КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Рейдер (fb2)


Настройки текста:



Александр Чернобровкин Рейдер

1

Всё совершенное красиво и всё красивое должно быть совершенно. Это понятно тем, у кого совершенное чувство красивого, а у всех остальных — всего лишь красивое чувство совершенного. Клипера — самые совершенные и красивые парусники. Как следствие, самые быстрые. По мне, они предел парусного кораблестроения. Выше подниматься некуда и незачем. В будущем создадут парусники из пластика, причем с двумя и даже тремя корпусами. Видел я тримараны, которые ходили под парусами быстрее клиперов, но для перевозки грузов или войны они не годны, так что кажутся мне игрушками для взрослых. Клипер же — труженик, самая резвая и элегантная морская лошадка. Особенно впечатляюще он смотрится солнечным днем с уровня моря, когда идет на тебя под всеми парусами, включая лиселя — дополнительные паруса, которые ставятся на фок- и грот-мачтах при слабом попутном ветре. Для этого реи удлиняют с помощью тонких деревьев, лисель-спиритов. На бизань-мачте лиселя не ставят, чтобы не создавать ветровой тени парусам грот-мачты, которые вносят больший вклад. Мачты на клиперах ниже, чем на линейных кораблях, но, благодаря более длинным реям, даже без учета лисель-спиритов, имеют почти такую же площадь парусов. Корабль с низким узким корпусом, заканчивающимся острым носом с длинным бушпритом и утлегарем, словно бы летел на меня, слегка касаясь воды, срезая верхушки невысоких волн и почти не разбрасывая брызг, за что и получили название клипер (от английского clip — срезать, стричь).

В двадцать первом веке я ездил в Гринвич, где в сухом доке стоял клипер «Катти Сарк». Этот корабль не прославился ничем особым, но вот так удачно сложилась его судьба, что надолго пережил своих собратьев, пусть и на берегу, напоминая старика в инвалидном кресле. Не пожалев двенадцать с небольшим фунтов стерлингов на билет, я облазил «Катти Сарк» от киля до клотика. Мачты полые стальные, а стеньги деревянные. Киль, шпангоуты, бимсы, пиллерсы и еще кое-что из корабельного набора изготовлены из стали, обшивка деревянная, а сверху ниже ватерлинии — медные листы. Корпус внизу почти V-образный. Соотношение длины к ширине, как шесть к одному. Благодаря такому корпусу, корабль шел очень остро к ветру, разгонялся узлов до двадцати, хорошо держал курс, но плохо маневрировал. Впрочем, хорошая маневренность ему была не очень нужна. Парусник был предназначен для океанских просторов, где не надо часто менять курс. Вторым недостатком клиперов была потребность в сильном ветре. При слабом они уступали другим парусникам.

Вот и идущий в мою сторону клипер, даже с лиселями, с трудом преодолевал Флоридское течение, делая от силы пару узлов. На шхуне при таком ветре я бы двигался раза в два быстрее. Флага на клипере я не разглядел. Может быть, его не сочли нужным поднять в своих водах, потому что это, скорее всего, американский корабль. Во-первых, паруса издали казались белоснежными; такие, изготовленные из хлопчатобумажной ткани, обычно на американских парусниках, а на европейских, включая английские — серовато-желтые из льняной. Во-вторых, на европейских кораблях, подражая англичанам, нижние паруса делают почти прямоугольными, а у этого, как заведено у янки, все были в форме трапеции, благодаря чему вооружение мачты напоминало собранную из нескольких частей, усеченную пирамиду. В-третьих, паруса плоские, без «пуза», растянутые с помощью дополнительных выстрелов, чем и в прошлую эпоху славились американские парусники. В-четвертых, англичане, за редким исключением, красили носовую фигуру в белый цвет, а у этого был золотой дракон с раззявленной красной пастью.

Наученный предыдущими перемещениями, я захватил с собой алую шелковую рубашку. Она порядком промокла, потемнела и сбилась в ком, но все же более заметна на фоне синей воды, разрисованной кривыми полосами сероватой пены. Махать пришлось недолго. На левом борту вывалили шлюпбалки, на которых висела четырехвесельная лодка, а в ней стоял, придерживаясь за тали, человек в матросской робе. Она плюхнулась на воду, подняв брызги, и сразу прилипла к борту корабля, удерживаемая швартовом, заведенным с ее носа. Матрос отсоединил тали и занял место на кормовой банке. В лодку спустились по штормтрапу еще два матроса и сели на весла. Ко мне они добрались, когда клипер уже прошел мимо. Все три матросы были молоды, не старше двадцати лет, рослые, с простецкими, чтобы не сказать глуповатыми, лицами. Не знаю, как другим, а мне постоянно кажется, что янки прикидываются дурачками. Или дурачки прикидываются янки. Может быть, дело в постоянной, пластиковой улыбке. Впрочем, эти парни улыбались искренне.

— За каким чертом ты здесь оказался, парень?! — шутливо спросил рулевой.

— Решил пересесть на ваш корабль! — улыбаясь, ответил я: — С предыдущим мне было не по пути: пошел ко дну!

— Да, шторм ночью был знатный! — воскликнул гребец с передней банки, помогая мне забраться в лодку. — У нас чуть грот-стеньгу не сломало, едва успели убрать марсель. Оборвало крюйс-брам-стень-штаг, а он толщиной с мою руку, — он показал мне свою левую руку, выглядывающую из закатанного рукава рубахи из парусины, мускулистую, покрытую рыжеватыми волосками, которые словно бы росли на теле синей русалки с замысловато загнутым хвостом, наколотой довольно небрежно, наверное, пьяным кольщиком, потому что и мифический персонаж казался поддатым. — Не веришь?! — глядя мне в глаза своими, нагловато-веселыми, янтарного цвета, сразу наехал он.

— У нас обе мачты сломало, — усевшись на теплую носовую банку, устало ответил я, потому что ни спорить, ни балагурить не было ни сил, ни желания.

Только здесь я почувствовал, как замерз. Слишком долго бултыхался в воде, пусть и теплой. В следующий раз надо будет залить во флягу что-нибудь покрепче.

— Оставь его в покое, Билл! Лучше за весла берись, а то долго догонять придется! — прикрикнул на него рулевой.

Гребец повернулся ко мне спиной и налег на весла. Я смотрел, как под грязноватой рубахой бугрились его лопатки, вдыхал запах его тела, который казался слишком резким, и думал, что очередной переход удался. Я опять помолодел, похудел (одежда болтается), избавился от шрама на щеке, нет операционного на животе и перелома на ноге. Значит, мне меньше девятнадцати и, судя по предыдущим разам, даже меньше, чем в прошлую эпоху. Если так будет и дальше продолжаться, то в свою эпоху вернусь подростком, то есть в Советский Союз, что будет забавно. Второй раз сидеть так долго в неволе мне не хотелось.

— Какой сейчас год? — спросил я.

— Год? — переспросил рулевой.

— Да, — ответил я. — Никак не могу вспомнить, какой сейчас год.

— Тысяча восемьсот сорок девятый, — ответил Билл, не оборачиваясь.

Надо же, как слабо скаканул! Наверное, потому, что много не дотянул до возраста обязательного перехода. Может быть, еще живы мои дети. Было бы забавно прийти к ним, пожилым людям, и заявить: «Здравствуйте! Я ваш папа!»

— А имя свое хоть не забыл?! — насмешливо поинтересовался гребец, убирая правое весло, потому что лодка подошла к левому борту клипера у штормтрапа.

— Генри Хоуп, — ответил я, решив оставить предыдущее.

Раз уж придется иметь дело с американцами, буду выдавать себя за их соплеменника. Может быть, благодаря этому, что-то выиграю. Понадобится, поменяю имя на русское или любое другое. Я перестал относиться трепетно к своему настоящему. Наверное, потому, что и себя самого уже не считаю настоящим. У меня появилось подозрение, что меняюсь с каждой эпохой, причем далеко не в лучшую сторону. Становлюсь больше и округлее, стремлюсь принять форму шара, как физически, так и духовно, чтобы было легче катиться по жизни.

Корпус клипера выше ватерлинии был выкрашен в черный цвет и пах смолой. В районе перехода в фальшборт проходит широкая желтая полоса. Фальшборт изнутри представлял чередование разноцветных — красных, синих, зеленых, желтых — горизонтальных полос. Мачты покрашены в цвет слоновой кости и покрыты лаком. Палуба надраена до естественного цвета древесины, как на военном корабле. Матросы ходили по ней босыми, а вот пассажиры, которых было необычно много, как на круизном лайнере, и два командира, стоявшие возле бизань-мачты, были обуты в гессенские (или ковбойские?) сапоги. Один из них был лет двадцати двух, долговяз, с покрытой спутанной темно-русой шевелюрой, грушевидной головой с хвостиком (тонкой шеей, поросшей длинными темно-русыми волосинами) вниз, обрамленным густыми бакенбардами лицом, на котором полногубая улыбка пыталась растянуть прилипшую к щекам, вселенскую скорбь еще шире, и длинными руками с красными и широкими, матросскими, кистями. Темно-синий китель с золочеными пуговицами с якорями висел на нем, как на слишком широкой вешалке, а черные широкие штаны, заправленные в сапоги, казались пустыми. Под кителем была несвежая белая рубаха, перехваченная на вороте черным галстуком, похожим на пионерский и завязанным так же. Скорее всего, это помощник шкипера, который стоял рядом. Шкипер (или уже капитан?) был чуть ниже ростом, но крепче. На вид ему лет сорок. Мощная голова словно бы вырастала из туловища без шеи, из-за чего у меня возникла ассоциация с ротвейлером. Немного вьющиеся, средней длины, каштановые волосы, зачесанные на пробор слева направо, были, несмотря на ветер, уложены аккуратно и словно боялись пошевелиться. Лоб высокий, с залысиной в месте пробора. Лицо выбрито и вспрыснуто одеколоном с хвойным ароматом. Карие глаза узковаты для европейца. Мясистые кончик большого носа, нижняя губа и мочки больших ушей «свиной» формы указывали на финансово правильные крови, пусть и разбавленные англо-саксонскими. Одет в темно-серый шерстяной сюртук, белую шелковую жилетку, белую полотняную рубаху с отложным воротником и черным шелковым галстуком, завязанным странным бантом, и черные шерстяные брюки. Новые черные сапоги надраены до блеска, из-за чего резко контрастировали со стоптанными наружу сапогами подшкипера, в которых как будто только недавно ходили по болоту. Оба были одеты явно не по жаркой погоде. Наверное, положение обязывало. Они смотрели на меня, облаченного в старомодную одежду и оранжевый спасательный жилет, обвешанного торбой, сагайдаком, саблей, кинжалом, и, скорее всего, пытались угадать, что это за чудо?! Не удивлюсь, если примут меня за пирата, странным образом попавшего сюда из восемнадцатого века.

— Добрый день, джентльмены! — первым поприветствовал я. — Благодарю за спасение!

Кивнув в ответ, шкипер спросил:

— Ты кто такой и как здесь оказался?

— Я подшкипер со шхуны «Фурия», которая шла из российского порта Одесса в американский порт Бостон с грузом стальных полос. Ночью во время шторма мы налетели на подводный риф, потеряли обе мачты, а потом судно пошло ко дну. Я успел отплыть от него. Что случилось с остальными двенадцатью членами экипажа, не знаю, — рассказал я легенду, придуманную по пути к клиперу.

— Ты русский? — задал он следующий вопрос.

— Американец, — ответил я. — Родился на Манхеттене, но, когда был маленький, моя семья перебралась в Россию, в Одессу, где отец был представителем американских торговых компаний. Родители погибли во время пожара пять лет назад, и один из деловых партнеров отца, русский купец Иванов, взял меня на свою шхуну юнгой, потом матросом, потом подшкипером.

— Молод ты для подшкипера, — произнес долговязый.

— Может быть, — не стал спорить я и вогнал ответную шпильку: — но я уже знаю, что здесь надо держаться подальше от материка, — кивнул я в сторону узкой полоски суши, которая виднелась на западе, — потому что здесь встречное течение сильнее.

Долговязый начал надуваться и готовить ответную разгромную речь, а шкипер захохотал так, будто ничего смешнее не слышал, затем произнес с издевкой:

— Поближе к Багамам, чтобы там налететь на рифы и утопить клипер, как ты шхуну?!

— С начала шторма судном командовал шкипер, и я ему советовал держаться западнее, но он побоялся, что снесет течением к берегу, и налетим на рифы здесь, — сообщил я.

— Подчиненные всегда и всё знают лучше… — со снисходительной насмешкой молвил шкипер.

Уж кому, как не мне, знать это! Только вот пора забыть на время, что я всего лишь день или много лет назад был капитаном линейного корабля третьего ранга. Теперь я юный подшкипер с утонувшей шхуны, который знает кое-что о судовождении.

— Могу высадить тебя в этих краях, если собираешься вернуться на родину. Скоро будет устье реки Майами. На ее берегу есть небольшая одноименная деревушка, — предложил мне шкипер. — Хотя лучше в Гаване. Там быстрее найдешь попутное судно.

— А вы едете на Кубу? — поинтересовался я.

— Нет, дальше на юг, к Панамскому перешейку, — ответил он.

— Везете туда переселенцев? — попытался я угадать причину перевозки такого большого количества людей.

— Золотоискателей. Все хотят разбогатеть быстро! — со снисходительной ухмылкой сообщил он.

— Откуда там золото?! — удивился я. — Затопленные галеоны будут искать?

— Нет, там переберутся на тихоокеанский берег и на другом судне поплывут в Калифорнию, где сейчас «золотая лихорадка». По слухам, некоторые делают состояние за несколько дней. Вот из всех восточных штатов туда и ломится народ, — рассказал шкипер. — Для моих судовладельцев эти… — он ухмыльнулся, но удержался от оскорбления, — …стали золотой жилой. С них взяли по семьдесят пять долларов с головы. За один этот рейс мы отобьем четверть стоимости клипера. Если бы повезли, как я предлагал, прямо в Калифорнию, обогнув мыс Горн, и взяли долларов по четыреста с каждого, то вернули бы всё, затраченное на строительство судна. — Поймав мой удивленный взгляд, объяснил: — До Панамского перешейка намного ближе, но здесь ветры слабые и неустойчивые, не для клипера. Опыт подсказывает мне, что за то время, пока доберемся до нынешней цели, успели бы добежать до мыса Горн, если не дальше.

Я собирался высадиться в Гаване, оттуда добраться до Нью-Йорка, посмотреть, что там творится, подыскать доходное занятие, а если не найду ничего стоящего, отправиться в Европу. Нынешние цены я еще не знаю, но тех денег, что у меня есть, на собственное судно явно не хватит, разве что на небольшое рыболовецкое. Судя по реплике долговязого, с устройством подшкипером у меня тоже будут проблемы, слишком молод. Так почему бы не прометнуться в Калифорнию и не попытать счастья там?! Видимо, я один из «этих», причем не только потому, что мечтаю сделать состояние за несколько дней. Мне всегда хотелось побыть золотоискателем. В России случай не подворачивался. Работу на прииске и даже устроиться в артель варианты были, но мне хотелось в одиночку или в компании двух-трех надежных парней, чтобы в любой момент можно было свалить, если процесс не понравится. Раз уж подвернулся такой случай сейчас, жаль будет упустить его. Тем более, что в Калифорнии теплый климат, с Сибирью не сравнить, и золота в ней добудут много. Я помню, что почти в каждом музее Сан-Франциско, а их там будет несколько десятков, причем некоторые довольно оригинальные типа музея вибраторов, выставлялись золотые самородки, добытые в тех краях. В музее вибраторов тоже, и ни за что не угадаете, какой формы был там самородок. Если окажусь нефартовым, осуществлю вторую мечту — пересеку США с запада на восток. В будущем я хотел сделать это на легковом автомобиле, но лень мешала. Крутить несколько дней баранку — это не для меня, а ехать на автобусе или поезде не так интересно.

— А не довезете меня до Панамского перешейка? — закинул я. — Я отработаю.

— Тоже золота захотелось?! — усмехнулся шкипер.

— А у меня есть выбор?! — задал я встречный вопрос. — Или вы хотите предложить мне место подшкипера?

Шкипер опять весело засмеялся. Его долговязый помощник подхихикнул, но посмотрел на меня враждебно.

— Пожалуй, года через два-три, когда опыта наберешься, возьму! — весело произнес шкипер.

— Заметано! — в тон ему сказал я.

— Выдели ему место на баке, — приказал шкипер высокому мускулистому типу лет тридцати трех, судя по «кошке» в левой руке, боцману.

— Там и так полно, — буркнул тот. — Разве что на палубе.

— Согласен на любое, — быстро молвил я, не желая напрягать отношения с человеком, от которого в ближайшие дни будет зависеть моя жизнь.

Мои слова явно понравились боцману. Он удовлетворенно хмыкнул и окинул меня внимательным взглядом с головы до ног, словно снимая мерку для гроба.

— Тащи свой тощий зад за мной, — приказал он и пошел в носовую часть клипера.

Если у других народов основными ругательствами являются половые органы и процесс, который их объединяет, то у янки какая-то запредельная тяга к задницам и говну, причем не только человеческим. Видимо, это были места, из которых выбрались их предки, отправившись в Америку.

2

Третьи сутки «Морская ведьма», на которой я оказался, дрейфует севернее Юкатанского пролива, дожидаясь хоть какого-нибудь ветра. Клипер был построен два с половиной года назад на нью-йоркской верфи «Смит и Димон» для судоходной компании «Хауленд и Эспинуолл». Длина судна пятьдесят один метр, ширина — без малого десять метров, осадка — пять метров семьдесят сантиметров, грузоподъемность — девятьсот восемь тонн. Сейчас на борту почти четыре сотни пассажиров и их багаж. Перед этим рейсом клипер совершил переход из Гонконга и Нью-Йорк, обогнув мыс Горн, за семьдесят четыре дня, установив рекорд. Даже в двадцать первом веке некоторые теплоходы не сумеют одолеть этот маршрут так быстро. Шкипер (дальше буду называть его капитаном) Роберт Вотерман по кличке Бык Боб первые два дня штиля приказывал спускать на воду баркас и тащить судно на буксире, но за ночь нас относило течением на прежнее место. Экипаж не роптал, потому что это было чревато. Кличку капитан получил за то, что ломал не только того, кто осмеливался пускать пузыри, но и любого, кто оказывался под его командой. В отличие от них, я знал волшебную фразу, которая отключала его дурь: «Надо быть справедливым!». Ко мне Быку Бобу, действительно, трудно было придраться. Первый день я поработал на руле. На клипере румпель вынесен на верхнюю палубу и связан со штурвалом не штуртросами, а червячной передачей. Благодаря этому, штурвал, во-первых, легче крутить; во-вторых, у штуртросов всегда есть слабина, и при ударе волны по перу руля, они дергают штурвал, причем порой сильно; в-третьих, для размещения штуртросов и блоков требовалось много места. После вахты я остался на шканцах и с помощью секстана определил место судна точнее помощника капитана Уильяма Паркера. Это настолько удивило Роберта Вотермана, что он проэкзаменовал меня по полной программе. Не поверите, но я удивил его профессиональными знаниями. И это при том, что иногда преднамеренно малехо быковал, чтобы совсем уж не вогнать Быка в тоску.

— Ты смотри, не зря был подшкипером! — похвалил он и поинтересовался — Это тебя отец научил?

— Нет, русские капитаны, — сказал я чистую правду, не уточнив, что капитаны эти еще не родились.

— Надо же, и там, оказывается, есть толковые моряки! — удивился Бык Боб.

А я не удивился его высказыванию, потому что привык в двадцать первом веке к уверенности янки, что не только все страны на планете Земля, но и Солнечная система, и даже вся галактика вертятся вокруг Соединенных Штатов Америки. Помню, как-то в Сан-Франциско разговорился с имеющим высшее образование супервайзером из американской судоходной компании, в которой тогда работал. Начал он мне втирать, что в России женщины забиты и не образованы, не чета американкам, которые, выйдя замуж, сидят дома и с утра до вечера занимаются самообразованием у печки, телевизора или, на худой конец, в салоне красоты.

— Это не помешало русским женщинам первыми слетать в космос, — попробовал я просветить супервайзера.

— Первой женщиной-астронавтом была американка Салли Райд! — высокомерно, как беспросветной бестолочи, сообщил он мне.

— Извини, я забыл, что бог сперва создал янки и только потом Адама и Еву! — очень серьезно произнес я и посоветовал: — Ты бы как-нибудь на досуге связался с НАСА и заставил их переписать историю космонавтики, а то они тоже считают, что первой женщиной-космонавтом была Валентина Терешкова.

Поскольку Роберт Вотерман считал меня чистокровным янки, я стал нести вахту вместе с капитаном, как его второй помощник, начиная со следующего дня. Точнее, Бык Боб появлялся на палубе только на сложных, по его мнению, участках. Все остальное время он развлекал в своей каюте пассажирок, угощая их американским вином. Для меня и в будущем калифорнийские или техасские вина казались насмешкой над этим напитком, типа крымских в советское время, а уж подобные нынешним я пил в советской Одессе, где их продавали по цене шестьдесят копеек за литр на улицах на разлив из больших жестяных бочек на двух колесах, которые также использовали для продажи кваса. Вино из этих бочек отличалось от кваса только цветом. Впрочем, дамам, которых угощал Роберт Вотерман, любая халява была вкусна. В основном это были жены и дочери ремесленников, продавцов и мелких чиновников, которые смогли скопить на билет до мечты. Кстати, говорили они пока что на британском английском, пусть и языке портовых таверн, без протяжного «рэканья», которым обзаведутся их потомки. В двадцать первом веке у меня иногда складывалось впечатление, что янки учатся говорить, обгрызая родительский автомобиль.

Само собой, меня переселились из носового кубрика в двухместную офицерскую каюту на корме, где я занимал койку на втором ярусе по очереди с четырнадцатилетним племянником капитана Джимом Вотерманом, который постигал азы профессии на вахте вместе с помощником капитана Уильямом Паркером. Кстати, жилые помещения на американском клипере показались мне выше и просторнее, чем на «Катти Сарк». Американские кораблестроители теперь думают не только о грузе, но и о людях. К тому же, янки начали избавляться и от классовых предрассудков: матросский кубрик был удобнее, а офицерские каюты, включая капитанскую, скромнее, чем на английских судах.

На «Катти Сарк» я видел металлические якорь-цепи и думал, что они появились позже, но оказалось, что и на «Морской ведьме» такие же, причем уже с контрфорсами, которые не дают звеньям сужаться и растягиваться. Выбирают цепь все еще вручную, но уже вращают барабан не с помощью деревянных вымбовок, а коромыслом, поднимающим и опускающим тяги, которые в свою очередь поднимали и опускали обоймы, обхватывавшие веретено брашпиля. Палы обойм — «собачки» — действовали на зубчатые колеса, вращавшиеся вместе с барабаном. Брашпиль работал только в одну сторону — выбирал цепь. Для отдачи якоря необходимую длину цепи заранее выхаживали из цепного ящика, проводили через барабан брашпиля и укладывали большими шлагами на палубе. Когда якорь освобождали, он уходил в воду, утаскивая цепь. Шлаги на барабане делали со слабиной, чтобы избежать резкого рывка. Если надо было потравить еще, то шлаги на барабане ослабляли с помощью крюков-абгалдырей. Вторым новшеством были разрезанные по горизонтали марселя. Место соединения стеньг сделали длиннее и под эзельгофтом поставили дополнительный рей, который можно поднимать и опускать на бейфуте. Выше находился марсель уменьшенных размеров, опускаемый, как и раньше, к эзельгофту. Так упрощалась и убыстрялась работа с большим и тяжелым ранее парусом: верхний марса-рей опускали на палубу, после чего верхний марсель оказывался перед нижним, и матросы шли на рей убирать его. До разрезного брамселя пока не додумались. Зато на бизань-мачте ввели третье новшество — поставили прямой парус вместе с крюйселем. Я в прошлую эпоху предлагал сделать так на корвете, но меня подняли на смех. До каждого новшества надо дорасти.

На третий день задул северный ветер. Сразу похолодало, хотя температура понизилась от силы градуса на три. В тропиках жара так изматывает, что понижение температуры на пару градусов чувствуешь сразу и с радостью. Клипер мигом облачился в белые широкие одежды парусов и полетел на юго-юго-восток.

3

Мне показалось, что крепость Сан-Лоренсо, расположенная в устье реки Чагрес, совершенно не изменилась с тех пор, как навещал ее в последний раз… дай бог памяти, в каком это году?! Поменялась только ее государственная принадлежность. Раньше она была частью Испанской империи, в будущем перейдет к Панаме, а сейчас в составе республики Колумбия, недавно завоевавшей независимость. В крепости несет службу гарнизон из трех десятков солдат под командованием лейтенанта, которому не меньше пятидесяти лет. Видимо, в этих краях все меняется медленно, в том числе и звания офицеров. Солдат от жителей вытянувшейся вдоль берега деревни отличает наличие какой-нибудь части мундира. Чаще всего это портупея, к которой ничего не прицеплено, но видел солдата в красных штанах с желтыми лампасами. У лейтенанта была два предмета мундира — темно-красный китель с грязными золотыми аксельбантами, которые, подобно плющу, закрывали почти всю грудь, и черная шапка-двухуголка с золотыми кантами. Штаны на нем были из американской парусины, грязные и мятые, а на ногах с кривыми пальцами с кривыми черными ногтями, изъеденными грибком — шлепанцы. Ни портупеи, ни оружия офицер не имел, как и желания общаться с прибывшими. Он медленно, как корова, жевал табак, изредка цвиркая метра на три струей темно-коричневой слюны, и тупо смотрел на высаживавшихся на берег людей, а когда к нему обращались с вопросом, глухо, набитым ртом, бормотал на испанском языке: «Не понимаю по-английски». Пока что испаноязычные не заполонили США, особенно северные штаты, так что владеющие этим языком редкость среди янки.

— Надоели эти навязчивые гринго, синьор? — улыбнувшись, обратился я к офицеру на испанском языке.

Лейтенант выпустил очередную струю темно-коричневой слюны, улыбнулся, показав кривые темно-коричневые зубы, и выдал философски:

— На дураков можно смотреть вечно.

— У меня есть бутылка вина, которую с удовольствием разделю с тем, кто угостит меня тарелкой бобов, — закинул я.

Запас еды на неделю — крупы и сухари — и две бутылки вина были премиальными, которые выделил мне капитан Роберт Вотерман за добросовестную службу. Все-таки заработал я наверняка больше, чем стоил провоз меня от траверза Большой Багамы до этого места. Заодно Бык Боб предложил место помощника на клипере, когда мне надоест страдать дурью, то есть золотоискательством. Одну бутылку вина я перелил во флягу и решил приберечь вместе с едой на дорогу. С помощью второй решил купить расположение местного начальника, помня, как у испаноязычных личные связи полезнее денег, и что виноградное вино в этих краях в большом дефиците. Единственное место, где его сейчас можно достать — это клипер, который, высадив пассажиров и даже не пополнив запасы воды, отправился в Нью-Йорк, потому что по предварительным расчетам судовладельцев обязан был уже быть там четыре дня назад.

— Жена должна уже приготовить обед, — посмотрев на солнце, сделал вывод колумбийский офицер, цвиркнул в очередной раз, сделал приглашающий жест и пошлепал вразвалку, как старый морской волк, к воротам крепости, рядом с которыми сидели на бревне в тени от стены два босых солдата с портупеями и так же медленно жевали табак и орошали окрестности в радиусе метра три темно-коричневой слюной.

Лейтенант Джоэль Паласиос проживал со своей женой Хуаной — коренастой полноватой дамой с черными усиками под длинным носом — в старом доме с патио, где время впало в спячку со времен Генри Моргана, если не Френсиса Дрейка. Единственное, что оно прозевало — высокие напольные часы с большим маятником, которые тикали, как по мне, слишком громко. Правда, вскоре я перестал замечать это тиканье. Не так, чтоб совсем, время от времени тиканье врывалось в мои уши, но вскоре опять растворялось бесследно. Обед приготовила не Хуана, а хмурая молчаливая служанка-индианка, похожая на хозяйку, только кожа темнее. Она двигалась бесшумно, и когда впервые возникла за моей спиной, я даже вздрогнул, вызвав улыбку у супругов. Видимо, это было семейное развлечение. В таких случаях начинаю осознавать, каким благом для человечества стал телевизор. Бобы были со свининой и острым перечным соусом. За ними последовала морская рыба, жаренная с бананами и какой-то травой, придававшей блюду интересный вкус. Хуана сообщила название этой травы, но оно мне ничего не говорило, и потому тут же вылетело из головы. На десерт было какао с сахаром и свежие фрукты, по которым я соскучился во время перехода.

— Постели ему в гостевой комнате, — приказал служанке хозяин дома, когда мы закончили трапезу.

— Мне надо договориться о месте на пироге, — напомнил я.

Пассажиры клипера, которые прочитали в газете воспоминания Элиша Кросби, который одним из первых преодолел этот маршрут, проинформировали меня, что место на пироге, на которой перевозят вверх по течению реки Чагрес до того места, где она подходит к дороге на Панаму, стоит десять доллара или песо с человека или места багажа. Берут только серебряными монетами. У кого нет таких денег, а все на судне были уверены, что я гол, как сокол, тот пойдет на своих двоих сперва от крепости вдоль берега до городка Вентас-де-Крусес, а оттуда по дороге Камино-де-Крусес до Панамы, что займет больше времени, не говоря уже о трудности пешего путешествия по джунглям. Камино-де-Крусес — это та самая дорога, по которой уже несколько веков шли караваны с золотом, серебром, изумрудами и прочими товарами с тихоокеанского побережья на атлантическое. Часть этих товаров когда-то досталась мне. Знал бы, закопал малость где-нибудь неподалеку.

— После сиесты, — небрежно отмахнулся лейтенант Джоэль Паласиос.

Когда у испанца сиеста, всё в мире должно ждать.

Комната была маленькая. Почти всю ее занимала узкая кровать. Свет попадал через закрытые, деревянные жалюзи. Матрас на кровати был набит сеном, от которого шел приятный запах. Постельное белье, как и оделяло, не предполагались. То ли запах сена, то ли сытная пища помогли, но вырубился я мгновенно.

После сиесты мы перебрались в патио, где расположились в плетеных креслах. Бесшумно возникнув рядом с нами, служанка поставила на плетеный столик щербатый глиняный кувшин с пальмовым вином и два щербатых глиняных стакана. Джоэль Паласиос наполнил оба стакана до краев и, не пролив ни капли, отхлебнул из одного. Я взял второй и таки облил малехо пальцы. Заметил, что в первые месяцы после перехода у меня некоторая расхлябанность в координации движений. Такое впечатление, что гиросфера в моей голове еще не вернулась в меридиан. Я за обедом рассказал лейтенанту, что рос вместе с испаноязычными детьми, поэтому так хорошо говорю по-испански. Придумывать биографию было лень, поэтому предложил хозяину дома рассказать о себе. За редким исключением, люди предпочитают говорить, а не слушать. Джоэль Паласиос не был исключением. Начав рядовым бойцом в армии Симона Боливара, дослужился к концу войны всего лишь до лейтенанта, которых в армии было пруд пруди, возвращаться к крестьянскому труду не захотел, поэтому и попал в это захолустье, чему и рад. Детей нет, все умерли в младенчестве, а его с женой, как ни странно, всё здесь устраивало. Командир гарнизона — царь и бог в этих краях и служба не напряжная. Сражаться приходится только с погодой и гнилым воздухом, особенно во время сезона дождей, который начался пару недель назад.

После захода солнца к нам присоединился сержант Сиро Круз — такой же старый, с такими же черно-коричневыми зубами и, кроме портупеи, еще и в шапке-двухуголке, который принес командиру мешочек с серебряными монетами — десятую часть заплаченного пассажирами клипера за проезд на пирогах. Немного меньше, наверное, отщипнул и сам сержант. Тогда у меня во второй раз (первый — на клипере) появилось подозрение, что стричь золотоискателей выгоднее, чем искать золото.

— Предупреди, что с ними отправится в путь мой гость, — кивнув на меня, сказал Джоэль Паласиос своему сержанту. — Пусть выделят ему лучшее место.

— Само собой. Поплывет на самой лучшей пироге, — заверил Сиро Круз.

Самая лучшая из двенадцати пирог была длиной метров десять и шириной около двух. Двенадцать гребцов перевозили два десятка пассажиров, которые сидели впритык друг к другу. Тринадцатая пирога, которая была короче метра на два и уже, но имела столько же гребцов, тащила узкий длинный плот с багажом пассажиров. Мне досталось место на носовой банке. Надвинув на глаза спасающую от палящих солнечных лучей, широкополую, кожаную шляпу типа сомбреро, только с низкой тульей, обменянную на британскую военную треуголку, так понравившуюся лейтенанту Джоэлю Паласиосу, я сидел лицом к остальным пассажирам, поэтому всю дорогу ощущал их сердитые взгляды. Мало того, что меня перевозили бесплатно и на лучшем месте, так еще и на каждой стоянке гребцы старались всячески угодить мне. Англосаксам трудно понять, что не все в мире можно купить и продать. Особенно их угнетает последнее, иначе распродались бы без остатка.

Я не остался в долгу перед гребцами. Когда по второй половине дня мы остановились перед цепью нешироких порогов, выгрузились, и гребцы начали перетягивать пироги по одной волоком по берегу, я отправился на охоту. Еще на подходе к порогам я приметил тапира, который, завидев нас, вылез из реки и скрылся в кустах. Это травоядное, похожее на свинью, но имеющее короткий хобот с пятачком на конце. Подозреваю, что предком тапиров была свинья, которой сунула нос не в свои дела, и его защемило, а пока высвобождала, образовался хобот. Замеченный мной тапир был темно-коричневый с желтовато-серыми щеками и шеей, высотой около метра, длиной около полутора и весом более центнера. Животное поедало плоды папайи, когда я заметил его. Кстати, наши гребцы курили не табак, на который, видимо, не хватало денег, а сушеные листья папайи. Моя стрела попала тапиру в правый бок. Он пронзительно взвизгнул и закрутился на месте, пытаясь схватить зубами конец стрелы. Только после того, как в тело у шеи попала вторая стрела, побежал в заросли. Я нашел его метрах в ста от того дерева папайи. Животное еще было живо. Зная, как опасен подранок, я взял дрын подлиннее и добил им тапира, а затем кинжалом перерезал шею, чтобы вытекла кровь. Выдернув обе стрелы, одна из которых сломалась у оперения, пошел напрямую к реке, оставляя кинжалом метки на деревьях. Тащить тушу у меня не было желания. Это сделали гребцы, получившие половину туши и передумавшие в этот день двигаться дальше. От второй половины туши я отрезал хороший кусок для себя, а остальное продал пассажирам по цене двадцать пять центов за фунт мяса. Отвешивали его на небольших весах, предназначенных для золота. Их хозяин еще не нашел ни крупинки благородного металла, но уже позаботился, чем будет взвешивать свои будущие несметные сокровища.

На ночь гребцы развели четыре костра по краям площадки, на которой расположились на ночь. В огонь накидали свежие ветки какого-то дерева, издающего специфический аромат, благодаря чему дым отпугивал комаров и мошкару. Мне было выделено почетное место в самой середине площадки. Остальные пассажиры спали, где хотели, но старались поближе к нам. Не привычные к звукам джунглей, они долго не могли уснуть. Сквозь сон я улавливал отрывки их разговоров и дважды просыпался от испуганных воплей.

Утром продолжили путешествие по реке. Двигались медленно, равняясь по пироге, которая тащила плот. Гребцам спешить было некуда, потому что сделают еще одну ходку, перевезут вторую часть пассажиров с клипера, а потом долго будут ждать, когда придет следующее судно. Впрочем, по их словам, в последнее время суда стали приходить все чаще.

В будущем я уже бывал в этих местах, когда многократно проходил по Панамскому каналу в обе стороны. Один проход из Атлантического океана в Тихий запомнился надолго. Лоцманская проводка по каналу обязательна, и нам достался не лучший из них, как в профессиональном плане, так и в моральном. Пройдя трехкамерный шлюз Гатун, мы вошли в озеро с таким же названием и перед каналом встали на якорь, ожидая очередь. Озеро Гатун искусственное, образовано с помощью запруды реки Чагрес, и очень большое. Пришло время сниматься, я дал команду запустить главный двигатель. То ли механики лажанулись, хотя клялись потом, что не виноваты, то ли действительно произошел технический сбой, но двигатель не запустился с первого раза. Лоцман сразу встал в позу, заявил, что не поведет технически неисправное судно по каналу. В таком случае пришлось бы заказывать и оплачивать буксиры. Время прохода и, следовательно, оплата лоцмана со средних девяти часов увеличилось бы вдвое или даже втрое… Я стоял на том, что судно исправно, потому что с судовладельцем у меня были хорошие отношения, портить которые не было желания. Короче, пришлось тридцать раз запускать и останавливать двигатель, чтобы доказать, что он исправен. Когда лоцман потребовал сделать это в тридцать первый раз, я начал связываться с лоцманской станцией. Тут он сразу заткнулся и дал команду следовать в канал. Все произошедшее не помешало ему потребовать презент по окончанию проводки — бутылку вискаря, причем дорогого. Сказал я ему кое-что на местном сленге, а при следующих проходах по каналу на других судах предупреждал панамских агентов, чтобы именно этого лоцмана для моего судна не нанимали.

На четвертый день ближе к вечеру мы прибыли к пункту назначения — деревушке Лас-Крусес. В этом месте река Чагрес подходила в дороге Камино-де-Крусес, а потом начинала удаляться от нее. Десятка три домов на низких сваях вытянулись вдоль высокого берега реки. Крикливая, неугомонная детвора собралась возле места нашей высадки, с нескрываемым любопытством разглядывая и с незамутненной простотой обсуждая чужеземцев и особенно их вещи. Взрослые стояли поодаль, наблюдая невозмутимо и молча. На темных лицах, изрезанных морщинами, лежала многовековая усталость, хотя большую часть дня эти люди ничего не делали, если не считать борьбу с жарой. Те из путешественников, кто имел много багажа и денег, начали договариваться с хозяевами мулов. Остальные покупали продукты, готовили на кострах ужин и располагались на ночлег, чтобы поутру отправиться в путь, преодолеть за световой день по грунтовой дороге, идущей по джунглям, километров тридцать, отделяющих нас от города Панама. Я заночевал вместе с гребцами, разделив с ними мясо косули, подстреленной возле последних порогов. В ответ они угостили меня забористым напитком, которых, по их словам, оберегал от болезней. К тому времени я уже заметил, что несколько золотоискателей, судя по тому, как сильно потели и слабели прямо на глазах, по одутловатым лицам и пожелтевшей коже, подцепили желтую лихорадку.

Рано утром двинулись в путь, но не все. Человек двадцать не смогли подняться и остались в деревне, как догадываюсь, умирать. Впереди шли хозяева мулов, на которых везли богатых золотоискателей или их багаж. Я шел пешком. Груза у меня было мало, поэтому утомлялся не сильно. Дорога пролегала среди болот и расщелин, по которым после дождя с рокотом текла мутная вода. Дважды делали привалы. Один раз пережидали дождь, а во второй похоронили по-быстрому — положили в ложбинку и закидали ветками и камнями — мужчину лет двадцати пяти, которого, уже больного, везли на муле. В сумерках, когда я решил, что придется заночевать в джунглях, деревья вдруг расступились — и впереди открылись возделанные поля, огражденные низкими стенками из камня, а дальше был океан, темный, незаметно переходящий в вечернее небо.

4

Есть моногорода, а есть моногосударства. Говорим республика Панама — подразумеваем Панамский канал. Почти всё население страны будет прямо или косвенно связано с каналом. Благодаря ему, уровень жизни в Панаме будет намного выше, чем в соседних государствах, а по количеству небоскребов на душу населения наверняка переплюнут даже США. Злые языки будут утверждать, что основой благосостояния станут оффшорные компании и отмывание с их помощью нелегальных доходов, но это они из зависти. Богачами будут в основном белые, включая североамериканских пенсионеров, средним классом — мулаты, бедняками — негры. Немногочисленные индейцы племени эмбера останутся жить в джунглях, как бы вне государства и классов. Даже нищие негры будут отзываться о них презрительно. Океан возле Панамы будет удивительно засранным. Такое впечатление, что в него будет стекать грязь при отмывании нелегальных доходов оффшорных компаний.

В середине девятнадцатого века Панама — маленький заштатный городишко. В центре несколько каменных двух-трехэтажных зданий, жилых и служебных, включая церковь, а к окраинам количество этажей сокращается до одного, и камень замещается деревом или даже тростником. Ураганы и пожары сокращают площадь города в разы, но через несколько дней на руинах появляются новые жилища. В одном из двухэтажных каменных зданий в центре находится контора Панамской железнодорожной компании, созданной янки два года назад, которая должна соединить два океана. Сейчас ведутся проектные и исследовательские работы. Я знаю, что железная дорога будет проходить вдоль канала, но когда ее построят — без понятия. Зато вода в океане пока чистая, и в ней много рыбы, которую ловят по большей части индейцы. Аборигенов пока много, и они с презрением смотрят на рабов-негров.

Здесь я впервые в жизни увидел действующий пароход, работающий на угле и дровах. Раньше любовался только музейными экспонатами, а в Панаме в тысяча восемьсот сорок девятом году удосужился совершить путешествие на пароходе «Калифорния» американской судоходной компании «Хауленд и Эспинуолл». Пароход был длиной сорок один метр, шириной — семь, осадка — четыре восемьдесят, грузоподъемность — семьсот девяносто две тонны. Паровая машина располагалась примерно в центре судна на нижней палубе под низкой ходовой рубкой. Благодаря такому расположению котлов и самого двигателя, которые весили много тонн, судно не нуждалось в балласте. Машина работала только на передний ход, поэтому со швартовкой к пиру были проблемы. Обычно пароход подтаскивали к причалу на буксире. На низкой волне он разгонялся до восьми-девяти узлов, но на высокой скорость падала до двух-трех. В любом случае это было лучше, потому что не зависел от ветра. При попутном ветре паровую машину останавливали и поднимали паруса. Перед надстройкой и за ней имелось по стальной полой мачте с триселями. Винт был гребной, четырехлопастный, правда, не совсем такой формы, как в будущем, более громоздкий. Его разместили в специальном колодце на корме и снабдили подъемным механизмом, чтобы не мешал движению при следовании под парусами. Убирали и дымовую трубу, мешавшую работать с парусом-фоком, специально для этого сделанную телескопической. Работала машина на дровах, которые в начале рейса занимали не только бункер, но и часть трюма. Рассчитана была «Калифорния» на шестьдесят пассажиров первого класса и полторы сотни «межпалубных», но взяла в Панаме четыреста шестнадцать и еще тонн двести груза, в основном солонину в бочках. Из пассажиров примерно треть составляли те, кто прибыл на Панамский перешеек на других судах перед нами. Почти половина из приплывших на клипере «Морская ведьма» сейчас боролась с желтой лихорадкой или малярией, подцепленными во время перехода. К моменту отхода парохода умерло человек сорок, а остальных больных капитан отказался брать на борт. Меня уберегли то ли прививки, сделанные в двадцать первом веке, то ли пойло, которым угощали гребцы.

Цена билета варьировала от тридцати долларов за место на палубе до ста двадцати за место в каюте. Кормили пассажиров всего два раза в день и в две смены, причем по принципу «кто не успел, тот опоздал». Я и трое крепких мужчин проехали бесплатно в восьмиместной каюте для экипажа, которая по традиции располагалась в носу судна. На пароходе не хватало кочегаров и матросов, поэтому меня взяли рулевым, а этих троих — кочегарами, точнее, подносчиками дров — расколотых напополам полутораметровых чурок. Как мне рассказали, во время каждого захода в Сан-Франциско несколько членов экипажа, несмотря на принятые капитаном меры, сбегают мыть золото, а найти им замену проблематично, хотя платят на «Калифорнии» почти в три раза больше, чем на «Морской ведьме».

Капитану Бенджамину Спирсу было всего двадцать шесть лет. Как он сам признался, очутился на таком ответственном посту в таком молодом возрасте потому, что старые капитаны отказывались работать на пароходах. Когда я смотрел на клубы дыма из трубы и вдыхал его вонь, то понимал старых капитанов. Бенджамин Спирс был коренастым, с большой плешивой шишковатой головой и непропорционально маленькими кистями рук. Поскольку главной чертой американских капитанов сейчас является умение держать подчиненных в узде, я предположил, что Бенджамин Спирс бьет подчиненных головой, набивая шишки им и себе, но потом убедился, что маленькими кулаками он работает превосходно. У нас с ним сложились хорошие отношения, и к приходу в Сан-Франциско я получил от Бенджамина Спирса предложение остаться помощником вместо нынешнего Томаса Джонса, который попал на «Калифорнию» только потому, что его не брали на парусники, даже несмотря на то, что в здешних водах штурманов не хватает катастрофически.

5

Затрудняюсь сказать, сколько раз я бывал в бухте Золотой Рог в будущем, но сейчас не узнал ее. Привык, что берега облеплены домами. Сейчас они покрыты лесами. Нет и главной достопримечательности — моста «Золотые ворота». На острове Алькатрас нет самой знаменитой тюрьмы, в которой я так и не удосужился побывать, как турист, но, может быть, попаду через какое-то количество лет постояльцем. Пока на острове есть только небольшой маяк, но рядом что-то уже строят. Зато везде высоченные секвойи, среди которых на высоком остром мысу располагался старый испанский форт с американским флагом на высоченном, под стать окружавшим деревьям, флагштоке. Как рассказал капитан Бенджамин Спирс, Калифорния была присоединена к США в прошлом году после войны с Мексикой. В то время в городе Сан-Франциско проживало всего сотен восемь жителей. После начала «золотой лихорадки» население увеличилось в несколько десятков раз. Во сколько точно — не знает никто. Город растет каждый день, везде идет строительство домов. Три четверти городских зданий — бревенчатые срубы, но есть и каменные двух-трехэтажные, по большей части старой, испанской, постройки, и кирпичные совсем новые. Говорят, что примерно половина городских строений принадлежит Сэму Бреннану, мормону, бывшему местному агенту по недвижимости. Когда только начиналась «золотая лихорадка», он одним из первых подключился к процессу. В отличие от многих, намыв золотого песка всего бутылку из-под вина, вернулся в Сан-Франциско, скупил там все лопаты, кирки, тазы и прочий инвентарь, а потом пробежал по городу с находкой, крича: «Золото! Золото!…». После чего начал продавать в несколько раз дороже инвентарь новоиспеченным золотоискателям, сделав за несколько дней состояние. Теперь он продолжает стричь баранов, по бешеным ценам предоставляя им жилье и продавая снабжение. Мне сразу вспомнилась аналогичная ситуация с пиратами, которые грабили, рискуя жизнью, а большая часть добычи уходила тем, кто, живя в комфорте, скупал у них добычу по дешевке и предоставлял по завышенным ценам корабли, оружие, продукты.

В проливе Золотые ворота, через который в будущем построят великолепный мост, иногда приливное течение сталкивается со встречным ветром. Тогда волны быстро вырастают в два-три раза. Создается впечатление, что они перекатываются через пороги. Явление не опасное для крупного теплохода, а вот для парохода «Калифорния» мало не показалось, тем более, что надо было сбрасывать скорость по случаю приближения к якорной стоянке. Проскочили с горем пополам. Наверное, благодаря тому, что Бенджамин Спирс крестился с частотой вращения ветряка в такую погоду. На рейде Сан-Франциско стояло десятка три парусников. По словам Бенджамина Спирса, большая их часть используется, как гостиница или склад, потому что экипажи сбежали мыть золото. Пароход «Калифорния» стал на якорь рядом с ними. Доставка на берег пассажиров производилась местными лодочниками. Не бесплатно, конечно. При этом у трапа стояли два надежных матроса, вооруженные дубинками, следили, чтобы не сбежал никто из членов экипажа. Прямо, как в военном флоте Британии при стоянке на Спитхеде! По условиям договора, мне, трем временным кочегарам и пассажирам, у которых не осталось денег на оплату лодочников, пришлось задержаться на пароходе до конца выгрузки, после чего нас отвезли бесплатно на судовой гичке.

Были гражданские сумерки, когда я ступил на берег на окраине Сан-Франциско, возле халуп, слепленных из досок, камней, глины, с куском материи или невыделанной, коровьей шкурой, закрывавшей вход. Между разномастными и разнокалиберными постройками сновала детвора, куры и утки разных пород, пятнистые черно-белые поросята. Две тощие собаки посмотрели на меня безучастно, решив не расходовать силы на гавканье, протрусили к куче мусора, где рылись несколько облезлых котов, все черного окраса. Из полуземлянки с крышей из веток вышла сгорбленная женщина с тусклыми глазами и впалыми щеками, выплеснула помои почти под ноги мне. К луже тут же подбежал поросенок, порылся в ней розово-черным пятачком. У меня появилось впечатление, что вновь оказался в средневековом городе. Помня, что на улицах средневекового города ночью опаснее, чем в лесу, пошел по самому короткому пути к ближайшей дубовой роще. В самом начале ее были шалаши с жильцами, в основном женщинами и детьми, поэтому, пока было светло, я углубился настолько далеко, насколько мог, где и устроил себе ложе, наломав веток. Сверху постелил сложенный втрое кусок старого паруса, который презентовал мне от щедрот своих капитан Бенджамин Спирс. Ночи сейчас очень теплые, не должен замерзнуть. Вместо подушки использовал спасательный жилет. В нем хранятся все мои кровные, нажитые непосильным грабительским трудом в предыдущую эпоху. Было бы, конечно, комфортнее и безопаснее переночевать на пароходе «Калифорния», но там был шанс проснуться на переходе к Панаме.

Вырубился не сразу. Слушал звуки ночного леса и думал за жизнь. При тех ценах, что сейчас в Сан-Франциско, денег у меня хватало только на пару одеял, лопату, деревянный лоток для промывки золота и продукты на две-три недели. Капитан Бенджамин Спирс подкинул мне совет навестить какую-нибудь синьорию, которых здесь много, особенно южнее города, и купить все необходимое. По его словам, там все стоит раза в два дешевле. Я решил последовать совету капитана. Наверняка сэкономлю несколько золотых монет, а вот намыл бы за эти дни столько же золотого песка — большой вопрос. Впрочем, даже если совсем не попрет, мне надо будет всего лишь дождаться прихода парохода «Калифорния» и устроиться на него помощником капитана. С этой успокаивающей мыслью и заснул.

6

Третий день я еду на арбе, запряженной парой волов, одной из шести, следующих по извилистой грунтовой дороге из Сан-Франциско в южном направлении. Правит волами пожилой пастух-вакеро, испано-индейский метис по имени Педро, обладатель загорелого до черноты, морщинистого, непроницаемого лица с тонкими губами того же цвета, что и кожа. Одет в рубаху и штаны из грубого полотна. Босой. Фамилии у вакеро нет. Он просто Педро из синьории или, как говорят янки, ранчо идальго Кристобаля Домингеса. Вместе с управляющим пастухи на арбах привезли в город на продажу валеную говядину и коровьи шкуры. Эти шкуры, в связи с недостаточным количеством монет, как мексиканских, так и американских, до сих пор являются местными денежными единицами, которые в народе носят гордое название «Билеты калифорнийского банка». Одна шкура равна двум долларам. В последнее время их стало вытеснять весовое золото. Унция (чуть более двадцати восьми грамм) золотого песка стоит шестнадцать долларов. У всех местных предпринимателей есть весы и набор гирек, но монеты, особенно золотые любой страны, берут с большим удовольствием. Управляющий, продав привезенный товар, с деньгами и охраной уехал верхом в синьорию, предоставив обозу возвращаться самостоятельно. Я встретил арбы в паре километрах от города, когда пришел к мысли, что из-за жары идти пешком тяжко даже утром.

— Друг, подвезешь бедного путника? — на испанском языке спросил я Педро, управлявшего первой арбой.

— Запрыгивай, — пригласил он.

Я закинул вещи в пустой кузов и сел рядом с возницей. Минут пять ехали молча, после чего я не удержался и спросил, куда и зачем они едут. Педро рассказал подробно, используя короткие предложение. Складывалось впечатление, что у него определенный запас слов на жизнь. Как только растратит все, тут же умрет. В свою очередь я рассказал, куда и зачем еду, использовав, по мнению вакеро, непозволительно большое количество слов.

Решив, наверное, что я собираюсь навестить именно идальго Кристобаля Домингеса, вакеро сообщил:

— Синьор не любит гринго.

Я не стал выяснять, почему. И в будущем не встречал страну, в которой любили бы гринго. Наверное, за их неугомонное стремление насильно осчастливить всех.

— Ты тоже не любишь гринго, но везешь меня, — подначил я.

— Ты говоришь на моем языке, — сказал Педро то ли в объяснение, то ли в оправдание.

В полдень остановились на обед. Возничие угостили меня вяленой говядиной и кислым вином из бурдюка, у которого был специфический привкус кожи. Мне опять вспомнилось средневековье. Покемарив пару часиков, отправились дальше. Вечером я подстрелил из лука косулю и приготовили для всех шашлык. Это блюдо не удивило вакеро, потому что они привыкли запекать мясо на вертеле, а вот лук и мое умение им пользоваться произвели на них неизгладимое впечатление, особенно на тех, в ком были индейские крови.

— Мой дед стрелял из лука, — сообщил мне Педро.

Еще двое вакеро тоже изобличили своих предков. После этого они забыли, что я гринго.

— А почему вы не отправляетесь искать золото? — поинтересовался я во время второго совместного ужина.

— Зачем? — задал встречный вопрос Педро.

— Станете богатыми и заживете в свое удовольствие: купите по синьории, другие будут на вас работать, — помечтал за них я.

— Нам и так хорошо, — искренне произнес вакеро.

Грунтовая дорога, утрамбованная табунами быков и коров, поднималась на холмы и спускалась с них, пересекала леса, рощи, луга и обрывалась у рек возле бродов, чтобы появиться на противоположном берегу. Волы медленно брели по ней. Вакеро, казалось, дремали, предоставив животным самим решать, куда ехать и где останавливаться. Поняв, что мои продолжительные речи утомляют Педро, молчал и я. Ложился на охапку траву в кузове, нарванной во время ночной стоянки, закрывал лицо шляпой с широкими полями и богател думками, как и положено дурню.

К концу третьего дня увидел на холме у реки большой жилой дом с черепичной крышей, сложенный из камня-сырца, и рядом многочисленные хозяйственные постройки и сад. На склонах холма и в радиусе километра три от него деревьев не было, остались только низкие кусты и пни. Неподалеку от реки паслось большое стадо бычков и телок. Никто за ними не присматривал. В месте, где выше по течению возле реки луг переходил в лес, находилась деревня с полями, огражденными жердями.

Наш обоз медленно поднялся к вершине холма, на широкую площадь неправильной формы, на которую выходили двери почти всех строений. На широком крыльце жилого дома под жестяным навесом в окружении своих работников стоял дон Кристобаль Домингес — упитанный мужчина сорока восьми лет, на крупной круглой голове которого буйно росли волнистые черные волосы, пока не тронутые сединой. На круглом лице с густыми широкими черными бровями под толстым носом были широкие густые черные усы, а щеки, подбородок и шею покрывала многодневная щетина. Я еще в шутку подумал, что идальго принял обет не сбривать ее до возвращения обоза. Одет в белую хлопчатобумажную рубаху, идеально чистую, поверх которой черная короткая жилетка с вышитыми золотыми нитками растительными узорами, позолоченные пуговицы которой были расстегнуты, а на шее свободно завязанный, красный, шелковый галстук. Штаны из тонкой замши короткие, до середины щиколоток. На ногах гуарачи — сандалии из сыромятной кожи на плоской подошве, которые и в будущем будут носить почти все мексиканцы. Позади синьора стояла его свита, состоявшая из одетых чуть беднее мужчин с черными усами разной длины, ширины и густоты. У каждого на поясе висела кобура, из которой выглядывала рукоятка револьвера системы «кольт». Такой же был и у капитана Бенджамина Спирса. Револьверы шестизарядные. Выемка для перезарядки почему-то сделана справа. Видимо, мистер Кольт был левшой. Ствол пока слишком длинный, что на меткость влияет не сильно, потому что револьвер предназначен для стрельбы в упор. Попасть с десяти метров уже проблематично даже очень меткому стрелку, несмотря на нарезной ствол и пули Минье, у которых выемка сзади. Тонкие стенки задней части пули расплющиваются от давления пороховых газов и заполняют нарезы, придавая ей вращение. И синьор, и его охрана смотрели на меня без радости, но и без вражды. Гостеприимство ныне — обязательная часть калифорнийского характера.

— Добрый день, синьор Кристобаль Домингес! — поприветствовал я на испанском языке. — Приютите путника на ночь?

— Конечно, мой друг! — улыбнувшись, произнес он и сделал приглашающий жест.

Свита позади него сразу расступилась, образовав проход к двери.

— Как тебя зовут? — поинтересовался синьор, когда я поднимался на крыльцо.

Я назвался Генри Хоупом.

— Хорхе, Луис, — обратился Кристобаль Домингес к двум парням из своей свиты, — возьмите вещи гостя, проводите в комнату и скажите, чтобы ему принесли воды умыться. — Потом повернулся ко мне: — Мы скоро будем ужинать. Составишь нам компанию?

— Не откажусь, — ответил я, заходя внутрь дома, где было прохладнее, чем во дворе.

Затрудняюсь сказать, сколько было комнат в жилом доме. Мы прошли по длинному извилистому коридору мимо десятка дверей, но этот коридор был не единственным. Хорхе открыл передо мной дверь, за которой была узкая комната с двуспальной кроватью, сундуком, табуретом с дыркой и пока без ночной посудины. В углу возле узкого окна из восьми небольших квадратных стекол в деревянной раме висел черный крест с белой фигуркой распятого Христа. На всякий случай я перекрестился на распятие, чем, как заметил краем глаза, потешил Луиса, который занес мой скарб, завязанный в узел из парусины, и положил на сундук.

— Когда умоешься, позови меня, — сказал Хорхе перед тем, как закрыть дверь за вышедшим из комнаты напарником.

Через пару минут в комнату зашли две служанки-индеанки, поздоровались. Одна поставила на табурет с дыркой таз с водой, а вторая — ночную посудину под него и повесила длинной белое хлопчатое полотенце на деревянную вешалку с четырьмя крючьями, прибитую к стене. Больше не произнеся ни слова, обе сразу ушли. Я разделся, умылся, полежал малость поверх шерстяного одеяла на мягкой перине, вдыхая непривычный запах чужого жилья. Запах был именно непривычным, а не раздражающим. Мне почему-то подумалось, что так должно пахнуть в архиве, где хранятся годы, спрессованные до размеров папки. Затем переоделся в чистую шелковую рубаху, небрежно повязав ее черным галстуком. Жилетки у меня нет, а в кафтане будет жарко. Надеюсь, простят эту вольность в одежде. После чего решил проверить свои профессиональные навыки — пошел без провожатого искать столовую. И таки нашел. Что было не трудно, потому что этот коридор, как и еще три, выходили в холл у входной двери. Там я увидел открытую широкую дверь в большую гостиную, где сидел синьор Кристобаль Домингес и часть его свиты, а в следующей комнате была столовая, где четверо служанок-индеанок накрывали длинный стол, застеленный белоснежной скатертью, длинной, почти до пола. Мебель в гостиной была точно такая же, какую я видел в испанских домах полсотни лет назад. Эта отличалась только тем, что вся из красного дерева. Хозяин дома сидел в широком кресле, курил длинную тонкую сигару.

Показав на пустое кресло справа от себя, он произнес извиняющимся тоном:

— Придется немного подождать, когда накроют, — и предложил, показав на маленький круглый столик, на котором стояла лакированная шкатулка с сигарами: — Выкури пока сигару.

— Спасибо, не курю! — отказался я.

Судя по выражению лица идальго, мой ответ показался ему, как минимум, странным. Сейчас курят или жуют табак все, включая маленьких детей.

— Откуда ты знаешь наш язык? — полюбопытствовал он, чтобы сменить тему разговора.

— От бабушки по матери доньи Терезы де Маркес, — выдал я из подготовленной во время путешествия легенды.

— Я так и подумал! — радостно воскликнул Кристобаль Домингес и объяснил: — Ты говоришь так же, как и мой дед, приплывший сюда из Испании.

— Да, мне говорили, что у меня старомодный испанский язык, — согласился я. — Но лучше такой, чем вообще не знать.

— Ты прав! — поддержал меня хозяин дома и продолжил опрос: — Ты католик?

— Только благодаря матери, — ответил я шутливо. — Мой отец предпочитал молиться виски.

— Это главная религия у гринго! — презрительно бросил он, подразумевая, наверное, что я к таковым не отношусь. — Что тебя привело в наши края?

— Хочу купить припасов и инструменты и отправиться мыть золото. Мои родители погибли во время пожара. Сгорело всё. Мне приходится начинать с нуля. Здесь есть шанс быстрее вернуться к прежнему образу жизни, — рассказал я продолжение легенды.

Как я понял, испаноязычная часть Калифорнии, как богатые, так и бедные, пока что считает свой уклад жизни самым лучшим. В Мексике этот уклад благополучно доживет до двадцать первого века. Все, кому он не нравится, будут пересекать северную границу, а им на замену будут приезжать те, кому перестанет нравиться жизненный уклад янки. Только с юга на север будет мигрировать нищета, а в обратном направлении — богатые. По моему глубокому убеждению, богатому лучше жить в бедной стране и наоборот.

— Всё в руках божьих! — перекрестившись, произнес. — Надеюсь, тебе повезет!

— Я тоже надеюсь, — перекрестившись, согласился с ним.

Зашли дамы: донья Эсмеральда Домингес — женщина с гордой осанкой, густой копной черных волос, спускающихся завитыми локонами по бокам, а сверху спрятанные под алый платочек, бледным лицом с крючковатым носом, под которым бросались в глаза тонкие черные усики, как у юного мичмана, одетая в черно-красное длинное платье с длинными узкими рукавами и без декольте, с золотым крестиком на золотой цепочке, висящим между затянутыми, плоскими грудями, тремя золотыми перстнями с рубинами на левой руке и одним с аметистом на правой; две пожилые дамы в черном, видимо, вдовы и, судя по более густым и широким усикам, родственницы хозяйки; четыре девицы в возрасте от пять до пятнадцати лет, дочери, одетые ярко и с небольшим декольте у платьев. У супругов есть еще шестеро сыновей, пятеро из которых, включая трехлетнего, сидели с мужчинами в гостиной. Они вместе со взрослыми встали и проследовали за дамами в столовую. Хозяйка дома прочла молитву, после чего слуги начали подавать ужин. Было пять смен говяжьего мяса: запеченное на вертеле (карне асадо), жареное на сковороде большими кусками, жареное на сковороде маленькими кусочками, отваренное в остром соусе, бифштексы. Как мне объяснили, в каждом случае были определенные части бычка, которые отличаются по вкусу и требуют особого приготовления. Признаюсь честно, я не заметил разницы. Мне показалось, что всё было приготовлено из одного куска сильно наперченного мяса. К нему подавали очень острый соус, вареную фасоль, яйца, лук, чеснок и еще какие-то травы. Само собой, ели это все с тортильяс — лепешками из кукурузной муки. Красное вино было местное и, как мне показалось, более хорошего качества, чем станут делать в будущем. Фарфоровая посуда изготовлена в Китае, а хрустальные бокалы, скорее всего, в каком-нибудь германском княжестве. Не знаю, всегда ли они едят с такой дорогой посуды или достали, чтобы похвастаться перед гостем. На десерт был кофе, причем приготовленный из гороха. Донья Эсмеральда извинилась, что приходится угощать такой лабудой. Без кофе жизнь не в жизнь, а натуральный привозят морем и еще до выгрузки раскупают оптовики и мигом перепродают золотоискателям по сумасшедшей цене. Идальго готовы платить не меньше, но для этого нужно оказаться в Сан-Франциско в день прихода судна с кофе, что удается редко. За едой почти не говорили. Одна из родственниц пару раз шикнула на сидевших слева и справа от нее девочек да синьор пожаловался, что вино кисловато. Француз бы решил, что вину не хватает кислинки.

После ужина дамы удалились, а мужчина перебрались в гостиную, где еще с час курили тонкие сигары и болтали. Как обычно, разговоры были горячие, с отчаянной жестикуляцией. Когда начинал говорить Кристобаль Домингес, все замолкали. Мне опять вспомнилось средневековье: синьор в окружении вассалов. В Латинской Америке этот жизненный уклад благополучно доживет до двадцать первого века. Опыт подсказывал мне, что и до двадцать второго, когда, как подозреваю, человечество достигнув предела совершенства, начнет двигаться вспять, к нормальной жизни.

7

Шум в доме разбудил меня около шести утра. В комнату зашел слуга-индеец с лакированным деревянным подносом, на котором стояла фаянсовая чашка с гороховым кофе, который парил, распространяя не самый приятный аромат. Отвыкший завтракать в постели, я не сразу сообразил, чего ждет слуга, остановившийся рядом со мной. Потом взял чашку и отпил маленькими глотками, обжигая язык и небо, примерно половину чашки и махнул рукой, чтобы индеец проваливал вместе с ней. Отлив накопленное за ночь в ночную посудину и умывшись, вышел во двор.

Кристобаль Домингес, одетый в черное сомбреро с золотым кантом по краю полей, короткую, до пояса, кожаную куртку и кожаные штаны в обтяжку, украшенные золотой бахромой в самых неожиданных местах, и обутый в сапоги с позолоченными шпорами, звездочки в которых были размером с полстопы сапога, стоял на крыльце, курил тонкую сигару и смотрел, как из конюшни выводят оседланного, красивого, вороного жеребца.

Ответив на мое приветствие, синьор сообщил:

— Я собираюсь до завтрака объехать синьорию. Если хочешь, можешь составить мне компанию, если нет, погуляй по саду.

— С удовольствием прокачусь, — быстро согласился я.

Лишить испанца возможности похвастаться богатством — заиметь кровного врага. К тому же, поездка даст мне возможность поговорить с Кристобалем Домингесом о деле, ради которого я сюда приперся. Вчера все мои попытки пресекались на корню. Как понимаю, синьор не хотел говорить об этом при вассалах. Наверное, без свидетелей ему будет легче отказать гостю.

Мне привели серого в яблоках мерина, старого и спокойного.

— Подходящий конь для гринго! — шутливо произнес я.

Юноша, приведший мерина, попытался спрятать улыбку, но не смог.

— Хуан, кого ты привел моему гостю?! — почти искренне воскликнул возмущенный Кристобаль Домингес. — Сейчас же замени на хорошего коня!

Второй был караковым, с рыжими подпалинами на морде, подмышках и пахе, молодым и норовистым. Он тут же взбрыкнул, попробовав скинуть меня, но, почувствовав крепкую руку, сразу успокоился. Это не ускользнуло ни от хозяина синьории, ни от слуг. Догадываюсь, что мои акции подросли значительно. Что бы я ни рассказывал о своих испанских корнях, настоящий идальго — в первую очередь хороший наездник.

Я занял место справа от Кристобаля Домингеса и чуть позади. За нами, отставая метров на десять, ехали два юноши — дальние родственники синьора, как догадываюсь, сыновья вдов или одной из них. Оба ужинали вчера за господским столом, но сидели даже ниже меня. Мы спустились с холма и поехали по лесной дороге, идущей вдоль берега реки вниз по течению. Иногда в просветы между деревьями была видна мутная, бледно-желтая вода, текущая быстро, со звонким говорком.

— Что именно тебе надо, что отправиться за золотом? — задал вопрос Кристобаль Домингес.

— Хочу купить коня, провизию, лопату, кирку и таз. В Сан-Франциско это всё стоит в разы дороже, а у меня маловато денег, — рассказал я.

Еще вчера конь в мои планы не входил, потому что даже здесь цены начинались со ста долларов, но сейчас понял, что, если не куплю его, то резко упаду в глазах хозяина синьории. Идальго пешком не ходит.

— Мыть золото — это нелегкое дело, — с отеческими нотками в голосе предупредил Кристобаль Домингес.

Видимо, в его голове не укладывалось, как благородный человек может заниматься тяжелым физическим трудом?

— У меня небогатый выбор, — ответил я. — Первое время придется поработать самому, а потом, если повезет, найму индейцев.

Вакеро по пути в синьорию рассказали мне, что многие индейцы из соседних поселений ушли работать на прииски. Цену золота они понимают плохо, поэтому в счет оплаты получают еду, одежду, одеяла, посуду, оружие…

— Какой суммой ты располагаешь? — поинтересовался хозяин синьории.

— У меня золотые британские гинеи равные примерно ста двадцати серебряным песо, — сообщил я, хотя на самом деле имел больше. Так, по крайней мере, не сильно будут задирать цену. — Кроме коня, мне в первую очередь нужны инструменты, а на остальное купил бы муку и лярд (топленое свиное сало, смалец).

— Обычно у нас забирают сначала вяленую говядину, — подсказал он.

— Предпочитают свежее мясо. Буду охотиться, — сказал я.

— Я тоже не понимаю людей, которые едят вяленое мясо! Дичь — еще куда ни шло! — воскликнул Кристобаль Домингес

Как ни странно, живущие рядом с лесами и реками синьоры охотятся и ловят рыбу редко, ради забавы. Основная пища у них — свежая говядина и иногда свинина. Даже кур готовят только для больных и меленьких детей.

— Ты мог бы купить несколько бычков и потом съесть их, — посоветовал он, показав на большое, голов на пятьсот, стадо двухлеток, бычков и телок, пасущихся на лугу, на который мы выехали из леса.

— У меня денег на них не хватит, — отмахнулся я.

— Ладно, по приезду решим, — закрыл он разговор на эту тему, после чего начал рассказывать, что у него четыре таких стада, а есть еще однолетки и племенные коровы и быки.

Мне пришлось не только выслушать, но и увидеть все это, и показать, как можно искреннее, насколько я восхищен.

Главный комплимент я приберег напоследок:

— Теперь знаю, во что вложить деньги, когда разбогатею!

Кристобаль Домингес прямо таки расцвел от счастья, услышав мои слова. Лесть действует на взрослых сильнее, чем на детей. Ребенок быстро забудет, а взрослого даже склероз не выручит.

В начале девятого мы вернулись в дом и сели завтракать вместе со всей патриархальной семьей. От ужина этот прием пищи не отличался ничем.

Затем нам подали свежих лошадей, хотя предыдущие вряд ли устали, и мы с Кристобалем Домингесом продолжили осмотр его владений. На этот раз поехали вверх по течению реки, мимо деревни, где жили его вакеро. Все, кто попадался нам по пути, останавливался на краю дороги, снимали шляпы и очень уважительно, я бы даже сказал, с долей торжественности, приветствовал синьора. И это была явно не показуха, что меня не удивило. Вопреки заверениям марксистов и прочих либерастов, я еще в средние века заметил, что в большинстве случаев между сеньором и вассалами был симбиоз — одни работали, а другие защищали их, рискуя жизнью, за что и получали достойную плату — и никому в голову не приходило пересматривать эти отношения с точки зрения прибавочной стоимости, прав человека и прочей ерунды. Кристобаль Домингес отвечал всем, называя каждого по имени.

Первым делом мы неспешно объехали луга с табунами лошадей — главной гордостью хозяина синьории. Если стада коров и быков паслись без надзора, то при каждом табуне было по два-три вакеро. Они подъезжали к нам и долго, непривычно многословно обсуждали с синьором лошадей. Можно было подумать, что лошади принадлежат и этим нищим пастухам. Дальше был луг, на котором без присмотра паслись овцы. Этих было не много, всего сотен пять. Затем мы посетили сады, виноградники, поля кукурузы, бобов и разных овощей и специй. Напоследок, добравшись до самой дальней границы владений, заглянули на свиноферму, где содержались племенные животные, и проехали по лесу, в котором паслось огромное стадо свиней. Этой составляющей своего богатства Кристобаль Домингес не шибко гордился. Свиньи, даже в большом количестве, как-то не очень вяжутся с образом идальго.

— А у вас никогда не было желания заняться добычей золота? — задал я вопрос, который меня мучил.

Так же, как Кристобалю Домингесу было непонятно, зачем я отправляюсь искать золото, мне было непонятно, почему он еще не занимается этим. У него ведь намного лучше стартовые условия: есть работники, еда, транспорт. На его месте я бы уже сказочно разбогател.

— Если бы бог хотел дать это золото нам, мы бы давно нашли его, но случилось это только после того, как эти земли захватили гринго. Не стоит идти против воли божьей, — сообщил он свой и, подозреваю, своих соседей-землевладельцев взгляд на золотоискательство и перекрестился. — Мы и так жили неплохо, а, благодаря этому золоту, стали жить еще лучше.

С последним утверждением трудно было поспорить. Благодаря тысячам золотоискателей, приехавших в Калифорнию, цены на продукты питания взлетели в разы. Три года назад бычок стоил шесть долларов, то есть, всего в три раза дороже собственной шкуры, а сейчас цена подскочила до семидесяти пяти. Вяленая говядина и вовсе подорожала в двадцать раз.

К обеду мы вернулись в дом. Трапеза была точным повторением ужина и завтрака. У меня даже появилось подозрение, что доедаем приготовленное на ужин, если не на завтрак предыдущего дня. После чего была сиеста. С непривычки я сильно отбил задницу и растер бедра в седле, поэтому с удовольствием завалился в постель, которая показалась прохладной, и мигом заснул.

К счастью, больше в этот день никуда не пришлось ездить. Все патриархальное семейство после сиесты перебралось в сад, где в тени деревьев были расставлены стулья, кресла и столики с вином и фруктами. Дамы, включая хозяйку, занимались рукоделием, вышивали что-то для церкви, которая находилась километрах в десяти от хозяйского дома и в которую поедут в воскресенье, в день какой-то святой. У испанцев на каждый день календаря по святому, а на выходные по несколько. Нас развлекали два молодых родственника, которые довольно прилично играли на гитарах и пели песни о жаркой южной любви, просто обязанной сжечь обоих. Остальные мужчины разговаривали о всякой всячине, но только не о делах. Как я догадался, делам посвящалась только первая половина дня, поэтому даже не заикался о своих. Здесь люди, как богатые, так и бедные, живут для того, чтобы наслаждаться жизнью. Работают ровно столько, сколько надо для поддержания этого уровня. Им чужд вечный бег за «американской мечтой», когда жить начинаешь только на пенсии, больной и немощный.

Утром выяснилось, что я сделал всё правильно. Выпив в постели чашку горячего горохового кофе, я вышел на крыльцо и увидел Кристобаля Домингеса в сопровождение свиты уже у подножия холма. Я было решил, что обо мне забыли, но потом вспомнил, что такое оскорбление не в традициях нынешних калифорнийцев.

Из конюшни вышел слуга Хуан, который пытался вчера подсунуть мне мерина, и спросил:

— Какой из вчерашних коней больше понравился синьору?

— Караковый, — ответил я.

— Синьор Кристобаль так и сказал, что вы выберете каракового! — радостно, будто ум синьора — часть и его ума, воскликнул слуга. — Оставить вчерашнее седло или выберете другое?

— Пусть будет вчерашнее, — ответил я, решив, что мне предлагают прокатиться по окрестностям до возвращения хозяина синьории.

— Оно хорошее, хоть и не новое, — согласился Хуан и предложил: — Пойдемте в кладовую, подберем инструмент.

— Какой инструмент? — не понял я.

— Какой вам нужен для добычи золота, — ответил он.

Тут до меня дошло, что меня не взяли на осмотр владений, чтобы до завтрака отобрал нужные товары. Как догадался, караковый конь и седло были частью моих покупок. Мы выбрали в кладовой кирку, штыковую лопату и медный таз, не новые, но в хорошем состоянии. Затем перешли к другой кладовой, где мне выдали котелок литра на три и небольшую сковороду. Из третьей мне достались новые сапоги, новые сандалии из сыромятной кожи, темно-красное одеяло, красно-черное пончо с красной бахромой по краям и большой кусок вонючего мыла собственного изготовления. Догадываюсь, что из этой кладовой мне выдали товары по совету Эсмеральды Домингес. Затем из одного погреба принесли бурдюк литров на пять красного вина, из второго — глиняный кувшин со смальцем, а из амбара — мешок кукурузной муки килограммов на тридцать. Поскольку караковый жеребец, даже без седла, попоны и стремян, стоил не меньше полутора сотен долларов, мне не продавали все это, а одаривали. За что я от всего сердца поблагодарил Кристобаля Домингеса, когда он вернулся с осмотра владений.

После завтрака мне помогли закрепить груз на лошади. Я попрощался со всем патриархальным семейством, после чего Кристобаль Домингес проводил меня часть пути и отправился по своим делам, а два вооруженных револьверами слуги — до границ его владений.

8

Моя палатка, сотворенная из куска старой парусины, двух шестов и четырех колышек и защищенная противодождевой канавкой, стоит на склоне горы, который спускается к речушке Каньон-Крик, притоку Американской реки, которая в свою очередь на территории города Сакраменто впадает в реку с таким же названием, которая течет до залива Сэсун-Бэй, являющегося частью Калифорнийского. От Сан-Франциско до Сакраменто бегают речные колесные пароходы, проезд на которых стоит от пяти до пятнадцати долларов, а в обратную сторону — в три раза дороже, хотя, казалось бы, должно быть наоборот, потому что по течению сплавляться легче и быстрее. Просто вверх по течению плывут в основном бедняки, а вниз — разбогатевшие. Американская река порожистая, судоходства по ней нет, только небольшие лодки и пироги снуют, огибая пороги по суше. В основном на них перевозят грузы, но иногда и пассажиров в обе стороны. Я добрался сюда на лошади, сэкономив уйму денег. Именно на одном из притоков Американской реки было найдено первое золото. Сейчас ее берега, включая все притоки, заняты лагерями старателей. Самый большой, Джордж-Таун, находится у впадения Каньон-Крик в Американскую реку. Мой лагерь располагается километрах в десяти выше по течению и называется Мормонским, потому что, первыми прибыв сюда, мормоны, которые называют себя членами «Церкви Иисуса Христа Святых последних дней», все еще составляют большую часть его обитателей. По правую руку от меня четыре участка мормонской семьи Нэшей, состоящей из мужа Джона, двух его жен Мэри и Юдифи и шестнадцатилетней дочери Катрин от третьей жены, умершей пару лет назад. Дети от живых двух жен имеют свои семьи и моют золото на других притоках Американской реки. Младшую дочь тоже могли бы на раз-два вытолкать замуж, женщин тут не хватает, не говоря уже о принятом у мормонов многоженстве, но семье нужны рабочие руки. Вот намоют золотишка, тогда и позаботятся о будущем Катрин. Ко мне семейство относится благожелательно, хотя я сказал им, что атеист. По моему классическому и старомодному английскому языку, знанию многих ненужных сведений типа романов Фенимора Купера, которого сейчас величают американским Вальтером Скотом, и работе в таком юном возрасте подшкипером на большом морском судне Нэши сделали вывод, что я — образованный и культурный молодой человек из состоятельной семьи, не чета им, бывшим фермерам. Слева два участка занимают, как бы выразились в будущем, ирландо-американцы, молодцы из категории тупой и еще тупее, главным достоинством которых является неразговорчивость, хотя время от времени ссорятся между собой или с тремя соседями-французами с таким остервенением и количеством ругательств, что даже потомки галлов сникают и ретируются. Причина ссор — речная вода, которую каждый норовит направить в нужное ему место. Потомки ирландцев попробовали поссориться и со мной, но я, в отличие от французов, ругаться не стал, а отходил обоих рукояткой лопаты, действуя ей, как копьем. Старший из них, Бернард Маклафлин, бывший мясник, побежал было в шалаш то ли за револьвером, который они купили за первые восемь унций добытого золота, то ли за длинным ножом, с которым постоянно возится, не в силах, видимо, позабыть предыдущую профессию, но младший, Стив Бэрк, промотавший доставшуюся по наследству, отцовскую лавку, помешал ему, напомнив, что их обоих повесят за убийство. Лишать жизни кого угодно на территории лагеря полагается только по решению общины. За пределами — возможны варианты.

Я выбираюсь из палатки, потягиваюсь. Ложе выстелено толстым слоем сена и сверху накрыто одеялом, но у меня постоянно затекает тело. Может быть, это накопленная за предыдущий день усталость, которая не успела рассосаться за ночь. Я поднимаюсь выше по склону, захожу за кусты, где долго отливаю. Еще выше стоит на привязи конь. Нарванная ему вечером трава почти не тронута, хотя я отбирал именно ту, которую он любит. Я отвязываю Буцефала, отвожу еще выше, к началу леса, где стреножу и отпускаю пастись. Ночью опасаюсь оставлять его так далеко от палатки. Пойманных на воровстве бьют смертным боем и изгоняют из лагеря, но постоянно слышу, что у кого-то что-то украли. У меня уже появилось сожаление, что не продал коня в Джордж-Тауне, где предлагали за него тысячу долларов. Впрочем, примерно за такие же деньги коня можно продать и здесь какому-нибудь старателю, внезапно разбогатевшему и решившему завязать. Я спускаюсь к реке, умываюсь холодной мутной водой, потому что ирландцы и французы уже работают. По молодости лет бреюсь пока раз в неделю, чему безмерно рад. Возвращаюсь к палатке, завтракаю по-быстрому лепешкой из кукурузной муки, поджаренной вчера на сковороде, и куском холодной утки, подстреленной вечером выше по течению, где оба берега обрывистые, никто там не работает. Запиваю водой, едва разбавленной вином, которого осталось меньше литра.

Переобувшись в сапоги, не высохшие за ночь, беру лопату и медный таз, иду обреченно к реке. В любой романтике самое приятное начинается после того, как она заканчивается. Это касается и такого романтичного процесса, как золотоискательство. Я набираю лопатой донные отложения на мелководье, наполняю таз до половины, чтобы был не слишком тяжел, и, оставив лопату на берегу, захожу в реку по колено. Сапоги наполняет холодная вода, стекающая с гор Сьерра-Невада, где на некоторых вершинах еще не растаял снег. Ноги моментально начинают неметь. Я жду, когда они привыкнут к холоду, когда перестану их чувствовать. Затем опускаю таз в воду и жду, когда перестану чувствовать замерзающие руки. Я покачиваю таз из стороны в сторону, встряхиваю содержимое, чтобы течение снесло ил. Руки и ноги мерзнут, а тело припекает солнце. К полудню температура воздуха будет градусов тридцать пять, если не больше. Из-под шляпы начинает стекать на лицо едкий соленый пот. Через несколько минут в тазу остаются только твердые тяжелые фракции. Я выхожу, чавкая водой в сапогах, на берег, ставлю таз на землю, выбираю и выбрасываю камни, сперва крупные, потом мелкие. На самом дне среди каменной крошки поблескивают несколько золотых крупинок. Я надавливаю на крупинки онемевшим, указательным пальцем, чтобы «прилипли» к нему, перекладываю в кожаный мешочек, который висит у меня на шее. Так я сразу почувствую, если вдруг разбогатею. Крупинок мало и они мелкие, песок. Вечером я их переберу, отсею множество каменных крошек, и добыча станет еще легче. Я наполняю таз в другом месте, где еще не пробовал, на берегу, расковыряв сухую, твердую, каменистую землю киркой, и опять иду промывать, только на этот раз дольше, потому что земля размякает и смывается медленнее, чем донный ил. И опять нахожу на дне таза немного золотого песка. Золото здесь везде. Другое дело, что кто-то намывает за неделю на две тысячи долларов, а кто-то — на двадцать. Я ближе ко вторым.

Соседи-мормоны добывают золото с помощью рокера. Это не мотоциклист, обожающий рок, а деревянно-жестяной ящик без крышки. В днище ящика много отверстий и под ним начинается так называемый шлюз — наклонный деревянный желоб с низкими поперечными планочками, «порогами». Семейка отвела воду, оголив часть речного дна. Одна из жен копает там и швыряет ил на берег к рокеру. Вторая переправляет выброшенное в ящик, в который отец таскает двумя ведрами и заливает воду, а дочь трясет рокер, отсюда и название, чтобы вода размывала легкие фракции и уносила через отверстия в дне. Впрочем, иногда члены семьи меняются местами. Вода прихватывает и легкие золотые крупинки, которые оседают вместе с каменной крошкой на «порогах» желоба. Те, у кого есть лишние деньги, покупают ртуть, цена на которую доходит до унции золота за фунт, и заливают ее в отсеки желоба. Золотые крупинки прилипают к ртути. Что-то все равно теряется, но, думаю, не намного больше, чем при работе с обычным лотком, а если учесть объем переработки, то этими потерями можно пренебречь. Когда рокер заполняется камнями, его очищают и забирают золотой песок и самородки. Точно не знаю, потому что семейство помалкивает о результатах своего труда, но, думаю, баксов пятьсот за неделю намывают. Впрочем, у соседа член всегда на семь сантиметров длиннее.

У двух ирландцев дела идут не лучше, чем у меня. Если учесть, что Бернард Маклафлин постоянно находит повод, чтобы не разработать слишком быстро, вдвоем они добывают не намного больше меня одного. Зато у французов получается лучше. Вкалывать они умеют. На мои четыре ходки с тазом у них получается по пять на каждого. К тому же, время от времени оттуда доносятся радостные крики: попалась добыча крупнее песчинки. Услышав эти крики, ирландцы на время бросают работу и тихо матерятся.

— Вы бы придержали эмоции, а то ирландцы умрут от зависти! — как бы в шутку посоветовал я французам, с которыми у меня, благодаря знанию языка и отсутствию общей границы, прекрасные отношения.

— Пошли они к черту, английские собаки! — ответил Пьер Бланк, старший из французов, бывший печатник, оставивший на родине жену и четырех детей.

Обычно католики-французы хорошо относятся к католикам-ирландцам, считают своими естественными союзниками против англичан, но это до тех пор, пока их разделяют Ла-Манш и Кельтское море. Как только приходится жить рядом, ирландцы сразу превращаются для французов в ненавистных англичан.

К полудню я выматываюсь так, что еле доползаю до палатки. Перекусываю лепешкой и водой с каплей вина. Готовить нет сил, а вчерашняя утка уже бы протухла на такой жаре. Я заползаю в палатку. Там тень, и кажется, что немного прохладнее, чем на открытом воздухе. Вырубаюсь мигом. Снится всякая ерунда, но не золото. Даже во снах я не становлюсь сказочно богатым.

Часа через два выползаю из палатки, умываюсь в реке холодной водой и возобновляю работу. Мормоны и французы уже трудятся. Ирландцы спят. Я успеваю промыть два таза, когда они выбираются из своего шалаша и начинают ругаться, потому что собирались проснуться раньше меня. Французы не служат им примером.

Перед заходом солнца я обычно прекращаю работу и отправляюсь на охоту, чтобы добыть на ужин что-нибудь к кукурузным лепешкам, но завтра воскресенье, выходной. Следую сюда, я, как атеист, готов был плюнуть на христианскую традицию и поработать без отдыха, но, с трудом дотянув на прииске до первого выходного дня, решил, что придумали его умные люди. Я замешиваю пресное тесто и жарю лепешки на смальце, который уже обзавелся душком. Они будут моим ужином и завтраком. Утром добуду что-нибудь мясное и отъемся. Сапоги насаживаю на палки, воткнутые в землю у костра, а на две другие, наклоненные, вешаю мокрые портянки, чтобы просохли хотя бы частично. Ноги быстро отогреваются и приобретают чувствительность, поэтому обуваю сандалии и мысленно благодарю Эсмеральду Домингес. Ходить босиком, как мои соседи с обеих сторон, так и не привык.

Судя по ароматам, французы варят что-то вкусное. Они втроем тратят на еду меньше, чем два ирландца, но при этом питаются лучше. Бернард Маклафлин и Стив Бэрк готовят редко. Вечером они обычно отправляются к Саре Флинт, у которой можно съесть тарелку бобов с салом и лепешкой всего за доллар, а в удачный день и по субботам — в лавку Фредди Беркли, где за унцию золота можно купить бутылку виски или рома, за два доллара — фунт вяленой говядины и за доллар — фунт хлеба или полтора фунта сухарей. Вернутся ирландцы пьяными и счастливыми, будут долго орать песни и цепляться к французам, пока не вырубятся. Семейство Нэш поужинает и отправится на сходняк, где будет хором петь молитвы. Поскольку мормонов здесь пара сотен, их пение, вне зависимости от желания, будет слушать весь лагерь. Уверен, что мормоны считают это частью своей просветительской работы — несут в массы верное учение. Их вариант христианства, как по мне, наиболее правильный, что ли. Они не пьют, не курят, много работают и приветствуют многоженство. Последний пункт наиболее привлекателен. От количества жен не меняются уровень напряга и количество потраченных денег, но появляется разнообразие. Достаток и большое количество детей — главный у мормонов признак верного служения богу. Уверен, что в двадцать первом веке они станут последним оплотом разлагающегося «западноевропейского мира».

Пока жарятся лепешки, я перебираю дневную добычу пинцетом, купленным за три доллара, хотя цена ему от силы центов десять. Сегодня мне повезло: попался самородочек весом грамм восемь. Точнее сказать вес не могу, потому что самая маленькая гирька у меня на четверть унции, а самородок ее малехо перетягивает. В итоге получилось почти пол-унции, что для меня хороший результат. В предыдущие дни набирал меньше. Надо будет и завтра поковыряться в том месте на берегу, где нашел самородок. Вдруг там жила. Наткнуться на жилу и, намыв сразу несколько килограмм, сказочно разбогатеть — мечта каждого старателя. Время от времени такое случается, и тогда весь Мормонский лагерь обсуждает это событие дня три и работает азартнее.

Поужинав, иду за конем и привязываю его к дереву неподалеку от палатки. После чего сижу у входа в нее и думаю ни о чем. Тяжелый физический труд отучает думать и наоборот. У меня во время золотоискания все мысли только о том, как бы побыстрее закончить работу, а еще лучше — избавиться от нее навсегда. Если через пару недель не втянусь, то плюну на старательство и поеду наниматься подшкипером на пароход «Калифорния».

Джон Нэш с двумя женами уходит молиться. Катрин осталась присматривать за добром. Завтра вечером старшие члены семьи останутся дома, а дочь уйдет на сходняк молодежи и, возможно, как в прошлое воскресенье, заночует у подруги. С внебрачными отношениями у мормонов строго, если поймают, заставят жениться или повесят рядышком (не знаю, что хуже), так что родители относятся к ее отлучкам спокойно. Девушка нагрела воду, чтобы помыться. Ванная комната у них между жилищем, одной стеной которого является срезанный вертикально склон, а три другие собраны из камней, тонких стволов, веток и пучков сена, обмазанных глиной, и загородкой из того же материала, имеющей много отверстий в верхней части. Еще достаточно светло, и сквозь дыры в загородке я вижу фрагменты верхней части белого девичьего тела. Чаще всего мне показывают сиськи — упругие, торчком. Катрин не красавица, но симпатичная и фигуристая. Сиськи — самое сильное ее место, о чем наверняка девушке уже не раз говорили, особенно подпившие старатели. По ее набухшим соскам я делаю вывод, что Катрин знает, что я подглядываю, и не меньше меня заводится от этого. Театр одного актера и одного зрителя. При этом оба делают вид, что в представлении не участвуют. Уверен, что ее этому никто не учил. Действует по наитию, предельно просто и верно. Ничто не бьет так сильно по чувствам и не запоминается так ярко, на всю жизнь, как подсмотренное. Если бы на моем месте был семнадцатилетний юноша, которым я физиологически сейчас являюсь, то потерял бы голову напрочь. Может быть, ему бы повезло (или не повезло?!) и стал мужем Катрин, а может быть, просто поразводили бы на платонике, потешили девичье самолюбие и отшили, когда подвернется достойный жених-мормон. В нашем лагере уже есть несколько кандидатов на ее руку из своих, но Катрин явно отдает предпочтение мне, что не нравится родителям. Я не такой, как те, среди кого она выросла, а у женщин непреодолимая тяга рожать от исключений. Природа старается на всякий случай закрепить любое отклонение. Чем разнообразнее вид, тем у него больше шансов на выживание. Другое дело, что ее родители пренебрежительно относятся к природе и с уважением — к единоверцам. Для флирта я слишком стар и циничен, поматросить и бросить нет возможности, так что старательно изображаю безразличие, чтобы еще сильнее раззадорить Катрин. Так ей будет не скучно здесь, да и мне забавно.

9

Буцефал, осторожно переставляя ноги, везет меня вверх по склону, поросшему кустами и группками деревьев. Рядом с рекой и Мормонским лагерем вся съедобная живность выбита. Я решил отъехать подальше и заодно разведать местность. Вдруг здесь есть никому пока не известный ручей, на дне которого… У «золотой лихорадки» есть побочные явления: на все начинаешь смотреть через золотые очки, не замечая больше ничего. А местность здесь красивая. Часто попадаются рощи секвой. Рядом с величественными долгожителями начинаешь чувствовать свою ничтожность, а порой и никчемность.

Этого горного барана-толсторога я заметил издали. Он устроился на отвесной гранитной скале на высоте метров пятьдесят от подножия ее и метрах в тридцати от вершины. Как он туда забрался и как удерживался, не знаю, но там ему точно не угрожали хищники. Ни черный медведь, который меньше бурого и которого называют барибалом, ни росомаха, ни пума не полезут туда за добычей. Забраться при сильном желании они бы, наверное, сумели, а вот спуститься невредимыми — вряд ли, даже при условии, что баран не будет сопротивляться. Я видел в лагере убитого горного барана. У него толстые длинные рога, которые от лба идут, загибаясь и постепенно сужаясь, вверх и назад, потом вниз и вперед, а на самом конце опять вверх и малость назад. У того барана рога тянули почти на двенадцать килограмм из девяноста общего веса. Шесть густая и длинная. Тот был бурый, с более светлым брюхом, а этот светло-бурый, а на морде белые пятна. Осознание того, что на скале его никто из хищников не достанет, сыграло с толсторогом злую шутку. Он, видимо, кемарил, поэтому не услышал, как я подкрался к скале. Только звук тетивы, ударившей мне по руке, заставило его повернуть голову в мою сторону. Горный баран увидел летящую в него стрелу, но слишком поздно среагировал. Она попала в тело толсторога позади передней правой ноги как раз в тот момент, когда он начал движение вперед, собираясь забраться выше. Горный баран не дотянулся передними ногами до нужного выступа, заскользил вниз, пытаясь зацепиться хоть за что-нибудь, а потом перекувыркнулся через голову и расслабленно полетел вниз. Толсторог был еще жив, когда я подошел, лежал рядом с валуном с острой вершиной, испачканной его кровью, к которой прилип клок светло-бурой шерсти. Скосив на меня большой, затянутый мутной пленкой глаз, животное задышало тяжело, захрипело, дернуло сразу всеми четырьмя ногами, пытаясь встать, и затихло, закрыв веки. Я перерезал ему горло, чтобы не мучился, выдернул сломанную стрелу, подумав, что новое древко, особенно каленое, достать тут будет трудно, и пошел за конем, привязанным в начале рощи, подступавшей к скале.

К лагерю возвращался пешком, ведя Буцефала на поводу. Конь тащил на себе тушу горного барана, весившую килограмм сто. По крайней мере, мне хотелось, чтобы добыча весила не меньше. Жаль, нет холодильника. Столько мяса мне хватило бы на месяц.

Соседи-ирландцы сидели в тени у кустов и о чем-то спорили. Наверное, решали, купить только виски или еще и закуску? Вчера они здорово набрались и долго орали заунывные песни про любимый Изумрудный остров и растущую на нем картошку. Как мне сказали, Ирландия сейчас — главный экспортер картошки.

Завидев мою добычу, Бернард Маклафлин сразу предложил:

— Если дашь пять фунтов мяса, разделаю тушу.

— И сам смогу это сделать, — отказался я.

— У тебя не получится так хорошо и займет намного больше времени, — сказал ирландец.

— Мне некуда спешить, сегодня выходной, — напомнил я.

— Три фунта — и я разделаю ее за четверть часа, — настаивал он.

— Два, — предложил я.

Про четверть часа он, конечно, загнул, но через полчаса на снятой шкуре лежали аккуратно разложенные куски туши; филе, окорока, ребра, кости, голова и нижние части ног, внутренности, включая желудок и длинные кишки, из которых была удалена пища разной степени переваренности. На всё это уже были покупатели. В последнее время свежее мясо редко попадало в Мормонский лагерь. Ранчеро не спешили продавать бычков, ждали, когда те нагуляют за лето вес, а старателям некогда было уходить за добычей далеко. Да и тащить ее оттуда на себе было тяжко, а нанимать мула или коня — накладно. Вьючных животных использовали для подвоза воды в удаленные от берега выработки или для верчения ворота водяного насоса. Фунт свежего мяса на кости стоил полдоллара. Филе шло по шестьдесят-семьдесят центов. Отвешивал я на весах, взятых в аренду у соседей-мормонов. Заплатил за весы кишками, которые я собирался выбросить. Обычно их использую для изготовления колбасы, но можно и скушать отваренными, если умело приготовить. Купили у меня и шкуру, чтобы выделать и потом спать на ней. Мне остались только рога. Говорят, их можно будет продать торговцу из Сакраменто, который пару раз в месяц привозит в наш лагерь продукты. Хотел приделать их к верху палатки, но оказались слишком тяжелыми, поэтому положил рядом с входом, чтобы отпугивали злых духов.

— Где ты подстрелил толсторога? — спросила Катрин, принеся мне в деревянной мелкой тарелке немного вареных кишок на пробу.

— Поедешь со мной в следующий раз, покажу, — сказал я шутливо.

Подобные предложения она слышит по несколько на день, когда рядом нет родителей. Уверен, что фиксирует каждое, и переживает, если день прошел впустую. Только что я сделал ей день. Впрочем, вечером она пойдет на гулянья с религиозным уклоном, где услышит еще несколько незамысловатых предложений.

— Родители не отпустят, — серьезно говорит она и лукаво добавляет: — А мы думали, ты не интересуешься девушками!

— А какой смысл тобой интересоваться, если я не мормон?! — произношу я.

— Ты бы мог бы принять нашу веру, ты нам подходишь, — сообщает она.

— Считаешь, что ради тебя можно продать душу? — задаю я вопрос, вгоняя ее в когнитивный диссонанс.

— Почему душу?! — не понимает она.

— Потому что обмен своих убеждений на какие-либо блага и есть продажа души в широком смысле слова, — объясняю я, — а тот, кто предлагает такое, выступает коммивояжером дьявола.

— Как я могу работать на дьявола, если я верю в бога?! — удивляется она.

— Ты уверена, что именно в бога?! — спрашиваю я. — Вот вы, мормоны, считаете, что только вам открыта истина, а остальные миллионы людей верят неправильно и даже не в того бога, как будто их может быть несколько. В основе этой вашей веры лежит гордыня — один из смертных грехов. Значит, вы — слуги дьявола.

Не искушенная в теологических спорах, она тушуется, но быстро находит нужный аргумент:

— Мы верим в бога, а ты — нет!

— Не важно, верю ли я в бога, важно, чтобы бог верил в меня, — говорю я и, подтверждая свои слова понятным мормонам аргументом, показываю мешочек с золотым песком на почти шесть унций, полученным за проданного горного барана. — Я столько за три недели намываю, а сегодня получил за несколько часов.

— Кого бог любит, тому он дает золотую жилу, — назидательно произносит Катрин.

— Может, и мне дал, только в другом виде, — сказал я.

К концу распродажи сделал вывод, что удачной охотой я смогу заработать намного больше, чем бултыханием в холодной воде. Впрочем, и мытье золота никуда от меня не денется. Охота ведь не будет занимать целый день.

10

Мой режим дня резко изменился. Теперь ближе к вечеру я уезжаю из Мормонского лагеря в глухие места, где еще есть дичь. Нашел километрах в пятнадцати от Каньон-Крик широкую долину с лесами и лугами, где нога человека если и ступала, то редко. Там есть несколько ручьев, к которым на водопой приходят рано утром дикие животные. Я на всякий случай проверил все ручьи на золото. Есть в каждом, но в меньших количествах, чем добываю на своем участке. Или мне просто не повезло. Останавливаюсь на ночевку по очереди у водопоев, стреножу коня и отпускаю пастись, а сам устраиваюсь на ночь. На каждом месте у меня уже есть ложе из сухой травы с навесом из веток. Привожу с собой одеяло, которым, в зависимости от погоды, или застилаю ложе, или укрываю тело. Поужинав холодным мясом, ложусь спать. Устаю теперь меньше, но засыпаю все равно быстро.

Просыпаюсь на рассвете, до восхода солнца. Будит меня всхрапывание Буцефала, который чует зверье, идущее на водопой. Я седлаю его, прикрепляю к седлу одеяло, натягиваю на лук хранившуюся за пазухой, сухую тетиву, забираю из колчана две тяжелые стрелы и цепляю его к седлу. Вторую стрелу беру на всякий случай, хотя пока ни разу не пригодилась. Утренники здесь туманные, сырые. По мокрой от росы траве бесшумно подкрадываюсь к водопою, жду. Туман низко стелется над водой, скрывая ее. Звуки в нем кажутся глуше. Где-то неподалеку тонко вскрикивает птица. Словно это была команда, из леса бесшумно выходит олень, останавливается. Это самец высотой с метр. Шерсть пепельного цвета с белыми подгрудком, животом и хвостом, на конце которого черная метелочка. Рога небольшие. Может, так кажется в сравнение с ушами, которые длинные, как у осла, из-за чего у этих оленей прозвище мулы. Внимательно осмотрев местность и пошевелив черными ноздрями, олень медленно подходит к ручью и замирает, вновь осматриваясь и принюхиваясь. Из леса выходят еще шесть самцов поменьше. Эти сразу идут к ручью и начинают пить воду. Первый самец последним опускает морду к воде. Услышал ли он удар тетивы о наручь или просто очень осторожный, но успел вынуть морду из воды и напрячь тело, прислушиваясь. С потемневшей, передней части морды успели упасть несколько капель воды до того, как стрела вонзилась в бок животного. Олень-мул подпрыгнул вверх и влево, потом в другую сторону и ломанулся вниз по течению, от меня. Его сотоварищи пересекли ручей прыжками и ломанулись по лесу, громко треща сухими ветками.

Я побежал к Буцефалу. Насколько хватит сил у оленя — не знаю. Порой гнаться по кровавому следу приходится несколько километров. На коне это делать легче, да и не надо будет возвращаться сюда. Этого самца настиг примерно в километре от водопоя. Он прислонился к секвойе, будто хотел напитаться от нее энергии, и так и умер, осев на согнувшиеся ноги. Стрела, вошедшая в тело почти по оперение, была цела. Это для меня теперь даже важнее, чем добыча. Количество целых стрел стремительно сокращается. Скоро придется покупать винтовку. Они теперь казнозарядные, под коническую пулю Минье, стоят двадцать-двадцать пять унций золота. Плюс расходы на боеприпасы.

В Мормонский лагерь приезжаю часам к девяти утра. Часов у меня нет. Вроде бы закидывал их в торбу перед десантированием с линейного корабля, но то ли потерял, то ли их тиснули на клипере. Бернард Маклафлин сразу бросает работу и идет разделывать тушу. Теперь у ирландцев почти каждый день в рационе свежее мясо. Решив последовать моему примеру, бывший мясник прикупил винтовку и дюжину патронов за двадцать две унции золотого песка, но, расстреляв половину, добыл всего одну утку. Теперь надеется, что я куплю у него винтовку и оставшиеся патроны «с большой скидкой» — всего за двадцать одну с половиной унцию.

Первой к нам подходит Катрин. Я отдаю ей кишки, печень, сердце и кусок мяса на кости. Кишки ее семья получает за то, что отварит для меня все остальное. Пошли деньги, и у меня резко пропало желание готовить пищу. У женщин это получается лучше, если мужчина — не повар по призванию. Мы обмениваемся с девушкой несколькими фразами. Ей интересно со мной. На фоне парней с ферм, каковыми является большая часть молодых мормонов, я, конечно, выгляжу светским львом лагерного разлива. Да и родители ее, заметив, как я богатею, стали спокойнее относиться к атеизму и смотреть сквозь пальцы на попытки Катрин охомутать меня.

Вторым покупателем стал Пьер Блан. Он выбрал заднее бедро. Бернард Маклафлин отделял эту часть туши с таким видом, будто кромсал француза. С неделю назад Пьер Блан подошел к шалашу ирландцев, чтобы согласовать очередную непонятку, и увидел блестку в одном из камней, которыми было обложено кострище. Он уступил требованию соседей с условием, что ирландцы отдадут ему эти камни. Мол, хочет свой очаг оборудовать получше. Совершив обмен, французы добыли из камней золота на две с половиной сотни баксов. Мало того, ирландцы не помнили, где именно взяли эти камни. До вчерашнего дня они лазали по склону выше своего участка и разбивали в пыль все камни подряд, промывали ее, но так ничего существенного не нашли. Потом вернулись мыть речной ил. Сказать, что после этого они всем сердцем полюбили соседей-французов — ничего не сказать.

Следующей приковыляла хромая на левую ногу хозяйка столовой Сара Флинт — блеклая женщина лет сорока пяти, мать четырех детей, которые со своими семьями моют здесь золото. По слухам, мать одна зарабатывает больше, чем они все вместе. Несмотря на хромоту, Сара Флинт поспевает везде и узнает все лагерные сплетни одной из первых. Она забрала грудину. Ребра весят мало, стоят дешево и на них есть малость мяса. Сара Флинт порубит грудину на маленькие кусочки и приправит бобы, которыми кормит клиентов. И пусть кто-нибудь из старателей скажет, что бобы не со свежим мясом!

Затем приходят те, кому подвернулась удача, забирают лучшие и большие куски, щедро отсыпая золотой песок. Беднота покупает остатки. Шкуру я отнес в магазин Фредди Беркли и обменял на сухари. Приготовленное к обеду мясо до следующего утра протухает на такой жаре, даже к ужину уже с легким душком, поэтому, возвращаясь с охоты, завтракаю сухарями. В палатке, чтобы не нервировать завистливых соседей-ирландцев, взвешиваю выручку и складываю ее в кожаный мешок, который вожу с собой. Он заметно потяжелел. Уже хватит на небольшую шхуну, если добавить заначку с прошлой эпохи в спасательном жилете, который служит мне подушкой и который оставляю в палатке, потому что не вызывает у воров интереса. После чего меняю башмаки на сапоги и иду мыть золото, не слишком напрягаясь. Чем-то же надо заниматься до вечера. Недоспанное ночью доберу в сиесту, когда будет слишком жарко, а болтать или играть здесь не с кем, все заняты делом.

11

В воскресенье я подождал, когда высохнут постиранные штаны, надел их и поехал на охоту. Обстирывают меня и всех, кто готов заплатить, соседки-мормонки. Берут по доллару за предмет одежды. Мыло им подогнал я. То самое, которым снабдила меня Эсмеральда Домингес. Мыло здесь дорогое, отдал его в долг, за обстирывание меня. Соседки еще торчат мне пять баксов, но уже с лихвой отбили расходы на покупку мыла. Предлагал им открыть прачечную, мол, больше заработают, чем на мытье золота. Не поверили. Может, они и правы. Большая часть старателей стирает одежду раз в месяц, когда та становится от грязи такой твердой, что перестает сгибаться. Делают это обычно по воскресеньям. Поскольку у большинства всего один комплект одежды, дожидаются, когда она высохнет, завернувшись в одеяло или кусок материи. В воскресенье до вечера Мормонский лагерь больше похож на туземный.

Выехал немного раньше обычного, потому что охотиться буду на самой дальней точке. У меня появилось несколько последователей. Коней у них нет, поэтому охотятся парами и поближе к лагерю, чтобы успеть дотащить до него добычу, пока не вздулась от жары. Ездить мне приходится все дальше, а добычи становится все меньше. Пару раз возвращался ни с чем, если не считать уток, которых съедал сам. Стреляю их редко, потому что подранок может забиться в заросли — и черта с два его найдешь без охотничьей собаки! В итоге останешься и без добычи, и без стрелы. Начинаю подумывать о том, что пора бы заканчивать с мытьем золота и охотой и заниматься чем-нибудь поприбыльнее. Решил подождать до холодов.

Места здесь прекрасные. Как представлю, что скоро сюда придут цивилизованные люди и наведут свой порядок, так сердце кровью обливается. Надеюсь, здесь сделают национальный парк до того, как истребят всё. Хотя природа все равно возьмет свое. По ее меркам люди — это паразиты-временщики, которые, чрезмерно расплодившись, погадят ей каких-нибудь несколько тысячелетий, а потом сократят сами себя до минимума и станут жить в согласии с природой, как и весь остальной животный мир, или исчезнут на миллионы лет.

Буцефал вдруг громко заржал. Не от испуга. Так жеребцы ржут, почуяв кобылу. Та не ответила. Я осмотрел окрестности. Кроме птиц, не увидел больше никого. Тут хватает лесов и складок местности, чтобы спрятаться целому табуну кобыл. Только вот, что она здесь делает? Кони предпочитают пастись на открытых пространствах, где издали увидят своих врагов. Да и кобыла сразу бы ответила, если бы ей не помешали, что способен сделать только человек. Кто он и что здесь делает? На телеге в этих местах не проедешь, верхом на кобылах ездят только дамы и дебилы, значит, используют, как вьючную. Скорее всего, это охотник, который не хочет, чтобы я узнал, где он находится. Либо боится стать моей жертвой, либо охотится на меня. Я привык надеяться на лучшее, но готовиться к худшему. Поэтому пришпорил коня, чтобы оторваться от возможного преследователя и подготовиться к его встрече.

Место для ночевки выбрал так, чтобы с трех сторон меня прикрывал лес. По лесу труднее бесшумно подкрасться ночью, в нем всегда много сухого валежника, который в темноте не разглядишь, а стрелять издалека помешают деревья. Если кто-то пожалует в гости, то только по лугу. Я соорудил ложе из травы, накрытой попоной, и седла вместо подушки. Сверху положил одеяло. Ужинал неторопливо, внимательно прислушиваясь и осматривая окрестности. Жеребец больше не ржал, хотя время от времени принюхивался и вываливал наружу свое возбужденное достоинство, довольно внушительное. Наверное, представлял, как поимеет кобылу. Когда стемнело, я соорудил на ложе муляж спящего человека из травы и одеяла и перебрался за ближайшие деревья слева от него, где лес уходил вверх по склону.

Ночных птиц здесь не так много, как в джунглях, но больше, чем в средней полосе. Некоторые птичьи голоса показались мне знакомыми. Может, поэтому слушать их было не так тревожно, как при пересечении Панамского перешейка. Из-за расслабухи я чуть не заснул и не пропустил визитера. Если бы не фыркнул конь, почуявший чужака, мои путешествия по эпохам могли бы здесь и закончиться. Мне показалось, что сперва почувствовал пришельца и только после увидел. Он зашел сверху вдоль кромки леса. Судя по отсутствию головного убора, это был индеец. Одет в короткие светлые штаны. Их я и заметил в первую очередь, приняв за пуму, у которой окрас однотонный, часто светло-коричневый. По крайней мере, такой окрас был у тех пум, которых я здесь встречал. Мимо меня индеец проскользнул плавно и бесшумно всего метрах в трех, я даже учуял исходящие от него запах дыма и еще какой-то горьковатый. Сперва я решил, что визитер безоружен, но потом увидел в левой руке короткое копье с темным наконечником, наверное, из обсидиана. Остановившись рядом с муляжом, индеец поднял копье — и получил стрелу в спину между лопатками. Тетиву я натянул не сильно, чтобы лук не скрипнул, однако расстояние было всего метров пять, поэтому стрела легко пробила позвоночник и вылезла на самую малость из груди. Индеец успел сделать шаг вперед перед тем, как рухнул ниц. Можно было подумать, что свалился, споткнувшись о муляж. Когда я подошел, индеец был еще жив, тихо сипел, пытаясь перевернуться на спину, только вот поврежденный спинной мозг не передавал команды конечностям. Я на всякий случай наступил на его левую руку у локтя и перерезал сонную артерию, чтобы побыстрее отмучился.

В детстве я зачитывался книгами об индейцах. Даже записывал названия племен. Индейцы — это ведь так романтично. Столкнувшись с ними в жизни, быстро избавился от иллюзий. В данной местности обитают мивоки, которых, насколько помню, в моем детском списке не было. Они живут в шалашах, построенных из жердей. Своим прародителем считают койота. Наверное, поэтому склонны к воровству и ударам в спину, Занимаются охотой, в основном в ловушки, довольно примитивные, и собирательством. Иногда нанимаются к старателям, но задерживаются не долго, до получения первой оплаты в виде одеяла или жестокого избиения за воровство. Я оттащил мертвого индейца, держа за босые ноги, вниз по склону, чтобы запахом крови не пугал моего коня. Подождав еще с час на случай, если у индейца был сообщник, после чего выкинул с ложа муляж и занял его место.

Перед сном вспомнил свою знакомую, которая считала романтичными цыган. Настолько была одурманена иллюзиями, что купила дом в деревне под дачу рядом с цыганскими. Ее не насторожила очень низкая для Подмосковья цена. В первое же лето соседи подсадили ее сына на наркоту, а после уезда семьи на зиму в город, разграбили дачу, вплоть до оконных стекол и половых досок, потому что она заплатили им за охрану вперед. Ни продать разоренную дачу, ни вылечить сына от наркозависимости так и не смогла. В этом срубе без окон и полов ее сын и загнулся от передоза через два года, заплатив жизнью за мамину романтичность. Чужой менталитет красив только издали.

12

Обычно я самок не стреляю, но этим утром проснулся поздновато и застал на водопое только стадо олених с детенышами. Убил двухлетку весом килограмм пятьдесят. Попал прямо в сердце, поэтому мучилась недолго, убежала недалеко. Я выдернул уцелевшую стрелу, перерезал ей горло, чтобы стекла кровь, и пошел за Буцефалом. Погрузив на него добычу, включая трофейное копье с обсидиановым наконечником, повел так, чтобы слабенький ветер дул на нас. Вскоре жеребец почуял кобылу и заржал призывно. Она ответила в лучших традициях любовной лирики. Дальше мне нужно было лишь следовать за отпущенным жеребцом. Кобыла паслась, стреноженная, в ложбине в паре километрах от места моей ночевки. Была коровьей масти и в возрасте более восьми лет. С кожаной попоной на спине, но без седла. Индейцы частенько ездят верхом без седел. Заигрывания Буцефала она проигнорировала. Наверное, цену себе набивала. Я перегрузил на нее убитую самку чернохвостого оленя, сел на жеребца и повел кобылу на поводу.

К Мормонскому лагерю добрался в одиннадцатом часу. На участках моих соседей-мормонов было многовато людей. Большая часть стояла возле их хибарки. Время было самое рабочее, поэтому я догадался, что случилось что-то неординарное. Взгляды, которыми на меня смотрели мормоны, были, мягко выражаясь, недружественными. Первой мне пришла в голову мысль, что кто-то изнасиловал Катрин, и подозревают меня. Потом подумал, что меня-то она уж точно бы опознала или промолчала. Хотя, кто его знает, как у мормонов принуждают к женитьбе?! Ирландцев не было на участке, вместо мясника ко мне подошел Пьер Блан.

— Что случилось? — спросил у него.

— Ирландцы ночью вырезали и обчистили твоих соседей и подались в бега, — ответил француз. — Вернулись из лавки пьяные, но не орали песни, как обычно. Я еще подумал, что, наверное, совсем на мели сидят. Утром проснулись от криков Катрины. Она у подруги ночевала. Пришла рано утром, а отец и обе его жены с перерезанными глотками и все ценное исчезло, в том числе золото тысяч на пятнадцать долларов. Похоронили их только что там, — показал он рукой на место выше по склону, где росли деревья. — Начали рыть яму ниже, но нашли золото, поэтому выбрали место подальше от берега.

— Подозревали и меня? — высказал я предположение.

— Да. Я говорил, что ты с ирландцами никаких дел не имеешь, только помогают тебе туши разделывать, но мне не верили, — подтвердил он и сразу предложил свои услуги: — Помочь с тушей?

— Конечно, — согласился я.

— Откуда кобыла? — поинтересовался Пьер Блан, когда мы снимали с нее убитую самку чернохвостого оленя.

Я рассказал про убитого индейца.

— Видать, сегодня была ночь висельников! — весело улыбаясь, произнес француз, но глаза его были предельно серьезны.

— Начинай, а я схожу к Катрин, — сказал ему и пошел на соседний участок, который начали покидать мормоны.

Глаза девушки были красны, а лицо припухшим от слез. Ее утешали подруга Бетти Причард и пожилая женщина, жена предводителя мормонов в нашем лагере. Они втроем сидели на бревне возле хибарки, из которой все еще шел сладковатый запах крови. Увидев меня, Катрин попыталась улыбнуться и тут же закрыла лицо руками. Наверное, увидела себя моими глазами и застеснялась. Горе горем, но женщина больше огорчится, если ее увидит некрасивой мужчина, которому хочет нравиться.

— Мои соболезнования! — тихо говорю я.

Катрин начинает всхлипывать, утыкается лицом в плечо подружки.

— Когда успокоишься, приходи за мясом, приготовишь, — предлагаю я, зная, что бытовые хлопоты отвлекут девушку от горьких мыслей, пусть мое предложение и выглядит нетактичным, судя по осерченному взгляду Бетти Причард. — Пусть мертвые хоронят мертвых, а живые должны жить, — добавляю я в оправдание.

Красивые фразы, если не затертые, имеют магическую силу над женщинами. Взгляд подружки теплеет, а жена предводителя сразу начинает согласно кивать. Я предоставляю им возможность убедить в моих словах Катрин, иду к убитой оленихе, с которой Пьер Блан уже частично стянул шкуру.

Мы вдвоем быстро потрошим тушу, разрубаем и разрезаем на части. Наблюдая за работой Бернарда Маклафлина, я научился правильно делать это. Если морская карьера не сложится, смогу устроиться мясником в лавку. Приковыливает первая покупательница Сара Флинт, забирает грудину, а за ней и другие покупают, у кого на что хватает денег. Катрин приходит, когда непроданным остается голова и передние бедра. Она не ушла с подружкой, хотя та настаивала, успокоилась и умылась, но глаза все еще красны и лицо припухшее. Я отдаю девушке два куска мяса, большой и поменьше.

— Этот отвари целиком, — показываю на меньший, — а второй порежь на кусочки и свари с бобами, пообедаем вместе.

Катрин смотрит на меня так, словно боится, что сейчас ударю.

Я не понимаю, почему она такого хорошего мнения обо мне, говорю:

— Иди готовь.

Если не знаешь, как похвалить женщину, попроси ее что-нибудь приготовить.

Закончив продавать мясо, я зашел в палатку, чтобы взвесить выручку и пересыпать в мешок. Оказывается, и моё жилище навестили ночью. Догадываюсь, кто. Только Бернард Маклафлин и Стив Бэрк настолько тупы, чтобы подумать, что оставлю в палатке мешок с золотом, и не догадаться, что в спасательном жилете спрятано больше, наверное, чем они имели на вчерашний вечер до визита к Нэшам. Впрочем, совсем без потерь обойтись мне не удалось. Пропала сабля из «дамасской» стали. Вряд ли похитители знают ее настоящую цену, ведь сабля в простых ножнах, хотя Бернард Маклафлин привык иметь дело с ножами, должен разбираться немного. Только вот, где они найдут того, кто захочет выложить за саблю столько, сколько она стоит, даже без учета исторической ценности?! На всю Калифорнию такой человек всего один, и тот я. Если раньше я был признателен двум ирландцам за то, что убрали главную преграду между мной и Катрин, то теперь они становились моими должниками. Скорее всего, они убегали всю ночь, а на день спрятались неподалеку от дороги, чтобы отдохнуть и пересидеть до темноты. Не знаю, посылали ли за ними погоню. Уверен, что и ирландцы этого не знают, поэтому на всякий случай перестрахуются и пойдут ночами. Дорога тут одна, вдоль реки. Не думаю, что они рискнут пробираться по лесам и горам звериными тропами. Разве что, огибая Джордж-Таун и Сакраменто. Им надо незаметно проскочить мимо этих населенных пунктов, потому что там Бернард Маклафлин и Стив Бэрк могут встретить людей, которые знают их и о том, что они натворили. Дальше смогут передвигаться днем на дилижансе или пароходе. На коне я за два-три часа проскачу больше, чем они прошли за ночь, так что можно не спешить. Я обменял в лавке свежую оленью шкуру, после чего вернулся на свой участок.

— Обед готов, — сообщила Катрин, стараясь не встречаться со мной взглядом.

Глаза ее почти избавились от красноты, а лицо — от припухлости. Рубашку и юбку надела другие, хотя и предыдущие были чистыми. Заметил, что переодевание у женщин — индикатор смены настроения. В одних нарядах радуются жизни, в других ссорятся, в третьих ходят на работу… Иногда путают платья и ссорятся на работе или работают за праздничным столом.

Ели на ее участке, за столом на двух столбах, вкопанных в землю, который защищал навес из веток и пучков травы тоже на двух столбах, но повыше. Все сложности на земле из-за женщин. Если бы Джон Нэш мыл золото без жен, стол и навес делать бы не стал. Несмотря на переживания или благодаря им, аппетит у Катрин отменный. Я не забыл похвалить ее кулинарные способности, хотя особого ума для приготовления мешанины из бобов и кусочков мяса не требуется. В ответ она улыбнулась и впервые посмотрела мне в глаза. Пробежала искорка — и щеки девушки малехо покраснели.

Помыв посуду — две пары оловянных тарелок и ложек, Катрин замерла возле стола, опять пряча глаза. Соседи уже разбрелись по своим жилищам, чтобы переспать жару. Пора и нам было. Так понимаю, мне покорно предлагают принять судьбоносное решение — лечь вместе или порознь. Раньше Катрин была смелее и самоувереннее. Может быть, наложила отпечаток гибель родителей, а может, что мне кажется более верным, то, что из богатой невесты превратилась в бесприданницу. По меркам мормонов, это божье наказание за грехи, а кому нужна грешница?! Впрочем, с тем тотальным дефицитом женщин, который наблюдается в нашем лагере, мужей находили даже старые проститутки, многим грехам которых еще не придумали названия.

— Пойдем ко мне, — предложил я.

Жилище ее родителей было и больше, и комфортнее, но из него все еще шел сладковатый запах крови. Или мне так казалось, потому что знал, что там произошло. Да и Катрин, наверное, жутковато заходить туда. Увидеть близких тебе людей с перерезанными глотками, в подсохших лужах кровищи — это зрелище не для юных девиц.

Мое жилище не была рассчитана на двух человек. Чуть не завалив палатку, я торопливо стянул с девушки юбку. К счастью, нижнее белье женщины здесь не носят, так что я без особого труда добрался до всего остального. Сиськи не только на вид, но и на ощупь и вкус оказались прекрасны. Волосы на лобке были густы и жестковаты. При моем первом и очень осторожном прикосновении к клитору, девушка дернулась так сильно, что я понял, что нас ждут приятные ночи. Когда я вошел в Катрин, сделав немного больно, положила обе руки на низ моей спины, не мешая и не помогая. Отпустила их только после того, как, кончив, поцеловал в губы и сказал, что люблю ее. Катрин опять заплакала. Теперь, как понимаю, от радости. Она не одна, и это решало большую часть ее проблем. Впрочем, женщинам свойственно создавать новые проблемы по мере решения старых.

13

Первая половина летней ночи — лучшее время суток в этих местах. Уже не жарко, но еще нет утренней прохлады с ее туманами. Температура под утро где-то около двадцати градусов, но настолько привыкаешь к жаре, что даже при такой начинаешь мерзнуть. Я лежу на попоне на нагретом за день, каменном склоне холма, спускающимся к Каньон-Крик. Между холмом и рекой осталась узкая и сравнительно ровная полоса дороги. Здесь не проскочишь незамеченным. Можно, конечно, обойти, но это займет много времени и сил. Да и пройти там ночью способен только подготовленный человек. Бернард Маклафлин и Стив Бэрк к таковым не относятся. У них нет даже элементарных навыков, которыми должны обладать те, кому надо попасть куда-либо незамеченными. Я услышал их километра за три. Ночью звуки становятся четче и слышатся дальше. Эти два придурка болтали больше обычного. Наверное, от страха и нервного напряжения. Вскоре я начал понимать, что они говорят. Думал, мечтают, как потратят добычу. Нет, Бернард Маклафлин жалел, что не убил и не ограбил французов, особенно этого козла Пьера Блана. Обо мне не вспоминали, что, почему-то, немного уязвило меня. Становлюсь тщеславным.

Основную ношу — большой баул — нес Стив Бэрк. Ирландцы хорошо поживились у Нэшей. Кроме золота, выгребли все продукты и тряпье, включая одеяла. Сперва взяли и подушки и рабочие инструменты, но метрах в ста от хибары выбросили. Бернард Маклафлин шагал почти налегке, только с небольшой заплечной кожаной сумкой. На левом плече нес винтовку, а на ремне слева висела моя сабля. Винтовка билась прикладом о ножны, добавляя ночной прогулке звуковое сопровождение. Зуб даю, что ирландец чувствует себя крутейшим воякой. Мясники — они такие! Круче будут только блогеры.

— Еще немного пройдем и сделаем привал, — решил Бернард Маклафлин, когда они приблизились к моей засаде.

Последние метры в своей жизни он прошел молча. Стрела попала ему в правый висок. Ирландец сделал еще два шага и молча завалился на левый бок. Как раз в этот момент получил стрелу в голову и его приятель, сразу упав навзничь. Я решил не портить одежду. Даже старая в большой цене в нашем лагере. Посидел на склоне минут пятнадцать, наблюдая за двумя телами, распростертыми на дороге. Вдруг они еще живы, а на то, чтобы выстрелить из револьвера, больших сил не надо. Бернард Маклафлин лежал с подогнутыми ногами, будто собирался свернуться калачиком. Стив Бэрк раскинул руки, как бы собираясь на прощанье обнять своего другана. Когда я приблизился к ним, оба были мертвы.

Все золото, как добытое, так и украденное, было в заплечном мешке у Бернарда Маклафлина. Зря я на него грешил: его ноша была, хоть и намного меньше по объему, чем у Стива Бэрка, зато тяжелее, тянула килограмм на двадцать пять, а с винтовкой и саблей подбиралась к тридцати пяти. То-то он уставал так сильно. Я раздел и разул оба трупа, стянул к реке и отправил в плавание. Глядишь, доберутся до Сан-Франциско, как мечтали. Их одежду и обувь завернул в одно из одеял, похищенных у Нэшей, и вместе с остальными вещами закрепил на крупе коня позади седла. Только винтовку положил перед седлом и повез, придерживая правой рукой. По ночам тут шляется всякий сброд. Как бы не напали на бедного мирного золотоискателя.

В Мормонский лагерь приехал перед рассветом. Разгрузив жеребца у палатки, отвел выше по склону и привязал рядом с кобылой, которая уже уплела не только то, что нарвал ей перед отъездом, но и то, что осталось с предыдущих ночей после Буцефала. Мешок с золотом и оружие занес в палатку, а вещи Нэшей оставил снаружи. Катрин по моему совету ночевала у подруги. Одна она вряд ли заснула бы. Теперь пожалел, что ее нет в палатке. Засунув под спасательный жилет мешок золота, положил на него голову и пожелал самому себе, чтобы приснились золотые сны. Я уже давно пришел к мысли, что больше зарабатывает не тот, кто моет золото в реке, а тот, кто моет его в карманах старателей. Теперь надо было придумать, как получше пристроиться к этим карманам.

14

Я еду на Буцефале без седла. Оно на кобыле, которой я дал имя Бетти в честь придурковатой подружки моей жены, потому что кобыла тормозная и ленивая. У нее только одно достоинство — не отстает от жеребца. Катрин едет на Бетти. Забавненько звучит. Надеюсь, кобыла выдержит с такой ношей переход до ранчо Кристобаля Домингеса. Все остальное наше имущество везет Буцефал. Багажа у нас не так уж и много, только золото, оружие, два одеяла, наша одежда и обувь и немного еды на дорогу.

Все остальное барахло и инструменты, свое и жены, продал в Мормонском лагере. Семье мормонов из семи человек достались участки Нэшей, мой и ирландцев. Точнее, участки продавать нельзя. Или ты работаешь на нем, или занимает другой. Зато можно продать строения на участке, рокер, инструменты. Мормоны заплатили нам тридцать унций золотого песка за хибару, механизм, три одеяла, кирку, две лопаты и два ведра. Остальные инструменты, одежду ирландцев и свою палатку я продал другим старателям, заработав еще три унции золота.

До Джордж-Тауна ехали вдвоем. Приходилось бы настороже. Весь Мормонский лагерь знал, что мы уезжаем очень богатыми. Наверняка были желающие быстро разбогатеть. Перед отъездом я научил Катрин стрелять из трофейного револьвера. Нажимать на курок она научилась. Если что, сумеет создавать отвлекающие звуковые эффекты. Эти навыки пока не потребовались. Может быть, потенциальных грабителей остановило мое умение метко стрелять из винтовки и лука. Переночевав в лесу возле Джордж-Тауна, утром мы присоединились к торговому каравану из восьми фургонов, который возвращался в Сан-Франциско практически налегке. Эти фургоны с округлыми крышами из брезента на деревянных опорах. Брезент желтовато-белый, из хлопковой ткани, пропитанной какой-то водоотталкивающей гадостью, придавшей ей желтизну. По бокам брезент закреплен свободно, колышется, поэтому служит защитой от стрел и даже пуль. В Средневековье я в похожих фургонах изрядно поколесил по Западной Европе. Обычно его тащит пара волов, но в Калифорнии предпочитают конную тягу. В половину фургонов торгового каравана впряжены лошади, одна или две пары. Из-за похожести крыш на паруса, фургоны называют «шхунами прерий».

— Сколько стоит такой фургон без лошадей? — спросил я Джима Джонсона, который управлял замыкающим фургоном — пожилого мужчину с морщинистым загорелым лицом, напоминающим кожуру грецкого ореха.

— По-разному, — молвил он, потом бережно затушил о сиденье окурок тонкой сигары, положил его в лоток в передней стенки кузова, чтобы добить позже, и дал развернутый ответ: — Зависит от состояния. Если новый, одна цена, бывает до пяти и даже шести сотен долларов доходит, а если старый, то дешевле. Вот этот, — похлопал он ладонью по сиденью, — купили за триста двадцать.

— Так он не твой? — догадался я.

— Нет, я еще не заработал таких денег. Пока добрался сюда из Чикаго, остался с пустыми карманами. Последнее выгребли мормоны на переправе через Зеленую реку. Пришлось поработать на них, чтобы запастись едой на дорогу. Пас их лошадей. Они меняют одну свою свежую лошадь на три истощенные переходом, отводят их на пастбища, откармливают за пару недель и опять обменивают. Святоши чертовы! — рассказал Джим Джонсон и в свою очередь спросил: — А вы откуда едете?

— С Каньон-Крик, — ответил я.

— Много золота намыли? — интересуется он.

— Золота много не бывает, — делюсь я жизненным наблюдением, не желая говорить правду. — Там родителей моей жены зарезали и ограбили. Мы решили, что это знак судьбы, что не надо жадничать, пора возвращаться к нормальной жизни.

— Да, народ здесь собрался лихой! — соглашается Джим Джонсон. — Жене, небось, тяжко в седле? Пусть садится в фургон, все равно пустой.

Я передаю его предложение Катрин, которая едет на кобыле позади фургона. Давно не видел такой радости на ее лице.

— Только ни в коем случае не говори, что ты мормонка, — предупреждаю я.

— Почему? — спрашивает она.

— Потому что святыми делами мормонов вымощена дорога в ад, — говорю я.

Заумность фразы надолго перемыкает Катрин. Она молча слезает в кобылы и, ковыляя вразвалку, потому что растерла в седле бедра, на ходу умело забирается в кузов фургона. У ее родителей был такой же. Продали его по прибытию, чтобы купить рокер. Я снимаю седло с Бетти, переношу на Буцефала, а взамен нагружаю на нее мешок с барахлом. Нагнав фургон, привязываю к задку повод кобылы и приказываю жене присматривать за ней.

15

Сан-Франциско за три месяца, что я в нем не был, стал еще больше. В основном разросся за счет хибарок, палаток и шалашей на окраинах. Эти окраины носили поэтические названия: Счастливая долина, Веселая долина и Довольная долина. Почти все дома в центре — это казино, публичные дома, рестораны или гостиницы. На Кредитной улице, спускающейся к морю, преобладают банки и магазины. Когда едешь по Сан-Франциско днем, кажется, что попал в город женщин. Мужья зарабатывают на жизнь, причем по большей части вдали от семей. Жены тоже зарабатывают, как умеют. Проституция здесь считается не грехом, а платной помощью ближнему своему. На улицах много детворы, предоставленной самой себе. Количество судов на рейде увеличилось сотен до трех, если не больше. Отдельно стоят пять военных парусных корабля под американскими флагами: «Огайо», «Уоррен», «Дэйл», «Лексингтон» и «Саутгемптон». Говорят, со всех пяти вряд ли наскребешь экипаж на один корабль. Оставшихся матросов на берег не отпускают, потому что сразу сбегают на прииски. Такая же ситуация и с торговыми парусниками. Большая их часть стоит без экипажей, превращенными в гостиницы или склады. Говорят, стотонную шхуну можно купить за тысячу баксов. Только что потом с ней делать?! Работают только пароходы. На них требуется меньше людей, платят до ста долларов в месяц, и, главное, в отличие от парусников, которые уходят надолго, а то и навсегда, пароходы работают на коротких линиях, одним из пунктов которых является Сан-Франциско. Новички устраиваются на них, чтобы заработать на «комплект старателя», после чего отправляются на Американскую реку и ее притоки. Через залив в пока что деревушку Окленд ходит три раза в день паром, сокращая на сутки время в пути до мечты.

На деревянном причале на сваях, который заливало при каждом приливе, я и решил, чем буду заниматься дальше. Поспособствовали этому два черноусых молодых эквадорца в сомбреро размером с тележное колесо, коротких черных кожаных безрукавках поверх белых несвежих рубах, повязанных на шее разноцветными и очень яркими шейными платками, коротких черных штанах вроде бы из хлопка и черных сапогах с позолоченными шпорами, громко звякающими при каждом движении ног. Одежда и обувь, за исключением рубах, были украшены бахромой из золотых прядей даже там, где я бы сроду не додумался. Они обсуждали вчерашний проигрыш в казино, ругаясь при этом, как погонщики мулов. Я заметил, что латиноамериканцы считают деньги своими кровными врагами, поэтому пускают их в расход без смысла и пощады. Синьорам хотелось поиграть еще, но не было наличности.

— У меня есть двенадцать фунтов кофе, оставлял для себя, — сообщил один. — В казино его купят.

— Лучше отнести в лавку, больше заплатят, — предложил второй.

— Синьоры, извините, что вмешиваюсь в ваш разговор, но мне как раз нужен кофе, — сказал я на испанском языке. — Моя жена обожает кофе!

Жену упомянул, чтобы сбить цену. Мачо должен с пониманием относиться к желаниям не только своей женщины, но и женщины другого мачо. Сторговались быстро, потому что парни спешили продолжить праздник. В Мормонском лагере фунт кофе в бобах стоил унцию золотого песка, в лавках Сан-Франциско — в два раза дешевле, а мне двенадцать фунтов обошлись в пять унций. Следующим моим шагом была покупка фургона, не нового, но в приличном состоянии, за двадцать пять унций золота или четыреста долларов. Оставив на дело три килограмма золота, остальное положил в «Банк Нью-Йорка». В Сан-Франциско есть офисы нескольких банков, мексиканских, испанских и североамериканских. Я выбрал этот потому, что помнил, что «Банк Нью-Йорка» доживет до двадцать первого века и прославится отмыванием русских денег. Сейчас они занимались переводом намытого золота в американские доллары по курсу шестнадцать за унцию. На моем счете, с учетом приданого жены, стало четырнадцать с половиной тысяч долларов. Как мне рассказал капитан Роберт Вотерман, за такие деньги на Восточном побережье можно купить бриг тонн на триста-четыреста, не новый, но не требующий срочного ремонта, а в Сан-Франциско из застрявших на рейде, как я узнал — два или даже три таких.

На следующее утро фургон, в который были запряжены Буцефал и Бетти, повез нас с Катрин на юг Калифорнии. Кроме наших личных вещей, провизии и оружия, в кузове был только мешок с десятью фунтами кофе — подарок семейству Домингес. Два фунта оставил для Катрин. Она и на остальное хотела положить лапу и если не выпить, то продать. Мормонская жадность не позволяла ей делать такие шикарные подарки. Я попытался объяснить Катрин суть китайской стратагемы «Отдай сливу, чтобы получить персик». Не поняла, но спорить перестала. У мормонов почитание мужа возведено в религию. Если когда-нибудь надоест быть атеистом, подамся в члены «Церкви Иисуса Христа Святых последних дней» только лишь ради того, чтобы жена со мной всегда соглашалась.

16

Кристобаль Домингес сидит в плетеном кресле, которое стоит на лужайке в саду за его домом, курит тонкую сигару и маленькими глотками пьет натуральный черный кофе из китайской фарфоровой чашечки с летящими красно-золотыми птичками на боках. На лице синьора отображается такое удовлетворение жизнью и самим собой, что я перестаю верить в несовершенство этого мира. Справа в таких же креслах, с таким же набором удовольствий и выражением на лицах расположились все старшие мужчины его патриархальной семьи. Я сижу слева и без сигары и кофе, но почти так же удовлетворен, потому что потягиваю из стеклянного бокала местное красное вино, слегка кисловатое и терпкое, по которому соскучился за последние недели. Все молчат. После сиесты надо не меньше часа, чтобы к кабальеро вернулась болтливость. Из дома выходит служанка-индеанка с полным оловянным кофейником, обходит мужчин и доливает всем в чашки свежий горячий кофе, после чего ставит его на плетеный столик рядом с коробкой с сигарами и отходит в сторону, чтобы вечной женской суетливостью не нарушать гармонию мироздания.

— Тебе повезло на золотых приисках? — не столько спрашивает, сколько констатирует факт Кристобаль Домингес.

— Да, — соглашаюсь я и уточняю: — Я там намыл жену с хорошим приданым.

Синьор и его родственники улыбаются. Настоящий кабальеро презирает любой физический труд, кроме постельного. Богатая невеста — это престижно, в отличие от золотой жилы, выковырянной киркой. Всё дело в том, чем ковырять. Богатой невесте даже простят другое вероисповедание. По пути к Сан-Франциско Катрин таки проболталась, что она мормонка, принявшись защищать своих единоверцев от «неконструктивной критики», и последний день ехала верхом на кобыле, опять растерев бедра. Не уверен, что сделала правильные выводы. Пострадать за веру — святой долг каждого верующего. Без страданий вера теряет смысл, поэтому верующие создают страдания сами. Я хотел было сказать чете Домингес, что Катрин, как и я, католичка, но потом решил не рисковать. Латиноамериканцы очень чувствительны к вопросам религии. По их мнению, в любых других вопросах, типа отношения между полами, врать — это жить, но в религии надо быть искренним и честным. На исповедь священнику правило не распространяется.

Я рассказываю, как ирландцы зарезали семью Нэшей, как догнал и наказал убийц. Умалчиваю только о количестве золота, которым в результате владею. Если сочтут слишком богатым, перестанут хорошо относиться. Порядочный человек не может быть богаче тебя.

— Где золото, там и кровь, — философски замечает Кристобаль Домингес и показывает служанке, чтобы вновь наполнила чашку.

После моего рассказа отношение к Катрин изменилось в лучшую сторону. Испаноязычные католики относятся к мормонам, как лень к трудолюбию или щедрость к скарёдности. Франкоязычные ведут себя спокойнее, потому что и сами не без греха. Донья Эсмеральда подарила моей жене новое черно-красное платье, дорогое и яркое, какое положено носить молодой синьоре, и целую кучу других вещей, менее заметных. Все это было изготовлено в синьории, даже часть тканей местного производства. Типичное феодальное хозяйство. Кстати, Катрин очень понравилось такое ведение дел. У мормонов нет жесткого разделения на классы, но их общины тоже стараются обеспечивать себя сами, помогая так друг другу.

Из синьории мы уехали на нагруженном доверху фургоне, запряженном парой волов. За ним на поводу шли навьюченные мешками с вяленой говядиной кобыла Бетти и мул. Мы везли на продажу муку, бобы, лярд, вяленую говядину, инструменты, мыло, одеяла… Часть товаров мне дали в кредит. Следом ехал я верхом на Буцефале и подгонял десяток бычков-двухлеток, собираясь забить их прямо в лагере золотоискателей, и вел на длинных поводках двух собак, кобеля и суку, которые все время оглядывались, не желая покидать стаю, в которой выросли. Смерть Нэшей заставила меня внимательней относиться к вопросам охраны, особенно ночью.

17

Странно, не был в Мормонском лагере всего несколько недель, а такое впечатление, что несколько месяцев. С моего участка он казался другим, как бы двухмерным — левый берег и правый. С позиции торговца, расположенной выше палаток, шалашей и прочих хибар, лагерь кажется многомерным. В нем теперь уйма новых людей. Или, может быть, я увидел тех, с кем раньше не пересекался. Тогда у меня покупали мясо только те, кто жил и работал поблизости, а теперь пришли за покупками или просто поглазеть почти все. Торговала Катрин. У нее это лучше получалось. Как говорят китайцы, если не умеешь улыбаться, в розничной торговле тебе, то есть мне, делать нечего. Первыми за покупками пришли все члены ее секты. К моему удивлению, скидок никому не делала. Мормонская скупость распространяется на всех, а на мормонов — в первую очередь. Разве что товар отпускала им самый лучший, хотя объяснил ей одно из правил торговли: сперва продается худшее. Мормоны купили у нас всех бычков-двухлеток оптом, чтобы забивать по одному и делить по паям, и все мыло, потому что лагерь разрастается, и стирка становится все более доходным делом. Большую часть муки, вяленого мяса и лярда забрал лавочник Фредди Беркли, а бобы — Сара Флинт, которая расширила свою столовую и наняла двух работников-китайцев. Последних в Мормонском лагере, да и во всей Калифорнии, становится все больше. Добираются до Америки они без гроша в кармане и первое время батрачат на других. Кобыла Бетти и мул достались небольшой горнорудной компании, добывавшей золото выше по склону, почти в километре от реки. Воду туда приходится возить, но, говорят, все расходы окупаются с лихвой, потому что находят много золотых самородков. Остальное разлетелось среди старателей-одиночек. Продажа привезенного заняла у нас всего два с половиной дня.

— Сколько мы заработали? — спросила Катрин после продажи последнего одеяла.

Считала она слабовато. Ее умения хватало для работы с мелкой розницей, но при больших покупках звала меня.

— В три с лишним раза больше, чем затратили, минус кредит, — ответил я. — Еще пара таких ходок — и наварим столько, сколько вся твоя семья намыла здесь за несколько месяцев.

Прибыль от торговли навела меня на грустные мысли, что, за редким исключением, любое романтичное дело приносит прибыль не тем, кто им занимается. Люди, не разгибая спину, от зари до зари корячатся здесь, а большую часть прибыли достается другим. Даже не мне, хотя я, конечно, тружусь меньше золотоискателей. Истинные выгодополучатели начинаются с уровня Кристобаль Домингес.

На обратном пути, когда мы подъехали к тому месту, где я когда-то устроил засаду, бежавшие впереди собаки, получившие клички Гарик и Горилла, что-то почуяли, насторожились. Кобель обнюхал камень на обочине и пометил его струей. Сука пробежала дальше и остановилась, глядя на вершину холма. Гарик поднялся немного по склону холма, остановился и залаял. Это был не злобный лай, когда собака почуяла опасного зверя. Так обычно реагируют на человека, предупреждая его и оповещая своего хозяина.

Я ехал впереди фургона, поэтому придержал коня и приказал Катрин:

— Стой! Сядь в глубине фургона и приготовь револьвер!

— Зачем? — спросила она, хотя неоднократно объяснял, что должна делать во время нападения или угрозы его, а потом выполнила приказ.

Спросила не из вредности. Так уж устроены женщины, что им желательно пообсуждать предстоящие действия, чтобы, даже беспрекословно выполняя твои приказы, почувствовать свою значимость. Они просто не могут понять, что иногда на обсуждения нет времени. Во-первых, в женском сознании время течет иначе, как густой кисель, не всегда, правда, сладкий; во вторых, как это так, нет времени на нее, всю такую-растакую?!

Я вернулся к фургону, спешился, привязав коня к кузову. Винтовка была заряжена, оставалось только взвести курок. Выглянув из-за задней части фургона, никого на вершине холма не обнаружил. И собаки перестали гавкать, подбежали к фургону. Может, кто-то просто остановился здесь передохнуть. Правда, непонятно, зачем залезал так высоко? Я решил подождать.

— Что там? — послышался из фургона голос Катрин.

— Заткнись, — как можно спокойнее посоветовал я.

Если говоришь эмоционально, женщина принимается зеркалить тебя. Так они понимают общение. Грубость, произнесенная нейтрально, рвет у них шаблон и выключает на время, но злоупотреблять этим приемом не стоит.

Я подождал немного, после чего выстрелил в кусты на вершине холма.

В ответ прилетели две пули. Обе попали в свободно висящий брезент в задней части фургона, выше и левее меня. Стреляли налетчики не ахти. Я перезарядил винтовку и выстрелил туда, где появился черный пороховой дым, и перебежал к передней части фургона. В то место, откуда я убежал, прилетели две пули. Насколько точно, сказать не могу. Наверное, и стрелявшие не знали результат.

Минут через пять, не дождавшись следующего моего выстрела, из кустов вышли двое белых мужчин с винтовками наготове и стали осторожно спускаться к фургону, не обращая внимания на гавкающих собак. Один — блондин, второй — шатен. Судя по почти истлевшей грязной одежде, неудачливые золотоискатели. Грабителями они оказались еще менее удачливыми. Оба смотрели на заднюю часть фургона, а я появился из-за передней и выстрелил в блондина, идущего впереди. С дистанции метров тридцать я не промазываю. Блондин прижал левую ладонь к груди в районе сердца и попытался остановиться, но сделал еще два заплетающихся шага, упал на бок, выронив винтовку, а потом покатился вниз по каменному склону с редкими пятнами сухой травы, увлекая за собой камешки.

Шатен пальнул, почти не целясь, в мою сторону, после чего бросился к своему напарнику, крича на английском языке с акцентом обитателей лондонских окраин:

— Джим! Джим! Ты ранен?!

Я загнал в ствол патрон и еще раз выстрелил, попав шатену в висок. Пуля снесла верхнюю часть черепной коробки, открыв красновато-серую студенистую массу, которая плохо отработала и потому получила по заслуге.

Карманы обоих налетчиков были пусты. В винтовке блондина был последний их патрон. Отправиться на такое дело, имея по три патрона на ствол — это признак отчаяния. В том месте на холме в кустах, где у них была лежка, я нашел четыре стреляные гильзы и мешок с двумя сухарями, куском вяленого мяса, похожего на то, что я привез в Мормонский лагерь, и пустую двухпинтовую бутылку из-под самогонки, которую гонит и продает Фредди Беркли. Вот ни разу не удивлюсь, если узнаю, что именно лавочник подкинул идею этим придуркам. Наверное, задолжали ему много. Трупы я оттащил в реку и отправил вниз по течению.

— Никому не рассказывай об этом, — сказал я Катрин.

— Почему? — поинтересовалась она.

— Потому что знание того, что не ведомо другим, делает человека сильнее их, — ответил я заумно, чтобы не последовали уточняющие вопросы.

На самом деле я хотел проверить возникшие подозрения. Мне показалось, что Фредди Беркли не обрадовался моему приезду. Чтобы не снижать цены на свои товары, ему пришлось скупить привезенное мной, что, видимо, не входило в его планы. У Фредди Беркли есть другие поставщики, а я влез мимо графика да еще часть реализовал самостоятельно. Монополия требует безжалостности к конкурентам.

18

В следующий раз Фредди Беркли — сутулый тип с круглой головой на длинной шее, из-за чего напоминал электрическую лампочку, пока не изобретенную, одетый не лучше большинства старателей — встретил нас в километре от Мормонского лагеря. Его сопровождали два вооруженных охранника. Я предположил, что сейчас будет попытка выкрутить мне руки, и приготовил свою винтовку, но лавочник оказался умнее или хитрее.

— Мы не разбойники, мистер Хоуп, не бойся нас! — дружелюбно улыбаясь, произнес он.

Эту фразу я слышал только от разбойников. Честным людям не приходит в голову признаваться в отсутствии черных намерений.

— Я решил встретить тебя здесь, чтобы купить все, что ты привез. Уверен, что так будет выгоднее нам обоим. Тебе не придется терять время, сразу поедешь за новым товаром, — сообщил он.

— Если предложишь хорошую цену, почему бы и нет?! — сказал я и добавил шутливо: — Осталось только выяснить, какая цена считается хорошей.

С учетом того, что забирал лавочник почти все, включая дюжину бычков-двухлеток, цена была приемлемая. Не достались ему лишь товары, которые Катрин везла для подруги Бетти Причард и ее родителей, и два мула, которые заказала горнорудная компания. В Мормонский лагерь привезенные мною товары въехали уже, как собственность Фредди Беркли. Фургон выгрузили возле его разросшейся лавки — длинного дома, сложенного из бревен и крытого досками внахлест. Раньше была только центральная часть, а потом к ней сделали слева и справа пристройки без окон, только с широкими воротами. Обе использовались под склады. Рядом с левой пристройкой, под прямым углом к ней, укладывали фундамент. Догадываюсь, что дела у Фредди Беркли шли лучше, чем у всех вместе взятых золотоискателей в Мормонском лагере. Он, не поморщившись, отвесил мне триста девяносто две унции (почти одиннадцать килограмм) золотого песка на шесть тысяч двести семьдесят два доллара.

— А что ты так испугался меня? Нападал кто-то? — спросил он на прощанье.

Если бы не задал эти вопросы, я бы решил, что он не причастен к нападению. Значит, надо ожидать следующее.

— Пока бог миловал, — ответил я. — Просто привык всегда быть настороже.

— В нашем деле это хорошая привычка! — похвалил Фредди Беркли и предложил: — Можешь подождать, когда прибудет и разгрузится мой обоз из Сакраменто, и поехать с ним.

— Не хочу ждать. Время — деньги. Сейчас отгоню мулов покупателям, потом переночуем у мормонов и поутру поедем, — сказал я.

Ночевать у мормонов я не собирался. Слишком легко лавочник расстался с золотом. Может быть, потому, что верил, что оно, пусть и не всё, вернется к нему, потому что вторая засада будет устроена грамотнее. Если проскочим и ее, будет третья. Возить в другой лагерь золотоискателей тоже не имело смысла. Там наверняка имеются свои Фредди Беркли, а здесь меня знают, есть к кому обратиться за помощью в случае чего.

Выход подсказал Пьер Блан, который перехватил меня, когда я, оставив фургон и Катрин на участке ее подружки Бетти Причард и приказав не распрягать волов, вел мулов покупателям. Поздоровавшись с французом, первым делом проинформировал, что весь товар уже продал.

— Знаю, — сказал Пьер Блан. — Я по другому вопросу. Мне нужны металлические детали для рокера. Я сделал чертежи, вот, — достал он из кармана лист бумаги с карандашными рисунками, мало похожими на чертежи, по крайней мере, на те, какие учили меня делать в мореходке.

— У меня другое предложение: привожу тебе уже готовый рокер без желоба, если дня через два после моего отъезда вдруг сгорит лавка Фредди Беркли, — произнес я. Заметив удивленный взгляд француза, объяснил: — Его люди в прошлый раз напали на меня. Наверняка и на этот раз попробуют.

— Не знаю, сможет ли мы… — промямлил Пьер Блан.

— Не обязательно делать самим. В лагере наверняка есть люди, которые сделают это за пару унций золота, их надо найти и договориться, а у меня времени нет, — подсказал я.

Лицо француза сразу прояснело, после чего включилась национальная тяга к торгу:

— Нам еще потребуются два ведра и…

— …и мешок муки. И хватит, — урезонил я. — Иначе буду возить товары в другой лагерь.

Пьер Блан весело улыбнулся и кивнул:

— Договорились!

Вернувшись с золотом, полученным за мулов, к своему фургону, застал Катрин у очага, на котором она вместе с Бетти Причард готовила ужин из привезенных нами продуктов. Судя по ароматам, бобы с вяленой говядиной, и кофе с лепешками. Кофе для здешних мормонов даже больший деликатес, чем для Домингесов. Наверняка дадут попробовать по глотку остальным членам общины. Не бесплатно, конечно. Увидев, сколько золота я получил за привезенный товар, Катрин сделала вывод, что бог считает меня мормоном, и возрадовалась.

— Скоро будет готово! — радостно сообщила она.

Ужин в мои планы не входил. Надо было срочно уматывать отсюда. Наверняка лавочнику сразу сообщат о нашем отъезде, но засаду впереди устроить уже не сможет, дорога всего одна, а неожиданно напасть сзади не получится. Зная, что я хороший стрелок, вряд ли кто-то решит так рисковать жизнью ради Фредди Беркли.

— Мы уезжаем. Прямо сейчас, — сказал я тоном, не предполагающим возражения.

Катрин поняла это, тяжело вздохнула и обменялась с подружкой понимающими взглядами. Даю голову на отсечение, что уже к ночи все мормоны будут знать о неудачном нападении на нас в прошлый раз. Сообщенное по секрету летает быстрее скорости света.

19

Прошло четыре недели, а от пожарища все еще исходит запах гари. Как мне рассказали, сгорело не все строение, края пристроек сумели отстоять прибежавшие на пожар золотоискатели. Они же и растащили все ценное, включая недогоревшие бревна, потому что, по случаю гибели в огне Фредди Беркли, было бесхозным. Осталось только неправильной формы черное пятно из головешек, которые поливал холодный зимний дождик. Святое место пустым не бывает, поэтому в Мормонском лагере теперь четыре лавки, одну из которых держит семья Бетти Причард. По настойчивой просьбе Катрин, но с полным учетом наших интересов, мы продали Причардам большую часть привезенного. Точнее, семейство купило примерно половину, а за остальное получило комиссионные, как посредник, со своих единоверцев. Кстати, мормоны теперь составляют малую часть разросшегося Мормонского лагеря.

Пьер Блан получил новый рокер, изготовленный в Сан-Франциско, два ведра и мешок кукурузной муки и прикупил вяленой говядины из расчета на семь человек на месяц, до следующего нашего приезда. У французов теперь четыре наемных работника. Людей в Калифорнию прибывает все больше, а свободный участок, не говоря уже о новом месторождении, найти все труднее. Да и на старых золота становится все меньше. Удачей теперь считается намыть золотого песка за неделю на сто долларов. Если раньше все мыли только на берегу реки, то теперь большая часть работает вдали от нее, на склонах гор, из-за чего резко выросли цены на ведра, бочки и вьючных животных. И на теплое жилье. Летом можно было спать под открытым небом, а теперь такое получится только у очень закаленных. Зимы в Калифорнии, конечно, не чета московским, но здесь, в горах и вдали от океана, который летом охлаждает воздух, а зимой согревает, температура по ночам, а может, и днем, наверняка будет опускаться ниже ноля градусов по Цельсию. Кстати, ртутные термометры уже были в прошлую мою эпоху, имели шкалу Цельсия и назывались шведскими, но сейчас в Америке в ходу шкала Фаренгейта. Вершины даже низких горных пиков уже покрыты снегом, который скоро доберется и до Мормонского лагеря. Я смотрел на согнутых людей, которые, стоя по колено в холодной воде, трясут в ней красными, сведенными судорогами от холода руками лотки и тазы, и хвалил себя за то, что вовремя выскочил из этого романтичного процесса.

Катрин была на четвертом месяце, и я решил, что шляться зимой по холодным и опасным дорогам Калифорнии ей не стоит. По возвращению в Сан-Франциско первым делом купил там дом — деревянный сруб-пятистенок на каменном фундаменте. Этим занималась местная фирма, которую основал бывший золотоискатель, так же, как и я, сообразивший, что выгоднее мыть золото в чужих карманах. Бригада из шести человек залила за два дня фундамент из камней и бетона на том месте, которое я указал. Выбрал место сам, ни у кого не спрашивая разрешения, в верхнем конце улицы, ведущей к морю. На следующий день утром привезли разобранный сруб и за три дня собрали его и покрыли гонтом. Щели между бревнами замазали глиной, соорудили камин, вывели трубу через крышу, положили половые доски. Потом рядом залили еще один фундамент и возвели второе строение — склад для товаров. Их знакомый столяр привез готовые два стола, обеденный и кухонный, и шесть табуреток и собрал в доме из досок две кровати, хозяйскую в жилой комнате и для слуг на кухне, и два шкафа, платяной и посудный, а на складе — полки и большой ларь. За все это, плюс кухонный инвентарь, постельное белье и прочие необходимые в хозяйстве предметы, я выложил четыре с половиной тысячи долларов. Зато теперь был спокоен за жену. Заодно будет закупать оптом товары на приходящих в порт судах. Разлетается груз быстро. При мне клипер привез рис из Китая на двести тысяч долларов и продал весь за шесть дней.

В помощницы Катрин нанял китаянку по имени Сюли (Изящная) — молодую грузную коротконогую женщину с вечно испуганным лицом. Может быть, так казалось из-за чрезмерной раскосости глаз. Ее муж Ван Сунлинь, одетый, несмотря на прохладную погоду, в коническую шляпу из рисовой соломы, хлопчатую рубаху с прямоугольным вырезом спереди, короткие штаны и обутый в сабо, водил теперь фургон вместо Катрин. Еще одним моим работником стал перуанец Хорхе Драго — невысокий жилистый мужчина тридцати двух лет с узким черноусым лицом, на котором чуть выше острого, выпирающего подбородка в дубленой коричневой коже с трудом прорезали щель для рта. Одевался перуанец в пончо из толстой белой хлопковой ткани, отделанном яркой тесьмой разных цветов, рубаху и длинные штаны их более тонкой ткани, заправленные во что-то типа кожаных полусапожек без каблуков. Талию его перехватывал широкий, сантиметров двадцать, и толстый кожаный пояс с кучей карманов с внутренней стороны, в которых Хорхе Драго прятал все, что могло там поместиться. Перуанец ездил на коне, купленном мною у Кристобаля Домингеса, и вместе с собаками присматривал за бычками, которых я приобретал каждый раз во все большем количестве. Бычки добирались до Мормонского лагеря сами, и наваривал я на свежем мясе зимой лучше, чем летом и осенью, когда старателей было меньше, а дичи в ближних лесах больше. Китайцы на двоих получали два доллара в день, а перуанец — полтора. В связи с наплывом бедняков, желающих разбогатеть, цены на рабочую силу просели. Летом работника дешевле, чем за два бакса, найти было трудно. Почти бесплатные индейцы не в счет, поскольку получали по труду: в большинстве своем понятия не имели о дисциплине, требовали постоянного надзора и часто исчезали, даже не получив расчет. Обоих работников вооружил винтовками и стал чаще передвигаться в составе караванов. Нападения на купцов резко участились, особенно, когда те возвращались с выручкой с приисков. Если бы я оказался здесь без денег, наверное, присоединился бы к налетчикам, благо такой опыт у меня богатый. Револьвер и одну винтовку оставил Катрин. Она научилась стрелять из винтовки от бедра. Попадает редко, но отпугнуть сможет.

20

При испанцах Калифорния состояла из четырех округов: Сан-Франциско, Монтерей, Санта-Барбара и Сан-Диего. Двадцать восьмого февраля тысяча восемьсот пятидесятого года американцы разделили ее на двадцать семь графств. Как по мне, это надо было сделать на день раньше или разделить на двадцать восемь графств. Семнадцатого мая Катрин родила сына, получившего имя Джон в честь деда по матери. Тринадцатого августа был издан закон, обязывающий каждого старателя-иммигранта уплачивать каждый месяц за пользование своим участком двадцать долларов. Для многих золотоискателей такая сумма стала неподъемной. Они бросали свои участки и уходили дальше в горы, куда пока не добрались чиновники, или нанимались в горнорудные компании, которые обычно и захватывали брошенные места. Не удивлюсь, если узнаю, что золоторудные компании и продавили этот закон, хотя все показывали пальцем на Сэма Бреннана, ставшего к тому времени самым богатым человеком в Калифорнии, если не во всех Соединенных Штатах Америки. Говорят, годовой доход его составляет полмиллиона долларов. По этим временам — фантастическая сумма. Недавно Сэм Бреннан попытался выкинуть всех жителей из Сакраменто, пожег там дома, чтобы продать эти земли крупным компаниям с Восточного побережья, и нарвался на сопротивление старателей. Бунт подавили с помощью солдат, убив несколько десятков человек и посадив в тюрьму главаря, некоего Робинсона. Только вот за это время дельцы с Восточного побережья, не желавшие платить Сэму Бреннану, пролоббировали принятие Калифорнии в состав Соединенных Штатов Америки в качестве тридцать первого штата. Случилось это девятого сентября. Первым губернатором стал Питер Барнетт, первым законом которого стало объявление всех земель собственностью штата.

В итоге в январе тысяча восемьсот пятьдесят первого года мне пришлось оформить на себя землю под своими строениями, заплатив штату, включая пошлины, тридцать семь долларов. Сумма, конечно, плевая, но к тому времени дела у меня шли все хуже. За последний год наладили подвоз в Калифорнию продуктов из соседних штатов и дальних стран, стало намного больше занимающихся таким же, как я, зарабатыванием денег, а добыча золота снизилась и начала концентрироваться в руках крупных компаний, которые заводили свои караваны для снабжения рабочих. В итоге цены снизились. Прибыли в сотни процентов ушли в небытие. Теперь уже наварить больше пятнадцати считалось удачей.

Если раньше я брезговал доставкой писем, на каждом из которых зарабатываешь всего доллар при доставке на прииск и полдоллара — на почту в Сан-Франциско, то теперь делал и это. Собрав доверенности на получение почты, в основном у мормонов, передал их Катрин. Поскольку инициатива исходила от жены, она и выполняла самую сложную часть работы. Почту в Сан-Франциско привозили пароходы примерно два раза в месяц. Дня два-три ее сортировали, а потом выдавали в здании почты, потому что почтальонов пока не было. В первый день очереди были гигантскими, причем большая часть всего лишь убеждалась, что им ничего не пришло. Этот вроде бы незначительный приработок помогал нам отбивать расходы на наемных рабочих. Они не менялись. Поняв, что дела у золотоискателей идут все хуже, китайцы передумали расставаться с хорошим местом, а перуанец, как догадываюсь, и раньше не рвался махать лопатой и кайлом. Его интересовала только игра. Получив по приходу в Сан-Франциско зарплату за отработанные дни, уходил вечером в казино и появлялся утром пустой во всех смыслах слова.

Пятого мая тысяча восемьсот пятьдесят второго года мы возвращались в Сан-Франциско. Встречные уже рассказали нам, что позапрошлой ночью в городе случился страшный пожар. Сгорели шестнадцать кварталов, в том числе таможня, самый шикарный отель «Союз», оба театра, «Американский» и «Адельфи». Запах гари был слышен за несколько километров. То, что я увидел, когда подъехали ближе, превзошло мои самые печальные предположения. Пожарище занимало несколько гектаров. По грудам черных головешек бродили потерянные люди, выковыривали уцелевшие вещи. Исчезли мой дом и склад. Я с трудом нашел то место, где они стояли, и только благодаря фундаментам, развернутым к улице не так, как здесь принято. Глядя на недогоревшие бревна, подумал, что это расплата за поджег лавки Фредди Беркли. Непонятно, правда, было, за что расплатился Ван Сунлинь жизнью своей жены? Наверное, не самым честным способом набрал деньги на дорогу до Калифорнии.

— Давайте пороемся в углях, может, найдем останки и похороним, — предложил я китайцу на его языке.

Ван Сунлинь, не шевелясь, тупо смотрел на пожарище. Так понимаю, жена была его единственной связью с родиной. Скорее всего, Сюли была инициатором переезда в Калифорнию.

— Хорхе, отведи фургон и лошадей к лесу, жди нас там, — приказал я перуанцу.

Кто-то уже порылся до нас. Особенно постарались там, где был склад. Катрин должна была купить товары, которые привозили суда в Сан-Франциско, и сложить там. Кто-то выгреб зерна риса и кофейные бобы, оставив совсем уж обуглившиеся. Мы с китайцем принялись разбирать то, что осталось от жилого дома. Начали в тех местах, где стояли кровати.

От работы оторвала нас Сюли. Она увидела Хорхе Драго и узнала от него, что мы на пожарище. Захлебываясь слезами, служанка поведала, что ее и Катрин вовремя разбудили крики на улице. Пожар начался в двух кварталах от нашего дома, и, пока огонь добирался сюда, женщины успели собрать самое ценное и необходимое и отступить к лесу. В жизни на окраине есть свои преимущества.

21

Клипер «Сюрприз» был построен два года назад в Бостоне. Длина пятьдесят семь метров, ширина десять метров семьдесят сантиметров, осадка шесть метров шестьдесят сантиметров, грузоподъемность тысяча сто восемьдесят тонн. Трюм двухпалубный. В твиндеке висят гамаки для бедных пассажиров, а в кормовой части расположены каюты для состоятельных. Ниже ватерлинии корпус обшит медью, выше — выкрашен в черный цвет. Носовая фигура в виде летящего орла золотого цвета. На корме изображен с помощью резьбы и красок герб Нью-Йорка, порта приписки: парусник на реке Гудзон, освещенный восходящим солнцем, над которым орел на глобусе, слева Свобода с вороной на левой руке, как символе освобождения из-под власти Британии, справа Юстиция с завязанными глазами, мечом в правой руке и весами в левой, а внизу девиз на латыни «Excelsior (Всегда вверх)». До двадцать седьмого мая собственником судна являлась нью-йоркская судоходная компания «А. А. Лоу и брат». Их угораздило послать клипер с пассажирами и грузом в Сан-Франциско, где капитан Филипп Думареск, плохо знавший ситуацию в Калифорнии, ошвартовался к причалу. Вместе с пассажирами на берег сошли двадцать три опытных матроса из тридцати, пять обычных из шести, все четыре юнги, боцманмат, плотник, парусник, один повар из двух, оба старших стюарта и три из четырех младших. Затем постепенно свалили и все остальные, оставив капитана одного. У Филиппа Думареска не хватило ума или полномочий нанимать матросов по сто долларов в месяц и сваливать отсюда по-быстрому, в балласте, нанося убытки компании, или хотя бы использовать судно, как гостиницу и склад, поэтому «Сюрприз» почти год разорял своих владельцев. Они то ли не могли поверить в такие наглые требования матросов и отсутствие грузов, то ли просто были уже настолько в долгах, что лишились кредита, не знаю. Капитан Филипп Думареск — зашуганный пожилой тип, явно получивший место только по выслуге лет — валил на них. Уверен, что и его нерешительность сыграла немалую роль в разорении судовладельцев. В итоге клипер был выставлен на торги за сорок четыре тысячи долларов — столько задолжали кредиторам «А. А. Лоу и брат» — и приобретен единственным, кто дал больше, за сорок шесть тысяч двести долларов, потому что остальные собирались купить за полцены под склад. После пожара в Сан-Франциско возникла острая потребность в жилых и складских помещениях.

Став собственником клипера, я перебрался на него с семьей, слугами и двумя собаками. Земельные участки с фундаментами, фургон с волами и Буцефала продал. Готов был уступить их Ван Сунлиню. Если ты сотрудничаешь в любой форме с китайцем, будь готов, что он отберет твой бизнес, по-хорошему или по-плохому. Кое-что Ван Сунлинь накопил, и с моим поручительством мог бы получить кредит в банке на остальное. Я предложил ему так и сделать. Китаец отказался. Как догадываюсь, Сюли не захотела уходить от нас. Своих детей у них нет, вот и привязалась к маленькому Джону. Вторую верховую лошадь и винтовку оставил Хорхе Драго в счет зарплаты и премиальных, потому что становиться моряком он не захотел ни в какую. Всё-таки перуанец честно и долго послужил мне, не грохнул и не ограбил при случае, которых было немало. Если бы дал деньги, Хорхе Драго наверняка проиграл бы их в первый же вечер, а конь и винтовка для него — это друзья. Надеюсь, найдет, как прокормиться. Конные охранники здесь в цене. Про конных грабителей и вовсе молчу.

Поскольку пассажиров из Сан-Франциско в Панаму за день до торгов увез пароход «Калифорния», фрахтователей с грузами не нашлось, а у меня не хватало оставшихся денег и не было желания брать кредит на дорогу до крупного латиноамериканского порта и покупку такого количества муки или вяленого мяса, чтобы отбить расходы и что-то наварить, я решил воспользоваться моментом, подзаработать, используя судно в качестве склада и гостиницы. Да и матросов найти было трудновато. Те, кому не с чем было отправляться на прииски, зарабатывали сейчас на стройках, где платили щедро. Вскоре все каюты клипера были заняты не совсем обедневшими погорельцами, а в трюм перегрузили кукурузную муку в мешках, привезенную чилийским барком. Чтобы не скучать, я купил часть этой муки, перепродавая ее, а потом и другие товары, мелким оптом и наблюдая, как на берегу торопливо отстраивается сгоревшее. Учтя предыдущий опыт, почти все возводят из камня и кирпича. Последний изготавливали несколько новых и быстро растущих заводов в окрестностях города.

Двадцать второго июня случился второй пожар, доделавший то, что не успел первый. Теперь восстанавливался весь Сан-Франциско. Мне оставалось только действовать в духе китайской стратагемы «Грабь во время пожара» — драть по три шкуры с погорельцев, имея не так много, как отвозя товары в Мормонский лагерь, зато и с меньшими трудностями.

22

Клипер «Сюрприз» легко рассекает носом невысокие волны Тихого океана. Дует попутный северо-северо-западный ветер силой балла три. Поставлены все паруса и добавлены лиселя, но средняя скорость всего узлов семь. Летнее солнце припекает отчаянно, поэтому пассажиры кают сидят или прогуливаются на корме, а те, кто путешествует в твиндеке, — на главной палубе от бака до бизань-мачты. Оговорюсь, не я установил такое правило, возникло само собой. Мы уже третью неделю в пути, скоро прибудем в порт Панама. Я чертовски рад, что опять в море, что вдыхаю солоноватый воздух, что слышу пронзительные крики чаек и радостное лопотание парусов. Впрочем, и во время продолжительной стоянки на якоре на рейде Сан-Франциско были такой же воздух и чайки, разве что паруса помалкивали. Не было главного — движения.

Город Сан-Франциско более-менее отстроился только к следующему лету. К тому времени золотая лихорадка уже находилась на стадии ремиссии. Золото еще находили, но все меньше и меньше, и все чаще делали это большие горнорудные компании. Время старателей-одиночек стремительно уходило в небытие, что не уменьшало приток желающих разбогатеть быстро. Зато увеличивалось количество желающих уехать из Калифорнии. Раньше суда шли из Сан-Франциско в балласте, а теперь забиты пассажирами. Поскольку на берегу настроили много новых гостиниц и пакгаузов, клипер стал приносить все меньше дохода. Появилось и много разочаровавшихся золотоискателей, которые были не прочь поработать матросами, чтобы вернуться домой не с пустыми карманами. В начале июля я легко нанял экипаж. Опытных матросов среди них было всего одиннадцать. Остальные старательно учились, время от времени падая с мачт на палубу или в воду. Оба варианта обычно заканчивались смертью. Если клипер шел быстро при попутном ветре, возвращаться за упавшим за борт было бесполезно, потому что это занимало много времени, несколько смен галсов и не гарантировало, что найдем. Я взял на борт двести сорок семь пассажиров и повез их в Панаму. Цена билетов на этой линии снизилась. Палубное место стоило двадцать пять долларов, в твиндеке — сорок пять, а в каюте — восемьдесят. Если рейс не затянется сильно, то заработаю на нем чистыми около семи с половиной тысяч долларов.

Среди пассажиров первого класса, прогуливающихся на корме, был врач Арчибальд Смит — нескладный двадцативосьмилетний мужчина невысокого роста и тщедушного сложения. Его костистое лицо выражало одновременно и все печали, и весь цинизм человечества. Остальные пассажиры сторонились его по непонятным мне причинам. Может быть, потому, что побывали его клиентами, благодаря чему Арчибальд Смит знал о них больше, чем им хотелось бы. Перед самым выходом в рейс он помог Катрин во время родов дочери, названной в честь подружки Элизабет или коротко Бетти, поэтому Арчибальд Смит путешествовал в самой лучшей каюте. Поскольку мне на вахте было скучно, завел с врачом разговор.

— Судя по всему, вы не зря съездили в Калифорнию, — закинул я, потому что в противном случае он путешествовал бы третьим классом.

— Мне было бы стыдно утверждать обратное, — улыбнувшись, из за чего лицо стало, как у Веселого Роджера, молвил он. — Многие из приехавших вместе со мной добились меньшего.

— Неужели нашли золотую жилу? — поинтересовался я.

— Увы! Золотоискатель из меня не получился! — всё еще улыбаясь, признался Арчибальд Смит. — Я оказался слишком слаб для такой работы. За неполный месяц намыл всего на полторы сотни долларов, после чего бросил свой участок и поехал в Сакраменто, чтобы оттуда добраться до Сан-Франциско, а потом любой ценой вернуться домой в Трентон, штат Нью-Джерси. По иронии судьбы человек, который начал работать на участке после меня, за месяц намыл золотого песка и самородков на десять тысяч долларов.

— И поделился с вами?! — подначил я.

— Нет, конечно! — весело отмахнулся врач. — Такая крамольная мысль ему даже в голову не приходила!

— Так что же оказалось вашей золотой жилой? — не унимался я.

— Моя профессия, — ответил он. — И помогла мне в этом человеческая жадность. Я попросил владельца фургона довезти меня из старательского лагеря до Сакраменто. Вещей у меня было мало, только сменная одежда и сумка с медицинскими инструментами и лекарствами, которые я захватил на всякий случай для себя. Я слышал, что с пассажиров берут по десять долларов, поэтому заранее и не стал договариваться. Каково же было моё удивление, когда этот негодяй потребовал с меня сто долларов!

— И вы отдали, — угадал я.

— А что мне оставалось делать?! — воскликнул Арчибальд Смит. — Сумка с моими вещами была у него, и он намного сильнее меня. В итоге я остался практически без денег и решил подработать врачебной практикой на билет на пароход до Сан-Франциско. Золотоискатели по большей части люди очень здоровые, и брал я сперва за прием столько же, как в Трентоне, поэтому хватало только на еду и оплату кабинета, который служил мне и спальней. А потом ко мне на прием пришел этот мошенник!

— Хозяин фургона? — задал я уточняющий вопрос.

— Он самый! — злорадно ухмыляясь, из-за чего стал лицом совсем уж вылитый Веселый Роджер, подтвердил врач. — У него была запущенная простуда. Я взял с него сто долларов за обследование и еще столько же за лекарство, которое в Трентоне обошлось мне в двадцать центов.

— «Мне отмщение, и аз воздам!», — процитировал я эпиграф пока не написанного романа «Анна Каренина», а не слова из Библии.

— Грешен, грешен! — согласился со мной Арчибальд Смит, не читавший этот роман, но и креститься не подумал. — После этого и с остальных клиентов стал брать за прием сто долларов. Я ведь покупал еду и платил за жилье в Сакраменто не по ценам Трентона. Вот и они мне платили по ценам Сакраменто. Вскоре заказал, чтобы мне привезли лекарства и недостающие инструменты с Восточного побережья, потом купил свой домик, завел служанку…

— И что же вас сподвигло бросить такое доходное место? — спросил я.

— Сейчас в Сакраменто восемь врачей, а былых шальных денег не стало. Столько же я могу зарабатывать и в родном городе, где жить намного спокойнее и приятнее, чем в Калифорнии, поэтому продал практику и отправился в Трентон. Накопленного здесь хватит, чтобы не работать до конца дней моих. Хотя я не собираюсь сидеть без дела. Есть намерение открыть больницу, если найду компаньонов, — рассказал он.

И остальные пассажиры, путешествующие первым классом, в золотоискателях были не долго. Зато таковых много среди тех, кто купил место на главной палубе. На их счастье погода была прекрасной, волны низкими, палубу не забрызгивало.

В Панаме я выгрузил пассажиров и набрал других до Сан-Франциско. Мне хотелось сказать им, что зря едут, что будет умнее вернуться домой, а потом вспоминал истории магического обогащения отдельных баловней судьбы, каковые, вполне возможно, найдутся и среди этих людей с горящими глазами и неуемной энергией, и подумал, повезет им или нет — не знаю, но меня они уж точно сделают богаче, поэтому произносил радушно: «Добро пожаловать на борт моего клипера! Золотые прииски Калифорнии ждут вас!».

23

Тысяча восемьсот пятьдесят четвертый год я встретил на пути в Китай. На линии Сан-Франциско-Панама самый крупный американский судовладелец Корнелиус Вандербильт устроил ценовую войну. Теперь можно было добраться на его пароходах из одного порта в другой всего за десять долларов третьим классом, пятнадцать — вторым и двадцать пять — первым. Пароходы у него были вместительные и быстрые. Они, конечно, не могли разогнаться до двадцати узлов, как клипер, но зато почти не зависели от направления ветра. Я решил не тягаться с ним, а смотаться в Китай и набить трюм рисом, благо деньги на шестьсот пятьдесят тонн у меня теперь были, а твиндек — пассажирами, благо китайцы все еще рвались в Калифорнию. В будущем Чайна-Таун в Сан-Франциско будет самым большим в США, даже больше нью-йоркского. Он уже довольно внушителен. Что интересно, когда гулял между домами, построенными в китайской традиции, у меня постоянно возникало впечатление, что эти строения я видел в двадцать первом веке и, может быть, на этих же самых местах. Впрочем, последнее маловероятно, потому что территория, которую сейчас занимает Сан-Франциско, в будущем станет самым центром города, где жилье будет не по карману большей части обитателей Чайна-Тауна.

Конкретного китайского порта назначения у меня не было. Куда океанские ветры приведут, там и нагружусь. Теперь многие китайские порты открыты, благодаря англичанам, которые создали доходный бизнес, возя китайцам на продажу индийский опиум и вывозя чай, хлопок, шелк и прочие богатства страны. Впрочем, опиум они возили и в свою страну, иначе бы шерлокхолмсам нечем было заниматься в промежутках между расследованиями более тяжких преступлений, чем наркодиллерство. Китайские правители пытались отбиться от такого счастья, стремительно выкашивавшего население страны, но английские пушки убедили их, что Британия во все времена несет другим странам только расцвет и благоденствие. Еще я знал, что в Китае по-прежнему правят маньчжуры и что подданные других национальностей в центральных и южным провинциях взбунтовались. Обеим воюющим сторонам наверняка потребуются оружие и боеприпасы. Осталось только найти покупателей и договориться, что именно надо и по какой цене готовы покупать. Гонять судно в балласте на такие большие расстояния невыгодно.

Ветра судьбы привели мой клипер к устью реки Янцзы. Берег показался мне незнакомым, но мутную, желтоватую воду, вклинивающуюся на несколько километров в Восточно-Китайское море, трудно было не узнать. Шанхай я тоже не был похож на тот, котором я бывал в семнадцатом и двадцать первом веках. Он стал больше с тех пор, как я последний раз был в этих краях, и еще сильно отстает от того, каким станет лет через сто пятьдесят. Пока что город помешается на западном берегу реки Хуанпу и носит название Наньши (Южный город). Моя китайская подруга из двадцать первого века будет жить в Шанхае в районе Хуанпу, часть которого до двухтысячного года носила название Наньши. Наверное, это один и тот же район, просто сейчас окружен крепостными стенами, которые не дотянут до светлого будущего, и потому кажется непохожим. Севернее его находится международное поселение, разделенное на английскую, американскую, которая, скорее, малая часть первой, и французскую концессии, называемое китайцы Бэйши (Северным городом). Раньше там было запрещено селиться китайцам, но после того, как провинцию захватили восставшие, имперские законы перестали действовать, и многие богатые китайцы, в основном чиновники, спрятались в концессиях от взбунтовавшей черни, из-за чего цены на землю и дома внутри Бэйши выросли в несколько раз. Наньши захватила триада «Общество малых мечей», которая из-за несовпадения взглядов на чужую частную собственность отделилась от восставших, называющих себя тайпинами. Последние считали, что вся собственность принадлежит народу и должна делиться поровну между всеми, а первые — что все принадлежит им и только между ними и должно делиться, согласно положению каждого. В будущем триадами будут называть любые китайские бандитские группировки. Наверное, эта традиция пойдет из нынешнего времени, если не существует уже тысячелетиями, как и очень любое прибыльное дело в Китае.

Эти сведения мне сообщил приплывший на сампане посланник от «Общества малых мечей», бывший чиновник Ду Гоудань, которого оставили в живых потому, что говорил на иностранных языках и помогал решать вопросы с иностранцами. Кстати, имя Гоудань значит Собачье Яйцо. У китайцев существует поверье, что если дать ребенку некрасивое имя, то злые духи решат, что он не нужен родителям, поэтому и не тронут его. Логика, конечно, извращенная, но в данном случае, с живыми злыми духами, сработала. Посредничал он в переговорах с англоязычными, в первую очередь с британцами, которые пока не определились, какой из сторон помогать. Британии нужно было ослабление центральной власти, но тайпины запретили употребление наркотиков, алкоголя и табака, чем подорвали выгодную торговлю. Уверен, что британцы, как обычно, будут поддерживать слабого, чтобы потом добить обессиленного победителя. С триадой у иностранцев сложились хорошие отношения, потому что бандиты и в этом вопросе не поддерживали тайпинов и тоже хотели стать еще богаче.

Ду Гоудань был упитан, согласно своему бывшему седьмому рангу. Буфан иволга все еще был на его халате. Тайпины отменили ранги, но триаде было плевать, какого цвета кошка, лишь бы ловила мышей. Круглое лицо с жиденькой бородкой, похожей на недощипанную, плоскую, малярную кисть, излучало радость видеть представителя белой расы, может быть, даже искреннюю. Подозреваю, что европейцы сейчас ближе ему, чем соплеменники-бунтовщики. Говорил он на хорошем английском. Мой китайский наверняка был хуже, хотя тоже произвел впечатление. Здесь говорят на южном диалекте, который в будущем назовут шанхайским. Именно с этого диалекта я и начал изучение китайского языка в двадцать первом веке.

— Какие дела привели культурного иностранца в наш город? — спросил меня Ду Гоудань, попробовав посредственного калифорнийского вина, которым я угостил, и громко поплямкав губами, изображая предел восхищения напитком.

— Во-первых, хочу наполнить трюм рисом. Во-вторых, набрать в каюты и твиндек пассажиров до Сан-Франциско. В-третьих, узнать, какие грузы из Америки нужны в Шанхае или Нанкине, чтобы не приходить сюда в балласте, — ответил я.

Нанкин расположен километрах в двухстах пятидесяти выше по течению Янцзы и является сейчас столицей тайпинов, а когда-то был столицей империй Цзинь и Минь. В будущем Шанхай затмит его.

— Я поговорю с местными купцами, — сказал бывший чиновник.

— С купцами я сам договорюсь. Тем более, что мне надо сперва найти пассажиров, чтобы заплатили за перевоз, а потом на эти деньги купить рис, — сообщил я. — От тебя мне нужно, чтобы поговорил с теми, кто контролирует Шанхай. Наверняка им нужно оружие, боеприпасы или что-нибудь еще. Я готов привезти это и обменять на рис, ткани, фарфор или серебро и золото.

— Они назначат день, ты приплывешь и поговоришь с ними, — пообещал он.

Только мне и не хватало соваться в логово к бандюганам!

— Нет, пусть они приплывут на клипер, здесь и поговорим, — потребовал я и уточнил шутливо: — Но не все вместе!

Улыбнувшись понимающе, бывший чиновник заверил:

— Я передам им твои слова, — и поинтересовался: — Сколько стоит проезд на твоем корабле до Сан-Франциско?

— Капитаны других кораблей сказали мне, что место в каюте стоит триста долларов, в твиндеке — двести, на палубе — сто двадцать, — ответил я.

Если набрать полный трюм риса, мороки будет меньше, но и прибыли тоже. В предыдущие годы все так и делали, беря пассажиров только в каюты и на главную палубу, но с прошлого года цены на рис в Китае стали расти, потому что выращивать его некому, все бунтуют, а в Сан-Франциско — проседать, потому что слишком много судовладельцев возят его. На пассажирах в твиндеке наваришь больше, причем палубных и твиндечных можно брать в долг. За них заплатят в Сан-Франциско те, кому нужны хорошие неприхотливые работники, а потом заставят отработать вдвойне и даже втройне на приисках и других производствах или слугами, а в Сан-Диего китайцев с удовольствием разбирают хозяева синьорий по обе стороны границы.

Представители триады прибыли втроем на большом сампане с тентом. Они потому так и называют свое общество, что верят в магическое свойство цифры три. Вот так просто устроена их жизнь: верь в цифру три — и обрящешь! Все трое были одеты, как чиновники средней руки в предыдущее мое посещение Китая. Время в империи, а вместе с ним и мода, движется рывками, перемены происходят вместе и только со сменой верховной власти. Судя по одежде переговорщиков, нынешняя правящая династия усидит на троне. Лица, правда, у всех троих были явно не чиновничьи, но и на отмороженных бандитов не походили, скорее, на жуликоватых торговцев.

Я угостил их калифорнийским вином, убедившись, что на сомелье не тянут, после чего предложил рассказать, чего им не хватает в жизни для полного счастья — удержания власти над Шанхаем и прилегающими к городу территориями.

— Нам нужны револьверы, винтовки, патроны к ним, порох для пушек и особенно митральезы, — выложил тот из них, у которого был шрам на лбу и левой щеке и не было левого глаза.

Митральеза (картечница) — это французское название бабушки пулемета. Ее стрельба из нескольких стволов пулями напоминала пушечный выстрел картечью. Уже существует несколько систем полуавтоматического ведения огня, правда, я пока ни одну не видел, только слышал рассказ о них от янки, участвовавшего в Американо-мексиканской войны. Кстати, китаец произнес название неправильно. Выступавшему в роли переводчика Ду Гоуданю пришлось уточнять, что имелось в виду, а потом объяснять мне.

— Митральезы в следующий приход не обещаю. Их придется заказывать и ждать, когда привезут издалека, а револьверы, винтовки, патроны и порох обеспечу, если договоримся о цене, — сказал я. — Могу и пушки привезти.

— Пушек нам хватает, — отмахнулся кривой. — Все равно стрелять из них никто не умеет.

Меня всегда поражало нежелание китайцев учиться чему-либо у иностранцев. Может быть, благодаря этому они никогда не пытались захватить весь мир. Впрочем, в будущем сделают это экономически, наводнив весь мир своими низкокачественными и дешевыми товарами, а может, будет и военный захват, до которого я тогда не дожил.

— Мы готовы заплатить за митральезы нефритами, — предложил кривой бандит из триады.

— У нас нефриты не ценятся так, как у вас. Мы предпочитаем алмазы, рубины, сапфиры, на худой конец жемчуг, но можно и золото с серебром, — объяснил я.

— Мы заплатим за них тем, что ты захочешь, — согласился он.

Видимо, у них преувеличенное представление о митральезах. Что ж, пусть им будет хуже, когда получат то, о чем мечтают.

— Я постараюсь достать их, — заверил я, — но только это будет не быстро.

— Мы подождем, — важно произнес кривой.

Умение ждать — еще одна характерная черта китайцев. Иногда мне кажется, что они уверены, что будут жить вечно. Если иметь в виду китайский суперэтнос, существующий уже несколько тысячелетий и так и не растворившийся во времени и пространстве, подобно многим другим, то они правы.

По окончанию переговоров я подарил, согласно китайской традиции, каждому представителю триады «Общество малых мечей» по бутылке вина. Надеюсь, не сочтут слишком дорогим подарком и не примут за дань. Ду Гоуданю дал тонкую мексиканскую сигару.

Он задержался в моей каюте и торопливо шепотом предупредил:

— Англичанам не понравится, если они узнают, что ты собираешься поставлять триаде оружие и боеприпасы.

— Это проблемы англичан, — беспечно молвил я.

Бремя белого человека, обязывающее не продавать дикарям современное оружие, меня не тяготило. Тем более, что я помнил, как англичане вместе с американцами снабжали афганских моджахедов переносными зенитными ракетными комплексами, чтобы сбивали советские самолеты и вертолеты. Заранее отомщу сладкой парочке за Афганистан.

24

В порту Сан-Диего я был всего раз. Случилось это в начале двадцать первого века. Не поверите, но с тех пор он сильно изменился. Как по мне, в лучшую сторону. Пока что Сан-Диего мал, невысок, чист и заселен милыми неторопливыми людьми. Впрочем, и в двадцать первом веке здесь никто никуда не будет спешить. Рядом с городом проходит государственная границы, отделяющая тридцать первый штат Калифорния от Мексики. По ту сторону находится Тихуана, которая станет известна всему миру, благодаря голливудским фильмам. По версии Фабрики грез в Тихуане живут только злодеи и их жертвы, и нет такого преступления, которое бы там не совершилось, чтобы помешать благородным героям выполнить свою невыполнимую миссию. На самом деле янки ездят в Тихуану, чтобы побыть нормальными людьми, отдохнуть от вечной гонки за Великой Американской Мечтой и навязчивого возвращения всего остального человечества на путь истинный. Мексиканцы перебираются в Сан-Диего в основном нелегально и только для того, чтобы подменить временно отсутствующих янки. Может быть, благодаря большому количеству мексиканцев, в Сан-Диего очень развиты скоростные трамваи, которые ходят каждые минут пять, что удивительно для страны победившего автомобиля. Второй, запомнившейся мне достопримечательностью, был огромный зоопарк, в котором я прошлялся несколько часов.

В середине девятнадцатого века зоопарка в Сан-Диего нет. Наверное, потому, что стоит миновать крайние дома, как увидишь диких животных, не обеспеченных государственным уходом и защитой. Латиноамериканцы и сейчас составляют большую часть этого, пока еще маленького, городка, поэтому жизнь здесь неспешна и даже ленива. Через Сан-Диего проходит один из сухопутных маршрутов к золотым приискам, и горожане, не шибко напрягаясь, зарабатывают на путешественниках и доставке грузов в другие города Калифорнии. Цены здесь значительно ниже, чем в Сан-Франциско.

Я быстро нашел нужных мне торговцев, готовых продать нужные мне товары. Лет-десять-пятнадцать назад мексиканское правительство, понимая, что войны с США не избежать, закупило много оружия и боеприпасов. Война продлилась неполных два года и свелась к стычкам небольших отрядов и нескольким более-менее приличным сражениям, в которых плохо вооруженные и недисциплинированные мексиканцы потерпели поражения. В итоге Мексика проиграла войну и лишилась Техаса, Калифорнии, Нью-Мексики, Аризоны, Невады, Юты, Колорадо и части Вайоминга. Я еще подумал, что населению этих штатов повезло получить американское гражданство без проблем, и их потомках не придется платить мексиканским койотас за нелегальную переправку в США и потом прятаться от иммиграционных властей. Зато в Мексике осталось много невостребованного оружия и неизрасходованных боеприпасов, которые теперь хранились на складах, подвергаясь, по уверению директоров складов, ежегодной усушке, утруске и порче крысами. Особенно хорошо усыхали и грызлись крысами револьверы и патроны к ним, а на втором месте шли винтовки. Поскольку в Калифорнии стало много богатых и нуждающихся в защите людей, оружие и боеприпасы начали перемещаться в этот штат. В том числе и через Сан-Диего. Я набил ящиками с револьверами, винтовками и патронами, якобы съеденными крысами, трюм и часть твиндека и договорился, оставив предоплату, что к следующему моему приходу подгонят еще и порох в бочках и митральезы, которые придется везти сюда с Восточного побережья.

25

Только наладишь прибыльную линию, как начинаются возникать разные подляны. Я успел сделать четыре ходки в Шанхай, привезти триадам много оружия, включая пять митральез бельгийского производства. Это станок на колесах с шестью винтовочными стволами, патроны в которые подавались с помощью специального рычага. Скорострельность, конечно, была выше, чем у винтовки, но до пулемета еще далеко. Триада «Общество малых мечей» расплачивалась за оружие и боеприпасы шелком, фарфором и жемчугом. Догадываюсь, что часть перепродавала тайпинам, нехило навариваясь.

Загружаясь в четвертый раз рисом, купленным на деньги, заплаченные будущими пассажирами, я утром сидел в каюте и прикидывал, что еще столько же ходок — и можно плыть в Нью-Йорк или любой другой большой город на Восточном побережье, где жизнь цивильнее, чем на остальных территориях США, покупать дом, строить еще пару судов и подсчитывать барыши, которые мне будут зарабатывать другие капитаны.

В дверь постучали, заглянул вахтенный матрос:

— Сэр, к вам китаец-переводчик.

— Путь войдет, — разрешил я.

Ду Гоудань улыбнулся как-то слишком уж слащаво и присел на самый краешек стула, что наталкивало на мысль, что просить будет много. Китайцам тяжело сидеть на стульях: не знают, куда девать ноги.

— Что ты хотел? — спросил я.

— Я хотел бы уплыть с вами в Америку, — робко начал он.

— А что тебе мешает?! — не понял я. — Цены на билеты ты знаешь. Плати — и плыви.

— В том-то и дело, что у меня не хватает денег. Я хочу увезти не только жену и пятерых детей, но и своих родителей. Они уже старые, их нельзя оставлять здесь, а я единственный живой сын, — объяснил бывший чиновник.

За такую ораву отрабатывать ему придется всю жизнь.

— Что ты хочешь предложить? — задал я вопрос, потому что догадывался, что китаец не за халявой пришел.

— Я знаю кое-что, что поможет вам избежать больших неприятностей. Эта информация стоит дороже, чем билеты для моей большой семьи, — начал он.

Я подумал, что триада готовит какую-то гадость. Это показалось мне странным, потому что еще нужен им.

— Если информация того стоит, перевезу твою семью в Америку бесплатно в твиндеке, — пообещал я.

— Я сообщу ее только после выхода в море, — добавил условие Ду Гоудань.

— Если обманешь, продам по прибытию на золотые прииски за две тысячи долларов. Эти деньги тебе с женой придется отрабатывать всю оставшуюся жизнь, — предупредил я.

Работа на приисках была самой высокооплачиваемой, но и самой тяжелой и опасной, потому что проводили много взрывных работ. Отбив долг, даже трудолюбивые и выносливые китайцы редко оставались там, потому что был шанс помереть на рабочем месте.

— Не обману, верьте мне! — искренне воскликнул он.

— Питание за твой счет, — на всякий случай предупредил я.

— Само собой! — искренне обрадовавшись, быстро согласился бывший чиновник. — Ваша пища нам непривычна.

Я бы удивился, если бы было наоборот.

Когда китайский берег скрылся за горизонтом, Ду Гоудань пришел ко мне и рассказал:

— Я слышал, что англичане очень недовольны тем, что вы возите оружие триаде. Они вызвали в Шанхай два военных корабля. В следующий ваш приход эти корабли арестуют вас за контрабандную торговлю оружием. Англичане говорили, что повесят вас за это.

Это звучало правдоподобно. В предыдущий заход в Шанхай меня навестил американский купец Том Келли и предупредил земляка, что англичанам не нравится моя деятельность, посоветовал свернуть ее во избежание недоразумений. Я тогда принял его слова за попытку устранить конкурента. Был уверен, что дело кончится штрафом и внушением, если попадусь, в чем сильно сомневался. Разгружался я на реке Янцзы, вдали от Шанхая, где у англичан власти нет. Триаде тоже не надо было, чтобы иностранцы знали, какой груз и сколько получают. Английские военные корабли, особенно пароходы, если моему судну присвоят статус призового, на раз прихватят там меня и развальцуют анал по самые плечи. Клипер с его острым корпусом и большим килем малопригоден для гонок по рекам. Он рожден стричь волны, а не жаб давить.

26

В Калифорнии жизнь устаканилась. Столица, после многочисленных переездов по городам штата, осела надолго, по крайней мере, до двадцать первого века, в Сакраменто, в котором теперь золотоискателей днем с огнем не сыщешь. Времена одиночек и маленьких артелей ушли. На приисках добывают золото большие компании, имеющие многочисленный штат работников и разные механизмы, дорогие и сложные в управлении. В итоге в тысяча восемьсот пятьдесят пятом году количество уезжающих превысило количество приезжающих. Поняв это, и я решил покинуть эту благодатную, но пока дикую землю. Отказавшись с некоторыми потерями от заказанного оружия и боеприпасов, я нагрузил клипер коровьими шкурами и бочками с лярдом, который используют, в том числе, и для изготовления свечей, и отправился в Нью-Йорк. Везти пассажиров было невыгодно. Уже начала работать железная дорога через Панамский перешеек, и путешественники предпочитали этот маршрут многомесячному плаванию вокруг Южной Америки.

Во время океанских переходов убеждаешься, что клипер — идеальное парусное судно. Недаром клипера теперь называют гончими псами океанов. В хороший день «Сюрприз» разгонялся до двадцати узлов. Такелаж из проволоки позволял не убирать паруса даже при сильном ветре. Мне рассказывали, что некоторые капитаны чайных клиперов, чтобы прийти в порт назначения быстрее и получить премию, не убирали паруса даже при штормовом ветре. Когда становилось понятно, что вот-вот не выдержит мачта, стреляли из револьвера в парус, который вмиг разрывало в клочья. Давление на мачту падало, и остальные паруса убирали матросы. Мне рвать собственные паруса было ни к чему, поэтому приказывал убрать их немного раньше.

Мыс Горн огибали в начале сентября. В южном полушарии это ранняя весна. Уже в Атлантическом океане нас прихватил шторм. Продрейфовали под такелажем неделю. Волны высотой метров до пятнадцати наводили ужас на Катрин и слуг-китайцев. Все трое старались выходить из кают пореже. Западный ветер сильно снес нас в сторону Африки, поэтому Фолклендские острова прошли на большом удалении. Говорят, на Западном Фолкленде, где сейчас находится британская военно-морская база Порт-Стэнли, очень вкусная питьевая вода, но проверить это не получилось. Дул свежий западный ветер, и клипер курсом бакштаг левого борта летел со скоростью двенадцать-четырнадцать узлов, состригая верхушки волн, невысоких по местным меркам, всего метра три.

Остановку сделали в порту Параиба, расположенном неподалеку от самой восточной точки Южной Америки, который в будущем будет называться Жуан-Песоа в честь убитого губернатора штата Параиба. Такая вот у бразильцев манера — шлепнуть губернатора, а потом назвать в честь него столицу штата. Я бывал здесь в будущем. Как по мне, бразильцы — это ленивые и наглые китайцы. В смысле, такие же заряженные на захват места под солнцем, только китайцы считают, что для этого надо быть культурным и долго и упорно трудиться, а бразильцы уверены, что культура и работа — не мартышки, в джунгли не убегут. Жуан-Песоа — это, конечно, не Рио-де-Жанейро с его фавелами, но судовой агент не рекомендовал заходить в некоторые районы. Даже в центре города я видел особняки, обнесенные высоченными заборами с колючей проволокой поверху, а окна с решетками на первых трех этажах многоэтажных домов — это и вовсе фирменный знак Бразилии, как и мальчишки, играющие в футбол везде, включая дороги. Само собой, футбол в этой стране — религия, причем важнее католичества. То, что я атеист, мне прощали, а вот то, что не футбольный фанат, сочли болезнью. Второе место с католичеством делит обжорство. И это при том или именно потому, что бразильская кухня не ахти. По большому счету блюд всего два: мясо-гриль и мешанина из чего угодно с рисом, который добавляют во всё, кроме напитков. На счет напитков могу ошибаться, потому что в глубинке не бывал, не знаю, из чего там делают разное пойло. Во многих ресторанах система «всё включено»: платишь на входе определенную сумму и ешь, что хочешь и сколько хочешь. Подозреваю, что еще и в этом причина повального обжорства. Основной алкогольный напиток — кашаса (самогонка из перебродившего сахарного тростника), которую еще называют бразильским ромом, хотя для рома она слишком светлая. Довольно ядреное и вонючее пойло, поэтому употребляют ее обычно в коктейле кайпиринья. Самое забавное, что домашняя самогонка считается лучше заводской. Наверное, потому, что в домашнюю брагу добавляют рис. Второй местный напиток, который мне попался всего однажды — тикира (светло-фиолетовая самогонка из маниоки). Та еще гадость! Видимо, поэтому алкоголь здесь используют, как топливо для автомобилей. Почти на каждой заправке есть колонка с надписью «Алкоголь». Это топливо дешевле примерно на треть, но заправленную им машину узнаешь по постоянному чиханию и попёрдыванию двигателя. В результате над дорогами, на которых движение интенсивное, стоит густой перегар, как в солдатской казарме в понедельник утром. Проститутки были фигуристы и дешевы. Самой сексуальной частью тела у женщины в Бразилии считается задница, чем больше, тем лучше. Проститутка с маленькой задницей стоит раза в два дешевле. Лучше вести ее к себе в каюту, иначе есть шанс самому стать терпилой. Грабят в Бразилии на раз-два.

В девятнадцатом веке в порту Параиба уже можно купить кашасу, что и сделали мои матросы, напившись вусмерть, а потом два дня страдали похмельем, и проститутки дешевы и опасны. Три моих матроса вернулись из города с пустыми карманами и набитыми мордами. Утром мы продолжили путь, и я не успел продолжить сравнение нынешнего Параибу с будущим Жуан-Песоа.

27

В будущем Нью-Йорк не нравился мне. В припортовых районах стремно, ночью лучше не ходить. В центре слишком многолюдно. Районы особняков выглядят приятно, но поражают пустотой на улицах. Складывается впечатление, что идешь по вымершему городу. Я заметил, что наличие или отсутствие людей на улицах больших городов, без учета центра — это индикатор состоятельности жильцов данного района. В центре всегда столпотворение. В нищих кварталах людей много. Они стоят, сидят, играют на тротуарах и порой на проезжей части, но за редким исключением никуда не спешат. А куда спешить, если живешь на пособие?! В США будут семейные династии в три-четыре поколения, существующих довольно сносно за счет налогоплательщиков. Но, как ни странно, бомжа там редко встретишь. В богатых районах тротуары пусты. Небедные передвигаются только на машинах. Дом (телевизор+холодильник) — работа-гипермаркет-бар-дом. За пределами этого маршрута земля необитаемая. Общаются только с людьми своего круга. С соседями обязательно здороваются, но порой не знают, кто они, чем занимаются. В общем, по собственному желанию сидят в комфортабельных тюрьмах. По тротуарам возле этих тюрем перемещаются только бомжи. Их много. В этих районах кажется, что в городе живут только бомжи. Среди них много белых, не выдержавших гонку за Великой Американской Мечтой. У меня работал матрос-филиппинец, который пробомжевал в Нью-Йорке несколько месяцев, пока холода не заставили вернуться на работу. Говорит, жил сытнее, чем в своей стране. Есть куча благотворительных организаций, которые кормят, поят, раздают одежду, разрешают помыться, обстирывают… Мне приходило в голову, что некоторые становятся бомжами только ради того, чтобы убедиться, что хоть кому-то нужны, что о них хоть кто-то заботится. Или это чудом прожившие так долго неандертальцы. Для них городская свалка — сказочное богатство. Не напрягаясь, живешь себе припеваючи. Это вам не мамонтов загонять. К тому же, бомжевание помогает неандертальцам, не привлекая особого внимания, существовать без документов и скрывать свой истинный возраст.

В середине девятнадцатого века Нью-Йорк не называют Гнилым Яблоком. В переносном смысле это не так, а вот в прямом… Воняет город так, как целое судно-рефрижератор с гнилыми яблоками. Улицы в некоторых местах покрыты толстым слоем раздавленных конских «каштанов». Лошадей на улицах так много, что мне показалось, что их больше, чем людей. Все движутся быстро. Ритм у города высокий. Выражение «время — деньги» здесь можно увидеть. Много «понаехавших», которые ходят в национальных одеждах, говорят на своих языках и живут колониями в основном на окраинах. В центре обосновались богачи, за которых говорят слуги, поэтому их национальность не имеет значения. Небоскребов нет, но дома этажей на десять уже не редкость. При этом лифтов все еще нет, как и внутридомового водопровода и канализации. В многоэтажках все удобства во дворе и являются дополнительным источником вони.

Я арендовал на полгода, потому что на меньший срок не сдают, небольшой двухэтажный особнячок рядом с парком без названия, который, может быть, станет частью знаменитого Центрального парка, пока не созданного. У меня сразу появилось предчувствие, что надолго здесь не задержусь. Оно утвердились к концу разгрузки. Привезенную кожу разобрали быстро. Среди покупателей были изготовители мебели для диванов и кресел, обувщики, каретники. Я нанял капитана Стивена Нильсена, потомка датских переселенцев, потому что хотел посмотреть, чем можно заняться на берегу. Вкладывать все деньги в суда не хотелось. Слишком рискованный это бизнес, даже с учетом страховок. Новому капитану клипера «Сюрприз» было тридцать восемь лет. Среднего роста, широкоплечий, с красным грубым лицом, которое из-за густых и длинных бакенбардов казалось прямоугольным и необычайно широким. Водянистые глаза невозмутимо смотрел как бы сквозь меня. Говорил коротко и без эмоций. Эта манера говорить и подкупила меня.

— После выгрузки в Китай за чаем? — спросил Стивен Нильсен.

— Нет, — ответил я. — В Китае ближайшие года два моему клиперу лучше не появляться. У меня там не сложились отношения с англичанами.

— Им все мешают, — поделился он.

— Попробую найти груз на Европу или Южную Америку, — сообщил я.

Начав подыскивать груз, я наткнулся на, скажем так, настороженное отношение ко мне и моему судну. Такое впечатление, что я кинул в Нью-Йорке несколько фрахтователей, поэтому со мной никто не хочет работать.

Я возвращался с рейда, где стоял на якоре «Сюрприз». Судовая гичка высадила меня на мол, возле пакгаузов компании Вандербильта, по корме стоявшего под погрузкой речного парохода с железным корпусом и двумя большими колесами по бортам чуть впереди миделя. В трюм с помощью парового подъемного крана, который постоянно изрыгал клубы белого пара, грузили большие ящики, цепляя сразу по четыре. День был солнечный, жаркий, спешить мне некуда, поэтому остановился в тени здания, чтобы понаблюдать процесс. Была у меня мысль завести собственный причал с пакгаузом на реке Гудзон. Зарабатывать на перевалке чужих грузов можно не меньше, если не больше, чем на их перевозке.

— Извините, вы не мистер Роберт Хоуп, владелец клипера «Сюрприз»? — обратился ко мне мужчина лет двадцати шести, худощавый, высокого роста, с узким сухим лицом и длинным крючковатым носом, на котором сидели пенсне, к оправе правого окуляра которых был прикреплен черный шнурок, вторым концом пропущенный в верхнюю петлю сюртука из серой шерстяной ткани.

— Вы не ошиблись, — молвил я, пытаясь понять, кто это и что ему надо?

— Я слышал, вы подыскиваете груз для своего судна, — сказал он.

— Да, это так, — подтвердил я и, поскольку этот тип на не тянул на грузоотправителя, предположил: — Брокер?

— Да, я сотрудник брокерского отдела компании мистера Вандербильта, — подтвердил он, после чего начал тарахтеть рекламный текст: — Мы работаем с судовладельцами со всего мира, являемся самым надежным партнером…

— Сколько берете? — оборвал я.

— … лучшие сотрудники… — по инерции выпалил брокер, после чего деловым тоном сообщил: — Двадцать процентов от фрахта.

Даже в будущем вменяемые брокеры будут брать за обычный груз не больше пятнадцати процентов, а сейчас ставка колеблется около десяти.

— Слишком жирно вам будет, — отказался я.

— Без нас вы не найдете груз ни в Нью-Йорке, ни в других портах Восточного побережья, — предупредил меня брокер.

— Да что вы говорите?! — насмешливо бросил я и блефанул: — У меня уже есть предложения более выгодные, чем ваше, ищу получше.

— Этого не может быть! — очень уверенно воскликнул он. — Наверняка у вас будут проблемы с этими господами.

Что именно он вкладывал в слово «проблемы», я не знал, но по привычке предположил худшее. На американскую манеру ведения дел я насмотрелся в будущем. Она ничем не отличалась от присущей грабителям с большой дороги. Если испугаешься и прогнешься, будут стричь так, чтобы только не загнулся, а если дашь по носу, сразу начинают изображать надежных и честных партнеров, к которым лучше не поворачиваться спиной.

Я взял брокера за шкирку, смяв грубую ткань сюртука, притянул к себе, увидев за принявшимися запотевать, толстыми линзами увеличенные ими глаза с расширившимися, черными зрачками, поглотившими всю радужную оболочку, и произнес тихо, медленно и спокойно:

— Передашь Вандербильту, если у меня будут хоть какие-нибудь проблемы, его случайно застрелят. У меня в Калифорнии была репутация очень меткого стрелка. Я уже отправил на тот свет несколько негодяев. Ты и твой хозяин станете следующими. Понял?

— Да, мистер Хоуп! — жалобно проблеял брокер.

— Пошёл вон! — бросил я резко, отпустив его.

Я слышал и видел в Калифорнии, как Корнелиус Вандербильт разными способами вытесняет конкурентов, добивается монополии и сверхприбылей, компенсирую потом все затраты на войну. Не думаю, что грязными делишками занимается сам. Наверняка даже не догадывается о моем существовании, все делают мелкие сошки, орудуя по правилам созданной им системе. Этот брокер — одна из сошек. Надеюсь, у него хватит ума не докладывать начальству о моих угрозах и не отдавать приказ решалам, чтобы создали мне проблемы. Магнат вряд ли заметит и накажет за один неостриженный фрахт.

Когда я услышал от следующего фрахтователя, перебравшегося в Нью-Йорк из Франции, которому надо было перевезти в Бордо груз пшеничной муки, а оттуда — вино в бочках, что он напрямую не работает, поставил в известность на его родном языке:

— Не бойтесь, Вандербильт со мной связываться не будет, и я сделаю скидку в десять процентов.

Поскольку груз был застрахован, француз купился на скидку. В тот же день клипер «Сюрприз» встал под погрузку неподалеку от вандербильтовских пакгаузов. Прошла она без сюрпризов.

28

У меня хватает ума понять, что долго тягаться с Вандербильтом не получится. Слишком разные весовые категории. Меня «не будут» замечать какое-то время, а потом сменится брокер или просто решат, что упрямец подает дурной пример другим судовладельцам, и меня уберут. В Нью-Йорке криминогенная ситуация, как во все времена, паршивая, почти каждый день убивают, иногда по несколько человек, о чем кричат заголовки всех местных газет, а мелкие грабежи и кражи, как мне кажется, никто даже не считает, по крайней мере, о них не пишут в прессе. Поэтому, отправив клипер в рейс, я начал изучать ситуацию на Восточном побережье южнее Нью-Йорка. Перебираться севернее мне не хотелось. Привык к жарким странам, к коротким и мягким зимам. Вскоре выяснил, что империя Вандербильта на юге дотянула свою паутину до Чесапикского залива, портов Портсмута и Норфолка. В Северной Каролине дела у них не задались по каким-то причинам. Коррумпированность чиновников сейчас зашкаливает, особенно в северо-восточных, промышленных штатах, а в юго-восточных и южных живут благородные и честные люди, потомки английских джентльменов, которые берут взятки только у равных по происхождению, социальному положению и воспитанию. Выходец из низов Корнелиус Вандербильт им не ровня, несмотря на сказочное богатство или именно из-за него. Благородный и честный человек не может так быстро наворовать так много.

В порт Уилмингтон я добрался на пароходе «Ютика», принадлежащем моему конкуренту. Всего за сорок два доллара я пропутешествовал в двухместной каюте первого класса, которая была размером три на три с половиной метра. Слева от двери рундук на два отсека, справа — умывальник, потом две кровати у переборок слева и справа и столик между ними у иллюминатора, выходящего на главную палубу. Пассажиров первого класса было мало, поэтому соседа у меня не было. Питался за капитанским столом, рассчитанным на четырнадцать человек, но ело всего шесть. Капитан Йоахим Витт был потомком немецких переселенцев, дотошным и угрюмым сорокатрехлетним вдовцом, всегда чисто выбритым и одетым. Ел торопливо и с таким усердием, что лоб, увеличенный двумя залысинами, краснел и потел.

— Выросли в многодетной и бедной семье? — как-то поинтересовался я, пытаясь угадать причину такой манеры поглощения пищи.

— Да, — признался Йоахим Витт и посмотрел на меня, как на провидца.

Относился капитан ко мне очень уважительно. Все-таки я — капитан и хозяин клипера. Мало ли, как сложится судьба, может, придется наниматься ко мне. Тем более, что я не чурался пароходов, не отзывался о них презрительно и даже собирался приобрести со временем. Появилась у меня такая мысль именно на «Ютике». На ней стоял новый паровой двигатель, потреблявший намного меньше угля, чем двигатель «Калифорнии», которой приходилось на длинный переход брать топлива больше, чем груза. Появился задний ход. Судового телеграфа еще не было. Команды с мостика в машинное отделение передавались с помощью переговорных труб. Трубы заканчивались расширением в виде маленького рупора. С одной стороны в трубу кричали, а с другой — слушали, меняясь ролями. Трубы заткались пробками со свистком. Вытаскиваешь пробку со своей стороны, дуешь в трубу — и на другом конце ее свистит свисток, сообщая, что ты хочешь пообщаться. Самое забавное, что я застал такие трубы на первой своей плавательской практике. Потом их заменили телефонами и радиосвязью. Эта ерундовая деталь обрадовала меня безмерно. Я как бы ухватился за хвост своей эпохи. Она совсем уже рядом. Может быть, осталось всего одно перемещение…

— Где построили этот пароход? — спросил я.

— В виргинском Портсмуте на верфи «Госпорт», — сообщил капитан. — Лучшие клипера делают в Бостоне и Нью-Йорке, а пароходы — на этой верфи.

Надо будет посетить эту верфь и подсказать им, что дизельный двигатель выгоднее. Глядишь, изобретут его. Хоть убей, не помню, когда этот случится. Надеюсь, мистер Дизель уже родился, обучился и принялся изобретать. Мне пришла в голову мысль-надежда, что со спуском на воду первого дизельного судна круг моих странствий замкнется и закончится.

Порт Уилмингтон я посещал несколько раз на контейнеровозе-костере под американским флагом. Это был, так сказать, испытательный срок. Янки неохотно берут на работу русских капитанов — пережиток холодной войны. Они так боялись СССР, что до сих пор не могут нам это простить. В придачу на этот страх наложилась боязнь русской мафии. По мнению янки, русский может быть или агентом КГБ, или гангстером. Третьего не дано. Живя в России, они сами выбрали бы только одну из этих сфер деятельности. Второй американский контракт, поскольку в течение предыдущего в порочащих связях замечен не был, отработал уже на большом контейнеровозе. Тогда мне Уилмингтон понравился. Это будет небольшой город, расположенный километрах в тридцати выше по течению реки Мыс Страха, носящей название мыса, рядом с которым впадает в океан. Этот мыс находится в конце длинной песчаной косы с прекрасными пляжами, рядом с которой много отмелей, так любимых нерадивыми судоводителями. В будущем на карту этого района нанесут более сотни отметок о затонувших судах, благодаря которым мыс и получит свое название. Бухту тоже называют Мыс Страха. Удивительно, что город носит другое название. Глубины на реке до города хорошие. Сейчас, как мне сказал капитан Йоахим Витт, на баре, который примерно в двух с половиной километрах выше устья, не меньше семи метров, а от него до конца города — более десяти. В двадцатом веке углубят фарватер до четырнадцати. Пока что нет высокого маяка на Дубовом острове, зато уже есть массивный форт, сложенный из кирпича. В останках этого форта, разрушенного во время Гражданской войны, расположится Северокаролинская баптистская ассамблея. Что они там ассамблеют — не знаю, потому что не удосужился посетить, провел время более продуктивно — искупался и позагорал. Там будет прекрасно оборудованная и недорогая курортная зона. Нет на реке и мостов. Между берегами бегает пароход-паромчик и снуют весельные лодки. Нет и линкора «Северная Каролина» у правого берега. Этот линкор спишут на металлолом. Какой-то шибко патриотичный уилмингтонский школьный учитель предложит ученикам скинуться на выкуп старого корабля. Призыв поддержат ученики других школ города, внесут карманные деньги и те, которые родители давали на школьные завтраки, и за триста тридцать тысяч долларов выкупят старый корабль. Линкор «Северная Каролина» отбуксируют на реку Мыс Страха и поставят напротив города, сделав музеем и мемориалом всем янки, павшим во время Второй мировой войны. Я посещал его. Прогулялся по главной палубе, заглянул в артиллерийскую башню с тремя шестнадцатидюймовыми пушками, спустился в матросский кубрик, где койки были в четыре яруса, а на корме полюбовался военным самолетом-амфибией, ровесником линкора.

Зато уже есть длинная, с сухопутную милю, набережная, по которой я любил прогуливаться. Нравилось это делать и местным жителям. По вечерам и в выходные весь день она заполнена прогуливающимися. Что в будущем, что сейчас, Уилмингтон тихий спокойный город с расслабленной жизнью, присущей рабовладельческим штатам, в том числе и бывшим. Здесь нет ценовых войн и монополий, потому что не привыкли напрягаться. Работают негры, а все остальные наслаждаются жизнью. Выращивают хлопок и табак, продавая большую часть продукции в Англию, а взамен завозят предметы роскоши и прочие менее востребованные товары. Для этого надо много судов, которых постоянно не хватает, из-за чего цены на фрахт очень приличные. Узнав, что я родился в Нью-Йорке, мне не очень обрадовались. Северян здесь недолюбливают, даже несмотря на то, что Гражданской войны еще не было. Когда я сообщил, что собираюсь поселиться в Уилмингтоне, отношение сразу изменилось в лучшую сторону. Узнав, что являюсь собственником клипера, совсем подобрели и предложили мне долгосрочный и выгодный контракт на перевозку грузов на линии Уилмингтон-Ливерпуль.

Недолго думая, я купил за двенадцать с половиной тысяч долларов, явно переплатив, двухэтажный кирпичный дом на улице Принцессы, которая метрах в ста от него втыкается в набережную рядом с небольшим парком, название которого я бы перевел, как Приречный. Дом был не нов, но крепок, требовал всего лишь косметический ремонт. Состоял из двух частей одной высоты, большей и меньшей, соединенных более низким двухэтажным тамбуром, в котором был парадный вход с крыльцом из желтоватых мраморных ступеней, защищенном жестяным навесом. Обе части здания имели по четыре трубы, расположенные по бокам. В большей части на первом этаже находились гостиная, столовая, библиотека, кабинет и большой туалет, а на втором — шесть спален, две темные комнаты-кладовые, еще один туалет и ванная комната. В меньшей части на первом этаже располагалась кухня, кладовые и маленький туалет и ванная, а на втором — пять маленьких комнат для слуг. Каретная и конюшня были в другом строении, возведенном слева от главного. Под каретной находился лёдник — дедушка холодильника — подвал с уложенными у трех стен в отсеки из кирпича кусками льда, обсыпанными древесными опилками, чтобы медленнее таяли. На Руси я видел такие в начале тринадцатого века, а в Западную Европу и потом в Америку лёдники добрались только в девятнадцатом веке. Наверное, вместе с русской армией, захватившей Париж. Встречались, конечно, и раньше в очень богатых домах, но считались баловством. К дому вела выложенная каменными плитами аллея в полторы ширины кареты, а перед входом была площадь, в центре которой разбили круглую клумбу, сейчас задичавшую. Карета огибала клумбу справа, останавливалась возле крыльца и потом ехала дальше, к каретной или на выезд, огибая клумбу слева. От улицы двор отделяла высокая чугунная ограда из прутьев-копий на каменном фундаменте, а по бокам и сзади кирпичными стенами высотой метра три. Судя по ограждению, строили дом не в самые спокойные времена. Позади дома был небольшой сад с вместительной беседкой, укутанной виноградной лозой. Я договорился с небольшой строительной фирмой «Буш и сын» о ремонте и внутреннем оформлении здания и заказал мебель. Что меня поразило, большую часть работников фирмы составляли свободные негры. Я был уверен, что все негры на Юге — рабы, а реальность оказалось сложнее.

29

В Нью-Йорк я вернулся обратным рейсом парохода «Ютика». Через две недели прибыл клипер «Сюрприз» и встал под выгрузку. Француз собирался получить за те же деньги еще одну ходку, но я жестоко обломал его. То, что мне предлагали в Уилмингтоне, будет прибыльнее на треть. К окончанию выгрузки столкнулся на моле с тем самым брокером в пенсне.

— Я перебираюсь в Уилмингтон, — поставил его в известность и добавил насмешливо: — Можете сообщить мистеру Вандербильту, что сбежал, испугался ваших угроз. Теперь будете жить спокойно.

— Нам нечего бояться! У мистера Вандербильта надежная охрана! — высокомерно заявил брокер, но снял пенсне и протер запотевшие стекла.

Клипер «Сюрприз» отбыл из Нью-Йорка в балласте. Пассажирские каюты занимала моя семья, слуги-китайцы и две собаки. По пути в Уилмингтон нас прихватил шторм от северо-запада. Бушевал он три дня, после чего ветер резко поменялся на юго-западный, теплый и с дождями. К нашему приходу в порт назначения дожди лили четвертый день, высоко подняв уровень воды в реке Мыс Страха. Клипера редко посещают Уилмингтон, поэтому всё его население пришло посмотреть на судно. После этого я на короткое время стал самым популярным жителем города.

У меня опять был свой дом, вместительный и уютный. Особенно меня радовали водопровод и канализация. Как я раньше без них обходился?! Кстати, уже есть туалетная бумага. Она пока что не в рулонах, а в виде салфеток, по пятьсот штук в пачке. Катрин первое время не могла поверить, что такую красивую бумагу используют для такого грязного дела. Ремонт дома закончили до нашего прибытия. Новая мебель заняла свои места, согласно оставленным мною указаниям. Катрин, выросшая в бедной семье и не привыкшая к такому количеству лакированных деревяшек, даже не подумала, что их можно переставлять по своему усмотрению. В будущем все мои дамы, почувствовав себя хозяйкой моего жилья, что случалось с ними в первое же утро, тут же принимались переставлять мебель. Само собой, двигать должен был я, а они командовали. Ради интереса я соглашался. В итоге через несколько дам мебель оказалась на первоначальных местах. После чего, услышав, что у меня в доме неуютно, предупреждал, что переставлять будет сама. Мои слова на корню убивали у дам тягу к прекрасному.

Клипер был нагружен хлопком и табаком и убыл в порт Ливерпуль. Я проводил «Сюрприз» до мыса Страха и пересел на четырехвесельный ял, купленный за день до того. На веслах сидели слуги китаец Ван Сунлинь и негр Джозеф. Я купил на рынке две семьи рабов-негров. Вот так запросто, как в шестом веке в Византии, пришел на рынок в будущем светоче демократии, свобод и прав человека, приценился и купил оптом семь человек, чтобы не разрывать семьи. А мог бы купить не всех, если бы захотел. В России еще при царе Павле запрещено было разделять при продаже семьи крепостных крестьян, но до цивилизованных США эта дикость еще не добралась. Первая семья состояла из повара Тома — полного унылого двадцатидвухлетнего мужчины — и его жены Мэри, получившей должность уборщицы — девятнадцатилетней нескладной женщины, которая передвигалась на удивление плавно, не цепляясь за мебель, и постоянно носила на лице приклеенную улыбку, которая станет частью североамериканского менталитета. У них были два сына трех и полутора лет. Вторую семью возглавлял (по крайней мере, он так думал) Джозеф — двадцатисемилетний рассудительный мастер на все руки, который стал и конюхом, и кучером, и дворником, и садовником, и сантехником… В общем, всё, что не могли или не хотели сделать Ван или Том, доставалось Джозефу. Его двадцатипятилетнюю жену звали Энн. Она была хохотушкой и сплетницей, умудряясь совмещать оба хобби, хихикая через слово. Их дочь Сара восьми лет росла такой же пухленькой, как мама, и рассудительной, как папа. Остальные дети умерли в младенчестве. Фамилий слуги не имели, получали хозяйскую. Теперь все они звались Хоупами.

Так начался новый период в моей жизни. Я стал богатым судовладельцем и степенным семьянином, живущим в свое удовольствие. Частенько ездил со своими детьми на берег океана, купался и загорал там. Пляжи на косе Мыс Страха прекрасны и пока пустынны. Купается в океане только детвора. Взрослые могут помыться в реке, а в соленую воду без дела не сунутся. Я знал, что такая жизнь скоро закончится, даже вопреки моим желаниям. Помнил, что рабство в США отменят после Гражданской войны на четыре года позже, чем в России крепостное право. Как-то ткнул в это носом зазнавшегося янки, который утверждал, что его любимая страна всегда была белой и пушистой, не сравнить с моей. Я помнил, что в России отменят крепостное право в тысяча восемьсот шестьдесят первом году. Значит, в США официально избавятся от рабства в тысяча восемьсот шестьдесят пятом. А вот когда начнется Гражданская война, забыл, хотя кое-что читал о ней и даже посмотрел эпизоды из соплей с сахаром под названием «Унесенные ветром». Так что радуемся жизни и ждем-с…

30

Жарким и сухим летом тысяча восемьсот пятьдесят девятого года мой клипер «Сюрприз» сел на мель на реке Мыс Страха. Уровень воды в ней сильно упал, в некоторых местах появились песчаные островки. Клипер с его длинным килем застрял основательно, даже разгруженный полностью не смог сняться. Не помог и паровой паромчик. Пришлось ждать больше месяца, пока начались дожди и река стала полноводней.

Мне сразу вспомнился танкер, сидевший на мели в низовьях Дона. Обычно суда «река-море», благодаря плоскому днищу, как садятся, так и слезают. Я несколько раз застревал. Даешь задний ход и перекладываешь руль с борта на борт, раскачивая судно, пока не слезешь с мели. Этот танкер был загружен до упора, сел основательно. Его можно было бы сдернуть с помощью буксиров и/или перелив часть нефти на бункеровщик. Видимо, у судовладельца не было денег на такую помощь. Я успел сделать рейс с пшеницей в турецкий Самсон, затем проследовать с металлоломом в Измир, а танкер все еще сидел на мели. Проходя мимо него, людей на борту не видел, и складывалось впечатление, что судно брошено и что его все глубже засасывает в речной ил. Вернулся я из Измира уже в начале октября и не увидел танкер в том месте. Надеюсь, его не засосало в ил по самый клотик.

Этим летом пострадали и многие плантаторы, у которых плохо уродился хлопок. Зато урожай табака удался на славу. За перевозку последнего платили больше, так что я в итоге наверстал упущенное от простоя судна. Я нагрузил клипер «Сюрприз» табаком и отправил в Ливерпуль, а сам стал подумывать, что не помешал бы мне собственный пароход. Свободные деньги были. Я раздумывал, построить ли второй клипер или отдать предпочтение пароходу? Происшествие помогло определиться. Тем более, что я знал, что пароходы победят парусники.

До виргинского Портсмута я добрался на пароходе «Ютика». Раньше в этом порту не бывал. Заходил пару раз в соседний Норфолк, который, кстати, в начале восемнадцатого века, когда флибустьеров изгнали из Карибского моря, стал лет на двадцать их базой. Город небольшой. Главными достопримечательностями, не считая верфи «Госпорт», было то, что одна главная улица, Хай-стрит, имела на своих концах суд и тюрьму, а вторая, Корт-стрит, рынок и церковь. Если с первой всё было понятно сразу, то вторая заставляла задуматься. Четыре года назад в Портсмут наведалась желтая лихорадка, выкосив треть населения, но сейчас я не заметил пустых домов.

Верфь «Госпорт» имела сухой док размером девяносто семь с половиной метров длиной, почти пятнадцать шириной и под осадку девять метров, что позволяло обслуживать суда и корабли длиной до восьмидесяти девяти метров и шириной до двенадцати. Заполнялся док самотеком за девяносто минут, а осушался насосами за сорок. Всё это мне рассказал нынешний директор верфи Джеймс Балдвин, четвертый сын Лоамми Балдвина, построившего этот док. При росте метр восемьдесят весил директор килограмм сто пятьдесят и сильно задыхался при быстрой ходьбе или при подъеме по лестнице, а лицо, обрамленное густой седой гривой и короткой седой бородой, становилось бурякового цвета. Это не помешало Джеймсу Балдвину лично показать мне всю верфь, когда узнал, что я собираюсь построить здесь пароход.

— Лучшего места не найдете! — заверил он громким голосом, чтобы перекричать перестук молотков рабочих, соединяющих заклепками листы стальной обшивки корпуса строящегося, небольшого, речного парохода, и сразу поправился: — Разве что в Англии.

— Надеюсь, вы сделаете не хуже, — польстил я.

Цены здесь ниже английских процентов на двадцать, потому что в королевстве приходится платить рабочим, познавшим силу профсоюзов, намного больше, да и расположена верфь ближе, что даст мне возможность не торчать здесь все время, чтобы контролировать ход работ, а делать это наездами.

— Могу предложить вам несколько готовых проектов пароходов, зарекомендовавших себя у разных судовладельцев. Серьезных нареканий не было ни по одному, а мелкие мы устраняем при постройке новых судов, — предложил директор верфи «Госпорт».

— У меня свой проект, — отказался я. — Чертежи привез. Надо будет только согласовать некоторые детали.

Семидесятисемилетний Джеймс Балдвин снисходительно посмотрел на, как он считал, двадцатисемилетнего сопляка, но ничего не сказал. Я принес ему деньги и заимел право выпендриваться, потому что с заказами, как нетрудно заметить по пустующим стапелям, на верфи сейчас плоховато. Южанам много пароходов не надо, а северяне предпочитают строить у себя. Каково же было его удивление, когда увидел привезенные мною чертежи. Само собой, чертил профессионал, я только объяснил ему, что мне надо. А требовался мне пароход водоизмещением две тысячи двести пятьдесят тонн, имеющий два главных двигателя и два винта необычной для нынешнего времени формы и бункер для угля на переход от Уилмингтона до Ливерпуля плюс двадцатипроцентный аварийный запас. При этом соотношение длины корпуса к ширине должно было быть, как семь к одному, надстройка смещена к корме, а не в центре, как сейчас принято, и выше нынешних. На пароходе, в отличие от парусника, высота надстройки не сильно влияла на ход. Новой конструкции должны были быть брашпиль и шпиль на корме и якоря Холла (интересно, родился уже мистер Холл?!), которых будет всего два, и оба на баке. Третий носовой и два кормовых якоря, как это встречается сейчас, мне были ни к чему. Нового типа были и крышки трех трюмов, которые не снимались, а складывались гармошкой, и деление корпуса на пять водонепроницаемых отсеков, и двойное дно, которое иногда спасало при налете на рифы и повреждении внешней оболочки, а в нормальных условиях использовалось под балласт. На Ливерпуль груз будет очень легкий, так что балласт поможет во время шторма осесть пониже, чтобы легче переносить сильный ветер и высокие волны.

— От мачт под паруса вы отказываетесь полностью?! — не поверил директор верфи «Госпорт».

Пока что пароходы используют паруса при каждой возможности.

— Именно так, — подтвердил я. — В случае выхода из строя обоих двигателей можно будет поднять паруса на грузовых мачтах. Этого хватит во время шторма или для удержания парохода на нужном курсе, пока не закончится ремонт.

— Кто вам подсказал всё это? — поинтересовался Джеймс Балдвин напоследок.

— Никто, — ответил я.

Не рассказывать же ему, что видел всё это в будущем!

— В юности много путешествовал по Европе, бывал на разных верфях, смотрел, кто, что и как делает, учился, — сообщил я почти правду.

— Если бы вы не были судовладельцем, я бы предложил вам место инженера на своей верфи! — шутливо произнес он.

Нет уж, рожденный ломать не будет строить!

31

Пароход «Катрин» был спущен на воду двадцатого декабря тысяча восемьсот шестидесятого года. Как я узнал позже, именно в этот день штат Южная Каролина издал «Постановление о сецессии» — выходе из состава Соединенных Штатов Америки. Эту дату можно считать началом Гражданской войны, хотя боевые действия начались только в апреле следующего года. Бутылку шампанского разбила о корпус моя восьмилетняя дочь Бетти, которой помогала мама, опять беременная, потому что мормонское воспитание не позволяло Катрин остановиться на двух детях. Традиции разбивать шампанское при спуске судна вроде бы нет, по крайней мере, я не слышал. Может быть, именно в этот день и благодаря мне она и зародилась. «Катрин», отчаянно скрипя килем о стапель и медленно набирая скорость, благополучно соскользнула в воду, подняв фонтан брызг. Собравшиеся на территории верфи люди, почти все население Портсмута и немного приезжих, радостно завопили. Такое зрелище они видят редко.

Затем пароход поставили к причалу и продолжили работы, пообещав закончить через месяц. Просрочили всего на две недели. Я решил сам стать капитаном этого парохода. Вряд ли сейчас в мире найдется хоть один, знающий особенности управления двухвинтовым судном, о работе двигателей «враздрай», когда один винт крутит вперед, а второй назад, что при перекладке руля на борт позволяет разворачиваться почти на месте, и прочих мелочах. Да и на берегу мне стало скучно. Тем более, что в ближайшие месяцы жене будет не до меня. Я нанял трех вахтенных помощников, чтобы научить их управлять пароходом, а потом передать управление тому, который окажется самым сообразительным и умелым.

В начале февраля на пароходе «Катрин» был поднят флаг США и растоплены котлы. Я ходил по палубе, вдыхал запахи свежей краски и дыма от сгоревшего угля, который валил из двух труб и имел специфический, как бы наперченный, аромат, и радовался так, словно вот-вот отправлюсь на этом пароходе в свою эпоху. Ходовые испытания прошли успешно. На тихой воде в балласте «Катрин» разгонялась до четырнадцати узлов — фантастическая скорость для нынешних пароходов, а в океане на волне около двух метров делала двенадцать-тринадцать. Значит, в грузу на морской волне будет давать десять-двенадцать, что тоже пока что запредельно для пароходов. Клипер «Сюрприз» добирается из Уилмингтона до Ливерпуля, в зависимости от погоды, за десять-пятнадцать дней. Думаю и надеюсь, пароход «Катрин» уложится в такой же срок, перевозя при этом в два раза больше груза и имея меньший экипаж.

За сутки с небольшим, включая ожидание рассвета у устья реки Мыс Страха, мы добрались до Уилмингтона. Все население города собралось на пристани и набережной, чтобы посмотреть на новый и такой большой пароход. Здесь тоже со зрелищами напряженка.

Выше по течению заканчивал погрузку клипер «Сюрприз». Его капитан Стивен Нильсен обошел «дымящее корыто», как он называл пароходы, поморщился, но решил не портить отношения с судовладельцем.

— Ваши планы на счет клипера не изменились? — поинтересовался он.

— Нет, — ответил я.

Зная о скором начале Гражданской войны, я решил на всякий случай передать «Сюрприз» в аренду британской судоходной компании «Стоктон и сыновья». Под британским флагом клипер будет возить шерсть из Австралии. Я предоставил капитану Стивену Нильсену возможность по прибытии в Ливерпуль рассчитаться и подыскать другое судно, но он отказался, попросив лишь разрешение забрать с собой в Англию семью, которая сейчас проживала в Уилмингтоне. Я, конечно, разрешил. Сейчас моряки заключают договор на год и более. По окончанию его, если ранее не возникнет несовместимость по разным причинам, можешь списаться с судна, но вернуться будет трудно, особенно командирам, потому что место будет занято. Поэтому большая часть экипажа, если ее устраивают условия жизни и работы и оплата, трудится на одном судне годами. Клипер у меня сравнительно новый, поддерживается в хорошем состоянии, с материальным обеспечением, питанием и зарплатой, а я плачу немного выше рынка, проблем нет, так что мало кто уходит по собственному желанию.

Мои договорные обязательства перед уилмингтонскими бизнесменами будет выполнять «Катрин». Уилмингтонцы не верили, что пароход довезет их груз так же быстро, как клипер, но этот недостаток компенсировался большей грузоподъемностью. Все три трюма были набиты до отказа табаком и хлопком, после чего, под радостные крики и пожелания горожан отшвартовался от пристани, сравнительно легко развернулся носом вниз по течению и, быстро набирая скорость, понесся к океану. Клипер такие маневры проделывал намного дольше и не так красиво, особенно, если ветер был противный.

32

В тех учебниках, по которым я учился, писали, что Гражданская война в США случилась потому, что продвинутые, либеральные северяне решили освободить из рабства чернокожих. Тогда я еще не видел живых негров и уж тем более, как складываются у них отношения с белыми по ту сторону Атлантического или Тихого океанов, смотря в какую сторону смотреть из России. Посетив впервые эту цитадель демократии, свобод и прав человека, начал делать печальные выводы. Печальные для негров. Теперь, во второй половине девятнадцатого века, мне довелось увидеть эту войну с самого начала и убедиться, что те, кто ее затеял, о чьих-либо правах, кроме собственных, как обычно, не думали. Агрессивному североамериканскому капиталу стало тесно у себя, а в южные штаты, к источникам сырья и более легких доходов, его не пускали. Там почти всё уже было схвачено. Вот бандиты-капиталисты и захватили силой собственность бандитов-рабовладельцев. Столкнулись две системы ведения бизнеса — и выиграла более сильная и беспринципная на данном этапе. Уверен, что это не последняя их стычка, что со временем победа погостит и на другой стороне, но при этом белые и черные могут поменяться местами, потому что вторые более приспособлены бездельничать. После чего какие-нибудь продвинутые бандитолибералы, заинтересованные в завоевании рынков, освободят белых янки из рабства.

Штат Северная Каролина объявил о сецессии последним, двадцатого мая тысяча восемьсот шестьдесят первого года, в день рождения моей второй дочери, которой дали имя Каролина, и на следующий день присоединился к Конфедерации Соединенных Штатов. Это случилось после того, как южане выдворили гарнизон федералов из форта Самтер в Чарльстоне и объявления президентом Линкольном мобилизации и введения морской блокады. Южные штаты поняли, что церемониться с ними не будут, и быстро объединились, образовав новое государство. Вот только янки что сейчас, что в будущем, считают, что право выхода из состава любого государства имеют только те, кто ослабляет их врагов, а не их самих. И началось…

В то время пароход «Катрин» стоял в Уилмингтоне под выгрузкой. Часть груза, заказанного коммерческими фирмами, составляло оружие, в том числе изобретенные Джозефом Уитвортом винтовки и пушки с нарезными стволами. Они заряжались с казны и обладали высокой точностью, потому что стволы имели полигональную шестигранную нарезку. Шестигранными были и пули калибром ноль сорок пять дюйма (одиннадцать с половиной миллиметров), и снаряды калибром два целых и семьдесят пять сотых дюйма (шестьдесят девять миллиметров) и весом двенадцать с половиной фунтов (пять целых и семьдесят пять сотых килограмма), поэтому во время полета (я по просьбе заказчика присутствовал на испытаниях пушек) издавали жутковатые звуки. Я еще подумал, что с таким звуковым сопровождением должны летать валькирии, маленькие и большие. У винтовок имелась прицельная планка и, по желанию, телескопический снайперский прицел конструкции Дэвидсона, размер которого (максимальный — четырнадцать дюймов (тридцать пять сантиметров)) надо было изменять в зависимости от расстояния до цели. Дальность стрельбы винтовки составляла тысячу восемьсот ярдов (более тысячи шестисот метров), а пушки — шесть тысяч шестьсот ярдов (около шести километров). Я приобрел для себя два десятка винтовок со снайперским прицелом и заказал к следующему приходу в Ливерпуль четыре пушки Уитворта, чтобы одну пару сделать погонными, а вторую — ретирадными. Еще я привез три десятка французских бронзовых гладкоствольных двенадцатифунтовых гаубиц, которые на родине называли «Пушками императора» в честь нынешнего императора Наполеона Третьего, а в других странах — просто «Наполеонами». Они безопаснее чугунных, могли стрелять, как ядрами и картечью, так и снарядами, и отличались хорошей убойной силой, особенно на короткой дистанции. Четыре «Наполеона» на корабельных станинах я купил и для «Катрин». Места на главной палубе и порты в фальшбортах для пушек были сделаны еще во время постройки. Для обслуживания пушек нанял в Ливерпуле отставного морского лейтенанта Робина Макларена и шестнадцать комендоров. Время наступало лихое, поэтому расходы на защиту вряд ли будут лишними.

Поскольку военные действия, как форс-мажорные, позволяли расторгнуть заключенные ранее контракты, я так и сделал. Возить чужие товары за прежние деньги становилось нецелесообразно. Тем более, что у меня теперь хватало средств на заполнение трюмов как в одну сторону, так и в другую. Цены на табак и хлопок резко пошли вниз, а на товары из Европы — вверх, на чем имело смысл нехило навариться, если, конечно, не попадешь в лапы врага и не лишишься всего. Особенно требовалось оружие и порох, которые южане сами не делали. Что удивительно, покупали вооружение не государственные структуры, а частные лица.

К концу погрузки «Катрин» возле мыса Страха появились два парусных деревянных фрегата северян или, как их еще называют, федералов. Держались они на приличном расстоянии, чтобы не сесть на мель или попасть под огонь пушек с фортов, которые защищали устье реки Мыс Страха. Я провел свой пароход мимо фрегатов днем, на виду, держась в паре миль на ветру. Преследовать меня парусники не могли, поэтому пальнули разок из пушки, убедились, что ядро не долетело, и смирились. В ответ мои матросы развлекались, показывая федералам интересные жесты. Не думаю, что на фрегатах разглядели, что мы о них думаем, но наверняка догадались. Прогресс хорош еще и своими маленькими радостями.

33

Ночи на океанском побережье штата Северная Каролина бывают очень темные. Если видны звезды, то они кажутся больше, чем в северных штатах. Мой старший помощник Уильям Мур, уроженец города Огаста штата Мэн, так не считает. Это, наверное, единственное, в чем наши точки зрения не совпадают. По остальным вопросам он старается не перечить судовладельцу, потому что надеется получить место капитана на «Катрин». Скорее всего, получит, когда закончится война. Сейчас звезды не видны, потому что на океан прилег туман, такой густой, что бак парохода плохо виден. В зимние месяцы такое случается часто, когда южные ветры проносятся сюда, на холодную океанскую воду, теплый воздух. В будущем я как-то три дня пережидал туман на рейде возле городка Саутпорт (Южный порт), расположенного в устье реки Мыс Страха, который сейчас является большой деревней рядом с фортом Джонстона, населенной рыбаками и семьями гарнизона. Мы лежим в дрейфе, ожидая улучшения видимости. Радиолокаторы еще не изобрели, а то я бы попробовал войти в реку. Заодно узнал бы, где находятся наши враги. Следуя последний раз из Уилмингтон в Ливерпуль, мы проскочили здесь мимо линейного корабля, фрегата и двух корветов. Федералы уже захватили несколько судов, везущих грузы конфедератам, получили призовые, так что теперь эти воды для них намазаны медом. У моего парохода, как и у других судов, занимающихся подобным делом, гордое прозвище «Блокадопрорыватель». Только вот другие — парусники, как и те, что блокируют порты южан, поэтому конкурентов у меня становится всё меньше, табак и хлопок всё дешевле, а привозные товары всё дороже. Начинаю подозревать, что войны затевают торговцы, чтобы быстро разбогатеть.

— Думаю, туман еще долго продержится, — предполагает Уильям Мур, с которым мы стоим в ходовой рубке возле лобовых иллюминаторов, я по правому борту, а он по левому.

— Скорее всего, — соглашаюсь я и спрашиваю шутливо: — Интересно, где сейчас ваши корабли? Что, если они совсем рядом с нами?!

Мой старший помощник душой и сердцем на стороне северян, но попадать к ним в плен не желает, чтобы не остаться без высокооплачиваемой работы. Я объяснил старпому, что мне плевать, кто победит, что мой бизнес не пострадает при любой власти, а вот другая возможность зарабатывать такие большие деньги вряд ли выпадет всем нам еще раз. На его жизни. На моей возможны варианты. Экипаж получает двойное жалованье плюс премиальные, если добираемся до Ливерпуля быстрее двух недель, а обратно — восемнадцати дней. При следовании в Уилмингтон нам приходится бороться с Гольфстримом, текущим навстречу. За такие деньги даже кочегары готовы работать без отпусков и выходных, хотя работенка у них адская в прямом смысле слова. К тому же, служба на моем пароходе освобождает от службы в армии. Если в первый год войны хватало добровольцев, то на второй обе стороны объявили мобилизацию всех мужчин в возрасте от семнадцати до тридцати пяти лет. И на Севере, и на Юге можно откупиться официально за триста долларов и неофициально, дав врачу мобилизационной комиссии взятку от сотни до двухсот долларов. Я выбил для всего экипажа «броню», привезя для армии по сравнительно скромной цене полсотни пушек, в основном «Наполеонов», которые в почете у обеих враждующих сторон.

— В такой туман парусники обычно становятся на якорь или уходят подальше от берега, — делится со мной опытом Уильям Мур, почему-то уверенный, что я плохо знаю особенности службы на парусниках.

— Желание подзаработать толкает многих капитанов на безрассудные поступки, — делюсь опытом и я. — Тем более, что здесь могут быть паровые броненосцы.

В марте тысяча восемьсот шестьдесят второго года в Чесапикском заливе произошло первое в истории сражение двух паровых броненосцев — «Виргинии» под флагом конфедератов, который построили на базе захваченного в Портсмуте во время ремонта и недосожженного удирающими врагами, парового фрегата «Мерримак», и «Монитора» под флагом федералов. Трехчасовый бой закончился вничью, но, поскольку корабль южан первым покинул поле боя, северяне обозвали себя победителями. Я видел «Виргинию». Издали корабль напоминал подводную лодку. Сидел он низко, главная палуба всего на несколько сантиметров возвышалась над водой, поэтому надстройка, названная казематом, была почти во всю длину корпуса и наклонена под углом тридцать шесть градусов к горизонтали, чтобы рикошетили ядра и снаряды. Примерно по центру надстройки торчала толстая дымовая труба, идущий дым из которой убедил меня, что вижу не подводную лодку, одна из которых, по слухам, есть у северян. Был броненосец длиной почти восемьдесят четыре метра, шириной пятнадцать и шесть десятых, осадка шесть и четыре десятых, водоизмещение четыре тысячи сто тонн. Каземат из дуба и сосны защищен двумя листами стали толщиной два дюйма (пятьдесят один миллиметр) каждый, а корпус, скрытый под водой — одним листом. Винт один. Скорость на тихой воде до шести узлов. Вооружена «Виргиния» нарезными двумя пушками калибром сто семьдесят восемь миллиметров и двумя — сто шестьдесят миллиметров, гладкоствольными шестью пушками калибра двести двадцать девять миллиметров и двумя двенадцатифунтовыми гаубицами. Одна стасемидесятивосьмимиллиметровка располагалась в каземате перед амбразурой, направленной прямо по курсу, вторая стреляла в корму. Две сташестидесятимиллиметровки стояли по бокам от первой пушки и стреляли через амбразуры, направленные вперед под углом в сорок пять градусов от центральной линии. По бортам разместили гладкоствольные пушки, по три на каждый, а гаубицы — на крыше каземата, чтобы в ближнем бою обстреливали картечью личный состав противника. И еще был таран. История сделал виток и вернулась к забытому оружию. Экипаж — триста двадцать человек. За день до сражения с другим броненосцем «Виргиния» успела воспользоваться тараном, потопив парусный шлюп «Камберленд». К сожалению, таран отвалился, после чего броненосцу пришлось расстреливать другие парусники из пушек, заставив один сдаться, а спешившие на помощь два парохода северян — выскочить на мель. При этом корабли северян не смогли нанести существенного ущерба «Виргинии», ознаменовав окончание и эры деревянных парусников, и эры небронированных кораблей.

Мой опыт оказался, так сказать, опытнее, чем Уильяма Мура. Утром ветер поменял направление на северо-западный, и мы увидели фрегат северян, лежащий в дрейфе примерно в миле от нас. К счастью, пароходу надо меньше времени, чтобы дать ход. Пока на фрегате расчухались и приготовились к стрельбе, «Катрин» уже была милях в двух. Бортовой залп, окутавший фрегат черным дымом, полетел за молоком. Я не стал отвечать, хотя по горящим глазам лейтенанта Робина Макларена видел, как тому не терпится пальнуть.

— Еще успеешь настреляться! — заверил я лейтенанта, потому что капитан вражеского фрегата уже убедил меня, что жадность туманит ему разум.

На фрегате подняли паруса и погнались за нами. Наверное, рассчитывал, что с попутным ветром легко догонит нас. Чтобы не разуверился в этом, я приказал малость сбросить ход. Было у меня подозрение, что вражеский капитан плохо знает эти воды, а в азарте погони позабудет сверять местоположение корабля с картой, на которой нанесены места, опасные для плавания.

Юго-восточнее мыса Страха есть мель, не опасная для судов с осадкой до трех метров, а во время отлива, который здесь метра полтора — и с большей. Там частенько проходят рыбацкие суденышки. В будущем над мелью хотел проскочить сухогруз под панамским флагом (как подозреваю, он был не первым и не единственным) и сел основательно. Я как раз проходил мимо с лоцманом на борту, который и рассказал, что капитан «панамца» устал дожидаться лоцманский катер, пошел навстречу ему, срезав угол вслед за рыбаками. В итоге судовладелец и страховая компания попали на аварийно-спасательные работы, которые затянулись на два дня. К счастью, дно там песчаное, корпус не пострадал.

Капитан фрегата северян оказался не умнее «панамского». Решив, что напрямую он быстрее доберется до устья реки и, если не окажется впереди меня, то уж точно на таком расстоянии, с какого сможет расстрелять и захватить мой пароход. Наверное, подсчитывает призовые, которые сделают его богатым и счастливым. Я не сразу понял, что вражеский корабль сел на мель. Как, наверное, и капитан фрегата. На песчаную мель корпус налезает плавно, я бы даже сказал, нежно. Белоснежные паруса все еще были наполнены ветром, казалось, что фрегат продолжает лететь наперерез нам, вот только пеленг с парохода на него, до этого еле заметно менявшийся в нос, стал все быстрее меняться в корму.

— Сидит на мели, — улыбнувшись, подсказал я старшему помощнику Уильяму Муру, который встревоженно следил за фрегатом и не понимал, что случилось, и еще раз поделился опытом: — Кратчайший путь не всегда самый быстрый.

Старпом облегченно вздохнул, после чего, как человек, склонный к дуализму, молвил с ноткой сожаления:

— А я уж думал…

— Лейтенант, пальни по его парусам из бортовых пушек! — приказал я Робину Макларену, сбавив ход до малого, чтобы комендоры успели насладиться стрельбой.

Пусть потренируются, а то начали заплывать жиром от безделья.

«Наполеоны» стояли по две на борт. Комендоры левого борта перешли на правый, что помогать. Работали споро. Федералы попробовали отвечать нам из двух погонных шестифунтовок, но на такой дистанции их ядра не пробивали стальной корпус, отскакивали, как резиновые мячики, разве что шума много производили. Пока проходили мимо севшего на мель фрегата, мы успели сделать шесть залпов, отправив во врага двенадцать ядер и основательно подпортив ему паруса, такелаж и даже мачту. Самым удачным был второй залп. Одно из ядер подрубило грот-мачту, которая после некоторого раздумья начала клониться в нашу сторону, повисела на стоячем такелаже до нашего пятого залпа, ядра которого помогли ей принять верное решение — рухнуть. Шестой залп сорвал целехонький до той поры крюйсель. Возможно, были и человеческие жертвы, но я их не увидел. Поскольку не сомневался, что капитан фрегата смотрит в нашу сторону в подзорную трубу, сделал ему ручкой. В следующий раз мозги ему отключит не жадность, а жажда мщения.

— Молодцы, ребята! — похвалил я комендоров. — Всем по бокалу рома!

Через полчаса мы приблизились к самому большому из защищавших реку Мыс Страха фортов под названием Фишер на острове Лысая Голова. Его гарнизон видел представление, происходившее милях в двух с половиной, поэтому поприветствовал нас холостым выстрелом и радостными криками. К нам, как обычно, выслали десятивесельный катер, чтобы проверил, нет ли на борту врагов или запрещенных грузов, причем никто не знал, какие грузы считать таковыми. В предыдущие разы проверка начиналась с вопроса офицера прямо из катера: «Все ли у вас в порядке?» и сразу заканчивалась моим ответ: «Да». На этот раз мне пришлось рассказать, как угостили ядрами вражеский фрегат. Офицер сразу же заспешил с этой приятной новостью к коменданту форта полковнику Уильяму Лэмбу.

Форт Фишер с июля месяца расширяют и укрепляют. Работают там пятьсот рабов, одолженных у плантаторов. Все равно большая часть полей не возделывается, отдыхает, потому что урожай удается вывезти лишь частично. Бастионы сооружают высотой девять метров. Что интересно, образцом служит Малахов курган, который штурмовали англичане и французы во время закончившейся недавно Крымской войны и оценили очень высоко. Я бывал на этом кургане дважды: школьником во время экскурсии по Крыму и курсантом во время стажировки на малом противолодочном корабле. Музей-панораму помню, а вот какие там были бастионы, хоть убей, не помню, поэтому не могу сказать, насколько успешно копировали южане.

34

С первого января тысяча восемьсот шестьдесят третьего года вступила в силу «Прокламация об освобождении», принятая президентом США еще четыре месяца назад. Согласно ей, рабы в штатах, которые северяне считали мятежными, становились свободными. В тех рабовладельческих штатах, которые были на стороне федералов, а такие существовали, как ни удивительно это было узнать мне, рабство не отменялось. Да и в самих северных штатах негры все еще были людьми второго сорта. Голосовать они имели только в том случае, если имели недвижимости на сумму от двухсот пятидесяти долларов. К белым такое требование не предъявлялось. Впрочем, для исполнения этой прокламации надо было, чтобы неподалеку находилась армия северян, способная защитить сбежавших рабов от погони охранников рабовладельца. В противном случае негров вешали на ближайшем дереве высоко и коротко. Если же удавалось добежать до территории, подконтрольной федералам, негры могли вступить в армию. Там им платили по десять долларов в месяц (белым солдатам — тринадцать), что для бывшего раба были фантастические деньги. Даже если сбежавший негр не вступал в армию, он уже своим отсутствием на плантации подрывал экономическую мощь южан. С каждым днем побегов становилось все больше. С некоторых плантаций уходили сразу все рабы, убив хозяев, захватив оружие и разграбив имущество. Так что именно эта прокламация и помогла северянам победить южан, которые до этого здорово колотили противника.

Пароход «Катрин» ошвартовался в Уилмингтоне одиннадцатого января. Жена пожаловалась мне, что рабы начали отбиваться от рук, дерзить. На следующее утро я собрал их в холле и объявил, что свободны, могут отправляться на все четыре стороны. Как ни странно, я не увидел радости на их лицах. Оно и понятно. Куда им идти без денег?! Можно, конечно, добраться на людской милости до северных штатов и устроиться на фабрику или завод, но там ведь работать надо. За двенадцать-пятнадцать долларов в месяц придется пахать десять-двенадцать часов в день с одним выходным в неделю. Это не в слугах прохлаждаться. Работящие негры мне попадались редко. Ладно, в США они могли жить на пособия, вполне приличные, особенно если настрогать несколько детей, так ведь и в нищей Африке бездельничают, существуя впроголодь. Работают только бабы и то кое-как, чтобы только прокормить детей и ленивого самца. Заметив, как смущенно переглядываются мои бывшие рабы, сказал им, что, если захотят остаться на прежних местах, будут, как и слуги-китайцы, получать по десять долларов в месяц плюс бесплатное питание и один комплект униформы в год, а будут плохо работать или качать права — сразу вышвырну на улицу и найму других. Свободных негров и безработных белых в городе валом. Поскольку в южных штатах спрос на хлопок и табак резко упал, разорились многие мелкие плантаторы, если можно так назвать людей, которые вместе с парой рабов возделывали свои поля. Им бы самим как-нибудь прокормиться, поэтому отпустили рабов на волю.

Том и Джозеф, явно не ожидавшие такого поворота, заскрипели извилинами, переваривая информацию. Вызывающее выражение сразу исчезло с их туповатых лиц. Все-таки раб — это результат слабоумия. Умеющий думать, нашел бы способ стать свободным.

Слово взяла Энн, соображавшая быстрее остальных и потому, видимо, дерзившая моей жене в последние дни больше всех:

— Мы согласны!

Остальные дружно закивали.

После чего жизнь в доме сразу вернулась в прежнее русло. Я уезжал утром на пристань, где мой пароход сперва разгружался, выдавая сразу, без хранения в пакгаузах, оптовым покупателям приобретенный ими товар, а потом нагружался подвозимым прямо со складов плантаторов хлопком в тюках. Плантаторы экономили на всем. Зато с грузчиками не было проблем. Желающих заработать несколько долларов хватало как среди белых, так и среди черных, и никто уже не требовал повышения зарплаты, как было до войны.

Я теперь знал о хлопке не меньше, чем плантаторы. Оказывается, он сильно истощает почву, поэтому требует много удобрений. Благодаря войне, многие поля отдохнут. После сбора волокна надо отделить от семян. Раньше это делали вручную, а с конца восемнадцатого века — машиной. Часть семян оставляют на посев, из остальных выжимают масло. Хлопковое масло бурого цвета, запах не отталкивающий, бедняки употребляют его в пищу, но обычно из него делают мыло, смешивая с другими жирами, чтобы лучше отсаливалось и меньше впитывало воды. Жмых скармливают скоту, который производит удобрения, идущие на поля. Хлопковое волокно, в зависимости от длины, цвета (белое, желтое, кремовое), прозрачности и степени загрязненности, делят по сортам, после чего скручивают и прессуют. Само собой, я в первую очередь забирал самый длинный, белый, прозрачный и чистый. Заодно составлял карту хлопковых полей неподалеку от Уилмингтона, собирая данные об их размере, урожайности, качестве выращенного. К концу войны многие плантаторы, привыкшие жить на широкую ногу, разорятся, и можно будет за бесценок скупить их владения. На моем счете в Банке Ливерпуля скопилась значительная сумма денег, которую надо будет во что-то вкладывать, причем в разные корзины. Выращивание хлопка — не самый плохой бизнес.

35

В течение тысяча восемьсот шестьдесят третьего года южане потеряли много морских портов. В первую очередь Новый Орлеан, который до войны спорил с Нью-Йорком по грузообороту. Какие-то были захвачены с моря, какие-то с суши, какие-то блокированы наглухо, как Чарльстон, где был захвачен только форт Вагнер, из-за чего под контроль попала гавань.

Кстати, там впервые была применена шестовая мина против военного корабля. Такая мина представляла собой многокилограммовый заряд пороха с ударным взрывателем, который крепили на длинном бревне, продолжении форштевня — шпироне. Специальный облегченный паровой катер-миноноска, разделенный на несколько водонепроницаемых отсеков, потому что и сам получал повреждения, незаметно ночью подкрадывался к цели и с разгона ударялся об нее шестовой миной. Поскольку жертва получала взрыв у борта, то обзаводилась большими, часто гибельные повреждениями. Впервые такая мина была испытана год назад в России против учебной цели, о чем писали в американских газетах. У Чарльстона миноноска южан «Давид» подобралась к броненосцу северян «Нью-Айронсайд» и нанесла ему пусть не смертельные, но значительные повреждения.

Уилмингтон теперь самый крупный и важный порт конфедератов. На грузооборот это не сильно повлияло. Желающих рискнуть судном, чтобы хорошо заработать «блокадопрорывателем», становилось всё меньше, потому что военных кораблей самых разных типов, в том числе и вооруженных торговых, в блокирующем флоте северян становилось всё больше. «Катрин» пока что могла дать фору любому вражескому пароходу, а от быстроходного парусника уйти против ветра. Другим судам это теперь удавалось редко.

Понимая, что в один прекрасный день Уилмингтон может быть захвачен или заблокирован, я решил обзавестись приватирским патентом. Южане, как и северяне, раздавали патенты всем желающим, называя их новым красивым словом «рейдер». Правда, наши враги сначала попытались объявить рейдеров пиратами и даже захотели повесить двух капитанов, взятых в плен, но им прямо и грубо довели до сведения, что за казнь каждого будет повешен пленный старший офицер северян. После чего тяга к виселицам у федералов пропала. У южан обладатель приватирского патента обязан был отдавать властям от десяти до двадцати пяти процентов от добычи, как договоришься.

В Уилмингтоне раздачей патентов занимался Мишель Деперрин (так американизировалась французская фамилия де Перрин) — состоятельный плантатор, мой деловой партнер. У него был довольно таки вместительный кабинет в мэрии, явно отвечающий его материальному состоянию, а не занимаемому посту. Там стоял большой стол буквой Т, один стул с высокой спинкой у короткой перекладины для хозяина кабинета и по три с каждой стороны длинной для визитеров, шкаф с новыми, неразрезанными книгами с красивыми переплетами, расставленными так, чтобы цвета менялись плавно. На стене за стулом с высокой спинкой висел на стене мастеровито написанный портрет Мишеля Деперрина-старшего, уже почившего, а на противоположной — винтовка и подсумок в центре и вокруг них десятка три негритянских скальпов, глядя на которые, приходил к мысли, что я — пошляк. Раньше эти куски кожи с черными курчавыми волосами принадлежали его рабам, не сумевшим добежать до свободы.

Перехватив мой взгляд на скальпы, Мишель Деперрин сообщил:

— Жена попросила убрать их из нашего дома. Говорит, что выглядят вульгарно.

Значит, не один я — пошляк.

— Это были самые увлекательные охоты в моей жизни! — похвастался хозяин кабинета.

— Думаю, что так оно и есть, — согласился я таким тоном, будто никогда не охотился на людей.

В кабинет зашел слуга-негр и, стараясь не смотреть на скальпы своих собратьев, поставил перед нами по хрустальному бокалу с красным вином, произведенным в винодельне Мишеля Деперрина. Вино очень хорошее, а по меркам Америки — так и вовсе великолепное. Виноградники посадил прадед нынешнего владельца, приехавший из Бордо, поэтому и вино напоминает французское. Они занимают на плантации примерно столько же места, сколько и хлопок, поэтому Мишель Деперрин не так сильно пострадал от введения блокады, как его соседи. Вино надо всем, и во время войны цена на него вырастает значительно. Пьяным воевать легче. Я бы даже сказал, смешнее.

— Прекрасное вино! — искренне похвалил я, сделав глоток и погоняв вино по рту, чтобы насладиться ягодно-цветочным букетом и так же искренне приврал: — Напоминает те, что делают во Франции в районе Бержерака.

Мишель Деперрин никогда не был на исторической родине и вряд ли знает, где находится Бержерак, что не помешало ему согласиться со мной и пообещать:

— После войны обязательно съезжу в Бордо!

Это обещание я слышал и до войны, но тогда исполнение каждый год намечалось на следующий год. В первый раз я даже пообещал подвезти бесплатно до Великобритании, а начиная со второго, понял, что нельзя отнимать у человека мечту.

— Я подумал, что неплохо было бы совместить торговлю с захватом вражеских судов и получить приватирский патент, — сообщил я о цели своего визита.

— О, быть рейдером — это сейчас модно! — восхищенно воскликнул Мишель Деперрин. — Говорят, за каждое захваченное судно северян рейдеры получают по несколько десятков тысяч долларов!

— Эти слухи не совсем точны, — умеряю я его пыл. — Большая часть денег достается совсем не рейдерам.

— Но и им немало, иначе бы не было так много желающих получить патент, — возражает хозяин кабинета.

— Между получением патента и призовых — дистанция, которая оказывается непосильной для многих, — говорю я и спрашиваю: — На каких условиях вы даете патенты?

— Залог в пять тысяч долларов и четверть из добычи, — быстро отвечает он.

— Я слышал, что некоторым дают и за десятую часть добычи, и что-то мне подсказывает, что я вхожу в круг таких счастливцев, благодаря личным знакомствам, — с улыбкой произношу я и отпиваю вино из хрустального бокала. — Просто прелесть!

— Да, вино прошлого года удалось на славу! — соглашается со мной Мишель Деперрин. — И еще раз да, ты в кругу счастливчиков, потому что покупаешь хлопок у нужных людей.

— Я знаю, у кого хлопок так же хорош, как и вино, — продолжаю я обмен любезностями.

После чего хозяин кабинета вызывает своего секретаря, приказывает ему выписать приватирский патент на мое имя и на выгодных для меня условиях, после чего мы переходим на обсуждение военной компании этого года. Приходим к единодушному выводу, что начался год очень хорошо для нашей армии, а заканчивается не очень.

— Знакомый из Нью-Йорка написал мне, что там прокатились бунты. Горожане уклоняются от мобилизации, не хотят умирать за негров. Более того, толпы вооруженных белых разъезжали по городу на телегах и убивали всех черных, в том числе женщин и детей, а их имущество забирали себе. Один из них заявил моему знакомому: «Чтобы нас не заставляли умирать за негров, мы перебьем их в Нью-Йорке всех до одного!». Наконец-то они начали понимать, что гибнуть из-за этого скота глупо! Пора остановить войну и вернуться к тому, как было раньше, — поделился Мишель Деперрин.

В прошлом году, когда армия южан побеждала, такая мысль не приходила емув голову. Наоборот, ратовал за то, чтобы и в северных штатах было введено рабство. Я знал, как закончится война, но высказал надежду, что будет именно так, как говорит мой собеседник.

36

С этим клипером под американским флагом мы встретились в проливе Святого Георга. Дул свежий западный ветер, сырой и противный, и клипер шел в полветра со скоростью узлов семь-восемь. Марселя и брамселя были разрезные, чтобы было легче с ними работать. Сейчас они мокрые и очень тяжелые. Представляю, как будут материться матросы, когда их погонят на мачты убирать паруса. Впрочем, я их ругательства не услышу.

— Поднять флаг Конфедерации Штатов Америки! — приказал я.

По старой привычке флаг на пароходе на ходу поднимают на грот-мачте, роль которой выполняет вторая с носа грузовая мачта, а на стоянке — на кормовом флагштоке. Это уже пятый вариант флага конфедератов за неполные три года. Первые четыре варианта представляли собой три горизонтальные полосы одинаковой ширины — красную, белую, красную — и синий квадрат в левом верхнем углу в ширину двух верхних полос, на котором сперва было семь (по количеству примкнувших штатов) белых пятиконечных звездочек, расположенных по кругу. Квадрат напомнил мне флаг Евросоюза с полинявшими звездочками. Во втором варианте звездочек стало девять, в третьем — одиннадцать, в четвертом — тринадцать, на одну больше, чем на флаге ЕС. С мая тысяча восемьсот шестьдесят третьего года фон стал белым, а квадрат в левом верхнем углу — красным. Квадрат перечеркнут синим андреевским крестом, на каждой перекладине которого по три белых звездочки и тринадцатая в месте пересечения.

— Комендорам по местам стоять, к бою приготовиться! — последовала вторая моя команда.

Подчиненные лейтенанта Робина Макларена побежали к своим пушкам, а сам он поднялся на мостик.

— Из погонных ударь по верхним парусам. Если не остановятся, повтори, а потом добавь из бортовых картечью, — проинструктировал его.

Лейтенант сам навел погонные пушки. К тому времени дистанция между судами была пара кабельтовых. Пушки выстрелили одновременно. Шестигранные снаряды, протяжно воя, будто за ними гнались черти или сами были чертями, мигом добрались до цели и сорвали обе части разрезанных марселей с фок-мачты и грот-мачты.

На клипере, который имел скромное название «Превосходство», намек поняли. Первым делом спустили флаг Соединенных Штатов Америки, а затем на мачты полезли матросы, чтобы убрать паруса. Судно проскочило мимо нас, теряя ход. Я развернул пароход и догнал его.

— Отправляйся на клипер с пятью вооруженными матросами. Капитана и помощников переправишь сюда. Остальным объявишь, что, если будут хорошо себя вести, в Ливерпуле их отпустят на все четыре стороны. Развернешь клипер и поведешь в порт, поставишь на якорь на рейде, — приказал я старшему помощнику Уильяму Муру. — Я буду идти рядом. Если что, посигналишь, пришлю подмогу. И помни, призовые превысят твой годовой оклад.

Война на море стала другой. Нынешние торговые моряки плохо знают, что такое призовые. Да и военным они перепадают не так часто, как в мою предыдущую эпоху. Зато суда стали больше, что увеличивало призовые.

Капитаном клипера «Превосходство» был пятидесятидвухлетний сутулый мужичок, похожий на зажиточного фермера. Его румянощекое лицо прямо таки излучало радость от занятия тяжелым физическим трудом на свежем воздухе.

— Почему вы на нас напали?! — спросил он не возмущенно, а удивленно, и это была не игра или очень талантливая игра.

— Вы разве не знаете, что наши страны воюют?! — иронично осведомился я.

— Какие страны?! Мы — одна страна! — не поверил бывший капитан клипера.

— Ваш президент так не считает, — возразил я. — Поэтому ваше судно становится моим призом. Приватирский патент у меня есть, могу показать.

— Есть, так есть, — отмахнулся он и молвил с сожалением: — Надо было выйти из порта раньше, но не захотел идти проливом ночью.

— Как по мне, вы всё правильно сделали, — с улыбкой произнес я. — Покажите документы на груз.

Клипер вез бронзовые гладкоствольные гаубицы, восемнадцать двенадцатифунтовых «Наполеонов» и по дюжине двадцатичетырехфунтовок и тридцатидвухфунтовок, а все остальное место в трюме занимали так называемые предметы роскоши, в первую очередь дорогие шерстяные английские ткани. Продать груз по закупочным ценам не получится, но даже со скидкой на двадцать процентов груз тянул тысяч на сорок долларов. Плюс сам клипер водоизмещением тысяча двести восемнадцать тонн, построенный всего три года назад, стоил около шестидесяти тысяч. Две трети полагались мне, как судовладельцу и снабженцу, и пять долей из оставшейся трети, как капитану. Старпом получал три доли, два помощника, механик и лейтенант Робин Макларен — по две, боцман — полторы, комендоры, кочегары и опытные матросы — по одной с четвертью, обычные матросы и кок — по одной, а юнги и стюарды, обслуживающие капитана и кают-компанию — по полдоли.

Реализацию приза я поручил компании «Стоктон и сыновья», у которой был в аренде мой клипер «Сюрприз». Заправлял в ней Авель Стоктон, старший сын Моисея Стоктона, основателя компании, почившего лет пять назад. Они были коренными англичанами, пуританами, поэтому все члены семьи имели библейские имена. С библейскими заповедями отношения были сложнее. Как минимум две из них, «не укради» и «не убий», соблюдали по ситуации. Пуритане всегда отличались рациональным подходом ко всему, включая религию. Компания занимала второй этаж, надстроенный над длинным пакгаузом в порту Ливерпуль. Меня не покидала уверенность, что видел это здание в двадцать первом веке, только без вывески с названием компании во всю стену над входной дверью, к которой вела металлическая лестница в три пролета. Кабинет был довольно скромных размеров и с тяжелой дубовой мебелью, старой, будто привезенной со свалки мусора, куда была выброшена из богатого дома. Вместо стульев табуреты с заеложенными сиденьями. Моя задница за последние годы отвыкла от таких, поэтому старался не задерживаться в кабинете надолго.

— Я хочу, чтобы вы выступили посредником в покупке клипера. Мне, как захватившему приз, запрещено участвовать в торгах. Есть подозрение, что судно и груз поделят по-тихому за гроши между своими, — высказал я предположение.

— Нет, что вы, у нас тут все строго по закону… — малость стушевавшись, начал Авель Стоктон.

Эта фраза навела меня на мысль, что он собирался побыть одним из «своих».

— Я даже не сомневаюсь, — улыбнувшись, согласился с ним. — Поэтому предлагаю вам поучаствовать в аукционах от своего имени и на мои деньги. Куплю я — хорошо, перебьют мою цену — тоже неплохо, призовые окажутся выше. В случае моей победы на аукционе, клипер передам вам в аренду, а груз, кроме пушек, увезу следующим рейсом. Комиссионные обговорим по каждой позиции отдельно. Если не хотите, найду другого посредника.

Авель Стоктон быстро подсчитал, что выгода от посредничества будет меньше, зато верной, поэтому без сожаления предал своих подельников, собиравшихся общипать залетного янки.

Поскольку выяснилось, что у меня слишком маленький экипаж для рейдера, завербовал в Ливерпуле дюжину английских военных матросов и унтер-офицера, чтобы совсем не обленились. Соединенное королевство, победив Китай во Второй опиумной войне, наслаждалось миром и подыскивало очередную слабую жертву, поэтому не нуждалось в большом флоте. В стране и так была высокая безработица, а тут еще высвободилось несколько тысяч рук. Кое-кто отправился воевать за северян, потому что, судя по английским газетам, на море они побеждали и брали богатые призы, но большая часть устроилась на рейдеры южан за малую зарплату и призовые. Кстати, самый добычливый пароход-рейдер южан «Алабама» был построен в Ливерпуле. Англичане, громче всех поддерживая отмену рабства, втихаря перегнали его под охраной двух своих военных кораблей к Азорским островам, там оснастили, как рейдера, и передали вместе с экипажем капитану конфедератов Рафаэлю Сэммсу. Южане нанимали английских моряков с удовольствием. В южных штатах хороших моряков было мало. До войны на американских судах трудились в основном выходцы из северных штатов. «Алабама» нагрузилась в Африке «черной костью» и повезла ее плантаторам, уничтожая по пути торговые суда северян. Мысль продать призовое судно и заработать на этом не приходила, видимо, в голову благородному рабовладельцу.

37

В Уилмингтоне я узнал из газет, что семнадцатого февраля тысяча восемьсот шестьдесят четвертого года произошла первая атака подводной лодки надводного корабля. Атаковала подводная лодка конфедератов «Ханли», а жертвой стал двенадцатипушечный паровой шлюп федералов «Хаусатоник» водоизмещением тысяча двести сорок тонн, стоявший на рейде Чарльстона, осуществляя морскую блокаду. Экипаж лодки состоял из восьми человек: лейтенанта-командира, который располагался в носовой части, за балластной цистерной, и поворачивал штурвал и горизонтальные рули, и семи матросов, которые сидели на длинной скамье и крутили коленчатый вал, вращая винт. Использовалась шестовая мина из дымного пороха весом девяносто фунтов (сорок один килограмм), закрепленная на деревянном шпироне длиной двадцать два фута (шесть метров семьдесят сантиметров). Атака прошла успешнее, чем предполагали: затонули оба. Нынешние подводники не знали, что под водой ударная волна сильнее, чем над ней. Шлюп получил дыру ниже ватерлинии и затонул в течение пяти минут, потеряв пять членов экипажа, а подлодка расползлась по швам в прямом смысле слова и пошла ко дну вместе со всеми. Так скоро и до торпед доживу!

Торпеды бы не помешали моему пароходу. На этот раз мы прорвались в реку мыс Страха, потеряв одного матроса. Этот придурок курил трубку на баке, когда по нам выстрелил из двух носовых нарезных пушек броненосец северян, мимо которого, медлительного и неповоротливо, мы проскакивали на полном ходу. Один снаряд прошел выше, а второй попал в брашпиль, выбил несколько осколков, поразивших курильщика. Во второй раз взяли ниже, чтобы попасть в борт у ватерлинии, но неправильно рассчитали дистанцию, и оба снаряда метров за сто от нас отправились мерять глубину.

В обратную сторону я прорывал блокаду ночью. В светлое время суток спустились к форту Фишер, встали там на якорь. Он достаточно высок, чтобы спрятать «Катрин» от вражеских кораблей, разве что верхушки грузовых мачт будут видны. Со стороны океана форт возвышается на двенадцать метров. В нем шестьдесят два орудия разного калибра, включая десятидюймовки, и две с половиной тысячи солдат, свой госпиталь и телеграф. Вражеские корабли стараются держаться подальше от форта.

Я приказал спустить четырехвесельную лодку. Два матроса сели на весла, сам — на руль. У ног поставил шлюпочный магнитный компас в металлическом кожухе и с пеленгатором.

— Вперед, ребята! — подогнал я.

Матросы налегли на весла. Мутная речная вода подгоняла нас. Обогнув мыс Страха, легли в дрейф. Я установил на носовую банку магнитный компас и принялся пеленговать корабли, блокирующие выход в море. В Мексиканском заливе держится всего один порт Мобил в штате Алабама. На побережье Атлантического океана — Уилмингтон и несколько маленьких, спрятавшихся за Внешними отмелями. Большая часть флота северян сейчас здесь, возле устья реки Мыс Страха. Я насчитал четырнадцать кораблей: два паровых броненосца, пять торговых пароходов, вооруженных для рейдерства, два парусных фрегата, один корвет и четыре шлюпа. Парусники стояли южнее устья, на ветре, который сейчас дул с юго-запада, а пароходы — цепью севернее. Я засек пеленга, прикинул расстояние до каждого, нанес на карту. Получилась кривая линия, выгнутая в сторону океана.

— Возвращаемся, парни! — приказал я.

Они гребут, сидя ко мне лицом, и смотрят, как я колдую над картой. От того, как правильно наколдую, зависит их ближайшее будущее. С экипажами «блокадопрорывателей» обращаются, конечно, лучше, чем с вражескими солдатами, но рядовые обязательно получат по морде, причем не только кулаками, но и прикладами, и оберут их до нитки. С офицерами рукоприкладства не будет, но многих ценных вещей тоже не досчитаются. Плюс все останутся без доходного промысла.

Около полуночи я приказываю выбирать якорь. Ветер стих. Звуки звучат резче и громче. Мне кажется, что пыхтение парового брашпиля и лязганье железной якорь-цепи слышны не только в форте Фишер, но и всем кораблям блокирующей эскадры.

— Якорь чист! — докладывает боцман.

— Обе машины самый малый вперед! — отдаю я приказ старпому Уильяму Муру, а потом кричу боцману: — Когда закрепишь якорь, обойди помещения и убедись, что всё затемнено!

— Слушаюсь, сэр! — доносится с бака.

Оба винта начинают вращение. В ходовой рубке из-за приглушенного гула паровых двигателей я не слышу работу винтов, но наверняка они издают звуки. Интересно было бы знать, на каком расстоянии тихой ночью слышен отчетливо звук винтов? Сейчас выясним это экспериментальным путем.

Луна зашла. Стало темно, как подмышкой у негра. В ходовой рубке только один источник света — маленькая керосиновая лампа с плотным абажуром. Она тонким рассеянным лучиком подсвечивающая магнитный компас. Я стою у лобового иллюминатора и пялюсь на огни в фортах Касуэлл и Фишер, которые теперь видны четче. Ориентируясь по ним, веду пароход на прорыв блокады. Усилившееся покачивание парохода сообщает, что первой цели — выйти в океан — достигли. Я приказываю рулевому взять немного левее, чтобы не поджиматься к прибережным мелям. На мостике становится так тихо, что слышно, как поскрипывает штурвал. Мне так не хватает радиолокатора, что время от времени смотрю в левый передний угол ходовой рубки, где обычно ставили его. Сколько я бы сейчас отдал за то, чтобы там было зеленоватое свечение экрана с бегающим светлым радиусом, который, проходя, наливает яркостью картинку, а потом она медленно затухает и опять вспыхивает, немного изменившись. Электродвигатели уже есть, правда, их пока используют для развлечения публики на ярмарках.

Я выхожу на крыло мостика. С трудом различаю на главной палубе готовые к стрельбе пушки, возле которых группками стоят комендоры и тихо переговариваются. Я улавливаю обрывки фраз, из которых делаю вывод, что комендорам очень хочется стрельнуть в кого-нибудь. За годы странствий по эпохам я сделал вывод, что войны случаются потому, что многим мужчинам хочется повоевать. Инстинкт, понимаешь! И футболом его не приглушишь, даже если после матча подраться или погромить магазины неподалеку от стадиона. По мере удаления от стадиона желание громить затихает само собой.

Этот парусник мы заметили слишком поздно, когда оказались на расстоянии менее кабельтова от него. На нем не горело ни одного огня. Подозреваю, что северяне знали о грядущем нашем прорыве. Нет, мы не впилились в его борт, успели отвернуть, подрезать корму. На вражеском корабле узнали о нас раньше. Наверное, по звуку винтов, движения парохода. Выстрелили из двух ретирадных пушек. Две яркие вспышки осветили широкую корму. Упреждение враги выбрали неверное, поэтому оба ядра просвистели у нас за кормой.

— Огонь залпом на выстрелы! — прокричал я комендорам на главной палубе.

Мои тоже промазали. Я не огорчился, потому что приказал стрелять не для того, чтобы попали и отомстили, а чтобы ввести противника в заблуждение. Вспышки двух наших пушек осветили часть парохода, показали северянам, куда мы идем. Туда и будут стрелять.

— Полборта лево! — приказываю я.

«Катрин», как послушная жена, резво поворачивает влево. Теперь мы идем не на юго-юго-запад, а на северо-запад, поближе к паровым кораблям федералов. В ту сторону, по своим, парусники стрелять не будут. Они лупят в темноту, туда, где мы, по их мнению, должны находиться. На всех кораблях противника появляются огни. Некоторые зажгли, чтобы подсветить комендорам, некоторые — чтобы попытаться увидеть нас. Прожекторов в том смысле слова, который вкладываю я, пока что нет. Есть яркие фонари с отражателями. Их направляют в ту же сторону, в какую стреляют пушки парусников. Посветили бы градусов на пятнадцать-двадцать правее, увидели бы нас. Впрочем, дистанция между нами увеличивается быстро. Пока повернут фонарь, «Катрин» уже будет вне зоны света.

38

Я повел пароход севернее обычного маршрута, надеясь захватить приз. Океан оказался слишком большим. Наверное, навстречу нам шло немало судов северян, но заметили только одно и то на кормовом курсовом углу, я не захотел возвращаться. Позже пожалел об этом, и оказалось, что зря. Пролив Святого Георга в очередной раз оказался удачным для меня.

Это был одновинтовой пароход водоизмещением тысяча семьсот восемьдесят тонн под названием «Манхеттен». Паровому двигателю помогали два триселя на мачтах, одна из которых стояла перед надстройкой, расположенной примерно по центру, вторая — позади. Оба паруса были закопченные. Сейчас ветер относил черный дым из трубы на задний трисель. Снаряд из нашей погонной пушки сорвал передний парус и отшвырнул к надстройке, но сам не зацепил ее. Я предупредил Робина Макларена, что наша собственность не должна пострадать, иначе потеряет в цене. Будем надеяться, что лейтенант — очень меткий стрелок и именно так и задумывал. На «Манхеттене» дали задний ход, чтобы побыстрее остановиться, и на навигационной палубе, как в будущем станут называть крышу надстройки, появился матрос с куском белой материи и замахал ею в воздухе так отчаянно, точно собирался разогнать низкие серые облака. На полную остановку пароходу потребовалось больше мили. Мы догнали его и легли в дрейф неподалеку. На этот раз я отправил командиром призовой партии третьего помощника капитана, у которого стаж плавания на пароходах больше, чем на парусниках.

Капитаном «Манхеттена» был важный тип лет тридцати двух, обладатель густых черных бакенбардов, которые доходили до узкого подбородка и делали его лошадиное лицо более пропорциональным. Одет он был в черные шерстяные фрак, жилетку и брюки с золотым кантом по бокам, белые рубаху со стоячим воротником, шейный платок и чулки, а на ногах — черные туфли с маленькими золотистыми металлическими овалами на подъемах. Наверное, решил, что приглашают его на бал или торжественное мероприятие.

— Надеюсь, у вас есть приватирский патент? — спросил он первым делом.

— Конечно, — подтвердил я, — и даже опробованный на клипере «Превосходство».

Услышав это название, капитан «Манхеттена» скривился. Посмотрев документы на груз, я понял, почему. В трюме парохода лежали те самые пушки с клипера, которые я не стал покупать, потому что на них не наваришь так много, как на тканях или других предметах роскоши.

Компанию «Стоктон и сыновья» пароход не заинтересовал. Точнее, брать его в аренду не хотели, но согласны были купить за разумную цену, которая составляла, по их мнению, две трети от, по моему мнению, реальной. Я поставил планку в три четверти цены, после чего позволял им купить для себя. Мне этот тихоходный пароход тоже был сейчас ни к чему. Его выгодно гонять на линии Европа-Северная Америка, но после войны. Я готов был забрать груз, кроме, конечно, пушек. Может, еще раз удачу принесут?!

В пакгаузах меня ждали грузы с клипера, купленные на аукционе. За призовое судно и содержимое его трюма, после вычета доли государства, расходов на аукцион и портовые сборы, накапало восемьдесят девять тысяч двести долларов. Мои две трети плюс капитанская доля ушли на покупку клипера и груза, даже доплатить пришлось. На долю обычного матроса получилось четыреста пятьдесят семь долларов сорок три цента. За такие деньги можно купить домик в рабочем квартале Нью-Йорка или квартиру поближе к центру. За пароход «Манхеттен» и его груз должны получить еще больше. Пиратство, как бы оно ни называлось — очень доходный бизнес во все времена.

39

В конце июня пароход «Катрин» стоял в порту Ливерпуль под выгрузкой. Утром я зашел в контору «Стоктон и сыновья», чтобы решить судьбу захваченного нами трехмачтового барка «Чертовка» под флагом США. Меня это судно не заинтересовало, но готов был купить его и передать в аренду.

— Читал газету? — после обмена приветствиями спросил меня Авель Стоктон.

У меня пока нет дурной привычки читать по утрам газеты. Это помогает оптимистичнее смотреть на жизнь.

— И что там интересного? — задал я встречный вопрос.

— Семнадцатого июня возле Шербура американский паровой корвет «Кирсардж» потопил ваш рейдер «Алабама», который зашел в этот порт на ремонт. Экипаж подобрала наша яхта «Шотландская борзая», в плен не попали, — рассказал Авель Стоктон и подтолкнул по столу ко мне газету — местный «Гальюн Таймс».

Я не стал ее читать. Мне хватит и самого факта гибели грозного рейдера южан. На счету «Алабамы» почти семь десятков побед, причем более пятидесяти призов тупо затопили, но и тех, что додумались продать, должно хватить членам экипажа, чтобы достойно встретить старость.

— Когда-нибудь это должно было случиться, — без эмоций произношу я.

— Да, судьба рейдеров в наше время предсказуема, — соглашается Авель Стоктон, неправильно поняв смысл моих слов.

Я имел в виду, что пароход, построенный англичанами, долго бегать от североамериканских не сможет. Англичане никогда не славились, как искусные корабелы, предпочитали копировать французов, а теперь последних на этом поприще, особенно в строительстве клиперов и пароходов, потеснили североамериканцы.

— Странно, что французы разрешили напасть на корабль, стоявший в их порту, — удивился я.

— Они не разрешали. Капитан Рафаэль Сэммс принял вызов американцев и вывел «Алабаму» в море. Сражение наблюдали с берега многочисленные зрители. Дрался капитан отважно, но был ранен, — просветил меня Авель Стоктон таким тоном, будто сам был один из зевак.

Понты подвели капитана Рафаэля Сэммса. Захотелось покрасоваться перед толпой. На войне чаще всего гибнут после слов: «Смотрите, какой я герой!». Нет бы дождаться плохой погоды, когда вражеский корвет отойдет от порта, и проскочить незаметно, так поперся меряться членами. Намерялся. Теперь, наверное, в госпитале. Подозреваю, что Рафаэль Сэммс из патриотов, а это, как один из вариантов нарциссизма, не лечится.

— Я захватил барк водоизмещением шестьсот пятьдесят тонн с полным трюмом хлопка из порта Нью-Орлеан, — ставлю в известность главу компании «Стоктон и сыновья». — Он вам нужен?

— Без хлопка — нет! — радостно отвечает Авель Стоктон, точно давно уже ждал возможности отказаться от моего предложения — и вот случилось. — Для дальних перевозок он медленен, а для местных — великоват.

— Я уверен, что не все так считают. Найдется на него покупатель, — говорю я.

— Скорее всего, бывший судовладелец или его страховая компания, — предполагает он. — «Манхеттен» купила американская страховая компания, в которой был застрахован пароход. По слухам, сэкономили двенадцать процентов.

— Поторгуйтесь и за барк, чтобы сэкономили не больше пятнадцати процентов, — предлагаю я.

— Груз, как понимаю, не интересует? — спрашивает Авель Стоктон.

— Зачем он мне?! — отказываюсь я. — Поторгуйтесь немного, чтобы раззадорить мануфактурщиков, но если между собой начнут рубиться, не встревайте.

У английских производителей хлопковых тканей острая нехватка сырья. Основные поставки хлопка раньше шли из южных штатов. Теперь там, во-первых, резко упало производство из-за бегства рабов; во-вторых, многие порты южан блокированы; в-третьих, федералы пытаются наладить вывоз сырья из захваченных портов, но рейдеры конфедератов мешают этому. Судно с хлопком, захваченное в Мексиканском заливе или у Восточного побережья, вести в Европу долго и стрёмно, на месте груз, а часто и судно, продать некому, так что приз сжигают или топят.

40

Я познакомился с Самантой Брук в универсальном магазине, которые теперь есть в каждом большом городе. В Ливерпуле их несколько. Этот был ближним к пирсу, возле которого стоял под выгрузкой мой пароход, занимал три этажа. На каждом этаже по несколько отделов. На первом этаже продавалось дорогое для мужчин, на втором — дорогое женское, а на третьем — дешевое для обоих полов. Продавцами на первом этаже были молодые и красивые девушки. Как с этим обстояло на втором и третьем — не знаю. Я зашел прикупить кое-что из одежды для себя. Костюмы и верхние платья сейчас принято шить у портного, а вот все остальное можно купить и в магазине. Само собой, бедные шьют себе сами. Саманта Брук продавала дорогие мужские рубашки. Ее отдел был первым от входной двери. Как призналась позже, ей пришлось дать на лапу управляющему, чтобы получить это место. На первом этаже девушки торговали не столько одеждой и аксессуарами, сколько собой. В их кругах постоянно циркулировали истории о богачах, которые женились на простых продавщицах. Вот так зашли в магазин за рубашкой или запонками — и женились. Сколько живу в этой эпохе и сколько перевидал богачей, но ни один из них не был женат на продавщице из универсального магазина. В моем кругу я был единственным, кто женился на девушке из бедной семьи. Впрочем, к моменту замужества Катрин была уже из богатой семьи. Зато знаю много случаев, когда молоденькие продавщицы становились содержанками старых богачей.

— В этом отделе продаются лучшие товары, которые только можно приобрести в нашем городе! — быстро произнесла Саманта Брук, когда я притормозил возле ее отдела, подумав, а не купить ли пару шелковых рубашек?

Я глянул на девушку — и забыл про рубашки. Вот бывает так иногда: увидел и понял, что искал ее всю жизнь. Не всю мою многосерийную, конечно, но ту, что коротаю в этой эпохе. И Саманта почувствовала что-то подобное, потому что женщина в таких случаях плывет за мужчиной. Даже если не знает пока, стоит ли за ним плыть? Самое забавное, что я не видел, во что она одета. То есть, одежда на девушке присутствовала, но мне было не важно, какая. Это на заметку дамам, которые уверены, что залогом нужной встречи является красивая одежда.

— В этом отделе работает самая красивая девушка в городе и даже во всей Англии! — искренне выпалил я, обрадовав ее безмерно.

Представившись и узнав ее имя, я предложил:

— Представь, что ты пришла сюда с любимым мужчиной. Что именно ты бы купила ему?

Она бы купила дюжину рубашек из разных тканей. Не поверите, но половина относилась к категории не самых дорогих. Я принял ее выбор. Заодно купил к ним запонки и галстуки, которые по нынешней моде завязывались бантом. В общем, магазин не прогадал, поставив Саманту Брук именно в этот отдел. Покупки завернули в плотную бумагу и перевязали красной лентой, под которую я засунул свою визитку и объяснил мальчику-курьеру, дав шиллинг на чай, куда доставить пакет.

— Ты капитан? — полюбопытствовала девушка.

— Судовладелец, — ответил я. — У меня три судна. По случаю войны, капитаню на одном из них.

— Ах, да, у вас же там война! — припомнила Саманта Брук.

— Которая помогает мне стать еще богаче, — проинформировал я.

Об американцах уже сложилось мнение, которое без изменений доживет до двадцать первого века, что они — богатое туповатое хамье. Каждая нация в этой характеристике делают акцент на одном из трех слов. Западноевропейцы выбирают первое. Русские — второе. Китайцы — третье. И только арабы пытаются разорваться на три части. Поскольку я теперь числюсь стопроцентным янки, англичанка должна простить мне второй и третий пункты.

— До скольких ты работаешь? — спросил я.

— Наш магазин закрывается в семь, — ответила она.

— Я заеду за тобой, поужинаем в хорошем ресторане, — поставил ее в известность и сразу ушел, чтобы сдуру не отказалась.

Предполагаю, что время до закрытия магазина Саманта Брук потратила на прихорашивание. Мне даже показалось, что кое-что изменилось в ее одежде, только не мог вспомнить, что именно, и добавилась черная шляпка с вуалью — щитом грешниц. Со временем вуаль в этой роли заменят солнцезащитные очки. Повез девушку в ресторан «Париж», в котором был отличный шеф-повар из Франции. Английская кухня, обогатившись блюдами из индийской, точнее, взяв лишь карри — сухую смесь специй на основе куркума, решила больше не делать резких движений, чтобы не исчезнуть бесследно. Это они зря беспокоились. Скоро янки доведут английскую кухню до совершенства — гамбургер, чипсы, кола — и в принудительном порядке постараются привить всему человечеству. Чем это закончится, я не застал, но было большое подозрение, что китайская кухня окажется заразнее, хотя бы потому, что у нее больше адептов.

Я приехал на двуконном кэбе, нанятом на весь вечер. С десяток молодых продавщиц универсального магазина странным образом оказались на улице именно в тот момент, когда я помогал Саманте Брук сесть в кэб. Вот так рождаются легенды о богачах, которые женятся на продавщицах.

В ресторане девушка чувствовала себя расковано, хотя, уверен, в заведении такого уровня была впервые. Может быть, не боялась рядом с янки сделать оплошность и потому не делала. Шампанское и тонкие блюда помогли ей спокойно выслушать мое предложение.

— Я женат, поэтому предлагаю стать моей любовницей. Сниму для тебя дом, найму служанку, дам денег на жизнь более достойную, чем ведешь сейчас. В Ливерпуле я бываю наездами. Эти дни будешь проводить со мной. Всё остальное время занимайся, чем заблагорассудится, кроме, конечно, романов с другими, — четко и конкретно выложил я.

— Я бы хотела пойти учиться, — даже не подумав ломаться, произнесла Саманта.

— Кем хочешь стать? — поинтересовался я.

— Актрисой, — ответила она.

Не стал ей объяснять, что каждая женщина — немного актриса, а каждая актриса — немного женщина. Что-то мне подсказывало, что Саманте повезет — эта мечта не расстанется с ней до смерти.

— Оплачу учебу, — согласился я.

После ужина мы поехали в чистую и недорогую, расположенную неподалеку от порта, что уже само по себе характеризовало ее, гостиницу «Бригантина». Меня немного удивила вера Саманты в мою честность. Не сказал бы, что у янки когда-либо была репутация честных людей. Может быть, заждалась принца на белом коне, потому что ей уже под двадцать, а, скорее, целомудрие является излишним достоинством для актрисы. В гостинице нас зарегистрировали, как супругов Хоуп. То, что семейная пара путешествует без багажа, не смутило портье — пожилого мужчину с невозмутимым широким лицом и круглыми совиными глазами, которые, как мне показалось, смотрели на триста шестьдесят градусов.

— Пять шиллингов за ночь. Деньги вперед, — потребовал он.

Я дал ему шесть и шестипенсовик мальчику, который проводил нас до номера, все время пытаясь заглянуть даме под вуаль. С возрастом поймет, что интереснее заглядывать под юбку.

В последние лет сто пятьдесят женская мода тратила свои усилия не столько на фасоны платьев, сколько на нижнее белье, которое к середине двадцатого века достигло своего пика, а потом покатилось в обратном направлении. Если раньше, чтобы раздеть женщину, достаточно было стянуть с нее платье и нижнюю рубаху, а в будущем всего лишь сдвинуть вертикальную полоску стрингов, то теперь надо было попыхтеть. Платье было с кринолином — овальными обручами, в данном случае из ивовых прутьев, которые придавали нижней части форму. Мода сделала виток и опять вернулась к обручам. Дальше были льняная кофточка на корсет и длинная нижняя юбка с кружевами понизу. Корсет зашнуровывался сзади. На служанку у Саманты вряд ли были деньги. Наверное, жила с подружкой, помогали друг другу одеться. Панталоны были до середины икр и с кружевами везде, где только можно. Штанины в промежности не сшиты, потому что панталоны заправляются под корсет и затягиваются, просто так не снимешь. Черные чулки снимать не стал. Подчеркивая белизну тела, они добавляли даме сексуальности, как и темные волосы на лобке.

Когда я положил руку на ее грудь с бледно-розовым соском, небольшую и упругую, девушка сжала ее своей рукой, задержала, давая себе время на то, чтобы подготовиться к предстоящему. Наверное, ждет не самое приятное продолжение. Ей ведь, согласно нынешним представлениям об отношении полов, столько лет вбивали в красивую голову, что секс служит только для удовлетворения мужчин, а женщины берут их за вставшие члены и ведут в нужном направлении. Сейчас она узнает, что всё как раз наоборот. Не всегда и не со всеми, но ей-то повезло. Впрочем, женщины в обоих случаях в выигрыше.

Я высвобождаю свою руку, веду ее над телом девушки так, чтобы не касалась кожи, но между ними создавался наэлектризованный слой, немного лоскотный. Осторожно запускаю раздвинутые пальцы в пушистую растительность на лобке. Затем медленно протискиваю их между плотно сжатыми ногами, твердыми от напряжения и теплыми. Указательным и средним пальцами сжимаю губки над клитором, нежно треплю их, пока Саманта не расслабляется, доверившись мне, и раздвигает ноги. Продолжая работать рукой, я целую ее лицо, шею, грудь. Когда первый раз обхватываю губами набрякший сосок и как бы сдаиваю его, девушка вскрикивает удивленно и радостно. После чего расслабляется окончательно, позволяет делать с ней, что захочу, поощряя вскриками, которые становятся всё громче и утробнее, с низкими нотками.

Я становлюсь на колени между ее ног, которые беру за бедра и поднимаю, раздвигая. Тонкие лодыжки в черных чулках ложатся на мои плечи. Я смотрю на красивое женское личико с зажмуренными глазами, на приоткрытый ротик с поблескивающими от слюны белыми зубками, маленькими и острыми, на тонкую шею, на которой слева бьется синеватая жилка, на груди, похожие на два конуса с розовыми вершинками, которые поднимаются часто, в такт ускоренному дыханию, на плоский живот, на темные густые волосы на лобке, примятые, словно их сваляли, на срамные губки, алые и влажные. Медленно ввожу между ними, наблюдая, как напрягается живот и застывает на вдохе грудь, как трепещут ресницы, подергиваются щеки, шевелятся губы, словно пытаются не выпустить изо рта что-то очень сладкое. Саманта медленно выдыхает, а потом начинает постанывать в такт моим фрикциям.

Кончает долго, изгибаясь при этом всем телом, из-за чего напоминает ползущую на месте гусеницу, и издавая звуки, напоминающие плачь. Выгнувшись в последний раз, замирает в такой позе на несколько секунд, а затем опускается плавно, будто невесомая. Затихает расслабленная, но стоит мне пошевелится, Саманта вздрагивает и сладостно дергается в следующем оргазме, не таком ярком, как предыдущие. Я ложусь обессиленный рядом. Ее рука, горячая и влажная, находит мою, подносит к своим губам и начинает целовать медленно, словно растягивает удовольствие. Я чувствую на ладони ее мокрые губы и кончик горячего язычка между ними. Дотрагиваюсь подушечками пальцев к горячей щеке с бархатистой кожей, поглаживаю, едва касаясь, нежными короткими движениями. По щеке стекает теплая слеза. Саманта всхлипывает, прижимается лицом в моей груди и начинает плакать бурно, взахлеб. В переводе на мужской язык это значит, что результат превзошел ее самые смелые ожидания.

— Тебе надо быть утром в магазине? — спросил я перед сном.

— Надеюсь, уже нет, — промурлыкала Саманта. — Я предупредила, что могу не прийти. Замену мне найдут без проблем. На место в этом отделе очередь.

Утром я все-таки завез ее в магазин, чтобы прибарахлилась. Если товарки не завидуют твоему счастья, это уже не счастье. Оставив Саманту повышать продажи на втором этаже в отделах дорогой женской одежды, где с капризными богатыми дамами работают новички и провинившиеся, а сам поехал подыскивать гнездышко для молодой содержанки. Выбрал тихий район неподалеку от порта, чтобы не далеко было ездить.

— На нашей улице не живет ни одной ирландской семьи! — заверила меня хозяйка небольшого двухэтажного дома с двумя спальнями на втором этаже и миниатюрным садиком, в котором поместились аж три куста персидской сирени.

По мнению ливерпульцев, ирландцы понаехали в их город. Говорят, сейчас уроженцы Изумрудного острова составляют примерно треть населения Ливерпуля. Вспомнил, как через полтора века они будут вместе отбиваться от мусульман. Кстати, в предыдущие разы понаехавшие на остров Британия становились его правителями.

— Я могу вам порекомендовать хорошую служанку, — предложила хозяйка дома, когда я заплатил за его аренду на год вперед.

— Ирландку? — спросил я.

— Конечно! Наши девушки служанками не работают! — гордо заявила она.

Я тоже заметил, что англичанки выбирают работу почище во всех отношениях.

Вернувшись в магазин, забрал Саманту Брук с покупками. Точнее, большую гору свертков и маленькую девушку при них. Ее обновки обошлись мне почти в сто шесть фунтов стерлингов. Месячная зарплата опытного продавца в магазине в тридцать пять раз меньше. Зато товарки Саманты ближайшие дни будут рыдать от зависти и проситься перевести их в отдел мужских рубашек.

41

У Восточного побережья США шторм с севера. Волны высотой метров семь и со взлохмаченными, белыми верхушками поднимаются одна за другой и бьют в правую скулу парохода «Катрин». Мы приближаемся к устью реки Мыс Страха с юга. Почти неделю ждали южнее удобную возможность. Проскочить мимо кораблей федералов становится всё труднее. Их не стало больше, но набрались опыта. Первую попытку я предпринял сходу, зайдя ночью с востока. Сперва все шло хорошо. Ориентируясь по огням береговых фортов, я вел пароход малым ходом к устью реки. Оставалось миль пять, когда справа по борту на стоящем на якоре паруснике загорелся мощный фонарь, направленный в нашу сторону. Вряд ли нас видели отчетливо, но залп дали, и один снаряд угодил в борт выше ватерлинии. Не опасное повреждение, да только впереди зажглись еще два фонаря, причем на пароходах. Мимо них не получится проскочить с минимальными потерями. Я решил не рисковать, лег на обратный курс, получив второй снаряд, влетевший в матросский кубрик на баке и убивший четырех человек, отдыхавших после вахты. С началом шторма корабли блокады ушли в океан, подальше от берега. Уверены, что в такую погоду в этих сложных местах нормальный капитан не поведет пароход к реке, тем более, вдоль берега. Именно поэтому я так и сделал.

В утренних сумерках океан кажется мрачным, злым. Волны, разбиваясь о корпус парохода, подлетают вверх стеной, падают на палубу и крышки трюмов. Часть брызг долетает до лобовых стекол ходовой рубки, разбивается о них, стекает, оставляя кривые дорожки. Когда смотришь через эти подтеки, реальность малехо расплывается, делается мягче, что ли, не такой опасной. Низкий песчаный берег сер, сливается с океаном, не поймешь, где начинается. Одна радость — дома на берегу. Они тоже кажутся серыми, но все-таки выделяются.

В свое время я заказал крупномасштабную карту этого района с нанесенными на нее всеми приметными строениями и другими навигационными ориентирами, вплоть до групп деревьев. Эта карта лежит на столе в штурманской рубке. Время от времени я подхожу к ней, чтобы свериться. Второй помощник капитана бегает из рубки на левое крыло ходового мостика. На обоих крыльях стоит по магнитному компасу с пеленгаторами. С их помощью точнее определяют место судна, чем сейчас и занимается второй помощник капитана. Третий помощник стоит на крыле, ждет, когда выйдем к точке поворота — указанному мною пеленгу на приметный красный двухэтажный дом на берегу. Старпом у машинного телеграфа. В Ливерпуле я нашел инженера, который не боится электричества, объяснил ему, что мне надо, заплатил — и теперь имею то, что хотел. Это две тумбы, закругленные сверху. Закругленная часть разбита на семь секторов. Центральный, самый верхний — «Стоп». В сторону носа судна идут сектора «Малый вперед», «Средний вперед» и «Полный вперед», а в сторону кормы — «Малый назад», «Средний назад» и «Полный назад». Самые малые и самые полные хода исключил, потому что такую тонкую регулировку двигателя пароходный механик обеспечить не может. К закруглениям приделаны рукоятки, которые перемещаются по секторам и стопорятся на выбранном. Точно такие же две тумбы с рукоятками есть и в машинном отделении, только приделаны они к подволоку, висят, так сказать, вниз головой. Когда на мостике на какой-либо из тумб переводят рукоятку в другой сектор, в машинном отделении срабатывает сигнализация на их тумбе. Звонок смолкнет только тогда, когда там переместят рукоятку на тот же сектор. Механик смотрит, какой это сектор, и меняет ход на выбранном двигателе. Это быстрее и удобнее, чем дуть в переговорную трубу и орать в нее по несколько раз, пока механик поймет команду. В будущем появятся еще и стрелки, чтобы механик сразу понимал, куда надо перемещать рукоятку, сейчас он определяет методом тыка, по замолкшему звонку, но эта задача оказалась слишком трудной для инженера. Наверное, возьмет патент и войдет в историю, как изобретатель.

Лейтенант Робин Макларен стоит на правом крыле и следит за океаном на северо-востоке. Именно оттуда могут нагрянуть вражеские корабли. Я дал ему свою лучшую подзорную трубу. Уже есть бинокли, но пока изображение в них перевернутое.

— Вижу корабль! — приоткрыв дверь в ходовую рубку, докладывает лейтенант и показывает направление: — Курсовой угол тридцать пять градусов!

Я выхожу на правое крыло мостика с другой подзорной трубой. Холодный хлесткий ветер бьет по глазам, вышибает слезы. С трудом нахожу на серой воде низкий серый силуэт броненосца. Точнее, сперва замечаю черный дым, который быстро развеивает штормовой ветер, а потом уже вижу корабль. Чешет полным ходом в нашу сторону. Только вот ход у него от силы узлов шесть-семь на тихой воде, а сейчас не больше трех.

— Должны проскочить, — уверенно произносит Робин Макларен.

— Надеюсь, — суеверно произношу я, потому что, как только решишь, что дело в шляпе, у нее вдруг отваливается верх.

Броненосец не стал срезать угол, хотя с его осадкой при нынешнем нагонном ветре мог бы проскочить над мелководьем. Запомнили мой урок.

— Выходим к точке поворота! — кричит с левого крыла третий помощник капитана.

Я говорю матросу-рулевому новый курс.

— Поворачивай плавно, не разгоняй, — предупреждаю его.

— Слушаюсь, сэр! — бодро рявкает рулевой.

Из наших разговоров он понял, что, если дотянем до точки поворота, то дальше нас уже не перехватят, поэтому радуется.

Пароход «Катрин» полным ходом несется в проход между фортами Касуэлл на Дубовом острове и фортом Фишер на острове Лысая Голова, где начинается река Мыс Страха. Пушки форта Фишер не позволят вражескому кораблю подойти к нам на дистанцию выстрела. На броненосце понимают, что не догонят нас, не попав под обстрел с форта, сами открывают стрельбу. Снаряды не долетают, но с броненосца продолжают палить, что растратить бессильную злобу.

Мы заходим за мыс, волна резко оседает. Пароход сразу добавляет пару узлов.

— Обе машины средний вперед! — приказываю я старпому.

Уильям Мур переводит рукоятки на обоих тумбах машинного телеграфа на сектора «Средний вперед». Становится слышно, как в машинном отделении разрываются два звонка. Сперва затихает один, потом второй. Двигатели начинают гудеть менее натужно.

— Придурки эти северяне! — радостно объявляет лейтенант Робин Макларен, заходя на ходовой мостик и отдавая мне подзорную трубу, нужда в которой отпала.

— Мистер Мур с тобой не согласится, — шутливо предполагаю я.

Лейтенант со старпомом собутыльники, а потому постоянно пикируются.

— В данном случае соглашусь, — мрачно произносит Уильям Мур. — Было бы хуже, если бы оказалось наоборот.

— До тех пор, пока они не заполучат тебя в свои ряды, этого не случится! — иронично произносит Робин Макларен и обращается ко мне: — Разрешите покинуть мостик?

— Да, иди завтракай, — говорю ему, а потом второму и третьему помощникам: — Вы тоже можете отдохнуть до швартовки.

Мы без остановки проходим мимо форта Фишер. Оттуда даже не прибыл вахтенный офицер на лодке, чтобы задать традиционные вопросы и услышать не менее традиционные ответы. Даже если бы они вдруг позабыли, как выглядит пароход «Катрин», то догадались бы, что в такую погоду в реку Мыс Страха может заскочить на полном ходу только он.

42

Уилмингтон будто вымер. Раньше на улицах было много прохожих, особенно рабов-слуг в ливреях разных цветов. Сейчас редко кого встретишь. Перефразируя английского классика, рай пуст: все ангелы на фронте. У оставшихся в городе настроение унылое. В этом году южане проиграли все важные сражения. Стало понятно, что полное поражение — вопрос времени.

— Надо было сразу договариваться с северянами! — высказал общее мнение Мишель Деперрин, в кабинет которого я зашел, чтобы договориться о покупке хлопка. — Тогда бы им не пришло в голову отменять рабство, чтобы появилась возможность победить нас.

Три года назад он был ярым сторонником отделения.

— Они бы все равно так сделали, — сказал я.

— Не уверен, — произнес он. — Уступили бы им часть земель — и вожди федералов сами бы стали поборниками рабства. Наши уже начали прощупывать почву по этому вопросу. Надо договариваться, иначе рабов потом не вернешь в стойло!

— Уже поздно, — говорю я трагичным тоном, зная, что в следующем году рабство отменяет на всей территории США. — Советую тебе следующей весной нанять рабочих.

— Думаешь, в следующем году война не закончится? — спросил Мишель Деперрин.

— Именно потому, что закончится и появится возможность вывозить весь собранный хлопок, — пророчествую я и предупреждаю: — Больше ничего у тебя покупать не буду. До конца войны я здесь не появлюсь. С каждым разом все сложнее прорывать блокаду, а новый закон не дает зарабатывать на привезенном сюда. Риск от прорывания блокады теперь превышает выгоду.

Эти придурки во главе с президентом Конфедерации Штатов Америки Джефферсоном Дэвисом приняли закон, запрещающий ввозить предметы роскоши и зарабатывать на них. Почему-то уверены, что судовладельцы будут рисковать ради того, чтобы привозить южанам оружие и боеприпасы по дешевке. Мы ждем от других, что они будут лучше нас, не желая поверить, что другие думают о нас так же.

— Да, мне рассказали, что твой пароход сильно пострадал от обстрела северян, — сказал он.

Не сильно, всего на две недели ремонта, как раз на время выгрузки и погрузки, но пусть думает так и не пристает с предложениями забрать весь его хлопок.

— Куда отправишься? — интересуется Мишель Деперрин.

— Сперва в Ливерпуль. Выгружусь там, а потом, может, поплыву в Индию или Китай. В Европе сейчас много военных кораблей северян. Охотятся на наших рейдеров, — рассказал я.

— Слышал, что в бразильском порту Байя захватил нашего рейдера «Флориду»? — спросил он.

— Прочитал вчера в газете, — ответил я.

— Я бы на месте бразильцев объявил северянам войну за такое нарушение суверенитета! — пламенно произносит Мишель Деперрин.

— Они этого не сделают, чтобы не оказаться на твоем месте, — предрекаю я, после чего прощаюсь с ним.

Дома у меня все в порядке. Жена рассказала, что постоянно приходят освобожденные или сбежавшие рабы и просят взять слугами даже бесплатно. Свобода оказалась не так сладка, как представлялось. Наша старая прислуга присмирела. Ведут себя сдержаннее, чем когда были рабами.

— До конца войны вряд ли здесь появлюсь. Не оставить ли нам дом на китайцев и не перебраться ли всей семьей до конца войны в Европу? — предлагаю я.

— Говорят, скоро война закончится, а дом без присмотра оставлять опасно, — возражает Катрин. — Да и чего нам бояться?! Мирное население в городах не трогают.

На счет сельской местности ходят разные слухи. Одни утверждают, что солдаты-северяне грабят, насилуют и убивают семьи плантаторов, другие — что это творят негры. Скорее всего, и те, и другие при удобном случае. Но в городах такое случается редко.

Ночью, после того, как позанимались любовью, жена спросила без ноток ревности:

— У тебя там другая женщина?

— У нас там другая женщина, — шутливо ответил я.

— Молодая и красивая? — поинтересовалась Катрин.

— Мы состоятельные люди, можем себе позволить именно такую, — продолжаю я шутить.

— Из хорошей семьи? — продолжает она допрашивать.

— Нет, — отвечаю я, догадавшись, что под хорошей семьей моя жена подразумевает людей более высокого, чем ее, социального уровня. — Продавец из универсального магазина.

Катрин сразу успокаивается и предлагает:

— После войны привози ее сюда. Будем вместе ждать тебя, а то мне скучно одной.

— Если она захочет, — предупреждаю я. — Ты же знаешь, англичане не любят покидать свой сырой остров, засыхают на чужбине.

— Ей у нас понравится, — уверенно произносит Катрин.

В следующей эпохе опять женюсь на мормонке.

43

Североамериканский пароход, название которого я бы перевел, как «Благовещение», мы нагнали в сутках хода от Ирландии. Он был водоизмещением две тысячи триста тонн, двухвинтовой и с двумя мачтами с триселями. Шел резво, узлов по десять. Если бы мы были нагружены не легким хлопком, а так же тяжело, по самую ватерлинию, как он, то вряд ли бы догнали. На наш холостой выстрел на «Благовещении» не прореагировали правильно. Я решил, что надеются добежать до берега и там спрятаться в порту. Даже если они приткнуться к деревенскому пирсу, нападение на пароход будет расцениваться, как нарушение суверенитета Соединенного Королевства. Останавливать их пушками не счел разумным в данный момент. Чем больше дырок наделает в корпусе и надстройке, тем дешевле будет стоить приз. Решил догнать и высадить абордажную партию. Не зря же вожу на борту такую толпу тунеядцев.

Мы вскоре догнали пароход «Благовещение». Следуя параллельным курсом на дистанции полкабельтова, сперва поравнялись носом с их кормой, потом приблизились к низкой надстройке, расположенной примерно посередине. Абордажная партия под командованием третьего помощника капитана стояла на главной палубе левого борта, смотрела на вражеский пароход и, наверное, прикидывала, сколько получит за него. Неподалеку от них у двух пушек, заряженных картечью, находились готовые к стрельбе комендоры под командованием лейтенанта Робина Макларена. И эти наверняка уже делили добычу. Еще трое матросов возились на шлюпочной палубе надстройки, готовясь спустить на воду рабочий катер. На двух человек, которые что-то расчехляли позади надстройки «Благовещения» никто не обратил внимание. Силы были явно не равны, поэтому никто не ожидал подляны.

Под чехлом на вражеском пароходе находилось нечто на двух колесах и высотой по пояс взрослому человеку. Я не сразу понял, что это пулемет (сейчас их называют митральезами или картечницами) системы Гатлинга, ставший в последние два года популярным у обеих враждующих сторон. У этого было шесть стволов, которые вращались вручную с помощью специальной рукояти. Особенностью этого пулемета было то, что патроны попадали в ствол под силой тяжести, а стреляные гильзы сами выпадали при вращении. Заодно происходило и охлаждение стволов. Стрелял намного быстрее других картечниц.

В будущем для пехотных пулеметов такая система окажется громоздкой, а вот на военном флоте, как морском, так и воздушном, приживется. Я видел их во время стажировки на кораблях Черноморского флота. Один мой однокурсник, сын капитана первого ранга в отставке, не поступивший в военно-морское училище и подавшийся в гражданскую мореходку, чтобы не загреметь служить срочную службу матросом, рассказал мне об этой системе, когда проходили на катере мимо большого противолодочного корабля, у которого имелась такая установка.

— Шесть стволов калибром тридцать миллиметров! Дистанция поражения до пяти километров! Тысяча выстрелов в минуту! — восхищенно перечислял однокурсник. — Небольшой корабль может разрезать напополам!

Последнее утверждение показалось мне немного чересчур, но хотелось верить.

У направленного на нас пулемета Гатлинга калибр был около полудюйма и скорострельность пониже, но стоявших на палубе членов абордажной партии он подсократил значительно. Двое упали замертво, четверо получили ранения. Комендоры, имеющие боевой опыт, успели спрятаться за стальной фальшборт, который нынешнему пулемету Гатлинга оказался не по зубам. Затем его навели на иллюминаторы надстройки.

— Прячься! — крикнул я, приседая.

Находившиеся в ходовой рубке старпом и второй помощник успели последовать моему приказу, а вот рулевой сплоховал. Пулеметная очередь расколошматила все пять иллюминаторов, засыпав палубу рубки осколками. На лбу у рулевого появилась алая рана. Кровь быстро потекла к закрытым глазам и дальше на щеки. Мне почему-то вспомнилось, как в будущем в Северной Атлантике возле Фарерских островов волна разбила один из иллюминаторов на костере, на котором я тогда капитанил. Из-за высокой волны авторулевой не справлялся, на штурвале стоял матрос. Осколок попал ему в лоб. Рулевой продолжал стоять с закрытыми глазами, пока кровь не добралась до рта. Сплюнув кровь, матрос открыл глаза — и рухнул без сознания.

Сейчас рулевой рухнул раньше. Ему достался не осколок, а пуля, которая вырвала сзади кусок черепа, оголив красновато-серую студенистую массу.

Пулеметная очередь пошла дальше, к шлюпочной палубе, чтобы согнать оттуда матросов.

Я выглянул в разбитый иллюминатор, который из-за торчавших острых кусков стекла походил на акулью пасть, и проорал лейтенанту Робину Макларену:

— Огонь по нему!

Обе пушки выстрелили раньше, чем стрелки из пулемета Гатлинга навели стволы на них. Заряды настоящей картечи примерно дюймового диаметра с дистанции метров сто разорвали обоих на части и завалили пулемет. Надстройка позади них превратилась в решето, разбрызганное кровью.

— Еще один залп по ходовой рубке! — прокричал я комендорам, а второму помощнику приказал: — Стань к штурвалу, пока матрос придет!

Обе пушки выстрелили по иллюминаторам ходовой рубки «Благовещения» под острым углом, но вышибли все. Передняя часть надстройки покрылась многочисленными оспинами. Если она не из толстой стали, то должны погибнуть все, кто в ней находился. Агрессивных придурков я в плен не беру.

— Лейтенант, возглавь абордажную палубу! — крикнул я в разбитый иллюминатор. — Надеюсь, на мостике не будет никого живого!

Робин Макларен кивнул, подтверждая, что мое предположение понял правильно.

Пароход «Благовещение» продолжал идти полным ходом, постепенно уходя влево, от нас. Мы малехо обогнали его, поэтому спущенный на воду, рабочий катер с абордажной командой легко добрался до него и зацепился «кошками». Вооруженные матросы шустро поднялись на борт. По ним никто не стрелял. На пароходе вообще не было видно никого. Такое впечатление, что два стрелка из пулемета Гатлинга были единственными членами экипажа.

Лейтенант Робин Макларен зашел в ходовую рубку первым. Вроде бы прозвучали три револьверных выстрела, но если меня будут допрашивать, я не поручусь, что слышал их. Пароход резко сбросил ход и вернулся на курс. Лейтенант вышел на правое крыло мостика и помахал мне рукой, сообщая, что все в порядке.

— Плыви на приз, принимай командование, — приказал я второму помощнику. — Передашь лейтенанту, чтобы выбросил трупы за борт и захватил с собой грузовые документы.

Пароход «Благовещение», построенный в начале этого года в Балтиморе, вез в Лондон медь в чушках, стальные рельсы и дубленые кожи. Судя по документам, груз тянул на девяносто восемь тысяч долларов. Сам пароход должен стоить примерно столько же или немного дороже. О чем я и сообщил экипажу «Катрин», чтобы легче пережили гибель и ранения своих товарищей.

44

Когда я передал Саманте Брук предложение моей жены, та не сразу поверила.

— Ты не разыгрываешь меня?! — спросила она.

— Нет. Моя жена мормонка. Она привыкла, что стоящего мужчину надо делить с другими женщинами, — ответил я.

— Но я не мормонка. Я так не могу, — сказала Саманта.

Зря она так о себе! Как просветили Дюймовочку ее несостоявшиеся родственники, поживешь с нами — и тоже станешь зеленой.

— Скоро война у нас закончится, мое присутствие на пароходе станет ненужным, осяду в Уилмингтоне. Думаю завести какое-нибудь дело на берегу, чтобы разделить риски, и потребуется мое постоянное присутствие. Если решишь остаться в Ливерпуле, нам придется расстаться, — объяснил я.

— Ладно, я подумаю, — грустно молвила она.

Поскольку думать Саманте нечем, значит, будет обсуждать эту проблему с подругами. Коллективное бессознательное, не пересекаясь с логикой и здравым смыслом, примет правильное решение — согласится на предложение мужчины, чтобы не потерять его, если не поступит более щедрое предложение от другого. Я не торопил. Конкурентов вроде бы нет. Не так уж много в Ливерпуле мужчин, способных обеспечить содержанке такой высокой уровень и до сих пор не имеющих собственной.

У меня были дела важнее. Пока пароход «Катрин» выгружался, я осмотрел «Благовещение» и пришел к выводу, что не помешало бы приобрести его. Новый, вместительный, быстроходный и, что главное, тот, кто его спроектировал, явно был в курсе моих ноу-хау, использованных при постройке «Катрин». Я встретился с Авелем Стоктоном, обговорил с ним этот вопрос.

— За «Благовещение» придется заплатить много, — предупредил он.

— В любом случае не проиграю, — сказал я. — Куплю — хорошо, не куплю — подыму цену и поимею прекрасные призовые.

— Груз тоже возьмешь? — поинтересовался Авель Стоктон.

— Зачем он мне?! Поторгуешься, чтобы по дешевке не отдали своим. Уверен, что желающие купить медь и рельсы уже построились в очередь. Да и на кожи покупатели будут, — предположил я. — А на подходе еще страховая компания бывших владельцев груза.

Капитан «Благовещения» и оба его помощника погибли во время обстрела из пушек. Я вместо них уведомил Корнелиуса Вандербильта о такой тяжелой потере. Сделал это с большим удовольствием. Я, конечно, не мог тягаться с ним по величине капитала, но и ценовой войны не боялся. Теперь у меня три судна и на горизонте маячит четвертое и солидные вклады в банках Уилмингтона и Ливерпуля.

Замену погибшим матросам нашел быстро. В этот заход в Ливерпуль мы получили деньги за два предыдущих приза. Вышло почти по девятьсот сорок долларов на одну долю. Обычный матрос за такие деньги должен горбатиться года три-четыре без отпуска и выходных.

45

В Ла-Манше зимой случается изредка на диво прекрасная, солнечная погода. Тихий южный ветер разгоняет тучи, перекрасив небо из привычного серого в непривычное голубое. Море успокаивается и тоже обзаводится голубыми оттенками. Береговая линия не сливается по цвету, как обычно, во многих местах с морем, а просматривается четко. В слякотную погоду на остров Британия без слез не посмотришь, а в солнечные дни даже залюбоваться можешь. По моему глубокому убеждению, такие дни случаются, чтобы англичане не забывали, что за грехи свои маются в аду.

Марсельную трехмачтовую шхуну водоизмещением триста сорок тонн мы заметили на траверзе мыса Лизард. Она под всеми парусами шла курсом полный бейдевинд левого галса. Точнее, держалась на месте. Силы теплого ветерка хватало только на то, чтобы справиться со встречным течением. Флага не несла, но я сразу догадался, что североамериканская. Нет той грациозности, как у французских, или громоздкости, как у немецких, сделана добротно, как английские или голландские, и при этом более ладная, что ли. Приблизившись к ней на пару кабельтовых, я приказал поднять флаг Конфедерации и выстрелить холостым. На шхуне сперва подняли английский флаг, а когда увидели, что пароход сбавляет ход и спускает на воду катер — звездно-полосатый. Если бы я в рапорте, поданном в любом английском порту, указал, что приз шел под флагом Соединенного Королевства, капитана ждал бы арест и судебное разбирательство. Отделался бы штрафом в сотню фунтов стерлингов, но все время судебного разбирательства, а это порой несколько месяцев, просидел быв в тюрьме, питаясь за свой счет. Английские законы сочинили мелочные жлобы.

Капитану Дику Фросту было всего двадцать три года. Высок ростом, крепок, с широким, красным, обветренным лицом и пролетарскими, растоптанными ручищами, он напоминал мне голландских шкиперов шестнадцатого века. Судя по малограмотной речи, выходец из низов, начинал матросом.

— Кто хозяин шхуны? — первым делом спросил я.

— Моя шхуна, — раздраженно ответил он.

— Давно купил? — поинтересовался я.

— Шестнадцать месяцев назад, еще кредит не выплатил, — ответил капитан.

— Застрахована? — продолжил я допрос.

— Почти, — буркнул Дик Фрост.

— Нельзя быть почти беременной, — напомнил я.

— Последний взнос просрочил, могут отказать, — пробурчал он.

— Что ж, придется отрабатывать кредит в капитанах, — произнес я. — Откуда и куда шли?

— Из Санкт-Петербурга в Салем, — ответил капитан.

Салем, расположенный в штате Массачусетс, сейчас является центром морской торговли северных штатов. Самое забавное, что штат бедненький и на природные ресурсы, и на плодородные земли, разве что морское рыболовство там развито хорошо, но при этом умудряется торговать со всем светом. Не поверите, но основными статьями экспорта из этого порта являются лед для лёдников в жаркие штаты, включая Северную Каролину, и страны, включая Центральную Америку и даже Индию, гранит для строек во все штаты и соседние страны и женьшень в Китай. В Шанхае один китайский купец убеждал меня, что Салем — богатое независимое государство. Его слова были недалеки от истины. Штат Массачусетс был рассадником пуританизма по всему миру, а Бостон, пригородом которого в будущем станет Салем — неофициальной столицей этой конфессии, которая воспринимала себя, как независимое государство. Они в Массачусетсе, поплевывая на британские законы, до начала восемнадцатого века сжигали ведьм на кострах. Подозреваю, что это был способ утилизации тещ.

— Что везешь из России? — спросил я.

— Деготь в бочках, пеньковые канаты, парусину, льняные ткани, — перечислил Дик Фрост и протянул мне грузовые документы.

С началом Гражданской войны у северян большие проблемы с парусиной и канатами, которые раньше поставлялись из южных штатов. Все равно товары дешевые, при таком длинном плече много на них не заработаешь. Значит, основные деньги делал на том, что привозил из Салема или какого-то другого порта в Санкт-Петербург, и должен иметь или векселя (в чем сомневаюсь, потому что янки, особенно малограмотные капитаны, выслужившиеся из матросов, не любят банки, а европейские — вдвойне), или наличные.

— Хорошенько обыщите судно, — приказал я своим матросам. — Где-то должна быть спрятана капитаном солидная сумма. Нашедший получит премию.

Двадцать семь с половиной тысяч российских рублей в золотых червонцах и серебряных монетах были спрятаны в кладовой, в бочке с мукой. Моего матроса удивила рассыпанная в кладовой мука и свежие белые следы. Не то, чтобы такого не бывает, но обычно юнги сразу убирают. Проверил матрос бочку — и заработал лишнюю долю от добычи.

Саму шхуну продали на аукционе в Ливерпуле за двадцать одну тысячу долларов. Купил ее английский судовладелец, который торговал с датчанами. Наверное, на таком коротком плече она будет приносить хорошую прибыль. Скорее всего, североамериканский капитан разведывал новые, не сильно освоенные рынки. Склонность к авантюризму свойственна пуританам, несмотря на всю их кондовую чопорность и зашоренность.

46

В проливе Святого Георга шел дождь. Классический английский — мелкий, нудный и, как казалось, бесконечный. У меня появилось подозрение, что затянутое брюхатыми темно-серыми тучами небо изливает в жидком виде на Соединенное Королевство проклятия порабощенных им народов. Англичане сейчас гордо заявляют, что над их империей никогда не заходит солнце, не догадываясь, что до конца их империи осталось немногим более полусотни лет. Мокрый пароход «Катрин» в балласте быстро рассекал низкие серые волны, прибитые дождем.

Я стоял у лобового иллюминатора ходового мостика, слушал приглушенное грохотание двигателей и пытался вспомнить что-то из будущего. Это что-то, непонятно какое, приятное или не очень, цеплялось за край моего сознания, начинало проясняться и тут же пряталось, как бывает во сне. Я напрягал мозг, пытаясь удержать и разглядеть, удовлетворить любопытство, и одновременно думал, что, наверное, лучше не знать, чтобы не печалиться потом. Так и случилось, потому что внимание отвлекла вспышка впереди слева, у острова Бардси, которую я сперва принял за огонь маяка, зажженного днем из-за плохой видимости и быстро выключенного. Наверное, пьяный смотритель с бодуна перепутал в такую мерзкую погоду пасмурный день с вечерними сумерками, а потом понял свою ошибку. Остров небольшой и высокий. Маяк в южной его части — прямоугольное каменное строение, довольно высокое. В те времена, когда я был английским бароном, на острове располагалось аббатство Святой Марии. Сейчас от аббатства остались руины. Говорят, что на острове похоронено двадцать тысяч святых. Наверное, могилы рыли очень глубокими и укладывали святых штабелями. В будущем будут рассказывать, что на острове находится могила короля Артура. Чем-то же надо заманивать туристов. Как ни странно, подозрительные по жизни англичане, как только отправляются в путешествие, сразу становятся удивительными простофилями, верят во всякую херню, о которой в детстве читали в книжках или смотрели в фильмах. Хоть без мамы из дома их не выпускай!

Снаряд упал с недолетом метров сто и поднял высокий фонтан серых брызг. Я не сразу врубился, что это именно взрыв снаряда. Потом увидел два серых пароходных силуэта возле острова, которые раньше принимал за часть его.

— Право руля! — крикнул я рулевому, а потом скомандовал вахтенному второму помощнику: — Боевая тревога!

На моем пароходе стоит звуковая сигнализация — мощный звонок, который слышен даже на баке. Внедрена в массы и система сигналов для разных видов тревог. Экипаж натренирован, дело знает. Вот комендоры выскакивают из надстройки, бегут по главной палубе к пушкам. Матросы на верхней, навигационной палубе надстройки расчехляют трофейный пулемет системы Гатлинга. Остальные со снайперскими или обычными винтовками располагаются по местам, согласно расписанию по боевой тревоге.

Мы поменяли курс на тридцать градусов вправо и пошли полным ходом на юго-запад. Два вражеских винтовых парохода, вооруженных для рейдерства, попробовали было идти наперерез, но оказались у нас сзади. Они постреливали из погонных пушек. Мы отвечали из ретирадных. Результат у обеих сторон ничтожный, что было в нашу пользу, потому что шли быстрее, постепенно отрываясь от погони.

Поспешили северяне. Подпусти они поближе и ударь вдвоем, результат мог быть плачевным для нас. Даже если бы я заметил эти корабли, счел бы их английскими. Все-таки пролив святого Георга, несмотря на ширину в сорок миль, внутренние воды Соединенного Королевства, нападать в которых не кошерно. Кстати, оба так и не подняли флаги ни до начала стрельбы, ни во время погони. Значит, янки действовали с позволения английского правительства. Королевство сперва поддерживало южан, потому что те воевали с одним из их конкурентов, а теперь, когда стало понятно, кто победит, подпрыгнули и шустро, как и положено истинным джентльменам, переобулись на лету. Второй вывод был печальнее: ждали именно мой пароход и именно в этом месте. Кто-то предупредил их о нашем выходе из Ливерпуля. Сейчас, в наступившую эру телеграфа, это сделать не сложно. Наверное, северяне ждали на рейде валлийского порта Бармут, а получив сообщение о нашем выходе из Ливерпуля, перешли к острову Бардси.

До наступления сумерек мы оторвались от них миль на пять. В темноте я приказал изменить курс и повел пароход прямо на юг, в Кельтское море и дальше к берегам Франции. Как мне рассказали компаньоны из «Стоктон и сыновья», янки наладили интенсивную морскую торговлю с этой страной. У них дружеские отношения еще со времен войны за независимость. Сперва французы тоже помогали и нашим, и вашим, но вскоре поняли, что южане долго не протянут, и поддержали отмену рабства.

47

Североамериканский торговый фрегат «Куинси» водоизмещением тысяча восемьсот тонн мы повстречали возле острова Бель-Иль. Он шел из Нанта в Бостон, вез вино в бочках, шелковые ткани и готовые платья и обувь. Проигрывая одну войну за другой на полях сражений, Франция по-прежнему побеждала в вопросах моды. Разве что азиатские и африканские страны пока не поддавались ее влиянию. В двадцать первом веке французы покорят население и этих регионов, заодно перебазировав туда почти всё производство одежды, обуви, аксессуаров. Лидером станет французская мода с китайским акцентом. Капитан фрегата мудро решил не сражаться с нами и после первого холостого выстрела приказал спустить флаг и убрать паруса. Капитану было пятьдесят три года, страдал отдышкой и словесным поносом. Я поместил его в каюту штурманов, чтобы они прониклись, как хорошо служить под моим командованием.

В Ливерпуль идти не решился, завернул в Брест. Город разросся. Там, где я когда-то стоял лагерем в поле, теперь были кварталы двух-трехэтажных домов из камня. Здесь все еще правила бал гречка, по которой я соскучился, живя в Англии и Америке, особенно по гречневым блинам. Помня о возможностях телеграфа, в порту не задержались. Я быстро связался с посредником месье Полем Кошоном, партнером фирмы «Стоктон и сыновья», адрес которого мне дал Авель Стоктон, договорился об условиях сотрудничества. Ни фрегат, ни его груз меня не интересовали. Точнее, я оставил себе тюк с женскими платьями и тюк с женской обувью. Надеюсь, мои дамы найдут в них что-нибудь для себя. Остальное приказал продать и перевести деньги на мое имя в Банк Ливерпуля.

Покинув Брест, пошел на запад, где лег в дрейф. С берега нас не было видно. Изредка появлялись неподалеку суденышки рыбаков, которым, как надеюсь, до нас нет дела. Ждали североамериканский клипер «Бинтаун», который грузился в Бресте. Бинтаун — это нынешнее прозвище Бостона. Я бы перевел его, как Фасолевый Город. В штате Массачусетс выращивают и потребляют много фасоли. Еще в Бостоне производят много рома из привозной патоки. Местное население научилось готовить фасоль с беконом в патоке. В будущем будут делать в духовках, а сейчас просто ставят на ночь на остывающую печку горшок с фасолью, нарезанной мелко ветчиной и специями, залитыми с верхом патокой. К утру получается интересное варево. Вкус специфический, ни с чем не сравнишь и не перепутаешь. Я пробовал это блюдо и в двадцать первом веке, и в девятнадцатом, поэтому могу заверить, что на печке получается вкуснее. Скоро, не помню в каком году, но лет за сто до моего первого визита в этот город, рванет огромная цистерна, в которой хранили патоку, и зальет весь город, утопив несколько жителей. Затем патока затвердеет, и ее будут долго и нудно выковыривать, потому что смывалась только соленой водой. Эту историю мне рассказал в двадцать первом веке лоцман, когда заводил мое судно в порт Бостон, и предупредил, чтобы я не удивлялся, если, гуляя выдавшимися жаркими деньками по старому городу, почую запах патоки. Не мог я не захватить клипер с таким названием.

Он появился на шестой день. Сразу узнал нас и взял левее, чтобы использовать на полную силу свежий северо-восточный ветер. Лучше было бы вернуться в порт, сообщить о нас своим и дождаться их, да только против ветра парусники ходят галсами и очень медленно. Мы пошли наперерез. Когда я понял, что клипер по-хорошему не остановится, приказал стрелять по парусам из погонных пушек с нарезными стволами. Позабыл, что они стреляют намного метче, чем гладкоствольные, а лейтенант Робин Макларен решил, что остановить надо любой ценой, и всадил один из снарядов в грот-мачту. Она рухнула вперед и завалила фок-мачту. Со стороны это смотрелось красиво, а на клипере один матрос погиб и двое получили ранения.

Мы легли в дрейф рядом с призом. Парусник с упавшими мачтами смотрится, как женщина, с которой сорвали одежду. Стоит бедняжка среди кучки лоскутов от своего платья и нижнего белья и не знает, куда деться от стыда. Я послал на клипер призовую команду под командованием третьего помощника капитана и приказал заводить буксир. Удобнее было бы вернуться в Брест, но я не привык искать легкие пути. Вполне возможно, что к французским берегам уже летят под всеми парами рейдеры северян. Если застанут меня в Бресте, то запрут наглухо до конца войны. Лучше уж оказаться в ловушке в Ливерпуле. Там есть Саманта. По крайней мере, не зря буду тратить деньги на ее содержание. Пошли туда не самым коротким путем, а огибая Ирландию с запада и севера, а потом через Северный пролив в Ирландское море. С той стороны нас наверняка не ждут. Хотя от янки, если дело не касается денег, точнее, не только денег, можно ожидать гадость с любой стороны, потому что их неистребимая тяга к миссионерству тоже не ведает легких путей.

48

В Ливерпуле я узнал из местных газет, которые с особым восторгом освещали Гражданскую войну в США, что пятнадцатого января тысяча восемьсот шестьдесят пятого года форт Фишер был захвачен после обстрела из броненосцев и высадки десанта. Южане сопротивлялись всего два дня. Большая часть гарнизона трусливо сдалась. Погибать в конце проигранной войны не захотели. Пример гарнизона Севастополя на них не подействовал. Сразу вспомнилось средневековое утверждение, что крепость крепка не стенами, а защитниками.

На следующий день, празднуя победу, пьяные северяне взорвали в форте Фишер один из пороховых погребов. Фейерверк получился славный — две сотни убитых среди своих и пленных. Сообщение о взрыве вызвало особый восторг у англичан, уверенных в тот период, что хороший янки — мертвый янки. Со временем научатся использовать североамериканцев в своих интересах, как пушечное мясо, и станут отзываться благосклоннее, напоминая мне отношения хитрого немощного дедушки с туповатым внуком-культуристом. При этом внук искренне уверен, что вертит дедушкой.

Как я и предполагал, на парусник без двух мачт покупатели, конечно, были, но цену давали ничтожную. Я договорился с Авелем Стоктоном, что купит «Бинтаун» для меня. Отремонтирую его здесь и потом продам по хорошей цене или оставлю себе. Судя по сообщениям из Северной Америки, Гражданская война скоро закончится. Груз с клипера — французское вино и предметы роскоши — был продан быстро. Купили по хорошей цене купцы-северяне. Перегрузили на свои суда и, как позже узнал, отправили под конвоем тех самых двух рейдеров, которые пытались захватить нас в проливе Святого Георга. К тому моменту оба рейдера опять остались с носом, несмотря на то, что на этот раз крейсировали возле полуострова Уиррэл. Явно не без ведома английских властей, хотя все ливерпульские чиновники уверяли, что они на моей стороне и душой, и телом. Цену их душам и особенно телам я знал не понаслышке, поэтому мой пароход покинул порт Ливерпуль ночью, сообщив об отходе в самый последний момент, когда якоря уже были выбраны, и пошел полным ходом не к проливу Святого Георга, как ожидали наши враги, а к Северному проливу, чтобы обогнуть остров Британия с севера и выйти к проливу Ла-Манш с востока. Места эти я знал хорошо. На паруснике в этот район зимой соваться бы не стал, потому что ветра здесь бывают ураганные, а на пароходе рискнул. В проливе Литл-Минч поджались к острову Льюис-и-Гаррис, самому крупному в архипелаге Внешние Гебриды, который по изворотливой шотландской логике считается состоящим из двух островов, Льюиса и Гарриса, пролив между которыми никто до сих пор не смог найти. Четыре дня пережидали там штормовой норд-ост с зарядами твердого снега, который больше походил на град. Матросы соскребали с палуб ледяную корку, присыпанную снежной крупой, и почем зря материли рейдеры северян. Высказывать недовольство мне стеснялись, потому что могли вмиг оказаться на берегу без права на призовые за последние два судна.

До Оркнейского архипелага добежали почти без проблем. Шторм от норда прихватил нас уже возле пролива Пентленд-Ферт, который отделяет архипелаг от острова Британия. Пережидали у острова Хой, гористого, со скалистыми берегами. На западном берегу есть приметная скала под названием Старик Острова Хой — столб высотой сто с лишним метров. В будущем был любимым местом придурков-экстремалов со всего мира. Некоторые даже доживали до того момента, когда съемки с верхушки скалы попадали в социальные сети. Если бы не сильные приливно-отливные течения, стоянка у южной оконечности острова Хой было бы идеальной, чтобы прятаться от штормовых северных ветров. Рядом с ним, юго-восточнее, другой остров — Саут-Уолс. В будущем острова свяжут дамбой, а сейчас с одного на другой можно перейти во время отлива, когда оголяется соединяющая их перемычка. Оба покрыты вереском и небольшими лесами. Говорят, на островах живут сейчас люди, но я в этот раз не видел никого. Впрочем, погода не располагала к прогулкам по островам. Наверняка аборигены вместе со своими баранами сидели в своих каменных жилищах и под заунывный вой северного ветра пели заунывные национальные песни. И ведь для кого-то это лучшее место на земле.

В Северном море было полегче. К тому времени уже началась весна. Впрочем, глядя на серое английское небо, трудно было поверить, что здесь когда-либо случаются перемены сезонов. Мне кажется, в этих краях всего два времени года — проливной дождь и моросящий.

На подходе к проливу Па-де-Кале нас прихватил сильный западный ветер, преобладающий в этих краях в холодную часть года. Волну поднять возле берега у ветра не получалось, поэтому моему пароходу был в общем-то не страшен. Только я не забыл, что парусники при таком ветре в узкий пролив побоятся сунуться, будут стоять на якорях в бухтах или дрейфовать под рангоутом. Я решил проверить, так ли это, и направил «Катрин» не в пролив, а к бельгийскому берегу, а потом к голландскому. Берег здесь низкий, местами ниже уровня моря, защищен дамбами, и пологий. Во многих местах широкие, в несколько километров, песчаные дюны высотой двадцать-тридцать метров защищают внутренние территории от морской воды во время приливов и штормов. До устья Западной Шельды нам не попалось ни одного торгового судна, только несколько рыбацких лодок, с которых ставили небольшие сети на мелководье у берега. Зато возле Флиссингена дожидались погоды десятка три парусников. Продемонстрировав флаг Соединенного Королевства, я повел свой пароход дальше, вдоль острова Валхерен, держась на безопасном расстоянии от отмелей, которых немало у его берегов, и встал на якорь у его северной оконечности. Глубины здесь маленькие, а грунт хороший, песок с илом, якорь не ползет даже при очень сильном ветре. Впрочем, стоять нам пришлось всего чуть более суток. Штормовой западный ветер сменился на свежий южный. Парусники снялись с якорей и пошли к своим портам назначения, кто на запад, кто на север, кто на северо-восток, а мы погнались за теми, что неторопливо следовали к проливу Па-де-Кале курсом полный бейдевинд.

Их было восемь: два гукера водоизмещением тонн по двести пятьдесят, три шхуны тонн на триста-четыреста каждая, два торговых фрегата и клипер около тысячу тонн каждый. Гукеры под голландскими флагами я отмел сразу. Они шли медленнее всех, и мы проскочили мимо них без остановки. Одна шхуна была под французским флагом и две под английским. Я приказал проверить все три. На поднятый на грузовой мачте парохода красный флаг, приказывающий остановиться, и холостой выстрел из погонной пушки все три судна прореагировали с пониманием. Наверное, выматерили меня и не только, но паруса опустили и легли в дрейф. Две шестивесельные шлюпки с досмотровыми командами посетили все три шхуны и убедились, что поднятые на мачтах национальные флаги совпадают с указанными в судовых документах.

После чего погнались за фрегатами и клипером. Все трое несли английские флаги, что ни о чем не говорило. Военную хитрость никто не отменял, и жертвы, в отличие от рейдера, не обязаны до первого выстрела поднимать истинный флаг. Клипер был английской постройки, что тоже ни о чем не говорило. Я собирался догнать сперва его, как самого быстрого, но оба фрегата вдруг изменили курс вправо и с попутным ветром полетели в сторону английского берега. Если погнаться за ними, упустим клипер, и наоборот. Я решил, что с фрегатами шансов в два раза больше. Догнали их через полтора часа. Могли бы и раньше принудить к сдаче, но я решил не рисковать их мачтами. Слишком уж метко стрелял лейтенант Робин Макларен, а замена мачт — это и время, и немалые деньги. Оба фрегата принадлежали моему старому знакомому Корнелиусу Вандербильту и шли из Антверпена в Нью-Йорк, нагруженные по самое не балуй предметами роскоши. По самой скромной оценке призы тянули на четыреста тысяч долларов. Добыча была настолько ценной, что я решил отвести ее в Лондон. Только там найдутся настоящие ценители роскоши и фрегатов. И пусть о нас телеграфируют американским рейдерам, которые запрут мой пароход в Темзе. Судя по новостям с фронта, война скоро закончится, а в Лондоне будет не скучно дожидаться мира.

49

Гостиница «Майвертс в Клариджес» находится на углу Брук-стрит и Дэвис-стрит в районе Мейфэр (Майская ярмарка), который теперь в центре Лондона. Раньше это был пустырь возле крепостных стен, где в мае проводили ярмарку, за что и получил название. Одиннадцать лет назад это были две гостиницы, «Майвертс» и «Клариджес», но хозяева последней купили первую и объединили их. Шестиэтажное здание сложено из красного кирпича. Два нижних низких этажа занимают холл с регистрацией, ресторан, бар и подсобные помещения. На высоких третьем, четвертом и пятом находятся богато отделанные многокомнатные номера для состоятельных постояльцев. На низком шестом — для менее уважаемых. Есть еще и окна в крыше, но я не выяснял, жилые там помещения или служебные. За подобные вопросы обслуживающий персонал перестанет вас уважать, а с хозяином гостиницы мистером Клариджем мне не довелось встретиться. Я снял трехкомнатный номер на третьем этаже по сумасшедшей для нынешнего времени цене два фунта пятнадцать шиллингов в день, потому что, по заверению портье, в этом номере пять лет назад останавливалась императрица Евгения, жена Наполеона Третьего, и встречалась здесь с королевой Викторией, правящей ныне в Соединенном Королевстве. Получается, что я спал с императрицей в одной кровати, правда, в разное время. Кровать была рассчитана, как минимум, на троих. Балдахин отсутствовал. Наверное, чтобы была возможность полюбоваться потолком, расписанным в спальне под солнечное небо. Золотые лучи делили небо на восемь секторов, в каждом из которых облака были не такие, как в других. В холле потолок был в растительном орнаменте разных ярких цветов с преобладанием золотого. В комнате для слуг — синий с золотыми завитушками. Мебель тоже золотых расцветок, легкая, изящная, с гнутыми ножками, ручками и спинками. Британская империя, несмотря на свое нынешнее превосходство, училась прогибаться. Судя по количеству в номере золотой краски и позолоты в самых невероятных местах, мне при оплате сделали большую сезонную скидку.

Спальню делила со мной Саманта Брук. Я решил проследить за продажей призов, слишком уж ценных, а это займет много времени. Вызвал содержанку в Лондон телеграммой. Впервые в эту эпоху воспользовался услугами, довольно дорогими, этого детища прогресса. При этом вспомнил времена, когда другие детища — мобильные телефоны и интернет — доконают эру телеграфов. До приезда Саманты меня часто приглашали в дома богатых лондонцев, в основном купцов, брокеров и судовладельцев. Первые дни было по несколько приглашений, приходилось некоторым отказывать. Я бы всем отказал, потому что на этих сборищах было скучно. Да и к смокингу никак не привыкну, хотя он-то как раз ближе всего к тому, что носил в двадцатом веке. К тому же, в ресторане отеля был шеф-повар француз, который готовил лучше, чем в любом из домов, которые я посетил. После приезда Саманты приглашений не стало совсем. Пришли с утра два, но во второй половине дня оба отозвали, сославшись на внезапную болезнь приглашавших. Я представил девушку, как свою жену, но откуда-то стало известно, кто мне Саманта на самом деле. Наверное, ее подвели говор и словарный запас. Можно вывезти девушку из ливерпульского припортового квартала, но нельзя вывезти припортовый квартал из девушки.

Английское общество вошло в стадию чрезмерной чопорности, чтобы через век стремительно качнуться в обратную сторону. Я помню, как в двадцать первом веке, дожидаясь в холле саутгемптонской гостинцы «Океан» судового агента, который должен был отвезти меня в аэропорт, взял полистать английский журнал для женщин. В одной статье на полном серьезе обсуждалось, не стыдно ли быть девственницей в тринадцать лет? Не поверите, но большинство пришло к выводу, что не очень стыдно.

— В Уилмингтоне к мормонам-многоженцам, особенно богатым, относятся с пониманием, — поделился я с Самантой.

Она подумала до утра и сообщила свое решение:

— Я согласна переехать в Америку.

— Уверен, что вы с Катрин найдете общий язык — будете вместе ругать меня, — предсказал я, после чего перестал беспокоиться о том, чтобы Саманта не забеременела.

Ребенок сильнее привяжет ее к отцу. Да и у Саманты появится уверенность, что даже при худшем раскладе я своё дитяте нищим не оставлю, а значит, и ей что-то будет перепадать, не придется возвращаться за прилавок. Она уже привыкла к ленивой сытой жизни, назад не захочет.

Мы с ней и без визитов находили, чем заняться. Шоппинг помог ей пережить горечь от потери возможности потусоваться в светском обществе. Объездили весь центр разросшегося города, посетили исторические места, о которых я знал больше, чем коренные лондонцы, погуляли в многочисленных парках. Город стал намного чище, а Темза — не такой вонючей, как раньше. Все это, благодаря канализации и дворникам, которые мигом очищали мостовые от конских «каштанов», хотя лошадей стало в разы больше, чем во время моего предыдущего проживания в Лондоне. Появилось и уличное освещение. Это были газовые фонари, которые специальные люди зажигали по вечерам и гасили утром. Газ получали из угля при коксовании последнего. В нашей гостинице тоже было газовое освещение, но не в номерах, где использовались только более дорогие стеариновые свечи с позолоченными подсвечниками.

В аукционах по продаже товаров и фрегатов участвовал и Авель Стоктон. Ничего не купил, потому что такой задачи перед ним я не ставил, но цену на все приподнял. После вычета доли правительства Конфедерации Штатов Америки, портовых и аукционных сборов, осталось триста семьдесят две тысячи восемьсот пятьдесят шесть доллара. На одну долю полагалось тысяча триста шестьдесят пять долларов и семьдесят семь центов — зарплата матроса примерно за пять с половиной лет. Я теперь самый популярный капитан среди обитателей припортовых таверн. Желающих устроиться на «Катрин» больше, чем вмещают трюма. Я беру только на замену. Экипаж, по моему мнению, и так раздут.

Обратил внимание, что экипажи теперь стали интернациональными. Раньше экипажи были одной национальности. Иногда затесывались один-два чужака, обычно переселившиеся в эту страну. Смешанные экипажи встречались на пиратских судах, в которых, как и в любой банде, национальность была вторична. В прошлую эпоху в британском военном флоте стали появляться люди любой национальности, в том числе русские, и даже французы и испанцы, с которыми воевали англичане. Если ты готов погибнуть во славу Британской империи — мы берем тебя на службу. Теперь почти каждый экипаж был многонациональным. Встречались самые экзотические варианты, типа индейцев-ирокезов, которые мне ни разу не попадались на флоте в будущем, а я повидал немало.

В будущем основным поставщиком моряков для всего мира, как рядовых, так и офицеров, станут Филиппины. Основным их достоинством будет знание английского языка, который в стране второй государственный. С некоторыми недостатками, типа отсутствия в филиппинском языке звука «ф». Кстати, свою страну они называют Пилиппины. Филиппинцы в большинстве своем исполнительны, но туповаты. Индонезийцы такие же исполнительные, но еще тупее. Дальше по понижению уровня интеллекта идут выходцы из Африки и Океании. Лидерами были выходцы с Кирибати — островного государства, в котором тысяч сто жителей и, как по мне, все кретины. Африканцы отличаются еще и неряшливостью. Некоторых приходилось в приказном порядке заставлять мыться. Особенно это вгоняло в тоску янки, которые, прибыв на судно, первым делом идут в душ, потом перегружают все свои шмотки из чемодана в стиральную машинку, засыпают в нее столько стирального порошка, что пена лезет из всех щелей, и опять идут в душ. Индусы малограмотны, ленивы и слаще сладкой ваты. Хороши мьянмцы (бывшие бирманцы), особенно, как младшие офицеры. Это их потолок. Арабы созданы делать жизнь на судне нескучной, иногда слишком. Израильтянина надо пожалеть — и он станет твоим другом, особенно, если будешь еще и обсуждать с ним, куда лучше эмигрировать. Греки несут в себе память об эллинах, на земле которых проживают, но забывают, что это единственное, что их связывает, поэтому ведут себя так, будто научили всему всё человечество и теперь остальные должны им за это платить. Хорваты склочны и вспыльчивы. В малых дозах легко переносимы, но если их набирается треть экипажа или больше, начинают травить остальных по национальному признаку. Немцы в этом плане — их полная противоположность, спокойны, педантичны и исполнительны до безобразия, но инициативы не жди. Поляки постоянно ищут, кто виноват в их бедах. Если капитан русский, то немцы, и наоборот. И еще стучат постоянно и самозабвенно. В том числе и на своих соотечественников. В плане стукачества фору дают им только бразильцы-мужчины. На что в немецкой компании, в которой я как-то работал, по-немецки четко реагировали на каждый сигнал с судна, но и там вскоре сломались и перестали обращать внимание на доносы бразильцев. Бразильские женщины, которых на флоте больше, чем бразильцев-мужчин, в том числе и среди рейтингов, как называют рядовой состав, в этом плане намного лучше, хотя тоже не без греха. Русские были бы лучшими специалистами, если бы не два основных порока: пьянство и незнание своего места в судовой роли. Каждый русский рождается капитаном-старшим механиком, но по непонятным причинам оказывается матросом-мотористом, с чем не может смириться без алкоголя. И гадит в первую очередь своим. Другие нации всячески продвигают соотечественников, только не русские. За редчайшим исключением, лучшие моряки — норвеги, голландцы и англичане. За пределами профессии говорить с ними не о чем, но дело свое знаю прекрасно и в быту уживчивы и спокойны. Поэтому с каждым годом их становилось на флоте всё меньше.

Призовые фрегаты вернулись к своему предыдущему владельцу. Как догадываюсь, выкупить их было делом чести для Корнелиуса Вандербильта. Наблюдая за аукционом по продаже призовых судов, я вдруг вспомнил, что какой-то наследнице американского магната будет завидовать Эллочка-людоедка. Я написал на своей визитке карандашом «Хо-хо!», позаимствованное из богатого словарного запаса героини «Двенадцати стульев», и попросил передать победителю аукциона — представителю Корнелиуса Вандербильта. Моя визитка прошла через несколько рук и, хотя джентльмены не читают чужие письма, написанное на ней стало известно не только адресату. Слово троллинг, даже его прямой смысл — ловля рыбы на блесну, еще не ввели в оборот, но сделанное мной оценили многие участники аукциона. По крайней мере, следующие два дня, до отхода парохода «Катрин» из Лондона, некоторые знакомые английские бизнесмены говорили мне с многозначительной улыбкой «Хо-хо!», не подозревая о глубинном смысле этого междометия.

50

Американских рейдеров у устья Темзы не было. Я убеждал всех знакомых англичан, что больше в море не выйду до конца Гражданской войны. В том, что она закончится скоро, уже никто не сомневался. Перед самым выходом в море я прочитал в английских газетах, что южане проиграли несколько сражений, отступили из города Петерсбурга в Виргинии, а потом остатки этой армии сдались генералу северян Гранту. Не остановило наступление и убийство президента США Авраама Линкольна самоотверженным южанином, привившим янки новое хобби. Если не ошибаюсь, грохнут еще троих, по одному в пятьдесят примерно лет. Наверное, англичане поверили мне и не стали сообщать о моем местонахождении заинтересованным лицам, а может, корабли северян искали меня или какого-нибудь моего коллегу в другом месте, вдали от британских владений. Мы с ними не встретились — и хорошо.

Я отправился по проливу Ла-Манш на запад. По пути проверяли все встречные суда на национальную принадлежность. Североамериканских среди них не было. Затем недельку поболтались в Кельтском море, где удача с нами опять не задружилась. Пошли дальше нас север, в Бристольский залив, где повстречались со штормовым северным ветром. Я приказал повернуть на север, к полуострову Гауэр. Там ветер будет не так опасен. Да и места там красивые, много бухточек с песчаными пляжами. Когда-то давно, в двадцать первом веке, я ездил на эти пляжи купаться и загорать.

Мы стояли на мостике вместе со старпомом Уильямом Муром, решали, встать на якорь или идти малым ходом на одном двигателе? У обоих вариантов были свои недостатки. В первом случае при резкой смене ветра на западный или южный пришлось бы срочно сниматься с якоря и уматывать подальше от берега, а во втором — потратить зря много угля. Я был за первый вариант, потому что верил в мощь судовых двигателей, старпом — за второй, потому что расходы на уголь ему были не интересны. Всё-таки сделали по-моему.

Наверное, от огорчения Уильям Мур высказал мнение экипажа, что раньше сделать никто не осмеливался:

— Если мы так близко к берегу, то можно будет высадить мисс Саманту и ее служанку. Экипаж считает, что неудачи преследуют нас из-за них.

Имелось в виду не то, что она — моя содержанка, а появившаяся в последнее время примета, что женщина на борту — не к добру, если это, конечно, не пассажирское судно. Я так и сделал. И потому, что приметы надо блюсти, иначе перестанут сбываться, и потому, что начал уставать от Саманты. Она забеременела и решила, что теперь имеет право капризничать больше. У меня на этот счет было противоположное мнение. Когда ветер стих, я перевез ее и служанку на катере в порт Суонси, где мы провели ночь в гостинице «Золотой олень», а поутру дамы отправились в Ливерпуль в карете, запряженной парой лошадей. Как мне сказали, этот экипаж оказался здесь, благодаря залетному лондонскому денди, упавшему со скалы во время охоты и погибшему. Выяснилось, что денди в долгах, как в шелках. В итоге в счет оплаты его проживания и питания в гостинице ее хозяину и досталась карета. Я выкупил карету за половину ее реальной цены, перекрыв вдвое долг денди, чем несказанно обрадовал хозяина «Золотого оленя» — малоразговорчивого валлийца, которого вдобавок удивил знанием его родного языка. Он даже предоставил мне бесплатно пару упряжных лошадей, разрешив заплатить только кучеру, который должен будет отвезти дам в Ливерпуль и потом вернуть лошадей хозяину.

После чего рейдер «Катрин» пошел на юго-запад, в Кельтское море, намереваясь направиться оттуда к берегам Франции, и уже на следующий день встретил четырехмачтовую шхуну водоизмещением девятьсот тонн. Три передние мачты имели прямые марселя. Такие суда не типичны для северян, поэтому я не сразу поверил в удачу, увидев на первой грот-мачте флаг Соединенных Штатов Америки. После нашего холостого выстрела из погонной пушки, на шхуне убрали все паруса, кроме главного на фок-мачте, чтобы удерживаться на ветре, и спустили на воду рабочую шлюпку, на которой на борт парохода прибыл капитан — вальяжный тридцативосьмилетний брюнет с густыми бакенбардами и лихо закрученными, густыми усами, одетый по последней, в его понимании, английской моде — в мешковатый темно-серый сюртук и высоковатый черный цилиндр. Головной убор постоянно сдувало ветром, приходилось его придерживать рукой, что нимало не смущало вальяжного брюнета.

— Добрый день, капитан! — дружелюбно поздоровался он первым и протянул руку для пожатия.

Рука у него была крепкая, что не вязалось с вальяжностью, но укладывалось в понимание английской моды.

— Ты, наверное, не знаешь, что война уже закончилась? — спросил он и протянул мне бристольскую газету трехдневной давности. — Можешь оставить ее себе!

В большой статье на первой странице сообщалось, что десятого мая тысяча восемьсот шестьдесят пятого года был арестован президент Конфедерации Шатов Америки Джефферсон Дэвис, после чего данное государство перестало существовать и, как следствие, закончилась Гражданская война. В статье сообщалось, что кое-где еще продолжают сопротивляться, но это незначительные силы, с которыми быстро разберутся. Это объясняло отсутствие рейдеров северян в этом районе.

Дальше шла статья о гибели двадцать седьмого апреля речного колесного парохода «Султанша» на реке Миссисипи около Мемфиса. «Султанша» везла домой освобожденных из плена северян. На ней взорвался котел, и перегруженный пароход пошел ко дну. Погибло тысяча шестьсот пятьдесят три человека. «Титаник» с его без малого полутора тысячами жертв отдыхает.

— Южане проиграли! — снисходительно улыбаясь, произнес капитан шхуны после того, как я оторвал глаза от газеты.

— Так им и надо! — снисходительно улыбаясь, ответил я.

— Ты же на их стороне воюешь! — удивился он.

— Я вообще-то родом с Манхеттена, и воюю на своей стороне, — сообщил ему. — У южан захватывать было нечего, а вот северяне помогли мне сколотить хороший капитал. Жаль, что война так быстро закончилась! Твоя шхуна сделала бы меня еще богаче!

Вальяжный капитан пригладил усы согнутым указательным пальцем правой руки и поумнел поздновато:

— Да-а, вот как можно было…

Пришлось отпустить шхуну. Уверен, что экипаж припишет Саманте Брук окончание Гражданской войны. Если бы не взяли ее с собой, то, по их мнению, война бы закончилась только после захвата этой шхуны.

51

В Ливерпуле мы простояли до конца июня. Я знал, что еще в тысяча восемьсот шестьдесят третьем году президент Авраам Линкольн подписал «Прокламацию об амнистии», согласно которой южанин, давший присягу на верность США и закону об отмене рабства, подлежал помилованию и амнистированию. Это надо было северянам, чтобы вернуть южные штаты. По этому закону, если десять процентов населения штата, участвовавших в выборах тысяча восемьсот шестидесятого года, примут присягу на верность, то штат сможет провести выборы и вернуться в состав Соединенных Штатов Америки. Как я понял, подсчитываться будут только голоса этих десяти процентов. Вот такая вот демократия по-американски. Поскольку мне было плевать на США, их демократию, присяги и законы, я без колебаний поклянусь чтить что угодно и сколько угодно раз в день, поскольку знаю, что главное рабство — это бедность, которую отменить невозможно. Надо было только подождать, когда в стране утихнем военная горячка, когда с бывшими врагами перестанут расправляться, когда закон начнет действовать на полную силу.

Мне было, чем заняться в Ливерпуле. Первым делом сократил экипаж до предвоенного количества. Они теперь люди богатые, найдут, чем заняться. Кое-кого пригласил послужить на клипере «Бинтаун», на котором восстановили мачты. Разобрался и с остальным своим флотом. Оба парохода я решил эксплуатировать сам, а на счет клиперов провел переговоры с Авелем Стоктоном. Мы встретились в его конторе, договорившись заранее. Судя по графину с французским красным вином и хрустальной вазе с фруктами, от меня ждали многого.

— В связи с окончанием войны, наш договор закончился. Я без посредников смогу зарабатывать на своих клиперах, — поставил его в известность о своих намерениях.

— Ваша страна разрушена войной, там нечего сейчас перевозить, — возразил Авель Стоктон, наливая красное вино в тонкостенные бокалы, которые в его крупных руках кажутся слишком хрупкими.

— В моем городе склады забиты хлопком, скопившемся за годы войны. Сомневаюсь, что всеми своими судами успею вывезти его до нового урожая, — соврал я, отпив вина, довольно сносного.

На самом деле хлопок на складах, конечно, есть, но его мало, потому что большая часть плантаторов, убедившись, что продавать урожай некому из-за блокады, перестала засевать поля, дала им возможность отдохнуть. Только вот англичане не знают точно, сколько хлопка на складах, поэтому я блефую смело.

— Мы с компаньонами хотим сделать вам хорошее предложение. Мы готовы купить все ваши клипера, включая «Бинтаун», — сообщает он и уточняет: — По разумной, конечно, цене.

Именно это предложение я и ждал, потому что знаю, что будущее за пароходами, но делаю вид, что оно меня не интересует, отмахиваюсь пренебрежительно:

— Знаю я вашу разумную цену! Я за год с помощью клиперов заработаю больше, чем вы заплатите за них!

— Клипера уже не новые, а мы предлагаем действительно хорошую цену — пятнадцать тысяч фунтов стерлингов за каждый, — сообщил он.

Сейчас английский фунт равен примерно четырем долларам США, а новый клипер стоит семьдесят-семьдесят пять тысяч долларов. После ожесточенного торга и осушения половины графина вина мы сходимся на шестнадцати с четвертью тысячах фунтов стерлингов. На следующий день оформили договор купли-продажи, после чего я стал исключительно пароходным магнатом. С чем себя и поздравил.

Поскольку большинству южан теперь не до предметов роскоши, я нагрузил «Катрин» и «Благовещение» пшеничной мукой в мешках и овсом навалом и повел во французский порт Бордо. Там оба эти товара пользовались большим спросом. Зерновые на юге Франции теперь выращивают все меньше, предпочитают вино, которое дает больше прибыли. К тому же, овес стал основным кормом для лошадей, особенно армейских. И то, и другое у меня забрали два крупных оптовика, продав взамен вино в бочках, красное и белое. Этот товар южанам сейчас нужнее. Будут заливать вином душевные раны.

Во время стоянки в порту жил с Самантой в «Регент Гранд Отель» — четырехэтажном здании из белого камня, в котором самые высокие окна были на первом этаже, а на следующих все ниже и ниже. Мы поселились на втором, в трехкомнатном номере, украшенном не так дорого, как лондонский, но и менее эклектично. В придачу, ресторан был намного лучше. Про кухню даже говорить не буду, это само собой разумеется. Меня поразила в зале роспись потолка, разделенного на сектора, в каждом из которых в овале что-нибудь на библейскую тему, причем написано мастеровитым художником. Как мне объяснили, раньше гостиница была королевской резиденцией, и кое-что удалось сохранить. Несмотря на лихие революционные годы, французы так и не расстались с преклонением перед своей знатью.

52

Гражданская война не сильно затронула жизнь в Уилмингтоне. Город был захвачен северянами без боя через неделю после падения форта Фишер. Вели себя солдаты корректно, никого не расстреляли и почти никого не ограбили. Правда, пропало большое количество продовольственных товаров из магазинов и складов и домашней птицы из дворов, но не голодать же солдатам?! На мэрии поменяли флаг, а внутри нее — чиновников. Южане, даже присягнувшие Соединенным Штатам Америки и отрекшиеся от рабства, не имели права занимать административные должности. Их заменили выходцы из северных штатов. Армия пошла дальше, а жизнь в Уилмингтоне вернулась в свое русло. Мою семью и дом война не затронула вовсе. Слуги остались прежние. Дети подросли. К появлению Саманты Брук отнеслись спокойно. Мама втихаря от меня воспитывала их в мормонских традициях. Я не вмешивался, помня, что мормоны будут еще долго заправлять в этой стране.

Проверял южан на вшивость, то есть, на лояльность, бывший пехотный унтер-офицер Джон Уайтфорд — рослый тип с густой бородой, бывший поездной кондуктор, так и не расставшийся с мундиром, теперь занимавший кабинет Мишеля Деперрина. Со стен исчезли портреты и скальпы, а вместо винтовки повесили палаш в ножнах. Само собой, хорошим вином здесь больше не угощали. И плохим тоже.

— Значит, ты участвовал в боевых действиях против правительства, несмотря на то, что выходец с Севера, — заявил Джон Уайтфорд, узнав мою фамилию и сверившись со списками.

— Если рейдерство можно назвать боевыми действиями, то да, — согласился я, — но вообще-то занимался зарабатыванием денег в то время, когда вы выясняли, кто сильнее.

— Да, я слышал, что ты немало нахапал, пока мы воевали, — обиженным тоном заявил он.

— А кто тебе мешал?! — сказал я. — У меня в экипаже было с десяток северян. Все теперь состоятельные люди.

— Откуда же я знал?! — огорченно воскликнул бывший унтер-офицер.

Янки больше расстраивается не тогда, когда прогорел на каком-то деле, а когда проскочил мимо выгодного.

— Надеюсь, на этом месте наверстаешь часть упущенного, — подсказываю я.

О том, что Джон Уайтфорд берет взятки, знает весь город. Не знает Уилмингтон чиновника, который взяток не берет. Что не мешает бывшему унтер-офицеру поизображать невинность.

— Не такое уж и выгодное место… — мямлит он.

— Я — северянин, плантаций и рабов не имею, на верность Конфедерации не присягал, в боевых действиях не участвовал, военных преступлений не совершал. Если мне здесь не понравится по каким-либо причинам, погружу семью на пароход и вернусь в Нью-Йорк, где всем будет плевать на мое рейдерство, — перечислил я смягчающие обстоятельства, после чего задал вопрос: — Сойдемся на двадцатке?

Беднякам выдавали индульгенцию сразу, а вот дела богатых могли рассматривать неделями. Решение убыстрялось при даче взятки, сумма которой колебалась от десяти по сотни баксов. Больше всего требовали не со старших офицеров армии южан, что было бы логично, а с плантаторов, что тоже логично, потому что они богаче.

Джон Уайтфорд посопел, взвешивая обстоятельства, после чего, наверное, вспомнил, что его нынешняя зарплата всего двадцать четыре доллара в месяц, а почти всех местных уже общипал, и согласился:

— Хорошо, пусть будет двадцать.

Разобравшись с местными властями и решив остаться в Уилмингтоне, я разузнал ситуацию на рынке недвижимости в окрестностях. Большинство плантаторов были в долгах, как в шелках. Почти все плантации были заложены в банках, проценты на долги капали исправно, а лишь немногие хозяева нашли рабочие руки, чтобы посадить и собрать хлопок. Банки предлагали заложенные земли по бросовой цене, понимая, что и на следующий год ситуация с рабочей силой на юге будет не лучше. Я воспользовался моментом и купил шесть самых лучших плантаций, расположенных недалеко от города. На них было грустно смотреть: заросшие травой поля, пустые склады, кладовые, конюшни, хлева, птичники. Всё, что можно было продать, разошлось за годы Гражданской войны — унесло ветром. Мне придется наполнить их заново, вдохнуть жизнь. Надеюсь, что за вложения воздастся мне сторицей. Урожая с этих полей, начиная со следующего года, должно хватить на то, чтобы было, что возить моим пароходам, как нынешним, так и будущим.

Я сходил на «Катрин» в Портсмут, штат Виргиния, где нагрузил полный трюм угля, чтобы иметь запас его в Уилмингтоне, а заодно заказал два новых однотипных двухвинтовых парохода водоизмещением по две с половиной тысячи тонн каждый. В их проект внес все изменения и новинки, появившиеся за время войны. Кстати, технический прогресс начал набирать обороты. Новшества появляются с такой скоростью, что я не успеваю их отслеживать и, что немаловажно, замечать. Для меня-то они — позабытое старое, точнее, позабытое будущее.

53

Когда проходишь Магелланов пролив на пароходе, маршрут кажется намного проще. Те опасности, которые поджидают в проливе парусные суда, для парохода сущая ерунда. Да, напрягают приливно-отливные течения, но зато сильные ветры не так страшны. Наверное, из-за этого и берега показались мне красивее и даже радушнее. Тем более, что здесь сейчас весна. Пунта-Аренас превратился в небольшое поселение с большим количеством новых домов. В связи с появлением пароходов, Магелланов пролив стал оживленнее. Здесь можно пополнить запасы угля, который добывается в Чили. Кстати, поселение пока ничейное, за него спорят Чили и Аргентина. Как обычно бывает в таких случаях, в Пунта-Аренас собрались со всего мира те, кому встреча с любыми властями ни к чему. Четырнадцать лет назад они устроили здесь мятеж, захватили поселение, но проходивший мимо английский военный корабль быстро навел порядок. Как мне рассказал капитан баржи с углем, перевешать пришлось всего-то полсотни человек и вдвое больше перестрелять. Мы простояли на рейде два дня, бункеруясь углем и свежей водой. На берег никого не отпускал, потому что, как меня предупредили, приезжие, особенно при деньгах, имеют здесь дурную привычку пропадать бесследно. Возле парохода, без учета мелких торговцев, постоянно сновали лодки с мутными типами, и я круглосуточно выставлял вооруженных часовых. Обошлось без эксцессов.

Переход до Шанхая был спокойным. Тихий океан на этот раз оправдал свое название. Когда мы встали на рейде, на пароход на сампане прибыл местный чиновник с буфаном иволга на таком же халате, в каком ходил Ду Гоудань, и с такой же жидкой бороденкой на круглом узкоглазом лице. Я даже сперва подумал, что мой старый знакомый вернулся сюда, предпочтя голодной и тяжелой свободе сытую и спокойную неволю. Этого звали Ван Джитуй. По-английски он говорил намного хуже своего предшественника, я понимал его с трудом, поэтому сразу перешли на китайский язык. Пусть лучше он понимает меня с трудом.

После обмена дежурными приветствиями и комплиментами, я сказал:

— Читал в английских газетах, что бунтовщики изгнаны из этой провинции, что сейчас с ними воюют на юге страны.

— Наш благословенный правитель уничтожил всех смутьянов! Сейчас наша доблестная армия отлавливает последние мелкие банды! — заверил меня чиновник.

— С «Обществом малых мечей» тоже справились? — поинтересовался я.

— У культурнейшего и мудрейшего из иностранцев огромные познание о нашей стране! — похвалил меня Ван Джитуй.

В переводе с китайского это значит, что триады непобедимы.

— С какой целью мудрейший прибыл в наш город? — поменял тему разговора чиновник.

— Мудрейший хочет набрать работников для своих плантаций. Я бесплатно перевезу их в Соединенные Штаты Америки, на Восточное побережье, где они отработают шесть лет бесплатно, только за еду и одежду, после чего смогут заняться, чем хотят, или остаться работать у меня и получать зарплату, — ответил я и проинформировал на всякий случай: — Рабство в моей стране отменили в этом году, так что они будут свободными людьми после того, как отдадут долг за перевоз. Могу взять и пассажиров, способных оплатить переезд, если таковые найдутся. У меня для них есть комфортабельные каюты.

— На счет способных оплатить переезд ничего сказать не могу. У кого были такие деньги, тот давно уже уплыл искать счастье в другие страны, — не без зависти произнес Ван Джитуй. — А бедняков, желающих уехать отсюда, найти будет не трудно. Из-за бунтовщиков крестьяне уже много лет не сажают рис. Люди голодают. За небольшую плату я смогу организовать набор таких.

— Заплачу тебе по десять центов за голову, — предложил я. — Мне нужно четыре сотни. Желательно, побыстрее, к концу загрузки углем.

Ван Джитуй завербовал для меня почти полторы сотни. Остальные приплыли на пароход сами. Как только по Шанхаю разнесся слух о найме работников в США, к борту стали подходить сампаны, набитые желающими покинуть родину. Это были истощенные люди с отчаяньем в глазах. По моему приказу отбирали только молодых, до тридцати, отдавая предпочтение выходцам из сельской местности, в первую очередь женщинам, которые более пригодны для работы на хлопковых плантациях. В результате я загрузил на шестьдесят человек больше, чем предполагал.

54

С тех пор, как через Панамский перешеек проложили железную дорогу, соединившую город Колон на побережье Карибского моря с Панамой на побережье Тихого океана, оба города начали стремительно разрастаться. Через перешеек пошли грузы с Восточного побережья США на Западное, которое быстро заселялось. В Панаме, к тому же, база по бункеровке углем, который сюда завозят из других регионов Колумбии и из Чили.

Пока пароход «Катрин» заполнял бункер углем, пассажиры-китайцы сошли на берег и пересели на поезд. Состав был сборный: пассажирский вагон первого класса, два пассажирских вагона второго класса и пять грузовых. Второй пассажирский вагон второго класса был прицеплен после того, как я оплатил проезд четырехсот шестидесяти пассажиров. Как в два вагона натрамбовали столько пассажиров — загадка даже для самих железнодорожников, но третьего вагона у них не было, а заработать хотели. При этом в вагоне первого класса ехало всего три человека: я и два местных купца, которые настолько тихо, насколько позволяла латиноамериканская культура (в соседнем вагоне их не слышали), всю поездку обсуждали свои дела, связанные с покупкой кофе, сахара из сахарного тростника, бананов и кукурузы. Первый класс от второго отличался только мягкими сиденьями и спинками у двухместных скамеек по обе стороны от прохода, большим расстоянием между ними (ноги можно было вытянуть на всю длину) и большим количеством стекол в окнах. Не хватало всего трех из двух десятков, в то время, как во втором классе было всего два застекленных окна. В остальные окна ветер залетал свободно на радость пассажирам. Несмотря на то, что сейчас была зима, день выдался жарковатый.

Пароход я оставил под командованием Уильяма Мура. Как капитан, он уже сделал рейс на Ливерпуль с хлопком и обратно с разным ширпотребом, заказанным уилмингтонскими купцами. Теперь будет бегать на линии Панама-Шанхай, возить дешевую рабочую силу для будущего мирового жандарма и закладывать мину замедленного действия в фундамент собственной страны. Китайцы, за редким исключением, так и не растворятся в американской культуре. Они будут жить обособленно, в Чайна-таунах: вы сами по себе, мы сами по себе. Уверен, что в двадцать первом веке наступит день, когда эта мина рванет и вместе с подоспевшими с исторической родины солдатами похоронит американскую культуру.

Я занял место у окна без стекла, в противоположном конце от местных торговцев, чтобы не слышать их болтовню. Точнее, я ее все равно слышал, но перестук колес на стыках рельс и свист ветра сводили их речи до набора малопонятных звуков. Ехали без остановок со скоростью, как мне показалось, километров тридцать-сорок. Нам попадались по пути полустанки, на которых ждали пассажиры, но среди них не было желающих оплатить проезд в первом классе, а во втором мест не было. Раньше дорога между Панамой и Колоном занимала три-четыре дня. Теперь уложились в два с половиной часа. Станционное здание в Колоне напоминало немного перестроенный склад для хранения табака. Может быть, раньше в нем действительно хранили урожай. Зато начальник станции в новом мундире, в котором красный цвет сражался с золотым и проигрывал из-за грозди аксельбантов, сплетенных из ярко-желтых нитей и закрывающих почти всю левую половину груди. На голове у него была красная двухуголка с желтыми кантами и огромной кокардой в форме раскормленного орла, изготовленной из металла желтого цвета. Не хватало только шпаги или сабли — и я бы решил, что передо мной, ни больше, ни меньше, президент Колумбии.

В Колоне нас ждал на рейде пароход «Благовещение». Он привез сюда различные грузы, включая геодезические инструменты пассажиров первого класса, французов, которые якобы собирались произвести картографическую съемку местности. Подозреваю, что прислали их, чтобы втихаря проработать маршрут строительства Панамского канала. Кто именно его построит, забыл. Помню, что при строительстве канала провернут большую аферу, после чего слово Панама надолго станет нарицательным.

На пароходе «Благовещение» трюма были больше, поэтому пассажиры-китайцы разместились комфортнее, чем на «Катрин». На этот раз плыть им пришлось меньше. Через двенадцать дней мы благополучно, не попав ни в одни шторм, прибыли в Уилмингтон. Очумевшие от долгого плавания китайцы сходили, покачиваясь, на берег и кто настороженно, кто с радостью, кто со слезами на глазах смотрели на свое новое место жительства. Климат тут не сильно отличается от того, в каком они выросли, так что адаптироваться должны легко. Их разделили на шесть групп и пешком отвели на мои плантации. До посевной будут заниматься восстановлением и ремонтом строений, оросительных каналов, подготовкой инвентаря. Затем посадят хлопок, табак и для себя немного овощей — и на шесть лет или даже больше погрузятся без остатка в привычный для них, как утверждал Карл Маркс, идиотизм деревенской жизни.

55

Я теперь основной продавец рабочей силы в Северной Каролине. Мои два парохода возят их без остановки. Точнее, я отдаю китайских крестьян, как товарный кредит, потому что у большинства плантаторов нет денег на их покупку. В течение нескольких лет, обычно шести, должны будут расплачиваться со мной хлопком, который я буду продавать в Англию. Довольны все: китайцы перебрались из разоренной, голодной страны в менее разоренную и более сытую; плантаторы получили трудолюбивых неприхотливых рабочих; я вложил деньги под хорошие проценты и обеспечил себя на несколько лет приличным доходом от продажи хлопка и табака, а свои суда — работой.

Самое забавное, что китайцы вытеснили негров. Последние, поверив было в свою незаменимость, начали качать права, добиваться повышения зарплаты и при этом работать всё хуже и хуже. Как только плантаторы поняли, насколько лучше, выгоднее иметь китайцев, цены на них резко пошли в гору. Негры кое-где попытались физически устранить конкурентов, но тут на защиту плантаторов, среди которых теперь были и выходцы из северных штатов, встала армия. Порядок навели быстро и жестко. Так много повешенных негров я не видел даже во времена рабства. Теперь чернокожие женщины работали служанками или где удастся пристроиться, а мужчины целыми днями кучковались у самых дешевых забегаловок или бродили по городу, выклянчивая подачки у прохожих, воруя по мелочи, мошенничая. Вроде бы хороший закон об отмене рабства породил целый класс тунеядцев, алкоголиков и, как следствие, преступников. Раньше, пусть и по принуждению, они работали, приносили пользу обществу и не пьянствовали, а теперь деградировали во всех отношениях ускоренными темпами. Этот класс потомственных халявщиков, разрастаясь, благополучно доживет до двадцать первого века. Вечным ничего не бывает. Однажды шея, на которой они сидят, сломается от непосильного груза. И польется кровь. Судя по тому количеству черных потомственных тунеядцев, которое я застал в двадцать первом веке в США, крови будет много. Поскольку война — это тоже работа, опасная и тяжелая физически, халявщики в ней вряд ли победят. Часть их уничтожат, часть разбежится по другим странам, а малое количество приспособится к изменившимся условиям, чтобы при улучшении ситуации вновь бурно разрастись.

Мой первый новый пароход был введен в эксплуатацию в начале июня. Я назвал его «Элизабет» в честь старшей дочери. Второй — в середине августа и назван «Каролина» в честь средней дочери. Теперь у меня три дочери. Последнюю родила пятого января тысяча восемьсот шестьдесят шестого года Саманта и назвала Мэри. Имя младшей дочери получит третий пароход в этой серии, который я заказал после рождения Мэри. В честь ее матери был переименован пароход «Благовещение». Не нравятся мне церковные названия.

После возвращения из Китая я занимался в основном сельским хозяйством. Вот уж не думал, что мне это понравится! Надо быть честным, нравилось мне всего лишь чувствовать себя хозяином обширных полей и лугов. Вспомнил прекрасные времена, когда был князем, графом, виконтом… Всеми делами на плантациях руководили наемные менеджеры из бывших охранников. Тысячи этих ребят остались без работы, а больше ничего не умели, кроме как присматривать за рабами.

К концу лета мои новые пароходы были брошены на перевозку хлопка и табака нового урожая в Западную Европу, в основном в Англию. Оттуда везли разные попутные грузы, в том числе и предметы роскоши для вновь разбогатевших плантаторов Северной Каролины и других южных штатов. Что ветром унесло, то ветром и принесло.

В Уилмингтон сунулся было Корнелиус Вандербильт, попробовал поиграть в ценовые войны, чтобы отомстить мне, но быстро обломался. Возить по дешевке ему приходилось только то, что было не нужно мне. Мои пароходы перевозили мои грузы, поэтому цена фрахта мне была до одного места. Интересовала только себестоимость перевозки, которая влияла на прибыль от продажи урожая. Я даже подумывал, не купить ли ткацкую фабрику в Англии и не заняться ли продажей готовых хлопчатобумажных тканей? Решил не жадничать. Тем более, что о ткацком бизнесе имею довольно смутное представление.

В начале сентября мой сын Джон уехал учиться на юридическом факультете Гарвардского университета. Ему жить в стране сутяжников, пусть овладеет их ухватками. Судя по растущей многословности его писем и все большей утонченности просьб дополнительных денег, науки давались ему легко.

В конце лета следующего года я узнал из газет, что произошло первое в истории сражение двух эскадр броненосцев. Двадцатого июля в Адриатическом море у острова Лисс сразились итальянцы с австрийцами. Первых было больше, вторые были дисциплинированней и лучше обучены. В итоге итальянцы потеряли два броненосца и шесть с лишним сотен моряков, а австрийцы всего сорок человек. Флагман итальянского флота «Ре д’Италия» водоизмещением пять тысяч семьсот тонн был протаранен австрийским флагманом «Эрцгерцог Фердинанд-Макс» водоизмещением пять тысяч сто тонн и затонул, канонерка «Палестро» водоизмещением две тысячи тонн загорелась от зажигательных снарядов и взорвалась. Морально подавленные итальянцы, хотя всё ещё превосходили австрийцев количественно, покинули место сражения, что издревле считается поражением. По результатам этого сражения продвинутые морские вояки всех стран сделали вывод, что отныне главное оружие — таран, что история сделала виток и вернулась к временам древних греков и римлян. Я не стал их разубеждать. Следующие морские сражения сделают это лучше меня.

56

Этот человек появился в моем офисе в начале октября тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года. Офис располагался на левом берегу реки Мыс Страха между двумя пакгаузами, принадлежащими мне, куда свозили выращенный или купленный мною хлопок и табак. Секретарша Сесилия Годдард, мормонка, такая страшненькая, что мои жены настоятельно попросили взять именно ее на эту должность, доложила, что со мной хочет поговорить полковник Максимо Гомес, добавив, что раньше ни разу не видела его в Уилмингтоне, где безвыездно прожила все свои девятнадцать лет. Полковнику было немного за тридцать. Невысокого роста, сухощав, с узкой головой, на которой уже наметились спереди плеши в черных редких волосах, ушами-лопухами, крупным носом, широченными черными густыми усами, под которыми прятался рот и кончики которых дотягивались почти до ушей, и выпирающим подбородком. Одет в недорогой серый сюртук и брюки, а белая рубашка перехвачена на шее тонким галстуком, завязанным незамысловато. Черную невысокую шляпу с узкими полями держал в загорелой сухой руке с длинными пальцами пианиста. Походка вразвалку, как у кавалериста.

— Добрый день, синьор Хоуп! — поздоровался он с сильным испанским акцентом.

Я поздоровался с ним на испанском языке и предложил присесть.

— Мне говорили, что вы знаете испанский язык, но не ожидал, что настолько хорошо! — похвалил Максимо Гомес.

Если испанец начинает с комплимента, значит, разговор будет продолжительным. Я колокольчиком вызвал секретаршу, сказал принести нам красного вина и фрукты.

— Из каких мест занесло вас в наш забытый богом уголок? — поинтересовался я, чтобы занять паузу до прихода Сесилии Годдард.

Вести серьезный разговор на сухую — это верх неприличия в испанском обществе.

— Я бы сказал, что ваш уголок забыт чертями! — отвесил полковник очередной комплимент. — В тех местах, где я жил раньше, не так спокойно и благополучно, как здесь. Я родился в Доминикане на острове Гаити. Бывали там?

— Конечно, — ответил я, а потом подумал, что не знаю, какие за последние годы произошли изменения на острове, что могу показаться вруном, если гость решит проверить.

— Потом учился в военной академии в Сарагосе, — продолжил он, оставив без проверки мой ответ. — Вернувшись на родину, помог испанской армии захватить Доминиканскую республику, а потом сражался с повстанцами. Дослужился до полковника. После поражения перебрался на Кубу и вышел в отставку.

На острове Гаити теперь две независимые страны. Республика Гаити освободилась еще шестьдесят четыре года назад и стала первой страной бывших рабов, возглавляемой негром. Говорят, там еще не так ужасно, как будет в двадцать первом веке, но скатываются быстро. Доминиканская республика впервые освободилась через семнадцать лет после соседа, через год попала под его власть, еще через двадцать два года опять стала независимой, потом через девятнадцать была захвачена испанцами и через четыре в третий раз добилась свободы. Наверное, благодаря этим перипетиям, деградация там будет проходить медленнее, чем в западной части острова.

Сесилия Годдард принесла хрустальными кувшином с красным французским вином, вазой с яблоками и грушами из моего сада и двумя бокалами, которые сразу наполнила. Вино и фрукты были из лёдника, расположенного в подвале под офисом, холодные, освежающие. День выдался не жаркий, но охладиться не помешает.

— Какое прекрасное вино! — в третий раз похвалил гость, из чего я сделал вывод, что просить будет очень много.

— Какое важное дело привело вас ко мне? — спросил я в лоб, чтобы побыстрее отказать и выпроводить.

— На Кубе есть очень богатый и влиятельный синьор, который ищет, кому бы продавать свой урожай в обход местных купцов. У него не сложились с ними отношения, — начал полковник Максимо Гомес. — При этом он хотел бы получать часть оплаты нужными ему товарами.

— Какими именно? — задал я вопрос, догадавшись, что дело именно в этих товарах.

— Оружием, — ответил он. — Можно не новым, но в хорошем состоянии.

— И доставлять их на остров Гаити? — спросил я, подумав, что полковник решил стать президентом Доминиканской республики.

— Нет, на Кубу, — сообщил полковник. — И тайно. Я слышал, что вы мастерски преодолевали блокаду северян и доставляли грузы в этот порт.

— Было дело, — согласился я, — но сейчас проблемы начнутся во время выгрузки. Как догадываюсь, разгружаться придется не в порту и силами экипажа. Сторожевые корабли могут легко прихватить нас во время этого процесса.

— Да, риск есть, — подтвердил Максимо Гомес. — Мы вам заплатим за него.

— Сколько и каким образом? — поинтересовался я.

К началу лета этого года рынок рабочей силы насытился китайцами. Цены на них начали падать, поэтому я перегнал «Катрин» и «Саманту» в Уилмингтон, поставил на «европейскую» линию. Хлопка в нашем штате и соседних стали собирать больше, но и желающих перевозить его стало больше. Того, что собирал на своих плантациях и получал в счет оплаты товарного кредита, хватало только для трех новых судов. Для двух старых приходилось постоянно подыскивать груз.

— Это будет зависеть от количества и качества привезенного груза. Нам в первую очередь нужны винтовки, картечницы Гатлинга, нарезные пушки и боеприпасы. После выгрузки в оговоренном месте в бухте Гуаканаябо, вы будете заходить в порт Мансанильо и грузиться открыто. Вы будете зафрахтованы для перевозки товаров в США, но часть груза будет принадлежать вам в счет оплаты за привезенное и связанный с этим риск, — рассказал он.

В порту Мансанильо я не бывал, но в залив Гуаканаябо наведывался часто, особенно во времена флибустьерские. Места там красивые, и удрать оттуда легко. Не думаю, что у испанцев есть сторожевые корабли, способные догнать мой пароход. Лишнего оружия и боеприпасов в США сейчас много, цены на них бросовые. Новая линия тоже не помешает. На испанский фрахтовый рынок просто так не прорвешься, там все давно уже схвачено, чужаков не пускают. К тому же, скучно мне стало на берегу. Надо было прогуляться по морям-океанам, встряхнуться.

57

Темна кубинская ночь. Зато звуков хватает. В пока сохранившихся в приличном количестве джунглях кто-то заливисто свистит, вскрикивает высоко и пронзительно, гулко ухает, всхлипывает эротично, грозно трещит так, словно ломает кому-то кости (или правда ломает?!), уморительно всхрапывает. Сквозь какофонию этих звуков, доносящихся с берега, не сразу прорывается всплески весел. Они становятся всё громче — и вот в свете масляного фонаря, висящего за правым бортом, обращенным в сторону открытого моря, рядом со штормтрапом и метрах в двух от воды, чтобы не видно было с берега, появляется темная черная лодка с восемью гребцами, рулевым и закутанным в темный плащ пассажиром в широкополой темной шляпе, сидящим на носовой банке. Лодка ударяется гулко о железный борт парохода, скользит вдоль него. Один из гребцов хватается за нижнюю балясину штормтрапа, гася инерцию лодки, еще двое встают и закидывают на борт по швартовому кончику. Мои матросы ловят кончики и накладывают на «утки». Со сравнительно продолжительными паузами, как бывает, когда поднимается неумелый человек, балясины стучат о борт судна. Над планширем появляется голова в шляпе. По широким черным усам, закрывающим рот, узнаю Максимо Гомеса.

— Доброй ночи, синьор полковник! — приветствую его.

— Надеюсь, она будет доброй! — весело отвечает Максимо Гомес.

Мы идем в мою каюту, освещенную ярко, но с плотно зашторенными иллюминаторами, где стюард уже накрыл на стол вино и легкие закуски.

Отставной полковник снимает темно-красные шляпу и плащ, произносит извиняющимся тоном:

— Мерзну на море по ночам.

— К морю надо привыкнуть, — соглашаюсь я и жестом приглашаю к столу.

Мы выпиваем по бокалу розового гренаша, крепкого, с привкусом малины. Вино привезено из Бордо, но не хуже того, что делают из этого сорта винограда в Испании. Что и подтверждает мой гость.

— Такое впечатление, что побывал в Сарагосе! — восхищенно почмокав губами, спрятанными за усами, восклицает Максимо Гомес.

— Если навестите меня в порту, подарю ящик этого вина, — говорю я.

К тому времени уже будет ясно, стоит ли иметь с ним дело. Ящик вина станет или презентом выгодному деловому партнеру, или прощальным подарком.

Я кладу на стол перед гостем список привезенного, составленный на испанском языке, с ценами и общей суммой, отчего напоминает счет в дорогом ресторане. Отставного полковника интересуют только наименования и количество «блюд». Платить за банкет не ему.

— Картечниц маловато, — жалуется Максимо Гомес.

— Я предупреждал: или много, или быстро, — напоминаю я. — В следующий раз будет больше.

На самом деле я привез всего две потому, что не уверен, что сделка удастся и будет выгодной. Слишком редкий и дорогой товар — пулеметы Гатлинга. Потерю бэушных винтовок мне будет легче перенести.

— Возить будете одной лодкой? — интересуюсь я.

Груза на борту всего тонн десять, но такой лодкой, что сейчас у борта парохода, возить придется несколько ночей.

— Нет, после моего сигнала подойдут еще, — сообщает он.

— Тогда не будем терять время, — предлагаю я. — Когда не надо, ночь имеет дурную привычку заканчиваться слишком быстро.

— Вы правы, — соглашается отставной полковник, встает из-за стола, напяливает шляпу и закутывается в плащ.

Уложились до рассвета. Работали двумя грузовыми стрелами в две лодки, которые менялись. Сколько всего было лодок, сказать не могу. В жиденьком свете от масляных фонарей их трудно было различать. Обычно две стояли у борта под погрузкой, еще две ожидали очереди, дрейфуя рядом, а остальные отвозили на берег, выгружались и торопились за следующей партией. Работали быстро и слажено, что так непривычно для испаноговорящих вообще и латиноамериканцев в частности. Впрочем, я не припомню, чтобы видел их раньше работающими ночью. Судя по количеству детей в их семьях, именно в это время суток они становятся трудягами.

Когда погрузили последние ящики с патронами, Максимо Гомес попрощался со мной и пообещал:

— Утром вместе с доном Сеспендесом навещу вас в порту.

Что ж, даже если обманет, самое опасное уже позади. Если бы меня взяли с оружием, то мог бы надолго застрять на острове, который в будущем, как образец оксюморона, будет называться Островом Свободы. Теперь могу влететь только на деньги, что менее неприятно.

58

Дон Карлос Мануэль де Сеспендес дель Кастильо был представительным сорокадевятилетним мужчиной чуть выше среднего роста и плотного сложения. Лицо холеное, властное, за которым угадывалось много поколений людей, привыкших повелевать. Черные волнистые волосы зачесаны на пробор справа. Лоб высокий. Брови тонкие. Карие глаза небольшие и широко расставленные. Под прямым носом широкие черные усы, закрывающие верхнюю губу, острые и загнутые вверх на концах. Под нижней губой широкая эспаньолка, уходящая под подбородок. Одет в темно-коричневый сюртук и брюки и белую рубашку с черным галстуком, повязанном бантиком так, что обе маленькие петли расположены над двумя свободными концами, каждая над своим, направленными строго горизонтально в разные стороны. На ногах черные кожаные полуботинки со шнурками, поскрипывающие при ходьбе. Он получил в Гаванском университете степень бакалавра гражданского права, а потом четыре года учился в университетах Мадрида и Барселоны в Испании. По профессии адвокат. Владеет большой табачной плантацией возле родного города Баямо. Казалось бы, живи и радуйся, так нет, хочется большего. Впрочем, это его проблемы. На пароход «Катрин», стоящий у пристани Мансанильо, он пришел, чтобы рассчитаться со мной за выгруженное ночью в заливе оружие и договориться о будущих поставках.

— Мои люди проверили привезенное вами и сказали, что серьезных замечаний нет, — старательно избегая слова «оружие» и «боеприпасы», сообщил он после продолжительного обмена приветствиями и любезностями и осушения двух бокалов гренаша, который тоже похвалил.

— Могу привезти всё новое, но будет стоить раза в два дороже, — предложил я.

— Пока обойдемся таким, — отклонил Карлос де Сеспендес — Нам надо много чего еще. Дон Максимо Гомес сообщит вам, что именно. А пока давайте поговорим об оплате. Я готов нагрузить ваш пароход табаком, кофе, сахаром, мелассой, выделанным кожами, цинком, медью. Вы продаете всё это, забираете деньги за привезенное в этот раз, а на остальные возите нам то, что закажем, пока они не кончатся или пока я не дам другое указание. Есть вероятность, что в ближайшее время у меня не будет возможности нагрузить ваш пароход, так что в обратную сторону будете ходить порожнем.

— Надеюсь, вам будет сопутствовать удача, — пожелал я.

— Да, удача нам бы не помешала, — согласился он. — Пока что дела складываются не очень хорошо. Мой сын в заложниках у правительства, обещают казнить его, если я не отступлюсь.

Я плохо знаю историю Кубы до Фиделя Кастро. Помню, что и до него она уже была независимым государством, но понятия не имею, когда избавились от испанского ига. Надеюсь, это случится при Карлосе де Сеспендесе. Тогда фрахтовой рынок Кубы будет переделен, и мне обломится не самый плохой кусок его.

59

С океана дул сырой ветер, принося заряды снежной крупы, которая припорошила улицы Уилмингтона. Из дома до офиса я хожу пешком, чтобы размяться перед началом рабочего дня. Большую часть пути ветер дул в лицо, и твердая колючая крупа врезалась в кожу, как бы обжигая ее. Мне показалось, что иду по Новороссийску во время боры зимой. Не хватало только длинных горизонтальных сосулек на фонарных столбах, как на набережной российского порта. Когда зашел в помещение, лицо сразу будто обдало горячим воздухом. Я пошлепал по щекам, приводя их в норму.

— Сделай мне чай, — поздоровавшись, приказал я секретарше Сесилии Годдард, одетой в серое платье без декольте, с корсетом затянутым так, что ее плоская грудь как бы вогнулась, но горб сзади не появился.

Она принесла на серебряном подносе фарфоровый чайный набор с одной чашкой, наполнила ее золотистой жидкостью, в которую положила дольку лимона и чайную ложку сахара. Делала это с такой радостной сосредоточенностью, что иногда кажется, что только ради приготовления мне чая и ходит на работу. Вполне возможно, что со мной реализует хотя бы частично женские инстинкты. Шансов выйти замуж при такой внешности у Сесилии Годдард мало, даже в среде мормонов-многоженцев. Тем более, что после войны образовалась острая нехватка мужчин, которая, правда, быстро погашается наплывом иммигрантов. Приезжают в основном мужчины. Может быть, какой-нибудь и клюнет на заботливую девушку.

— Вот утренняя газета, — закончив с чаем, кладет она передо мной местный гальюн-таймс.

Владеет газетой «Уилмингтонская утренняя звезда» мой старый приятель Мишель Деперрин. Раньше она принадлежала майору Уильяму Бернарду, называлась «Уилмингтонской вечерней звездой» и выходила по вечерам. Благодаря мне, Мишель Деперрин удачнее своих соседей-плантаторов пережил войну, а потом первым получил у меня кредит рабочими-китайцами. Теперь он опять богат, влиятелен и, чему я ни разу не удивился, больший федералист, чем нынешний президент США Эндрю Джонсон. Правда, занимать государственные должности ему все еще нельзя, как бывшему чиновнику конфедератов, поэтому реализует свои политические и иные амбиции через газету.

На первой странице была большая статья о нынешнем мэре города, который состоял в дружеских и деловых отношениях с Мишелем Деперрином и мечтал переизбраться весной на второй срок. Мне нынешний мэр не мешал жить, поэтому пусть и дальше рулит. На второй странице основной была обстоятельная статья об Аляске, приобретенной США в позапрошлом году у Российской империи за семь миллионов двести тысяч долларов золотом. Пока что там не началась «золотая лихорадка», во время которой добудут сотни тонн золота, поэтому автор приводит очень эмоциональные доводы, что эта покупка была бессмысленной тратой денег нынешним президентом страны. Так понимаю, это тоже подготовка к выборам, но только президентским, которые вот-вот начнутся. Уверен, что Аляска когда-нибудь вернется домой. Уж слишком она чужеродна для других штатов. На третьей странице среди других малозначительных новостей шел обзор военных действий на Кубе. Восставшие под командованием Максимо Гомеса и общим руководством Карлоса де Сеспендеса, у которого испанцы таки казнили сына, захватили восточную часть острова Куба, но теперь их начали теснить правительственные войска. Двенадцатого января тысяча восемьсот шестьдесят девятого года регулярная испанская армия отбили Баямо, родной город Сеспендеса и, так сказать, колыбель революции, разрушив его до основания.

Я вызвал секретаршу и приказал ей:

— Отправь курьера к капитану Муру, передай ему, что у него отпуск, я сам поведу пароход.

На «Катрин» сегодня должны закончить погрузку оружия и боеприпасов для кубинских плантаторов-революционеров. Это последняя партия, купленная на те деньги, что я получил за проданный самому себе груз, привезенный из порта Мансанильо. Часть того груза — кофе, сахар и меласса — были реализованы в Уилмингтоне, а остальное погружено на «Саманту» и отправлено в Англию. Деньги закончились, порт Мансанильо в руках правительственных войск, как и остальные крупные порты на острове Куба. Мне надо самому встретиться с доном Карлосом де Сеспендесом и выяснить, есть ли ему чем платить? При всем моем хорошем отношении к кубинцам, с которыми я учился в институте, спонсировать их революцию мне ни к чему и не по карману.

60

В бухте Гуаканаябо ветрено и сыро. Холодный северо-восточный ветер приносит заряды мелкого и мерзкого дождя. Такое впечатление, что мы возле острова Британия. Впечатление усиливается из-за того, что берег не виден и с него не доносятся звуки, присущие только джунглям. У северо-восточного ветра только один плюс — относит нас от берега. При южных ветрах приходится постоянно отжиматься от мелководья. Пароход в дрейфе, оба двигателя работают на холостом ходу и вахтенный механик готов в любой момент выполнить команду с мостика. Это, так сказать, элементарные правила безопасности контрабандиста. Надо быть готовым в любой момент дать дёру. До сих пор никто не мешал нам заниматься криминальным бизнесом, но последние успехи правительственных войск насторожили меня.

К подветренному правому борту парохода подошел большой рыбацкий баркас. На носовой банке я различаю скукоженную фигуру, закутанную в плащ. Как по мне, сейчас не холодно. В моей тверской деревне такая погода бывает летом. У аборигенов, привыкших к тропическому климату, другая точка зрения. Они уверены, что при температуре воздуха ниже плюс пятнадцати градусов жизнь невозможна, а при температуре воды ниже плюс двадцати пяти в нее по доброй воле полезет только идиот.

Мы здороваемся с Максимо Гомесом, идем в капитанскую каюту. После свежего воздуха в ней кажется душно, и первые мгновения я улавливаю запахи предыдущего обитателя каюты Уильяма Мура, которые не успели выветриться за время перехода. Стюард — четырнадцатилетний негритенок Том — наливает нам гренаша, так любимого бывшим отставным полковником, а ныне генералом революционной армии. Раньше я думал, что революции затевают те, кто хочет быстро дорваться до власти в стране, но теперь есть подозрение, что немалый вклад вносят мечтающие о генеральских погонах. Мы выпиваем по бокалу вина, после чего переходим к делу. Я отдаю Максимо Гомесу список привезенного.

— На одну картечницу больше, чем заказывали, за счет винтовок, — предупреждаю я.

— Это хорошо! — хвалит революционный генерал.

— Это последняя партия на те деньги, что дал дон Карлос де Сеспендес, — ставлю я в известность.

— Он в курсе, — говорит Максимо Гомес, достает из внутреннего кармана сюртука аккуратно сложенный вексель на пятьдесят тысяч долларов, отдает мне.

Я не знаю, каково было состояние Карлоса ле Сеспендеса до начала революции, но сомневаюсь, что большое, что это его деньги. Наверняка движение поддерживают другие состоятельные люди острова, которые не хотят светиться, пока не станет ясно, кто победит.

— Вот список того, что нам надо привезти в следующий раз, — отдает мне революционный генерал еще один лист бумаги.

Я мельком просматриваю список. Опять пулеметы, винтовки, патроны, снаряды…

— И еще одна просьба, — Максимо Гомес, достает из-за пазухи, что не вяжется с его важным видом, запечатанный сургучом конверт. — Это письмо надо доставить по указанному на нем адресу курьером, как можно быстрее, передать лично в руки и дождаться ответа, который привезти нам. Оплату удержите из этих денег. Предупреждаю: письмо ни в коем случае не должно попасть в чужие руки!

— Не думаю, что ваши враги следят за мной в Уилмингтоне и перехватывают мою почту! — отмахиваюсь я шутливо.

— Как знать! — серьезно возражает он. — В последнее время испанское правительство узнает обо всех наших операциях и успевает принять меры.

— Предатель? — подсказываю я.

— Возможно, — отвечает генерал. — С тех пор, как дела у нас пошли хуже, у многих пропала вера в победу революции.

У меня тоже пропала, но пока будут платить, будут получать, что заказали. Чтобы платили подольше, делюсь опытом российской разведки в Первую мировую войну.

— Есть хороший способ вычислить предателя. Каждый подозреваемый должен «совершенно случайно» узнать адрес ваших сторонников в подконтрольном испанцам городе, где якобы спрятано оружие, а потом последите, кого именно арестуют. Один адрес должен знать всего один человек, но предателей может быть несколько, — подсказываю я. — Заодно сможете наказать тех, кто вам не помог, указав их адреса предателям. Посидев ни за что в тюрьме и пройдя через серию допросов с пристрастием, люди возвращаются в разгромленный во время обыска дом и начинают лояльнее относиться к врагам режима.

— Какой хитрый способ! — восхищается Максимо Гомес. — Недаром дон Карлос де Сеспендес предупреждал меня, что с вами надо держать ухо востро!

— Советую вам делать то же самое и в отношении самого дона Карлоса де Сеспендеса, — делаю я ответный комплимент.

— Ему я верю, — без колебаний заявил революционный генерал. — Дон Карлос де Сеспендес тоже предположил, что у нас есть предатель, который может рассказать властям и о вашем пароходе. Он считает, что надо выбрать новое место для выгрузки на северо-восточном побережье Кубы.

— Где именно? — спросил я.

— В бухте Найп, которая юго-восточнее мыса Лукреция, возле деревни Маяри, — ответил он. — Дон Карлос де Сеспендес сказал, что вы должны знать этот мыс и что туда вам будет ближе и удобнее добираться.

— Он прав, — подтвердил я.

Там рядом будет проходить южная полоса зоны разделения движения, по которой я проводил свои суда многократно. На мысу Лукреция стоит приметный маяк высотой метров под сорок — круглая башня, сложенная из красновато-коричневого кирпича. Пару раз в бухте Найп грузился сахаром в порту Антилла, как сейчас помню, на причале номер четыре. К нему самый неудобный подход, и мне оба раза доставался именно этот причал и один и тот же тупой лоцман, у которого было только одно достоинство — тихо сидел в углу ходовой рубки и не мешал мне. По преданию именно неподалеку от этих мест Колумб впервые ступил на землю Америки. В предполагаемом месте стоит бронзовый памятник самому известному мореплавателю, но я так и не удосужился посетить его, потому что считаю, что это открытие нанесло непоправимый урон человеческой цивилизации, уничтожив народы целого континента и их культуры. И еще в тех краях родился Фидель Кастро, к деятельности которого я тоже отношусь неоднозначно. В общем, то еще местечко.

Мы договорились о примерной дате прибытия моего парохода в новое место выгрузки и системе сигналов, после чего вышли на палубу. Перегрузка шла полным ходом. У правого борта стояли два больших рыбацких баркаса, на которые грузовыми стрелами мои матросы переносили ящики с оружием и боеприпасами. Максимо Гомес, кутаясь в плащ, встал рядом со мной, ожидая, когда нагрузят баркас, на котором он приплыл, после чего покинул пароход.

Я провожал баркас взглядом, пока тот не растворился в темноте. Революции совершают идеалисты и романтики для диктаторов и подлецов. Интересно, кто Максимо Гомес? Явно не потенциальный диктатор, как Карлос Сеспендес, и вроде бы не подлец, но в то же время не похож на идеалиста или романтика. Пёс войны, которому без разницы, с кем и против кого воевать, а важен лишь процесс? Некоторые люди, попав на войну, не могут с нее вернуться, как бы долго не продолжался мир.

Подозрения генерала Максимо Гомеса материализовались рано утром. Ветер, притихший на ночь, начал раздуваться до вчерашнего. Опять закапал мерзкий холодный дождик. Мои матросы и кубинские рыбаки, матерясь и проклиная погоду на разных языках, заканчивали перегрузку последних ящиков с оружием. Я отдыхал в своей каюте — кемарил одетый на диване. Под дождь мне всегда прекрасно спится. Считаю, что это единственное достоинство дождя. Разбудил меня стук в дверь.

— Заходи, Том! — крикнул я, подумав спросонья, что стюард пришел будить на завтрак.

— Это я, сэр, — в приоткрытую дверь просунулась курчавая голова старшего помощника Джозефа Адамса. — В нашу сторону идет корабль.

— Военный корабль? — спросил я.

— Военный фрегат, — ответил он. — Скорее всего, испанский.

Деградация военной силы нынешней Испании лучше всего видна по ее флоту. Когда я увидел испанский фрегат, идущий курсом острый бейдевинд со стороны мыса Круз, подумал, что всё еще нахожусь в предыдущей эпохе. Он был двухдечным, тридцативосьмипушечным. Уверен, что пушки гладкоствольные. На мачтах по три яруса парусов, больших, неразрезанных, неудобных для работы. Годы, прошедшие со времен Наполеоновских войн, ничего не изменили ни в конструкции, ни в вооружении, ни в оснастке испанских кораблей. Время заснуло в разлагающейся и распадающейся на куски империи. Если бы сейчас под моим командованием был корвет «Хороший гражданин» с тем экипажем, не раздумывая ни секунды, повел бы его в атаку на фрегат. К сожалению, сейчас под моим командованием пароход, а из оружия только стрелковое.

— Много осталось в трюме? — крикнул я боцману, который руководил выгрузкой.

— Еще два ящика! — доложил он.

— Продолжаем выгрузку! — крикнул я боцману, а старшему помощнику приказал: — Передай в машинное отделение, чтобы раскочегаривали на полную и были готовы к маневрам.

До фрегата более трех миль. Если ветер не изменится, парусник выйдет на дистанцию дальности стрельбы старых гладкоствольных пушек минут через пятнадцать-двадцать. Зная точность испанских комендоров, потребуется еще столько же времени, чтобы подойти поближе, где у них появится шанс одним ядром из десяти попасть по такой малой цели, как пароход.

Моим матросам потребовалось десять минут, чтобы закончить выгрузку. Как только последний ящик опустился на баркас, были отданы оба швартова. Кубинские рыбаки помахали нам на прощанье и сели на весла, чтобы против ветра добраться до берега.

— Обе машины малый вперед! — скомандовал я с крыла мостика Джозефу Адамсу, стоявшему у машинного телеграфа.

Мы пошли на юго-юго-запад, держась на дистанции мили две от фрегата, на котором выстрелила погонная пушка. Наверное, для проформы. Не могли же они всерьез думать, что мы остановимся и сдадимся. Фрегат подвернул влево, взял больше ветра и ускорился. К тому времени наши машины вышли на полный ход, так что вражеский корабль начал отставать всё быстрее. Я приказал помалу подворачивать влево, на ветер, огибая фрегат по дуге с радиусом мили две. Когда мы пошли строго против ветра в сторону Наветренного пролива, капитан испанского корабля смирился и прекратил погоню.

Мне стало грустно, потому что показалось, что именно в этот момент и пришла кончина парусному флоту, которому я отдал большую часть своей жизни. Я застану парусники в будущем, но они будут как бы эхом великой эпохи, стремительно тающем в рокоте двигателей. В двадцать первом веке начнут делать экспериментальные суда с парусами, ставящимися автоматически, нажатием кнопки из ходовой рубки. Возможно, у таких судов появится будущее, когда иссякнут запасы сырья для двигателей, но все равно это будет не то. Разве что человечество достигнет высот самоистребления, рухнет к началу начал и опять придумает лодку-долбленку, а потом и парус к ней…

61

Запечатанный конверт предназначался отставному бригадному генералу Конфедерации Штатов Америки Томасу Джордану, проживавшему в городе Мемфис штата Теннеси. Я отправил письмо с двумя вооруженными курьерами из числа бывших солдат-конфедератов. После войны прошло почти четыре года, а некоторые проигравшие до сих пор люто ненавидят победителей. Эти двое из таких. Они знают, что письмо предназначено одному из их бывших командиров, поэтому сделают всё, чтобы оно не попало, как они думают, в руки северян. Как ни странно, многие считают меня отъявленным конфедератом, временно затаившимся. Я знаю, как опасно лишать людей иллюзий, поэтому слабо, всего лишь для поддержания именно такого имиджа, опровергаю эти домыслы. С другой стороны не так уж сильно ошибаются эти два парня. Кубинскую революцию можно считать продолжением войны северян и южан. США и Испания — враги Мексики, которая именно поэтому союзник конфедератов. Кубинские революционеры — враги Испании, союзника США, а значит, враги и северян, а враг моего врага — мой друг.

Вернулись они через пять дней. Оба небритые, уставшие, пропахшие угольным дымом, как будто ехали, ухватившись за дымовую трубу паровоза, но переполненные чувством выполненного долга. Секретарша Сесилия Годдард, предупрежденная мной, сразу впустила их в кабинет. Старший, двадцатидевятилетний крепыш с кудлатой рыжеватой шевелюрой, подождал, когда выйдет секретарша, после чего достал из-за пазухи письмо на плотной дорогой бумаге, сложенное и перехваченное накрест бечевой, скрепленной сургучной печатью, вручил мне. Адрес отсутствовал.

— Нам сказали, что вы сами знаете, кому его передать, — доложил крепыш, не называя отправителя письма по имени.

— Да, знаю, — подтвердил я, налив им по бокалу белого вина из Бордо, кисловатого.

Оба жадно выпили, но, судя по скривившимся физиономиям, не оценили напиток по достоинству.

— Нам сказали, что могут потребоваться добровольцы, — осторожно, я бы даже сказал, боязно поставив на стол хрустальный бокал и вытерев губы тыльной сторон ладони, сообщил крепыш. — Мы готовы присоединиться к отряду.

— Это будет за пределами нашей страны, — предупредил я.

— Мы знаем, — сказал он.

— Если это случится, сообщу вам заранее, — пообещал я.

— Благодарю, сэр! — козырнув, произнес крепыш.

После чего они взяли, не считая, деньги за работу, по двадцать долларов на брата (месячный заработок унтер-офицера). Плюс кое-что должно было остаться и от выданного им на дорожные расходы. Надеюсь, этих денег хватит будущим добровольцам, так и не вернувшимся с Гражданской войны, чтобы продержаться до дня Х. Я не знал, что в письмах, не стал их вскрывать и удовлетворять любопытство, но догадывался, что Карлосу де Сеспендесу требуются наемники с боевым опытом. Бывшие рабы с плантаций и ремесленники из городов не смогли достойно противостоять регулярной испанской армии, которая сейчас не славилась ни отвагой, ни дисциплиной. Генерал Максимо Гомес научил их стрелять из винтовок и орудовать мачете, но этого оказалось мало. Требовалось обученное, опытное, сплоченное, боевое ядро, которое вело бы за собой толпу с оружием.

62

Утром шестого мая тысяча восемьсот шестьдесят девятого года всё свободное от дел население города Уилмингтон собралось на набережной. Провожали в рейс пароход «Катрин». Последний раз так много людей присутствовали при отходе парохода в конце войны, когда «Катрин» была единственной, кто прорывал блокаду. После войны судов в порт стало приходить много. Зеваки, конечно, не оставляли без внимания каждое, но не собирались в таком количестве. На этот раз провожали добровольцев на чужую войну. Или почти чужую. Триста солдат и офицеров под командованием бригадного генерала Томаса Джордана поднялись на борт судна и разместились в его каютах и твиндеке. Сейчас большая их часть стояла на баке, корме и главной палубе на правом борту, махали незнакомым дамам, кричали им комплименты и сальности, кто на кого учился. Дамы, наряженные в самые красивые платья, для показа которых, собственно, и приперлись на набережную, махали в ответ и улыбались так счастливо, будто встречают женихов, с которыми прямо сегодня пойдут венчаться.

Бригадный генерал Томас Джордан стоял рядом со мной на правом крыле мостика и старался казаться мужественным и строгим. Ему сорок девять лет. Среднего роста и сложения. Темно-русые волосы с сединой. Спереди две залысины, делающие лоб выше, а лицо — умнее, что для военного скорее минус. Недостаток волос на макушке компенсируется избытком на щеках и подбородке. Борода у него средней длины, недавно подстриженная, а вот усы полностью закрывают губы. Не поручусь, но мне показалось, что у бригадного генерала безвольный рот и, возможно, подбородок. Очень часто бороду и усы отпускают именно для того, чтобы люди не сразу разглядели, с каким ничтожеством имеют дело. Он закончил военное училище Вест-Поинт, принял участие в стычках с семинолами и мексиканцами, которые почему-то называют войнами, но о его подвигах почему-то не сложили песни и легенды. Потом получил чин капитана и перешел в квартирмейстеры и оккупационные администраторы. Видимо, в армии США ему мало что светило, поэтому перебежал к конфедератам, где мигом стал штабным офицером в чине подполковника, потом начальником штаба и полковником, через год — бригадным генералом, а за год до окончания Гражданской войны, когда все менее честолюбивые и более умные отказывались от этого назначения — командующим Третьим военным округом в Южной Каролине, где никак себя не проявил, поэтому был сразу же помилован федералами. Чтобы не затеряться на фоне чужих побед, после войны накропал критический обзор действий других генералов-южан, обвинив их в бездарности и трусости. Есть два способа убедить всех, что ты самый-самый: хвалить себя или втаптывать в грязь остальных. Первый приятнее, а второй эффективнее и тоже доставляет некоторое удовольствие, но могут быть издержки при встрече с жертвами. До конца апреля этого года Томас Джордан работал журналистом и редактором в какой-то газетенке в Мемфисе. Наверное, благодаря статьям о своих подвигах, привлек внимание Карлоса де Сеспендеса, после чего и получил предложение стать начальником штаба революционной армии, от которого не смог отказаться. На нем серый (во время гражданской войны этот цвет имел название «конфедеративная кирза») мундир южан с генеральскими нашивками на стоячем воротничке — две перекрещенные сабли и три звезды над ними. Черное кепи с низкой тульей, которое называют сар, держит в левой руке. Наверное, льстивые подчиненные сказали ему, что без головного убора смотрится воинственнее.

— Наш народ до сих пор помнит своих героев! — восхищенно произносит отставной бригадный генерал и машет этому народу кепи.

После войны прошло четыре года, но многие южане до сих пор считают себя другим народом и требуют не путать их с какими-то северянами. Это у них сохранится до двадцать первого века, когда появятся еще два этноса — жители Восточного и Западного побережий. Я заметил, что неважно, где ты родился, а важно, где прижился. Кто-то всю жизнь проводит в родных краях, кто-то, повзрослев, перебирается в другой регион или страну и там чувствует себя своим, кто-то всю жизнь мечется, не догадываясь, что метания — и есть его среда обитания, кто-то — любимая болезнь россиян — дома считает себя чужаком, случайно оказавшимся в этой грязи, но никуда не уезжает, углубляя трясину, потому что догадывается, что вне родного болота никому не нужен.

— Не доводилось воевать на суше? — спрашивает меня Томас Джордан.

Видимо, его проинформировали, что на море в эту эпоху я малость повоевал.

— Нет, — отвечаю я.

Ведь не поверит, что военного опыта на суше у меня больше, чем у всего его отряда вместе взятого.

— Зря! Только сражаясь лицом к лицу, можно понять, что такое война на самом деле! — восторженно произносит он.

Насколько я знаю, большую часть службы в армии отставной бригадный генерал воевал лицом к карте, донесениям и накладным. Чем дальше от поля боя, тем больше героев.

Мои матросы выбирают на борт швартовы, поданные на берег с кормы, и я даю команду старшему помощнику Джозефу Адамсу:

— Правая машина малый вперед!

До ходового мостика долетает перезвон телеграфа в машинном отделении, который вскоре стихает, а затем доносится перестук двигателя. Винт взбаламучивает воду за кормой, поднимая к поверхности светло-коричневый ил. Пароход медленно, преодолевая встречное течение, начинает двигаться вперед. Швартовы, поданные с бака, ослабевают. Я машу рукой боцману, чтобы выбирал их. Тот кричит на пристань, где услужливые зеваки помогают скинуть гаши с кнехтов. Матросы руками быстро, стараясь не замочить, выбирают швартовые концы на бак, накручивают на вьюшки. «Катрин» отваливает от пристани под восхищенные крики собравшихся на набережной.

— Руль лево на борт! — командую я рулевому, а старшему помощнику: — Левая машина малый назад!

Нос парохода начинает быстро уходить влево. Когда «Катрин» оказывается правым бортом к течению, на какое-то время застывает в таком положении, сносимая течением. Затем, словно убедившись, что все равно не отстанут, продолжает разворот, убыстряясь.

— Руль прямо! Левая машина стоп! — отдаю я следующую пару команд.

Пароход начинает поворачивать медленнее. Вот нос приближается к середине речного фарватера.

— Так держать! — кричу я рулевому, а Джозефу Адамсу: — Левая машина малый вперед!

Набережная остается позади. Добровольцы еще какое-то время стоят на главной палубе, пялятся на пустые, унылые берега, затем начинают расходиться по каютам и твиндекам. Срабатывает солдатское правило: пока есть возможность, спи или ешь.

63

В бухту Найп мы зашли во время вечерних сумерек. Во-первых, в потемках залезать в нее стрёмно; во-вторых, с таким многочисленным отрядом на борту я чувствовал себя большим и сильным. Дрейфовать в этой бухте спокойнее, чем в Гуаканаябо. Она защищена от ветров и течений, разве что минут по сорок небольшие приливные и отливные при полной и малой воде. Мы уже были здесь с месяц назад, выгрузили по-быстрому оружие и боеприпасы, получив взамен два тяжеленых ящика со слитками серебра, которое надо было продать, а деньги пустить на нужды революции. Мне показалось, что это переплавленная посуда, скорее всего, награбленная, извините, конфискованная у врагов.

К пароходу сразу устремились четыре рыбацких баркаса, по два к каждому борту, чтобы перевезти на берег добровольцев. Там, возле деревни Маяри, их встречали Карлос де Сеспендес и Максимо Гомес со свитой. Мой боевой опыт подсказывал, что обе стороны пожалеют об этой встрече. Сообщать им это не стал, научившись у французов держать язык за зубами в таких случаях. В наших неудачах всегда виноваты те, кто их предрекает.

Затем началась выгрузка оружия и боеприпасов. Теперь уже у борта стояли всего два баркаса. Стало темно, и мы зажгли фонари. Мои матросы, поднаторевшие на подобных операциях, быстро переправляли ящики из трюмов в баркасы. На этот раз груза было больше. Много чего привез с собой бригадный генерал Томас Джордан. Тоже решил подзаработать на революционерах. Наверняка продаст дешевле, за что и вызывает у меня раздражение.

До рассвета выкидать не успели, а с восходом солнца увидели перед бухтой Найп два испанских фрегата: тот, что пытался захватить нас в бухте Гуаканаябо, и еще один, тридцатидвухпушечный, более свежий. Надеюсь, пушки на нем не с нарезными стволами, иначе потопит нас с дальней дистанции. Пока что оба фрегата не спешили приближаться и обстреливать. Они легли в дрейф возле входа в бухту. То ли боялись нарваться на огонь береговой батареи из шести двенадцатифунтовых «наполеонов», которую мы привезли, то ли ждали помощь с моря или берега, то ли все эти факторы вместе.

— А вы говорили, что удачно воспользовались моим советом и вывели всех предателей! — упрекнул я Максимо Гомеса, который прибыл на борт «Катрин», чтобы подтвердить получение товара и сделать новый заказ, потому что вряд ли испанские фрегаты появились здесь случайно.

— Я не врал! Мы разоблачили и расстреляли четырех подонков! — обиженно воскликнул он.

— Значит, не всех, — спокойнее сказал я.

— Не успели, — признал революционный генерал извиняющимся тоном. — Ваш способ больше не работает, правительство разгадало его. Там тоже есть думающие люди, принадлежащие к лучшим испанским родам.

Самое забавное, что революционеры считают себя такими же испанцами, как их противники. Видимо, быть каким-то, никому не известным, кубинцем не достойно благородного мачо.

— Если вырвемся отсюда, то в следующий раз привезу оружие в бухту Гуаканаябо, — решил я и предупредил: — Кроме вас об этом никто не должен знать. Говорите, что ждете меня здесь.

— Так и сделаю, — пообещал Максимо Гомес.

— А пока продемонстрируйте вражеским кораблям, что собираетесь взять их на абордаж. Соберите ближе к выходу из бухты побольше баркасов и лодок, пусть на берегу появятся несколько отрядов, чтобы их заметили с фрегатов, — попросил я.

— Взять такие корабли на абордаж нам не по силам, — возразил он.

— Я не сомневаюсь в этом. Атаковать не придется, — успокоил я, — но противник должен быть уверен в обратном. Пусть фрегаты примут меры осторожности, отойдут подальше от берега. Так близко от входа в бухту они мне мешают.

— Сейчас сделаем, — пообещал Максимо Гомес и убыл на берег на нагруженном баркасе.

Я вышел на крыло мостика и крикнул боцману, который руководил выгрузкой:

— Готовь к отдаче левый якорь, а потом отпусти всех на завтрак. Спешить больше незачем. Стоять здесь будем долго.

Надеюсь, мои слова услышат и вражеские осведомители. Если уж их так много в штабе, то в низовых подразделениях должно быть еще больше. Когда отдали якорь и убедились, что держит хорошо, что предсказуемо, потому что грунт здесь прекрасный — ил с песком, я приказал остановить обе машины. Надеюсь, агенты успеют до вечера как-нибудь передать на фрегаты, что мы смирились со своей участью. Да и на вражеских кораблях сами заметят, что из трубы парохода не идет дым.

64

На мысах, ограничивающих вход в бухту Найп, горят яркие костры. Еще один — на кайо Саетия. Кайо — это небольшой низкий риф или песчаный остров. В будущем на Саетии построят резиденцию для Фиделя Кастро, где он после расставания с властью будет коротать время до смерти. Сейчас на кайо никто не живет, лишь несколько шалашей из веток и тростника, в которых изредка ночуют рыбаки. Я попросил зажечь костры якобы для того, чтобы не пропустить высадку вражеского десанта, если таковая случится. Оба испанских фрегата тоже встали на якоря и вывесили фонари. Наверное, им сейчас не до десанта, тоже боятся ночного нападения.

Ветер на ночь стих. Воздух наполнился удушливыми, сладковатыми ароматами тропиков с солоноватыми нотками океана. Изредка, словно горячему дыму, вырывающемуся из пароходной трубы, становится невмоготу подниматься выше, на крыло мостика спускается горьковатый сухой запах сгоревшего угля. В такое время в этом месте надо заниматься любовью на пляже. Вместо этого мы тихо, стараясь не сильно греметь цепью, вираем якорь. Ночью над тихой водой звуки распространяются далеко.

— Якорь чист! — докладывает голосом боцман с бака.

— Оба двигателя малый вперед! — командую я старшему помощнику Джозефу Адамсу.

Мы начинаем двигаться к выходу из бухты Найп, обозначенному кострами. Все огни на пароходе потушены. На баке и корме установлены пулеметы Гатлинга с расчетами из двух человек. Надеюсь, они не пригодятся. Мой план в первую очередь строится на расхлябанности испанцев, наплевательском отношении к своим обязанностям, особенно ночью. Во вторую — на том, что капитаны парусников частенько забывают, что пароходу не нужен ветер, чтобы следовать по намеченному маршруту, а потому могут решить, что прорыва ночью не будет. В третью — на том, что испанцы даже при попутном ветре не рискнули бы ночью выходить из бухты Найп, потому что это слишком опасно. Иначе бы они не становились на якорь, дрейфовали с потушенными огнями.

— Держи немного правее фрегатов, — приказываю я рулевому.

Если испанцы и ждут, что мы попробуем ночью выскочить из бухты, то уверены, что пройдем левее их. Они бы не стали поджиматься к кайо Саетия. Островок низок, трудно различим. Не знаю, видят ли они горящий на кайо костер, но наверняка не считают его надежным навигационным ориентиром.

И зря. У меня, в отличие от них, богатейший опыт вождения судов ночью, по локатору и без. Помню, работал на старом корыте, у которого был локатор «Донец». Блок питания, расположенный внизу, у палубы, имел защиту от дурака: когда снимаешь крышку, напряжение, если не ошибаюсь, в шестьсот вольт, сразу отрубается, чтобы не познакомился с ним по причине своей безмозглости. От постоянной вибрации крышка с годами начала отходить, и время от времени локатор вырубался внезапно. Ладно бы в открытом море, но в то время включали локаторы в основном в узкостях, на подходах к порту. Когда это случилось в первый раз, я поразил своего рулевого глубинными знаниями русского языка. Затем привык и научился вымещать злобу и заодно включать. Запускался локатор в таких случаях с пинка в прямом смысле слова — надо было сильно пнуть крышку блока питания. На введение в режим уходило несколько минут. Всё это время я вел судно вслепую. Что ни говорите, но только на убитых судах с безответственными капитанами набираешься опыта быстро и основательно.

Мы проскочили примерно в трех четвертях мили по корме правого фрегата. Встретить нас бортовым залпом у испанцев не получилось, прозевали этот момент. Не знаю, заметили ли нас. Подозреваю, что вахтенные матросы могли заметить, однако понимать тревогу не стали. Оно им надо — подставляться под пули или снаряды?! Вдруг у нас на борту пара пушек?! Не стреляли даже из ретирадных пушек. К тому времени наши двигатели уже выдавали полный ход, но «Катрин» еще не набрала скорость. Через десять минут, когда мы оказались вне досягаемости испанских пушек, я приказал ложиться на кратчайший курс к порту Уилмингтон. Вторая попытка испанцев прихватить нас провалилась. Постараюсь, чтобы третья не случилась.

65

В Уилмингтоне меня поджидали две приятные новости. Автором первой была Саманта, которая, как и положено англичанке, родила своей дочери младшего брата, названного Мэтью в честь ее отца. Вторая новость была финансовая. Два года назад я сильно вложился в дешевые акции железнодорожной компании «Юнион Пасифик», которая совместно с «Сентрал Пасифик» начала строительство дороги, соединяющей Восточное побережье с Западным, штатом Калифорния. Вагоны этой компании я в будущем видел в порту Сан-Франциско, поэтому и рискнул. Одно время появлялись слухи, что компания вот-вот разорится, и я думал, что влип, что перепутал компании. Оказалось, что был прав. Как написали в газетах, десятого мая в городке Промонтори, штат Юта, был вбит «золотой» костыль, оповестивший об окончании строительства трансокеанской железной дороги. Она еще не действовала, велись разные подготовительные работы, но теперь уже никто не сомневался, что компания не разорится. Акции «Юнион Пасифик» взлетели в цене, сделав меня миллионером.

Поскольку у меня были обязательства перед Карлосом де Сеспендесом, я накупил на все имеющиеся его деньги оружия и боеприпасов и лично отвез в бухту Гуаканаябо. Пришел туда засветло и сразу начал выгрузку, чтобы успеть до конца ночи, потому что привез больше, чем в предыдущие разы. Вражеских кораблей поблизости не было видно, а пока осведомители донесут о нас и испанцы примут меры, «Катрин» уже будет далеко отсюда. Да и если придут раньше, в этой бухте они мне не страшны. Чтобы захватить нас в Гуаканаябо, потребуется не меньше десятка парусников, которые должны будут одновременно подойти с разных сторон. Если такое количество военных кораблей испанцы еще могут набрать, то вот подойти одновременно у них никогда не получалось.

— Это последняя партия. Я нашел более прибыльный бизнес, так что подыщите себе другого поставщика, — поставил в известность Максимо Гарсию, который приплыл принимать груз.

— Я поговорю с президентом Карлосом де Сеспендесом. Наверное, мы сможем повысить оплату за ваши услуги, — сказал он.

— Дон Карлос де Сеспендес уже президент?! — удивился я, но не тому, что избрали именно этого человека (а кого еще?!), а тому, что он, проигрывая правительству, так поспешно ухватился за власть.

— Да, в прошлом месяце в городе Камагуэй прошло Конституционное собрание, на котором приняли Конституцию Кубы, а потом избрали его президентом страны, а генерал Мануэль де Кесада стал главнокомандующим вооруженными силами, — сообщил печально Максимо Гомес.

Так понимаю, на место главнокомандующего назначили не того человека.

— Нет, дело не только в деньгах. Я не могу заниматься этим, потому что есть и другие дела, более доходные, которые требуют моего постоянного внимания, а поручить доставку грузов сюда наемному капитану, как показал прошлый случай, рискованно, — проинформировал я. — Знаю одного мелкого судовладельца, которого наверняка заинтересует ваше предложение. Могу вас свести.

— Мы будем вам благодарны! — с кислой физиономией молвил революционный генерал.

Выгрузились без приключений, если не считать утопленный ящик с винтовками. Такое и раньше случалось. Кубинские рыбаки как-то не очень трепетно относились к перевозимым грузам. Платили им мало, а риск был велик. Если правительственные войска захватят эти места, то всех пособников бунтовщиков перевешают. Подозреваю, что рыбаки с восторгом встретили революцию, надеясь на перемены к лучшему в своей убогой жизни, но потеряли к ней интерес, когда поняли, что быстро не получится, и получится ли вообще, никто не знает. К тому же, правительство начало войну на уничтожение. Всех бунтовщиком разрешалось убивать без суда и следствия. Более того, любого мужчину, старше пятнадцати лет, задержанного вне места жительства без уважительной причины, подтвержденной документами, приравнивали к повстанцу со всеми вытекающими последствиями. Города, отказавшиеся сдаться, подлежали разрушению. Кстати, членов экипажей судов, перевозящих оружие, в том числе с парохода на берег, надо было убить на месте. Поэтому рыбаки и другие здравомыслящие, у которых были деньги, оплачивали проезд на моем судне или любом другом и перебирались в США. Остальные копили деньги, чтобы осуществить многовековую мечту каждого любящего свою родину кубинца.

66

Помотаешься по морям — и так приятно осесть на берегу, заняться чем-нибудь немудреным, типа многопрофильного бизнеса. Две жены помогут тебе совсем уж не заскучать. Я прикупил дом на побережье Атлантического океана в деревне Каролина-Бич, куда в теплое время года вместе с многочисленной семьей на двух каретах и наемном экипаже для слуг ездил отдыхать от трудов праведных. Жизнь потекла с одной стороны размеренно, а с другой — рывками, что ли. Похожие дни цеплялись один за другой — и вдруг я замечал, что куда-то пропал месяц, а потом и полгода.

Впрочем, на этой временной ленте оставляли зарубки разные новости. Семнадцатого ноября тысяча восемьсот шестьдесят девятого года начал действовать Суэцкий канал. Я приятно удивился. Прогресс набирал обороты. Все быстрее приближалась моя эпоха — та, в которой я родился и прожил первую жизнь или первую часть своей жизни. Во второй половине декабря на Гаити сбежал один диктатор, а его место занял другой. В том же месяце бригадный генерал Томас Джордан возглавил армию повстанцев на Кубе. В январе он даже одержал победу над правительственными войсками возле Гуаймаро, однако через месяц после этого сбежал в Нью-Йорк, сославшись на некомпетентность починенных и плохое снабжение. Плохому полководцу полевые карты мешают. В Нью-Йорке он стал редактором газеты «Горное дело». Судя по пасквилям, написанным о Гражданской войне в США и восстании на Кубе, это было его место. В феврале было подавлено восстание в Мексике, а в начале марта бразильцы победили парагвайцев в войне, длившейся более пяти лет. В конце марта вступила в силу поправка к Конституции США, которая давала цветным такие же избирательные права, как и белым. В южных штатах сразу поняли, что их страна катится в тартарары. В апреле произошел военный переворот в Венесуэле, в мае — в Португалии. Двадцать шестого июня Колумбия и США подписали договор о строительстве Панамского канала.

Я помнил, что при строительстве Панамского канала замутят какую-то крупную аферу, из-за которой слово «панама» приобретет криминальный смысл, поэтому посоветовал всем своим знакомым не покупать акции. Акции каналов стали модными после запуска в эксплуатацию Суэцкого, акционеры которого сразу стали богаче в несколько раз. К тому времени лимит моего сидения на берегу подошел к концу. Я решил прометнуться по Суэцкому каналу и посмотреть, что там делается в Индии и соседних с ней странах. Тем более, что надо было куда-то вкладывать деньги, и я решил, что можно будет построить еще несколько пароходов и поставить их на перевозку грузов из Америки в Южную и Юго-Восточную Азию через Суэцкий канал, который давал преимущество пароходам, потому что парусники не могли им пользоваться. С попутными ветрами в канале проблематично, а галсами не походишь.

Как раз в это время загнулся прямо на мостике капитан «Саманты», и я перевел на нее Уильяма Мура с «Катрин», а сам занял его место. Нагрузил пароход самыми разными товарами, которые могут иметь спрос в Южной Азии. Закончили погрузку в пятницу около полудня, но в рейс отправились следующим утром. Атеист обязан верить в приметы, иначе верующим будет обидно.

Вечером повстречали канонерскую лодку «Метеор» под черно-белым прусским флагом. Вооружена тремя пушками: если я не ошибся, одна калибром сто пятьдесят миллиметров и две — сто двадцать миллиметров. Пока что прусские военные корабли воспринимаются вдали от родных берегов, как недоразумение. Вряд ли этот корабль используется для «дипломатии канонерок» — демонстрации военно-морской силы для решения каких-либо межгосударственных вопросов. Пока такие задачи не по плечу королевству Пруссия. Ему бы свои сухопутные границы защитить. Скорее всего, везет посольство в какую-нибудь американскую страну.

Океан пересекли благополучно. В Гибралтаре, который стал важной военно-морской базой Соединенного Королевства, пополнили на рейде запасы угля. Англичане оборудовали угольные станции по всему свету, проложив морские пути для пароходов, как в свое время римляне проложили вечные дороги из Вечного города. За что хвала и тем, и другим. В Гибралтаре мы узнали от капитана бункеровщика, испанца, что началась франко-прусская война. Пруссаки сходу насовали французам полную пазуху. По мнению капитана бункеровщика, который явно недолюбливал французов, скоро пруссаки захватят Париж. Я знал, что пруссаки сделают это только через несколько десятков лет, во Вторую мировую войну. Раньше оккупируют столицу Франции тараканы, которых в годы моей молодости называли пруссаками. Наверное, из-за длинных тонких усов, так любимых всеми немцами.

Следующая бункеровка была в Порт-Саиде, перед входом в Суэцкий канал. Первым делом с нас содрали за проход по каналу из расчета британский шиллинг за регистровую тонну и два фунта за лоцманскую проводку. Поскольку у «Катрин» уже был британский сертификат, не пришлось ждать, когда сделают обмеры и подсчеты. На борт прибыл лоцман Эндрю Шоу — пятидесятидвухлетний рыжий толстоватый валлиец, бывший капитан. На нем была белая форма, а на голове — широкополая соломенная шляпа с черной лентой вокруг основания тульи. Говорил так зычно, словно отдавал команды боцману на бак. Все должности в администрации Суэцкого канала, включая лоцманскую службу, занимают граждане Соединенного Королевства. Аборигенов используют только, как обслугу белых: принеси, подай, убери, пошел к черту!

— Давно здесь работаешь? — поинтересовался я.

— Второй месяц, — признался он.

Значит, я чаще проходил по Суэцкому каналу, хотя и делал это много-много лет назад. Я усадил лоцмана в кресло в левом углу ходовой рубки и приказал стюарду принести бутылку американского виски «Четыре розы». Я и шотландский виски считаю напитком грузчиков и коновалов, причем последние хлещут его из-за угрызений совести — один из способов самобичевания, а уж американским надо угощать своих врагов. Поэтому и купил пару ящиков этого пойла для лоцманов. Не то, чтобы считал их своими врагами, скорее, тыловыми крысами морского флота. Эндрю Шоу хряпнул сразу полстакана, удовлетворенно крякнул и налил еще примерно треть. Пока наливал во второй раз, выпитое ранее тут же появилось в виде крупных капель пота на его лбу, щеках, шее… Такое впечатление, что выпитое тут же, без попадания в желудок, вытекает через поры кожи. После второй дозы лицо лоцмана побагровело так, что стали незаметны веснушки. Я оставил его наедине с бутылкой, а сам повел пароход в канал.

Суэцкий канал напоминает неширокую реку, пролегающую среди низких пустынных берегов. Впечатление усиливалось из-за течения. Летом оно из Средиземного моря до соленых озер, а зимой — в обратную сторону. Мы вошли в канал в конце августа, поэтому успели воспользоваться попутным течением. Я приказал рулевому держать посередине канала. Водное зеркало шириной метров триста пятьдесят, но наибольшие глубины посередине канала, метров по тридцать в обе стороны от оси. Ради знания этой простой информации и брали на борт лоцмана. Ни встречных, ни попутных пароходов не было. Пока что этот маршрут не самый востребованный. Прошли его полным ходом и без происшествий.

Как-то раз я чуть не столкнулся в Суэцком канале с землесосом. К тому времени суда по каналу стали ходить караванами. Шедшие из Красного моря первыми добирались до Большого Горького озера, где становились на якорь, пропуская шедших из Средиземного моря. Моей контейнеровоз шел первым. Лоцман-египтянин связался с землесосом, предупредил, что подходим. Землесос под египетским флагом подтянулся на якорях к берегу. Когда расстояние между нами сократилось до пары кабельтовых, вдруг начал кормовой частью выползать на канал. Лоцман схватил трубку УКВ-радиостанции и начал орать на смеси матерного арабского и матерного английского, а я приказал рулевому уйти с оси канала. Лучше сесть на мель, чем врубиться в землесос под египетским флагом. В случае столкновения дело будет разбираться в египетском суде, и результат его будет известен еще до первого заседания. К счастью, землесос шустро убрал свою задницу с оси канала, а мы не успели сесть на мель. После чего лоцман потребовал ящик сигарет «Мальборо» за то, что спас меня от катастрофы. Я сказал, что дам ему на один блок сигарет «Мальборо» меньше, потому что он не слишком доходчиво объяснил капитану землесоса, как надо вести себя, когда мимо проходит караван. Что потом и претворил в жизнь, несмотря на кудахтанье лоцмана.

Во второй части Суэцкого канала, после озер, течение зависит от прилива-отлива в Красном море. И после озер повезло — подгадали к отливу и вторую часть пути тоже прошли чуть быстрее. В Суэце, пока что небольшой деревеньке, высадили лоцмана Эндрю Шоу, который к тому времени выдул две бутылки виски «Четыре розы», два раза заснул сидя и столько же раз проснулся, причем во второй раз после долгой тряски и поливания водой. Лоцман долго смотрел на меня выцветшими голубыми глазами и покрасневшими белками и пытался вспомнить, кто я такой. Бутылка американского пойла «Четыре розы», которую я приготовил ему в подарок за то, что не мешал мне, помогло Эндрю Шоу в этом, но не до конца.

— Капитан, сейчас я проведу твой пароход в Порт-Саид! — заплетающимся языком заверил он.

— Мне надо в другую сторону, — проинформировал я, — а тебя у борта ждет лодка.

На том и расстались. Несмотря на сильное опьянение, по штормтрапу лоцман спустился очень ловко. Арабы-гребцы привычно и бережно уложили его в носу лодки и повезли к берегу. Бутылку виски Эндрю Шоу прижимал к груди, как родное дитя, подтверждая этим, что является истинным сыном валлийского народа.

67

Красное море одно из лучших в мире для снорклинга — плавания с маской и трубкой. Можно и ласты надеть, но вода такая плотная, что они не обязательны. Я мог часами зависать и смотреть на ярких, разноцветных рыбок, которые неторопливо проплывали над рифом между яркими, разноцветными водорослями. Цвета иногда бывали такие фантастические, что складывалось впечатление, что здесь поработал какой-то сумасшедший художник-авангардист-экспериментатор. Он явно старался не просто удивить, а поразить насмерть. Я отдыхал и в Шарм-эль-Шейхе, и в Хургаде. Красное море прекрасно и там, и там. Жаль, досталось сухопутным народам, которые не в силах его оценить по достоинству. Предоставляют туристам отдых на его берегах да малехо рыбу ловят. Они напоминали мне бизнесмена, который зарабатывает гроши, показывая на ярмарке любопытным корову с шесть сосками на вымени, вместо того, чтобы доить ее и продавать молоко, получая намного больше денег. Сами египтяне, как и суданцы, саудовцы, эритрейцы купаются в море редко и никогда не загорают. У них светлая кожа считается признаком состоятельного, родовитого человека. Женщины вообще купаются в просторных рубахах из толстой ткани, чтобы не выделялись всякие их выпуклости. В таком одеянии в жару и я бы невзлюбил купание в море.

Еще в Красном море в двадцать первом веке будет много акул. Когда на Аравийском полуострове найдут нефть и шейхи вдруг сказочно разбогатеют, к ним начнут возить много скота на продажу. По пути часть животных будет дохнуть, а трупы станут выкидывать в море, на радость акулам. Потом к поддержке популяции хищных рыб подключатся туристы. В Шарм-эль-Шейхе многие втихаря уносили мясо из ресторана отеля, чтобы покормить с руки этих зубастых милашек. Как предупреждал классик, он ел с ладони у меня и был мне ближе, чем родня, а тут глядит в глаза — и холод по спине. Время от времени акулы откусывали родственничкам руки и ноги, но тяга непуганых идиотов к дикой природе все равно брала вверх.

Вторым святым долгом каждого туриста было увезти с курорта кусок коралла, спрятав его в керамической посудине, чтобы при досмотре сканером не определили. Некоторые не знали такой простой способ спрятать похищенное, попадались и, плюнув на либеральные ценности, совращали некорыстолюбивых египетских таможенников, давая им взятку от двадцати долларов США до — самые продвинутые — двух тысяч.

В девятнадцатом веке здесь глухомань, нищая и беспросветная. Курортов пока нет, акул сравнительно мало, а кораллы можно вывозить тоннами, что и делают некоторые европейцы, волею судьбы закинутые в эти края. Суэц пока — небольшая деревенька из одноэтажных мазанок и нескольких каменных двухэтажных домов, в которых располагалась администрация канала и жили сотрудники-европейцы, в основном подданные королевы Виктории. Гостиницу «Красное море», в которой я пару раз жил, поджидая свое судно, пока еще не построили. В ее ресторане будут широкие и высокие окна в той стене, что в сторону канала, и частенько, принимая пищу, можно будет любоваться, как проходит караван судов.

В первый раз я попал в эту гостиницу без своего багажа. Судовладелец пожалел деньги на прямой рейс Москва-Каир, поэтому летел я с пересадкой в Праге. Между рейсами было чуть больше часа, а наш самолет опоздал на сорок минут. В итоге я успел найти свой рейс на Каир и попасть на борт, а мой багаж — нет. Агент — толстый араб с отдышкой — встретил меня в аэропорту и предложил за пять баксов провести без очереди. Я меня из головы вылетело, что все равно придется ждать багаж, поэтому щедро дал ему пятерку. Меня тут же провели мимо пограничников, которые по-быстрому шлепнули в паспорте штамп. Потом вместе со всеми пассажирами, без взятки прошедшими паспортный контроль, ждал свою дорожную сумку. Так и не дождался. Агент помог составить акт, сунул представителю аэропорта свою визитку, после чего посадил меня в такси до Суэца, оплаченное судовладельцем. В итоге, ожидая свое судно, я три дня прожил в гостинице «Красное море» без вещей. Купил самое необходимое, надеясь вот-вот получить свою сумку, благо в городе, основная часть которого располагалась в паре километрах от канала, имелись магазины, в которых можно было расплатиться кредитной картой. Кстати, персонал в этих магазинах был не такой навязчивый и склонный к торгу, как на курортах, словно там жили неправильные арабы. На следующий день прилетел старший механик, русский из Латвии. Мы с ним вечером сходили в местный ресторанчик на берегу канала — террасу под навесом, на которой стояли с десяток столиков. Там оттягивалась местная молодежь, включая девушек — пили кофе или кока-колу под заунывную местную музыку. Ни тебе танцев, ни приставания к девушкам, ни мордобоя между пацанами. Всё чинно и скучно, поэтому больше туда не ходили. На третий день судно прибыло из Сингапура на рейд Суэца. Утром четвертого агент повез нас к новому месту работы. При въезде в порт нас досмотрели два таможенника. У старшего механика нашли пучок сухих трав. Я сразу догадался, что «дед» — приверженец народной медицины, но у египтян медицина одна и очень дорогая по их меркам, поэтому они поинтересовались, что это такое, заподозрив лучшее.

— Марихуана, — шутливо подтвердил я их подозрения, глядя в глаза старшему.

Общаясь с арабом, надо смотреть ему в глаза, особенно, когда отвечаешь на скользкий вопрос. Они оценивают не слова, а твое психологическое состояние, интуитивно принимая решение, верить тебе или нет. Если не смотришь в глаза при ответе, значит, что-то пытаешься скрыть, и потому веры тебе нет.

Как выглядит марихуана, каждый египтянин знает с детства, поэтому оба таможенника засмеялись. У стармеха познания в английском языке за рамками профессии были околонулевые, поэтому мне пришлось объяснять им, что такое народная медицина. Египетские таможенники никак не могли въехать.

— Так он лечит сам себя бесплатно, — наконец нашелся я.

Вот это они поняли и оставили сухую траву в покое. Больше ничего подозрительного в его чемодане не нашли, а у меня искать было нечего, что им со смехом рассказал агент. Мне сразу предложили чашку кофе или чая, но агент спешил, поэтому пришлось отказаться.

Дорожная сумка догнала меня на другом конце Суэцкого канала, в Порт-Саиде. Привез ее молодой помощник агента на лоцманском катере. Я послал матроса, чтобы забрал сумку, но молодой человек принес ее на мостик и, как и ожидал, получил в подарок блок сигарет «Мальборо». Суэцкий канал всячески оправдывал свое второе название Мальборо-канал.

В девятнадцатом веке задерживаться в Суэце не было смысла, поэтому мы сразу устремились на юго-восток, к Аравийскому морю. Погода стояла прекрасная — жаркая и сухая. С африканского берега легкий горячий солоноватый ветер приносил горьковатые запахи. Как мне сказал лоцман, пиратов в этих водах почти нет, по крайней мере, такому большому пароходу, как мой, опасности не представляют, нападают только на местных рыбаков. Османы в свое время вывели морских работников ножа и топора в Красном море и не только. Тоталитарные государства предпочитают грабить сами, без конкурентов.

Пролив с таким приятным для русского уха названием Баб-эль-Мандебский делится островом Перим, издали похожим на половинку большущего желтовато-коричневого яйца, положенного поперек пролива, на две части: одна, примыкающая к Африке, шириной около десяти миль и под названием Большой пролив и вторая, примыкающая к Азии, шириной примерно полторы мили и под названием пролив Александра. Я, конечно, выбрал второй. Не потому, что носит мое имя. В Большом проливе есть группа островов Семь Братьев, а рядом с ними много подводных рифов, на которых постоянно гибнут суда. Местоположение рифов я не помнил, а на нынешних картах их нет. Со стороны Азии пролив Александра ограничивается мысом Баб-эль-Мандеб высотой метров двести пятьдесят, давшем название всему проливу. У материка торчит из воды скала Рыбаков, которая еще больше сужает пролив, но все равно он безопаснее. На острове Перим, голом и безводном, появились было пираты, нападавшие на малые суда, но сейчас на нем оборудовали военную базу англичане. После постройки Суэцкого канала Баб-эль-Мандебский пролив приобрел стратегическое значение. Воду и продукты им возят из Адена.

В будущем я заходил пару раз в порт Аден и несколько раз бункеровался на рейде. Помню, что там должен был получить замену молодой второй механик, голландец, но отказался, заявив, что порт неконвенционный, то есть, у европейца могут возникнуть проблемы с властями. Он потребовал сменщика в Афинах, куда мы должны были грузиться, продлив себе контракт почти на месяц, что для голландца можно считать подвигом. Они на неделю задержатся — и уже истерика. Я решил, что голландец не мог удивить местные власти любовью к марихуане. Скорее всего, побоялся, что в Йемене постоянно убивают иностранцев. Особенно любят западноевропейцев. В день нашего прихода в порт как раз взорвали очередную партию туристов. Причина оказалась банальнее. Второй механик боялся, что в аэропорту могут проверить ноутбук и другие электронные носители и, если найдут там порнографию, посадить в тюрьму. Удалить порнографию ему то ли в голову не пришло, то ли рука не поднялась, наверное, левая, потому что был левшой.

Мы вошли в пролив Александра во второй половине дня, ближе к вечеру. Солнце светило ярко, небо было чистое. Ничего не предвещало беду. Я вышел на левое крыло мостика — и увидел, что с азиатского берега на нас движется высоченная стена желтоватой пыли. Это была песчаная буря. Местные называют их шарав.

Я нарвался на одну на рейде оманского порта Маскат. Стояли на якоре, ждали очередь на выгрузку, когда диспетчер объявил, что в ближайший час ожидается шарав. Смотрю, соседние суда стали выбирать якоря и уходить в море, как обычно делают перед сильным штормом. Думал, боятся, что сильный ветер сорвет с якорей. Послал боцмана потравить еще якорь-цепь и проверить, чтобы задраили все иллюминаторы и двери. Бурю принес более холодный ветер, которому я даже обрадовался. Видимость упала до нескольких десятков метров, но дуло не сильно, так что я пошел в каюту отдыхать. Разбудил меня звонок вахтенного второго помощника, доложившего, что оба локатора вышли из строя. Позже выяснилось, что антенны забило пылью. Ей же забило еще много чего, но остальное было не так важно. На рейде выход из строя локаторов был не опасен, а в порту их быстро починили. Местные специалисты не впервой решали такую проблему.

На вторую в своей жизни песчаную бурю я смотрел с опаской, прикидывая, чем она может навредить моему пароходу. Локаторов у нас нет. Палубные механизмы под чехлами, по-походному. Нанесет песка в помещения — уберем. Послал матроса, чтобы предупредил всех и проверил, закрыты ли иллюминаторы в моей каюте и местах общего пользования. Буря навалилась на нас мягко, словно укутывала заботливо. Песчинки застучали в иллюминаторы ходовой рубки. Видимость резко упала. Я с трудом мог разглядеть бак. Вроде бы больше никаких неприятностей шарав нам не принесла. Я даже решил не снижать скорость, чтобы поскорее выбраться из нее. Встал в правом углу у лобового иллюминатора, покрытого снаружи пылью, из-за чего мачты казались размытыми, и начал обдумывать, в какой порт заглянуть первым делом? Может, завернуть в Персидский залив и посмотреть, что там сейчас творится? Никак не мог привыкнуть от мысли, что там сейчас нет шейхов-миллиардеров.

О том, что что-то не так, я догадался только минут через двадцать. Штурвал поскрипывает, когда рулевой поворачивает его. «Катрин» на малой волне хорошо держит курс, подруливать надо редко, а сейчас матрос делал это слишком часто. Я присмотрелся и заметил, что он подруливает в одну сторону, влево, на бурю. Я подошел и посмотрел на магнитный компас. Курс рулевой держал правильный, но интуиция подсказывала мне, что магнитный курс слишком отличается от истинного. Или в этом районе очень большая магнитная девиация, или ее создала магнитная буря.

— Пошли помалу вправо, — приказал я рулевому.

Остров Перим, который был по правому борту, мы уже прошли, до Семи Братьев еще далеко, а вот по левому борту берег сравнительно близко.

И тут меня отбросило к лобовым иллюминатором, потому что пароход резко остановился. Затем я услышал резкий скрежет распарываемого железа. Всю свою жизнь боялся налететь на подводный риф. Видимо, напросился…

Я дал команду остановить оба двигателя, после чего объявил звонком общесудовую тревогу и вышел на левое крыло, чтобы глянуть, насколько серьезно влипли. В лицо мне словно швырнули горсть песка. Я закрыл заслезившиеся глаза, повернулся спиной к ветру, протер их. Судя по наклоненной вперед и осевшей глубже носовой половине парохода, распороло нас примерно до мидель-шпангоута. Точно сказать не могу, но, скорее всего, напоролись мы не днищем, а бортом, или и днищем и бортом, потому что воду набирали быстро, слишком быстро.

Я вернулся в ходовую рубку и приказал собравшимся там штурманам:

— Объявить шлюпочную тревогу! Эвакуироваться всем!

После чего спокойно, чтобы не вызвать панику, пошел в свою каюту. Там было полумрак. Под запыленным иллюминатором, с трудом пропускающим свет, накопилась внутри горка светло-коричневого песка. Я начал быстро собирать вещи. Шторма нет, так что неизвестно, будет перемещение или нет, но на всякий случай надо предполагать худшее. Первым делом натянул на себя спасательный жилет, всегда готовый к подобному случаю. В жилете спрятан небольшой запас золотых и серебряных монет, несколько драгоценных камней и, самое главное, в плотно закрытом и обработанном воском тубусе два документа на вклады в «Банке Нью-Йорка» и «Банке Ливерпуля». Банки теперь стали более надежными, так что через несколько (интересно, сколько?) десятилетий на обоих будет по значительной сумме, которые помогут мне вести тот образ жизни, к которому привык за последние годы. Дальше нацепил на себя сагайдак, саблю и кинжал. Огнестрельное оружие брать не стал. Может, в следующей эпохе в этих краях нельзя носить оружие без разрешения властей, а лук, саблю и кинжал легко выдать за коллекционные, исторические. Они уже сейчас таковыми являются. В сумку на длинном ремне, надетом через левое плечо, закинул второй тубус с картой из Александрии, которая тоже раритет, причем дорогой, бутылку вина и два яблока, которые попали под руку. Воду набрать в серебряную флягу не успел, потому что пароход начал резко крениться на левый борт, и перестук обоих двигателей, к которому я привык за время рейса, как к естественному фону, обычно не замечая его, вдруг резко прекратился, и наступила непривычная тишина, вызвавшая чувство опасности. Длилась она не долго, потому что где-то внутри надстройки послышался рокот мощного потока воды. Мне сразу пришло в голову, что могут рвануть котлы, если на них снаружи попадет холодная воды. Так ли это — не знаю, но, вспомнив, как летал после взрыва крюйт-камеры, плюнул на остальное барахло и выскочил из каюты. По наклоненной палубе коридора пробежал, придерживаясь рукой за переборку, к открытой двери на корму. Там никого не было. Отсутствовали и все судовые шлюпки. Не зря я тренировал экипаж по шлюпочной тревоге. Удрали быстро и без любимого капитана. Осознав эту приятную мысль, добрался до фальшборта, перевалился через него. Вода показалась теплой, приятной. Вряд ли тонущее судно образует мощную воронку, в которую меня затянет, потому что глубины тут небольшие, но на всякий случай ждать не стал, сделал несколько гребков в сторону берега, после чего оглянулся. Парохода позади меня не было. Он словно бы растворился в песчаной буре, которая, как мне показалось, начала стихать. Я сплюнул соленую горькую воду, попавшую в рот, и поплыл к азиатскому берегу, навстречу ветру, несущему песок.

* * *

Опубликовано: Цокольный этаж, на котором есть книги 📚: https://t.me/groundfloor. Ищущий да обрящет!


Оглавление

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • 6
  • 7
  • 8
  • 9
  • 10
  • 11
  • 12
  • 13
  • 14
  • 15
  • 16
  • 17
  • 18
  • 19
  • 20
  • 21
  • 22
  • 23
  • 24
  • 25
  • 26
  • 27
  • 28
  • 29
  • 30
  • 31
  • 32
  • 33
  • 34
  • 35
  • 36
  • 37
  • 38
  • 39
  • 40
  • 41
  • 42
  • 43
  • 44
  • 45
  • 46
  • 47
  • 48
  • 49
  • 50
  • 51
  • 52
  • 53
  • 54
  • 55
  • 56
  • 57
  • 58
  • 59
  • 60
  • 61
  • 62
  • 63
  • 64
  • 65
  • 66
  • 67



  • «Призрачные миры» - интернет-магазин современной литературы в жанре любовного романа, фэнтези, мистики