можно договориться? Голод — это нам всем было знакомо тогда, в девятнадцатом и в первых двадцатых.

«Ну, вобла-матушка, выручи!» — про себя произнес художник и, прислонив палку к боку, вытащил из сумки две рыбины. Надо сказать, что, несмотря на мирный характер своей профессии и пострадавшие ноги, он мало чего боялся на свете. Вот грома летнего он остерегался: при самом отдаленном залпе небесной артиллерии требовал, чтобы в доме закрыли все окна. А остальное… Радоваться опасности смешно, но и падать духом перед реальной опасностью нет, не годится. И он решительно бросил большую плоскую рыбину как можно дальше в сторону зверя. Зверь метнулся в тень и замер. Последовала вторая рыбина. Третья. Четвертая. В сумке их было десять-двенадцать. Художник вошел в артиллерийский ажиотаж и подряд выпустил все разнокалиберные снаряды. Покончив с этим, он вытащил трубку и с видом героя 1812-го года, закуривающего перед передовой линией французских войск набил трубку махоркой и большим пальцем крутнул колесико зажигалки. Вспыхнул длинный язычок огня. Волк опять метнулся в сторону.

«Боится огня. Запомню», — не выпуская зажигалки из руки и раскуривая махорку, подумал бомбардир.

А рыбины чернели на снегу. Легли они довольно кучно — опять-таки сказался глазомер мастера портретной живописи.

Голод, конечно же, голод стоял в белом поле, на котором отпечатались следы успевшего уйти зайца. И вот волк из книжки Сетона шагнул к рыбе. Хотел схватить, но сразу поднял опять голову — а что у человека в руке? Палка или ружье? Почему человек такой, не бежит от зверя? А голод с поля сказал:

— Ешь. Ничего. Это тебе.

И волк схватил рыбину. Был хруст, и рыбины не стало. Потом была пауза. Волк следил. Человек курил — бежать он ведь не мог, не те ноги у него были. Волк схватил вторую воблу. Третью. Четвертую. Похватал все «снаряды».

«Что же все-таки будет дальше?» — подумал художник. Хотел вытряхнуть трубку, и вдруг рука его остановилась на полпути. Волк стоял там, где раньше лежала рыба, и нерешительно… вилял хвостом.

«Чудеса! — удивился художник. — Но кажется, я могу двигаться дальше». И он пошел. Сначала он не оглядывался.

Потом, добравшись до дома, в одном окне которого был свет, оглянулся. Волк шел за ним, но на почтительном расстоянии. Когда художник остановился, волк тоже затормозил, постоял и опять вильнул хвостом.

— Что ж, я очень рад, что у меня в сумке была сушеная вобла! — вслух подумал художник. И волк еще раз махнул хвостом. Дальше художник шел не спеша и не оглядываясь.

На углу оглянулся и увидел, что волк остерегся углубляться в город.

Сильно светила луна. Волк хорошо был виден издали. Художник помахал ему рукой и по улице Труда прибыл в дом номер четырнадцать.

Дома он сначала отдал сыну книжки. Потом снял шапку и шубу и вернулся в комнату. И рассказал жене и сыну весь этот случай в духе Сетона-Томпсона.

На следующий день художник попросил одного знатока охотничьих дел не полениться и сходить с ним до Новой улицы на предмет изучения следов. Охотник, поглядев, сказал: «Крупный волк». Но ни охотник, ни художник не знали родословной этого волка. Правда, художник вспомнил, что ему почудилось черное пятно на боку и будто бы белая отметина на груди у волка. Однако охотник решительно заявил, что ему померещилось при лунном свете.

А правда была такова. Волк был примерно семидесятипроцентным. У ветеринара, служившего еще в 1918 году на городской бойне, росли два щенка. Матерью их была волчица, а отцом был крупный пес из породы немецких овчарок. Черный, со светло-палевыми подпалинами. Бойня потом закрылась. Собаки ветеринара Топчиева частью погибли от голода, частью разбежались.

Волк, которого кормил воблой художник, был потомком волчицы и черного пса. Потомком с большим зарядом собачьих генов в наследственности. И не удивительно, если ему вспомнилось, что надо, просто необходимо вильнуть хвостом в знак благодарности за то, что человек отдал ему драгоценную по тогдашнему времени сушеную воблу.

Фрэдди

Дверь открылась, и, как игрушечные лошадки, в комнату вкатились щенки. Было их… двенадцать! Страшно волновалась запертая в дальнем помещении их мама Файя.

Двенадцать! Но у эрдельтерьеров это не диво. А вот у лаек не диво, если рождается только двое, а то и один щенок. У каждой породы свое. Лайки — они из примитивных древних пород; первые лайки хоть и жили уже с человеком, но в трудных условиях, и сам человек-то жил так, через пень-колоду, как придется. А эрдели появились в благоустроенных питомниках Йоркшира в Англии к концу прошлого века, были созданы искусством скрещивания и отбора и жили при полном обеспечении в смысле корма и ухода.

Мальчик, сжимая в кармане весь свой капитал, целых тридцать рублей, просто растерялся — столько щенков, выбери себе одного, попробуй!.. «Лошадки» рассеялись по всей комнате, но одна из них вдруг отделилась от остальных, подкатилась к ногам мальчика и села, прижавшись к ноге.

— Я возьму этого! — решительно объявил мальчик. Три червонца перешли в руки хозяев маленьких эрделей, «лошадок» стало теперь одиннадцать, потому что, оказавшись на руках у мальчика, маленький Фрэдди выбыл из их состава и направился по извилистым улочкам, петлявшим среди густых садов, к тихому полустанку, с которого поездом в пять минут можно было добраться до города, называвшегося тогда Детским Селом.

Конечно, читателю было когда-то четырнадцать лет, но еще вопрос, испытывал ли он такую радость, ехал ли в пустом почти вагоне поезда, летом, держа на руках собственного маленького эрделя. Почему хотелось ему иметь именно эрделя?

В книжке Джека Лондона был ирландский терьер Джерри, но в те годы ни за какие деньги в России получить ирландского нельзя было. Однако в той же книжке вместе с укротителем леопардов входил в клетку эрдельтерьер, роль которого заключалась в том, чтобы быть начеку и, если укротителю грозила опасность со стороны больших кошек, вмешиваться и, «приняв огонь на себя», давать человеку возможность спастись. Тот эрдель и погиб, леопарды его прикончили.

А маленький Фрэдди только что начал жить.

Полтора месяца ему было, когда он приехал на место и вошел в дом № 14 по улице Коммунаров. Вошел, чтобы прожить под кровом этого дома десять лет. Мальчик сразу же дал ему молока, потом Фрэдди поел и супу с фаршем. Затем был уложен в мягкое гнездо и заснул. Ночью он стал плакать, вспомнил о маме и братьях с сестрицами и плакал горько. Мальчик проснулся и взял маленького к себе на одеяло. Фрэдди согрелся, почувствовал, что он опять не один, и спал потом хорошо, до самого утра.

Так это началось.

Писатель Вячеслав Яковлевич Шишков, гуляя весной в парке, встречал повзрослевшего на целый год мальчика с выросшим уже до положенных размеров молодым эрделем. Собака выглядела этак «иностранно», породистых собак тогда было мало, и эрдель привлекал внимание многих. Писатель же не только видом собаки интересовался, он прислушивался к тому, как мальчик говорил со своим четвероногим другом. Говорил как с человеком, и Фрэдди своими действиями показывал, что он все понимает, все знает.

Когда они проходили по мостику, перила которого были вделаны в толстые каменные тумбы, мальчик говорил:

— Ты бы сел на тумбочку, Фрэдди.

И Фрэдди оказывался на тумбе. Так и сфотографировал его тогда мальчик. Фотография, полинявшая конечно, все-таки уцелела у меня, тот мальчик поручил мне ее хранить, я — поверенный того мальчика.

— Пойди теперь поплавай! — предлагал хозяин, самым простым голосом произнося эти слова. И Фрэдди устремлялся к пруду, с каменных ступенек пристани взлетал в воздух метра на полтора и, описав дугу, почти без плеска врезался в воду. И плавал. Плавать он мог хоть час целый, в предках эрделей числятся выдровые собаки, профессиональные пловцы.

Прыгуном Фрэдди был тоже поразительным. Мальчик был высокого роста, но стоило ему, выйдя вперед, только слегка наклонить голову и, не оборачиваясь, сказать: «Я готов, Фрэдди, прыгай!» — как за ним слышался дробный топот, Фрэдди взлетал в воздух, чуть-чуть, на миг только упирался лапами в плечи мальчика и мягко спрыгивал вперед. Писатель Шишков поражался: собака прыгала как кошка, почти как кенгуру!

В парке вечером, в воскресенье, можно было наткнуться на неприятную встречу. Подвыпившие хулиганы, покрутившись возле киосков у входа в парк, отправлялись проветриться в самом парке. Порой даже у Арсенала в конце парка вдруг возникала на аллее подозрительная компания. Фрэдди в таких случаях шел прямо на людей, никому не угрожая и никого не трогая, просто шел прямо, не сворачивая никуда и никого не обходя, всем своим видом просто и решительно объявляя: «Дайте нам пройти!». За Фрэдди беспрепятственно проходил среди малость ошеломленных «героев нашего времени» и мальчик.

Один раз случилось, что парень поднял руку, чтобы ударить мальчика, когда тот пройдет мимо. Фрэдди шел впереди и как будто не оглядывался. Но когда рука взметнулась, она сразу же пошла вниз под действием силы тяжести — на руке повис Фрэдди. Он прыгнул молча и молча же держал враждебную руку до тех пор, пока мальчик, сделав быстрый шаг вперед, не сказал:

— Хватит, оставь его, Фрэдди!

Ростом Фрэдди был невелик, но никто из буйной компании и не подумал двинуть его ногой или поднять камень. Один из компании даже с некоторым уважением пробурчал:

— Ученая собака, поди в милиции учили!

Случай, который жизнь почти сравняла со страницами калифорнийца Джека, произошел позднее, Фрэдди был тогда в полном расцвете ума и физических сил.

Вместе с хозяином он отправился в лес километрах в пяти от города. Гуляли они долго и возвращаться решили уже при закате солнца. Лес был тесный, густой, больше хвойный, чем лиственный, и малознакомый.

Внезапно Фрэдди остановился и показал глазами туда, вперед, куда они хотели направиться.

— Ты устал, хочешь отдохнуть? — спросил хозяин.

— Нет, другое! — ответил глазами Фрэдди. А хозяин не понял.

— Идем тогда, тут нам ближе к дому будет! — двинувшись вперед, решил начальник экспедиции.

Фрэдди пошел, но у самой ноги хозяина. И только они вступили в хвойный сумрак, молодая рысь спрыгнула прямо перед ними в сухой мох, прижалась, выгнулась и — трах! — кинулась на человека, но столкнулась на лету с прыгуном Фрэдди. Конец жизни эрделя уже был тут как тут, но не посмел предъявить свои права — мальчик выхватил прямой финский нож, которым до этого срезал палку для игры с Фрэдди. И так как эрдель крепко висел на передней лапе зверя, другу Фрэдди удалось нанести верный удар.

Рысь все же взвилась на дыбы и успела сломать собаке переднюю лапу и два ребра. Второй удар решил ее судьбу, она повалилась. Нож выпал из руки, победителя трясло от волнения — впервые он сражался, спасая две жизни. Фрэдди лежал на траве и весь был, как и рысь, в крови. Но он поднял голову, когда мальчик опустился рядом с ним на колени. И видно было, что оба они теперь еще точнее знали, что же это такое — дружба человека с собакой.

Оставив рысь в лесу, хозяин на руках понес Фрэдди домой. Знакомый ветеринар не отказался вечером прийти на улицу Коммунаров, принял нужные меры, и началось долгое, нелегкое лечение переломов.

За рысью утром съездил на мотоцикле сосед. Шкура рыси, хоть и не зимняя, была довольно хороша и долго служила ковром в одной из комнат дома.

Восемь лет после этого случая прожил Фрэдди со своим хозяином. И я знал, что первая собака так и осталась первой в памяти и сердце того, кто в двадцатых годах века был мальчиком.

Блюстители порядка

Индийские бегуны — двести яиц в год!

Утки каюга — одно название чего стоит!

Порода хаки-кемпбелл с оперением защитного цвета!

Руанские, по окраске в точности как дикие утки, но по весу куда там диким за руанскими!

Я был мальчиком. Теперь мне порой кажется, что это было тогда, когда в России писал три романа с названиями, начинавшимися на «О», Гончаров, а в Англии выходили первые записки Пиквикского клуба. Действительно, дальние дали. Мальчики бывают разные. Теперь им подавай схемы радиоприемников, и мечтают они о мотоциклах и мопедах. Когда я был мальчиком, мечтали о футбольных мячах с настоящей кожаной покрышкой, а в футбол играли красно-синими резиновыми или делали покрышку для камеры из обрезков не слишком толстого брезента.

В футбол я поигрывал, даже считался многообещающим голкипером, но принадлежал к довольно редкой породе тогдашних мальчиков. Перечень пород уток и восклицательные знаки в первых строчках рассказа говорят об этом. Это было мое настоящее и главное — куры, утки, мой эрдель Фрэдди, наши кошки, щеглы, чижи, изабелловые и зеленые кенары, дрозды в парке, совы на дубах в августовских темных и звездных ночах.

По двору ходили мои виандотские куры. У них на сероваточерном фоне оперения красовались серебряные нагрудники, похожие на панцири воинов далекого прошлого. От профессора Котельникова отец принес мне молодую черную минорку. Когда она стала нестись, она несла одно яйцо утром, другое вечером, потом пропускала один день, и снова бывало два длинноватых яйца в белой, как у всех средиземноморских пород, скорлупе. Американо-азиатские виандоты и полосатая курица плимутрок клали яйца округлые, с розовато-коричневой скорлупой.

— Ну что ты будешь делать с утками! Воды ближе чем в парке нет, а им плавать надо! — говорила мама.

Однако пара молодых появилась в моем «опытном хозяйстве». Селезень был белый, с черным надхвостьем, с черными завитками над ним и с черными крапинками около маленьких глаз. На крыльях у него были ромбовидные зеленые «зеркальца», ходил он как пингвин и был, стало быть, помесью от индийских бегунов. Утка была по окраске такой, как каюга в моей «утиной книжке», написанной Осиповым, — черной с красивым белым нагрудником. На ходу она не выпрямлялась, ходила держась горизонтально.

По знакомству мне сделали большое четырехугольное корыто, такое, как тогда делали хозяйкам для стирки. Я наполовину вкопал его в землю в саду, приделал к краям два мостика снизу, ведрами носил воду, а из парка приносил в ведре водоросли с улитками и прочими водяными жителями. Мои утки макали широкие клювы, оранжевый у селезня и оливкового цвета у утки, в воду и, процеживая ее сквозь боковые зубчики, глотали водяных жителей. Способ питания был у них ни дать ни взять китовый.

В гнезде в сарае появилось первое большое бледно-зеленое утиное яйцо. По зеленому шли мелкие коричневые крапинки. Яйцо сварили. Белок его оказался чуть голубоватым и не таким плотным, как куриный. Желток был большой, светло-желтый. Мама сказала, что в кондитерском деле у нас предпочитали утиные яйца куриным. Когда утя шла в гнездо, селезень сопровождал ее и терпеливо стоял на карауле. И лишь когда появлялось яйцо и утя начинала громко об этом говорить, селезень тоже шипел одобрительно, и оба шлепали из сарая в сад.

Корыто сделало карьеру, честно послужило, но утки решили, что им, большим кораблям, большое и плавание. Однажды я, вернувшись из школы, узнал, что утки пропали. Ни в саду, ни на «мейере» (так назывался пустырь, оставшийся после разборки на дрова дома некоего эмигранта Мейера) их не было. В соседних дворах тоже.

— Вот видишь, им мало было твоего корыта, пошли искать воду. Не сносить им головы, если они пошли по улицам! — сочувствуя мне, говорила мама.

Искать воду! Но ведь пруды в парке. И я пустился по улице Коммунаров к парку. На углу Пролетарской и Коммунаров они и стояли, оживленно советуясь и пропуская большой грузовик с керосиновыми железными бочками.

— Куда это вы собрались, а? — спросил я, радуясь, что утки целы и невредимы.

Утя крякала, селезень посвистывал и шипел, но оба определенно смотрели в сторону парка. До него оставалось недалеко, надо было дойти до следующего угла и перейти улицу.

Тащить уток на руках домой мне не хотелось, парк был близко, утки уже прошли главную часть пути, и я решил, что мы пойдем дальше.

Город был невелик, но все-таки это был город. Люди с удивлением смотрели на нас. Впереди шла утя, за ней пингвин-селезень, за ним я. Мы перешли улицу. Один прут в ограде парка давно был выдернут. Подсадив уток, я пролез следом, и мы по травке добрались до большого пруда около дворца.

Сколько радости было! Утки переворачивались головой вниз, ловя водяную добычу, плавали на середину пруда, полоскались у берега. Сидя на траве, я тревожился: сумею ли уговорить их вернуться домой или они теперь запишутся в дикие утки. Но я зря беспокоился. Через полчаса утя подплыла к берегу и косолапо вылезла из воды. Селезень, конечно, поспешил за ней. Утя твердо решила: «Теперь домой».

Мы и пошли. Точно по пройденному раньше пути утя вывела нас на улицу, перешла, поглядывая вправо-влево, через дорогу, а дальше было уж совсем просто. По прямой, по тротуару, мы и прибыли к дому.

Но пора, однако, вернуться к названию рассказа. Дело было в том, что петухи, наш и два соседских, не очень точно соблюдали договор о ненападении. Бывали дни, когда на петухов находил стих агрессии и то там, то тут за кустами слышался треск и хлопанье крыльев — шел бой. Сначала враги для проформы клевали друг перед другом утоптанную землю, топорщили, как турухтаны, шейные перья, а затем, разыграв такое вступление, начинали наскакивать друг на друга, рвать клювами гребни, колотить друг друга крыльями, норовя ударить и шпорами.

Так дрались в Индии дикие банкивские петухи, и атавизм этот уцелел со всеми его обрядами и правилами. Если я не появлялся вовремя, головы петухов оказывались в крови, кровь текла по шеям, выдранные перья валялись под жасмином, а петухи шатались от усталости и потери крови, но все еще клевали землю, вызывая друг друга на смертный бой.

Все это прекратилось после появления у нас представителей утиного племени. Увидев первую драку, утки были поражены — какое варварское занятие! Со стороны они смотрели на гладиаторов, утя громко крякала, селезень сипел и свистел, а петухи проливали кровь и стремились к тому, чтобы остаться без глаза и с клочьями вместо гребня.

И вдруг утки приняли решение. Они переглянулись, утя коротко крякнула, селезень свистнул, и они направились к петухам. Подшлепав вплотную, они стали сновать вокруг, усердно уговаривая безумцев прекратить это дурацкое занятие. Петухи с чугунным упорством продолжали свое. И меры были приняты. Утки ухватили драчунов за хвосты, откачнулись, присели на пятки и потянули.

Раз-два, ухнем! Еще раз!

Ошалевшие петухи, царапая землю когтями, разъехались в противоположные стороны. Утки не сразу их отпустили, выдержали короткую паузу, чтобы бойцы могли остыть. Когда мягкие широкие клювы разжались, петухи ошалело постояли и снова хотели приняться за старое. Но утки сейчас же ухватили их за потрепанные хвосты. Кончилось тем, что петухи все-таки разошлись. Я обмывал им окровавленные головы и хвалил утю и селезня.

С тех пор так и пошло. Утки стали блюстителями мира и порядка. Как только петухи начинали вызывать друг друга на дуэль, утки спешно высаживались на сушу. Если бой все же начинался, они немедленно растаскивали драчунов.

Наших петухов они и образовали наконец. Казалось бы, можно было на этом и покончить, но утки расширили круг своих действий. Однажды я заметил, что селезень, стоя у сплошного высокого забора, смотрит одним глазом в соседний сад. Потом он подал сигнал. Подоспела и утя. Они забегали вдоль забора в поисках прохода, но его не было. Потолкавшись на месте, они пустились со двора, добежали до ворот соседнего дома, подлезли под ворота, нашли сад и… принялись за дело.

Чужие два петуха полосовали друг друга как мушкетер и гвардеец кардинала, считая, что в таком укромном месте никто не станет напоминать им об эдиктах, запрещающих резню.

Но они ошиблись. Блюстители порядка были тут как тут и, имея за плечами большой опыт, разволокли нарушителей по сторонам в два счета. Петухи смутились. А утки продолжали наступать, теснили петухов друг от друга. Кончилось тем, что один петух, оранжевый, с зеленовато-черной грудью, опустил хвост и побежал прочь. Видя, что агрессия пресечена, утки коротко посовещались и пошли к себе.

В саду было тихо. На клумбе стояли высокие оранжево-красные лилии. А утки по мостикам поднялись к корыту и с довольным видом бултыхнулись в воду.

Хайям

У слона было какое-то замысловатое азиатское имя, но в России его называли коротко — Хайям. Слон был презентован персидским падишахом последнему российскому самодержцу. Родиной слона была Индия, пожил он в Персии и попал в Россию. В течение всей жизни вращался, так сказать, в высших сферах — салютовал хоботом сначала магарадже, потом Льву и Солнцу персидского шаха, а в конце концов попал и под двуглавого орла, был доставлен в Царское Село.

В конце Александровского парка за оградой возник красновато-серый, обширный, с колоннадой спереди кирпичный слоновник. Его и предоставили как резиденцию высокопоставленному слону. У слона был собственный придворный штат-азиат, не то перс, не то афганец, а может быть, и уроженец севера Индии, первый министр слонового двора. Он знал несколько народных перепевов стихов Гафиза и Омара Хайяма, от него слон и получил кличку Хайям. Затем был еще русский «помощник министра», обучавшийся уходу за слоном. Потом шли человек шесть уборщиков, свой заведующий обеденной частью — тоже с помощником. Еженедельно приезжал лейб-ветеринар проверять здоровье сиятельного слона.

До февральской революции вход в парк для публики был закрыт. Лишь по особому разрешению дворцового управления некоторые могли гулять в парке, но только в указанной его части — не везде. Вокруг парка непрестанно на конях сновали патрульные казаки из четырех сотен, стоявших в Федеровском Городке, в непосредственной близости от двора.

Люди в светло-серой форме с собаками на поводках внезапно возникали то здесь, то там. Это были сыщики охранного отделения. Александровский дворец казался крепостью, попавшей в осаду, и выглядел безжизненным, словно в нем никогда никто не жил. С Петроградом его связывала особая железнодорожная линия, Царская ветка.

После февраля семнадцатого года парк все же открыли для всех, и с пятилетнего возраста я повел с ним знакомство, продлившееся двадцать пять лет.

Однажды слон выкинул штуку, совсем, казалось бы, неподобающую его высокопоставленному положению. Рано утром русский вожак вывел слона, и они направились к башне Арсенала, чтобы потом сделать круг по всему парку и вернуться к слоновнику. Слон прогуливался с достоинством. Сразу же при переходе через мост он пожелал спуститься к берегу, набрал хоботом воды и устроил себе небольшой душ.

Остановившись около красной тюдоровской махины Арсенала, он задумчиво потрогал оконные рамы первого этажа, обошел вокруг и хоботом проверил, заперты ли двери. Еще раз посмотрел в окна, в помещение, где на столах стояли мастерски сделанные модели всех кавалерийских полков России, начиная с петровских времен. Конский топот заставил слона приподнять уши: в это время по главной аллее, ведущей от заднего конца парка до Китайского мостика у входа, проскакал казак.

Казак оглянулся, заметил слона, дернул повод и подскакал к вожатому.

— Тут проходил сейчас кто-нибудь? — торопливо спросил он.

— Нет, никого не видели! — ответил вожатый.

Казак опять дернул повод и, выскакав на аллею, понесся в сторону выхода.

— Кого-то ловят опять, Хайям, — объяснил слону наставник. — Давай-ка пойдем своей дорогой, пока вся эта шатия сюда не пожаловала!

Они свернули направо и по узенькой аллейке, где свисавшие ветки стали поглаживать слона по шершавым бокам, выбрались к другой башне, называвшейся Башней Спасителя, — там стояла мраморная статуя Христа.

Из кустов вынырнул человек в поношенном пальто и в кепке. Он оглянулся, увидел, что со слоном русский, и быстро подошел к нему. Слон вежливо приподнял хобот, свернул его в полукольцо и шумно дыхнул в сторону пришельца.

Человек одним легким движением руки удалил с лица светло-русые накладные усы, и вожатый узнал его. Через парк удавалось переправлять конспиративное, и этого посланца петроградских рабочих вожатый знал, встречал его раньше.

— Казак поскакал в город, видел? — спросил вожатый.

— Они меня заметили, когда я пролезал сквозь ограду, но на конях не могли пуститься вдогонку, поскакали к слоновнику, — переводя дух, ответил беглец.

— Теперь берегись, из управления набегут сюда с собаками, искать будут! — остерег вожатый.

— У меня в подкладке номера «Рабочей правды». Что делать, спрятать куда? — торопливо спросил питерский.

— Снимай пальто! — скомандовал вожатый.

Едва успел беглец скинуть пальто, залаяли собаки.

— Видишь, там сено, а тут тележка? Живо иди, наложи сена и потихоньку вези к Арсеналу, до слоновника! — быстро сказал вожатый. Но тут лай послышался сразу в двух местах.

— Стой, это не пойдет! Бери пальто! Не бойся, мы тебя спрячем. Хайям, его подымай, алле! Его подымай, туда, туда! — указывая на глубокую нишу в стене Башни Спасителя, скомандовал вожатый.

Слон шагнул вперед, обхватил человека хоботом, устроил ему из хобота кресло, поднял и стал ждать указаний.

— Вот туда, туда, наверх! — торопил вожатый. Слон шагнул и подсадил человека в нишу.

— Глубже! Там в стене есть ход. Сиди, пока я не дам знать, — поспешно сказал вожатый. Человек кивнул и скрылся в нише. Вожатый подошел к сену, взял охапку и, вернувшись к слону, свалил сено на место, где стоял беглец.

Два крупных эрдельтерьера выскочили из кустов. Пометались туда-сюда, но к слону не пошли, потому что тот стал переступать с ноги на ногу и угрожающе всхрапывать. Около кустов собаки заметались, рванулись вперед и помчались по следам туда, к концу парка.

Двое в сыскной форме возникли на аллейке, на поводке у них был доберман-пинчер.

Вожатый спокойно подкладывал слону сено, а слон легкомысленно помахивал осиновой веточкой, которую он только что сломил с большой ветки.

— Куда собаки пошли? — подозрительно глядя то на слона, то на вожатого, спросил старший сыщик.

— Вон в те кусты бросились, — показал вожатый.

— Встречал ты кого в парке? Говори! — потребовал сыщик.

— Казака встретил, поскакал к Екатерининскому, — охотно ответил, слоновод.

— Дурак, на что мне казак! Я спрашиваю, постороннего встречал или нет?

— Никогошеньки! Да если б и были, ко мне не подойдут, Хайяма боятся — добродушно стал объяснять вожатый.

— Пошел ты со своим слоном!.. Спускай Трефа, вот здесь! — указал сыщик молодому.

Доберман тоже рванулся в кусты. Это вроде бы подтверждало слова вожатого, и его оставили в покое.

— Пронесло, Хайям! — сказал он. Слон солидно кивнул хоботом.

Эрдели лаяли уже там, вдали, где конспиратор пролезал сквозь ограду.

— Выглянь, ушли! — позвал вожатый. Человек показался в нише.

— Газеты, говоришь, в подкладке? — спросил спасатель.

— «Рабочая правда», на папиросной бумаге, двести номеров, — сообщил сверху человек.

— Вот что. Пальто оставь, я надену. А ты, как сойдешь, валяй вон туда, к Баболову и Соболеву. Потом круг сделай по городу и поездом в Питер. Понял? — распорядился вожатый.

Слон осторожно снял человека с высоты и поставил на землю. Как, к лицу ли? Слон сделал хоботом три «салама».

— Не поминай лихом, беги. А Хайяму скажи спасибо. Он сегодня шах не то что королю, а императору всероссийскому сделал! — все еще посмеиваясь и застегивая пальто, говорил слоновод.

Питерец погладил слона по хоботу и сказал:

— Спасибо, товарищ Хайям!

Так Хайям сделался революционером. Газета непонятным образом распространилась среди рабочих царскосельской электростанции. Сыщики сбивались с ног, стараясь найти, кто доставил эти номера «Рабочей правды».

И, пожалуй, даже белая статуя в башне была довольна успехом Хайяма.

Принцевы острова

Вы, конечно, знаете географию. Я тоже. Немножко. Принц — вряд ли. Что за принц еще какой-то? Век демократии, и вдруг принц! Но позвольте, а принц датский! Живет и здравствует, сомневается по-прежнему. Принц в этом рассказе не датский и не из Шекспира. Он с острова. Он — простите! — четырехлетний потомок пятидесятипроцентного водолаза-ньюфаундленда и милой, доброй мамы, чья порода называется бордер-колли. К нам их стали привозить во второй половине сороковых годов, в совхозе «Эстония» был питомник для собак этой породы. Собаки эти пасут овец. Кто-то недосмотрел, и у одной колли родились полуводолазики, вернее четвертные водолазики. Ну, конечно, какая уж тут порода. Щенков потом распродали по дешевке, и Принц попал на остров. На один из двух островов у берегов Эстонии.

К каким людям попадает собака, такой она и становится. Качества породы могут расцвести, но могут и сильно изуродоваться. Бордер-колли умны, мягкого характера, они очень привязчивы. Ньюфаундленды — прекрасные пловцы, верные друзья, могучие защитники. Маленький Принц сначала попал в хорошее место, жил у пожилого ветеринара. Но вскоре ему пришлось покинуть остров, и щенка увезли к себе случайные люди.

Началась другая жизнь. На цепи. На короткой. Будка была дырявая и грязная. А погоды любили бесноваться на поверхности острова — жизнь оказалась похожей на грубые, острые по краям камни, торчавшие из воды около берегов. Часто новые владельцы забывали вынести Принцу хоть плохой, но все-таки еды. Постепенно доверчивый подросток становился озлобленным, подозрительным, пугливым. И тут еще эта цепь. Короткая, с толстыми звеньями. Рванись вперед, она дернет назад, почти сломает тебе шею.

Как было сказано, Принц и понятия не имел о том, что остров — это часть суши, со всех сторон окруженная водой. Но он очень точно знал, что для него остров этот — гиблое место. В доме люди частенько пели песни, пели хрипло и тяжело, они портили хорошие эстонские песни. Слишком много домашнего крепкого пива и подобного прочего пили эти люди — где уж тут хорошо петь хорошие песни!

Круг, радиусом коего была проклятая цепь, не был даже по-настоящему кругом. Только три четверти круга было в распоряжении Принца. Пожалуй, если перевести их на человеческое восприятие, это были три четверти одного из тех кругов, которые некогда описал гражданин города Флоренции, итальянец с профилем индейского вождя, ставший в конце концов бессмертным Данте.

В тихие солнечные дни, когда никто не пел в доме, Принц лежал, положив голову на передние лапы, чуть сдвинув назад короткие висячие уши. Принц лежал с закрытыми глазами, и ему снились… Принцевы острова. Не такие, как этот, где он задремывал под ласковыми лучами солнца. Острова, острова… Опять-таки никакой географии тут не получалось. Это были скорее целые миры, населенные счастливыми собаками, жившими не у каких-то пришлых людей, плохо знающих эстонский язык и скверно поющих хорошие эстонские песни. Счастливые собаки в этих мирах жили у людей настоящих. Умеющих петь хорошие песни. У людей, в чьих душах свет не меркнет даже и осенью, когда так рано начинает темнеть и так мрачно и тяжело грохочет море у каменных береговых застав.

Когда Принц открывал глаза, миры пропадали. Ему хотелось есть, и он откапывал припрятанные под стенкой будки старые кости, сухие и голые. Но все же он еще раз обгладывал их.

Однажды, когда он этим занимался, маленькая легковая машина остановилась у забора и из нее вышли люди — мужчина, женщина и девочка. Принц поспешно закопал кость под стенкой будки и нырнул в свое неказистое жилье. Приезжие прошли через двор, что-то спрашивали у жившей рядом старушки, пробыли у нее целый час. Видно, у них были какие-то дела в этих местах. Потом вместе со старушкой они вышли в сад. Маленькая девочка заметила, как странно и диковато Принц наблюдал за ними из будки.

— Мама, там собачка! — сказала девочка и смело направилась к Принцу.

Старушка забеспокоилась. Она сказала, что временные хозяева совсем испортили собаку, она теперь дикая. Не пускайте, дескать, девочку к ней, того гляди укусит.

Не знаю как, но собаки сразу понимают, «какой ты люди». Эти слова я повторяю вслед за Арсеньевым, написавшим прекрасную книгу о следопыте с Дальнего Востока, о гольде Дерсу.

Принц каким-то образом узнал, что маленькая девочка явилась с Островов, то есть из тех миров, которые ему снились. А девочка, схватив маму за руку, сказала:

— Пойдем к собачке, ей скучно, поговорим с ней!

Мать улыбнулась, кивнула старушке и пошла с девочкой к будке. Принц, не вылезая, застучал хвостом в стены своего жилья. Потом… стал вылезать. Как тюлень. Черный, с белым нагрудником, с белым кончиком толстого черного хвоста. Он весь выпростался из будки и вдруг по-щенячьи лег на спину и стал болтать в воздухе всеми четырьмя толстыми лапами.

— Чудеса! — сказала старушка. — Впервые вижу такое.

Подошел молодой человек, отец девочки. Маленькие баки делали его похожим, как ни странно, на испанца, на матадора из Мадрида или Севильи. Он спокойно присел возле Принца и решительно погладил его. Старушка просто обомлела. Она так и ждала, что Принц отхватит сейчас у гостя полруки. Но этого не случилось. Принц поднялся, отряхнулся, сел и положил голову на колено человеку.

Молодая женщина тихо сказала:

— Как он рад, что его приласкали! Посмотри, какая цепь. Несчастная собака!

Маленькая Тинуся тем временем всячески доказывала Принцу, что его Острова не сон, что она как раз оттуда и приехала, с Принцевых островов. Словом, кончилось так: Тинуся взяла папу за руку.

— Папа, возьмем собачку к нам! — сказала дочка.

Отец посмотрел в голубые глаза, устремленные на него снизу. Потом обернулся к жене.

А старушка сказала:

— Добро бы еще щенок был, но куда вам такого, ему уже три года.

Тинуся покрепче ухватилась за папину руку и в точности маминым голосом попросила:

— Возьмем его, папа, милый!

Что может сделать мужчина, если две с половиной женщины рекомендуют ему поступить так, как считают нужным?

Молодой человек поднялся и пошел к соседнему дому. Сосед, пожилой человек, сказал, что он согласен. Только предупреждает, что жившие здесь до него люди в короткий срок испортили собаку. Так что потом не пеняйте, если окажется, что получили дикого зверя. Десятка перешла в руки соседа, а Принц впервые освободился от цепи. Старушка дала кусок веревки, чтобы было что-то вроде поводка.

Молодая женщина, улучив момент, погладила мужа по руке.

Тинуся сама довела Принца до машины и показала ему, как надо садиться в такой чудесный экипаж.

Принц поехал по острову к морю и морем добрался до Принцевых островов.

А теперь представьте себе: время-то не дремало, конечно. Время шло. Тинуля подросла, вытянулась. Она уже помогает маме, которую папа зовет то Машей, то Марией. У Тинули есть маленькая, совсем маленькая сестренка Майлинька.

С тех пор как Принц нашел свой остров в архипелаге Принцевых островов, он считает, что в этом мире правят маленькие девочки, что они самые мудрые и добрые существа на свете. Точно так же думает и мама девочек.

К сожалению, самое весеннее небо могут порой посещать неожиданные облака. Откуда они берутся? Может быть, вы подумали, что из недомолвок, непониманий или, не дай бог, из ссор? Если вы подумали так, вы ошиблись, вы решили задачу по трафарету. Облака приходят откуда-то извне, беда может вдруг постучать в самые приветливые, самые светлые двери. Вот мне и видится картина: матадор лежит, у него высокая температура, и он порой даже стонет. Майлинька завернута в одеяльце, и женщина с глазами темно-янтарного цвета уже несколько часов не спускает девочку с рук. Медицинская сестра сказала, что, кажется, у малышки начинается воспаление одного легкого.

Сделали укол. Дух дома шепнул хозяйке, что у нее в аптечном шкафчике были припрятаны таблетки пенициллина. Дух дома даже процитировал чье-то давнишнее письмо, прославлявшее шотландца Флеминга, открывшего этот волшебный грибок. Но, я думаю, вы поймете, какой это был день для двадцативосьмилетней женщины. Муж, помогая колхозу выиграть время при сеноуборке, простудился за рулем. Сено спасли, но все же пришлось несколько часов пробыть под ливнем, и вот… Перемена погоды, ехидный сквознячок из кухонной двери добавили беды, заболела и маленькая.

Нужен врач. Нужна медицинская сестра со шприцем. Нужен Флеминг с пенициллином. Нужно даже старое-престарое письмо. Вот хозяйка нашла его, разгладила на столе рукой и прочла как новое, как сегодняшнее.

Хозяйка борется, хозяйка воюет с напастью. А Принц разве не воин в поле? Воин должен быть на посту, и с утра Принц лежит у кровати молодого матадора и не сводит глаз с его осунувшегося лица.

Вы мне верите? Ну и хорошо. Принц действительно весь день не отходил от кровати, не ел, не просился гулять, хотя Тинуля, печальная и бледненькая, звала его, спрашивала, не выйти ли ему. Тяжелый день так и двигался — тяжело и медленно. Но время не ждет, время всегда идет. День стал клониться к вечеру. Вы слышите? Майлинька заплакала. Принц поднялся и подошел посмотреть, почему плачет самая маленькая хозяйка. Старается понять. Он не хочет, чтобы девочка плакала. Он знает: если плачут, значит где-то сидит беда и все портит. Собаки умеют думать. Они думают проще, чем мы, люди. Но порой они думают прямее, чем мы, и поэтому скорее находят решение. Смотрите, Принц идет в соседнюю комнату. Видите, он подходит к дивану. На диване две куклы, лошадка, кубики и мохнатый мишка. Принц водрузил передние лапы на диван, отодвинул мордой кукол, забрал мохнатого мишку и несет его Майлиньке. Вот он осторожно громоздит лапы на колени к янтарноглазой женщине и вручает мишку своей самой маленькой хозяйке. Малышка говорит:

— Миша пришел, Принц Мишу привел! — И смеется.

Может быть, с этого момента в ее тельце и начинают решительное наступление на микробов те вещества, которые через иглу шприца ввела медицинская сестра. Начинает действовать и пенициллин Флеминга.

— Майлинька-то смеется! — поворачиваясь лицом к жене, говорит посветлевший матадор…

Посмотрите на карте, где они там, эти Принцевы острова. Когда найдете, знайте, что это те острова, да не те. Настоящие Принцевы там, где сам Принц, сын полуводолаза и доброй мамы из породы колли. Он опять ходит по саду с двумя девочками, подает им то мишку, то лопатку. А женщина с янтарными глазами стоит на крыльце рядом со своим опять здоровым и бодрым матадором.

Не совсем объяснимое

Мы сидели втроем в кабинете подмосковной дачи известного ученого — сам хозяин, антрополог и этнограф, художник Корнев и я. Антрополог недавно побывал во Франции, где его с большим уважением принимали коллеги, а затем он был приглашен в Рамбуйе и лично познакомился с президентом Жискар д’Эстеном. Наш хозяин повидал всю Францию и, как умелый рассказчик, уже успел познакомить нас с Парижем. Нормандией, долинами Луары и Роны. Перед нами возникали то серые химеры на карнизах Нотр Дам де Пари, то предтеча современных ажурно-металлических конструкций пресловутая башня Эйфеля, то просто трепетали от ветерка полосатые маркизы над столиками, выдвинутыми из ресторана к тротуару. Фасад Лувра мы видели так же ясно, как на иллюстрациях Мориса Лелуара к «Трем мушкетерам».

Корнев тоже бывал в Лувре. Он и антрополог совершенно заворожили меня описаниями сокровищ луврской картинной галереи. О Моне Лизе они могли бы написать поэму, если бы были поэтами. Впрочем, они и были поэтами — каждый в своей сфере. В речах хозяина сквозили отсветы научных представлений о человеке, а Корнев минутами мне казался седовласым мудрецом, от рассмотрения ископаемых останков и проектирования крепостных укреплений неуклонно возвращавшимся к палитре, кистям, олифе и краскам.

— Но послушайте! — сказал вдруг антрополог. — Лувр Лувром, но уже в Пиренеях я увидел нечто еще более достойное внимания, чем Мона Лиза!

Корнев с недоверием посмотрел на него — шутит или нет? Нет, лицо антрополога оставалось серьезным, только в нем сновала светотень особенного внутреннего волнения.

— Мы посетили пещеры, — сказал он. — Мне показали давно уже известные рисунки кроманьонцев, сохранившиеся на стенах, — сцены охот, изображения животных. Затем сказано было, что имеются новые открытия, и узким проходом мы попали в пещерный зал, освещенный через пролом в своде. И вот там на стене я увидел серию рисунков, смесь графики с живописью, и понял, что вся эта серия составляет нечто единое. Это рассказ о чем-то, что пережил автор изображений, — нет, не рассказ, а поэма! Я привез снимки и художественные копии с этих древних первобытных картин, и сейчас вы их увидите.

Я встал и вышел из комнаты. В моей памяти словно что-то тихонько щелкнуло, включилось, будто в невероятно длинном, опрятном, с красивой деревянной облицовкой стен коридоре зажглась зеленая лампочка. До поездки к антропологу я неделю непрерывно был занят правкой корректур моей книги, и отдыхать приходилось лишь урывками. Вероятно, это сказалось, создало какую-то паутину ассоциаций, нисколько, впрочем, не угнетающую внимания к окружающему. Просто мне неожиданно, без всякой как будто подготовки вспомнился случай из моего детства.

Дело было в том, что однажды я лег спать как обычно, в девять вечера, и проспал… три дня и две ночи! Родные потом рассказывали, как я их напугал. Успокоил их тогда переводчик сказок Андерсена Петр Готфридович Ганзен, внезапно приехавший из Петрограда. В меховой, мехом наружу шубе бородатый мужчина прошел по коридору в детскую, постоял у моей кровати, посмотрел и вполголоса сказал:

— Пусть спит. Ничего плохого, это бывает. Дети, когда быстро растут, дают вдруг себе такой отдых. Пусть спит, не мешайте и не волнуйтесь!

Рос я действительно быстро, и, пожалуй, Ганзен был прав. Одной из причин такой летаргии была скорость роста.

После посещения Ганзеном моей детской я вскоре и проснулся. Легко и просто, как ни в чем не бывало, поднялся и сел в постели. Меня только удивило, почему вся родня тут и что такого особенного в моем пробуждении. Все так радовались, а мама, поспешно вытирая глаза, стала обнимать и целовать меня.

Как я сказал, проснулся я легко и просто. Никаких воспоминаний о долгих сновидениях в сознании не было. Опять появился датчанин и назвал меня «спящим принцем королевства Сомнений». Прищурившись, он при этом посматривал в сторону наших, которые и впрямь, покуда я спал, уже стали решать вопрос датского принца — быть мне или не быть. Все обошлось благополучно, я сразу вошел в свою обычную колею.

В этот момент, когда я подумал о колее, упомянутая зеленая лампочка в конце старинного коридора погасла, а в кабинет с папкой в руках вошел антрополог. Он торжественно водрузил папку на большой стол, предварительно отодвинув в сторону книги и бронзовые статуэтки, большим любителем которых он был. Включив сильную лампу, он раскрыл папку и одну за другой стал раскладывать цветные и черно-белые репродукции с картин доисторического художника.

Корнев весь так и устремился к рисункам.

Сначала я смотрел просто с интересом. Но после четвертой репродукции почувствовал, что во мне опять происходят какие-то странные сдвиги.

На цветной, буро-охристо-красной и черноватой репродукции был изображен косматый мамонт, очень похожий на чучело березовского мамонта, некогда виденное мною в Зоологическом музее Академии наук. Но тут мамонт был изображен совсем небольшим, едва ли с лошадь величиной. И как-то не по-древнему около него был поставлен художником человек в свисающей с плеча наискось на бедро шкуре. Человек стоял, положив руку на холку мамонта. Чуть спереди была изображена девушка, вернее молодая женщина. Она оглядывалась через плечо на человека и зверя, словно ждала, что вот-вот они оживут и последуют за нею.

— Вот тебе и раз! — услышал я голос антрополога. — Посмотрите, Корнев, да он задремал над шедеврами моего кроманьонского Леонардо!

Голос доносился до меня будто издали, будто из того коридора, который опять привиделся мне. И я увидел самого себя уходящим по этому коридору туда, к зеленой лампочке.

— Да он совсем спит! — как шелест листьев, послышался где-то рядом ответ художника.

Да, я действительно спал. Два дня и одну ночь я проспал на диване в кабинете антрополога. Проспал со всеми удобствами, ибо хозяин уложил меня, как маленького, по всем правилам.

Очнувшись от сна, я увидел, что я в пижаме, немного для меня великоватой. Налицо были подушки, простыни, одеяла.

Я был поражен. Со шкафа на меня поглядывал бронзовый кроманьонец.

Вошел хозяин и с ним солидного вида врач в белом халате.

— А, поздравляю! Наконец-то вы вернулись из межзвездных скитаний! — обрадовался антрополог. А врач, пощупав пульс, выслушал меня и сказал, что температуру можно и не измерять — организм в полном равновесии.

Слова антрополога о межзвездных скитаниях вернули меня к пережитому. В отличие от того случая в детстве, на этот раз я сразу, связно и четко вспомнил, какой удивительный сон я видел, покуда спал.

— Вы знаете, во сне я был человеком, чьи рисунки вы тогда начали нам показывать! — признался я.

Врач спросил, помню ли я хотя бы отрывки сна. Отрывки! Я помнил всё, с начала и до конца.

— Постойте, — сказал антрополог. — Пусть он сначала подкрепится. А потом уж послушаем межзвездного скитальца.

Принесли апельсиновый сок, фрукты, кофе, сухарики. Все показалось мне необычайно вкусным и новым, будто я впервые пил кофе, ел сухарики и тянул густоватый сок апельсина.

— Вот теперь и послушаем! — сказал антрополог, когда поднос унесли. То, что я рассказал хозяину и врачу, потом было записано мною слово в слово.

Вы помните, когда я вдруг стал задрёмывать, я увидел себя идущим по бесконечному, но вовсе не страшному, скорее уютному коридору? Потом лампочка впереди погасла, и я в темноте раскинул руки и концами пальцев достал до стен. Стены оказались… каменными, деревянная обшивка пропала. Я медленно двигался вперед, не испытывая никакого страха.

На ощупь я понял, что коридор поворачивает. Впереди опять показалось свечение, но уже не зеленое, а красновато-оранжевое. Свет дрожал, потом стал шириться, и я понял, что это пламя, что горит хворост и огонь пляшет над костром.

Я опустил руки и уверенно пошел к сводчатому пещерному залу, в котором горел костер. У костра сидела молодая женщина, и я с радостью вспомнил, что это Эа, моя жена.

— Наконец ты вернулся! — радостно вскричала она.

Тут позвольте заметить, что весь разговор происходил на непонятном, богатом гласными языке, но всё тут же как будто само собою переводилось на русский. Я понимал все, что говорила Эа, и она понимала меня, хотя я, как мне казалось, говорил по-русски. Эа подбежала ко мне, и я обнял ее.

Ее темные волосы были гладко зачесаны и заплетены в две тугие косы. Я вспомнил, что она изобрела для волос полугребень-полущетку — вставила обрезки игл дикобраза в кусочек дерева, — и причесывалась им, поглядывая в воду, которую мы держали в долбленой корчаге. Так вот мы и встретились опять в нашей пещере.

— Мим так скучал без тебя, — сказала Эа и позвала: — Мим, Мим! Уан пришел!

Из-за невысокой перегородки послышался сухой шорох. Какое-то существо подымалось, видимо, с густой легкой подстилки. Вот оно смутным пятном возникло в глубине нашего зала, потом двинулось вперед, побежало, и я опять вспомнил: Мим — это же карликовый мамонт, которого мы с Эа вытащили из старой ловчей ямы! Она осталась с тех пор, когда повальная болезнь уничтожила у нас три больших рода. Из всех остались в живых только девочка Эа из рода Мью и я, Уан, из рода Эрк. «Мью» значило «добрые люди», «Эрк» — «те, что рисуют зверей».

На стенах нашего жилья я изображал зверей, стараясь не забыть того, чему научились мои предки.

Особенно я любил рисовать нашего Мима. Рядом с ним я всегда рисовал Эа и себя. Я изобразил всё — как мы услышали крики мамонтенка в яме, как пришли и смотрели вниз, как устраивали скат, по которому он мог выбраться на волю. Это была первая серия рисунков.

Потом были другие — как мы кормили Мима, как ходили втроем по лесу, как Мим, когда подрос, помог нам отразить нападение громадного, двухметрового волка, в плечах почти ростом с Мима. Мим оказался бесстрашным бойцом, а мы действовали уже луками и стрелами. И волк отступил.

Вся наша жизнь переходила в рисунки, которые я делал на стене, и Эа так радовалась каждому новому!

Мы прожили вместе десять лет, а потом с севера стали появляться новые люди. Они удивлялись мягкости нашего климата. Некоторые пошли дальше на юг, в горы, перебрались через хребет и стали предками древних иберийцев, теперешних испанцев.

Когда я рассказывал антропологу всю эту историю, мне явственно казалось, что волосатый хобот Мима по-прежнему доверчиво и дружелюбно касается меня. Но почему-то к концу рассказа образ Эа стал бледнеть и рассеиваться. Я стал говорить другим тоном, и слушатели это заметили.

Зазвонил телефон.

— Это Эа, — вырвалось у меня. Антрополог вскочил и схватил трубку.

— Да-да, все в порядке. Мы ждем вас, очень ждем! Мы тут таких чудес наслушались, и чудеса были с вашим участием, — помолодев на двадцать лет, докладывал ученый.

Через полчаса из аэропорта примчалась моя жена. И не одна, а с нашим эрдельтерьером Мимом. Ей была послана телеграмма о моем сказочном сне. Но пока она пристраивала детей к родным и добиралась из Раквере в Таллин, ушел один день. Она поспела лишь к концу моего рассказа, не совсем объяснимого современной наукой.

Мою жену зовут Евой, и не удивительно, что в далеком мире я называл ее похожим именем Эа.

Снегирь поэта

1

Снегирек розовогрудый, словно морозное яблочко, покачивался на конце гибкой рябиновой ветки и шелушил морщинистые почерневшие ягоды. Рябина стояла на поляне. Дальше подымались терема стрельчатых елок, а за ними желтел янтарем, ясным и холодным, зимний закат.

Поскрипывали деревянные голоса в лесу. Замела след, намела тишины пышным хвостом красная лисица. Снегирек поглядел, головку набок склонив, на зверя и легонько покачался на ветке. Что ему лисица? И потянулся за морщинистой ягодой. Хвать! — сорвал. И опять — мякоть в снег, семечко съел.

И на ночь глядя захотелось ему спеть песенку. А почему и не спеть? Закон, конечно, и для песни писан, свое время, свой час есть, но когда захочется, это же и с людьми бывает, тогда закон побоку. Три свисточка, скрип, фью-фью, скрип, еще три свисточка. Этак тихо, грустно и чисто — вот и вся у снегирька песенка.

Посидел, подумал и вдруг снялся. Мелькнуло черное, пепельное, белое — головка, спинка, надхвостье, — улетел к елкам, в хвою, в терем спать. Погас янтарь заката. Только под рябиной кожура — от жизни след, а так всё сказка, тишь, и нет шевеленья в лесу, даже ствол не скрипит.

2

Последнюю ночь проночевал снегирек на поле. С утра путешествовал через лес к людскому жилью, к садам поближе. И нашел такое чудесное место — снег утоптан, рассыпаны зерна и понатыкана вокруг замечательная, крупная, в кистях рябина — так, прямо на снегу. Слетел и скок-скок к богатству. Только подбирай! И всё забыл. А кто-то за бечевку — дёрг! Лучок с сетью взметнулся — поздно, сиди, брат! — накрыл.

— Один, да зато яркий! — сказал мальчишка, вылезая из-за снежной стенки, и вытащил снегирька из-под сетки. Снегирек замер в руке — только толстый клюв раскрывает, словно зевать хочет, да раздумывает — зевать или не зевать. Там уж известно — в клетку, в кучу других пленников, в полутьму, в грязцу порядочную, а потом на базар и всех на продажу.

В лесу песенка снегирька повисла на гибкой ветке — маленькое эхо, а может быть, это другой снегирек поет или мохнатый лесной хозяин, похлопывая в ладоши, сказал, что снегирек-то удивительный был. А лесной хозяин — с ним спорить не надо. Знаете, как его зовут-то? Ведь он… Ну, да молчок!

3

За медяк с титлом императрицы всероссийской Екатерины-матушки чеканки тысяча семьсот такого-то года была куплена птичья душа. И поселился снегирек в чистой клетке с двумя жердочками внизу и третьей повыше. Ставили ему чистую воду, коноплю самую отборную да кусочек сахарцу или яблока между прутиков. Снегирек птица привыкающая и философ порядочный. В два дня согласился с новым порядком. Не торопясь ел, не торопясь пел свою лесную песенку, всё то же — скрип, фью-фью, три свисточка.

И посматривал на людей. На хозяина в особенности внимательно. Понимал как будто, что сей человек — глава. То в бобровой круглой шапке, в зеленой шубе с широким воротником войдет, то с лентой через плечо, весь шитьем золотым горит и орденами. А то просто в халате татарском, в туфлях на босу ногу.

Склонит снегирек головку и смотрит, а хозяин ему улыбается. Словно что-то родное птице чудится в человеке, такое, как лес, ветер, ручьи лесные, говор и плеск стремнин, шепот березняка и гул сосен… Еще бы! Сей человек на всю Россию один. Снегирек умишком не постигал человечьего наименования, а велико оно было, достойно и славно — Державин.

4

— Вы бы, Гаврила Романович, в золотой клетке Жар-Птицу повесили у себя или, на худой конец, соловья курского завели, а то — снегирь! — говаривали гости. А Гаврила Романович подходил к снегирьку, улыбался и посвистывал.

— Самая русская он Жар-Птица, с яблони морозной румяное яблочко, снегирек! — говаривал Гаврила Романович. — Что не поет, а скрипит — не беда! Вот уж подучился, военного марша строфу первую всё подбирает. Старается каждый день. Задумчивый очень, а уж если поймет, не собьется!

Гаврила Романович знал и любил все русское — от Белых вод до Черных и с Востока на Запад. И мил ему был за то тихий лесной философ снегирек. Нянчил Гаврила Романович сам простую и великую русскую песню, любил русское слово, что в степях, на горах, в лесах и на реках рождалось, и готовил и песне и слову — будущность.

5

Однажды пришел Гаврила Романович в комнату, расстегнул парадный, с орденами сюртук и стал ходить взад-вперед, заложив руки за спину. Ходит, а брови сведены к переносице, и на лице тень и сияние, сияние и тень. Тень печали, сияние вот-вот готовой зазвучать песни. Ходит Гаврила Романович и, ходя, порой не то скажет, не то подумает: «Суворов… как быть? Кончено… Оды, оды достойная слава! Длинно ли, коротко ли сказать? Этакое в одном слове — Суворов!»

Подошел к клетке и стал смотреть на снегирька. «Ты, брат, не разумеешь! Умер и похоронен Александр Суворов — а тебе что? Какой песни, какого стиха достойная жизнь!»

А снегирек потоптался на жёрдочке и, начав с лесной песенки, перешел на военный марш. Первую-то строфу он уже выучил и теперь с выражением выводить стал.

Задумался, словно улетел в белоснежные облака, в святое одиночество, Державин. И только через пять минут снова вернулся на землю, к снегирьку. Сказал не сразу, с расстановкой:

— Вот… оно самое… Так вот и надо… Что ты заводишь… песню военну… флейте подобно… милый снигирь?..

Подошел к конторке и взялся за перо. А снегирек всё свое — марш напевает. Скользнуло перо, родились слова.

Перед глазами Гаврилы Романовича, будто перед ратью, пылая и воодушевляя, проезжает на невзрачной лошадке-иноходце Суворов.

— Да, да… Спать на соломе… Есть сухари… Умел… не боялся тягот… Но… слышен отвсюду томный вой лир… Львиного сердца… нет уже с нами…

А снегирек свое — марш насвистывает…

Умолк снегирек. Умер и похоронен Александр Суворов. Положил Гаврила Романович перо. А на бумаге — стихи. Про Суворова. Лучше самой высокой и пространной оды. И размер-то какой необыкновенный — под марш, под человеческую речь простую, под песенку снегирька сложился.

Задумался Гаврила Романович, а потом сказал:

— Это, брат ты мой, мы с тобой вдвоем написали. Куда Жар-Птице, соловью курскому! Да пусть и называется — «Снигирь»!

Было это стихотворение написано Гаврилой Романовичем со снегирьком в тысяча восьмисотом году.

И Державина нет, и снегирек околел, а читаешь стихи и диву даешься — не сегодня ли написаны? Живая песня!

Проза Павла Стреблова

Главный герой рассказов Павла Ивановича Стреблова (1912–1983) — это, на мой взгляд, то Прекрасное, что нас всех окружает. Ко всему, что поистине прекрасно, постоянно была устремлена душа этого человека, к прекрасному, которого так много в живой природе, в мире животных и растений, в неприхотливых ландшафтах срединной Эстонии, в ее больших и малых островах и в городе детства автора Детском Селе (ныне Пушкин).

Вырос Павел Стреблов в семье известного русского художника-портретиста. Проявив с малых лет неистребимую тягу к естествознанию, к миру животных, он впоследствии долгие годы оставался верен избранному пути, преподавая биологию в средней школе, счастливо сочетая в себе дар природоведа и словесника.

Далеко не случайным был его путь в литературу. Путь, освященный славными именами Э. Сетона-Томпсона, Майн Рида, Киплинга, а в советской литературе — в первую очередь Виталия Бианки и Бориса Житкова, а также М. Пришвина и И. Соколова-Микитова.

Рассказы П. Стреблова сплошь населены животными. Это собаки и кошки разных пород, это куры и утки, галки, грачи, скворцы, снегири, голуби, воробьи. Это животные, живущие бок о бок с человеком, на равных правах с ним населяющие наш мир. В лирических, подчас грустных, даже ироничных повествованиях писателя животные служат верными проводниками человека в мир Добра. Наверное, именно в этой органичной связи эстетического и этического и состоит главное достоинство прозы Павла Стреблова.

Светлан СЕМЕНЕНКО

Примечания

1

Кеч — парусное двухмачтовое судно.

(обратно)

Оглавление

  • Плимутрок
  • Лесной Котюшек
  • Верное средство
  • Летучее серебро
  • Найти человека
  • Петечка
  • Медалисты
  • Ван Хорн 2-й
  • В духе Сетона-Томпсона
  • Фрэдди
  • Блюстители порядка
  • Хайям
  • Принцевы острова
  • Не совсем объяснимое
  • Снегирь поэта
  • Проза Павла Стреблова
  • *** Примечания ***



  • MyBook - читай и слушай по одной подписке