КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Антология советского детектива-41. Компиляция. Книги 1-20 (fb2)


Настройки текста:



АЛЕКСАНДР АВДЕЕНКО В ПОГРАНИЧНОМ НЕБЕ

Они надумали бежать туда, на родной им Запад, прямо с пляжа, в каких-нибудь ста метрах от центра большого приморского города... Безнаказанно нарушить границу, по их тщательным расчетам, можно было только здесь. И только в строго определенное время-ни пятью минутами раньше, ни пятью минутами позже. Сразу после захода солнца, когда пляж покидали, повинуясь пограничным правилам, все или почти все любители морских купаний и солнечного загара. Когда уже не властвовал во всю свою силу свет долгого июньского дня, но еще не наступили сумерки. Когда еще не прибыла тяжелая машина пограничников ближайшей заставы со своим передвижным прожектором и прожекторный расчет не успел высветлить побережье и морской простор ослепительным лунным лучом. Когда еше не вышли на охрану государственных рубежей сторожевые ночные корабли. Когда люди и природа были погружены в тишину, в раздумье. Когда в Приморском парке на магнолиях, на пальмах не шевелится ни единый лист. Когда птицы прекращали свои полеты и песни.

Быстро разделись, спрятали одежду в заранее облюбованном месте, под дном пляжной ивовой кабины, и в одних трусах, в резиновых шапочках, оба крепкие, мускулистые, вошли в прозрачную воду. Море было теплым, тихим, как бы дремлющим. На берегу не было видно ни единого человека.

Плыли они, Суканкасы, отец и сын, рядом, плечо к плечу, сильно загребая под себя воду и быстро продвигаясь вперед. Дышали равномерно. Торопились расчетливо, экономя силы для большого плавания. Сумерки надвигались им навстречу, с моря. Еще две-три минуты - и накроют пловцов. И тогда Суканкасы поплывут размашистее, смелее, без оглядки на землю. К тому времени, когда пограничники включат свой пляжный прожектор, беглецы будут уже в пределах недосягаемости для их пронзительного луча. Под покровом темноты, подбадривая друг друга и помогая, если понадобиться, они поплывут строго на юг, туда, где по морю проходит незримый государственный рубеж. Три-четыре часа усиленной, до кровавого пота, работы, мощными саженками, с короткими перерывами для отдыха, - и они выйдут на турецкий берег, где их встретят с распростертыми объятиями как беженцов от-туда, из-за "железного занавеса", как людей, ищущих политического убежища.

Все тонко рассчитали отец и сын Суканкасы, все учли. Кроме одного: выучки, опыта, ума, дальновидности пограничников ,их умения думать за противника.



Вертолет патрульной пограничной службы летел над Черноморским побережьем галсами, округлыми зигзагами: то приближаясь к суше, то уходя на сравнительно недалекое расстояние в море, то опять возвращаясь к зеленому побережью. Туда и сюда, вкривь и вкось разрезал воздушное пространство. С неуклонным продвижением вперед, на юг. Долетев до крайних строений нашей головной, сухопутно-морской, заставы, вертолет круто развернулся и лег на обратный курс, на север.

Воздушным кораблем управлял командир, пилот первого класса Вано Иванович Ермаков. День был на исходе. Летного времени оставалось в обрез: ровно столько, чтобы долететь домой и приземлиться.

Вертолет шел на высоте двухсот метров. Не ахти как далеко от земли. Не вообще от земли, а от той её плоской, засыпанной галькой полоски, которая тянется вдоль моря. Сразу же над ней поднимаются зеленые горы, а дальше - целые хребты, гранитно-голые и заснеженные. Высота их две, три, четыре тысячи метров.

Ермаков любил это особенное время черноморских суток. С его места, пилотского кресла, много и хорошо было видно. День, перед тем как закончить свою жизнь, полыхнул всеми красками радуги. Огромное солнце, багрово-красное, идеально круглое, тяжелое, уже коснулось нижним своим краем горизонта. Вполнеба, полные ветра и огня, стояли паруса вечерней зари - нежно-малиновые, карминные, темно-красные, пурпурные, вишневые, оранжевые, темно-желтые, бледно-лимонные. Хребет Поднебесный, облитый льдом и окаменевшими блистающими снегами, сейчас был розовым. Горные леса стали ночными-глубокими, темными, загадочными, неприступными. Вековые чинары и кавказские сосны, растущие на морских обрывах, не давали тени. Три Брата-три невысокие скалы, сросшиеся в основании, с отдельными острыми вершинами, стоящие в десяти метрах от берега на той, сопредельной, стороне, сверкали оплавленным золотом. Морская гладь от конца до края, насколько хватает глаз, усыпана самосветящимися поплавками - солнечной рябью. Облака, быстро идущие с севера, похожи на белые снежные горы, вдруг обретшие чудесную способность передвигаться. В горных расщелинах клокотали, перекатываясь с увала на увал, с камня на камень, бесшумно неслись, стремясь как можно скорее попасть к морю, речки, речушки, водопады, ручьи, кишащие форелью. В низинах рождался туман, пока еще жиденький, прозрачный. Фелюги иностранных рыбаков, оставляя позади себя грязный след отработанных газов, спешили к берегу, к своим хижинам, с маленькими и высокими оконцами, сложенным насухо из камней.

Во всех направлениях, к нам и от нас, плыли корабли под нашими и чужими флагами. Сухогрузы, нефтеналивные, большие и малые, новенькие, "с иголочки", и доживающие свой век. На севере, на просторной равнине, у самого моря, поднимался рафинадно-белыми башнями высотных домов, трубами нефтеочистительного завода большой приморский город. Прямо над ним, врезанный в лесистую гору, светился гигантский портрет Ильича, уже по-ночному подсвеченный, хорошо видимый даже издали. По извилистым дорогам, проложенным на горных карнизах, все время на виду у моря, сновали маленькие, будто игрушечные, автомобили. На аэродроме, расположенном у самой кромки морского берега, садились и взлетали пассажирские самолеты Аэрофлота. Эвкалиптовая аллея, ведущая к аэродрому из города, четко проглядывалась: пахучие богатырские деревья поднимались даже над пятиэтажными домами.

Любуясь родным краем, самым передним рубежом Родины, выдвинутым далеко на юг, в Чёрное море и горы Закавказья, Ермаков ни на одно мгновение не переставал чувствовать себя пограничником: наблюдал, нет ли в прибрежных водах чего-нибудь подозрительного, не нарушен ли кем-либо пограничный режим. Всё было в порядке на протяжении более чем двадцати километров-от головной заставы до окраин ближайшего города.

И вдруг...

Рация вертолета была постоянно настроена на волну штаба пограничного отряда. Ермаков, не отрывая взгляда от поверхности моря, уверенно ведя корабль, ровным сильным голосом проговорил в шлемофон:

-Я-"Прометей". Я-"Прометей". Докладываю: на траверзе городского пляжа, примерно в полумиле от берега, отчетливо вижу пловцов. Две головы в резиновых шапочках цвета морской волны...Лимит летного времени исчерпан до последней минуты. Иду на посадку. У меня всё.



Молодой пловец, младший Суканкас, хватая посиневшим ртом соленую и горькую воду, прижался плечом к своему пожилому напарнику по побегу.

-Нас засекли, папа! Пропали. Что делать?

-Не паникуй! Действуем по аварийному плану. Разворот на сто восемьдесят градусов. Вот так! Теперь загони страх внутрь себя. Полное спокойствие. Расслабься! Мы с тобой обыкновенные курортники. Обы-кно-венные! Думай только об этом. Чувствуй только это!

-Да, папа. Не уходи далеко. Плыви рядом. Мне страшно одному.

-Я с тобой, сынок!

Берег, когда они убегали от него, был зелёным и светлым, он удалялся от них ужасно медленно. Сейчас же, когда возвращались к нему не по своей воле, он стал черным, блистающим вечерними огнями, и приближался к ним, беглецам-неудачникам, со страшной быстротой.

Как только Суканкасы вступили на землю, на гальку городского пляжа, перед ними появились два рослых пограничника с автоматами в руках. Один из них приложил ладонь к зеленой фуражке и строго, но вежливо сказал:

-Пограничный наряд. Почему нарушаете режим? Кто такие? Документы!

Старший пловец, дрожа от прохлады, улыбаясь, развел руками.

-Какие могут быть документы у голяков? Все наши бумаги там, в одежде.

-Где ваша одежда?

-Спрятали, чтобы любители легкой наживы не присвоили! Разрешите одеться, товарищи пограничники, а потом и пытайте, что да как да почему.

-Одевайтесь!

Отец и сын Суканкасы извлекли из тайника две пары штанов, рубашки, обувь.

-Вот теперь, в приличном виде, другое дело: разговаривать легче. Человеком себя чувствуешь. Чем мы вам не угодили, дорогие товарищи?-спросил Суканкас-старший.

-Почему нарушили режим?

-Какой режим? Первый раз слышим о нем. Мы, дорогой, люди приезжие. Отпускники. Отдыхающие. Отец и сын. Третью неделю живем на турбазе, у вас, можно сказать, под боком. Второй этаж. Комната семнадцать. Можете проверить.

-Незнание законов не освобождает вас от ответственности за их нарушение, - нравоучительно сказал пограничник-сержант. - С наступлением темноты в море прекращается всякое купание, и тем более какие-либо заплывы.

-Так мы же вошли в воду еще в светлое время, товарищ сержант. Примите это во внимание. И вернулись не в темноте, а в сумерки. Поймите нас, товарищ сержант, правильно! Мы-любители дальних заплывов. Чувствуем себя в воде, можно сказать, как дельфины. Поплыли-и увлеклись. Извините. В другой раз будем умнее.

-Какие документы имеются при вас? Предъявите!

Внимательно просмотрел паспорта, записал номера, серии, фамилии. Возвращая, сказал опять строго и вежливо:

-На первый раз ограничимся предупреждением. Если же еще нарушите, будете привлечены к ответственности в соответствии с постановлением местного Совета депутатов трудящихся от двадцать восьмого марта сего года. Понятно?

-Так точно, товарищ сержант. Все понял. Намотал, можно сказать, на ус, которого не имею. Спасибо, товарищ сержант.

-За что благодарите?-удивился пограничник.

-За гуманное отношение к советским гражданам.

-За это не благодарят, гражданин. Наша святая обязанность-быть гуманным по отношению к каждому человеку.

-Даже к нарушителям границы?-улыбнулся старший Суканкас.

-Все, граждане! До свидания. Желаем вам хорошего отдыха и... добросовестного соблюдения пограничного режима.

Все время, пока отец разговаривал с пограничниками, младший Суканкас размахивал крест-накрест руками, согревая себя, и смущенно и приветливо улыбался солдатам. Когда пограничники зашагали своей дорогой, шурша сапогами по пляжной гальке, он бегло, кое-как осенил себя католическим крестом.

-Пронесло!... Слава пресвятой богородице, божьей матери!

-Еще вилами на воде писано, пронесло или не пронесло. Сержант записал наши данные. Зеленоголовые могут одуматься и нагрянуть на турбазу-заковать нас в наручники.

-Теперь ты паникуешь, папа? Мы не вызвали у них никакого подозрения. Всё будет хорошо. Вот увидишь.

-Не увижу. Я стреляный волк. Меченые мы с тобой. На длинном поводке будет нас держать госбезопасность. Не выгорит наше дело. Драпать надо отсюда, пока не загремели.

-А как же побег? Отказываешься?

-Ни в жизнь! Днем и ночью буду думать о нем. Что-нибудь придумаю. Найду подходящую щель. Любой ценой! По трупам, по черепам, по колени в крови, но уйдем! Вот так! Завтра или послезавтра улетим. Вернемся сюда месяца через два или три. Рано или поздно, но вернемся. Непременно! Во всеоружии, можно сказать.

Говорили они приглушенно, сидя на скамейке Приморского парка. Вблизи не было ни единой живой души. Но если бы кто и прислушивался к их разговору, то не понял бы ничего. Говорили они на литовском. Вряд ли в этом аджарском городе могли найтись люди, понимающие этот язык.

Посадив вертолет, Ермаков направился в штаб отряда. Оттуда по прямому проводу соединился с начальником передовой заставы, примыкавшей непосредственно к окраине города. Назвал себя и спросил:

-Что за люди оказались пловцы, которых я перехватил в море, напротив городского пляжа?

-Обыкновенные туристы. Литовские рыбаки. Отец и сын.

-Обыкновенные, говорите?

-Такое заключение сделала городская милиция. За что купил, за то и продаю, товарищ капитан.

-Недорого берешь. И какую награду получили любители дальних заплывов от нашей родной милиции?

-Отделались денежным штрафом за нарушение постановления местного Совета. Вы что, товарищ капитан, недовольны таким решением? У вас есть основания подозревать?

-Никаких оснований не имею, кроме интуиции. Очень мне не понравились шапочки пловцов цвета морской волны.

-Товарищ капитан, интуицию к протоколу не приложишь.

-Ваша правда, лейтенант. Будьте здоровы. Привет!

Ермаков положил трубку и сразу же забыл о литовских туристах-отце и сыне.



Прошел дождливый июль. Миновал жаркий и душный август. Наступил и быстро пролетел легкий и прозрачный сентябрь. В садах поспевали апельсины, мандарина, лимоны. Добрая тысачя всяких кораблей отдавала концы и причаливала у пирсов самого южного нашего черноморского порта. Ермаков за эти три месяца налетал вдоль моря, в пограничной зоне, не одну сотню часов. В первых числах октября он взял отпуск, а через несколько дней, надев свой лучший штатский костюм, налегке, с аэрофлотской синей сумкой в руках, вылетел в Сухуми. Никаких особых и не особых дел у него там не было. Рванулся туда просто так, от нечего делать в Батуми. По какой-то прихоти, совершенно необъяснимой тогда и совершенно ясной после того, что произошло в пограничном небе. Ему в ту пору казалось, что он захотел как следует освоить столицу Абхазии, побродить по ее улицам, паркам, окрестностям, поваляться и позагорать на ее замечательных пляжах.

Ермаков не был женат и не собирался совершать такую глупость, как он, смеясь, говорил друзьям, в ближайшие двадцать пять лет. В девушек он до сих пор не влюблялся, уделял им очень мало внимания, да и то большей частью несерьёзно, и потому среди летчиков считался принципиальным и несчастным холостяком, которому никогда не суждено испытать супружеского счастья и вообще счастья в любви.

Так бы, возможно, оно и было, если бы Ермаков, возвращаясь домой, в Батуми, не встретил Таню.



Таня снимала комнату в частном доме рядом с аэродромом. Самолеты, улетающие в Москву, на Кубань, на Крымское побережье, со страшным гулом проходили над крышей, под которой она нашла себе временное пристанище. Дрожали в окнах стекла, звенела ложечка в стакане.

Всегда было слышно, как бортмеханики зимним рассветом разогревали моторы машин, перед тем как выпустить их на стартовую полосу. А в штормовые ночи сюда, в маленькую комнату Тани, явственно доносились грозные раскаты моря на прибрежной гальке.

Шел пятый день болезни Тани. В одной рубашке, с неубранными волосами, непривычно бледная, с распухшим от сильной простуды носом, натужно кашляя, она полулежала-полусидела в кровати и царапала шариковой ручкой первую страницу толстой общей тетради.

"Дорогая, ненаглядная моя мамочка!

Валяюсь в постели, ничего не могу делать, злюсь на свою беспомощность, ужасно тоскую по тебе, реву, как теленок, и чувствую себя не самостоятельной, собственными руками зарабатывающей свой хлеб, девятнадцатилетней, а маленькой-маленькой, просто крохотулей, всеми брошенной, забытой. Ты неделю назад куда-то убежала и почему-то не показываешься. Мама, мамочка, где ты? Не могу без тебя. Умру, если сейчас же не приедешь. Приезжай! Немедленно".

В восемнадцать-девятнадцать лет люди с поразительной легкостью, бездумно, бесстрашно произносят страшное слово "умру". В эту пору, пору безбрежного оптимизма, веры в прекрасное, в свое бессмертие, они еще не знают, не желают знать, что такое смерть, не в силах себе представить, что жизнь может внезапно оборваться. Оттого так часто и слетает с их языка: "Умру".

Минут пять спустя Тане стало стыдно и своих слез, и того, что написала матери. Она размашисто, энергично написала на полях только что законченного, но еще не запечатанного письма: "Прости, мамочка, за глупые слова. Не я их писала, а поганый грипп. Все уже прошло. Завтра окончательно выздоровею и пойду на работу. Обнимаю. Целую".

Длинный и долгий путь совершило письмо, отправленное из Сухуми. Пока оно дошло до белых уральских предгорий, в поселок, заброшенный в лесной глухомани, произошло непоправимое.



Четверг. Пятнадцатое октября. Раннее теплое утро. Вчера и позавчера, в понедельник и воскресенье лил дождь. Сегодня ясно, солнечно, тепло.

Через открытое окно доносился гул авиационных моторов. Таня, румяная, полураздетая, сидела перед маленьким зеркалом, расчесывала густые светло-русые волосы и сама себе улыбалась:

-На сегодняшний день девчонка выглядит ничего, вполне на уровне. Не скажешь, что целых пять дней грипповала.

Засмеялась, запела:

...Никогда я не был на Босфоре,

Ты меня не спрашивай о нем...

В комнату, гремя каблуками, ворвалась Людмила, энергичная, разбитная девушка в темно-синей форме бортпроводницы.

-Доброе утро, Тюльпашка. Уже на ногах? Чистишь перышки? Поешь? Правильно! Хватит такой красавице прокисать и мух считать.

Людмила, непривычно шумная, возбужденная, поставила на стол корзину с мандаринами.

-Куда нам столько, Люда?-удивилась Таня.

-Не наше с тобой это добро. Подарочек. Мой! Ему! Ненаглядному, разъединственному.

-Ненаглядному? Откуда он у тебя появился? Вчера еще не было.

-Был. В секрете держала.

-Вот, оказывается, какая ты скрытная.

-А разве лучше быть такой, как ты? Вся душа нараспашку. Что думаешь, то и говоришь. Последнюю копейку отдаешь первому встречному. Ты дурочка, а я умненькая.

Люда засмеялась и быстро стала собирать волосы подруги и укладывать на её голове замысловатую прическу. Поцеловала, оттолкнула.

-Тюльпашка, говори честно, какое у тебя самочувствие?

-Отличное. Ты знаешь, болезнь, кажется, пошла мне на пользу: после занудного гриппа я чувствую себя так, будто только на свет появилась.

-Ничего себе новорожденная!-хохочет Люда. - Замуж пора, Тюльпашка.

-Здравствуйте! При чем здесь замужество? В огороде бузина, в Киеве дядька.

-При том, при сем. Твои переживания мне очень даже знакомы. Я тоже сейчас как новорожденная. Для любви родилась. Короче говоря, выхожу замуж, дорогая подружка. Радиограмму получила. От него, разъединственного. Требует срочно прибыть в Одессу для важных переговоров. На вот, читай!... Он штурман танкера-красавца. На днях в океанское плавание уходит.

В открытое окно заглянула пожилая женщина в аэрофлотской форме:

-Вы готовы, девочки?

-Как штык!-ответила Люда.

-Вот и хорошо. Вы у меня молодцы, всегда готовы. Таня летит в Одессу, а ты-в Батуми.

-В Батуми?! Что вы, тетя Вера. Ошибка. Я же просила диспетчера послать меня в Одессу.

-Нет никакой ошибки. Все правильно. Я сама вписала тебя в путевой лист.

-Перепишите, пожалуйста! Мне обязательно надо быть сегодня в Одессе. Вся моя жизнь там решается. Завтра будет поздно. Таня, ты согласна поменяться?

-Да, конечно. Перепишите, тетя Верочка. Я полечу в Батуми, а Люда-в Одессу. Искупаюсь. Позагораю. В Ботаническом саду погуляю.



Таня бодро, в самом отличном настроении идет по летному полю. Радуется своему здоровью, молодости, высокому чистому небу, теплому субтропическому солнцу. Прислушивается к гулу самолетов, как к самой лучшей музыке. Здоровается со знакомыми и незнакомыми. Спешит занять служебное место в Ан-24. Истомилась, истосковалась от безделья. Любит она немудреную работу бортпроводницы - первую свою работу в жизни. Вкладывает в нее свю душу.

Таня любила летать в своей скромной роли стюардессы. Любила мгновение, когда самолет только-только отрывается от земли и набирает высоту. Любила смотреть из-под облаков на города ,сады, леса, виноградники, горы, реки, моря, теплоходы, крейсера, эсминцы. Любила пилотов, штурманов, бортмехаников, наделенных, как казалось ей, сверхъестественной способностью водить под облаками и над облаками воздушные корабли. Любила пассажиров, доверчиво отдающих себя во власть молчаливых людей в синей форме, сидящих в пилотской кабине. Любила появляться перед ними и произносить с неизменной улыбкой: "Внимание, граждане!..." Сколько лиц пронеслось мимо нее! Любила шумную праздничную суету в аэропортах Батуми, Тбилиси, Одессы, Краснодара, Баку. Любила видеть внизу Кавказские хребты, сияющие вечными снегами. Любила возвращаться домой усталой, с ушами, полными гула двигателей и воя высотного ветра. Любила говорить подругам: "А мы сегодня ходили через все Черное море-в Одессу".

Летное поле Сухуми! Таня уверенно, быстро, по-хозяйски шагает по его бетонным плитам. Цокают по бетону острые высокие каблучки. "Тук-тук! Раз-два! Раз-два!" Свежий, с моря, ветерок развевает волосы. На груди алеет комсомольский значок. Радость жизни, вся её красота отражается на лице девушки.

Таня проходит мимо самолета Ил-18. Пилот отодвигает боковое стекло.

-Ты чего прохлаждаешься? Айда на борт! Пора занимать свое рабочее место.

-Вы мне разонравились!-смеется Таня. - Иду в Батуми. На Ан-24. С вами полетит Людмила.

-Людмила-это хорошо, а Таня - лучше. Слушай, аленький цветочек, как ты ухитряешься на этой грешной земле расцветать и блахоухать?

Она смеётся и проходит дальше. На неё надвигается громадный бензовоз. Останавливается. Шофер открывает дверцу, делает рыцарский жест.

-Пожалуйста, прошу! Преимущество за пешеходом. Проходите. Уступаю вам дорогу, Тюльпан!

Она опять смеется, грозит водителю кулаком.

Вот и бело-голубая машина Ан-24. Правый её борт. Передняя дверь, ведущая в багажный отсек и кабину пилотов, распахнута. Два летчика, первый и второй, штурман и бортмеханик стоят на земле, о чем-то спорят. Увидев бортпроводницу, обрывают разговор. Все искренне ей рады. Некоторые не прочь и пошутить.

-Привет, Тюльпан! С выздоровлением!

-Да разве она болела? Не похоже. Симулировала. Посмотри! Полюбуйся! Настоящий тюльпан. Только-только распустился. Сорвать бы!

-Ну, ты!-Один парень отодвигает в сторону другого.

Таня не обижается. Смеется:

-Вот трепачи! Давайте-давайте, язык без костей!

Один из членов экипажа, напустив на себя серьёзность, деловито докладывает:

-Тут тебя спрашивали.

-Кто?

-Тот самый... таинственный пассажир, который летает туда-сюда. Справлялся с удивлением, куда ты пропала. Вот обрадуется, увидев тебя живой и невредимой.

-По местам, друзья!-командует командир. - Начинаем посадку.

По трапу поднимались пассажиры. Среди них был и тот, таинственный. Он во все глаза рассматривал Таню. Лоб у нее высокий. Щеки детские, розовые. Губы алые и влажные. Глаза полны голубизны. Светло-русые мягкие и густые волосы падали на плечи. На ней был темно-синий форменный китель и жемчужная кофточка, оттеняющая сильную белую шею, такую белую и такую нежную, что по сравнению с нею ткань блузки казалась серой и грубой.

Ермаков остановился на вершине трапа и в упор ошалело, во все глаза, смотрел на стюардессу. Ему непременно надо было сказать ей что-то очень важное. Но он стоял, смотрел и молчал.

-В чем дело, гражданин? Почему остановились?

Её голубые глаза, огромные и правдивые, как у детей, с удивлением смотрели на него.

-Проходите, пожалуйста, не задерживайте остальных.

Так ничего и не сказав, он вошел в самолет, сел в первый ряд, в крайнее к окну кресло. Сел, а голова, как подсолнух к солнцу, повернулась к ней. Смотрел и смотрел. Мимо проходили пассажиры, толкали его, что-то говорили. Никого он не видел. Ничего не слышал. Одна она стояла перед ним, тоненькая, стройная, голубоглазая, с черными и тяжелыми ресницами, с влажными и алыми губами.

Посадка заканчивалась. Ан-24 с бортовым номером 46256 вырулил на взлетную полосу.

Пассажирский салон полон людей. Не все еще уселись, мелкие вещи не разложены, пальто не сняты, торопливо застегивались предохранительные ремни.

Таня, такая домашняя, такая доступная и в то же время такая далекая, недосягаемая, стояла в противоположном от Ермакова конце самолета, под светящимся табло с надписью: "Не курить" - и говорила:

-Внимание, товарищи! Командир и экипаж приветствуют вас на борту корабля Ан-24. Рейс Сухуми-Батуми выполняет бригада Грузинского управления Аэрофлота. Наш полет будет проходить на высоте тысача пятьсот-две тысячи метров. Продолжительность полета-двадцать пять минут. Со всеми вопросами обращаться ко мне. Кнопка вызова бортпроводницы-над вашим креслом.

Слова, обычные для бортпроводницы, всем предназначенные, Ермаков воспринимал как обращенные к нему лично. Она давала ему ясно понять, как он может подозвать ее к себе, заговорить, высказать все, чем томился. Так во всяком случае ему казалось. Вернее, хотелось. Сидел он в одиночестве, у окна, слева по ботру. В его руках была газета. Но он не читал. Взгляд его, полный мужского восхищения и юношеской робости, был устремлен на стюардессу.

-Товарищи пассажиры, кому жарко и душно, можете раздеться, включить вентилятор. Одежду я унесу на вешалку.

Раздавая пластмассовые плечики, она подошла к Ермакову. Вот и повод познакомиться, поговорить. Но он быстро опустил глаза, снял плащ, молча отдал его девушке. Она с наивным любопытством посмотрела на него. Вот тут бы ему еще и теперь не поздно заговорить! Но он уткнулся в газету и безмолвствовал. Она недоуменно улыбнулась и отошла.

Летчики разогревали моторы. Утреннее солнце врывалось во все иллюминаторы левого борта Ан-24.

Стюардесса повесила в багажном отделении верхнюю одежду пассажиров и, открыв металлическую дверь, вошла в пилотскую кабину.

-Ну и как, выдержала его взгляд?-спросил штурман и дурашливо подмигнул. - Ох и смотрел же он на тебя!...

-Кто?

-Этот...на переднем справа кресле.

-Ну и что? Все так смотрят. И вы тоже.

-Не так! Ничегошеньки ты не увидела, Таня. Молодая, а подслеповатая.

-Что я должна была увидеть?

-Он, этот таинственный пассажир, опять с нами летит. Сидит в первом ряду, в крайнем к окну кресле. Неужели не заметила?-спросил штурман.

-Заметила!...-подхватил бортмеханик.-Таких грешно не заметить. А он, между прочим, довольно симпатичный малый.

Бортмеханик и штурман расхохотались. Пилоты улыбнулись. Таня с сердитой миной заколотила кулаками по спинам своих товарищей.

-Вот вам, вот!... Старорежимные бабы вы, а не современные мужики! Да этот парень до сих пор ни одного слова не сказал мне. Боится как огня. А вы...

Штурман Бабаянц искренне изумился:

-Что с тобой, душа моя? Шуток не понимаешь.

-Не хочу понимать таких шуток! Не хочу!

Бортмеханик Филиппов виновато покаялся:

-Извини, дорогая. Мы не думали сказать тебе ничего плохого. По-дружески мы.

-Пошли вы к черту с такой дружбой!

-Извини, извини, пожалуйста. Тыщу раз извини.

-Все. Последний раз с вами летаю. Надоели!

-Успокойся! Больше никогда не будем так шутить. Честное слово. Прости, пожалуйста, дураков.

-Вот что я вам скажу, дураки! Как только прилетим в Батуми, я отправлюсь на прогулку в город с этим... таинственным. Назло вам! Вот так! Поняли?

Хлопнув дверью, Таня выскочила. Пробежав багажное отделение, она поправила прическу и с приветливой улыбкой, для всех и ни для кого в отдельности, вошла в салон. В её руках был черный, в розовых цветах поднос, полный так называемых взлетных леденцов. Началось традиционное угощение конфетами.

Сто раз Ермаков видел, как это делали другие стюардессы, - никто не остался в памяти. А Таню запомнит на всю жизнь. И ничего, на первый взгляд, особенного она не делала. Так же, как и другие, почтительно предлагала брать конфеты. Лицо бесстрастное. Глаза тоже ничего не выражали. И всё-таки она была прекрасна.

Прикрываясь газетой, Ермаков смотрел и смотрел на Таню. Неужели та, которую столько лет искал? Неужели нашел? И так просто? Так вовремя? Так вот оно, какое, его нежданное, негаданное счастье! В черных туфельках на высоких каблуках. Голубоглазое. Русоволосое. Теплое и нежное, как весеннее полярное солнце. Сколько ей лет? Не больше восемнадцати. Еще совсем девочка. А ему под тридцать. Староват для неё.

"Всё, Вано! Не зарься на чужое счастье. Не в твоем это характере. Образумься! Возьми себя в руки! Ну!"

Ермаков вздохнул и хотел отвернуться, но не помогло ему самовнушение. Смотрел и смотрел. А она не обращала на него ни малейшего внимания.

Наконец он отвернулся от бортпроводницы, достал из сумки маленькую флягу с коньяком и отпил немного прямо из горлышка.

Таня обошла всех пассажиров, каждого одарила взлетными конфетами. Остался один-единственный - Ермаков. Она приблизилась к нему и доброжелательно сказала:

-Здравствуйте, товарищ пассажир... Простите, не знаю вашей фамилии.

-Ермаков. Вано Ермаков!... Здравствуйте. Садитесь, пожалуйста, отдохните.

Она села рядом с ним и запросто, как с хорошим знакомым, начала разговор:

-Вы уже который раз летаете с нами из Сухуми в Батуми и обратно. Не надоело?

-И вы каждый день туда-сюда летаете. Вам же это не надоедает.

-Такая моя работа. А вы?...

-А у меня много друзей в Батуми. И еще больше в Сухуми. Вот я и летаю туда-сюда. Завтракаю у одних, ужинаю у других.

-Денег не жалко тратить?

-У меня их много. Девать некуда. Могу купить в Батуми все цветы и положить к ногам любимой.

Таня засмеялась:

-Где же вы берете деньги?

-Мандаринщик я, приусадебный сад имею.

-Вот и неправда. Ничуть вы не похожи на мандаринщика.

-Почему? Мандаринщик такой же человек, как и все.

Она недоверчиво посмотрела на него, ждала, что он еще скажет.

-Верно. Я не мандаринщик. Геолог. Ищу полезные ископаемые в районах вечной мерзлоты.

-Ну и как, находите?

-Ого!

-А сейчас у вас отпуск?

-Угадали. И не простой. Полярный. - Он показал четыре пальца. - Октябрь! Ноябрь! Декабрь! И январь будущего года!

-И все четыре месяца вы будете завтракать в Сухуми, а ужинать в Батуми?

-Посмотрим. Жизнь не стоит на месте.

-Желаю вам счастливого отпуска.

-Не уходите, пожалуйста! Я хочу вам рассказать правду о себе. Не геолог я. Летчик пограничной авиации. Командир боевого корабля. Капитан. Летаю на вертолете, южную границу охраняю. Так что прошу, как говорится, любить и жаловать.

-А почему же вы в штатском?

-В отпуске. Не в четырехмесячном, как я наплел, а всего-навсего четырехнедельном. Что вам еще о себе сказать?...

-Вы по виду русский, и имя грузинское. Почему?

-Не я выбирал себе имя. Воля родителей. Мама у меня... Ладно, я вам в другой раз о маме расскажу. Сейчас о себе буду говорить. Не женат. Алиментов никому не выплачиваю. Давным-давно ни за кем не ухаживаю-потерял всякую надежду встретить подходящую девушку. Вот как я расхвастался, Таня! И это естественно. Перед вами каждому человеку хочется выглядеть богатырём, красавцем, наилучшим человеком на свете.

Говорил и сам себе удивлялся. Не имел почти никакого опыта в сверхделикатной области человеческих отношений. Не добивался ничьей руки. Не объяснялся никому в любви. И всё-таки, кажется, не растерялся перед девушкой, которая пришлась ему по душе.

И она вроде бы не из тех девчонок, что теряются, краснеют и бледнеют, когда за ними начинают ухаживать. Она спокойно, нисколько не смущаясь, глядя на него ясными глазами, слушала красноречивые признания. Не принимала его слова всерьёз? Привыкла к поклонению? Или знала себе настоящую цену?

-А зачем вам всё это... красоваться перед такими, как я?-спросила она.

"Да ты еще и умница!"-подумал Ермаков.

-Как это зачем?-сказал он. - Хочу завоевать ваше сердце.

Он улыбался, шутил, но голос его дрожал. И взгляд был более чем серьёзным.

Она еще раз поразила его своей находчивостью, когда сказала:

-Моё сердце, товарищ капитан, уже давно вами завоевано. Я с детства восхищаюсь подвигами пограничников. Мой отец в молодости служил на границе, и братья мечтают, когда придёт срок, надеть зелёные фуражки.

Ермаков не стал уточнять, что он хочет в индивидуальном порядке завоевать сердце Тани. Выберет для этого более подходящее время и место. Остра она на язык, отважна-так может отбрить оплошавшего ухажера, что три года у него борода не будет расти.

-Поговорили, пошутили... Теперь я пойду, товарищ капитан.

-Зовите меня по имени. Если, конечно, у вас язык повернется.

-А почему ему не повернуться?

-Вано!... Непривычное для вашего уха имя.

-Имя как имя. Не хуже других! Вано! Вано!

-Мало сказать-не хуже! Хорошее. Отличное. Я не всегда так думал. До сегодняшнего дня был равнодушен к собственному имени. С той же минуты, когда услышал, как вы его произносите, полюбил.

Она засмеялась, решительно поднялась и ушла к себе.

Ермаков смотрел ей вслед, любовался изящной и гордой её походкой, тонкой талией и красивой осанкой. Она исчезла в служебном отделении, а он всё смотрел и смотрел на то место, где только что была Таня.

В багажном отсеке Таня столкнулась лицом к лицу с бортмехаником и штурманом.

-Ну видели, черти полосатые, как я с ним кокетничала? Назло вам. И это только начало! Между прочим, знаете, кто он такой, этот таинственный?... Капитан пограничных войск. Летчик. Командир боевой крылатой машины-вертолёта. Фамилия его - Ермаков. Имя - Вано. Слыхали? Запомнили? Ермаков! Вано! Капитан!



Ан-24 вырулил на летное поле. Остановился на широкой серой полосе, убегающей по зелёной равнине куда-то далеко-далеко. На полную мощь ревели моторы. Сейчас, через мгновение, самолет помчится на своих колесах-скороходах по шершавому бетону и у самого морского берега одолеет невидимую воздушную горку и зависнет между небом, землёй и водой.

Таня налетала уже немало часов. Но сейчас почему-то чувствовала себя новичком. Будто впервые попала на борт воздушного корабля. Сдерживая дыхание, напрягаясь каждой жилочкой, она с нетерпением ждала взлёта. Разбежались. Взлетели. Выскочили к берегу. Пошли по прямой над морем, оставляя на его гладкой сияющей поверхности косую, быстро скользящую крестовидную тень. Повернули направо. Набирали высоту. Пошли вдоль берега. Внизу-море и белоснежный, с темными островами зелени, город, дома отдыха, санатории, парки, пляжи, горы, блеск молодого утреннего солнца, корабли, "метеоры", "ракеты", катера, лодки.

Прильнув к иллюминатору, Таня смотрела вниз, прощально махала кому-то рукой. Люде, наверное, улетающей в Одессу, к будущему мужу. На лице светилась неизменная жизнерадостная, ликующая улыбка. Так улыбаются люди с чистой совестью, щедрые и бесстрашные, не умеющие говорить неправды и плохо думать о своих товарищах.

Таня родилась и выросла далеко отсюда, но полюбила этот южный край. Никогда он не казался ей таким просторным, солнечным, прекрасным, как теперь, после изнурительной болезни. Никогда так ярко не светило солнце. Никогда не было так хорошо, как сейчас, действительно будто сызнова начала жить.



На фронте, перед наступательными боями, где-нибудь на исходных позициях, в лесной землянке, в блиндажах, в окопах, мне не раз приходилось слышать сокровенные разговоры о том, что большинство людей, в силу тех или иных таинственных причин, как-то предчувствуют свой конец. Вряд ли это так. С общей меркой ко всем нельзя подходить. Сколько людей, столько и характеров. Кто-то, слабый духом, может, и предчувствовал свою гибель. Отважный, сильный, хорошо обученный солдат, знающий, с кем и за что сражается, жизнелюб, защитник Родины, Октября, перед боем думал, на мой взгляд, только о том, как побольше уложить фашистов и как самому остаться живым и невредимым, для того чтобы уничтожить врага, дойти до Берлина.

Это моя мысль, мысль бывалого фронтовика, четыре года воевавшего, понравилась Ермакову. Я поделился с ним своими размышлениями после того, как он вернулся оттуда с убитой Татьяной.

-Я согласен с вами, - сказал он. - Ни за пять часов до своей смерти, ни за час, ни за сорок минут, ни за пять Таня ничего плохого не предчувствовала. Ни на одно мгновение в своём последнем рейсе она не запечалилась. Она была такой жизнелюбкой, такой отважной, так долго и хорошо собиралась жить, что темным предчувствиям в её душе не было даже самого крошечного уголка.

Это очень важное свидетельство очевидца. Примем его к сведению. И будем через его "магический кристалл" рассматривать дальнейшие события.



Океанский лайнер "Шота Руставели" причалил к набережной Батумского порта. Утро. Солнце. Многолюдно. Празднично. По трапу спускался поток пассажиров. Среди курортников, туристов, экскурсантов и местных жителей на берег спешили сойти два человека в старомодных, глухо застегнутых плащах. Один-рослый, крупный, с юношеским пушком над верхней губой, другой-пожилой, начинающий лысеть. На первый взгляд люди как люди. Ничем особенно не приметные. Это наши давние, с июня, знакомые пловцы, Суканкасы - отец и сын.

Они преодолели последние ступени трапа и сошли на землю Грузии с большими и тяжелыми, допотопного производства, чемоданами в руках.

Выбрались из толчеи и, отойдя в сторонку, где не было солнца, в тень каштана, с тревожным любопытством огляделись вокруг. Отсюда хорошо был виден центр города, встающие над ним горы, грузовой порт с иностранными и советскими кораблями.

-Ну вот мы и прибыли! Можно сказать, на пороге рая находимся.

Тупым, грубо обтесанным подбородком отец кивнул направо, вдоль набережной:

-Аэродром там, в юго-западном конце города. Два-три километра. Граница - рядом с аэродромом.

-Тише!

-Не бойся. Через Батуми каждый день туда и сюда тысячи туристов перекатываются. Никому до нас нет дела. Туристы - и всё.

И как только Суканкас-старший произнёс эти слова, где-то протяжно завыла сирена патрульной милицейской машины. По мере того как она приближалась, рёв сирены нарастал.

Суканкас-младший со страхом посмотрел на съежившегося, сильно побледневшего отца.

-Что с тобой? Тебе плохо?

Суканкас-старший проводил глазами проехавшую мимо милицейскую машину, сел на чемодан, вытер рукавом плаща скошенный лоб, лысеющую голову. Придя в себя, перекрестился двумя пальцами.

-Ничего, ничего! Слава Иисусу! Давай пока избавимся от чемоданов и прогуляемся по городу. Свободного времени у нас много.

Выйдя из камеры хранения ручного багажа, Суканкасы направились в город. Шли по многолюдному бульвару. Руки засунуты в карманы. Головы втянуты в плечи. Старомодные просторные плащи всё так же глухо застегнуты на все пуговицы. Под ними спрятаны четыре пистолета, две гранаты, обрез охотничьего ружья и патронташ, полный патронов, заряженных картечью, способный наповал уложить медведя. Оружие так тщательно прилажено, что нисколько не выпирает из-под плащей.

Брели вразвалочку, праздно, молча, без особого интереса поглядывая на вывески, на витрины магазинов и кафе. Обозленные на всех и всё советское, хорошо натренированные, они в любой момент, при малейшей опасности готовы были открыть убойный огонь из пристрелянного оружия. Внешне же они выглядели как самые безобидные, самые аккуратные пешеходы. Осторожно, шага за два обходили встречного, чтобы не столкнуться с ним. Избегали и скрестить с кем-нибудь взгляды, боясь выдать то страшное, что таилось в темной глубине их глаз.

Прошли мимо газетного киоска, мимо ларька с прохладительными напитками. Остановились у стеклянного павильончика с местными сувенирами. Старший взглянул на младшего, усмехнулся:

-Купим что-нибудь на добрую память о Батуми?

Сын молча схватил отца за руку и потащил от павильона.

Шагов через двадцать Суканкас-старший опять остановился. Пошевелил ноздрями, чмокнул толстыми бледными губами.

-Чуешь?... Пахнет кофе. Чёрный! Настоящий. Турецкий. Выпьем, а? Надо подкрепиться. Пошли!

Младший на этот раз не возразил. Через узкий проход в чугунной решетке вошли в небольшой скверик, разбитый у самого морского берега, уселись за столик под железным грибком приморского кафе. К ним сейчас же подошла официантка в белом фартучке.

-Два кофе, пожалуйста, - сказал старший и облизал свои бледные, сухие губы.

Через некоторое время им подали две маленькие чашки дегтярно-темного дымящегося кофе. Они молча, обжигаясь, прихлёбывали ароматный напиток.

-Ну как? - спросил старший. - Похож?

-Угу. Крепкий!

-Не совсем. Жидковат. Их заварки. Ничего, здесь сойдет и такой. - Посмотрел на часы и, снизив голос, добавил: - Часа через четыре друзья угостят нас настоящим турецким кофе.

Сын толкнул отца ногой.

-Много болтаешь, старик!

Выпив еще по одной чашке кофе, они неторопливо поднялись, покинули кафе и приморский скверик. Снова вышли на бульвар с его пышными пальмами. Перебрались на другую сторону улицы.

Людской поток подхватил их и неожиданно понёс на площадь, а потом и в огромный крытый южный рынок, переполненный продавцами и покупателями, шумный, весёлый, щедро благоухающий осенними плодами субтропического края. Два этажа, широкие лестницы. Окна во всю стену, залитые солнцем. Километра два оцинкованных прилавков. Звон металлических монет. Шелест бумажек. Тугие виноградные кисти. Мешки с орехами, каштанами. Ящики с краснобокими яблоками, с желтыми, истекающими соком грушами. Пирамиды хурмы. Горы овощей: лук, фасоль, салат, картофель, редис, огурцы, помидоры. Бруски брынзы. Масло, молоко. Плахи кукурузной мамалыги.

С мрачным удивлением и затаённой злобой поглядывали Суканкасы на рыночное изобилие. Откуда всего столько?

-Живут, гады! - сказал старший. - Пошли отсюда.

Выбрались на рыночную площадь. Послышался цокот лошадиных копыт. По улице, мимо рынка, не спеша проезжал пароконный фаэтон. Сбруя наборная, старинная. Экипаж тоже старинный, видавший виды, но на резиновом ходу. На облучке восседал старый, с огромными усами аджарец.

-Эй, извозчик! - закричал Суканкас-старший.

Старик аджарец натянул вожжи, остановился.

-Свободен?

-Куда вам?

-И туда, и сюда, и никуда, можно сказать. Городом хотим полюбоваться. Вези куда хочешь.

-Денег у вас хватит?

-Не беспокойся, тебе попались нескупые пассажиры. Вот аванс. - Суканкас-старший сунул извозчику красную бумажку и развалился на кожаных подушках. - Садись, мой мальчик. Гулять так гулять!

Подмигнув сыну, фальшиво вполголоса запел:

Последний нонешний денечек

Гуляю с вами я, друзья!...

Резво бежали вороные. Шуршали колеса. Мелькали алые спицы. Сиял лак фаэтона и начищенная медь фонарей. Странно выглядел этот отживший свой век экипаж в потоке современных автобусов, "Волг", "Москвичей", "Запорожцев", "рафиков", "газиков". Но батумцы не обращали на него внимания. Привыкли.

Суканкас-старший хлопнул по плечу кучера. Тот повернулся, посмотрел на него грустными, старческими глазами.

-Ну как, приятель, доходное оно, твоё фаэтонское дело?

-Стариковское дело, кацо. И не мое собственное. Выручку сдаю в кассу коммунхоза. Твердый план имею. На месяц и на каждый день.

-Даже план?! - рассмеялся Суканкас-старший. - Настоящая хозрасчетная единица! Значит, ты не простой извозчик, а пан директор?

Фаэтон пересёк громадную площадь с памятником Ленину, проехал мимо белого обелиска, у подножия которого полыхал Вечный огонь, попал на широкую и прямую улицу, полную машин.

-Это что за проспект?

-Наша главная улица. Аджарское шоссе. Прямо - аэродром. Назад повернём - попадём на железнодорожный вокзал. Куда вам надо?

-Всё равно. Поехали прямо!...

Стоп! Дрогнула рука автора. Ловлю себя на мысли и чувстве, что пишу о бандитах и убийцах с величайшим отвращением. Каждое слово, произнесённое ими, кажется мне кощунственным. Но как быть? Нельзя же их сделать истуканами, глухонемыми. Мои собратья по перу, как известно, не лишают дара речи и кровавых злодеев своих драм и романов.



Гул авиационных двигателей сливался с цокотом лошадиных копыт по асфальту. Возница-аджарец натянул вожжи и остановил фаэтон перед аэродромом, у небольшого здания аэровокзала. Суканкасы щедро расплатились и сошли на землю. Осторожно озираясь, стараясь ни с кем не столкнуться, пошли к аэродрому и остановились перед зеленой невысокой металлической изгородью. Молча и внимательно смотрели на летное поле.

Со стороны моря, резко снижаясь, летел самолет. Коснулся бетонной полосы выпущенными шасси, приземлился. Замедлив ход, развернулся и подрулил к аэровокзалу. На фюзеляже отчетливо была видна крупная надпись: "СССР, 46256".

-Он!... Наш Ан-24! - хрипло шепнул сыну отец.

К машине, прилетевшей из Сухуми, аэродромные служащие подкатили трап. Дверь самолета открылась, и в её широком проёме появилась румянолицая, хорошо причесанная Таня. Кого-то поприветствовала взмахом руки. Кому-то улыбнулась.

-Она... стюардесса!... - Суканкас-младший прижал к глазам большой сильный бинокль. - Ещё девчонка. Красивая.

-Пожалел?

-Как не пожалеешь такую?

Суканкас-старший выхватил у сына бинокль, жадно посмотрел на Ан-24.

Из самолета первым вышел экипаж - четверо молодых, в синей форме, мужчин. Спустились на землю. Стояли около трапа, о чём-то оживлённо разговаривали, смеялись.

-Живые покойнички! - усмехнулся Суканкас-отец. - Крайний слева - командир, грузин. Рядом с ним - второй пилот, аджарец. Напротив летчиков - штурман и бортмеханик, русский и абхазец. Интернационал! Дружба народов!... Все - кровь с молоком, весёлые, горластые, рукастые, мордастые. Таким в рот палец не клади. Слыхал, сынок?

-Ты себя или меня подбадриваешь?

-Тебя! Моя рука не дрогнет.

-Моя тоже. Так что можешь не беспокоиться.



По трапу Ан-24 спускались пассажиры. Все вышли. В салоне остался только один Ермаков. Он сидел в своём крайнем кресле и, похоже, не собирался покидать его. Таня подошла к нему, вежливо спросила:

-Почему не выходите, Вано?

-Ноги отнялись, Танечка. Судорога. Подагра.

-У такого молодого? Неправду говорите. Опять шутите.

-Теперь и молодых подагра не щадит.

-Ладно, нечего вам надо мной насмехаться. Поднимайтесь. Выходите.

-А зачем выходить? - сказал он беспечно и весело. - Я с вами до Сухуми полечу. Имею обратный билет. Вот он. Законный пассажир.

Он произнес всё это полушутя-полусерьёзно, уже не скрывая того, что ему просто хочется поговорить с бортпроводницей. И она это отлично поняла, переменила полудружеский тон на деловой, строгий.

-И всё-таки вам придется выйти, товарищ капитан. Во-первых, обратный билет надо зарегистрировать в аэропорту. Во-вторых, мы улетаем в двенадцать тридцать. До начала посадки у вас еще целых три часа с гаком. В-третьих, вам, пограничнику, летчику, наши порядки давно известны. Выходите, пожалуйста!

-Категорически? Бесповоротно?

-Категорически! Но... с поворотом, раз у вас есть обратный билет.

-Не строжитесь, Тюльпан! Вам это не идет. Улыбайтесь-это вам к лицу. Хорошо?... Я и не собирался сидеть здесь целых три часа. Просто так... хотел, чтобы вы подошли ко мне, заговорили.

-Вот я и подошла, поговорила. Теперь - выходите.

-Выхожу, Тюльпан!... Кстати, почему вас называют Тюльпаном? Вы скорее Незабудка.

И снова его взгляд и выражение лица были исполнены такого искреннего уважения, почтительности, доверия, доброты,что Таня невольно, вопреки своим правилам и привычкам, не торопилась уйти. Ничуть не опасен ей и не неприятен этот капитан, боевой летчик. Наоборот. У неё возникло к нему ответное чувство доверия и дружелюбия.

-Почему, спрашиваете, Тюльпан?... С легкой руки мамы так называют. Когда я была малышкой, на моих щеках всегда полыхал румянец.

-Я так и думал!... И теперь он не погас. Значит, вы маменькина любимая дочь?

-Маме есть кого любить! Две младшие девочки на руках. Два сына. Есть еще одна сестра - Наташа. Мы с ней близнецы.

-Ого! Грузинская семейка. У вас отец, случаем, не грузин?

-У меня два отца, родной и неродной. И оба русские.

-Вот как! Целых два! Почему?

-Так вышло. Бросил нас отец. Мама второй раз замужем. Отчим оказался лучше родного. Вот он-то и носил в молодости зеленую фуражку.

-Простите. Я нечаянно затронул больное место.

-Ничего! Теперь я уже спокойно могу говорить о своём родителе. Все, что у меня есть хорошего, от мамы, всё плохое - от никудышного отца.

-У вас нет ничего плохого!-запальчиво, с азартом будто кто-то с ним спорил, проговорил Ермаков. - Зря вы на себя наговариваете.

-Ладно, товарищ капитан, заболтались мы. Выходите!

Он умоляющими глазами посмотрел на неё.

-Куда же я пойду? Совершенно некуда. И незачем. Ни на кого и ни на что, кроме вас, не могу смотреть... Таня, что вы будете делать до двенадцати тридцати?-вдруг спросил он.

Она немного помолчала и просто сказала:

-Посмотрю город, искупаюсь, позагораю.

-И вам одной не будет скучно?... Давайте вместе совершим экскурсию. Я же коренной батумец. Такие места вам покажу!... Договорились?

-А что скажут мои товарищи?

-Порадуются за вас и за меня. Особенно за вас. Славные они ребята. Поедем!

Таня колебалась: ехать или не ехать? Хотела отказаться.

В это время с земли донесся весёлый и лукавый, как показалось Тане, смех её товарищей. Над ней, конечно, потешаются. И она гордо, с вызывающей отвагой вскинула голову и отчеканила:

-Ладно, поеду! Но с одним условием. Вы будете рассказывать, как ловите нарушителей границы. И ни о чём другом не станете заикаться.

-Подчиняюсь даже таким кабальным условиям.

-Вот теперь договорились. Ждите меня около аэровокзала, в скверике.

-Это правда? Вы придете?...Сдержите слово?...Простите!...Я буду ждать.

Ермаков схватил свою аэрофлотскую синюю сумку, ринулся к выходу, сбежал по трапу вниз. Проходя мимо экипажа Ан-24, он снял шляпу, улыбнулся и сказал им по-грузински:

-Спасибо, друзья, за то, что в целости и сохранности доставили своего собрата в Батуми. И не судите, пожалуйста, меня слишком строго. Вспомните свою молодость, ребята!

Все эти слова он повторил по-армянски.

Штурман Бабаянц, кудрявый, с узкой полоской черных холеных усиков, со смехом откликнулся ему - тоже на армянском языке:

-А нам нечего вспоминать молодость. Мы ещё, слава богу, не старики.

-Тем более! - по-аджарски сказал Вано Ермаков. - Пока, ребятки. До скорого.

Он быстро зашагал к выходу. Скверик начинался сразу за металлической оградой и был полон людей, ждущих объявления посадки на самолеты. Невелик город Батуми, а пассажиров много в любое время года. Туристов. Экскурсантов. Курортников. Спортсменов.

Ермаков несколько раз, беспрестанно поглядывая сквозь деревья на лётное поле, прошелся по скверику. Верил и не верил, что Таня придет. Уж очень она быстро и просто согласилась провести с ним свои свободные три часа. Наверное, согласилась так, для видимости, пошла на хитрость, чтобы побыстрее выпроводить его из самолета.

Он курил сигарету за сигаретой и ждал. Несколько раз прошел мимо Суканкасов, отца и сына, но он был так поглощён ожиданием, что не обратил на них внимания. Жаль! Если бы он остановил свой взгляд на старшем, внимательно взглянул на него, он, может быть, вспомнил бы, где, когда, при каких обстоятельствах впервые столкнулся с ним. Тогда, конечно, и Таня осталась бы жива.

Суканкас-старший сразу узнал Вано Ермакова, но не выдал себя, ничего не сказал сыну. Зачем его тревожить? Потом расскажет, что это за человек.

Объявили посадку на какой-то рейс. Людей в скверике заметно поубавилось. Освободилась скамейка неподалеку от той, на которой расположились Суканкасы. Ермаков сейчас же сел и положил рядом газету: дескать, занята, братцы, проходите мимо.

Он докуривал пятую или шестую сигарету, когда увидел её. Она подошла к нему смущенно и робко и с явно преувеличенной храбростью объявила:

-Вот и я... экскурсантка!...

Он вскочил, снял шляпу и готов был схватить её руки и расцеловать.

-Всё-таки пришла!... Сдержала слово. Молодец! Честь надо беречь смолоду.

-Что самое интересное в Батуми?

-Зелёный мыс и Ботанический сад! - сказал Ермаков.

-Была. Видела. Давайте лучше поедем на пляж.

-С вами - куда угодно, хоть на край света.

-Вы опять за своё? Мы же договорились!...

-Не буду! Честное слово.

-Вы обещали рассказать, как ловите нарушителей.

-Расскажу.

Суканкасы издали, со своего места, чуть прикрытого низко опущенными ветками дерева, осторожно наблюдали за бортпроводницей. Старший посмотрел на часы, усмехнулся:

-Спешит жить девочка. Правильно делает.

И эти слова, как и все, что он говорил раньше, в порту, в кофейне и в городе, он произнёс с ожесточением, подхлёстывая себя, разогревая для предстоящего нападения на Ан-24.



Ермаков и Таня сели в такси и уехали в город.

Почти сейчас же вслед за ними на подвернувшейся машине укатили и Суканкасы. Развалились на заднем сиденье и неприязненно разглядывали улицу, широкую и богатую. Добротные, из литого бетона, дома-двухэтажные, с нарядными галереями, балконами, открытыми каменными лестницами, увитые виноградными лозами, с цветами, цветниками и садиками перед окнами, с железными кружевными оградами, выкрашенными в разные цвета.

Суканкас-старший опять, как на рынке, не сдержался, проворчал:

-Процветают, гады!... Ну, куда теперь подадимся? Давай купнемся. Смоем с себя все ихнее, советское.

И они свернули влево, в переулок, в конце которого светилось море.



Многолюдный пляж напротив парка и гостиницы "Интурист". Синее небо. Не по-осеннему жаркое солнце. Цветные кабинки. Лежаки, шезлонги. Ермаков и Таня сидели в шезлонгах друг против друга.

Ермаков, энергично размахивая руками, напустив на свое лицо нарочито страшное выражение, выпучив глаза, рассказывал Тане одну из пограничных небылиц, на какие был мастер.

-Понимаешь, он плывет в море, в запретной зоне, гол как сокол, а я, вооруженный с ног до головы, описываю над ним, как чёрный ворон, круги на своем многотонном вертолете. Он, понимаешь, боится, а я полон отваги. Такая храбрость меня распирает, что я решаю самолично схватить нарушителя. Снижаю машину чуть ли не до самой поверхности моря, высовываю голову из кабины и богатырским голосом кричу пловцу-нарушителю: "Как ты себя чувствуешь, гад?" Ничего, говорит, всё в порядке. Плыву, говорит, туда, за границу. И доплыл бы, говорит, куда надо, если бы не ты, зеленофуражечник, змий полосатый. Он ругается, костит меня, а я, понимаешь, проявляю здоровый юмор. Известное дело, победителю положено быть весёлым. Растягивая рот до ушей, бросаю нарушителю нейлоновую лесенку, говорю: "Давай, гад, поднимайся к зелёному змию! Гостем моим будешь". А он отвечает так: "Я лучше на дно морское пойду, а тебе в руки, змий такой-сякой, живым не дамся". И после этих слов зевает, хлебает соленой водички и скрывается под набежавшей волной. Нырнул, понимаешь, и не вынырнул. Сдержал, гад, своё слово. И кто бы мог подумать, что он такой!... Я, понимаешь, чуть не заплакал от досады. Не повезло! Если б я живого нарушителя доставил на берег, я бы в благодарственный приказ попал, прославился, а тут... Как докажешь начальству, что я проявил бдительность и героизм?... Вилами на воде все писано.

Таня слушала, смеялась и всё понимала, что творилось в душе Ермакова.

Закончил он свой рассказ так:

-Вот таким манером, дорогая Танечка, я оскандалился. С тех пор у меня навсегда пропала охота самолично задерживать нарушителей. Все, Танюша! Пограничник во мне выдохся. Остался просто человек... Очень любопытный Вано Ермаков. Он, понимаешь, хочет, чтобы теперь ты рассказала про свою жизнь. Давай начинай! Кто ты, дорогая? На какой земле родилась? Говори! Пожалуйста!

-Ничего хорошего не услышите. Моя жизнь была до прошлого года-сплошное несчастье.

-Не верю. Вы и несчастье-несовместимы.

Она печально покачала головой.

-Еще как совместимы!... Мама у меня хорошая. Я вам уже говорила о ней. Очень хорошая. Замечательная. А вот отец... Каждый день напивался и дрался. И матери и всем нам доставалось. Водка всякому смелости и подлости придаёт. А вы думаете, мы не сопротивлялись? Думаете, позволяли себя бить? Мы с Наташей ему сдачи давали.

-Это ужасно, Таня: драка отца со своими дочерьми!

-Вот, я же вам говорила!...

-Рассказывай, рассказывай!



А на другом конце пляжа нашли себе временное пристанище Суканкасы. Здесь малолюдно. Нет ни кабин, ни шезлонгов. Отец и сын, не раздеваясь, в плащах, особняком лежали на горячей гальке у самого моря и проводили генеральную репетицию нападения на Ан-24.

Старший выложил из морских голышей слегка вытянутый овал-салон самолета. Маленькими камешками были обозначены ряды кресел. Из трех спичек он сделал дверь, ведущую в переднее багажное отделение и дальше, в кабину пилотов.

-Проверим друг друга в последний раз. В самый последний. Значит, так... Давай начинай!

Младший нехотя и брезгливо повторяет давным-давно заученное:

-Мы входим в самолет первыми. Всякого, кто попытается занять наши места, вежливо оттираем. Без скандала прем к цели. Пересекаем пассажирский салон. Занимаем первый ряд справа. Ты садишься с краю, я-у окна. Ведем себя тише воды ниже травы. Ни на кого не смотрим. Ничем не интересуемся. Пистолеты и гранаты наготове.

Учитель перебивает ученика:

-Стюардесса подходит к нам, предлагает унести нашу одежду на вешалку.

-Не раздеваемся! Ни в коем случае! Читаем газеты. И потихоньку под плащами снимаем с пистолетов предохранители. Никто из пассажиров не обращает на нас внимания. Не до нас им. Все усаживаются. Укладывают вещи. Летчики греют моторы. Мы украдкой поглядываем на часы и терпеливо, без нервов, ждем своей минуты.

-Так. Хорошо. Когда придет эта минута? Как?

Младший Суканкас вошел в роль, воодушевился:

-Пассажиры усаживаются. Пристегиваются ремнями. Аэродром Батуми остаётся позади. Выходим в море. Разворачиваемся вправо, летим вдоль берега.

-Так. Дальше!

-Я нажимаю сигнальную кнопку. Подходит стюардесса, спрашивает, чего мы хотим. Я молчу. Одна моя рука сжимает гранату, другая готова выхватить из-за пояса "пушку". "Зачем вызывали?" - спрашивает красавица. Я опять молчу. В разговор вступаешь ты. Давай, старик, отличись!

И отец бойко, уверенно, как самый прилежный ученик, произносит свою часть затверженного урока:

-Я достаю из кармана письмо и вручаю стюардессе с такими словами: "Девочка, передай пилотам". Она, конечно, спросит: "Что это?" Я скажу: "Благодарственное послание экипажу за отличное обслуживание пассажиров". Стюардесса засмеется и побежит без оглядки в кабину пилотов. Постучит в запертую дверь условным знаком. Ей откроют. Я врываюсь туда на плечах девчонки и, если необходимо, ликвидирую её первой пулей. Ты в это время уже стоишь на пороге переднего багажного отсека и держишь под огнём пассажирский салон. Стреляешь в каждого, кто пытается подняться со своего места. А я расстреливаю всех лишних в кабине пилотов. Дальше что? Какова твоя задача?

-Хватит, старик. Сто лет назад всё уразумел. Зря тратим время. Давай лучше искупаемся. Это нам больше принесет пользы, чем еще одна репетиция. Хочу побултыхаться в Чёрном море. Надоело Балтийское.

-Я тоже не прочь освежиться, ради этого сюда и пришел. Но купаться мы не будем. Очень хлопотно раздеваться. И опасно. Как бы кто не увидел наши игрушки. Пока оружие греет мне живот, я чувствую себя сильным, неуязвимым. Боюсь остаться голым.

-Да никто поблизости не отирается. Никому до нас дела нет.

-Все равно. Береженого бог бережет. Потерпи. Искупаемся там...в настоящем Черном море.



Тане осталось жить менее трех часов. Так близко она находилась от своих палачей-и ничего не чувствовала! Была жизнерадостна, как всегда. Сидела в шезлонге напротив Ермакова, ближе, чем раньше, и доверчиво, как родному, улыбалась.

-Теперь опять ваша очередь рассказывать, Вано!

-Я же рассказывал...

-Вы говорили только о пограничнике капитане Ермакове. Но ничего не успели сказать о себе лично.

-Моя биография, Танюша, короче воробьиного носа. Родился в Аджарии, в рыбачьей деревушке. Отец погиб на войне. На торпедном катере был рулевым. Мама умерла с горя, дед и бабушка-от старости. Попал в детский дом. Закончил десятилетку. Поступил в летное училище. Получил диплом пилота. Летал на Севере. Теперь вот здесь, на юге, служу. Вот и всё.

-Почему у вас такое имя-Вано?

-Потому что я на одну треть, по матери, аджарец, по отцу-русский, а от бабушки есть и турецкая кровь. В нашей семье говорили на четырёх языках. Я хорошо знаю грузинский, армянский, турецкий. Дед украл бабушку где-то в окрестностях Трабзона. Лихой был рыбак. На своей фелюге он ходил до самого Босфорского пролива. Заглядывал и в Крым. Я помню его. Одного года ему до ста лет не хватило, когда умер.

-А вам сколько?

-Много. Скоро тридцать стукнет.

-Почему же до сих пор не женились?

-Потому что один раз здорово обжёгся. Женился и через год разженился.

-Вас разлюбили или вы?

-Во всём виноват один я. - Он тяжело вздохнул. - Не сумел уговорить жену поехать со мной на Север. Она осталась жить здесь, в теплых краях. Известное дело, не выдержала одиночества... Вот такая моя история. Тогда же я дал себе клятву: никогда больше не жениться и не знаться с вашей сестрой. Но...встретив вас, сразу забыл о своей клятве.

Таня, не дослушав, вскочила и побежала в море. Вано как бы нехотя последовал за ней.

Плавали, обгоняя друг друга. Смеялись. Добравшись до красных флажков, повернули назад, к берегу. Она, лежа на спине, не шевелясь, глядя в бездонное небо, о чем-то напряженно думала. Вано тихо пристроился рядом. Жадно, с мольбой вглядывался в её серьёзное, очень сосредоточенное лицо.

-Не надо морщить лоб, Таня. Пусть это делают старухи. Улыбнись! Нет, не так. Не вообще. Одному мне улыбнись-и я отдам за твою такую улыбку жизнь.

-Ну да! Так не бывает.

-А ты попробуй улыбнись.

Она, не глядя на него, не меняя серьёзного выражения лица, покачала головой.

-Не отдавайте, Вано, свою жизнь и за миллион самых очаровательных улыбок.

-Если бы я мог сделать для вас что-нибудь хорошее!...

-Можете, Вано.

-Что? Говори!

-Не догадываетесь?...А я думала, вы чуткий...Сверхчуткий.

-Я обыкновенный влюбленный, Танюша.

Умолк и долго вглядывался в неё печальными глазами.

-Странно. У меня такое чувство, будто я вижу тебя в последний раз.

-Так оно и есть.

Она медленно повернулась на грудь, поплыла рядом с ним. Её глаза тоже были полны печали. Тихо-тихо спросила:

-Это правда, что вы можете сделать для меня что-то очень и очень хорошее?

-Правда. Могу! Говори!

-Не надо больше летать с нами, Вано. Купите путевку в санаторий и отдыхайте себе на здоровье. Пожалуйста.

Он долго плыл молча. Потом твёрдо сказал:

-Ладно. Так и будет. Я останусь в Батуми.

-Я знала, что вы поймете меня. Вы очень чуткий, очень хороший человек, Вано.

-Ты...Ты это серьёзно, Таня?

-Да.

-Так почему же гонишь меня от себя?

-Почему?... Так вот не бывает в настоящей жизни, как у нас с вами.

-Как, Таня?

-Я вам понравилась с первого взгляда, вы-мне. Чересчур все ладно, хорошо. Просто чудесно. А я, Вано, не верю в чудеса. Что-то у нас с вами не так. Чего-то я боюсь, чего-то настоящего нам с вами не хватает.

-Понял тебя. Кажется, понял. Прости, Танечка.

-Не за что прощать. Ни в чем вы не виноваты. Я рада, что встретила вас. Долго, наверное, буду помнить боевого летчика капитана Ермакова.

-Спасибо и на том. А проводить до аэродрома можно?

-Можно и дальше. До Сухуми. Не пропадать же обратному билету.

Она смеялась. Вано горько улыбался.

Жить ей осталось около двух часов.



Суканкасы в наглухо застегнутых плащах тяжело шагали по дощатому настилу, проложенному поверх прибрежной гальки. Навстречу им неторопливо шел милиционер. Они медленно сближались. Никто не сворачивал с тротуара. Сошлись лицом к лицу. Суканкас-старший вдруг приложил ладонь ребром к непокрытой голове и развязно-насмешливо спросил:

-Товарищ начальник, который час?

-Семнадцать минут одиннадцатого.

-Благодарю, товарищ начальник. Порядочек на пляже охраняете?

Разошлись, уступив друг другу дорогу, в разные стороны. Суканкас-младший был бледен, губы дрожали. Укоризненно посмотрел на отца.

-Зачем тебе надо было лезть на рожон, старик?

-Тренирую хладнокровие и волю. - Оглянулся на удаляющегося милиционера.-Недогадливый, небдительный хранитель порядка! Безвестный старшина мог бы прогреметь на всю страну, орденок заработать, если бы скомандовал: хенде хох! Мимо своего счастья прошел, ротозей!

-Неужели бы ты поднял руки, старик?

-Я?...Нет, сынок. Я бы вдоль и поперёк прострочил его живот.

Суканкас-старший еще раз оглянулся и увидел бортпроводницу Ан-24 и её спутника, идущих по деревянному настилу. Смотрел на них и смотрел. Не мог оторвать взгляда. Сын потянул его за полу плаща.

-Что ты делаешь? Пойдем!

Поздно! К отцу и сыну подошли Ермаков и Таня. Суканкас-старший козырнул им, как и милиционеру, но теперь почтительно и ласково. Смотрел он только на стюардессу.

-Доброе утро, девушка.

-Здравствуйте, - приветливо откликнулась Таня.

С тем и разошлись.

Выйдя из парка, примыкающего к пляжу, Ермаков спросил Таню:

-Кто это?

-Не знаю. Наверное, пассажир. Бывший или будущий. У меня тысячи таких знакомых. Узнают. Здороваются. Этот, кажется, недавно летел с нами.

-И я где-то видел этого человека. Поразительное лицо. Собственно, не лицо, а скошенный лоб,широко расставленные глаза, вдавленная переносица... Странно! Память на лица у меня безотказная, а тут...никак не могу вспомнить.

Увидев проезжавшую машину с черно-белыми шашечками, Ермаков поднял руку, закричал:

-Такси!

Они уехали, а Суканкасы остались в приморском парке. Сидели в тени деревьев, на садовой скамейке, курили. Старший встревожен.

-Узнал или не узнал? И надо же было нам на него напороться!... Да еще за два часа до начала дела! Так все было хорошо, и вдруг...

Младший ничего не понял, но тоже всполошился. Озабоченно смотрел на своего папашу, ждал объяснений. И сразу получил их.

-Этот тип, с которым мы сейчас нечаянно столкнулись,-пограничный летчик. И можно сказать, мой крестный отец, будь он проклят. Судьба свела нас на Севере. Меня, беглеца из заключения, где я отбывал десятилетний срок, и его, командира пограничного вертолета. Дело было зимой. За ночь, прихватив чужую упряжку собак и сани с продуктами, я успел отмахать километров сорок и к утру добрался до берега океана. Вот он, Ледовитый, хлещет, плюёт пургой в морду!... Снежные сугробы, ледяные торосы. Белизна и солнечный блеск без конца и края. Где-то там, в каких-нибудь четырёх километрах, остров Ратманов, а за ним-Аляска, Соединённые Штаты Америки. Дав отдохнуть собакам и покормив их мороженой рыбой, я щелкнул бичом и погнал их дальше-в сугробы, в торосы. Вот тут он, пограничный вертолёт, и накрыл меня. Приземлился прямо на лёд. Выскочила солдатня в меховых унтах и полушубках, с автоматами. Схватили меня и моих собачек, погрузили в машину и улетели на заставу... Никто из пограничников не запомнился, а этот, командир вертолёта, почему-то врезался в память. Беседовал он со мной. Кто таков, откуда и почему бежал, за что осужден и всё прочее. Вот так, сынок!... Непредвиденное обстоятельство. Узнал он меня или не узнал?...-спрашивал себя Суканкас-старший. -Плохо, если узнал. Задержат. Начнут выяснять. Могут устроить обыск.

Жадно курил, размышлял. Швырнул сигарету, поправил под плащом оружие.

-Зря я всполошился. У страха, известное дело, глаза велики. Трудно сейчас во мне, чистеньком, узнать вонючего каторжника. В ту пору я был с бородой, черный от лютых ветров и полярного солнца. Не узнал! Не должен. Как бы там ни было, а мы не отступим.

-Может, всё-таки отложим операцию, а? Мне страшно, - пожаловался младший.

-Ну ты, щенок, подбери слюни! Ради тебя заварил я эту кашу. Кто ты и что для них, советских? Сын беглого вора, отродье социально опасного элемента. Не учишься. Не работаешь. Спекулируешь. Воруешь. Всю жизнь будешь мыкаться в ненадежных, подозрительных личностях. А там, в Америке, нам будет обеспечена роскошная жизнь. Слышишь? Неужели мы зря с тобой столько месяцев готовились? Слышишь?! Мы прилетим туда не с голыми руками. У нас есть доллары, золотишко, камешки. Здесь всё это пропадёт ни за что ни про что. Там мы раздуем собственное дело. Да ещё нам помогут земляки из "прибалтийского братства". Заживём припеваючи. Выше голову, парень! Каких-нибудь два часа отделяют тебя от райской жизни. Только два часа. Вставай! Пошли! Схватим в камере хранения свои чемоданы-и айда в аэропорт.



Вано и Таня подъехали к неказистому аэровокзалу Батуми. Ермаков вышел из машины, взял свою спутницу под руку, отвёл её в сторону и вдруг хлопнул себя по лбу с темпераментом южанина.

-Вспомнил! Это же нарушитель!... Пытался бежать в Америку через Берингов пролив. Сидел в тюрьме. Драпанул. Осужден за целый букет преступлений, в том числе и за побег. Срок, конечно, не успел отбыть. Значит, опять сбежал? Его фамилия Суканкас. Литовец по национальности.

-Вот это да! Не поздно ли вы спохватились? Теперь его, пожалуй, днем с огнем не найдешь. Он ведь вас тоже, наверное, узнал.

-Может быть, он еще там, в парке. Пока, Таня! Не улетай без меня.

Ермаков подбежал к стоянке такси и сразу же уехал. Навстречу его машине мчалось такси с Суканкасами, но Ермаков не увидел своего крестника.

Таксист, привезший Суканкасов, остановился на маленькой, окруженной зеленью площади, перед аэровокзалом. Достал из багажника чемоданы. Отец и сын вышли из машины на чуть подплавленный солнцем асфальт. Расплачиваясь с шофером, осторожно оглядывались по сторонам.

Пошли к вокзалу через сильно затененный сквер. Остановились под старой ветвистой пальмой, где не было людей. Старший достал пачку денег.

-С богом!... Ничего не забыл?

-Не беспокойся!... Подхожу к кассе...ну и так далее.

-Давай всё до конца.

-Хватит, старик, надоело! Я уже не мальчик.

-Не стыдись учиться. Стыдись лени и спеси!

-Заткнись, старик! Тоже мне учитель! Чему научил меня? Грабить сберкассы. Пить водку. Курить наркотическое зелье! Валюту скупать у туристов! Стрелять в людей! Вот и всё. За такую науку ты еще одного катордного срока или смертного приговора заслуживаешь.

Презрительно посмотрел на растерянного родителя, засмеялся, открывая широкие розовые десны и маленькие, уже стёртые и повреждённые зубы.

-Что, старик, в штаны наложил? Здорово я тебя купил, а?-Потрепал отца по плечу сильной рукой. - Успокойся! Я тоже закалял своё хладнокровие на твоей шкуре. Извини.

Небольшой зал аэровокзала полон людей. Шум, гам, теснота. Никто не обращал внимания на Суканкасов. Они скромно устроились в дальнем уголке. Старший сел на чемодан, младший с бравым видом направился к кассе. Вот на это, на бравый свой вид, на свою молодость, он возлагал большие надежды. Весёлого и беспечного парня, да ещё уверенного в себе, да ещё пригожего, с голубыми глазами, кудрявоволосого блондина, никто не посмеет заподозрить ни в чём плохом. И отказать ему ни в чем нельзя. Особенно со стороны слабого пола. Так думал и Суканкас-старший. Он вовсю, где только мог, использовал внешние данные своего красивого и в общем-то неглупого сынка. Далеко пойдёт-не здесь, а там, в Америке, Англии, Франции, - этот настоящий литовец, прямой потомок тех литовцев, которые когда-то властвовали не только у себя в Литве, но и в значительной части России, которую хотели прибрать к своим рукам.

Высокая загородка и стеклянные щитки отделяли молодого налетчика от пожилой, сильно накрашенной кассирши. Он небрежно выложил на стойку пачку смятых денег и, притворяясь чуть хмельным, прибежавшим откуда-то издалека, в последний момент перед отлетом нужного ему самолета, многозначительно сказал:

-Прошу два билетика до Москвы с пересадкой в Сухуми. На рейс номер 234.

Кассирша резко ответила:

-Билеты на рейс 234 проданы.

-Что вы сказали? Повторите, пожалуйста.

-Я вам русским языком сказала: билетов на Москву через Сухуми нет-проданы.

-Не все. Два билета должны быть оставлены для меня и моего больного отца. Так меня заверил хорошо вам известный Гоги.

-У вас что, броня?

-Правильно! - Суканкас-младший взял из пачки денег двадцатипятирублёвку, мягко положил её на стойку, мягко придвинул в сторону кассирши. - Вам звонили насчёт меня от Гоги.

Молодящаяся женщина заметно сбавила свой непримиримый тон.

-Так бы сразу и сказали... Ваша фамилия?

Суканкас-старший ждал в своём углу, чем кончится первая самостоятельная вылазка сына. Парень вернулся с сияющей мордой. В его руках шелестели фирменные аэрофлотские бумажки.

-Всё в порядке. Билеты в рай куплены. Те самые, которые нам нужны. Подумать только, сто презренных рублей-и мы там.

-Слава тебе, пресвятая дева, матерь божья!-Старший мысленно перекрестился. - Поздравляю с первой удачей, сынок! Лиха беда начало. Пошли сдавать вещи.

Минуты через три Суканкасы поставили на площадку весов два чемодана. Девушка, принимающая багаж, строго посмотрела на пассажиров, спросила:

-В ваших сундуках цитрусовые есть?

-Никак нет, барышня, - ответил голубоглазый молодой красавчик.

-Посмотрим! На слово никому не верим. Вывоз мандаринов и апельсинов из Батуми запрещен. Откройте!...

-Да ничего у нас запрещенного нет, барышня. Одни рубашки, штаны, трусы и прочая дребедень.

-Откройте!

-Пожалуйста.

Он распахнул чемоданы, потряс барахлом, презрительно засмеялся:

-Вот они, цитрусовые!...

-Закрывайте! Следующий!

Суканкасы выбирались из толчеи пассажиров, сдающих багаж. Старик облизнул языком бледные, пересохшие губы.

-По такому случаю надо того...горло промочить.

Они вошли в маленькое кафе.

Все столы заняты. Ничего, и стоя выпьют. Красавчик бросил на прилавок бара красненькую бумажку.

-Коньяк! Тот самый "Двин", который выделяется среди прочих вин, как танк среди пехоты. Два по двести.

-Берите в таком случае целую бутылку, - посоветовал бармен. - Не мелочитесь.

-Можно и так. Спасибо за совет. Открывай.

-Что прикажете на закуску?

-Ничего не надо. Рыбаки дымом закусывают.

Они устроились на подоконнике. Налили в стаканы светло-коричневую жидкость, чокнулись, выпили. Закусывали и в самом деле дымом сигарет. Раскраснелись. Повеселели, но не хмелели. Докурив сигареты, налили ещё, опять молча чокнулись, жадно выпили.

И в это время до них донесся голос диктора:

-Внимание! Объявляется посадка на самолет Ан-24, следующий рейсом номер 234 из Батуми в Сухуми.

Суканкасам жаль оставлять недопитый коньяк. Торопливо осушили бутылку и, вытерев рукавами губы, покинули кафе.

Невдалеке от железной ограды, отделяющей аэровокзал от летного поля, стоял приземистый бело-голубой Ан-24. По его небольшому трапу поднимались пассажиры. Первые-Суканкасы. В дверях стояла Таня и приветливо улыбалась. Всем. Не исключая и Суканкасов. Ей это было трудно, но она не выдала себя.

Красавчик вплотную подошел к ней и, дыша винными парами, приложил левую руку к виску.

-Вот и мы. Еще раз здравствуйте. Отгулялись на курорте. Возвращаемся на работу. Повезло нам: и сюда с вами и отсюда с вами! Помните, мы третьего дня летели вместе?

Он рассчитывал на ответную улыбку-редко кто из девушек не отвечал ему взаимностью. Эта не ответила.

-Проходите, не задерживайте других. Имейте в виду, товарищи, места в нашем самолете не нумерованы. Кроме первых двух кресел справа. Они забронированы. Рассаживайтесь, пожалуйста, где кому нравится. Проходите побыстрее, не задерживайтесь!

Суканкасы исчезли в салоне.

Растопырив руки, оберегая оружие, спрятанное под плащами, они пробивались вперед.

Стюардесса со своего места, от двери, следила за ними взглядом.

Отец и сын уселись на первые справа кресла, втихомолку, украдкой поправили под плащами оружие, вытерли потные лица.

Салон быстро заполнялся пассажирами. Таня пропускала мимо себя людей и время от времени встревоженно поглядывала на первые два с правого борта кресла.

Посадка приближалась к концу. Через пять минут надо задраивать дверь, а капитана Ермакова все ещё нет.

По трапу поднялись два последних, может быть, пассажира: красивая молодая женщина в черном строгом костюме с мужской прической и дивное создание лет четырех-пяти в красной шерстяной курточке, в красных рейтузах, в красных башмачках, с красной лентой в черных волосах, румяное и черноглазое.

Вот такой девчушкой в своё время, наверное, была и Таня. Тогда скорее всего и назвали её Тюльпаном.

Мать остановилась перед стюардессой.

-Скажите, а я не могу сесть с ребенком впереди? Лолита плохо себя чувствует, сидя в хвосте самолета.

-Можно, если вам уступят место. Только это заблуждение, гражданка, что первые места особые. В нашем самолете все кресла одинаковые. Проходите, проходите, пожалуйста!...

-Ну раз так, мы сядем сзади. Слыхала, Лолита? В этом самолете все места хорошие.

-Постойте! Я попытаюсь посадить вас впереди.

Таня оставила свой пост у входной двери и направилась в голову самолета. По дороге она нечаянно толкнула громадного, тучного, килограммов на двести, мужчину, наполовину загородившего проход между креслами.

-Простите, пожалуйста.

Толстяк добродушно отмахнулся.

-Напрасно извиняетесь, девушка. Это я должен у вас прощения просить за то, что бессовестно распух и что такой неповоротливый, всегда и везде всем мешаю.

Таня вежливо выслушала самокритику пассажира, улыбнулась и пошла дальше. Подойдя к первым креслам правого ряда, строго объявила:

-Товарищи пассажиры, это бронированные места.

-Да, нам это известно, - важно ответил Суканкас-старший. - У нас была броня.

-Предъявите билеты.

-Пожалуйста, милости просим.

Она внимательно прочитала вписанные в билеты фамилии пассажиров. Андреев! И еще раз Андреев. Не то! Обознался капитан Ермаков.

-Всё правильно,-сказала она. - А может быть, все-таки вы уступите свои места матери с ребенком?

Суканкасы растерялись, они почти в панике. И такого препятствия они не предусмотрели. Первым овладел собой старший налетчик.

-Что вы! Нет и нет! Мы чувствуем себя в самолете хуже всякого ребенка. Тошнит. Все нутро выворачивается. Только впереди находим спасение.

Таня пожала плечами, вернулась к трапу.

Человек в больших роговых очках, увешанный кинокамерой и фотоаппаратом, очевидно путешествующий корреспондент какой-то газеты или журнала, с нескрываемым презрением посмотрел на "бронированных" пассажиров. Потом, сняв очки, близоруко щурясь, резко сказал:

-Я бы на вашем месте, граждане, уступил свои особые места матери с ребенком, проявил элементарную сознательность.

Суканкасы никак не реагировали на его слова. Делали вид, что ничего не слышали. Глаза у обоих были закрыты.

Корреспондент расстегнул футляр фотоаппарата, навёл объектив на фокус, включил свет, щелкнул затвором.

Отец и сын вздрогнули, открыли глаза. Испуганы. Готовы были схватиться за оружие.

Фотокорреспондент язвительно ухмыльнулся.

-Всё, мужички! Ваши бронированные физиономии запечатлены на позор потомству. Уникальный снимок. Пошлю в "Крокодил" со своими комментариями.

Суканкасы успокоились. Ничего, оказывается, страшного не произошло. Снова закрыли глаза.

Человек с фотоаппаратом не унимался. Бывают же такие въедливые!

-Русского языка не понимаете? Иностранцев из себя корчите?

Прелестная Лолита и её мама нашли себе место в заднем ряду. Девочка сидела у матери на коленях и канючила.

-Перестань, Лолита! Я кому сказала? Нам и здесь хорошо. Уймись!

-А я плачу вовсе не потому. Жалко расставаться со Славиком. Я его люблю. Очень, очень люблю.

-Вот тебе и на! - засмеялась молодая мать. - Вспомнила!

Юные молодожены, сидящие перед ней, живущие только своей любовью, на время забыли о себе. Обернулись, ласково посмотрели на Лолиту. И так было ясно, о чем они подумали: "У нас тоже будет вот такая же очаровательная дочурка".

Пилоты включили моторы. Разогревали. Трап Ан-24 опустел. Пассажиры уселись на свои места. Не было только капитана Ермакова. Таня стояла в дверях и, не теряя надежды, поглядывала в сторону аэровокзала. Не опоздает Вано. Не должен.

-Что, утряслись? - спросил начальник пассажирской службы. - Можно отчаливать?

-Минуточку, товарищ Бакрадзе.

-В чём дело? Кого ты ждешь?

-Один пассажир помчался в город по срочному делу... Вот и он, слава богу, не опоздал!

Запыхавшись, по трапу взбежал Ермаков.

-Не нашел. Улизнул, собака!

-Он здесь, - шепнула Таня. - Летит с нами в Сухуми.

-Что ты говоришь? Вот удача!

-Но вы ошиблись, Вано. Его фамилия Андреев!

-В Сухуми разберемся, он это или не он. - Нежно взглянул на девушку. - Забудем о нём до посадки. Я рад, что успел. Было бы ужасно, если бы ты улетела, а я остался. Стоял бы, задрав голову, смотрел в небо и плакал.

-Вано, не надо!... Проходите, пожалуйста. Не задерживайте отлет самолета.

Ермаков вошел в салон. Сел на свободное место, рядом с молодой матерью и её нарядной, всё еще хнычущей Лолитой.

-О, какие у меня славные соседи! Здравствуй, девочка. Как тебя зовут?

Лолита сразу перестала плакать, с любопытством посмотрела на чужого, но, кажется, симпатичного дядю. Ей хотелось поговорить с ним, но она не знала, как и с чего начать.

-Ты что, не понимаешь русского? Пожалуйста, могу перейти на грузинский... Гоморджоба. Грузинского тоже не понимаешь? Ладно. Переключимся на армянский. На горе Арарат растет крупный сладкий виноград. Гм! И армянского не понимаешь? Ясно! Ты турчанка. Поговорим по-турецки. Как тебя зовут?

-Я не турчанка. Я аджарка. Меня зовут Лолита.

-Лолита? Странное имя для аджарки. Ты, наверное, испанка?

-Нет, аджарка. Спросите у мамы.

Вано перевёл взгляд на мать.

-Мою маму зовут Дина Александровна. Она тоже аджарка. И папа аджарец.

-Верю, верю! Итак, Лолита и Дина Александровна. Очень рад. А я Вано Иванович Ермаков. Не грузин, но говорю по-грузински. Прошу любить и жаловать всю дорогу, до самого Сухуми. Целых двадцать пять минут.



В этом месте, друзья, я вынужден вторгнуться в повествование. И не только как автор, имеющий святые права на так называемые лирические отступления, но и как человек, невольно включенный в сюжет этой повести.

Сентябрь и половину октября я жил в Батуми и был гостем пограничников. Собирал материал для новой повести. Кочевал с заставы на заставу. Ходил по горным дозорным тропам. Слушал рассказы пограничников о том, как они пресекают попытки лазутчиков нарушить государственный рубеж, как тревожные группы несутся по следу нарушителей, вторгшихся к нам оттуда; я жил тем, чем повседневно жила граница, был счастлив.

В тот день, утром пятнадцатого октября, я тоже был на городском батумском пляже. Купался. Плавал. Валялся на гальке. Сидел в шезлонге. Так как людей было не очень много, я сразу же обратил внимание на милую и стройную, с необыкновенно густыми и мягкими русыми волосами молоденькую бортпроводницу и её выдубленного до черноты симпатичного спутника. Все время, пока они были на пляже, я поглядывал на них и гадал, о чем это они неустанно разговаривают то оживленно, весело, то чрезмерно серьёзно.

Видал я поодаль, на пустынном конце пляжа, две фигуры в темном, лежащие на камнях, и, помню, очень удивился им. Что за странные люди? Такое теплое море, такое жаркое солнце, а они не купаются и даже верхней одежды не снимают.

Пришел я сюда, на берег, часов в восемь утра по московскому времени, чтобы распрощаться с Черным морем до лета будущего года. Сегодня, в двенадцать тридцать, на перекладных, самолетом Ан-24, рейсом 234, улетаю в Москву, с пересадкой в Сухуми. Мой приятель обещал мне доставить билет в гостиницу точно в одиннадцать.

Без пяти минут одиннадцать я оделся, последний раз взглянул на море и пошел к себе в гостиницу. Она рядом, за парком, на бульваре. Без двух минут одиннадцать я с удивлением обнаружил, что моего приятеля-пограничника нет в холле. Не было его и наверху, в моём номере. Пограничники обычно не опаздывают и крепко держат данное слово. Я подождал минут десять и позвонил в штаб части. Телефон не ответил. Тогда я переключился на дежурного, назвал себя, попросил разыскать товарища Сихарулидзе и пригласить к телефону. Мне ответили, что названный товарищ срочно, по тревоге, выехал ночью на Н-скую горную заставу.

-А билет он успел заказать для меня?

-Билет? Не знаю. Сомневаюсь. Вчера ему было не до того.

Всё ясно. Я остался на мели. Сегодня, кажется, не улечу. Худо. Я должен быть вечером в Москве, меня ждут. Надо попытаться самому достать билет. Времени у меня в обрез.

Кое-как, на скорую руку позавтракав и расплатившись с гостиницей, я схватил чемодан, выскочил на бульвар в надежде поймать такси. Напрасно прождал минут двадцать пять. Побежал на улицу Ленина, сел в автобус и примерно через полчаса был в аэропорту. В первом часу протолкался к кассе. Парень в синем плаще стоял передо мною с деньгами в руках и ждал билет, который ему выписывала кассирша.

-Второй пассажир кто? Фамилия? - не поднимая головы, спросила кассирша.

-Второй тоже Андреев, - вполголоса сказал парень.

Я не мог удержаться, спросил:

-Куда вы покупаете билеты, молодой человек?

Парень в синем плаще с золотистым пушком на верхней губе, который еще ни разу не касалась бритва, почему-то враждебно покосился на меня и не ответил на ясный вопрос. В другое время я оставил бы его в покое, но сейчас мне не терпелось узнать, есть или нет билеты в Москву, и потому, пренебрегая самолюбием и тактом, я спросил еще раз:

-Не в Москву, случаем, покупаете билеты?

-Да, в Москву, - буркнул парень.

У меня отлегло от сердца. Всё-таки попаду сегодня домой, не подведу ни себя, ни друзей.

Когда красивый, но неприветливый парень отошел от кассы, я достал 30 рублей, положил их на стойку и сладчайшим голосом, способным, как мне казалось, растрогать даже нерушимый гранит, попросил кассиршу:

-Пожалуйста, один билет до Москвы, с пересадкой в Сухуми.

Кассирша с недобрым удивлением посмотрела на меня.

-Поздно вспомнили, граджанин, что вам надо улетать. На рейс номер 234 все билеты проданы.

Я, как утопающий, хватаюсь за соломинку.

-И бронированные места тоже?

-Броня оказалась невостребованной. Два билета были пущены в общую продажу за минуту до вашего появления.

И тут опоздал! Всего лишь на одну минуту. Досадно! Если бы я не ждал такси, сразу поехал на аэродром, я бы успел. Что же теперь делать? Возвращаться в гостиницу? Лететь в Москву через Тбилиси или Ереван? Подождать у кассы час-полтора: может быть, кто-нибудь в последний момент откажется от билета? Нет, не стану больше надеяться ни на приятелей, ни на чудо. Надо покупать билет на любой самолет, способный доставить меня в Москву завтра, послезавтра, через два или три дня.

На моё счастье, оказалось одно-единственное место в московском самолете Ил-18, улетающем завтра, 16 октября. Я уплатил деньги, аккуратно сложил драгоценную бумажку, опустил её в самый надежный карман. Вот теперь могу быть уверенным, что непременно улечу.

Все, дело сделано. Можно покинуть аэропорт. Но я почему-то остался. Какая-то неведомая сила удержала меня здесь. День был жаркий, душный. Я зашел в кафе, попросил бутылку минеральной. Пил холодную воду стоя, так как все столики были заняты. Рядом со мной, у окна, притулились два человека в синих плащах и торопливо, молча стаканами глушили коньяк. Один из этих мужиков, кудрявый, самодовольный наглый красавчик, малость охмелевший, был тем самым парнем, который выхватил у меня буквально из-под носа два билета на рейс №234. И у меня к нему, к этому безымянному, неизвестного роду и племени парню, вдруг возникло острое чувство неприязни, будто он и на самом деле был виноват в том, что я задержался в Батуми на целые сутки. Я усмехнулся, мысленно пожурил себя и постарался больше не смотреть на мужиков в синих плащах.

Допивая боржоми, я услышал, как диктор приглашал на посадку пассажиров рейса №234. Того самого, которым я мог улететь и не улетел по своей собственной оплошности. Я вышел из кафе и направился к железной низкой ограде. Поверх неё хорошо было видно все летное поле и Ан-24 с приставленным к нему трапом. Я стоял и смотрел, как идет посадка пассажиров. Ничего особенно интересного не увидел, но не уходил. Стоял и смотрел, пока все пассажиры не вошли. Из сорока с лишним человек запомнились только мужчины в синих плащах, какой-то тучный, килограммов на двести, дядя в тирольской шляпе без пера и прелестная девочка в красном. Да еще тот молодой, сильно загорелый человек, который утром был на пляже с девушкой. Он почему-то взбежал по трапу самым последним, за несколько секунд до того, как была задраена дверь. А его спутницу, бортпроводницу Ан-24, просто невозможно было не запомнить. Такие, как она, запоминаются в любой толчее. Увидев её один раз, не забудешь всю жизнь.

Она взмахнула рукой и сказала аэродромным служащим:

-Ну, а теперь все сорок пять человек на месте. Убирайте трап! Будьте здоровы! До завтра!

Бортпроводница исчезла. Входная дверь задраена. Трап убран. Смотреть не на что, а я все смотрел и смотрел. Чего-то ждал. На что-то надеялся. Кому-то в чем-то завидовал. О чем-то печалился.

Так, именно так всё и было, как я написал о себе.

Вот почему то, что случилось с самолетом Ан-24, его экипажем, с пассажирами, я принял так близко к сердцу. И на меня нападали Суканкасы. И в меня стреляли. И мою кровь пролили. Я причастен душой и сердцем ко всему, что случилось с Ан-24 и его пассажирами.



Ан-24 медленно вырулил на взлетную полосу. Вдали сияло море. Часы на башне аэровокзала показывали двенадцать двадцать пять по московскому времени.

Тане осталось жить не более десяти минут.

Она стояла в дверях под светящейся надписью: "Не курить" - и некоторое время молча добрыми м приветливыми глазами смотрела на пассажиров.

Косые и толстые, как пшеничный сноп, лучи полуденного солнца били в иллюминаторы левого борта. Ковровая дорожка, казалось, была залита жидким золотом. Тепло. Светло. Шумно. Весело. Пассажиры местной линии, в отличие от тех, кто летит на дальние расстояния, чувствовали себя в Ан-24 как в электричке или автобусе. Сумки с яблоками, грушами, виноградом, хурмой, каштанами лежали на коленях, чемоданчики и пакеты под руками, пальто и плащи не сняты. Незачем основательно располагаться, так как рейс будет непродолжительным.

Таня набрала в грудь побольше воздуху и привычно, на одном дыхании объявила:

-Добрый день, товарищи пассажиры! Командир и экипаж приветствуют вас на борту Ан-24 и желают вам счастливого полета. Мы полетим на высоте 900-1000 метров. Продолжительность полета - 25 минут. Пристегните, пожалуйста, ремни. Не поднимайтесь до тех пор, пока вас не пригласят на выход. Со всеми просьбами обращаться ко мне. Повторяю: пристегните, пожалуйста, ремни!

Тучный человек в тирольской шляпе умоляющим жестом подозвал к себе стюардессу, доверительно шепнул:

-Кулечек бы мне, девушка.

-Что?

-Бумажный пакетик... Извините великодушно. Не воспринимаю крылатой техники. Противопоказана. Вынужден летать в силу необходимости.

-Вы не тревожьтесь, гражданин. Долетим хорошо.

Суровая старушка в старинном национальном платье, сидевшая рядом с тучным человеком, не выдержала, презрительно фыркнула:

-Тоже мне мужчина! - Достала из сумки целлофановый мешочек, бросила соседу: - Вот вам пакетик. Непромокаемый.

Таня, невозмутимо улыбаясь, отошла от толстяка. Взяла в багажном отсеке поднос с конфетами и начала свой традиционный, послевзлетный, обход пассажиров.

Человек в роговых очках, по виду корреспондент, машинально брал леденцы, один, другой, третий, а сам не сводил глаз с бортпроводницы.

-Ужасно милое лицо! Великая находка! Скажите, пожалуйста, можно вас увековечить на пленку моего аппарата?

-А зачем? С какой стати?

-Кто знает, может, попадете на обложку "Огонька" или "Смены". - И он молниеносно снимает смеющуюся стюардессу.

Пять минут, всего пять минут осталось ей жить.



Таня подошла с подносом к белокурой женщине, сидевшей рядом с корреспондентом. Пассажирка со страдальческим выражением лица брала конфету левой рукой, а правой пыталась снять с распухших ног узкие, на высоких каблуках, новенькие туфли. Когда ей наконец удалось освободиться от тесной обуви, по её лицу разлилось сладчайшее блаженство. Плохо быть простым, рядовым человеком. То ли дело - королева! У неё в числе прочих придворных служителей есть камеристка для особых поручений: разнашивать обувь, сделанную придворным башмачником. Разнашивала до тех пор, пока она на становилась мягкой, совершенно безопасной для вельможных ножек.

Бортпроводница перешла на правую сторону и молча предложила конфеты пассажирам...Андреевым, как она полагала.

Суканкасы переглянулись, отрицательно помотали головой. Ни тот ни другой не взглянули на стюардессу. Рано? Боялись потерять запал?

Таня не спешила уйти. Смотрела на глухо застегнутые плащи пассажиров и говорила:

-У нас жарко. Разденьтесь. Я унесу одежду на вешалку.

Ей ответил старший налетчик:

-Спасибо. Мы так и сделаем. Но не сейчас. Мы потом разденемся и позовём вас.

Таня пошла дальше. Во втором ряду справа сидели два солдата-отпускника с черными погонами связистов. Один успел крепко задремать. Другой бодрствовал. Он, смущаясь, сгреб с подноса целую горсть конфет.

Таня поощрительно улыбнулась ему: все, мол, хорошо, не стыдись, парень!

Делая своё привычное дело, она время от времени бросала взгляды в хвост самолета, туда, где сидел Ермаков. И он не сводил с неё грустных глаз. Тихо шевелил губами, шептал - для самого себя:

-Будь счастлива! Всегда! Везде! До глубокой старости. До последней своей минуты.

Ан-24 стремительно помчался по сухому, шершавому бетону взлетной полосы, отделился от земли и круто взмыл над морем. Стал виден могучий и мутный горный Чорох. Глубоко в море вторгся, но не желает растворяться в нём. Живёт особо. Коричневато-жёлтый остров в синем море. И с высоты это особенно хорошо видно.

Расчудесный осенний день в разгаре. После дождей, ливших днем и ночью в течении целой недели, на безоблачном небе пылало не осеннее, по-июльски жаркое солнце. Чёрное море переливалось перламутром, бирюзой и проглядывалось далеко-далеко, до самого горизонта.

Пролетев немного по прямой, Ан-24 свернул направо, пошел вдоль Батуми, с его резко обозначенными гнездами новых высотных домов. В порту и на рейде-целая эскадра кораблей. На пляже-многолюдно. Горы еще зелёные.

Прошло четыре минуты после взлета Ан-24. Мир для Тани был полон солнца. Она все еще не покинула пассажирского салона. Её внимание привлёк пассажир, пожалуй, самый весёлый. Молодой. В белой нейлоновой рубашке. Кудрявоголовый. С огненными глазами. Порядочно выпивший. Увидев перед собой стюардессу, он всплеснул ладонями, восторженно заорал:

-Вай-вай-вай! Девушка предлагает мужчине конфеты! Позор для рыцарской Грузии. Не по-зво-лю! Я буду угощать вас, девушка! - и, достав из портфеля огромную коробку шоколадных конфет, протянул бортпроводнице. - Вот, берите, пожалуйста!

-Что вы, что вы! Спасибо.

Таня замахала руками, убежала к себе. "К себе" - это значит в багажное отделение. Там она ухитрилась выгородить уголок для стюардессы.

Пассажир с огненными глазами, в белой рубашке, с восхищением посмотрел ей вслед. Сказал всем и никому в отдельности:

-Гордая девушка. Умная девушка. Правильная девушка. От незнакомого мужчины нельзя принять даже бескорыстную улыбку. Я знал, что она откажется. Ничем не рисковал. Эта коробка предназначается другой. Моей сестрёнке. Она сегодня замуж выходит. Весь Сухуми будет гулять в её доме. Настоящего джигита подхватила. Бочонок вина выпивал мой будущий зять-и не пьянел.

Пассажиры смеялись. Смеялся и рассказчик.

На самолёт надвигался Зелёный мыс, Чаква, Кобулети.

Таня подошла к молодоженам, но те не замечали её. Ермаков поднялся, взял стюардессу за локоть.

-Мимо, Таня, мимо! У влюбленных своих сладостей хватает. А вот нам с Лолитой и её мамой горько.

Послышался звонок, мелодичный и нежный. Палач вызывал свою жертву, им же приговоренную к смертной казни. В одном случае, только в одном готов её помиловать: если она передаст в руки пилотов его письмо-ультиматум, в котором под угрозой взрыва Ан-24 он требует лететь не в Сухуми, а в Турцию. Откажется девочка выполнить его волю-получит пулю в голову или прямо в сердце, смотря по обстоятельствам.

Таня обернулась и увидела над первыми справа по борту креслами зеленый огонек сигнальной лампочки. Оставила поднос с конфетами в заднем багажном отсеке и пошла на вызов.

-Я вас слушаю!

Она стояла вполоборота к своим палачам. Левое плечо слегка прислонено к закрытой двери переднего багажного отсека. На её лицо медленно наползала тревога. Ей стало не по себе от того, как на неё смотрели двое мужчин - отец и сын.

-Зачем вызывали? Хотите раздеться? - спрашивала нормально, деловито, а сама отчаянно искала взгляд Ермакова.

Он тоже встревожился. Отстегнул ремни. Приподнялся, готовый броситься на помощь Тане.

Суканкас-старший достал из кармана заклеенный, с красно-синей мережкой, конверт, всунул его в руки бортпроводнице.

-Что это? Зачем? - спросила Таня.

-Пилотам. От нас. Благодарственное письмо. Передай поскорее, пусть порадуются.

-Хорошо, я передам, когда приземлимся.

-Нет, сейчас передай.

Гениальная мысль или великое предчувствие осенило Таню. Она сказала:

-Я не имею права входить в кабину пилотов. Дверь заперта.

Это было неправдой. Её бы впустили, если бы она захотела войти.

-Постучи! Тебе откроют... Посмотри сюда, девочка! - Багровощекий вонючий мужик распахнул полы синего плаща, и Таня увидела в его руках гранату и пи столет. - Если хочешь остаться живой и невредимой, передай письмо.

-Это он, он! - во весь голос закричала Таня в сторону Ермакова.

Стремительно повернулась, ударом кулака распахнула дверь переднего багажного отсека, побежала к пилотской кабине. Бежала и предупреждала:

-Ребята, не открывайте! Нападение!... Бандиты!

Знала, догадывалась, чувствовала, что ей могут выстрелить в спину, и не боялась, не успела испугаться. Некогда было.

На её плечах в багажный отсек ворвался Суканкас-старший. Раздался выстрел. Таня упала у самого порога кабины пилотов. Налетчик еще раз выстрелил. Прицельно. Между лопатками. Добивал убитую.

Таня погибла мгновенно. Ни с кем и ни с чем даже мысленно не успела попрощаться. Две чужеземные пули, выпущенные из кольта, оборвали жизнь в цвету.

Третью, четвёртую, пятую и шестую пули Суканкас-старший хладнокровно, с некоторыми промежутками во времени послал в тонкую металлическую дверь кабины пилотов. Не как-нибудь пулял, не наугад. Тоже расчетливо, прицельно. На выбор. Убойно. Он знал, где и как сидели члены экипажа, скрытые от него перегородкой. Выводил из строя лишних и опасных. Лишними и опасными для него были командир корабля, бортмеханик, штурман. В живых, по его тщательно продуманному плану, должен остаться только второй пилот. Он и приведет самолет куда надо. Впоследствии, выступая по турецкому радио и телевидению, убийца скажет, что целых три месяца готовился к этому нападению.

Три месяца тренировался убивать людей, оттого и не промахнулся 15 октября, оттого и не дрогнула его рука с кольтом, нацеленным в тонкую, хрупкую, беззащитную Таню.

С экрана телевизора, не моргнув глазом, скажет он и о том, что ему и его сыну якобы было оказано вооруженное сопротивление со стороны экипажа самолета и потому, дескать, они вынуждены были стрелять. Те, кто брал у него интервью, сделали вид, что поверили его сказкам. А обыкновенные телезрители, люди со здравым смыслом, не лишенные совести, не ослепленные политическим расчетом, не торгующие человеческими жизнями, полагаю, с отвращением и ненавистью смотрели на кривляющегося пирата, попавшего прямо с угнанного корабля на телевизионный бал. Им было яснее ясного, что перед ними выступал не "политический беженец", а бандит, убийца, еще не смывший со своих лап праведную кровь ни в чем не повинных людей. Им было ясно и то, что такого типа нельзя было и на пушечный выстрел подпускать к телестудии. Его место - в тюрьме, на виселице.

Чего только не показывают на телевизионных экранах "свободного" мира! Вспомните хотя бы передачу из тюрьмы техасского города Далласа. На глазах у десятков полицейских и детективов, на глазах у миллионов телезрителей содержатель притона "Карусель" Джек Руби убил предполагаемого убийцу президента Кеннеди, закованного в наручники Ли Харви Освальда. Получился спектакль самого высшего гангстерского пошиба. Без актеров. Без репетиции. Но, разумеется, с заранее написанным сценарием и дирижируемым из-за кулис невидимым безымянным постановщиком.

Подавайте на экраны убийство, убийство, убийство и еще тысячу раз убийство! Оно без всяких ограничений отражается на экранах телевидения "свободного" мира. Только оно, убийство, способно пощекотать нервы сильных мира сего и их паствы. Убийство в Мемфисе. Убийство в Далласе. Убийство в Лос-Анджелесе. Повседневные, повсечасные, ежеминутные, ежесекундные, в течение многих лет убийства во Вьетнаме. Убийства в Иерусалиме, на западном берегу Иордана, в Газе, на берегах Суэцкого канала. Убийства в Лаосе. Ночные и дневные убийства в Центральном парке, в сердце Нью-Йорка. Убийство знаменитой киноактрисы Шарон Тейт и всех её друзей, бывших в её доме. Убийства студентов, протестующих против американских убийств во Вьетнаме. Убийства американских негров, осмелившихся добиваться равенства и хлеба...



Нападение пиратов произошло стремительно, в считанные секунды. Выстрелы были заглушены или приглушены сильно ревущими моторами. Кажется, никто из пассажиров, кроме капитана Ермакова и корреспондента с фотоаппаратом, не понял, какая беда обрушилась на Ан-24.

Ермаков, преодолевая головокружительную качку самолета, побежал вперед по неширокому проходу между креслами. В середине салона он вынужден был остановиться. Дорогу ему намертво преградил тучный человек в тирольской шляпе.

-Вы куда? К пилотам? Жаловаться на сумасшедшую болтанку? Правильно! И от меня передайте: это...это черт знает что за полет. Сапоги всмятку.

-Пустите!...

-Во времена Уточкина удобнее было летать, чем теперь. Так и скажите им...ломовикам.

-Пусти, иначе я разобью тебе морду! - заорал Ермаков.

-Что с вами? Разве я вас держал? Проходите.

Ермаков побежал дальше.

Не добежал. Не успел.

На пороге багажного отсека стоял Суканкас-младший, красноглазый, мохнатый и бледный, как сама смерть. Зубы ощерены. В одной руке он держал черный ружейный обрез, в другой - гранату-лимонку. Нижняя губа отвисла, верхняя дрожала, и на ней сквозь золотистый пушок сверкали капельки пота. Вано успел заметить, что на молодом бандите были грубые черные ботинки, синий расстегнутый плащ, синие штаны и поношенная куртку. А на шее, на длинном ремешке, висел большой бинокль.

Дуло обреза было направлено в грудь Ермакова. Глядя ему прямо в глаза, одному ему, Суканкас-младший низким, охрипшим от волнения голосом скомандовал:

-Эй ты, не подходи! Убью наповал, если сделаешь хотя бы один шаг!

Ермаков замер. Стоял и размышлял: что делать?

Из мужчин-пассажиров ближе всех к бандиту был корреспондент в роговых очках. Он сидел во втором левом ряду, позади женщины, сбросившей тесные туфли. Он очень внимательно, очень серьёзно выслушал речь парня в синем плаще с гранатой и "пушкой", все моментально понял и, вместо того чтобы испугаться, подготовил к бою свое оружие-киноаппарат. Действовал он стремительно и профессионально.

Вспышка блица и жужжание кинокамеры ошеломили молодого налетчика. Он отпрянул назад, бесприцельно, наугад пальнул из обреза и захлопнул за собой дверь багажного отсека. Едкий пороховой дым, многослойный и белый, заклубился вверх и тоненькой струйкой вытекал в потолочную круглую пробоину. Засвистел ветер. Посвежело.

Вот в это мгновение Ермаков снова ринулся вперёд. Метра три оставалось до цели, и тут он опять встретил препятствие. Белокурая босоногая женщина, сидящая впереди слева, вскочила со своего места с паническим криком, состоящим из одного душераздирающего звука-вопля "Ой-ой-ой!", сбила Ермакова с ног и устремилась в хвост самолета. Там не стреляли. Там не клубился белый пороховой дым.

Даже и теперь еще некоторым пассажирам было непонятно, что произошло.

Старушка в национальном платье, отделанном серебром, недоуменно спрашивала у своего тучного соседа:

-Что за грохот? Откуда дым? Куда побежала эта босоногая мадам? Почему люди кричат?

Человек в тирольской шляпе принял суматоху на собственный счет, усмехнулся, сказал:

-Я виноват, уважаемая! Везде и всегда, всем и каждому, - как бельмо на глазу мои двести килограммов. Извините!

Женщина с золотым зубом, беспечно грызущая огромное яблоко, авторитетно пояснила старушке:

-Кино снимается. Безобразие! Должны были предупредить пассажиров. Напугали нервных холостыми выстрелами. Надо коллективно пожаловаться в Аэрофлот.

Пороховой дым рассеялся. Свирепо свистел ураганный ветер в пробоине.

Ермаков поднялся, подбежал к дверям багажного отсека и нажал плечом. Не поддалась. Он заколотил по металлу кулаками.

В ответ раздались новые выстрелы. Звон стекла. Дым. Пуля-жакан просверлила дыру в том месте, где недавно светилась надпись: "Не курить". Еще одно сквозное отверстие зияло в правом верхнем углу перегородки. Сыпались раскрошенные кусочки дерева.

Выстрел.

Еще выстрел.

Теперь и старушка в национальном платье, и тучный человек поняли, какая беда нагрянула на Ан-24.

-Нападение!... Бандиты!... Спокойствие, товарищи! Возьмите себя в руки! Тихо!

До сих пор человек в тирольской шляпе разговаривал добродушно, едва внятно, расслабленным, очень тоненьким мальчишечьим голоском. Теперь же он гремел повелительным басом командира, ведущего своих бойцов на штурм укреплённой высоты. Его широкое мясистое лицо покраснело, дышало гневом, твёрдой решимостью, ясным знанием, что, где и кому надлежало делать.

-Всем оставаться на своих местах. Эй ты, босоногая крикунья, уймись! А вы, молодой человек, не лезьте на рожон. Кому я сказал? Вам, вам, дураку!

Легко неся свои двести килограммов, он подбежал к Ермакову, навалился на него, схватил в охапку и оттащил от двери багажного отсека. Бросил в первое кресло, затряс его плечи.

-Не безумствуй, приятель! Здесь ты не один. Подумай о пассажирах.

Женщина с золотым зубом машинально продолжала грызть яблоко. Недоумённо оглядывалась. И вдруг до неё дошло.

-Нападение?... Бандиты?... Вот тебе и кино! Мама родная! Среди бела дня! Между небом и морем! Напасть-то какая! Куда же мы? Как же мы? Я ж не умею плавать. И воды боюсь. Сыночки, братики, не дайте потонуть.

Последние её слова адресованы солдатам-связистам, сидящим позади неё. Они её не слышали и не видели. Один сладко спал. Видно, здорово намаялся парень перед отпуском. Другой, чуть приподнявшись в своём кресле, вытянул голову, напряженно смотрел вперед. Ему было любопытно. Хотелось быть там, впереди, где стреляли, но не успел отстегнуть ремень.

Молодожены мимо себя пропустили всю бурю: и выстрелы, и крики, и пороховой дым-все, все! Прижимались друг к другу и ворковали.

Лолита плакала навзрыд.

-Мама! Я боюсь! Боюсь, мамочка! Спрячь! Пожалуйста, мамочка, спрячь!

Мать держала её в объятиях, готовая погибнуть, но не расстаться с дочерью.

Смуглая, с пронзительными черными добрыми глазами женщина в мохеровом шарфе на плечах, врач Ангелина Ефимовна Славина, загорелая, полная сил, которых она набралась в одном из черноморских санаториев, не хотела верить тому, что слышала, видела. Недоумение вытеснило все иные чувства и мысли. В её сознании не укладывался какой-то налёт, какие-то бандиты, какие-то выстрелы. Невероятно! Она была за тридевять земель от всего этого.

После того как пассажиры вернулись в Батуми, я потратил уйму времени на то, чтобы верно записать, в каком состоянии находились люди в первые минуты нападения. Много достоверного услышал, но боюсь, что далеко не всё.

Слушая рассказы потерпевших-один, другой, третий...десятый...двадцатый...тридцатый, - я всё время мысленно пытал себя, а как бы я, попав в беду, вёл себя. Бил бы кулаком в запертую дверь? Спал бы, как солдат с погонами связиста, или недоумевал, как врач Славина? Безумствовал бы под огненным дулом бандитского обреза? Или был бы благоразумным, как человек в тирольской шляпе?

И теперь ещё, создавая эту повесть, я пытаю себя и пытаю. Ответа пока нет. Всё должно проясниться, когда допишу последнюю страницу. Я всегда, начиная с первой своей книги, осмысливал жизнь вместе со своими героями. Сообща открывал мир. Рос вместе с ними. Любил то же, что и они. Закалялся в одной купели. Становился человеком. Так будет, надеюсь, и теперь.



Ан-24 летел и летел вдоль родного берега. Все еще родного. На дюралевом полу, лицом вниз, теряя живое тепло, лежала Таня.

Джемал Петриашвили, командир корабля, с простреленным позвоночником, сидел в своём кресле и не отрывал холодеющих рук от штурвала.

Бортмеханик Саша Филиппов потерял сознание и истекал кровью.

Штурман Вартан Бабаянц держался обеими руками за живот, в котором, как ему казалось, бушевал огонь.

Молодой налетчик стоял спиной к пилотской кабине и перезаряжал свою "пушку". Гранату со вставленным запалом он держал в зубах.

Суканкас-старший топтался на безжизненных ногах убитой им стюардессы и рукояткой кольта молотил по тонкой железной двери и кричал:

-Открывайте! Иначе всех перестреляю! Всех до единого!

Молчание. Тишина. Гудели моторы.

Суканкас-старший заглянул в смотровое окошечко, вделанное в дверь, и увидел сгорбленную спину первого пилота, командира корабля. Разбив окно, он неприцельно стал стрелять. Раз, другой, третий. Вставил в пистолет новую обойму.

Самолет проваливался в воздушные ямы. Падал на одно крыло, на другое. Взмывал. И опять падал. Суканкас-старший крепко держался на ногах. Кричал:

-Предусмотрел я эти фокусы! Не помогут. Открывай!

Молчание. Тишина.

И тогда он просунул в разбитое окошечко свою длинную руку, нащупал фиксатор дверного замка и поднял его. Сопротивления не последовало. Некому сопротивляться. Всё. Вход в пилотскую кабину свободен. Но мёртвое тело стюардессы не позволяло ему открыть дверь. Таня и бездыханная преграждала ему дорогу. Он с руганью набросился на неё, схватил за ноги, оттащил в сторону и ворвался к беззащитным пилотам.

Штурвал уже выпал из рук Джемала Петриашвили. Голова плохо держалась на плечах.

Управлял самолетом второй пилот Заур Гогуа. Пуля убийцы расчетливо пощадила его.

Суканкас-старший сорвал с головы Джемала радионаушники с микрофоном, прижал к его простреленной спине дуло кольта, тряхнул зелёной гранатой.

-Взорву, если не повернёшь в Турцию! Слыхал? Одна минута на размышление!

Командир с каждым мгновением терял силы, всё больше и больше слабел - вот-вот свалится с кресла. Держался он только немыслимым напряжением воли и страхом за жизнь пассажиров.

Медленно повернул тяжелую, непокорную голову в сторону второго пилота, глазами, полными отчаянной тоски, вопрошал: друг, что будем делать? Второй пилот понял его. Но и ему трудно принять решение. Если бы только решалась твоя личная судьба: жить тебе или погибнуть? Сорок пять человек вверили свои жизни пилотам.

-Всё, кончилась твоя минута! - гаркнул Суканкас. - Если сейчас же не повернёшь - взрываю!

Заур зажмурился, слегка кивнул.

Джемал ответил ему таким же кивком.

Самолет круто изменил курс. Город Кобулетти, сады, чайные плантации и горы исчезли с горизонта. Впереди - море, только море. Надрывались форсированной работой моторы. Самолет швыряло вверх, вниз, вправо, влево. Крутой наклон на одно крыло, потом на другое. Море светилось во всех иллюминаторах и летело навстречу. Катастрофа казалась неминуемой.

Заур пытался закружить пиратов и посадить Ан-24 на одном из запасных прибрежных аэродромов. Бандит разгадал его маневр.

-Эй, ты, не балуй! Если повернёшь машину к берегу, взорву гранату! Себя я ничуть не жалею! Лучше сдохнуть, чем жить с вами! Слышишь, Сулико, или как там тебя?

Самолет приближался к Батуми. Он хорошо был виден с наблюдательной вышки аэродрома. Дежурного диспетчера по полетам изумили странные маневры Ан-24. Он запросил по радио:

-Что с вами случилось, Джемал, Заур? Почему повернули назад? Почему кувыркаетесь? Перехожу на приём... Почему молчите? Отвечайте! Джемал! Заур!

Внизу, на летном поле, тоже заметили как-то странно летевший вдоль берега АН-24. Подумали, что терпит аварию, и приняли противопожарные меры.

Вдоль взлетно-пасадочной полосы, завывая сиренами, мчались пожарные машины. Автоцистерны с горючим удирали подальше. Люди готовы были броситься на помощь терпящему бедствие самолету. Ил-18 искал укрытия на дальнем травяном покрове.

Бело-голубой АН-24 показался на траверзе аэродрома, но на посадку не пошел. Пролетел дальше, в запретную пограничную полосу.

-Промазал! - сокрушался один диспетчер.

-Не похоже, - встревоженно говорил другой. - Летит на юг, за границу.

-Не может этого быть! Нечего ему там делать. Вернётся.

-Летит!



Мы видели АН-24, его экипаж и пассажиров с разных точек зрения. Давайте теперь посмотрим на пассажирский самолет ещё с двух позиций: ПВО и пограничников.

Командный пункт зенитчиков. Полковник с артиллерийскими погонами докладывал кому-то по телефону:

-Пассажирский самолёт АН-24 с государственными опознавательными знаками "СССР, номер 46256" входит в нашу зону. Высота - 300, скорость - 450. Какие будут приказания, товарищ генерал?... Я вас понял!...

Положил телефонную трубку, мрачным взглядом проводил пролетевший мимо самолет.



Пограничный пост, врубленный в скалу, висящую над морем. Под железным грибком в маленьком домике со стеклом во всю стену, обращенную к морю, дежурный пограничник докладывал на заставу:

-Товарищ майор, вижу пассажирский самолет. Свой, товарищ майор, свой! Направление полета - государственная граница. Расстояние от берега - пятьдесят - семьдесят метров. Высота - не более ста... Есть, товарищ майор!...

Слышен нарастающий гул моторов. Почти у самой воды, отлично видимый, пролетел АН-24. Его усеченная тень скользила по воде, почти у подножия дозорной вышки, последней пограничной вышки.

-Пролетел, товарищ майор!... Пересекает государственную границу!... Удаляется!... Миновал скалу Три Брата. Скрылся за дальним мысом.



Ермаков с кровоточащим сердцем, сжав кулаки, скрипя зубами, сильный и бессильный, сидел в крайнем кресле слева по борту и смотрел то на продырявленную дверь багажного отсека, то в иллюминатор.

Промелькнуло советское Сарпи, расположенное на склоне горы, утопающее в мандариновых и апельсиновых садах, с белыми и розовыми бетонными многооконными домами, полными солнца. Осталось позади и турецкое Сарпи, тесное, с одним-единственным белым пятном-узкой и круглой башней минарета. Теперь всё. Позади - жизнь в цвету, твоя родная земля, порядок, свет, закон, всё, что ты любишь, чем дышишь, чему верен, что составляет твою сущность. Позади - Родина. Впереди - чужбина, мрак, хаос, бесправие, беззащитность.

Еще один человек припал к иллюминатору - кудрявоголовый, изрядно выпивший там, на земле, батумец в белой нейлоновой рубашке. Вглядывался в жалкие деревушки, в минареты, потом вскочил, с ужасом закричал:

-Вай-вай-вай! Мы уже в Турции. Почему? Зачем?... Эй вы, пилоты! Куда вы меня занесли? Не нужна Турция. Хочу в Сухуми! Я на один день, всего на один день отпросился с работы, чтобы погулять на свадьбе сестренки. Ни к чему мне это заграничное путешествие! Эй, вы, поворачивайте назад!

Тучный пассажир, забыв о том, что подвержен морской болезни, о том, что он всем и всегда мешает, легко и ловко пробежал между креслами и, преодолевая немыслимо тяжелые пируэты полета, внушительно и спокойно сказал своему земляку-батумцу:

-Что несёшь, друг любезный? До сих пор не понял, что самолёт захватили пираты?

-Пираты? В каком веке мы живём? Вай-вай-вай!..

-Не паникуй! Хладнокровие! Не поддадимся! Выстоим!

Белокурая, с босыми ногами, женщина бросается к нему, хватает за плечи, трясёт:

-Не выстоим!... Падаем! Погибаем! А я не успела написать завещание!

Тучный человек обнял её, усадил рядом с женщиной в мохеровом шарфе, попросил:

-Успокойте её, пожалуйста.

-Глубже дышите! - посоветовала Ангелина Ефимовна. - Дышите глубже! Самое лучшее лекарство при таком стрессе. Уверяю вас. Я врач.

Молодожены спустились с небес на землю и увидели, что наступил конец их жизни. Обнимали друг друга еще крепче, чем раньше. Прощались навсегда. Даже и теперь выглядели счастливыми. Прекрасная смерть - в объятиях любимого и любимой.

Человек в очках, верный себе корреспондент, профессионал до мозга костей, привёл в действие кинокамеру. Отчетливо был слышен журчащий звук работающего механизма. Корреспондент снимал молодоженов, еще живых, но уже распрощавшихся с жизнью.

Женщина в черном костюме, Дина Александровна, прижимала к груди Лолиту и, хотя сама была смертельно напугана, пыталась успокоить девочку:

-Сейчас всё кончится, сейчас! Потерпи, миленькая, скоро приземлимся.

Ермаков смотрел в простреленную в нескольких местах перегородку и сам себя мысленно спрашивал: что там произошло? что происходит?..

Ни звука не доносилось оттуда. Мёртвая тишина.

Ермаков вскочил, бросился грудью на дверь багажного отсека. Толстяк в тирольской шляпе снова схватил его, оттащил подальше.

Вано заплакал от отчаяния, от бессилия. Потом поднял кулаки над головой, закричал:

-Не можем мы, не должны вот так сидеть!... Что-то надо делать!... Как-то помочь людям!

-Здесь тоже люди, - рассудительно сказал ему грузный человек. - И мы с вами в ответе за них.

-Лучше погибнуть, чем...

-А ты спросил вот у этой девочки, у Лолиты, у её мамы, вон у той старушки, у молодоженов, что лучше: гибель или?...

Ермаков уже не слушал. Оттолкнул тучного человека и бросился на дверь. Грянул выстрел. К счастью, пуля не задела Ермакова.

-Что там произошло? Что происходит? - лежа на полу, вопрошал он.

Никто ему не ответил. Никто, как и Ермаков, ничего не знал.

-Таня!...Танюша! - вдруг во весь голос, не вставая с пола, закричал Ермаков. - Где ты? Что ты? Потерпи! Мы что-нибудь придумаем...

В своих бесчисленных полетах по тундре и в ледяных горах Севера Ермаков не раз попадал в трудные, и казалось, безвыходные положения. И всегда находил в себе мужество и волю, необходимые для того, чтобы принять быстрое и единственно верное решение: как спасти вертолет, себя и боевых друзей? Он не имел права ошибаться, так как это могло стоить жизни и ему, и товарищам. Вот и теперь...

Он посмотрел на плачущую девочку в красном, на её мать, на суровую старуху в национальном платье и сам себе мысленно приказал : "Тихо! Терпи! Грызи кулаки - и не двигайся".

В багажном отсеке, перед дверью, ведущей в пассажирский салон, навалена гора чемоданов. Никому её не сдвинуть. Баррикада сделана молодым налетчиком. Но и теперь он не чувствовал себя в безопасности. Дуло обреза направлено на дверь, на пассажирский салон и в любой момент может изрыгнуть огонь.

Позади Суканкаса-младшего, на дюралевом полу, в кровавой луже лежала Таня. Лица не видно. Рука подвернута. Синий жакет почернел на спине. "Такая девчонка дуба дала, - подумал молодой. - Сама виновата. Не покорилась нам".

Через раскрытую дверь пилотской кабины он видит командира корабля. Голова на плече. Руки повисли. Волосы и шея в крови. Всюду-кровь, кровь, кровь. На полу, на стенах, на чемоданах, на мундирах экипажа. Неподалёку от убитой, ниже и правее, стонали раненые штурман и бортмеханик, русский и армянин. Вёл самолет аджарец. Над ним с пистолетом, приставленным к спине, навис старик. Какой он старик? Помолодел, искупавшись в свежей человеческой крови.

И не стошнило молодчика с кулацким обрезом в руках при виде крови убитых и раненых - ни в чём не повинных перед ним людей. "Что ж, где бьют наповал, там и кровь льют. Побед без крови, без убитых, без раненых не бывает!" - подбодрил себя Суканкас-младший.

-У меня полный порядок, - сказал Суканкас-старший. - А у тебя как?

Дуло пистолета он не отстранил от спины Заура, лишь слегка повернул к сыну голову.

-И у меня порядок. Утихомирились мои. Трех или четырёх пришлось уложить.

-Пограничника укокошил?

-Не знаю. Стрелял так...поголовно, оптом. Кажется, и ему влепил в лоб. Он был самым настырным.

-Всё, карауль дальше.

Впервые после налета они заговорили друг с другом. Раньше было некогда. Каждый молча, в одиночку выполнял свою часть тщательно подготовленной операции.

Поговорив, оба почувствовали себя легче: отвели душу.

Мимо АН-24 летели турецкие берега. Скалы перемежались ущельями, высокогорная автомобильная дорога-зелеными долинами. Населенные пункты жались один к другому. Мелькали один за другим белые минареты.

Тяжелораненый бортмеханик приподнялся на локте, попытался встать. Суканкас-старший со всего размаха ударил его ногой под рёбра:

-Лежать, черномазый!

Второй пилот Заур, друг Жоры Бабаянца, бортмеханика, закусил губу и застонал, уронил голову на штурвал. Лучше загреметь, чем терпеть такое!

-Эй ты, не дури, если не хочешь заработать пулю в спину! - Убийца схватил штурвал и дулом пистолета приподнял подбородок второго пилота. - Управляй как следует-жить долго будешь!

Прошло тридцать минут после того, как погибла Таня.

Вдали, на берегу, у подножия гор показался какой-то белый, выжженный солнцем город.

-Это что такое? - спросил Суканкас-старший. - Самсун?

-Трабзон, - ответил Заур. - Все. Дальше лететь не можем.

-Полетишь, миленький! Прокладывай курс на Самсун. Понял? Самсун! Американская военная база. Там нас ждут друзья.

Заур кивнул на приборы:

-Горючее на исходе. Надо садиться.

-Горючее?... - Убийца посмотрел на приборы. Несколько секунд он размышлял. - Ладно, приземляйся в Трабзоне.

Подлетели к белому городу. Внизу-небольшой аэродром, прижатый к берегу моря.

-Сделай полный круг! - приказал старший пират. - Ракету!

"И про это он знает!..." - подумал второй пилот.

Заур нажал на особую аварийную кнопку, выпустил ракету - сигнал о том, что самолет терпит бедствие, - пошел на посадку.

Сел в центре аэродрома. И в самом пекле жары и духоты.

Отец и сын бросились друг другу в объятия. Суканкас-старший расплывался в улыбке. С этого мгновения его громадный, сомовий рот уже вообще не закрывался. Был он похож на человека, который обречен на вечный смех. Хлестнул сына по щекам. Заплясал, лавируя между лежащими на полу тяжелоранеными. Затаптывал дюралевый пол красными следами своих больших, как лапти, башмаков. Однако пистолет и гранату он всё еще не выпускал из рук.

Младший пытался остановить его:

-Перестань, старик!

-Не могу, сынуля! Радость распирает меня. Крылья выросли за спиной. Удрали! Перехитрили! Перемудрили. Ура-а-а!

-Не сходи с ума, папа! Приготовься к встрече.

-А чего там готовиться? Давно готов. Всё продумал. До последней точки и запятой. - Перестал дурачиться мгновенно. Повернулся к живому и невредимому пилоту Зауру, скомандовал: - Давай рули дальше! Подкатывай впритык к перрону. Желаю с шиком подкатить к иностранному вокзалу. Понял? Выполняй! - Безумствуя в своей животной радости, он склонился над мёртвой стюардессой, поворошил дулом кольта её прекрасные волосы: - Ну, девочка, чья взяла? Пыталась задержать? Меня?!

Суканкас-младший, запрокинув голову, сидел на чемодане. Руки сжимали "пушку". Лицо искажено гримасой. Белые губы тряслись.

-Перестань сейчас же, старик, или я и в тебя всажу медвежий жакан!

Отец с удивлением уставился на сына. Он искренне не понимал причины его припадка.



Прошло сорок минут после гибели Тани.



На летное поле аэродрома Трабзона примчались две военные грузовые машины, полные солдат.

К аэровокзалу медленно подруливал АН-24. Туркам хорошо были видны его государственные опознавательные знаки.

Солдаты выскочили из машин с ружьями наперевес и окружили самолет.

Пассажиры, не ждавшие и не гадавшие, что вместо Сухуми попадут в Трабзон, припали к окнам, жадно смотрели, что происходит на земле. Лишь один человек, солдат с погонами связиста, белобрысый рязанец, отменно здоровый парень, ничем не интересовался. Заснул в Батуми при взлете и до сих пор не проснулся. Его бодрствующий напарник ожесточенными толчками старался разбудить соню. Ему это не сразу удалось.

-Виктор, прибыли! Слышишь, что я тебе говорю? Да проснись же ты, олух царя небесного!

Белобрысый рязанец наконец открыл глаза, сладко потянулся, беспечно посмотрел в иллюминатор.

-Что, уже Сухуми?

-Турция это, а не Сухуми.

-Турция?... Какая Турция?... Откуда она взялась?

Но постепенно беспечно-сонная улыбка исчезла с его лица. Глядя в иллюминатор, он увидел вооруженных турецких солдат, чужой флаг с полумесяцем. И тут же он услышал чей-то чрезвычайно серьёзный голос:

-Товарищи! Мы попали на иностранную территорию. Спокойствие и выдержка.

Только что проснувшийся солдат обернулся и увидел, как по салону, между креслами, медленно проходил человек в сером пиджаке, с сильно обветренным и загорелым лицом. Взгядывался в каждого и внятно и властно говорил:

-Товарищи! Наше чрезвычайное положение обязывает действовать по-военному. Я - командир Советской Армии. Капитан, летчик, секретарь партийной организации. И посему объявляю себя осободоверенным лицом группы советских людей, попавших в беду. Нет возражений?

-Нет! - сейчас же выкрикнул толстяк в тирольской шляпе.

Его поддержали все пассажиры.

-Внимание, товарищи! - продолжал Ермаков. - Прошу не вступать ни в какие отношения с турками. Все переговоры с ними буду вести я.

Ермаков положил руки на плечи одному, другому, третьему пассажиру. Не миновал и солдата, только что проснувшегося.

-Одиночек среди нас нет. Боевая семья! Все за одного, один за всех. Друзья! Я хорошо знаю турецкий язык. Потребую от властей немедленно связать нас с советским посольством. Будьте уверены, через день или два нас отправят на Родину. Вот пока и всё... Женщины выходят первыми.

Он раздраил и распахнул заднюю пассажирскую дверь, соскочил на землю и, раскрыв руки, принял в объятия Лолиту, потом и её мать, суровую старуху в национальном платье и остальных женщин.

Все пассажиры вышли из раскалённого солнцем самолета. Мужчинам немедленно захотелось курить. И не только мужчинам. Задымила сигаретой и мать Лолиты, и белокурая молдаванка, которая боялась, что погибнет, не успев написать завещание. Покидая самолет, она не забыла прихватить обувь, засунутую в начале полета под кресло, - успела натянуть чулки и вогнать распухшие ноги в неразношенные, на высоких каблуках туфельки. И всю себя ухитрилась привести в порядок - как-никак за границу попала. Сигарету во рту она держала осторожно, оберегая свежую губную помаду.

Ермаков не сводил глаз с передней части самолета, где был экипаж и Таня. Что с ней? Жива ли? Сколько было выстрелов!... Пугали её бандиты грохотом выстрелов или били прицельно?

Он не замечал, что размышлял вслух. Корреспондент с фотоаппаратом и кинокамерой взял его под руку, вполголоса сказал:

-Я слышал крики, стоны. А вы?... Может быть, мне показалось?

Его сейчас же поддержал тучный человек в тирольской шляпе:

-И я слышал стоны и крики. Я даже видел, как упала стюардесса. Лицом вниз.

Ермаков вцепился в него.

-Упала?!

-Да. Она уже лежала, а он в неё еще раз выстрелил. Потом дверь захлопнулась. Они убили её.

-Думаю, не только её, - сказал корреспондент.

Ермаков молча жевал недокуренную сигарету.

Аэродромные служители в аккуратной форме, очевидно администраторы, подбежали к пассажирам Ан-24. Паническими жестами и невнятными криками они пытались им внушить, что те находятся на волосок от гибели.

Ермаков сплюнул табак, вытер рот платком и спросил по-турецки:

-В чём дело, господа?

Турки были приятно удивлены. Перестали жестикулировать, резко сбавили тон. Старший из них, низенький, тощий, с выпирающим острым кадыком и длиннющим костистым носом, вежливо сказал:

-Здесь курить воспрещено. Отойдите подальше.

-Только и всего? Сейчас отойдем.

Ермаков перевел товарищам по несчастью слова турецкого администратора и увел пассажиров Ан-24 метров на пять от самолета, на солнцепек. За ними потянулись и турки. Ясное дело, конвоиры.

-Скажите, в какой город мы попали? - спросил он у своих новоявленных опекунов.

-Трабзон. Турция.

-Есть в Трабзоне советские представители?

-Нет. Ваши здесь бывают очень и очень редко. От случая к случаю. Трабзон - запретная зона для русских. Требуется особое разрешение губернатора.

-Могу я связаться по телефону с Анкарой, с советским посольством?

Турок смущенно развёл руками:

-Не знаю, господин. Я человек маленький.

-А кто у вас большой? Этот? - Ермаков указал на офицера, окруженного солдатами.

-Он чуть-чуть выше меня. Самые большие люди в нашем городе - начальник полиции, начальник жандармерии, мулла, городской голова, богатые купцы.

Ермаков прервал словоохотливого турка:

-Я могу обратиться к офицеру с просьбой связаться с нашим посольством?

-Нет, господин.

-Почему?

-Имеем приказание держать вас...как это сказать...вместе, гуртом.

-Понятно. "Держать гуртом". Как стадо баранов. И вы приставлены к нам пастухом. Но мы же люди! Советские люди! Мы попали сюда не по своей воле. На наш самолет совершенно нападение. Бандиты стреляли. Среди членов экипажа есть убитые, раненые. Вы поняли меня?

-Мы пока понимаем только одно: иностранный самолет дал сигнал бедствия и пошел на посадку...к нам...в Турцию.

-Самолет угнан бандитами. Они здесь, в самолете. Так почему же вы нас, прежде всего нас, ни в чем не повинных пассажиров, хватаете? Нас, а не бандитов?! Куда мы попали? К сообщникам пиратов или в цивилизованную страну, которая подписала декларацию прав человека?

Низенький, с выпирающим кадыком турок опять развёл руками:

-Господин, я только выполняю приказание своих начальников.

-И что же именно вам приказали?

-Мы охраняем вас.

-От кого? От чего?

Турок молчал.

Ермаков перевёл товарищам свой диалог с "маленьким человеком". От себя энергично добавил:

-Подождём, пока сюда слетятся все здешние начальники. Будем требовать немедленной связи с посольством. Не посмеют отказать.

Турецкий офицер, обмундированный на американский лад, с толстой шеей, с толстой спиной, толстоносый, колотил кулаками по дюралевой обшивке передней двери и хриплым басом кричал:

-Именем закона Турецкой республики!... Выходите! Без оружия.

Ермаков плюнул себе под ноги. Именем закона! Смешно. Да разве для пиратов существует какой-нибудь закон?

-Открывайте! - повысил голос офицер.

Суканкас-старший слышал настойчивый стук снаружи, но не спешил откликнуться. Так рвался в заграничные края, а теперь почему-то медлил, чего-то ждал. Внимательно осмотрел кабину, багажный отсек и самодовольно ухмыльнулся. Все в порядке.

Штурман Бабаянц стонал и силился подняться. На это раз ему удалось встать на ноги, и пират не свалил его пинком ноги. Пришел в себя и командир.

Бортмеханик и стюардесса не поднялись.

Заур, второй пилот, обреченно склонился на штурвал. Он не ранен, но белый свет ему не мил. Заур чувствовал за своей спиной бездыханную Таню. Слышал стоны тяжелораненых товарищей. Бортмеханик, кажется, умирал. Еле жив его друг и командир Джемал, а он, Заур... Почему цел и невредим? Почему?

Суканкас ткнул ему под ребро дуло кольта:

-Эй, ты, очнись! Приехали. Ты своё дело сделал, кацо. Мы больше не нуждаемся в твоих услугах.

Заур одним рывком разодрал пополам свой наглухо застегнутый китель, подставил грудь под пистолет убийцы:

-Стреляй, подонок, бандит!...

Вот так, в яростном презрении к врагу, и умирать не страшно.

Суканкас медленно опустил кольт, вздохнул, ухмыльнулся:

-Не имеем права. И не хочу. Хватит! Иностранная территория. Живи, кацо! И не забывай, кому ты обязан жизнью.

-Гад ползучий! Если б не пассажиры, быть бы тебе на дне Черного моря.

-Это я учел. Все мыслимое и немыслимое предусмотрел. Мог бы и тебя в случае необходимости укокошить. Мой сын повел бы самолет дальше и посадил. Он клуб юных пилотов закончил. С двенадцати годков обучался. Башковитый парнишка. Там, в Америке, станет дипломированным летчиком. И твою Грузию, твою Россию бомбить когда-нибудь будет. С тобой, может быть, схлестнется в воздушном бою.

Стук снаружи самолета усилился. Колотили железом о железо.

Молодой Суканкас взял отца за плечи, оттащил от второго пилота:

-Открывай! Власти явились.

-Сейчас, мой мальчик, сейчас. - В последний раз оглянулся вокруг и, прижав кольт к животу, как это делали гангстеры в американских кинобоевиках, злобно скомандовал: - Очистить помещение! Всему экипажу! Живым, мертвым и недобитым! Мы покидаем самолет последними. В случае неповиновения влеплю каждому живому по две или три пули. Не посчитаюсь с иностранной территорией. Выходите!

Заур с трудом вылез из своего кресла: ноги еле-еле держали, колени тряслись, спина обмякла. Пересилив слабость, он помог подняться Джемалу, первому пилоту, вывел его из кабины. Оба остановились перед лежавшей ничком Таней. Заур наклонился над ней, взял её одеревеневшую руку:

-За что вы её убили, гады?

-Эй, ты, плакать будешь потом! Открывай!

Заур вместе сл штурманом Бабаянцем раздраили наружную дверь. Ударил в глаза яркий, полуденный свет.

В четыре руки подняли окровавленного бортмеханика Сашу Филиппова, осторожно спустили вниз. Положили на горячий, чуть подплавленный асфальт, в тень крыла самолета.

Турецкий солдаты и офицеры стояли поодаль, в позе невозмутимых наблюдателей. Заур резко повернулся к ним:

-Чего же вы стоите? Человек истекает кровью! Нужен врач! Врач, понимаете, врач!

Турки пожимали плечами, вежливо улыбались.

Ермаков энергично отстранил от себя аэродромных служителей, подошел к офицеру, с достоинством и властно сказал по-турецки:

-Вы же люди!... Где ваши глаза? Совесть? Честь? Человек, видите, умирает. Вызывайте "скорую помощь".

-На аэродроме, к сожалению, нет врача, - ответил офицер. - А "скорая помощь" есть. Пардон, будет. - И он сделал знак одному из солдат. Тот козырнул и побежал к аэровокзалу.

Ермаков повернулся к своим спутникам и спросил:

-Друзья, есть среди вас доктор?

От плотной группы пассажиров Ан-24 молча отделилась Ангелина Ефимовна Славина, смуглая, черноволосая, небольшого роста, плотная женщина. Она стремительно подошла к раненому, опустилась перед ним на колени, ловко расстегнула китель. Тугая горячая струя крови вырвалась из простреленной груди бортмеханика.

Ангелина Ефимовна зажала рану ладонью.



Прошло шестьдесят минут после гибели Тани.



Второй пилот Заур и штурман Бабаянц помогли своему командиру спуститься на землю. Джемал еле передвигал ноги. Спина согнулась, как у древнего старца. Лицо выбелено до синевы. Маленький, твердый рот крепко сжат - ни единого стона не вырвалось из него. Красный свитер перекручен, топорщится на груди. Руки вялые, безжизненные. Ермаков помог пилоту и штурману положить раненого в тень самолета. Дав ему немного отдохнуть, он склонился над ним, спросил:

-Куда тебя, друг?

-Не знаю точно, - с трудом прошептал Джемал. - Вся спина огнем горит. И ноги. И голова. И в глазах темно.

-Доктор, окажите ему помощь!

-Не могу отнять руки от раны-фонтанирует кровь. Снимите с него одежду, я так, наружно осмотрю.

Джемала кое-как раздели до пояса, посадили и повернули спиной к врачу. Ангелина Ефимовна, не отрывая ладони от бортмеханика Саши Филиппова, визуально осмотрела командира корабля.

-Рана серьёзная, но не смертельная: пуля вошла на уровне правой подвздошной кости, иначе говоря, пробила крестец. Ничего, будет жить! Уложите его аккуратнее. Ему нужен покой.

Таким же поверхностным способом она осмотрела и штурмана Бабаянца. Этот был ранен совсем легко: одна пуля пробила пиджак, не причинив никакого вреда, другая немного, по касательной, обожгла кожу в области восьмого ребра. Тем не менее Вартан Бабаянц какое-то время был в обморочном состоянии. Контузия? Самовнушение? Или чересчур сильным было впечатление от ран товарищей?

Положение Саши Филиппова ухудшалось с каждым мгновением. Он был без сознания, без пульса, сердцебиение не прослушивалось. Белое лицо желтело. Нос обострился. Глазные впадины провалились. Умрёт, если через 10-15 минут не попадёт в госпиталь в реанимационную палату. Есть ли она здесь, в Трабзоне?

-Где же ваша "скорая помощь"? - резко спросила Ангелина Ефимовна у турецкого офицера.

Ермаков перевёл её слова на свой лад:

-Доктор спрашивает, как называется здешняя помощь: скорая или долгая?

Офицер побагровел и ничего не сказал.



Прошло восемьдесят минут с момента гибели Тани.



Молодой Суканкас сидел в багажном отделении на своем огромном чемодане и, прижав к глазам бинокль, жадно рассматривал небольшое здание аэровокзала, прилегающие к нему домишки с плоскими крышами и маленькими, как в гаремах, оконцами. Все, что происходило вблизи, его ничуть не интересовало.

Отец пнул сына ногой:

-Чего расселся, как интурист! Приготовься!

-Зря шумишь, старик. Пора тебе знать, что я всегда ко всему готов. - Встал, пригладил свои белесые вьющиеся волосы, одернул куртку.

Суканкас-старший, в своём синем, теперь распахнутом плаще, в синих штанах ,в тонкой, защитного цвета рубашке, распялился в светлом дверном проёме. Кривые ноги в черных растоптанных ботинках широко расставлены. Потная, известково-белая, с тупым подбородком морда сияла. Сомовий рот растянулся до ушей. Руки с оружием высоко вздернуты над всклокоченной головой.

-Господин офицер, это наша работа - угон самолета. Моя и сына. Мы литовцы. Удрали из России по политическим мотивам. - Все это Суканкас-старший выпалил не переводя дыхания, как вызубренный урок, брызгая слюной и бешено ворочая воспалёнными красными глазами. После короткой паузы, облизав языком бескровные губы, добавил: - Мы просим политического убежища. И мы уверены, что вы, господа, представляющие страну свободного мира...

Ермаков не дал ему договорить, закричал:

-Какой ты политик?! Убийца! Пират! Налетчик! Каторжник!

Турецкий офицер спросил Ермакова:

-Что он сказал? Переведите!

-Бандит и и убийца прикидывается политиком.

-Переведите, пожалуйста, точно. Слово в слово.

Ермаков некоторое время молчал. Боролся с самим собой. Потом нехотя, с мрачным выражением лица дословно перевёл.

Офицер удовлетворенно кивнул, взмахнул рукой. Суканкасы восприняли его жест как добрый знак гостеприимства. Один за другим спустились на турецкую землю. Чуть прихрамывая, они сделали несколько шагов по направлению к офицеру, оставляя на сером бетоне отчетливые темно-красные сырые следы. Турецкие солдаты завороженно смотрели на кровавые отпечатки.

Офицер указал пальцем себе под ноги и вежливо приказал:

-Оружие!

Суканкасы и без переводчика поняли, что им было велено. Положили к ногам майора две гранаты, четыре пистолета, обоймы к ним, ружейный обрез и брезентовый патронташ, набитый охотничьими патронами. Бинокль оставили при себе.

Младший, с биноклем на груди, прислонился спиной к стойке шасси самолета и безучастно, лениво поглядывал на всё, что происходило перед ним. Выдохся, стреляя в безоружных? Позировал, демонстрируя перед иностранцами хладнокровие супермена? Старший топтался перед турецким офицером и заискивающе заглядывал ему в глаза.

Майор тупым носком черного начищенного ботинка коснулся гранаты:

-Целый арсенал. Зачем вам понадобилось столько оружия?

Ермаков не переводил. Свои слова выговорил:

-Бандиты угрожали перестрелять пассажиров, экипаж и взорвать самолет.

-Вы это слышали своими ушами?

Суканкас-старший недоверчиво, исподлобья смотрел на Ермакова.

-Что тебе сказал господин офицер?

-Он сказал, что бандитов и убийц в каждой цивилизованной стране принято сажать на электрический стул, расстреливать, вешать.

-Он не мог так сказать! Ты все выдумал! Господин офицер, уберите от меня этого переводчика, от него за целую милю коммунизмом несёт!

-Я давно знаю тебя, старый каторжник. Встречался с тобой на Чукотке, когда ты пытался драпануть на Аляску. Ты дважды осужден советским судом как закоренелый уголовный преступник.

-Чистое враньё! Злая выдумка! Поклёп на политического борца!

Холеный турецкий офицер вопросительно посмотрел на Ермакова:

-В чём дело? Переведите!

-Как переведёшь на человеческий язык вой шакала?

Офицеру не по душе был ответ Ермакова, но он не дал воли своим симпатиям и антипатиям. Кивнул на тяжелораненого бортмеханика, сдержанно-вежливо спросил:

-При каких обстоятельствах ранен этот человек?

Старший Суканкас догадался, чем заинтересовался офицер, и запальчиво закричал:

-Он оказал нам вооруженное сопротивление, и мы вынуждены были...

Ермаков с величайшим трудом сдерживался.

-Переведите! - попросил офицер.

-Не могу. Убийца издевается над своими жертвами.

Второй пилот и штурман тем временем бережно, головой вперед, спустили на землю Таню. Ермаков и врач Ангелина Ефимовна бросились к ним на помощь. Распущенные волосы убитой падали широкой и длинной струей и доставали чуть ли не до земли. Лицо девушки было такое же прекрасное, как и при жизни, только чуть-чуть бледнее.

Наши женщины, стоящие поодаль, все видели, что происходило под крылом самолета. Рыдали и сквозь слезы кричали Суканкасам:

-Убийцы!

-Изуверы!

-Ни за что ни про что расправились с девочкой!

Суровая старушка в национальном платье вышла из круга, подняла над головой сухую коричневую руку, отчеканила по-турецки:

-Арестуйте! Наденьте на них кандалы! Увезите в тюрьму! Судите! Расстреляйте!

Ермаков никогда в жизни не слышал более краткой, более гневной и справедливой речи, чем эта, произнесённая чуть ли не столетней аджаркой, матерью, родившей и воспитавшей семь дочерей и сыновей.

Турецкие солдаты мрачно переступали с ноги на ногу, крепче сжимали в руках винтовки, отводили глаза от убитой и беспокойно поглядывали то на пассажиров, то на своего офицера. Майор, не двигаясь с места, кивнул на лежащую бортпроводницу, цинично спросил Ермакова:

-Умерла от разрыва сердца? Пищевое отравление?

-Расстреляна в спину. Вот этими...недобитыми гитлеровцами. Повесить вас мало, подонки!

-Руки коротки!

-Достанем! Не сегодня, так завтра. Вот увидишь.

-Мы тоже не беззубые. Мы еще вернёмся на свою землю и расправимся с тобой и с такими, как ты.

-Будь ты проклят, отродье!

-Смотрите, пожалуйста! Беззбожники верят в проклятия!

Убийца нагло, во весь свой сомовий рот, ухмылялся. Он уже освоился со своим новым положением, так как почувствовал и увидел, что находится под крепкой защитой. Друзья не выдадут. Таких не выдают. Для этого вылощенного майора, одетого в новенький, с иголочки, американский мундир, обутого в тупоносые американские черные ботинки, с американским пистолетом в кобуре, он абсолютно свой человек. Свой в доску.

Суканкас окончательно осмелел. Он положил на плечо майора лапу, на которой алела свежая кровь наших людей.

-Господин офицер, мы устали с дороги. Не грех и отдохнуть. Доставьте нас в какой-нибудь отель. И не беспокойтесь насчет оплаты, мы имеем деньги. Не рубли, нет. Доллары! Четыре тысячи восемьсот. И кое-какие ценности. - И он еще раз ухмыльнулся и похлопал себя по карману.

Майор побагровел, покосился на чужую грязную, в крови руку и легким движением плеча сбросил её. Потом одернул мундир и вопросительно посмотрел на Ермакова. Но тот не стал переводить. Молча отвернулся.

Суканкас-старший ничуть не смутился, по-прежнему был уверен в добром гостеприимстве. Жестами и мимикой он бойко и ловко стал показывать майору, чего именно желает от него и от его державы. И чтобы турку все было предельно ясно, достал из кармана пачку долларов, ударял ими себя по груди и говорил:

-Отель! Отель! Платит моя, моя. Вот, наличными.

Где-то сверху, за бетонно-стеклянными павильонами небольшого аэровокзала, послышался истошный сигнал "скорой помощи". Через минуту около самолета заскрипела тормозами белая, заокеанской марки машина. Рядом с шофёром, там, где обычно сидит врач, было пустое место.

Подкатило еще несколько черных и длинных, со шторками на окнах, лимузинов. Из них вышли жандармы в мундирах, жандармы без оных - детективы в штатском. Майор угодливо бросился к ним навстречу. Что-то отрапортовал приглушённым голосом.

Ермаков подождал, пока важные турецкие чины подойдут ближе, под крыло Ан-24. Тут он встал поперек их дороги и медленно, внятно сказал по-турецки:

-Господа! Пассажиры самолета, угнанного бандитами, уполномочили меня обратиться к властям Трабзона с просьбой помочь нам связаться с советским посольством в Анкаре.

Ему ответил военный с тремя большими звёздами на узких погонах:

-Ваше посольство, господин уполномоченный, поставлено в известность об этом печальном событии. Представителям посольства уже выдано разрешение на право посетить город Трабзон и повидаться с вами... Есть еще какие-нибудь просьбы?...

-Да, господин полковник.

-Я вас слушаю.

-Надо немедленно отправить в госпиталь тяжелораненых членов экипажа.

Полковник кивнул и строго взглянул на майора с толстой шеей:

-Отправьте!

Белая санитарная машина была рассчитана на два места. На первые носилки положили Сашу Филиппова, на вторые - Джемала Петриашвили. Оба лежали с закрытыми глазами. Бортмеханик беспамятно стонал, а первый пилот только скрипел зубами.

Ангелина Ефимовна взяла Ермакова за руку:

-Раненых нельзя оставлять без врача. Я должна поехать с ними. Втолкуйте им это, товарищ... простите, не знаю, как вас величают.

-Меня зовут Вано. А вас?

-Ангелина Ефимовна. Просто - Ангелина. Скажите им, что нам без переводчика нельзя ехать в госпиталь. Вы поедете с нами, Вано!

Он молча посмотрел на товарищей по несчастью, в своем большинстве безымянных, но уже близкиз, навек дорогих. Ангелина Ефимовна поняла его взгляд.

Ничего, не беспокойтесь, все будет в порядке. Самое худшее, надеюсь, позади. Теперь за каждого советского человека отвечает турецкое правительство.

-Да, вы правы. А как же она?

-Кто? - переспросила Ангелина Ефимовна. И сейчас же она густо, до слез, плкраснела и сказала: - Ей мы уже ничем не сможем помочь. И за неё отвечают здешние власти. Пусть её тоже доставят в госпиталь. Для вскрытия. Скажите им и это.

Турки вежливо ждали, пока непрошеные советские гости закончат свои важные, как они догадывались, переговоры. Ермаков дословно перевел им то, что сказала ему Ангелина Ефимовна. Полковник кивнул головой:

-О'кей!

Это американское словечко "о'кей" за многие годы тесного общения с американцами так въелось в турецкого офицера, что оно употреблялось уже автоматически, где надо и не надо.

В переднюю кабину, рядом с шофёром, втиснулись два жандарма. Ермаков и Ангелина Ефимовна расместились около раненых. Она всё время не отнимала руки от раны Саши. Ехали быстро, с непрерывным воем сирены. Берегом моря. Мимо порта с его фелюгами и единственным корабликом каботажного плавания. Мимо лавочек, небогатый товар которых был выставлен и выложен прямо на тротуар или подвешен над тротуаром. Поднимались на крутые горы. Петляли. Море уходило всё ниже и ниже, а горный хребет, нависший над Трабзоном, приближался.

Минут через десять-двенадцать остановились перед приземистым, с плоской крышей зданием.

Медперсонал госпиталя был предупрежден по телефону о том, что к ним доставят раненых советских летчиков. Десятки людей в белых халатах встретили карету "скорой помощи". Выражение лиц доброжелательное, в глазах явное сочувствие.

Выдвинули носилки. Командир корабля Джемал пришел в себя. Ясно, осмысленно посмотрел на врача, тихо спросил:

-Где мы?

-Приехали в госпиталь. Джемал, обнимите меня правой рукой. Изо всех сил. Вот так! Поднимайтесь! Осторожно. Вот так! Теперь пошли.

А Ермаков взял Сашу Филиппова на руки и понёс в госпиталь. Откуда и силы взялись!

Бортмеханик Саша Филиппов был очень плох. Скоро его не станет. Истек кровью. Вано Ермаков положил его в приёмном покое на кушетку, обтянутую белой, в двух местах разорванной клеенкой, и поцеловал в холодеющие губы.

Ангелина Ефимовна тоже, мысленно, прощалась с Сашей, но в то же время и делала все возможное, чтобы спасти его.

-Пневмоторакс! Пневмоторакс! - энергично сказала она, глядя на турецких врачей.

Обоих раненых, пилота и бортмеханика, на каталках доставили в реанимацию. И тут Ангелина Ефимовна, увидевшая хорошо оборудованный кабинет и аппаратуру, предназначенную для оживления людей, находящихся на пороге смерти, вдруг поверила, что Сашу еще можно спасти. Будет жить парень. И еще налетает не одну тясячу километров.

Когда его раздевали, из раны снова ударила тугая струя крови. Теперь её не пришлось закрывать ладонью: врачи сделали все, что надо.

-Раненому необходимо сделать переливание крови, - сказала Ангелина Ефимовна и показала на шприц с иглой и на свою руку. - У меня первая группа. Подходит для всех. Айне группа. Тоталь!

Высокий, худощавый, с седой головой, с белой щеточкой усов врач, которого все называли Тафиком, видимо старший в госпитале, внимательно её слушал и пристально разглядывал. Смотрел-смотрел и вдруг сказал на отличном русском:

-Мадам, ваша кровь...

-Я не мадам, а врач с двадцатилетним стажем. И пусть моя кровь не беспокоит вас. Я уже вам сказала, что моя группа первая. То, что требуется.

-Я вас отлично понял, коллега. Не группа вашей крови беспокоит меня. Ваше состояние. Вы потрясены. Еле держитесь на ногах. Сейчас для вас каждая потерянная капля крови - большой, может быть, смертельный риск. Я предпочёл бы взять кровь у вашего спутника. - И он перевёл взгляд на Ермакова.

-Пожалуйста, я готов! - сказал Ермаков.

-Берите мою! Мой спутник не знает группу своей крови, а я знаю. Первая группа! Пригодна для всех. Берите, прошу вас! - И она вновь протянула турецкому врачу оголённую до локтя, сильно загорелую левую руку.

Взяли у неё пол-литра, гораздо больше, чем требовалось. Про запас.

Каждый донор, отдав свою кровь, какое-то время, по настоянию врачей, обязательно отдыхает. Приходит в себя. Ангелина Ефимовна отлично знала про строгое правило, но сейчас забыла о нём. Она была на ногах, деятельная, энергичная. Стояла перед операционным столом, на котором лежал Саша, и смотрела, как работают турецкие хирурги, и радовалась, что всё идет хорошо. Её выдавало лишь лицо: сквозь сильный южный загар отчетливо проступала нездоровая бледность. Турецкие врачи, глядя на неё, удивлялись её стойкости и мужеству.

-Прилягте, коллега, отдохните! - сказал ей седой Тафик.

-Ничего, доктор, ничего, не беспокойтесь.

-Вы беспощадны к себе, коллега. Вы ведь отлично знаете, что вам сейчас следует набираться сил.

-Ах, доктор!... Я отлично знаю, что мне сейчас надо быть не в вашем Трабзоне, а в своей родной Москве, на аэродроме, пересаживаться на самолет, улетающий в Белоруссию. Но я попала сюда.

-Коллега, извините, я должен вам напомнить, что в ваших жилах течет обедненная кровь. Её стало меньше на целых пятьсот граммов.

"Книжный язык у этого Тафика, - машинально подумала Ангелина Ефимовна. - Отвык от живого, разговорного. Когда и как он попал сюда, в Трабзон, к черту на кулички?"

-Прилягте, коллега! - настаивал Тафик. - Прошу вас.

-Спасибо. Я хорошо себя чувствую.

-Не может быть! Это противоестественно.

-Уверяю вас. Твердо стою на ногах. Голова не кружится, не тошнит. Словом, всё в порядке... Скажите, доктор, откуда вы так хорошо знаете русский?

-Когда-то, на заре туманной юности, я жил в Баку. Увдекался поэзией Лермонтова. Сам писал стихи. Поэт из меня, как видите, не вышел. - И он умолк, приласкав русскую женщину взглядом своих огромных печальных глаз, и продолжал операцию.

Вано сидел под присмотром жандарма в коридоре, перед операционной.



Прошло два часа с момента гибели Тани.



Саша Филиппов открыл глаза и слабым голосом попросил пить. Смерть от него отступала.

Положили на стол, залитый ярким светом, и Джемала Петриашвили. Обрабатывая его рану, турецкий хирург Тафик качал головой и говорил по-русски - для одной Ангелины Ефимовны:

-Не нравится мне эта рваная дыра. Коварная. Снаружи вроде бы ничего опасного, а внутри... Боюсь, что поврежден позвоночник. Придется этому красивому грузину несколько месяцев пролежать в постели. Ходить начнет не сразу. С палочкой или, на худой конец, с костылями.

Сделав своё дело, отправив раненых в палату, внимательно посмотрел на советского врача.

-Ну вот и всё!... У вас есть ко мне вопросы, претензии?

-Никаких. Спасибо. Я восхищаюсь вашими руками.

Он печально улыбнулся:

-До этого ли вам сейчас, коллега!

-Куда денешься от своей профессии! До последней своей минуты останусь врачом. И, умирая, наверное, буду привычными словами констатировать, что со мной происходит.

-Ну до этого, слава богу, вам ещё далеко. В Батуми вы были на курорте?

-Да. Отдыхала в санатории "Зелёный мыс".

-Зелёный мыс... Дивное место. Был я когда-то там. И никогда не буду еще раз. - Он глубоко вздохнул. - Вас не смущает, коллега, что я разговариваю во время операции? Знаете, привык. Когда молчу, работа не ладится. Слова придают уверенность и точность рукам. Я человек старый, верю в приметы и суеверия. - Он засмеялся.

Саша Филиппов чуть зашевелился, открыл глаза и сейчас же снова зажмурился. Щеки его немного порозовели. На губах пропала мертвенная синева. Мягче и теплее стали черты лица, отрешенные от мира сего каких-нибудь полчаса назад. Стало отчетливо видно, что лицо его еще далеко не старое.

Весь турецкий медперсонал вздохнул с облегчением. Седой и суровый доктор Тафик взглянул на Ангелину Ефимовну с улыбкой.

-Коллега, ваш кровный крестник вернулся с того света. Живет! И будет жить! Вы с блеском выполнили свой долг врача. И я считаю себя обязанным сказать вам об этом. Все мои товарищи преклоняются перед вашим мужеством. Позвольте узнать ваше имя.

Она назвала себя.

-Счастливого вам возвращения на родину, Ангелина Ефимовна! Мы, трабзонцы, просим извинить нас, что это случилось в нашем городе. Мы всей душой на вашей стороне. И весь город за вас. И вы в этом убедитесь. Турки - трудолюбивые, мирные люди. Турки, я имею в виду народ, уважают своих соседей, особенно советских.

Он подал Славиной сухую, костистую, но ещё сильную руку.

-До свидания. Наша машина доставит вас в гостиницу, в которой остановились ваши соотечественники.

-Нет, Тафик, я пока не собираюсь покидать госпиталь. Я просила полковника жандармерии, или как он у вас называется, доставить сюда с аэродрома тело убитой стюардессы.

Хирург склонил голову:

-Доставили. Судебно-медицинская экспертиза уже в морге... простите, в анатомическом театре. Сейчас будем вскрывать.

-Я хочу присутствовать и при вскрытии расстрелянной бандитами девушки.

Слово "расстрелянной" она выговорила так, что доктор Тафик вздрогнул.

-Пожалуйста, присутствуйте, но... боюсь, что это окончательно лишит вас сил.

-Ничего, выдержу!

Человек, попавший в трагическое положение, как правило, видит, думает, чувствует обостреннее, чем в обычное время, в обычной обстановке. На живую Таню, поднимаясь в Батуми по трапу в самолет, Ангелина Ефимовна едва обратила внимание. Взглянула на неё женскими глазами, удивилась про себя её красоте и - мимо. Через минуту уже не помнила её. Теперь же она стала для неё любимой сестрой, дочерью, другом, незабываемой Таней, Танюшей. Сердце её разрывалось от боли, от жалости к этой бесстрашной девочке с тоненькой талией, с хорошо развитыми загорелыми плечами, с длинными мускулистыми и сильными ногами спортсменки-бегуньи.

Увы, так нередко бывает. На смертном одре, на гранитном пьедестале, одетый в бронзу, человек кажется нам более величественным, чем при жизни.

Ангелина Ефимовна неотрывно наблюдала за тем, как умело, быстро и деликатно работали её турецкие коллеги. Ни во что не вмешивалась. Молчала.

Тафик внимательно рассматривал пулю, извлечённую из тела убитой. Назвал её калибр, систему оружия, из которого была она выпущена, как и куда вошла и в какой части правого бедра застряла.

Мужчина в белом халате бойко, всеми пальцами, выстукивал на пишущей машинке протокольные фразы.

Сиял никель хирургических инструментов. Отрывисто переговаривались эксперты. Стучала машинка. Лилась вода из шлангов.

Тафик диктовал сначала по-турецки, потом по-русски - для Ангелины Ефимовны:

-Вторая пуля вошла через правое плечо, со стороны спины, через правую подмышечную область, через грудную клетку. И вышла слева, на уровне шестого ребра, повредив сосудистый пучок правого легкого, аорту и сосудистый пучок левого легкого. Смерть последовала мгновенно.

Три часа работали эксперты. И все три часа Ермаков шагал по длинному сырому, без окон, освещенному одной маленькой лампочкой коридору. Жандарм сидел на табурете у двери, а он метался. Не видел, что и как делают за толстой беленой стеной, но ясно себе всё представлял. Все, все. И это было ужасно.

Еще сегодня утром он сидел с ней на берегу моря, смотрел в её чистые, бездонно-голубые глаза, видел, как шевелились её влажные, чуть пухлые губы, как билась жилка на виске, как светились её волосы, слышал её певучий ласковый голос. А сейчас...

Не дожила и до двадцати. Не испытала всех радостей, выпадающих на долю людей. Не повидала многого в жизни. Не познала до конца любовь. Не стала женой, матерью. А так любила жизнь, так хорошо жила, так боролась за неё! И долго, долго собиралась жить.

И в страшно сне не могло присниться Тане, что она погибнет на целом и невредимом Ан-24, в цветущий субтропический полдень, между небом, землёй и морем. От двух бандитских пуль. И, уже мертвая, будет лететь и лететь. Приземлится в турецком Трабзоне.

Гудели, гремели, грохали о бетон тяжелые башмаки Ермакова. Жандарм сидел и курил сигарету за сигаретой.

В сводчатом коридоре показалась Ангелина Ефимовна. Ермаков бросился к ней так, будто еще была какая-нибудь надежда, требовательно спросил:

-Ну что?

Она держала его дрожащую горячую руку в своей и скупо, щадя его, рассказывала, что там выяснилось. Он молча слушал.

-Теперь мы можем присоединиться к остальным, - сказала она другим голосом. - Наши разместились в городе, в отеле "Кальфа". Поехали! Госпиталь нам даёт машину.

-Я никуда не поеду. Останусь здесь.

-Вы с ума сошли. Вспомните, где находитесь!

-Останусь. Не могу же я бросить её здесь одну.

-Да вы и в самом деле начали заговариваться. Дорогой, милый Вано! Возьмите себя в руки. Ни вы, ни я и никто уже не может ей помочь.

-Да-да! - сейчас же подхватил он. - Опоздал! Готов был отдать за неё жизнь - и не сумел. Не прощу себе этого никогда. Я ведь мог отвести от неё руку убийцы.

-Ничего не понимаю. О чем вы говорите? Могли отвести руку убийцы?... Разве вы знали, что готовится нападение?

-Должен был знать. Должен был догадаться, почувствовать.

-Вы слишком к себе требовательны.

-Нет, я мало требовал от себя. Такого человека потерял!

-Вы её давно знали?

-Всю жизнь. И всю жизнь буду знать, видеть её, чувствовать, разговаривать с ней.

-Нет такого горя, которое могло бы затмить жизнь. Вы еще молоды. Вам предстоит долгая жизнь. - Она обхватила его за плечи. - Пошли! Вы не имеете права здесь оставаться. Будьте благоразумны.

Хлопнула входная, наружная, дверь, и в коридор вбежал инспектор в штатском. Ермаков запомнил его ещё на летном поле Трабзонского аэродрома. Смуглое до черноты лицо, сросшиеся брови, узкий лоб с наползающими на него жесткими угольно-черными волосами. Белый воротничок. Легкая, из рисовой соломы, шляпа. Толстое, с синим камнем кольцо на волосатом пальце. Инспектор снял шляпу, вежливо поклонился.

-А я за вами приехал, господа.

-Спасибо, - ответил ему Ермаков. - Мы сами доберемся до гостиницы. На машине госпиталя.

-Нет, я приглашаю вас не в гостиницу... в полицию.

-В полицию? Нас?! - переспросил Ермаков и ударил себя в грудь кулаком. - Вы, наверное, ошиблись, господин инспектор? Нам там нечего делать. Приглашайте налетчиков, убийц.

Инспектор растерянно повертел в руке шляпу, переглянулся с жандармом в форме и сказал повышенным голосом:

-Я настаиваю, господа!...

Ермаков ответил ему резко:

-Какое же это приглашение, если настаиваете?

На пороге морга, с зажженной сигаретой во рту, стоял седоголовый хирург Тафик. Он с удивлением смотрел то на инспектора, то на Ермакова, то на Ангелину Ефимовну.

-В чем дело, коллега?

-Нас тащат в полицию.

-Зачем?

Лицо Тафика покраснело, губы затряслись. Быстро подойдя к инспектору, он что-то стал говорить ему. Тот вполголоса отвечал.

Тафик вернулся к Вано и Ангелине Ефимовне и сказал:

-Придется вам поехать в полицию. Ничего не поделаешь, таков здешний закон.

Ангелина Ефимовна вспылила:

-Бесчеловечный закон! Мы еле держимся на ногах. Нам необходимо прийти в себя после всего, что случилось. Неужели господа из полиции этого не понимают?

Доктор Тафик закурил новую сигарету и молчал. Ермаков перевёл для полицейского слова Ангелины Ефимовны. По-русски, для неё, он добавил:

-Они всё прекрасно понимают. Наше состояние их вполне устраивает.

-Я не поеду в полицию. Не я стреляла в стюардессу, в пилотов, в пассажиров. Пусть допрашивают убийц.

Ермаков перевёл инспектору всё, что сказала Ангелина Ефимовна. Тот был неумолим:

-Мне приказано доставить вас в полицию. Мы вас не арестовываем. Мы желаем получить свидетельские показания.

-Какие? - спросил Ермаков.

-Турецкие власти должны знать, что вам известно о нападении на ваш пассажирский самолет.

В разговор вмешался Тафик. Он сказал по-русски:

-Коллега, я вам советую поехать в полицию и дать подробные показания. Другого выхода нет. И чем скорее вы это сделаете, тем будет лучше для вас. До свидания.

И с этими словами, бросив недокуренную сигарету в урну, он скрылся за железной дверью морга.

Ни Ангелине Ефимовне, ни Ермакову никогда в жизни не приходилось бывать в полицейском участке. И вот пришлось. За столом сидел угрюмый сутулый полицейский в чине капитана. Перед ним лежала пачка советских денег и американских долларов, отобранных, очевидно, у Суканкасов. Тут же были стреляные пистолетные гильзы. Оружия бандитов почему-то не было.

Допрос был нудным, долгим. Следователь дотошно выспрашивал, где, когда, при каких обстоятельствах было совершенно нападение на Ан-24, кто, откуда и как стрелял. На последний вопрос он особенно напирал. Ермаков и Ангелина Ефимовна ему обстоятельно ответили. Но он снова и снова повторял: где? когда? как? Ермаков и Славина еще и еще раз, для секретаря-машинистви и в микрофон магнитофона, повторили, что нападение было совершенно пятнадцатого октября, в двенадцать сорок по московскому времени, в воздушном пространстве СССР, на траверзе города Кобулетти. Стреляли только налетчики.

Одного допроса оказалось мало. Повезли еще куда-то. Ввели в белую, без окон, пустую комнату, приставили жандарма и запретили между собой разговаривать.

-Как здесь душно, - сказала Ангелина Ефимовна.

И жандарм - не тот, который был в госпитале, новый - сейчас же закричал на неё:

-Олмаз! Нылза гаварит! Молчок надо! Пожалста.

Второй допрос вел уже полковник. Допрашивал каждого в отдельности. И добивался того же, что и капитан: где? когда? как? кто?



Миновало более шести часов после того, как погибла Таня. А её мать Галина Ивановна, русоволосая, круглолицая, красивая женщина лет сорока, до сих пор не знала, какая участь постигла её любимую Таню. Она все еще получала и будет получать письма, написанные рукой дочери. Сегодня, пятнадцатого октября, пришло письмо, которое было послано в первых числах октября. В нем Таня сообщала, что нежданно-негаданно заболела гриппом. "Валяюсь в постели, - писала она. - Злюсь на свою беспомощность. Ничего не могу делать. Ужасно тоскую по тебе, мамочка, реву, как теленок, и чувствую себя маленькой-маленькой... Одна я, совсем одна во всем доме. Мама, мамочка, где ты пропадаешь? Не могу без тебя. Умру, если сейчас же не приедешь..."

Галина Ивановна прочитала письмо, заплакала и сразу стала писать ответ:

"Доченька, солнышко! Никуда я не пропала. День и ночь с тобой. Всегда. Прямо бы сейчас полетела к тебе, родненькая, если бы имела крылья. Дура я. Рано выпустила тебя из материнского гнезда. Ещё бы хотя год надо было тебе пожить под моим присмотром".

На крылечке дома послышались тяжелые мужские шаги, кто-то бесцеремонно застучал палкой в дверь. Галина Ивановна бросила писать, выскочила в сени и увидела поселкового почтальона в длинном, набухшем от дождя плаще с поднятым капюшоном. Сердце матери упало. Руки задрожали. Лицо стало как снег. Парень поспешил успокоить её:

-Добрый день, тетя. Вам срочный телефонный вызов из Сухуми.

-Из Сухуми?! - воскликнула Галина Ивановна, и её печальное, заплаканное лицо засияло от радости. - Таня!... Выздоровела! Бегу, сынок, бегу, одна нога-там, другая-здесь.

Кое-как оделась, всунула босые ноги в резиновые сапоги и понеслась на почту. Зря торопилась. Долго пришлось ждать звонка из Сухуми. Снова запечалилась, затосковала мать. Наконец телефонистка сказала ей: "Говорите, Сухуми на линии!"

Схватила трубку двумя руками, побледнела, покраснела и, не помня себя, не видя никого, ничего не слыша, закричала:

-Здравствуй, доченька! Хорошо, что позвонила! Я вся извелась после твоего письма! С выздоровлением! Что?... Это не ты? А кто, кто говорит? Вот тебе раз!... Какая подруга?... Дуня? А где же Таня? Что с ней? Почему не пришла?

Губы матери леденели. Она не могла выговорить ни слова. Молчала. С ужасом слушала. С ужасом вопрошала:

-Срочно вылетать в Сухуми?... Зачем?... Что случилось? Тане плохо? Очень даже плохо?... Алло! Сухуми! Алло! Где же ты, Дуня? Скажи еще хоть слово!... Ну?...

Уронила трубку. Прислонилась к стене ни жива ни мертва.

-Вот тебе и грипп! Да что же это?... Да как же?... Ах, доченька! Тебе плохо, а я за тыщу верст от тебя! Что же делать?

Галина Ивановна на минутку заглянула домой, переоделась, взяла деньги, паспорт, сказала домашним, что уезжает к Тане, и побежала на автобусную остановку. На её беду, машина где-то застряла на размытой дороге, и когда придет, неизвестно. Надо было что-то придумать. Вспомнила одного доброго старого человека, Егорыча, и его лошадку. Бросилась к нему. Не отказал. Быстро запряг и поехал. Увы, не довёз куда надо.

Осенняя просёлочная дорога была в колеях и рытвинах, полных воды. Грязь по колена. Падали крупные хлопья снега. Лошадь, окутанная паром, усталая до изнеможения, из последних сил тянула в гору телегу. На охапке сена, в черном пальто, накрытая пуховым платком, полузасыпанная снегом, сидела Галина Ивановна. Робко, умоляющим голосом попросила возницу:

-Егорыч, нельзя ли...

-Понимаю, милая, всё понимаю! Я бы сам, будь помоложе годков на сорок, впрягся в телегу, как конёк-горбунок, и помчал тебя в тёплые края. Эх, укатали сивку крутые горки. Давай, милая, давай, родненькая!... Всё, не идёт. Вконец выдохлась.

Телега остановилась на крутом разъезженном скате горы. Мать соскочила на землю.

-Куда же ты, милая? В такую-то непогодушку!...

Что ей непогода! В бурное море кинулась бы. В огонь... В самую гущу волчьей стаи.

Егорыч долго стоял на лысом бугре под ветром и дождём и тяжко вздыхал, смотрел вслед удаляющейся землячке. Закурил, помахал на прощанье рукой и сказал:

-Давай, милая, топай! Пробивайся через все преграды. Такая твоя материнская доля.

Галина Ивановна шла по просёлочной осенней дороге. Месила грязь. Перепрыгивала через канавы. Обходила рытвины, полные мутной воды. Спотыкалась. Падала. Всё было. Сапоги, облепленные комьями глины, стали свинцово-тяжелыми. Пропитанная влагой одежда давила к земле. Силы были на исходе. Но Галина Ивановна не останавливалась. Шла и шла. По воде. Сквозь дождь. Сквозь ледяную крупу. Сквозь густые хлопья мокрого снега. Через угрюмый черный лес. По мосту, высоко вознесённому над рекой, по которой плыли молодые льдины. Километр за километром оставались позади. Вышла на берег реки, на дорогу, покрытую булыжником. Мелькали столбы.

Её догнал грузовик-фургон. Остановился. С колёс скатывалась вода. Раскаленный глушитель окутан паром. Из кабины высунул голову чубатый, хмельной от молодости, жаждущий развлечений шофёр.

-Красавица, нам, случаем, не по дороге?

Мать смотрела на него широко раскрытыми, полными смертной тоски и тревоги глазами и молчала. Падал снег. Гудел мотор.

-Извиняюсь, мамаша. Садитесь!

Бросилась в кабину. Молча уселась. Шофер беспокойно, с сочувствием приглядывался к ней. Проехав километра три или четыре, набрался храбрости и спросил:

-У вас беда, мамаша?

-Дочь заболела, Таня. Очень плохо ей.

-Значит, в районную больницу вас надо подбросить?

-Нет.

-Куда же?

-Таня далеко отсюда. В Сухуми. Не знаю, как туда добираться.

Шофёр свистнул.

-Извините, мамаша, что мне не по дороге. До райцентра подкину, а оттуда вам придется на попутных добираться до Ижевска, если самолетом полетите. Или до Глазова - если по железной дороге. Советую ехать поездом. В такую погоду на аэрофлотские крылья нельзя рассчитывать... Чем же заболела ваша дочь? Не холеру, случаем, подцепила на юге?

-Что вы! Обыкновенный грипп. Какое-то осложнение.

-Грипп?... Ну-ну, бывает, бывает! - И шофёр надолго умолк, раскуривая "Беломор".

Грузовик проскочил несколько деревень, миновал лес и остановился у перекрестка, перед резным крылечком придорожного кафе. Несколько грузовых машин стояло на обочинах дороги, слева и справа. Шофёр распахнул дверцу своего фургона. Спрыгнул на землю и уже оттуда, обращаясь к Галине Ивановне, сказал:

-Вот мы и в райцентре. Отсюда до Глазова рукой подать, каких-нибудь километров сорок с гаком. Подождите, мамаша, я сейчас вам устрою поездку на перекладных.

Убежал. Ворвался в кафе. Его шумно приветствовали водители, сидящие за столиками.

-А, Вася! Здорово!

-Откуда? Куда?

-Давно не виделись! Садись!

-Ша, братва! Некогда! Кто идёт в Глазов?

-Ну я, - неохотно откликнулся краснолицый, толстогубый, лохматоголовый парень. - А что, есть попутчик?

-Надо подвезти одну женщину.

-Молодую? Симпатичную? Разговорчивую?

Вася снял с головы шапку, сунул её в лицо лохматому парню:

-Ну, ты, заткнись! У неё несчастье.

-Несчастных не возим, Васёк. Своего несчастья хватает. Так и передай.

-Эх ты, мурло!

-Ну-ну, потише на поворотах! От такого слышу.

-Ребята, кто на Глазов?... Я спрашиваю, кто идёт на Глазов?

Молчали водители. Вася нахлобучил шапку, вышел на улицу.

Мать сидела в кабине грузовика-фургона в той же скорбной позе, в какой оставил её Вася, безучастная ко всему на свете. Уныло смотрела на белую дорогу и ничегошеньки не видела. Чуть-чуть оживилась, когда шофёр открыл дверцу.

-Вы не замёрзли?

Она отрицательно покачала головой.

-Может быть, желаете закусить, чайку попить?

-Мне надо в Глазов, сынок. На поезд.

-Нет попытных машин. Придётся подождать.

-А ты не можешь подвезти? Я заплачу. Как за такси.

-Что вы, мамаша! Я бы вас бесплатно доставил, но не имею права. Путёвка не туда, не в Глазов, выписана. Автоинспектор водительское удостоверение отберёт за самовольное изменение маршрута. Калымство припишет. Так что извините. Водительские права - это мой хлеб насущный. Я им кормлюсь. Мать кормится, сестрёнки, дед. Не имею права голодными их оставить.

Галина Ивановна молча вылезла из кабины. Стояла на дороге под косыми струями мокрого снега. Беспомощно оглядывалась вокруг. Потом решительно вступила в белёсую мглу. Шофёр Вася проводил её печальными глазами и вдруг заорал не своим голосом:

-Куда же вы?... Поворачивайте! Садитесь! Поедем! Риск - благородное дело. Так мой столетний дед говорит.

Стремительно уходила под колеса дорога на Глазов. Неистово работали щетки, сгребая воду и снег с ветрового стекла. Грузовик-фургон мчался по лужам, врезывался в снежную завесу, вскакивал в глубокую колею, буксовал на горке, проскакивал железнодорожный переезд за мгновение до того, как на нём появлялся поезд.

Вася остановился у вокзала, снял шапку, вытер платком мокрое лицо, счастливыми глазами посмотрел на мать.

-Успели всё-таки! В одно дыхание отмахали такую дистанцию. Здорово!

-Спасибо, сынок.

Галина Ивановна в нерешительности: как отблагодарить парня? Полезла в карман. Вася схватил её за руку:

-Да вы что?! Ни за какие деньги я бы сюда не поехал. Ради вас рисковал. Ради вашей дочери.

-Ну, ещё раз спасибо. Жить тебе, сынок, и жить. Как твоему деду. Сто лет. И ради тебя в случае беды вот этак рискнёт кто-нибудь. Спасибо.

-Передайте привет дочери. Пусть скорее выздоравливает. Как зовут её?

-Таня.

Ему ещё хотелось поговорить с ней, но он торопливо кивнул:

-Идите, мамаша. Счастливо вам добраться.



Пассажирский поезд мчался по заснеженным полям со скоростью восемьдесят, если не больше, километров в час. Мелькали леса, перелески, белые деревни, высоковольтные линии, дороги, железнодорожные переезды, будки путевых обходчиков. И столбы, столбы. Белая пыль вилась под колесами. Гудела, сотрясалась земля. А Галине Ивановне казалось, что поезд недостаточно быстро пробивался к Москве. Некому её разубедить, некому приглушить тревогу. Одна в купе. Кутаясь в сырой платок, сидела в углу скамьи, раздавленная тоской и тревогой, и невидящими глазами смотрела в белое окно и час, и два, и три...

Приближался какой-то большой город. Гигантский мост перекинут через широкую, ещё не замёрзшую Волгу. Поезд остановился перед вокзалом Ярославля.

В купе к Галине Ивановне вошли две очень серьёзные девушки. Быстренько уселись и, не раздеваясь, стали читать газеты. Одна из них вдруг вскрикнула:

-Ты посмотри, какая она!... Молоденькая. Красивая. Девятнадцать лет. Моя ровесница.

Вторая пассажирка тоже охнула.

-Ой, как только у них рука поднялась!

-Бандитская лапа на кого угодно поднимется.

Сердце матери до сих пор было глухо ко всему, что её окружало. Теперь же оно мгновенно откликнулось на чьё-то горе. Галина Ивановна стремительно обернулась к своим спутницам.

-Беда-то какая страшная. Убили!... Где?... Кого убили?

Девушки передали её газету. Увидев фотографию дочери, Галина Ивановна закричала на весь вагон и потеряла сознание.

Поезд мчался.



Шумная площадь трёх вокзалов в Москве. Пробиваясь сквозь людскую толчею, ярославские девушки вели под руки убитую горем мать. Подошли к многолюдной стоянке такси. Машины подходили редко. Одна из девушек подошла к длинной очереди, схватила за руку человека в берете, стоявшего первым, и, захлебываясь словами, быстро-быстро сказала ему:

-Товарищ, уступите свою очередь! Пожалуйста! Не мне, а вот этой женщине... матери Тани, бортпроводницы...той самой. Она летит в Сухуми.

-Понятно!

Человек в берете распахнул дверцу подъехавшего такси, взял под руку Галину Ивановну, усадил на переднее сиденье, рядом с шофёром.

-Это мать Тани...той самой. Летит в Сухуми. Отвезите, пожалуйста, её на Внуковский аэродром.

Шофёр молча кивнул и помчался к железнодорожному виадуку. Выехав на Большое кольцо, он осторожно стал наблюдать за необыкновенной своей пассажиркой. Она безжизненно откинулась на спинку сиденья. Лицо белое, губы закушены. Глаза плотно закрыты.

-Вам плохо? Вот тут рядом "скорая помощь". Завезти?

-Не надо. На аэродром, пожалуйста, - не открывая глаз, тихо произнесла Галина Ивановна.

Больше ни одного слова не проронила до самого аэродрома. И глаз ни разу не раскрыла. Всю Москву насквозь проехала и не посмотрела на неё.

Такси вырвалось на Киевское шоссе. Шофёр одной рукой крутил руль, другой держал ледяную руку матери.

-Скоро аэродром, уже скоро. Каких-нибудь десять километров.

В недозволенном месте он обогнал колонну легковых машин и услышал позади свисток автоинспектора. Не остановился. Не имеет права рисковать жизнью матери. Помчался дальше.

Автоинспектор бросился на своём мотоцикле за нарушителем. Догнать такси ему удалось только у аэровокзала. Таксист остановился перед медпунктом, помог Галине Ивановне выйти из машины. В этот момент и появился милиционер. Вежливо приложил руку к козырьку фуражки, строго сказал:

-Нарушаете, товарищ водитель. Ваше удостоверение!

-Сейчас, сейчас. Одну минуту. Сами видите, каким делом занят.

Скрылся в медпункте вместе с Галиной Ивановной. Минут через пять вернулся. Достал документы, вручил их милиционеру. Тот просмотрел их, удивился.

-Ого! Стаж двадцать лет. Почему же нарушаете?... И не стыдно?

-Нет! Моя пассажирка - мать той девушки, бортпроводницы, которую бандиты убили в самолете.

Автоинспектор молча вернул таксисту документы и уехал.



Галину Ивановну прямо из медпункта подвезли к большому самолету, улетающему на юг, к Чёрному морю. Провожали её бортпроводницы, пилоты, кассирши, диспетчеры, контролеры, носильщики, бортмеханики, штурманы, аэродромные рабочие. Весть о том, что мать Тани здесь, на аэродроме, облетела Внуково.

Горе осиротевшей матери стало горем миллионов людей, всего народа. Люди дали ей крылья, чтобы она как можно скорее перенеслась к дочери.

В Сухуми сотни людей в аэрофлотской форме стояли на летном поле, у подножия трапа, и молча, со скорбной почтительностью встречали Галину Ивановну.

Неизмерима глубина горя матери, потерявшей дочь. Убита во цвете лет.



Непостижимы душевные муки матери, сын которой стал убийцей.

Мать убийцы кое-как доживала свой век в одном прибалтийском городке. В октябре она лежала в больнице и ничего не знала о том, что сделал её сын на далёком черноморском юге.

Палата в женском отделении. Врачи, совершающие утренний обход, остановились около седой суровой женщины, сидевшей на кровати. Её лицо - сплошные морщины. Волос мало, как у младенца. Врач сел рядом с ней.

-Как дела, бабушка?

-Лучше некуда. Грех жаловаться. Голова не кружится. Не тошнит. Съедаю всю пищу, да ещё прибавки требую. Сплю с вечера до утра. Выписывайте, доктор! Пора и совесть знать.

-А может быть, еще два-три дня полежите?

-Нет! Чужое место занимаю. Залежалась я у вас. Выписывайте!

Дело ясное. Но врач колебался. Смущенно переглядывался с коллегами. Те пожимали плечами.

-Мы, конечно, выпишем вас. Действительно, нам очень нужны свободные места, но куда вы пойдете из больницы?

-Не беспокойтесь, доктор. Вы своё доброе дело сделали. Поставили на ноги древнюю старуху. Спасибо. Низко кланяюсь. Человеку умирать не хочется, сколько бы ни пожил на свете.

-Но где же вы будете жить? Кто приютит вас?

-Свет не без добрых людей. В одном доме постираю и переночую. В другом сошью что-нибудь. В третьем детей чужих поколыхаю и чайку попью. Всё будет хорошо, доктор. Выписывайте.

-Подождите, бабуся, два-три дня. Мы будем ходатайствовать о принятии вас в дом престарелых.

Выцветшие, давно погасшие её глаза вспыхнули.

-Нет! - хрипло закричала она. - Я под забором ноги протяну, а в богадельню не пойду. Всю жизнь работала. И до последней минуты буду работать, сама себя кормить.

И тогда лечащий врач прибег к последнему средству, которое не собирался пускать в ход:

-Мы потребуем от вашего сына...

Она перебила его:

-Ищите ветра в поле!... Нет у меня сына. Был, да весь вышел. Не знаю, за что наказал меня господь бог... Пришел как-то к родной матери пьяный да сытый, приволок большущую, литров на сорок, флягу молока. "Вот, старая, должок свой младенческий тебе доставил. Всё, что затратила на меня, грудного, возвращаю. Всё до капли. Теперь мы квиты". Засмеялся и ушел. С тех пор, слава богу, и не вижу его морды. Мошенником стал. Воровал. Людей обманывал. Фальшивые документы делал. Насильничал. В тюрьме наказание отбывал. Жен менял. Сына по своей дорожке послал. Развратил мальчишку. Где-то шляется, шкодит. Нет у меня сына! Выписывайте, доктор! А на кашель не обращайте внимания. Нервный это кашель.

И её просьбу уважили. Помыли, прибрали, накормили и выписали. Это было утром шестнадцатого октября семидесятого года. Уже вся страна, кроме Марты, знала, что её сын убил русскую девушку Таню.

С хозяйственной сумкой и со свернутым черным зонтом в руках, седая Марта спускалась по наружной больничной лестнице. На старушке изношенная до предела, но всё еще аккуратная одежда: черная юбка, черное короткое пальто. Её морщинистое лицо исполнено независимости и достоинства.



Марта шла по городу, вдоль решетки бульвара. Падали желтые листья. Остановилась перед застеклённым щитом, на котором было расклеено множество объявлений, печатных и рукописных. Все они начинаются словом: "Требуются". Она долго изучала, кому и где требуются токари, шоферы, автослесари, механики, бухгалтеры, счетоводы, продавцы. Наконец нашла то, что искала: "Требуется няня". Долго выписывала адрес. Эта несложная работа потребовала от неё громадной затраты сил. Старуха еле стояла на ногах. Села на первую попавшуюся скамейку, отдыхала. Вокруг неё, на аллее, резвились дети: бегали, прыгали, хохотали, догоняя друг друга. Она сурово, почти враждебно смотрела на них. Нетрудно догадаться, о чём думала оскорблённая мать.

Малыш лет пяти-шести, весёлый и смелый, подбежал к ней, протянул какой-то свёрток:

-Возьмите, тетя.

-Что это?

-Бутерброды. - Малыш оглянулся на соседнюю скамейку, на которой сидела молодая женщина. - Моя мама будет очень рада, если вы возьмёте.

-А ты сам будешь рад?

-И я тоже. Съешьте, тетя!

-Я тебе в прабабушки гожусь, мальчик. Как тебя зовут?

-Пранас.

Печальное лицо старухи помрачнело. Она еле сдерживалась, чтобы не оттолкнуть мальчика. Тяжелой, дрожащей рукой отвела от себя руку Пранаса со свертком.

-Скажи своей маме, что я никогда не была и не буду побирушкой.

Встала, пошла по аллее. Сквозь медленный листопад. Бормотала себе под нос с тоской и болью:

-Пранас! Пранас!

Возбуждённые люди толпились перед газетной витриной. Читали. Потрясённо ахали. Возмущались. Печалились. До сознания старухи не сразу дошло то, что обсуждала городская улица. Постепенно она вникла в страшный смысл того, о чём говорилось.

-Бандитское нападение на пассажирский самолёт.

-Когда напали? Где напали?

-Изверг, а не человек! Ни за что ни про что убил стюардессу!

-Под угрозой гибели были сорок пять пассажиров, весь экипаж. Бандитская пуля могла пробить бензопровод, замкнуть провода. Представляете? Самолёт, объятый пламенем, рухнул бы в море. Это чудо, что он уцелел.

-Ужас!

-Я себя чувствую так, будто и на меня совершенно нападение.

-Откуда они взялись, эти выродки? Кто такие?

-Отец и сын, литовцы.

-Почему литовцы? В сообщении ничего об этом не сказано.

-Прочитайте внимательно. Здешние они, убийцы. Наши с вами земляки.

Марта, расталкивая людей, пробилась к витрине. Прочитала газетное сообщение раз, другой, третий. Протёрла глаза и снова стала читать. И не верила себе. Трясла головой. Закрывала и открывала глаза. Люди молча смотрели на неё. Перешептывались:

-Его мать...

-Бедняжка!

-Нашли кого жалеть. Не женщина, а ведьма, произвела на белый свет выродка. Ишь, сердобольные!

-Неправильно рассуждаете, гражданин. Родители за своих детей не отвечают.

-Чепуха! Родители за всё в ответе. И прежде всего за то, какие у них дети.

Люди ожесточённо спорили. Марта медленно, еле передвигая ноги, удалялась от них. Не видела, куда шла. Переходила улицу как раз в тот момент, когда двинулись два противоположных потока машин. Заскрипели тормоза. Надрывались сигналы. Шофёры чертыхались. Регулировщик бросился на помощь застрявшей в гуще машин старухе. Увидев милиционера, она сказала:

-Вот и вы! Я вас давно ищу. Ведите меня скорее в тюрьму. В тюрьму! В тюрьму! Не могу смотреть людям в глаза.

Закрыла лицо, глухо зарыдала.

Милиционер вывел её на тротуар, приложил руку к козырьку:

-Счастливого пути, бабушка. Держитесь поближе к домам.

-Почему бросаете? Ведите в тюрьму! Не имею права ходить по земле.

-Почему в тюрьму?.... Что вы сделали?

-Я мать этого...Пранаса. Если бы я не родила убийцу, Таня была бы жива.

Милиционер быстро испуганно отступил, беспомощно оглянулся. Он не знал, как ему поступить.

Марта бросила зонт и хозяйственную сумку, вышла на середину тротуара, закричала во весь голос:

-Стойте, люди! Послушайте!

-Куда смотрит милиция? - брюзжала почтенная дама. - В вытрезвитель её, пьянчужку!

-Это мой сын убил девочку-стюардессу! Я - мать убийцы! Плюйте на меня, люди! Бейте. Ругайте. Я все заслужила. - Упала. Лежала на земле, из последних сил шептала: - Будь ты проклят на веки вечные!



Уже под вечер, в сумерки, турецкий полковник сказал Ермакову и Ангелине Ефимовне, что они свободны. Их отвезли в гостиницу. Перед пятиэтажным, башенного типа отелем "Кальфа", главным фасадом своим выходящим на небольшую, с круговым движением площадь, стояла большая толпа турок и, оживленно разговаривая, смотрела на окна верхних этажей.

Весь город уже знал, что произошло в советском небе, над Батуми. Корреспонденты местного радио и телевидения Анкары побывали на Ан-24. Снимали. Пересчитывали пробоины. Описывали лужи крови на дюралевом полу, красные пятна на стенах.

Первое, что услышали Ермаков и Ангелина Ефимовна, войдя в отель, - это ликующий голос четырёхлетней Лолиты. Девочка в красном носилась по лестницам, с этажа на этаж, из номера в номер. Успела подружиться со всеми пассажирами Ан-24. Ничего она не ведала о том, что произошло над морем. Не понимала, куда попала. Её мама лежала в постели, а она резвилась.

Ермаков проводил Ангелину Ефимовну в отведённую для неё комнату, а сам пошел по этажам, рассказал, что было в госпитале, в полиции и в жандармерии, узнал от товарищей, как и когда они попали в гостиницу. Турки привезли их сюда на двух автобусах примерно через час после приземления. Выставили на столы брынзу, холодное мясо, лаваш, виноград, яблоки, персики, кофе. Позже водили в соседний ресторан обедать.

-Ну а вы небось голодны? - спросил человек в тирольской шляпе. Назвал он себя Мамедом Джафаровичем.

-Да, кажется, голоден, - сказал Ермаков.

-Кажется! Да и по вашим запавшим глазам, по голосу видно и слышно, что вы весь божий день ничего не ели. Мы тут для вас кое-что оставили. Поешьте!

-Спасибо. Не буду. Потом, может быть, поем.

Двери всех комнат распахнуты настежь. Люди тянулись друг к другу. Называли каждого по имени. Перезнакомились. Подружились. Одиночек не было. Молчаливых не было. Даже столетняя бабушка переходила от одной группы к другой. Говорила. Вспоминала. Советовалась. Утешала. Подбадривала.

Выветрился хмель у кудрявоголового батумца Аслана. Серьёзный и растерянный, он сокрушался, как там сестрёнка, что подумает о нём. Дал телеграмму о вылете - и пропал. Знает ли она, куда занесло самолёт, летевший из Батуми в Сухуми?

Солдаты с чёрными погонами связистов - Виктор Юдан, рязанец, и Николай Песков из Молдавии - не разлучались, как близнецы. Что один скажет, другой сейчас же подтвердит.

Корреспондент Лосев сидел у открытого окна и снимал центральную площадь Трабзона. На аэродроме он ухитрился запечатлеть убийцу в момент, когда тот складывал оружие к ногам турецкого офицера. Снял и его сынка с биноклем на шее, безучастно прислонившегося спиной к стойке шасси.

Молодожены Петя и Женя поняли наконец, что не одни они живут на белом свете. Жадно прислушивались к тому, о чём говорили другие. И сами говорили.

Босая, с опухшими ногами женщина всем задавала один и тот же вопрос: "Когда нас отправят на Родину?"

А женщина с золотым зубом, как и до катастрофы, с завидным аппетитом уничтожала крепкие горные аджарские яблоки и всем, всем улыбалась.

Мамед Джафарович составлял список пассажиров. Уточнял фамилии, имена, отчества.

Большинство пассажиров Ан-24 забыли сейчас все свои болезни, домашние неурядицы, важные и неустроенные дела. Всё отступило перед одной-единственной проблемой: когда они вернутся домой?

У доброй половины курортников были транзисторы. Они настроены на волны Москвы, Тбилиси, Баку. Все ждут, не сообщит ли Родина о злодейском нападении на Ан-24 и о тех мерах, которые предприняты для вызволения попавших в беду людей и самолёта.

Пока об этом ничего не сообщалось.

Ужинать отправились все вместе. Впереди всех, на руках у Ермакова, - девочка в красном, Лолита. Женщины - в центре группы. От отеля до ресторана не более ста метров. И на всём этом расстоянии слева и справа двойной шеренгой, спина к спине, лицом к пассажирам Ан-24 и спиной к землякам выстроились вооруженные полицейские. Боковые улочки перекрыты машинами-фургонами. Трабзонцы, обыкновенные турки, главным образом мужчины, мирно стояли по краям тротуара, за полицейским ограждением. Одни серьёзно и молча разглядывали советских людей, впервые попавших в запретную зону. Другие смотрели весело, с улыбками. Третьи осмелились махать руками, доброжелательно кивать и говорить.

За ужином Ермаков перевёл товарищам то, что ему удалось услышать на улице.

-Трабзонцы возмущены бандитским налётом на наш самолёт. Сочувствуют нам. Рады видеть нас на своей земле. Жалеют убитую.

Ужин тянулся долго. Небольшой ресторан не в состоянии был быстро обслужить одновременно сорок человек. Хозяину пришлось раздобыть на стороне дополнительную посуду, срочно закупить необходимые продукты и нанять официантов-поденщиков. Четверо молодых длинноволосых парней весь вечер таскали с кухни тарелки с салатом, с сыром, с хлебом, с пловом, с баклажанами, начинёнными мясом, с лапшой, замешанной на меду. И половину того, что было подано, не съели пассажиры. Хозяин стоял за буфетной стойкой и сокрушался:

-Почему всё не кушаете? Мы так старались угостить вас. Самые лучшие, самые свежие продукты приготовили. Ешьте, пожалуйста!

Ермаков кратко перевёл слова хозяина. Суровая бабушка в национальном грузинском платье ответила за всех пассажиров. Говорила она по-турецки:

-Спасибо, господин, за угощение. Пища ваша хорошая, а слова еще лучше. Слова доброго соседа. Приезжайте к нам в Батуми, мы вас тоже хорошо примем. - И, обращаясь уже к своим, ко всем, кто сидел за столами, она по-русски добавила: - Видите, товарищи, как оно получилось. И тут есть люди.

После ужина по знакомому живому коридору, между двумя шеренгами солдат и полицейских, вернулись в пятиэтажную башню "Кальфа". Хозяин отеля, худой, длиннолицый, стоял посреди вестибюля, радушно улыбался и перед каждым жильцом склонял свою лысую голову.

-Пожалста, пожалста, господа! Милости просим. Кто желает в нарды играть-пожалста! Кто журналы и газеты посмотреть-пожалста! Кто радио послушать-пожалста!

Лолиту, когда она поравнялась с ним, он подхватил на руки и подбросил чуть ли не до потолка. Поймал, поставил на ноги, засмеялся, ударил ладонью о ладонь:

-Батумская девочка! Красная девочка. Редкая девочка. Еще одной такой девочки нет ни в Трабзоне, ни в Самсуне, ни в Анкаре, ни в Стамбуле, ни во всём мире. Единственная девочка на свете!

Мать молча взяла Лолиту за руку и увела наверх.

Ермаков подошел к хозяину, спросил, есть ли какие-нибудь новости из Анкары или Москвы.

-Есть, господин. Радио Анкары полчаса назад сообщило, что в Трабзоне совершил вынужденную посадку советский пассажирский самолёт.

-И всё?

-Нет. Анкара сказала, что убита стюардесса и два члена экипажа тяжело ранены.

-Кто именно убил стюардессу, кто ранил пилота и бортмеханика - об этом что-нибудь сказали?

-Нет, господин.

-Ну а кто и как угнал самолёт - об этом говорилось?

-Да. Радио Анкары сообщило, что ваш самолёт угнали два литовца, отец и сын, и что они попросили у нашего правительства политического убежища.

-Ясно! Знакомая пластинка. Скажите, отсюда можно связаться по телефону с советским посольством? Но предупреждаю: лир у нас нет.

-Ничего! Можно. Пожалста. Я сейчас же соединю вас с Анкарой. А насчет лир не стесняйтесь. Ваш консул завтра будет здесь и рассчитается с нами и за ваше проживание в гостинице, и за питание в ресторане, и за перевозку в автобусах, и за телефонные переговоры.

Так вот, оказывается, почему так гостеприимен и сговорчив хозяин "Кальфы"! Хорошо заработает.

Анкару предоставили через несколько минут. Ответил дежурный серетарь посольства. Ермаков сказал ему, кто он и откуда говорит, и спросил, правда ли, что консул выехал в Трабзон. Секретарь подтвердил: да, выехал. К утру, если ничего не случится в дороге с машиной, он должен быть на месте. Потом, помолчав, он уже другим тоном спросил:

-Как вы там, товарищи?

-Держимся одной семьёй. Происшествий, кроме известных вам, нет и не предвидится. Спасибо, что позаботились о нас.

-А как же может быть иначе! Вы, в случае плохого обслуживания в отеле или в ресторане, не стесняйтесь. Не даром вас приютили. Все хозяйские счета мы оплатим.

-Не беспокойтесь. Всё пока хорошо.

-Ну а как себя чувствуют раненые?

Вано подробно доложил всё, что знал. Рассказал и о том, что штурман Бабаянц остался с товарищами в госпитале до тех пор, пока они не встанут на ноги. Кратко рассказал и о результатах вскрытия тела убитой бортпроводницы. Четко, ясно произносил официальные слова судебно-медицинской экспертизы и ужасался тому, что он способен так по-деловому об этом говорить. Секретарь посольства, однако, не нашел в его словах ничего предосудительного. Поблагодарил за важную информацию и сказал, что он немедленно сообщит обо всём в Москву.

-До свидания! - сказал он в заключение. - Передайте привет товарищам!

-Постойте! - закричал Ермаков. - Скажите Москве, что мы все желаем быть дома как можно скорее! Все! - подчеркнул он. - Вместе с Таней. Мы её здесь не оставим.

-Я понял. Москва уже предприняла соответствующие меры по линии Министерства иностранных дел. Думаю, завтра покинете Трабзон.

Пока Ермаков говорил с Анкарой, со всех этажей сбежались люди. Стояли вокруг него и нетерпеливо, с надеждой ждали добрых вестей.

Вано рассказал им всё. Мало сказал. Но и это малое обсуждалось целый вечер коллективно и во всех номерах отеля.

-Мы, конечно, завтра вернёмся домой, - убежденно сказал толстяк, Мамед Джафарович. - Это теперь ясно, как дважды два четыре. Ну а как быть с ранеными? Транспортабельны ли они, Джемал и Саша? Не лучше ли им остаться в госпитале до полного выздоровления? Всё это, товарищи, мы должны выяснить завтра утром и принять решение.

-Такие дела не нам с вами решать, дядя Мамед, - возразила толстяку женщина с золотым зубом.

-Почему не нам, тетя Поля? Кому же, если не нам? Нет, уважаемая тетя Поля!

-Какая я вам тетя? Я моложе вас лет на тридцать.

-Нет, Поля, мы сейчас с вами в ответе за всех и за каждого. Мы, и никто другой.

-Ну если вы такой ответственный, то и решайте сами, без меня.

-Нет, Полечка, мы и вам не позволим уклониться от своих обязанностей гражданина СССР, попавшего на чужую территорию.

Поля попыталась слишком серьёзный разговор перевести в шутку:

-Я передоверяю вам, дядя Мамед, свои высокие обязанности. Вы лучше меня справитесь с ними. Скажите, дядя Мамед, двери номера на ночь запирать?

-Это ваше личное дело.

-Запру. Ну а если кто постучит, открывать или не открывать?

-Чужие к вам не постучат. Их не пустит полиция. Да и мы выставим на ночь своих дежурных. Можете спать спокойно.

-Господи! Какой тут покой? Я, наверное, целый год буду переживать этот сумасшедший полет. Подумать страшно, как мы летели. На ребре крыла. Клювом вниз. Клювом вверх. Ныряли в яму. Выныривали из ямы. До сих пор внутри все заморожено.

Другая женщина, та, которая в самую страшную минуту горевала о пропадающем ни за что ни про что каком-то наследстве, - Марья Степановна, маникюрша из Кишинёва, - засмеялась и сказала со всей присущей ей откровенностью:

-А я уже совсем-совсем оттаяла. Все страхи остались позади. Рада-радешенька, что жива и невредима и скоро вернусь домой.

-Не рано ли радуешься, Марья? Дом твой еще далеко, за тридевять земель.

И снова - в который уже раз! - вспыхнул разговор о том, что и как было там, в небе над морем, между Батуми и Трабзоном. Каждому из пассажиров не терпелось самым подробным образом рассказать о своём душевном и физическом состоянии. И каждому казалось, что другой переживал катастрофу не так, как должно, видел не то, слышал не то, что было в действительности.

Прошло всего несколько часов после события, но оно уже обрастало мхом легенды.

Люди есть люди. Когда надо, они становятся героями, рыцарями без страха и упрека. И когда отпадает необходимость проявлять свою глубинную, истинную сущность, они позволяют себе быть обыкновенными пассажирами, тётями и дядями, без зазрения совести потакают своим маленьким слабостям. Ну и пусть! Тем более что таких было меньшинство. Ядро коллектива, сложившееся еще там, на самолете, в первые же минуты нападения, по-прежнему было на высоте своего положения и внушало добрую волю всем остальным. Разношерстных пассажиров больше не было. Были сплоченные, сильные люди, попавшие в беду. Была советская колония, заброшенная в глухой район иностранной территории.

Комната на пятом этаже №504, где жили Ермаков и Мамед Джафарович, стала штабом коллектива. Сюда шли и шли люди.

Вано курил и мрачно смотрел в окно.

Мамед подошёл к нему, постоял рядом, молча покурил вместе с ним, а потом сказал:

-Вано, тебе нельзя сейчас молчать. Надо говорить и говорить. О чём угодно. Вспоминай что-нибудь. Читай стихи! Пой, наконец!

Ермаков отошел от окна и стал быстро ходить по небольшой комнате.

-Да-да, ты прав, дядя Мамед! И тебе нельзя молчать. Давай разговаривать. Ты где постоянно живешь?

-В Батуми, я же говорил.

-Забыл. Там и работаешь?

-Конечно.

-И по какой части?

-Старший продавец хозяйственного магазина. - Он усмехнулся. - Какие у тебя будут вопросы к нему?

-Никаких.

-Так-таки никаких? И тебе не хочется спросить, живу я на одну зарплату или ещё где-нибудь и как-нибудь подрабатываю, слева и справа?

-Знаешь, я как-то не успел подумать об этом. Полагаю, у тебя есть приработок.

-Да. Отец и мать колхозники. Имеют приусадебный участок: мандарины, апельсины, виноград. Молоко своё. Сулугуни свой. Масло своё. Барашек свой. Вино своё. Хорошо живет родитель. И сыну с внуками перепадает. Вернемся в Батуми - так я для тебя и всех товарищей такой пир закачу, до Нового года хмельными будете! - Дядя Мамед посмотрел на часы. - Говорили, говорили, а пятнадцатое октября всё никак не кончается. Ну и денёк! Счастье пролетает мимо тебя молодым орлом, а беда ползёт по твоей жизни столетней черепахой. Есть у нас на Кавказе такая пословица. Слыхал?

-Слыхал и не признаю правильной, - ответил Ермаков. - Несколько дней и ночей я был счастливым. Ничего не имел: ни синицы в руках, ни журавля в небе - и был счастлив.

-Ты? Странно. Извини, Вано, не могу себе представить тебя счастливым.

-Был, честное слово.

-Давно?

-С двенадцатого по пятнадцатое октября.

-Какого года?

-Этого, семидесятого.

-Не может быть. Ты еще пять лет назад почернел от какого-то страшного горя. Сегодняшняя беда доконала тебя. Ты сейчас на всех чертей похож. Доходяга из Освенцима в сравнении с тобой - здоровяк.

-Был, был счастлив! По-настоящему! И уже никогда не буду.

-И кто же тебя так осчастливил?

-Человек. И какой это был человек!

-Понятно. Вопросов больше не имею.

-Нет, ты спрашивай, спрашивай!

-Всё ясно, Вано.

-А ты спроси, как же я допустил, как позволил ей погибнуть на моих глазах?

-Чего тут спрашивать?! Не ты один был в самолёте. На глазах у всех погибла Таня.

-Нет, дядя Мамед, я не хочу прятаться за спину всех. Я, прежде всего я должен был прикрыть её так, как она прикрыла собой экипаж. Не успел. Не сумел. Опоздал. Виноват я перед ней. Готов был отдать за неё жизнь, а когда понадобилось...

-Не выдумывай, Вано, чего не надо. Ни в чём ты не виноват перед ней. Твоя совесть чиста. Если бы мы не удержали, тебя бы изрешетили пулями.

-Зря удерживали.

-Мы это делали не только ради тебя одного. На самолёте было сорок с лишним человек. И многим из них не хотелось погибать вместе с тобой. Удивительно, Вано, как ты этого не понимаешь?!

Вано закрыл лицо руками:

-Понимаю! И всё-таки... стыдно людям в глаза смотреть.

Мамед Джафарович насупился и молчал.

Вано вскочил и выбежал на балкон. Где-то, надрываясь, кричал ишак. Круглый шар луны катился по краю неба. На горах лежали белые облака, и оттуда тянуло снежной прохладой.

Два поздних прохожих вышли из переулка и остановились на площади. Прикурили сигареты и посмотрели вверх, на вывеску отеля.

-Здесь, кажется, живут пленные русские.

-Войны нет, а они в плену. Среди них есть даже раненые.

Засмеялись, пошли дальше и скрылись за углом. Ишак кричал ближе и громче. Луна поднялась на середину неба. Белые облака спустились почти к самому подножию гор. В городском амфитеатре постепенно гасли огни - то верхние, то нижние, то средние. Их становилось всё меньше и меньше. И наконец потухли все. Только в центре, на Круглой площади, по-прежнему ярко полыхала реклама на автомобильном магазине "Шевроле". Ярко освещены были и здания муниципалитета и пожарное депо. Около хлебной лавки тускло светилась одна голая небольшая лампочка. На противоположном конце площади, которую пересекла прямая лунная дорожка, белела громада мечети и высокая игла минарета.

Вано медленно оглядывался вокруг, соображая, в какой стороне госпиталь. Кажется, вон там, за мечетью, ближе к морю. Да, определенно там. Одна, совсем одна лежит Таня в темном, глухом и холодном помещении. Мраморная на мраморе. Лунный луч пробивается в узкое зарешеченное окошко и сверху вниз падает на её лицо. Создаётся такое впечатление, будто светло-русый поток волос течет и светится.

Тяжкий стон вырвался из груди Ермакова. Он заколотил кулаками о железные перила балкона. Прибежал дядя Мамед. Схватил его за плечи и увел в комнату. Толкнул на кровать, сердито сказал:

-Не сходи с ума! - Минуты через две и следа не осталось от его гнева. Подобрел. Сел к Ермакову на кровать, обнял и мягко, как отец сыну, посоветовал: - Поплачь, Вано, легче станет. Нет лучшего лекарства, чем слезы. Знаешь, что мой столетний дед говорил в таких случаях? Настоящий джигит не стыдится плакать. Слезами он промывает глаза для того, чтобы лучше видеть своих врагов и друзей. Давай, Вано, плачь!

-И рад бы, но...

-Ну тогда сыграем в нарды!

-Пошли они, эти нарды!... Впрочем, можно и в нарды.

Минут сорок они молча сражались. Вдруг Вано вскочил и, подбежав к окну, прижался лбом к стеклу.

-Не могу! - простонал он. - Говори, дядя Мамед, говори! Всё равно что - говори!

-Хорошо бы тебе поспать сейчас. Ложись, а я подежурю.

-Какой тут сон! Ложитесь вы!

Дядя Мамед не позволил себя долго упрашивать. Плюхнулся на кровать, не раздеваясь, и быстро уснул.

Ермаков закурил сигарету, может быть сотую за сегодняшний день, вышел из комнаты и побрел по сумеречным этажам. Всюду было тихо. Люди спали. Дремали даже инспекторы и полицейские чины. Хозяин сидел за своей стеклянной конторкой и клевал носом с открытыми глазами.

И только в одной комнате третьего этажа была открыта дверь и горел свет. Ангелина Ефимовна сидела у столика и читала. Услышав шаги, она быстро подняла голову, и на её измученном лице выступила слабая, с робким намеком на радость, улыбка.

-Добрый вечер, Вано. Садитесь. Я к вам недавно заходила. И вы не соизволили меня заметить - так были увлечены какой-то здешней игрой.

-Как я мог вас не заметить?! Странно. А игра эта, между прочим, не только здешняя. В нарды играют во всех странах Ближнего Востока. И у нас на Кавказе.

Она пододвинула к нему коробку "Русские хлебцы", шоколад, мандарины:

-Угощайтесь!

Лицо его судорожно передёрнулось.

-Спасибо! Лучше угостите меня тройной порцией снотворного. Надо хоть немного поспать. Силы и завтра понадобятся. Есть что-нибудь у вас?

-Найдется. Только вряд ли вам поможет снотворное. Я за пятерых наглоталась димедрола - не берёт. И завтра не засну. И послезавтра. Я себя хорошо знаю.

Ей еще что-то хотелось сказать, но она остановилась и принялась жевать рассыпчатый хлебец. Они старались не смотреть друг на друга, чтобы не видеть, как изменились за этот день.

Вано рывком поднял голову, переплёл пальцы рук на затылке и шепотом, больше с восторгом, чем с печалью, воскликнул:

-Я всё время, беспрестанно, каждую секунду, каждое мгновение, вижу её, слышу!

-Ничего, Вано, ничего! Для такого рода потрясения это нормально. Пройдёт со сременем.

Он испуганно встрепенулся и почти закричал сердито, протестующе:

-Зачем пройдёт? Почему? Не хочу, чтобы проходило! - От сильного волнения он говорил гортанным, чуть хриплым голосом и с заметным грузинским акцентом. - Пусть всегда будет так, как теперь! Всегда! Всю жизнь!

Ангелина Ефимовна жевала сухой хлебец и смотрела в чёрное окно, за которым четко, объемно белела игла минарета.

-Ничего не хватает на всю жизнь - ни радости, ни счастья, ни любви, ни горя. Всё кончается.

Она широко зевнула.

-Извините. Хочу спать. Всё-таки подействовал димедрол. Примите и вы. - Достала из сумки снотворное, сунула ему в руки и вытолкала из комнаты. - Надо спать, Вано. Спать! Спать! Спокойной ночи.

И Ермаков снова окунулся в чужие сумерки, в тишину глубокой ночи, в воспоминания... Остался наедине с ней, Таней. Лицом к лицу. Слышал, что она говорила. Ловил её вздохи. Видел себя в голубом колодце её глаз. Вдыхал аромат её густых, мягких русых волос.

Ермаков поднялся на пятый этаж, в свой номер, принял снотворное, погасил свет и лег не раздеваясь. Мамед выставил свой толстый нос к потолку и храпел. В окно заглядывало серое предрассветное небо. Где-то, очевидно на окраине города, кукарекали обыкновенные деревенские петухи. Ишак возобновил свои вопли. Заревели дизельными двигателями грузовики - первые после тихой ночи. Первый продавец фруктов и сладостей загремел колесами своей товарной тележки под окнами отеля. С моря в сторону теплых озер пролетели журавли. Осенние. Наши. Из глубинных краёв России. Прошли низко над Трабзоном, над центром города, над "Кальфой" и, словно зная, что здесь русские, прокурлыкали. Ермаков вспомнил стихи Расула Гамзатова. Засыпая, он шептал особенно любимое им четверостишие:

Настанет день, и с журавлиной стаей

Я поплыву в такой же сизой мгле,

Из-под небес по-птичьи окликая

Всех тех, кого оставил на земле.

Спал недолго, но крепко. Проснулся внезапно. Разбудил его знакомый шелест шагов. Вскочил, сел на кровати и увидел Таню на пороге комнаты №504. Темно-синяя форма бортпроводницы тщательно отглажена, вычищена, без единого пятнышка. Блузка светилась жемчужной белизной. В распущенных волосах цвета ржаной соломы алел крупный свежий тюльпан. Лицо бледное, как у панночки из гоголевского "Вия". Голос сдавленный, глуховатый:

-Вот и я, Вано! Не ждал? Доброе утро. Восемнадцать часов не видела тебя.

Её лицо, её шея, уши, волосы и руки светились, как промерзший насквозь и покрытый мхом изморози мрамор. Голубой пламень глаз стал голубым льдом. И слова были ледяными.

-Почему ты бросил меня одну в холоде, в сырости, в темноте? Очень мне было плохо там, на мраморе, под семью замками. Ладно-ладно, не плачь, не буду больше так говорить!

Она шелестящими шагами быстро пересекла комнату и села на кровать Вано.

-Приляг, дружок. Вот так. Закрой глаза. Ты знаешь, я убежала оттуда. Сквозь железо и бетон проникла. Мимо всех сторожей. Весь незнакомый город прошла, будто сто лет его знаю. И вот пробилась к тебе. Сердцем почуяла, где ты живешь. Не бойся, я тихонько сюда пробралась. Хозяин отеля дремал за своей конторкой. Инспекторы пили кофе в боковой комнатушке и не заметили меня. Все наши тоже не знают, что я здесь, с тобой. Умаялись, горемычные, за тяжкий день, спят. Лежи, Вано, не поднимай головы. Вот так. Ты тоже, как и все, измотался. И я, по правде сказать, устала. Столько всего перенесла. Особенно там, в холодном подземелье. Как подумаю, что туда надо вернуться до рассвета...

Ермаков отчетливо слышал всё, что она говорила. Хорошо видел её. Но когда ему захотелось тронуть Таню - рука прошла сквозь пространство в том месте, где она сидела.

-Вано, ты заметил, какие у меня стали волосы? Белые-белые, как у столетней бабушки. Седая в девятнадцать лет. Седая юность. Не надо, не жалей. Люби. Как и тогда, когда я была жива. Значит, убил меня не Андреев?... Нет, не надо, не говори. Я не хочу знать его имени. Мой убийца - нелюдь. Двуногое без перьев, без шерсти и без рогов. Его уже повесили на сухом дереве? Расстреляли над черным оврагом? Ладно, я не хочу знать, где он и что с ним. И вам, живым, не надо думать о них. Думайте о людях, о жизни. Вано, ты всё видел, как это было?

-Да. Я горжусь тобой.

-Ты и тогда, еще до первого выстрела, гордился мною, верил в меня. Ты глаз с меня не спускал. И оттого я была неуступчивой, сильной, смелой. Жаль только, что я приняла бандитские пули спиной, а не грудью.

-Не жалей. Ты не спасалась. Ты бежала к пилотам, чтобы предупредить их. Увы, пули оказались быстрее тебя.

-Я кричала ребятам: "Нападение!" - а они почему-то не услышали меня - шум моторов, наверное, заглушил мой голос.

-Услышали! И сделали всё, что было в их силах.

-Я уже не видела, что они делали после того, как две пули сразили меня.

-О чём ты думала, когда падала?

-О маме, о сестрёнках, о братьях, о тебе, о пассажирах: останутся они живыми или погибнут? Петухи!... Слышишь?...

Она поднялась с кровати, вышла на середину комнаты и, откинув назад длинные седые волосы, прочитала, в своём переложении, стихи Гамзатова:

Настал мой час, и с журавлиной стаей

Плыву и я в печальной сизой мгле,

Из-под небес по-птичьи окликая

Всех тех, кого любила на земле...

...Вано проснулся. Теперь уже не во сне, наяву. Над ним стоял дядя Мамед и тряс его за плечи. В открытое окно заглядывало только что взошедшее солнце. С белого минарета доносился голос муэдзина, усиленный четырьмя радиорупорами. На площади, как и сто лет назад, во времена лорда Байрона и Эдгара По, раздавались крики мальчиков-разносчиков с корзинами на головах:

-Во имя пророка - купите кока-колу!

-Во имя пророка - купите апельсины!

Дяде Мамеду удалось наконец растормошить и поднять Ермакова.

-Консул еще не приехал? - сейчас же, как только встал на ноги, спросил он.

-Такой же вопрос мне задавали дипломаты из Анкары, из нашего посольства. Полчаса назад звонили. Консул, видно, задержался в пути. С часу на час должен быть здесь.

-Как себя чувствует наш народ?

-Надеется. Никто не хнычет.

-Завтракали?

-Еще нет. Тебя ждём.

-Меня?! Ну и ну! Могли бы и не ждать.

-Как же мы тебя, спящего, могли бросить здесь? И будить пожалели. Ты измучился больше всех. Вчера на тебя смотреть было страшно.

Мамед внимательно осмотрел Ермакова с головы до ног.

-Сегодня ты на нормального человека похож. Размочил во сне свои каменные слёзы. Ты так плакал, что мне даже завидно стало. Давай рассказывай, что тебе привиделось.

Да разве про такое расскажешь?

Сон был до того реальным, что Ермаков невольно оглянулся по сторонам: не оставила ли Таня какого-нибудь следа?

-Ну что же ты молчишь, Вано?

-Я всё еще там... во сне. Лучше бы мне не просыпаться.

-Вот так сказал! Хорошо, что тебя никто, кроме меня, не слышит. Люди на тебя надеются как на каменную гору, а ты...

И только после этих слов, произнесённых дядей Мамедом громовым голосом, Вано окончательно пришел в себя. И тут до его слуха донесся чистый, пронзительно-тонкий, безмятежный, истинно счастливый смех Лолиты. Девочка в красном носилась по этажам, по-прежнему не подозревая, что перелетела государственную границу, что отрезана от дома и неизвестно, когда и как вернётся туда. Она с одинаковой доверчивостью бежала и к хозяину отеля "Кальфа", и к инспектору в штатском, и к кудрявоголовому Аслану, и к Ангелине Ефимовне, и ко всякому, кто хотел играть с ней.

Ермаков взял девочку на руки и пошел с ней по комнатам - на людей посмотреть и себя с Лолитой показать. Их повсюду встречали улыбками. Не было ни одного хмурого лица.

Дорога испытаний... У пассажиров Ан-24 она была сравнительно короткой по расстоянию и недолгой по времени. Но она стала незабываемой на всю жизнь и, может быть, самой важной, ведущей в мир новых отношений. Вчера большинство из них не знали друг друга. Вчера в полдень они были просто пассажирами. Сегодня они стали побратимами, закалёнными орлиной высотой, молниями и громами. Вчера они еще не знали до конца, на что способны. Сегодня они готовы выдержать любую бурю, любой вражеский натиск.

Обо всём этом думал Ермаков, переходя из комнаты в комнату и приглашая своих спутников на завтрак.

Опять из отеля в ресторан и из ресторана в отель шли по живому коридору, зажатые слева и справа двойными шеренгами полицейских и жандармов. Опять боковые улочки были перекрыты машинами. Чего власти боятся? От кого блокируют простых турок? Почему не могут увидеть и почувствовать событие на Ан-24 в истинном свете?

Часов в десять приехал консул, а часом позже стало известно, что из Сухуми в Трабзон вылетел самолет с заданием доставить на Родину пассажиров и членов экипажа Ан-24.

Сборы были молниеносными. Погрузились в два автобуса и под эскортом полицейских машин и мотоциклов поехали на аэродром. Сеялся мелкий, нудный дождь, однако весь город был на улицах. Тысячи людей махали руками, шляпами, платками, улыбались, что-то выкрикивали. Мрачными оставались только жандармы и полицейские. Но в последний момент, когда все пассажиры покинули турецкую землю и заняли места на советском самолете, оттаяли и они.

Самолет разбежался и взлетел. Некоторое время шли к морю. Потом повернули и взяли курс на Батуми. Берег всё время был вблизи. Теперь все те, кто сидел по правому борту, с любопытством рассматривали через полупрозрачную завесу дождя чужие скалы, горы, леса, населённые пункты и вереницы белых минаретов.



Приземлились в самые последние светлые минуты. Пока подруливали к аэровокзалу, наступили сумерки, холодные и серые. Сотни батумцев хлынули на летное поле, чтобы встретить родных, друзей, знакомых и незнакомых. Первой выскочила на родную землю девочка в красном, потом и все остальные.

Ермаков сидел в последнем ряду, у багажного отсека, в котором стоял гроб с телом Тани. Сидел до тех пор, пока дядя Мамед не предложил ему выйти. Молча встал. Медленно спустился по трапу вниз и остановился. Ему некуда идти, нечего делать. Шёл дождь. С моря доносился гул нарастающего шторма. Плотный туман надвигался на горы. Наступала ночь.



Через несколько дней в Сухуми состоялись похороны Тани. Театральная площадь была заполнена народом. Над плотной толпой плыл гроб, поднятый множеством рук, засыпанный цветами. Не умолкали траурные мелодии. Плакали люди.

Ермаков стоял вдали от гроба, в задних рядах толпы. Ему хотелось быть как можно поближе к ней, всё видеть, всё слышать, но он не смел протолкаться вперёд. Там, в Трабзоне, на аэродроме и в госпитале, он был для неё самым близким человеком. Теперь же - никто. Её окружали родные, друзья, товарищи по работе, руководители города и республики.

Гроб установили в беломраморном зале драматического театра. Мимо постамента прошли тысячи и тысячи людей. Среди них был и Вано Ермаков. Он положил у её изголовья цветы, вышел на улицу и здесь стал ждать, когда её вынесут. Стоял в стороне, в одиночестве, прислонившись к стене какого-то дома, курил и машинально прислушивался к разговору каких-то мужчин.

-Вот как бывает, - глубокомысленно сказал один. - Жила себе и жила девочка, ничем особенно не приметная, известная только своим сослуживцам. А погибнув при исполнении служебных обязанностей, сразу прогремела на всю страну.

-Всё дело в том, - сказал другой, - как она погибла. В самую последнюю минуту её жизни, в минуту подвига, открылась её истинная сущность, ранее никому невидимая. Она жила просто и скромно. Не искала бессмертия. Бессмертие само нашло её.

Ермаков резко повернулся к своим случайным соседям и сказал:

-Это неправда, что она жила неприметно, ничем не выделялась. Неправда, что при её жизни никто не догадывался о её истинной сущности. Некоторые люди задолго до пятнадцатого октября понимали и чувствовали, на что она способна.

Произнеся эти слова, Ермаков сейчас же пожалел, что вступил в разговор. Повернулся и отошел. Свои страдания он скрывал от чужого глаза.

В день её гибели он боялся остаться один, боялся молчать. Сегодня ему хотелось быть наедине со своим горем, ни с кем и ни о чём не говорить.

Люди подходили к её матери, Галине Ивановне, обнимали, говорили какие-то слова, плакали вместе с ней. Мог подойти и Ермаков, но он только издали поглядывал на неё и мысленно утешал. Никому на свете не мог он доверить сейчас того, о чем думал, что чувствовал.

Гроб вынесли из беломраморного зала театра и установили на площади. На трибуну поднимались друзья Тани, те, кто работал вместе с ней. Все слова, произнесенные ими, были справедливыми, необходимыми в такой момент. Но Ермакову казалось, что не было сказано самого главного. И это главное мог бы сказать он, если бы взошел на трибуну.

После траурного митинга гроб снова подняли и понесли в Пионерский парк. Там и состоялись похороны. Могила вырыта под старыми, еще полными листьев деревьями. Таню медленно опустили в узкую глубокую траншею. Прозвучал салют. Галина Ивановна бросила первую горсть земли на крышку гроба.

-Прощай, доченька! Мало ты прожила на свете. Прощай, моё сокровище!



Ермаков подошёл к свежей, засыпанной цветами могиле час спустя, когда около неё уже никого не было. Стал у изголовья Тани и почти беззвучно прошептал:

Настал твой час, и с журавлиной стаей

Плывёшь и ты в печальной сизой мгле,

Из-под небес по-птичьи окликая

Всех тех, кого любила на земле.

Миновал год после гибели Тани. Был такой же, как тогда, солнечный, вперемежку с дождями, черноморский октябрь. Было такое же теплое, прогретое еще с лета море. Было много цветов в руках пассажиров Абхазско-Аджарской линии. И был на летном поле Сухумского аэродрома тот же самый капитально отремонтированный Ан-24 №46256. И был на нём прошлогодний пассажир, военный летчик, отпускник Вано Иванович Ермаков. Всего лишь один год прибавилось ему, но возмужал он лет на пять-шесть. Лицо еще сильнее, чем раньше, прокалилось под южным солнцем. Прорезались морщины вокруг тёмных глаз. В волосах проступила седина. Беспрестанно хмурились брови. Отяжелела поступь. Присмирел вулкан. Бушующий огонь стал лавой.

Прилетел Ермаков в Сухуми три дня назад. Поселился, как и в прошлом году, у друзей. Но теперь не проводил с ними за столом, как раньше, по многу часов, не увлекался морем и пляжем. С утра, позавтракав, уходил в Пионерский парк. Бродил по его аллеям и дорожкам. Вокруг зеленой и цветущей могилы Тани.

Сидел где-нибудь на скамейке. Вспоминал, что было. И лишь изредка, когда в парке оставалось мало людей, позволял себе приблизиться к могиле.



На четвёртый день он сел в такси и поехал в аэропорт. Ему вдруг захотелось побывать на том же самом аэродроме, пролететь по тому же маршруту: Сухуми - Батуми. Приехал вовремя. До отлета оставалось пятнадцать минут, и на рейс №234 не был продан только один билет. Ермаков купил его.

Входил он в знаменитый самолет последним. Поднимался по трапу, не видя, кто был рядом с ним, впереди и сзади. Ничего не слышал. Смотрел только на фюзеляж, на котором крупными синими буквами размашисто было написано имя Тани. Самолёт её имени. Тот самый, ею спасённый от гибели, обагрённый её кровью, на котором она прожила последние минуты своей жизни.

Горячий туман застилал Ермакову глаза. Не заметил он, кто стоял на вершине трапа и встречал пассажиров.

Почти ощупью он пробрался в заднюю часть салона, сел на свободное место. Придя в себя, оглядевшись, увидел, что попал туда, куда и хотел. Пятнадцатого октября прошлого года он сидел здесь же, в правом ряду, у окна, в крайнем кресле.

Еще минуту спустя он увидел увеличенный портрет Тани, прикреплённый к перегородке багажного отсека, в двух шагах от того места, где она упала, сраженная двумя пулями. Тут же, под портретом, выписка из Указа Верховного Совета СССР о награждении её орденом Красного Знамени.

Ермаков поднял глаза чуть выше, ожидая увидеть сквозное отверстие. Но там не было никаких следов. И ничто не напоминало о том дне. Только она, Таня, её глаза, её сдержанная живая улыбка возвращали Ермакова в октябрь тысяча девятьсот семидесятого. Какая она красивая, жизнерадостная, приветливая! Как сладко и тревожно смотреть на неё!

Ермаков закрыл глаза. Так и сидел в темноте, отрешенный от всего, тихий, погруженный в воспоминания. До его сознания едва-едва доносились голоса пассажиров, гул разогреваемых двигателей.

Ему не стало легче, когда взлетели. Пусто было в сердце Ермакова. Не ждал он, затаив дыхание, как год назад, появления стюардессы в дверях багажного отсека. Появится не она, другая. Он даже мельком не захотел взглянуть на новенькую. Откинул назад голову, устроился поудобнее, чтобы проспать все 25 минут полета.

Он уже дремал, когда услышал поразительно знакомый голос:

-Граждане! Вы находитесь на борту самолета имени...

Вздрогнул Ермаков. Ему показалось, что новенькая стюардесса говорила так же певуче, нежно, как и Таня. Поразительное сходство! Таня говорит, да и только. Вот это да! Ермаков не поверил себе и не открыл глаза, чтобы взглянуть на стюардессу. Чепуха! Не может быть такого совпадения. Показалось ему, что голос стюардессы похож на голос Тани. Примстилось, как говорят северяне-уральцы. Нервы во всём виноваты. Слишком возбужден Ермаков, нахлынули тяжелые воспоминания - вот и одолела слуховая галлюцинация. И еще, наверное, сработала сила воображения.

Он не хотел слушать стюардессу, сопротивлялся, и все-таки её голос доходил до его ушей.

-Мы летим на высоте тысяча двести - тысяча триста метров. Продолжительность полета...

До него доходило не то, что она говорила, а как говорила. Нет, это не слуховая галлюцинация. Это её голос, её певучая, нежная интонация.

Открыл глаза и внутренне ахнул: перед передними креслами, лицом к пассажирам и спиною к багажному отсеку, на обычном месте стюардесс, стояла девушка в тёмно-синем костюме, в белой блузке, русоволосая, голубоглазая, с обаятельной улыбкой на влажных и алых губах, с румянцем во всю щеку. Точно такой же была и Таня, когда Ермаков увидел её впервые. Так же пленительно улыбалась - всем и никому в отдельности. Так же гордо держала голову. Так же приветливо и доверчиво смотрела на людей. Так же не понимала, не чувствовала неотразимой силы своего обаяния. Была скромна как свет.

Если бы Ермаков своими глазами не видел Таню убитой, если бы не верил в чудеса, он бы вскочил, бросился к ней, назвал её по имени. Еле-еле сдержался. Смотрел на новенькую стюардессу во все глаза и молчал. Поразительное сходство с Таней? Кто она? Откуда взялась? Почему и говорит и смотрит так же, как Таня?

Стюардесса, раздавая пассажирам "взлётные" конфеты, медленно приближалась к Ермакову. Его упорный, серьёзный взгляд привлёк её внимание. Она покраснела и опустила глаза. Такая же стеснительная, как Таня.

Через минуту-другую она будет рядом с ним. Вот тогда он и заговорит с ней. Прежде всего спросит: не сестра ли она Тане? давно ли работает бортпроводницей? как попала на именной самолет? И потом, если хватит духу, внимательно посмотрит на неё и скажет: "Я знал Таню. Вы очень похожи на неё".

Стюардесса подошла к пассажирам, сидящим впереди Ермакова, - к мальчику лет двенадцати и женщине в черной кожаной куртке и темных очках. Мать и сын брали конфеты и почему-то внимательно рассматривали стюардессу. Им тоже, очевидно, хотелось что-то сказать ей. Ничего не сказали. Постеснялись. Смущение соседей передалось Ермакову. Он мгновенно забыл всё, что собирался сказать.

Стюардесса стояла перед ним с подносом в руках. Расстояние, разделявшее их, было ничтожно малым. Он ясно, словно сквозь увеличительное стекло, видел её юное, высвеченное изнутри лицо. Вдыхал её весенний аромат. Он видел в её голубых глазах, как на дне колодца, свое темное отражение.

И теперь, когда она была так близко от него, он понял, что сходство с Таней было полное. Около него стоял её двойник. И тут он вдруг испугался тех мыслей и чувств, какие она воскресила в нём. Он снова любил. Ту - погибшую. И эту - живую.

Страх внезапно сменился озарением, и он спросил:

-Вы сестра Тани?... Наташа, да?

-Да, я Наташа. Мы близнецы с Таней.

-Да-да, я знаю! Таня мне рассказывала. Как вы сюда попали?

-Я приехала из Ижевска, попросилась на именной самолет и, видите, летаю.

Стюардесса стояла перед ним с печальным лицом и со слезами на глазах. Он скорее угадал, чем услышал её скорбный голос.

-Я понимаю, почему вы так смотрите на меня, почему летите на этом самолете... Вчера я видела вас там... в Пионерском парке...около Тани.

Больше ничего не сказала. Быстро отошла и скрылась за перегородкой. Минут пятнадцать не показывалась. Когда подлетели к Зелёному мысу, она вошла в салон, снова вплотную приблизилась к Ермакову, прильнула к иллюминатору левого борта и сказала:

-Вот здесь, в этом самом месте, её не стало.

Он кивнул.

-Да, примерно здесь. Пожалуй, чуть ближе к Кобулетти. Я видел её за несколько секунд до первого выстрела.

-Видели?... Значит, вы...

-Да, тогда я был пассажиром этого же самолета. Мог бы отвести от неё удар, но...не сумел. До сих пор кляну себя за это.

Теперь Наташа смотрела на него прямо, по-братски доверчиво. Он не выдержал её взгляда, потупился.

-За что вы клянете себя? - дрогнувшим голосом спросила Наташа.

-Я вам уже сказал.

Он внезапно умолк. Молчал и удивлялся нежданному и негаданному приступу откровенности. Не собирался ни с кем, даже с другом, делиться своими тайными чувствами и мыслями, и вдруг... Правда, она сестра Тани...

-Не поняла я вас. Скажите яснее.

-Что тут рассказывать? После драки кулаками не машут. Виноват я перед Таней.

-В чём же ваша вина? Растолкуйте.

-Не надо, сестрёнка. Что бы я ни сказал сейчас, все равно ничего не поймете. Нельзя переложить на слова то, что я чувствую. А чувствую я себя отвратительно.

Она умоляюще взглянула на него и, прижав маленькие беленькие кулачки к груди, быстро-быстро проговорила:

-Я всё, всё, всё пойму! Пожалуйста! Извините, не знаю, как вас величают.

-Иван Иванович Ермаков. По-здешнему - просто Вано... Ладно, Наташа, когда-нибудь я вам расскажу, как всё было. А теперь всё. Идите, сестрёнка, делайте свое дело. Подлетаем к Батуми.

Но она не уходила. Стояла перед ним - беззащитная, доверчивая, наивная.

-А вы домой летите или из дому?

-Дом мой, девочка, на воде... писан вилами... Я военный летчик, морскую границу охраняю. До свидания. Как-нибудь увидимся.

-Ну а как же ваш рассказ?... Где вас искать? Когда?

-Я сам вас найду. В свой час. Когда почувствую себя способным рассказать всё, как оно было. Может быть, завтра, может быть, через неделю. Не знаю. Я сейчас сам себе не хозяин. Всем ветрам кланяюсь. Приземлился я в Сухуми - молодец молодцом. Был уверен, что все переживания позади. Но как глянул на летное поле, как увидел её самолёт, её подруг, пилотов, диспетчеров, как побывал в Пионерском парке - так и нахлынуло прошлогоднее. Вот так, сестрёнка. Снижаемся. Идём на посадку! Счастливых вам полётов, Наташа! До свидания.

Ан-24 летел вдоль берега, несколько миль мористее. Накренился на левое крыло, развернулся и резко пошел на снижение. Море стремительно убегало назад. Навстречу мчался берег с прибойной волной и россыпями серой гальки, зелёный-презелёный луг, рассеченный взлётно-посадочной полосой, вышка Батумского аэровокзала, эвкалипты, чайные плантации, мандариновые и апельсиновые сады, мутный Чорох и гряды гор с чуть заснеженными вершинами.

Сели. Подрулили куда надо. Стюардесса раздраила заднюю дверь, впустила в салон потоки утреннего света, свежего горного воздуха, привычного наземного шума.

Ермаков выходил первым. Наташа стояла в дверях. Он молча, не глядя на неё, мотнул головой и сбежал по трапу вниз. Затылком чувствовал, как она провожала его взглядом. Хотел оглянуться, но не посмел.



У этой повести нет конца. Он будет дописан со временем. Есть пока что небольшое продолжение. Было бы несправедливо, прежде всего по отношению к Тане, если бы я пропустил его.



Прошло восемь лет с тех пор, как не стало Тани. Много событий произошло за это время в мире и в жизни героев этой повести. Наташа по любви вышла замуж за Ермакова. Он стал её мужем потому, что не мог жить без неё. У них родился сын Саша. Появилась на свет и беленькая светловолосая девчушка. Её назвали Таней.

А что же стало с убийцами Тани? Какова их судьба? Какое-то время они находились в одной из турецких тюрем. Совсем не бедствовали. Встречались со своими сообщниками из "прибалтийского братства", слетевшимися к ним со всего света. Потом каким-то чудом прямо из тюрьмы перенеслись в роскошный отель Рима. Оттуда, из Рима, чья-то сильная и позолоченная рука перенесла убийц Тани в Амстердам и Париж. Через какое-то время отец и сын Суканкасы перемахнули океан и попали в Соединенные Штаты Америки. Вот каким зигзагообразным оказался маршрут беглецов: через Сухуми, Трабзон - в Нью-Йорк. Все дороги отщепенцев, предателей любых мастей ведут в обетованные города "желтого дьявола", всемирные столицы капитала.

В прошлом, тысяча девятьсот семьдесят седьмом году наше правительство сделало заявление, в котором было твердо и ясно сказано, что убийцы - государственные преступники Суканкасы, где бы они не находились, подлежат выдаче Советскому Союзу и что их дальнейшее укрывательство будет рассматриваться как недружественный акт в отношении СССР.



15 октября 1977 года я увидел моих батумских друзей в Москве, в Центральном Доме журналистов, на прессконференции для советских и иностранных журналистов, целиком посвященной вопросам, связанным с укрывательством американскими властями преступников Суканкасов. За большим столом расположились мать и сестра убитой Тани - Галина Ивановна и Наташа Ермакова. Далее сидели бывший командир корабля Ан-24 №46256 Джемал Петриашвили, бывший штурман Георгий Бабаянц и другие работники Аэрофлота.

На столе перед Наташей Ермаковой, на специальной деревянной подставке, стоял небольшой фанерный щиток, на котором наклеен лист бумаги с тщательно выписанными строгими строчками: "Господин президент США! Почему убийцы моей сестры на свободе? Почему их приютили в вашей стране?"

Перед Галиной Ивановной стоял такой же плакатик, но с другой, не менее суровой, выразительной надписью: "Господин президент! Выдайте убийц моей дочери советскому правосудию - и тем самым вы защитите мои права - и материнские, и гражданские".

В зале полным-полно было журналистов, фотокорреспондентов, кинооператоров, советских и иностранных. Многие фотографировали и снимали на киноплёнку сестру Тани, её мать и плакатики, стоящие перед ними.

Пресс-конференцию открыл член коллегии Министерства гражданской авиации СССР. Он напомнил своим слушателям о том, что случилось семь лет назад, 15 октября тысяча девятьсот семидесятого года, между Сухуми и Батуми, в воздушном пространстве СССР. Потом он сказал:

-В Гааге в 1970 году была принята Конвенция о борьбе с незаконным захватом воздушных судов. Её ратифицировали свыше 80 государств. И США и СССР поставили свои подписи на этом документе, имеющем огромное значение для дела мира и дружественных межгосударственных отношений. Нет никаких юридических сомнений в том, что государство, скрепившее своей подписью конвенцию, обязано свято выполнять добровольно взятые на себя обязательства. Нелишне напомнить джентльменам, не помнящим, что они подписали в Гааге, такой пункт конвенции: "Государство, на территории которого оказывается преступник, если оно не выдаёт его, обязано без каких-либо исключений и независимо от того, совершено ли преступление на его территории или нет, передать дело своим компетентным органам для уголовного преследования..." Мы надеемся, что Соединенные Штаты Америки, как уважающее себя суверенное государство, с достоинством выполнят свои международно-правовые обязательства.

Автор этой повести присутствовал на пресс-конференции. Он не пропускал ни единого слова, произнесённого в маленьком зале Дома журналистов. Всё ему было интересно. Однако он с нетерпением ждал, что скажут Наташа Ермакова и Галина Ивановна.

От имени ЦК профсоюза авиаработников выступил заведующий отделом международных связей ЦК. Он выразил возмущение тем, что преступники Суканкасы свободно разгуливают по американской земле и пользуются, как суперзвезды, особым вниманием прессы, телевидения и кино. В заключение он сказал:

-От имени многотысячной армии авиаработников я требую незамедлительной выдачи и самого сурового наказания государственных преступников.

Сестра и мать Тани внимательно слушали каждого оратора. И все, что те говорили, одобряли энергичными кивками головы.

Предоставили слово и бортпроводнице Аэрофлота, молодой, прелестной Елене Мухиной. Она, в синей аэрофлотской форме, в жемчужной блузке, красиво причесанная, бледная от волнения, с гневно горящими глазами, уверенно и четко прочитала письмо, подписанное тремястами сорока четырьмя стюардессами и направленное президенту США Дж.Картеру. Коллеги покойной Тани призывали тогдашнего хозяина Белого дома выдать СССР преступников Суканкасов. Убийцы должны ответить перед советским судом за свои злодеяния. В письме были и такие строки: "Задержка выдачи преступников органам советского правосудия выглядит особенно дико в свете того, что иммиграционную службу от законных действий в их отношении к Суканкасам удерживает епископ Винцентас Бризгис, активный пособник гитлеровцев, снискавший в Литве в годы войны прозвище "гестаповский пастырь".

И опять сестра и мать покойной усиленно закивали головами, одобряя всё, что говорила Елена Мухина.

Выступили и Георгий Бабаянц и Джемал Петриашвили - боевые друзья погибшей Тани. Стояли рядом и, сменяя друг друга, говорили. Начал Бабаянц:

-В марте этого года мы, я и мой друг Джемал, направили в Белый дом письмо. Мы просили президента Картера выдать СССР убийц нашего друга Тани или сурово наказать преступников своим судом, к чему США обязывает Гаагская конвенция. Некоторые западные газеты назвали наше письмо фальшивкой: дескать, мы не сами его захотели написать, нас заставили это сделать. Чепуха! Кроме собственных сердец, никто нас не заставлял. Это наше право, к этому обязывает нас долг перед памятью Татьяны. И еще об одном хочу сказать. По какому праву президент Картер, столь много говоря о защите прав человека, грубо нарушает наши права? Укрывая угонщиков самолёта и убийц нашей незабвенной Тани, он тем самым фактически потворствует убийцам, которые посягнули на жизнь нашего товарища. Мы решительно требуем выдачи преступников советскому правосудию!

Джемал Петриашвили дополнил выступление Бабаянца такими словами:

-Мы с большим запозданием получили ответ президента Картера на своё письмо. Мы считаем, что официальный Вашингтон ушел от ответа по существу. Мы глубоко не удовлетворены уклончивостью президента. Нам кажется странной уклончивость президента, ему не присущая, когда он разглагольствует о правах человека вообще. В длинном послании Белого дома говорилось, что Суканкасам отказано в политическом убежище в Штатах и они могут быть высланы в Венесуэлу. Почему туда, в Венесуэлу? Почему только высланы? Мы считаем, что Белый дом не захотел пойти дальше формального расследования нарушения воздушными пиратами "иммиграционного законодательства США". Ответ Белого дома не оставляет сомнений в том, что американская администрация, признав действия Суканкасов "серьёзным преступлением, не носящим политического характера", вопрос о высылке Суканкасов в СССР даже не рассматривала. Подобная позиция американской администрации не может не вызвать у советских людей законного недоумения, если не возмущения.

Журналисты попросили выступить сестру и мать убитой Тани. Наташа и Галина Ивановна указали на плакаты, стоящие на столе.

-Мы уже высказались. Теперь слово за президентом Картером, - сказала Наташа.

Галина Ивановна, седая, сухонькая, не поднимаясь, добавила к словам Наташи:

-Мы слышали, что господин Картер очень любит своих детей. Так пусть же он поймёт и мою материнскую любовь к Тане. Поймёт и посодействует выдаче и наказанию убийц моей дочери. Любовь - самый лучший советчик в любых делах, господин президент.

Так материнскими словами о любви к людям и закончилась необычная пресс-конференция. Вот и всё продолжение. Еще одно продолжение, зависящее уже не от автора этой повести, а от самой жизни, надеюсь, появится в недалёком будущем.

1971, 1978

Аркадий Григорьевич Адамов Последний «бизнес»

Глава I ЗАПИСКА

Под высокие застекленные своды вокзала врывались паровозные гудки, то резкие и короткие, как удар хлыста, то длинные, тоскливые, как вой зверя. Ворвавшись, гудки, даже самые могучие, мгновенно растворялись в напряженном и, кажется, никогда не затихающем вокзальном гуле.

Дальние дороги, встречи и расставания, тревоги, волнения, заботы, обостренные последними минутами перед неизбежным рывком вдаль, заставляют людей особенно громко смеяться, иной раз плакать и всегда волноваться в накаленной сутолоке перрона, вдоль которого протянулись зеленые вагоны поезда.

Впрочем, Бориса Нискина, худого долговязого парня в ковбойке с закатанными рукавами и соломенной шляпе, все это не касалось. Его никто не провожал, за него никто не волновался. Он даже несколько свысока, независимо поглядывал сквозь стекла своих очков на окружающих, спокойно прогуливаясь по перрону. В руке у него был небольшой спортивный чемоданчик. Что еще надо для командировки на три дня?

Между прочим, больше всего места в чемоданчике занимали драгоценные четырехгранные пластинки к незатачиваемым резцам, ради которых Борис и приехал сюда в командировку. В его городе таких не оказалось. После невообразимого шума, поднятого бригадой токарей, Госплан республики выделил, наконец, им эти пластинки. И бригадир послал за ними Бориса. Здесь тоже пришлось побегать. Но все же Борис побывал и в театре и даже на стадионе: что делать, если сюда приехала любимая футбольная команда.

Борис разгуливал по платформе, рассеянно поглядывая по сторонам. Кругом шумели, суетились люди — до отхода поезда оставалось несколько минут.

Борис подумал, что можно, пожалуй, зайти в вагон, но в этот момент кто-то подбежал к нему сзади и закрыл ладонями глаза.

— Попался! Ну, теперь угадай, кто это? — прозвучал за его спиной веселый девичий голос.

Ладони были нежные, легкие и едва уловимо пахли какими-то духами, а голос был чертовски знаком.

— Ну, не знаю, не знаю. Сдаюсь, — снисходительно пробасил Борис, не пытаясь, однако, отвести от глаз девичьи ладони.

— Эх, ты!

Девушка рассмеялась, и в тот же миг Борис увидел перед собой Аню Артамонову. Вот так встреча!

Красивая девушка эта Аня, стройная, с пышной копной золотистых волос, небрежно собранных на затылке, и темными, веселыми, горячими глазами. На Ане было легкое красное в белых горошках платье, на загорелых ногах сандалии.

Аня была в Москве и возвращалась переполненная впечатлениями. Борис еле сумел пробиться сквозь поток ее восторженных слов и со сдержанной, чисто мужской солидностью сообщить о своей командировке.

— Знаю, — кивнула головой Аня. — Читала вашу «молнию», да и в райкоме у нас вы много шумели. Только я думала, что Николай сам поедет или…

— …или пошлет Тарана?

Борис постарался вложить в эти слова весь сарказм, на какой был способен. Но Аня лишь с улыбкой махнула рукой:

— Что ты! Его нельзя, он легкомысленный.

Но тут, покрывая гул человеческих голосов на перроне, раздался удар колокола.

— Ой, сейчас отходит! Бежим! — воскликнула Аня, хватая Бориса за руку. — У тебя какой вагон?

— Четвертый.

— Мой! Вот здорово! Бежим!

Оказывается, увлекшись разговором, они довольно далеко отошли от своего вагона.

Поезд уже тронулся, и полная симпатичная проводница шутливо погрозила им свернутым в трубочку желтым флажком.

Задыхаясь от бега, они вошли в узкий коридорчик купированного вагона.

— Приходи ко мне, слышишь? — сказала Аня.

Борис кивнул головой.

В купе оказалось всего два пассажира. Пожилой тучный человек, читавший книгу и поминутно вытиравший пот с разгоряченного, красного лица, не поднял головы, когда Борис вошел. Зато второй пассажир, паренек в черной с серебряной полоской нейлоновой рубашке, заправленной в узкие кремовые брюки, необычайно обрадовался его появлению.

— Ого! Какая радость! Вас само небо послало.

На подвижном лице его блестели черные, чуть навыкате глаза. Иссиня-черные волосы были гладко зачесаны назад. Тонкая ниточка усов и длинные, косо побритые виски придавали ему фатоватый вид.

Молодые люди познакомились.

— Жора Наседкин, студент, — представился паренек.

Потом Борис спросил:

— А почему меня к вам небо послало?

Жора быстро придвинулся к нему и, слегка понизив голос, горячо ответил:

— Конечно, небо! Я всю дорогу ломаю себе голову, как познакомиться с этой девушкой, и вдруг вижу тебя сначала с ней на перроне, а потом у себя в купе. — Жора легко и свободно перешел на доверительное «ты». — А чем она занимается?

— Инструктор райкома комсомола.

— Ого! — Жора даже присвистнул. — Серьезный товарищ. Но все равно. Познакомишь?

Борис ощутил некоторую неловкость. С одной стороны, для отказа вроде бы и нет никаких оснований, но с другой… Василий Таран, лучший друг, ухаживает за Аней.

Борис пробормотал сначала что-то неопределенное, вроде «как-нибудь потом», «если будет случай», но потом ему вдруг стали противны эти уловки, и он сказал, как всегда, прямо и серьезно:

— У нее уже есть избранник. Кстати, мой друг. Так что не стоит и знакомить.

Правда, насчет «избранника» Борис явно преувеличил, но ситуация в целом была изложена предельно четко, хотя и пристрастно. Борис ожидал обиды, но Жора оказался парнем миролюбивым и оптимистичным.

— Чепуха! — решительно ответил он. — Избранник еще не муж, это раз. А друг — это тоже не причина. Все равно от знакомства ты ее не убережешь, слишком красивая. А так по крайней мере у тебя на глазах…

Жора добродушно подмигнул. Но Борис не принял шутки. Давая понять, что он не намерен продолжать этот разговор, он демонстративно вынул из кармана дорожные шахматы и углубился в решение какого-то этюда.

Толстяк объявил, что идет в ресторан.

Не успела дверь закрыться за ним, как снова порывисто откатилась в сторону, и на пороге появилась Аня.

— Ну конечно, — смеясь, произнесла она. — Его ждешь, а он — пожалуйста, играет себе. Невозможный человек!

— Понимаешь, — смущенно ответил Борис, засовывая шахматы обратно в карман. — Я тут… в общем уже собрался…

— Вы его накажите, — посоветовал Жора. — А то он и сам не идет и других не пускает. Высшая степень эгоизма!

Аня улыбнулась.

— Кого же это он не пускает?

— Меня! Знаете, как рвался?

— Чуть поводок не оборвал, — иронически заметил Борис.

Жора в ответ свирепо оскалился и смешно завращал глазами.

— Можно, я его разорву на части? — осведомился он у Ани. — Тогда давайте сообщим суду имена поручителей. Как вас зовут?

Девушка охотно поддержала шутку.

— Милуем и берем на поруки.

— Согласен, — важно кивнул головой Жора. — Так непринужденно и весело состоялось знакомство. Только Борис продолжал хмуриться.

Между тем Жора достал из кармана сигарету, необычно длинную, с фильтром, и прикурил от изящной зажигалки, зажав ее пальцами так, что видна была только ее верхняя часть с фитилем.

— Жора, дайте посмотреть, — заинтересовалась Аня.

— Для дам у меня другая, — ответил тот и вынул из кармана другую зажигалку.

— Нет, я хочу ту, — возразила Аня.

— А эта, Анечка, для мужчин. Не могу.

— Вот как? Не ожидала.

Все это время Борис неприязненно молчал. Теперь замолчала и Аня. Жора, как видно, почувствовал неловкость положения. Он обвел взглядом купе и, что-то вспомнив, с наигранной веселостью сказал Борису:

— Ты, кажется, шахматный мыслитель. Сыграем? У меня это получается неплохо, предупреждаю.

— Можно, — буркнул в ответ Борис.

Жора ему не нравился, но отказаться от партии в шахматы было выше его сил.

— Только не в твои бирюльки, — сказал Жора, вставая. Я возьму у проводника настоящие.

Когда он вышел, Борис сказал:

— Дался тебе этот пижон.

Аня улыбнулась.

— По-моему, ты с ним собираешься играть в шахматы, а не я.

— Надо изучать людей, — назидательно возразил Борис. Если хочешь узнать характер человека, сыграй с ним партию. Если такой нахальный субъект только соображает в шахматах.

— По-моему, ты преувеличиваешь насчет этого парня, заметила Аня.

Борис насмешливо возразил:

— Я и не знал, что тебе так легко понравиться, и кое-кто тоже об этом не догадывается.

Аня нахмурилась.

— Без глупых намеков, пожалуйста. А понравиться мне, между прочим, не так просто.

В дверях купе появился Жора с большой коробкой шахмат. Ослепительно улыбаясь, он объявил:

— Матч на первенство скорого поезда № 13 объявляем открытым. Приз — бутылка коньяка в вагоне-ресторане. Согласны?

Они расставили фигуры. Борису достались белые.

— «Готовые к бою орудья стоят, на солнце зловеще сверкая», — продекламировал Жора.

Аня встала.

— Как говорят, желаю победы сильнейшему.

— Вы уходите? Кто же нас будет вдохновлять?

— Бутылка коньяка.

— Я предпочел бы вас.

— А я не приз. Меня выиграть нельзя.

— К сожалению. Не та эпоха. Вот, например, раньше хорошеньких женщин выигрывали на рыцарских турнирах. Красиво и просто! А теперь надо зарабатывать отличную трудовую характеристику, получать рекомендацию общественных организаций.

— Ничего. Мы лично эпохой довольны, — процедил Борис.

Аня молча вышла из купе.

Борис нетерпеливо посмотрел на Жору.

— Может быть, все-таки начнем?

— Прошу, маэстро, ваш первый ход.

Борис двинул пешку. «Проверим для начала его теоретический багаж», — решил он. Жора безукоризненно разыграл дебют. Борис остался доволен: противник вполне приличный, играть будет интересно.

Что ж, теперь надо готовить атаку.

Последующие несколько ходов показали, что Жора, пренебрегая сгущающимися тучами на ферзевом фланге, готовит атаку на королевском фланге, готовит лихорадочно и не очень точно.

Борис задумался. Противник до конца еще не ясен, в таком положении опасно рисковать. А что, если?.. Это опасный для черных маневр, и тут надо иметь крепкие нервы, чтобы не растеряться. Что ж, проверили теоретическую подготовку, теперь проверим его нервы. И Борис начал атаку.

Первые удары не смутили Жору.

— Так. «Смешались в кучу кони, люди», — задумчиво произнес он, пощипывая усики. — Что ж, посмотрим, «что день грядущий нам готовит».

Борис нетерпеливо ждал хода противника. Начнет обороняться или пойдет на жертву, но не изменит своего плана? Жора сделал ход. Нет, он наращивает силы для атаки, бросает вперед все резервы, пожалуй, даже слишком далеко вперед. Однако азартен!

Если следующим ходом он начнет атаку, это будет типичная авантюра.

Что такое? Жора сделал странный ход. Это и не оборона и не начало атаки. Он лишь толкает, соблазняет Бориса взять «за здорово живешь» пешку… Ах, вот в чем дело! Ну, это уже не корректно. Пропустить дорогой сейчас ход, чтобы поймать противника в элементарную ловушку. Вот это уже действительно пижонство. За такие дела надо наказывать. Борис рассердился. Противник не вызывал уважения.

Вперед! Теперь Борис выводил атакующие силы обходным маневром на королевский фланг, в тыл противника.

Жора нетерпеливым движением стряхнул пепел с сигареты и жадно затянулся.

— Ходы назад не берем?

— Кто как. Я, например, не беру, — иронически ответил Борис.

— Это лишь в порядке уточнения.

Жора, так и не начав атаки, стал торопливо перебрасывать силы на другой фланг. «Нервишки-то, оказывается, не того, шалят», — удовлетворенно констатировал Борис.

Атака белых нарастала. Борис хладнокровно забрал вторую, затем третью пешку и к тому моменту, когда черные фигуры появились, наконец, на месте боя, он давно рассчитанным ударом перенес сражение на королевский фланг. «Такого не видеть», — с презрением подумал Борис.

Силы черных снова шарахнулись на королевский фланг. Растерянность переходила в панику. А для паники, по мнению Бориса, оснований еще не было.

Положение черных было трудным, но далеко не безнадежным. Здесь требовалось мобилизовать волю, а противник от первой неудачи пал духом, больше того, он начал попросту терять голову и делал один слабый ход за другим.

— Что-то я сегодня не в форме, — Жора предпринял слабую попытку спасти свой престиж. Борис не ответил. Он играл с нарастающим ожесточением: противник не вызывал у него теперь даже жалости.

— По-моему, черные могут сдаться, — спустя некоторое время заметил он.

— А мы подождем, — с наигранной бодростью возразил Жора. — Есть кое-какие скрытые шансы.

«Пижон, — с презрением подумал Борис. — Просто рассчитывает на мой зевок».

В купе заглянула Аня.

— Битва еще продолжается?

— «Ни сна, ни отдыха измученной душе», — откликнулся Жора. — Берут на измор.

Через десять минут все было кончено.

Жора с неизменной улыбкой направился в купе, где, как он заметил, ехала Аня.

В коридорчике около этого купе стоял высокий светловолосый человек в сером костюме и курил, глядя в окно. Когда Жора подошел, человек слегка посторонился, бросив на него рассеянный взгляд.

Аня читала, забравшись с ногами под одеяло.

В купе больше никого не было.

— Видите, Анечка, — весело сказал Жора, — что значит вас не было. Проиграл! Опозорен! Как у Горького: «Ни сказок о вас не расскажут, ни песен о вас не споют». Представляете?

— Представляю. Борис, кажется, сильный игрок.

— Ничуть. Просто я торопился.

— Куда?

— К вам! Неужели трудно догадаться? — Большие выразительные глаза Жоры смотрели томно и грустно. — Я теперь «без вас не мыслю дня прожить».

— Боже мой, Жора! Вы начинены цитатами.

— Ничего не поделаешь. Так сказать, по долгу службы. Я ведь с филфака. Четыре года уже трублю.

— Любите литературу?

— В меру… Анечка, — вдруг проникновенным тоном сказал Жора. — Можно в память о нашей встрече сделать вам маленький подарок?

Жора достал из кармана коробочку. В ней оказалась красивая, из крокодиловой кожи пудреница.

— Прошу вас. Париж. Мировая фирма «Коти».

— Что вы, Жора! Не надо! Спасибо.

— Вы меня обидите. Ведь я от чистого сердца. Клянусь!

— От чистого сердца спасибо. Но не надо, — покачала головой Аня. — Это очень дорого.

Но сама помимо воли залюбовалась. «Какая прелесть! И откуда только у него такие вещи?»

— Анечка, возьмите! Хотя я понимаю. Инструктору райкома обязан носить такую пудреницу. Все-таки вы себе выбрали странную профессию.

— Во-первых, это не профессия. Профессия у меня еще будет. А во-вторых, почему странная? Я люблю это дело.

— Все-таки такая девушка, как вы… А что у вас будет за профессия?

— На вечернем учусь, в педагогическом.

— Вот это уже понятно. Ну, хорошо! Тогда я вам подарю косынку. Индийскую! Можно? — И он жестом фокусника вытащил из кармана пеструю нейлоновую косынку. — Вы только взгляните на эту экзотическую красоту, на эти сюжеты!

Но Аня сердито ответила:

— Я все равно ничего не возьму. Спасибо.

— Какая вы… — Жора с огорчением бросил косынку на столик рядом с пудреницей. — Но по крайней мере можно, я запишу ваш телефон? Мы должны еще увидеться!

— Должны? — невольно улыбнулась Аня. — Почему должны?

В купе зашел Борис.

— Ты, кажется, уже что-то должна? — спросил он, подозрительно взглянув на косынку и пудреницу. — Только этого не хватало.

— Ничего я не должна. Успокойся. И вообще, что ты взялся меня опекать?

— Анечка, вы не цените дружеского отношения, — вмешался Жора. — А теперь вот что. Есть предложение отправиться в вагон-ресторан. За мной долг чести. Анечка, умоляю не отказываться.

— Я и не отказываюсь. Но коньяк пить не буду.

Выходя из купе, Аня обратилась к высокому человеку в сером костюме, курившему у окна.

— Алексей Иванович, не хотите с нами в вагон-ресторан?

— Ну, что вы! — махнул рукой тот. — Я уж по-стариковски тут один постою, помолчу, покурю.

…Огнев посмотрел вслед удаляющимся молодым людям. «Милая у меня соседка попалась, очень даже милая. Вон пареньки как вокруг хлопочут». Он усмехнулся. Будь здесь его старший, Виктор, тоже небось мимо не прошел бы. Между прочим, действительно не плохо было бы выпить бутылочку пива похолоднее. Очень уж жарко сегодня. Но как-то неудобно, отказавшись от приглашения, сразу вслед за ними появиться в ресторане. Придется маленько обождать.

Огнев вновь повернулся к окну.

Незаметно сгустились сумерки. Подкрался вечер.

Начал накрапывать дождь, и на стекле появились косые полоски.

…Проходя из вагона в вагон, минуя жутковато лязгающие под ногами переходы, Жора галантно подавал Ане руку и торопливо поддерживал ее, когда вагон неожиданно наклонялся.

Улучив момент, Борис недовольно буркнул Ане:

— Тебе, кажется, нравится, что этот пижон…

Он не успел закончить. Шедший впереди Жора раскрыл перед Аней дверь вагона-ресторана.

В обоих застекленных отсеках столики оказались занятыми. Пришлось подождать.

Борис рассеянно наблюдал, как за высокой буфетной стойкой суетилась полная женщина в белом халате, как перебегала от столика к столику с подносом в руках молоденькая официантка.

Здесь, в вагоне-ресторане, Бориса охватило какое-то странное ощущение необычайности происходящего. Казалось бы, вот сейчас он удобно сидит за уютным столиком, выбирает себе закуску в коротком, но все же ресторанном меню, кругом люди спокойно едят, разговаривают, смеются. Но в это же время и он, и эти люди вокруг, и столики, за которыми они сидят, и хорошенькая официантка безостановочно несутся в вечерней тьме, сквозь ветер и дождь. И дробный стук колес под полом, мерное раскачивание вагона, гудки паровоза все время напоминают о стремительности этого движения.

Тем временем Жора уже сделал заказ, и за столиком завязался разговор.

— Смотрите-ка, — сказала вдруг Аня, с улыбкой кивнув на дверь вагона и шутливо погрозив пальцем. — Пришел все-таки мой сосед.

Огнев, усаживаясь за столик, добродушно кивнул ей в ответ.

В это время в противоположном конце вагона, за стеклянной перегородкой, при взгляде на Огнева неожиданно насторожился плотный, средних лет человек в хорошо сшитом летнем костюме. Несколько секунд он сидел неподвижно, низко опустив над тарелкой голову. Потом на грубоватом, сильно обветренном лице его мелькнула пьяная усмешка.

Привычным движением он потер пальцем за ухом, где начиналась и уходила под ворот пестрой рубахи тонкая полоска шрама. Потом, очевидно захваченный какой-то дерзкой мыслью, человек этот поспешно ощупал карманы, достал огрызок карандаша и, вынув из стакана бумажную салфетку, принялся что-то быстро писать на ней. Затем он сложил салфетку, надписал сверху и подозвал официантку:

— Получи-ка с меня, красавица.

Девушка улыбнулась и быстро подсчитала столбик цифр в своем блокнотике. Человек протянул деньги, но сдачу не принял.

— Лучше ты мне окажи услугу, — доверительно понизив голос, сказал он. — Видишь, во-он сидит один в сером костюме?

Девушка проследила за его взглядом и кивнула головой.

— Вот ему передай-ка эту писульку.

Человек протянул записку и, как только официантка отошла, грузно поднялся со стула, задев рукавом пустой графин из-под водки.

В ожидании заказа Огнев проглядывал газету.

— Вам просили передать, — услышал он над собой голос официантки.

Огнев быстро поднял голову и, не разворачивая записки, сказал:

— Кто?

— Гражданин какой-то. Вон там сидит… нет, ушел уже.

Огнев развернул записку. Неровным, размашистым почерком, местами разрывая тонкую бумагу, там было написано: «Крестник твой вернулся. Соскучился. Так что жди подарочек».

Минуту Огнев размышлял о чем-то, вертя в руках записку, потом снова подозвал официантку.

Девушка отвечала бойко, уверенно, с той особой, чисто профессиональной памятью на людей, которой отличаются официанты.

Спустя некоторое время Огнев вновь перечел записку и уже собрался было сунуть ее в карман, когда заметил, что соседка его по купе и ее спутники, расплатившись, поднялись со своих мест и направляются к выходу. Встретившись с веселым Аниным взглядом, он снова дружески улыбнулся ей. А девушка, проходя мимо, шутливо погрозила ему пальцем.

— Говорите, «по-стариковски постою один, подумаю», а сами записочки получаете? Мы все видели.

— Ничто человеческое нам не чуждо, — лукаво подмигнул Жора.

Огнев в ответ лишь усмехнулся и махнул рукой.

— Э, чего там! Разве это записка? Так… — он на секунду умолк, нахмурившись, потом решительно закончил: — Можно считать, что записки этой не было.

Ребята удивленно переглянулись.

Глава II «ЧТОБ Я НЕ РОДИЛСЯ!»

Пронзительный звонок оповестил цех об обеденном перерыве. Один за другим, урча, затихали станки.

Коля Маленький, худощавый, вихрастый паренек с большими, цвета морской воды, плутовскими глазами и лихо вздернутым веснушчатым носом, шумно вздохнул и выпрямился, потирая затекшую спину. Он был в полосатой тельняшке с закатанными рукавами и в старых, промасленных брюках. Заботливо смахнув со станка стружки и вытерев капли масла на зеркально блестящих полозьях станины, он одобрительно похлопал станок.

— Силен, зверюга!

Работавший за соседним станком Николай Вехов усмехнулся.

— Одобряешь?

— Точность выдерживает астрономическую. А уж скорость можно дать — будь здоров! Как космическая ракета. Я так и хочу его назвать — «Ракета».

— У него, брат, другое название: «Один к шестьдесят одному».

Николай отличался рассудительностью и, как бригадир, не без оснований опасался полета фантазии у Коли Маленького.

В ответ тот небрежно махнул рукой.

— Не звучит! Скучное название.

— Ты только смотри, чтоб на твоей «Ракете» резцы не полетели.

— Все на высшем техническом уровне, — шутливо ответил Коля Маленький. — Консультант — трижды лауреат, заводской премии товарищ Куклевг Вот они, кстати, сами. В масштабе один к одному.

К друзьям подошел Илья Куклев, невысокий, широченный в плечах парень, на могучей шее — круглая, под короткий бобрик подстриженная голова.

И лицо у него было круглое, румяное, с широким носом и толстыми губами. Куклев был страстный рационализатор, «мозговой трест» бригады, как его окрестил Коля Маленький.

— Все треплешься? — добродушно, но без улыбки спросил он.

— Что вы, доктор! — все тем же шутливым тоном откликнулся Коля Маленький. — Просто характеризую вашу личность.

— Ладно уж. Пошли обедать. Где остальные?

Был тот редкий случай, когда вся бригада Николая Вехова работала в одну смену.

О чем-то споря, подошли долговязый Борис Нискин и Василий Таран. Василий, стройный чернобровый красавец в берете, пестрой тенниске и щеголеватых узких брюках, беззаботно и весело говорил:

— Красивая девочка, глаз не оторвешь. А как взглянула, ты бы видел. Все отдать — и мало!

— С Аней, значит, уже покончено? — сурово спросил Борис.

— Тихо, не касайся! Это тайная рана в моем сердце, — с напускной беспечностью возразил Василий. — Она меня только воспитывает.

— Бесполезное дело, — вмешался Коля Маленький.

Николай сердито посмотрел на него. Уж кто-кто, а этот молчал бы насчет воспитания. Вчера опять не явился на занятия по техминимуму. Переутомился, видите ли! А сам потом полночи не гасил свет в комнате, читал очередную книжку про шпионов. Это, мол, воспитывает бдительность! А то Кольке больше нечего воспитывать в себе, кроме бдительности.

Но главное его увлечение, от которого нет покоя. — космос. Сначала это были ракеты. Старший брат Коли Маленького, офицерракетчик, приехав однажды в отпуск, объяснил ему принцип их устройства, от самых простых вплоть до будущих фотонных межгалактических ракет. Коля Маленький самозабвенно увлекался ими до тех пор, пока окончательно не запутался и не запутал всех ребят в дебрях относительности времени и пространства.

А недавно он где-то прочел, что существа из других миров, побывали на Земле, и помешался. Ищет доказательства!

Николай уже в который раз с беспокойством подумал, что взбредет в голову Коле Маленькому после этого.

И, как бы отвечая на его мысли, Коля Маленький таинственным голосом произнес:

— Хлопцы, есть потрясающая новость! Вы думаете, только мы запустили спутники?

— Почему же? — небрежно возразил Борис Нискин, поправляя очки. — Американцы тоже запустили… Пытаются нажить политический капитал перед совещанием в Женеве. И, конечно, в глазах союзников. В Европе…

Борис был политик. Это очень шло к его красивым роговым очкам — такие очки ребята называли «дипломатическими». Следует учесть к тому же, что Борис выступал за первую сборную завода по волейболуэто было, кстати, неудивительно при его росте. Но главным его увлечением были шахматы.

Здесь он достиг выдающихся результатов: первый приз на областной олимпиаде — учебник дебютов с автографом самого автора (для чего книгу специально посылали в Москву от имени шахматной секции). Этот автограф любой член бригады Вехова мог в нужный момент процитировать наизусть.

При стольких талантах Борис Нискин в любой другой бригаде был бы ее украшением и кумиром.

Но бригада Николая Вехова блистала целым созвездием талантов. И Коля Маленький со своими захватывающими историями о шпионах (они воспитывают бдительность!) и особенно с космонавтикой занимал в этом созвездии достойное место.

Но и на звездах, вероятно, есть пятна, раз они есть на Солнце. Таким пятном у Коли Маленького был его второй разряд, единственный второй разряд в бригаде. А Илья Куклев, например, имел даже пятый, высший у токарей, разряд. В сочетании с тремя крупными рационализаторскими предложениями и постом заместителя председателя комиссии по смотру технической грамотности молодых рабочих такой разряд уже принес бы Куклеву славу отнюдь не меньшую, чем у других членов бригады Вехова. Но ведь, кроме того, медлительный и на вид неуклюжий Илья был второй боксерской перчаткой завода, а по мнению ребят из его бригады — даже первой!

При всем том, как убежденно рассуждал Коля Маленький, разве нет у Куклева недостатков? Есть, а как же? И у Бориса Нискина они тоже есть. А у Василия Тарана их, пожалуй, даже больше, чем достоинств. Не говоря уже о шестом члене бригады — Степе Шарунине, у того вообще нет никаких достоинств, кроме разве одного: удивительной способности первым узнавать самые потрясающие новости, а также слухи и сплетни и держать, таким образом, бригаду в курсе всех последних событий.

Наконец, даже у самого Николая Вехова, их бригадира, тоже, если присмотреться как следует, недостатки, наверное, обнаружатся. Посему Коля Маленький с неизменным хладнокровием относился к своему второму разряду, хотя во всем другом он был человеком с крайне беспокойным нравом. Когда же речь заходила о космосе, как, например, сейчас, в этот обеденный перерыв, Коля Маленький начинал горячиться уже не на шутку.

— Какие там американцы! — возбужденно воскликнул он, когда Борис Нискин упомянул о запущенных ими спутниках. Тоже мне! Чтоб вы знали, вокруг Марса искусственные спутники летают! Понятно?

— Ты что, спятил? — изумился Борис.

А Таран с сочувственной издевкой добавил:

— Милый, ты бы в поликлинику сходил, что ли.

— А-а, в поликлинику? Ну, глядите!

Коля Маленький с торжеством вытянул из кармана смятую «Комсомолку», развернул ее и ткнул пальцем.

— Вот! Пишет доктор физико-математических наук. Так и называется: «Искусственные спутники Марса». Фебос и Деймос. Это в переводе — Страх и Ужас. Видали, что делается?

Все склонились над газетой. А Коля Маленький принялся читать вслух, захлебываясь от волнения и путая строчки.

— Да-а… — произнес, наконец, Василий Таран. — Это же надо! Голова идет кругом, как подумаешь.

— Надо иметь крепкую голову, — язвительно ответил Коля Маленький и важно объявил: — Я лично тоже решил понаблюдать за этими спутниками. Вот только где у нас в городе телескоп, а? Кто знает?

При этих словах Николай сразу пришел в себя.

Еще не хватало, чтобы Коля Маленький занялся астрономией!

— Ты за собой лучше понаблюдай, — строго сказал он. Здесь, кстати, и без телескопа все видно. Последний раз предупреждаю: или ты сдашь, наконец, на третий разряд, или выкинем из бригады.

При этих словах лицо Коли Маленького приобрело вдруг выражение полнейшего равнодушия, и только в глубине глаз, как свет в дверной щелке, затаилось лукавство.

— Что значит «выкинем»? — невинным тоном возразил он. Это, знаете, проще всего. А людей воспитывать надо, убеждением действовать.

Борис Нискин возмущенно блеснул очками.

— Это уже чистая демагогия, вот что!

— Еще какая! — подхватил Таран. — Сам иногда этим грешу… Видал, но такого!..

Он с Колей Маленьким — два остряка и задиры — не упускали случая поддеть друг друга.

— Мы когда-нибудь в столовку пойдем? — не вытерпел Илья.

— Идем, — откликнулся Николай. — Вот только Степка Шарунин куда-то потерялся.

Наконец появился и Шарунин, щуплый паренек в замасленной серой рубашке. Степка был чем-то явно взволнован.

— Слыхали новость? — возбужденно спросил он. — Жуков Валька говорил. Ух, что будет!..

— Вот это новость! — весело отозвался Коля Маленький. Самого Вальку Жукова удалось послушать! Секретаря комитета комсомола! Надо же, такое счастье.

— И что теперь только будет? — подхватил Таран.

Степа Шарунин обиделся.

— Я могу и не рассказывать.

— Ладно, пошли уж, — скомандовал Николай.

Ребята гурьбой направились к выходу из цеха.

Очутившись во дворе, все невольно зажмурились: в глаза ударили нестерпимо яркие солнечные лучи.

Здесь было еще жарче, чем в цехе, только легкий ветер со стороны моря приятно обдувал разгоряченные лица.

По тенистой аллее заводского сада, над которой смыкались ветви могучих акаций и кленов, вышли к низкому зданию столовой.

Коля Маленький быстро встал в очередь в кассу, Таран и Куклев, взяв подносы, — в другую очередь, за оплаченными уже порциями, а Николай, Борис Нискин и Степа Шарунин направились занимать столик на шестерых.

Через десять минут вся бригада уже с аппетитом уплетала обед, и, только Степа, упиваясь всеобщим вниманием, рассказывал:

— Значит, на весь завод — дружина. Конечно, добровольная. Со штабом. Порядок охранять на улицах…

К его рассказу прислушивались обедавшие вокруг рабочие.

— И это по всей стране, во всех городах, — не то с удивлением, не то с опаской продолжал Степа. — Теперь и до нас докатилось.

Илья Куклев одобрительно кивнул головой.

— Давно пора. В газетах уж сколько об этом пишут.

Кто-то за соседним столиком скептически произнес:

— Выходит, еще одна милиция на нашу голову?

— И вообще, — подхватил Степа. — Вон недавно в газетах писали — одного дружинника убили. Ну, кто это захочет подставлять свою шкуру за здорово живешь?

— Нет, а по-моему, что ни говорите, красиво, мечтательно произнес. Василий Таран. — Форму какую-нибудь придумают, пистолет дадут. Девчата с ума сходить будут.

— Чушь городишь, милый! — вмешался сидевший неподалеку старый мастер из первого цеха Григорий Анисимович Проскуряков, член цехового партбюро. — Пистолет ему подавай! Форму придумывай! Правительство наше и ЦК только и мечтают, чтобы Василий Таран неотразимым кавалером стал…

По столикам прошел сдержанный смешок.

— Или вон Кириллов Иван Степанович говорит: «еще одна милиция на нашу голову», — продолжал неторопливо Проскуряков, поглаживая седые, с табачными подпалинами усы. — Я бы на твоем месте, Степаныч, на милицию не обижался. Ведь, гляди, после каждой получки она тебя целым и невредимым домой доставляет. Ну, со штрафом, конечно. Не без этого. Потому нрав у тебя становится буйный.

Кругом уже откровенно смеялись. Разговор принимал явно интересный оборот.

— А ты, дядя Григорий, сам-то в дружину не собираешься? — поинтересовался кто-то.

— Почему не собираюсь? — степенно ответил Проскуряков. — Вот такие орлы пойдут, — он кивнул на столик, где сидела бригада Вехова, — и я за ними. — Взгляд его остановился на Шарунине. — А ты, сынок, чего испугался? Мы же с тобой рабочий класс, основа основ государства. Это понимать надо! Царя прогнали, беляков передушили! Страну из разрухи подняли. Кто? Все мы, рабочий класс.

В голосе старика звучала такая неподдельная гордость, такая хозяйская уверенность в своих силах, в своей правоте, что окружающим невольно передалось это чувство.

— Гитлеру шею свернули, — прибавил рабочий, сидевший рядом с Проскуряковым.

— Верно, — согласился тот. — Так неужто дома у себя порядок не наведем?

— Эх, чтоб я не родился! — . задорно воскликнул Коля Маленький. — Будет порядочек!

Кругом засмеялись.

— В корень смотрит парень… Раз родился, то надо воевать!..

— Непременно надо! — вмешался в разговор подошедший инженер Рогов, технолог цеха.

Это был полный, розовощекий, с седыми висками человек.

— В чем же дело? Записывайтесь, Дмитрий Александрович, — задорно предложил Таран.

Рогов улыбнулся.

— Я, видите ли, готов. Но есть условие. Чтобы супруга не узнала…

Веселый смех заглушил на минуту его слова.

— …А так скажу: мол, совещание или собрание. И все тут, — шутливо продолжал Рогов, но вдруг с неожиданной суровостью добавил: — Я не зря сказал, что воевать непременно надо. Вот сегодня на работу сверловщица наша не вышла, Назарова. Почему? Потому, что в больнице возле сына сидит. Студент он, на одном курсе с Андрюшкой моим учится.

Нашлись подлецы, ножом его ранили.

— Это как же так? — спросил Николай.

— А вот так. У них при доме красный уголок есть. Вечер там был, танцевали. В это время хулиганы нагрянули. Назаровой сын вздумал было вмешаться, да один оказался. Ну, они его…

Николай нахмурился. Ох, до чего же ясно вспомнил он в эту минуту, как недавно они с Машей сидели вечером в парке, как окружили их скамейку подвыпившие парни. Николай тогда тоже оказался один, но те были потрусливей, и у них не было ножей.

А Маша, как она тогда испугалась!..

— Это что же получается, хлопцы? — тихо, с угрозой спросил он, оглядывая товарищей. — Выходит, наших бьют?!

Коля Маленький вскочил со стула и запальчиво воскликнул:

— Факт, бьют! А мы должны прощать, да? Мы что, христосики?

Разговор неожиданно принял новый, всех взволновавший оборот. Посыпались возмущенные реплики:

— Распустили!..

— Сажать их всех надо! Довоспитались!..

— Милиция куда смотрит?..

— Что милиция? Сами мы куда смотрим?..

А Коля Маленький с прежней горячностью добавил:

— Это дело так оставить нельзя!

— Есть конкретное предложение! — объявил Василий Таран. — Прошу внимания! Знаменитая бригада Николая Вехова целиком вступает в эту самую дружину. Ибо в такую эпоху, как наша…

— Даешь! — на всю столовую заорал Коля Маленький.

Николай махнул рукой.

— Ладно вам, «эпоха…», «даешь…»! Просто интересно с этим красным уголком разобраться, вот и все.

— Разберемся, — многозначительно пообещал Илья. — Не на бобиков напали. Найдем и так разберемся, что родная мать потом не узнает, душа с них винтом!

При этих словах старик Проскуряков нахмурился и погрозил пальцем.

— Ты, Куклев, не того… С них пример не бери. По-нашему разобраться надо, по-рабочему. Ясно?

— Это он не в том смысле, дядя Григорий, — лукаво усмехнулся Таран, — а в смысле перевоспитания.

— Я ваше перевоспитание знаю.

— Не. Мы еще сами его не знаем. Учимся.

— Вот я погляжу, как вы учитесь.

— Прежде всего, — вмешался Борис Нискин, — план надо составить.

На том пока и порешили.

И только Степа Шарунин вдруг со страхом вспомнил, что красный уголок, где ранили студента, находится от него по соседству и он знает тех, кто там бесчинствовал вчера.

Вспомнил, облился холодным липким потом и промолчал.

Вечером зной спадал. Погружались во мрак широченные тротуары: свет фонарей над мостовой не мог пробиться сквозь густую листву кленов и акаций.

И жизнь южного приморского города с шумом, весело выливалась из домов наружу: настежь распахивались окна, откидывалась легкая кисея с дверей, выходивших прямо на улицу, у подъездов домов и у ворот на длинных скамьях, а то и просто на вынесенных стульях отдыхали, наслаждались прохладой люди постарше. Они громко и оживленно переговаривались между собой, то споря, то сердясь, то сыпя шутками и остротами. А по тротуару говорливыми компаниями и парами растекалась молодежь.

В воздухе стоял терпкий запах цветущей акации и кружился белыми снежинками тополиный пух.

Ранняя и небывало жаркая весна стояла в городе.

— Это так же похоже на весну, как я не знаю что, вздохнула полная женщина, сидевшая на длинной скамье у ворот, за которыми тонул во мраке большой пустынный двор.

— И не говори, — подхватила другая женщина. — Днем чувствуешь себя, как скумбрия на берегу: нечем дышать абсолютно!

На другом конце скамьи пожилая, скромно одетая женщина, грустно перебирая в пальцах оборки платка, накинутого на плечи, говорила соседке:

— Не могу я этого понять, Вера. Ночи не сплю, все слезы выплакала. Вот у тебя сын как сын, человеком стал. А мой? И ведь жили мы с тобой вроде одинаково, обе вдовы-солдатки, обе последнее для сыновей от себя отрывали. И двор один, и школа одна. Ну отчего мой Коська таким получился, отчего?

— Себя ты, Катерина, не блюла.

— Себя… Так и норовишь уколоть. В двадцать пять лет вдовой осталась. Что же, и жизни конец? И полюбить нельзя?

— Смотря кого…

— А ей, любви-то, не прикажешь. Полюбила, и все тут. Красивая я была, веселая. От зависти это ты, Вера.

— Из нее платья не сошьешь и обед не сваришь.

— А я думаю, через характер Коська мой свихнулся. Вылитый отец. Ужас какой неуравновешенный! То тоска на него находит, то такое веселье, что удержу ни в чем нет. А другой раз прямо бешеный какой-то ходит, словно укусили его. Веришь, такая злоба в глазах, аж сердце у меня холодеет, думаю, убьет сейчас. Вот такой и отец был, просто копия фотографическая, — она вдруг уткнулась лицом в платок и, всхлипнув, прошептала: — С таким характером только в тюрьме сидеть.

— Будет тебе! Далеко еще до этого.

Не отнимая платка от лица, женщина горестно покачала головой.

— Ой, чует мое сердце, недалеко. Такой у него приятель завелся, что с ним только туда и дорога. Одно имя-то чего стоит — «Уксусом» они его зовут.

— Уголовный, видно, раз кличку имеет.

— Они и твоего «Петухом» зовут, — откликнулась полная женщина.

— А ты молчи!.. Молчи, змея!.. — вдруг пронзительно закричала женщина в платке, сверкая полными слез глазами.

— Ты мне не указывай!.. Я тебе не граммофон, пластинки выбирать! Что хочу, то и говорю!..

— Я тебе поговорю еще!..

— Катерина, уймись, — потянула женщину за рукав соседка. — Коська твой, кажись, во дворе, услышит. Каково ему будет?

И женщина вдруг так же внезапно, как закричала, безвольно обмякла, припав щекой к плечу подруги.

— Ой, нервы мои, нервы! — простонала она. — Вот так я и с Коськой психую.

К воротам подошел Илья Куклев и Степа Шарунин. Степа с опаской заглянул во двор и сказал:

— Ну что, зайдешь? Или давай подожди, я тебе ее сейчас вынесу.

— Это зачем еще? Сам заберу, не больной.

— Да нет, — замялся Степа, продолжая тревожно оглядываться. — Для быстроты это я предлагаю.

— Для быстроты!.. Тоже мне чемпион на короткие дистанции. Пошли!

Илья усмехнулся и направился к веротам. Степа поспешил за ним.

Друзья дошли уже до середины двора, когда откуда-то сбоку возникли неясные очертания людей и чей-то резкий голос окликнул:

— Эй, Степка, ты, что ли? А ну, топай сюда!

— Некогда мне, — чуть дрогнувшим голосом ответил Степа в темноту. — Товарищ пришел, книгу дать надо.

— Хо-хо-хо!.. — раздался иронический хохот. — Ученые господа за книгами идут!.. Стой! Хоть раз на живого ученого поглазеть охота!

К друзьям подошел из темноты длинный кадыкастый парень в мятой, расстегнутой на груди ковбойке и с нахальным любопытством оглядел Илью. За ним подошло еще трое парней.

— Глянь, Петух, — длинный кивнул на Илью. — Выходит, буйволы тожа наукой интересуются. Ну и… — он грязно выругался.

— Отодвинься, парень, — спокойно ответил Илья. — А то уроню — не встанешь.

Он сжал громадные кулаки и вобрал круглую голову в широченные, литые плечи, готовясь к удару.

— Эх, времени у меня сейчас нет, — все так же нахально усмехнулся длинный, — а то мы бы тебе… — он снова выругался, — кишки на сук намотали. Может, займемся, Петух, а?

Парень сунул руку в карман и зажал там что-то в кулак.

— Пусть он катится к… — лениво ответил другой.

Илья оценил обстановку и пришел к выводу, что самому открывать боевые действия невыгодно. Перепуганный Степка в расчет не шел, а соотношение один к четырем, да если у них ножи, не сулило победы… «Наших бы сюда», — с сожалением подумал он.

— Так, — с хрипотцой произнес Илья, не меняя позы. Значит, расходимся, как в море корабли? Или что?

— Давай, чеши отсюда, буйвол ученый, — зло ответил длинный. — А другой раз попадешься — шкуру попортим. Я нахальства не прощаю.

— А я тоже не бобик. И в другой раз один вот с этим, Илья небрежно кивнул на Степку, — к вам сюда не завалюсь.

— Степка!.. — вдруг дико заорал длинный, выхватив руку из кармана, в которой тускло блеснуло узкое лезвие ножа. Уведи гада!.. За себя не ручаюсь!.. Убью!..

Степка судорожно ухватил Илью за рукав и умоляющим голосом произнес:

— Пошли, Илья! Пошли! Он не тронет.

Илья секунду колебался, потом двинулся вслед за Степкой к стоявшему в глубине двора домику. При этом он ощутил неприятный холодок в спине, представив, что этот псих все-таки не удержится и ударит его сзади ножом.

Оба отдышались только в Степкиной комнате.

Отца и матери Степки дома не оказалось, и Илья почувствовал себя свободнее.

— У тебя тут телефон есть? — хмуро спросил он.

— Нету, — нервно ответил Степка и, в свою очередь, спросил: — Зачем он тебе?

— Может, кого из наших бы застал. Тогда другой разговор получится, душа с них винтом!

— Нету телефона! — У Степы задрожали губы. — И потом, тебе хорошо; пришел и ушел. А меня поймают и… все. Как того.

— Кого еще «того»?

— Ну, что Рогов сегодня рассказывал. В красном уголке… Сейчас я тебе книгу дам, — засуетился Степа.

Он подбежал к этажерке, торопливо перебрал лежавшие там книги и схватил одну из них.

— Вот, держи! Отец велел через три дня вернуть. Библиотечная.

— Ладно. Я только схему оттуда перерисую. Ну пока!

— Да я тебя провожу.

— Это еще зачем?

— Гляну, — понизив голос, сказал Степа, — ушли или нет.

— Защитник тоже мне, — усмехнулся Илья. — Ну пошли!

Они беспрепятственно пересекли двор и у ворот простились.

Оставшись один, Степа огляделся и робко двинулся в обратный путь.

Не успел он сделать и нескольких шагов, как раздался окрик:

— Эй, ходи сюда!

Степа вздрогнул от неожиданности и покорно свернул в темноту.

— Ну, вша матросская, — сказал длинный, появляясь перед Степой, — кого приводил? И насчет книги мне не лепи, понятно? Мы, брат, тоже не лыком шиты и не травкой биты, понимаем, откуда ветер дует.

— Чего молчишь? Ждешь, когда отвесим? — грубо спросил его коренастый рыжеватый парень с подергивающейся щекой, которого длинный назвал Петухом.

— Так он, честное слово, за книгой приходил.

В голосе Степы было столько искреннего отчаяния, что длинный заколебался.

— И кто он такой будет, откуда?

— С завода, из бригады нашей, токарь, — торопливо ответил Степа.

— А почему он сразу стойку боксерскую принял? — недоверчиво спросил Петух.

— В секции обучается.

— В секции?

К длинному вернулись все его подозрения.

— А ну, дай ему, Блоха!

Паренек лет четырнадцати без особой охоты подошел к Степе и неумело ткнул его в бок.

— Разве так дают?! — остервенился длинный.

Он развернулся, и Степа от страшного удара в переносицу пошатнулся и, не удержавшись, упал. Вставал он медленно, дрожащей рукой вытирая липкую жидкость под носом.

— А будешь водить сюда свою секцию, перо в бок получишь, — прошипел длинный. — Одному такому активному мы вчера уже крылышки подрезали.

— Не… не буду, — с шумом втягивая разбитым носом воздух, чтобы не разреветься, ответил Степа.

— Эх, и цирк же вчера был, — мечтательно произнес Петух и с залихватским присвистом пропел.

Помнить буду, не забуду
Зрелище такое.
Пойду беленькой добуду,
Закачу другое.
Длинный усмехнулся, покусывая тонкие губы.

— Погоди, Петух, не то еще закатим.

Он поглядел на Степку и неожиданно спросил:

— А про дружину у вас на заводе треп еще не идет?

— Идет.

— Так… Ну, об этом у нас с тобой особый разговор будет. А пока топай до дому. И чтоб ни одна душа… Ясно?

Степа в ответ только кивнул головой.

— Может, добавить ему на дорогу? — предложил Петух.

— Не надо. Задаток уже получил. — И когда Степа отошел, длинный тихо прибавил: — Парень этот еще пригодиться может. Есть один планчик.

— Ох, и головастый ты мужик, Уксус! — с восхищением произнес Петух.

— Со мной не пропадешь, — хвастливо ответил длинный и, понизив голос, сообщил: — Сегодня нежданно-негаданно встреча у меня случилась. Один корешок с того света раньше срока вернулся. Знаменитая личность! Давать гастроль приехал. Скоро весь город ахнет.

— Это кто ж такой?

— Помолчим, — многозначительно ответил длинный. — Я еще жить хочу…

В ту ночь Степа Шарунин долго не мог уснуть.

Больше, чем разбитое лицо, мучила его мысль об оеобом разговоре, который еще предстоит ему с длинным парнем по кличке «Уксус».

Глава III АНДРЮША РОГОВ ИЩЕТ СЕНСАЦИЮ

Редакция областной комсомольской газеты «Ленинская смена» помещалась на втором этаже старинного здания. Там были длинные гулкие коридоры, выложенные замысловатым паркетом, двустворчатые двери из резного дуба и потолки на такой высоте, что даже в самой большой комнате человек чувствовал себя, как на дне глубокого колодца.

Заведующий отделом литературы и искусства Викентий Владимирович Халатов, румяный, седой, артистичного вида человек с черным галстуком-бабочкой и лучезарным взглядом серых, совсем молодых глаз, был, пожалуй, самым старым журналистом в городе. Тем не менее он отнюдь не случайно работал в редакции именно молодежной газеты. Халатова ценили за громадный опыт и неиссякаемый, чисто юношеский энтузиазм. Начинающие журналисты откровенно молились на него и ловили каждое его слово. Приговор Халатова был окончательный и обжалованию не подлежал.

В тот не по-весеннему жаркий день, когда Андрюша Рогов, студент четвертого курса филфака, робко приоткрыл тяжелую дверь отдела, Халатов, отдуваясь и поминутно вытирая цветным платком багровые щеки и шею, хладнокровно расправлялся с чьей-то статьей.

Андрюша, бросив тревожный взгляд на эту статью, даже зажмурился на секунду от страха: то была его собственная рецензия на недавно выпущенную областным издательством книгу местного автора.

Дверь предательски заскрипела, и Халатов поднял голову.

— Иди, голубчик, иди, — поманил он Андрюшу. — Я тебе буду сейчас делать больно.

Андрюша заставил себя улыбнуться.

— Пощадите, Викентий Владимирович.

Но тот грозно спросил:

— Ты что написал?

— Рецензию, — не очень твердо ответил Андрюша.

Сидевший за столом напротив Халатова редакционный острослов Саша Дерюбин ехидно сказал:

— Вы разверните вашу формулу, Викентий Владимирович, а то, видите, человек не понимает. Он ведь еще…

— Саша, — сухо оборвал его Халатов, — я бы на вашем месте после вчерашнего фельетона, которым вы нас осчастливили, вел себя поскромнее.

Дерюбин густо, совсем по-мальчишески, покраснел.

— Со всяким бывает…

— Вы удивительно находчивы, Саша, А теперь умолкните. У нас начинается творческий разговор. Итак, голубчик, — обратился Халатов к Андрюше, — повесть Р. Обманкина тебе не понравилась. Почему, разрешите узнать?

— Очередная макулатура! Детектив! — горячо ответил Андрюша. — На потребу самым низким вкусам. Одно название чего стоит: «Призраки выходят на берег».

— Так. Если бы ты ограничился доказательством этой мысли, рецензия была бы хотя и мелкой, но в общем верной. Однако ты во всеоружии накопленных в храме науки познаний решил глубоко подойти к вопросу. Весьма похвально! В твоем материале появилась тема, появилось дыхание.

— Почему же вы недовольны? — не выдержал Андрюша.

— Стоп! Я тебе слова пока не давал! Ты пишешь… — Халатов пробежал глазами по странице. — Вот! «Детективный жанр со свойственными ему дешевыми „ужасами“ и „тайнами“ широко распространен на Западе и является типичным продуктом тлетворной буржуазной культуры».

— А что, скажете, неверно? — запальчиво спросил Андрюша.

Халатов вдруг задумчиво и мягко улыбнулся:

— Верно, голубчик, все очень верно. А скажи на милость, ты Эдгара По читал?

— Конечно.

— И нравится?

— Еще бы!

— И Конан Доила, конечно, читал, и Коллинза, и, может быть, даже Честертона? И тоже нравится? Ведь да? Только честно!

— Ну, нравится.

— А все это, — Халатов заговорщически понизил голос, не «продукт тлетворной буржуазной культуры», как ты думаешь?

Андрюша на минуту растерялся.

— Так ведь это… это когда писалось! В период подъема! В историческом разрезе надо брать.

Халатов досадливо махнул рукой.

— Я сейчас не о том! Значит, могут быть в жанре детектива и увлекательные и по-настояшему художественные произведения?.. А ты здесь что делаешь? — Халатов потряс страницами Андрюшиной рецензии. — Ты не борешься за качество произведений этого жанра! Нет! Ты зачеркиваешь сам жанр! Понятно тебе?

— Понятно, — сумрачно произнес Андрюша и потянулся за статьей. — Давайте переделаю.

Халатов отвел его руку.

— Одну минуту.

Он оценивающе взглянул на Андрюшу, на его расстроенное лицо и неожиданно спросил:

— До сих пор ты у нас печатал стихи и информации?

— Да.

— А теперь, юный друг мой, попробуй написать рассказ. Причем на свежем, фактическом материале.

— Какой рассказ? — удивился Андрюша.

— Детективный. Конечно, без тлетворного влияния Запада, а воспитательный, с характерами. И обязательно с острым, захватывающим сюжетом. Для воскресного номера. Чтобы его рвали из рук.

— Но про что писать? На каком материале?

— Э, голубчик, за этим дело не станет! Пойдешь, например, в уголовный розыск.

— Куда?!

— Чего ты пугаешься? — засмеялся Халатов.

Но Андрюшу уже охватил нетерпеливый азарт.

— Нет, это здорово — в уголовный розыск! Я там никогда еще не был. Значит, про бандитов писать?

— Вот ты завтра пойди посмотри, а потом посоветуемся, как и о чем писать.

Алексей Иванович Огнев любил в эти ранние часы не спеша пройтись по едва проснувшимся и словно еще умытым утренней прохладой улицам.

По старой армейской привычке, а может быть, из-за стариковской уже бессонницы, вставал он чуть свет, когда все еще спали, и, крадучись, выходил из комнаты, прихватив гантели старшего сына, сладко посапывавшего на железной раскладушке у окна. На кухне Алексей Иванович несколько минут заученными движениями, почти автоматически вращал и кидал гантели, потом умывался, тяжело ворочаясь под тонкой ледяной струйкой, и, выпив стакан чаю, выходил из дому.

Направляясь на работу, он выбирал разные маршруты. Если погода была хорошей, а главное — если требовалось обдумать по дороге что-либо срочное и важное, Алексей Иванович выходил пораньше и шел самым длинным и приятным для себя путемчерез Приморский бульвар, насквозь продуваемый легким бризом и в эти часы непривычно пустынный.

Внизу, за каменным парапетом, раскинулся порт.

У причалов толпились корабли, между ними сновали баркасы и легкие юркие катера. На внешнем рейде, как нарисованные, дремали танкеры. А дальше, до самого горизонта, величаво стыло море, золотисто-пепельное в лучах восходящего солнца, изрезанное синими и голубыми стрелами ряби.

В то раннее утро Алексей Иванович не спеша брел по Приморскому бульвару, пристально, но больше по привычке, чем из любопытства, вглядываясь в редких прохожих и машинально отмечая про себя появление в порту новых судов. Его высокая, чуть сутулая фигура в синем костюме четко вырисовывалась между черными стволами каштанов и кленов.

Выбранный маршрут свидетельствовал, что Огнева занимает какое-то трудное и важное дело.

Алексею Ивановичу действительно было о чем подумать. В городе опять появился Иван Баракин по кличке «Резаный», дерзкий, хитрый и опытный вор.

И появился он не с добрыми намерениями, это ясно, иначе бы не стал передавать через официантку в поезде ту глупую и наглую записку. Одного взгляда на нее Огневу было достаточно, чтобы догадаться, кто ее автор. Уж кого-кого, но Баракина Огнев знал так хорошо, как можно только знать человека, опасный характер и грязную биографию которого изучаешь подробно, кропотливо и отнюдь не ради пустого интереса.

«Жди подарочек», — припомнил Огнев слова записки и усмехнулся. Что бы это могло значить? Уж не угрожать ли вздумал? Нет, вряд ли. Баракин не дурак и знает Огнева не хуже, чем сам Огнев знает его. Поэтому такая глупая мысль ему в голову не придет. Вот если бы он, наконец, одумался и решил бы потолковать с Огневым о том, как дальше жить? Но это исключено. Об этом говорит весь тон записки — враждебный, нахальный, вызывающий. Зачем же он написал ее? Скорей всего, это обычная дешевка — порисоваться: вот, мол, я какой, ничего не боюсь! — желание подразнить, щегольнуть лихостью.

Алексей Иванович машинально пригладил взлохматившиеся на ветру светлые, с незаметной, но сильной проседью волосы и невольно поежился: всетаки прохладно еще по утрам, надо было надеть хоть плащ и кепку. Он ускорил шаг, чтобы согреться.

Бульвар кончился. Огнев свернул налево и двинулся вверх по улице под зеленый шатер акаций.

Усилившийся ветер с моря теперь порывисто и упруго напирал на него сзади, холодя спину.

Мысли продолжали вертеться вокруг Баракина.

Зачем все-таки он появился в городе? Займется прежними делами — кражами в гостиницах и квартирах? Вряд ли. По этим делам его связи известны и в большинстве оборваны, а если и сохранились кое-какие, он не будет ставить их под удар глупым оповещением о своем приезде. Ведь понимает, что теперь Огнев настороже и принимает меры. Против чего? Против таких преступлений Баракина, какими он занимался раньше. Выходит, не боится Баракин этих мер. А почему? Как видно, не собирается он вернуться к прежним делам. Что же такое задумал Баракин, какой опасный номер собирается выкинуть на этот раз?

Ровно в девять часов утра Алексей Иванович подошел к невысокому красноватому зданию управления городской милиций и поднялся на второй этаж.

Дверь налево вела в канцелярию и через нее — в кабинет начальника отдела уголовного розыска полковника Ивашова. Направо начинался широкий мрачноватый коридор, куда выходили кабинеты сотрудников отдела, там был и кабинет Огнева. Но прежде всего следовало повидаться с Ивашовым.

В канцелярии перед деревянным барьером, за которым сидела секретарь отдела Лидочка Влах, как всегда толпились сотрудники, отмечавшие в книге свой приход на работу. Формальность эту любили, потому что появлялась возможность обменяться новостями, пошутить, посмеяться и даже полюбезничать с Лидочкой.

Когда Огнев вошел в канцелярию, все шумно, наперебой стали здороваться с ним, расспрашивать о Москве.

Пробравшись, наконец, к барьеру, он спросил Лидочку, кивнув на дверь кабинета Ивашова:

— Пришел?

— Пришел, пришел, — ответила та и с напускной строгостью сказала: — Вот я сейчас открою дверь, пусть послушает, какой здесь базар устроили.

— Лидочка, вам изменяет память, — весело откликнулся кто-то из сотрудников. — Это так же похоже на базар, как вы на знаменитую его королеву по кличке «Резаная шейка». Вы помните эту даму?..

Огнев усмехнулся и, открыв дверь, зашел в кабинет начальника отдела.

Ивашов сидел за столом. Это был грузный, еще нестарый человек, на широком мясистом лице под лохматыми бровями светились умные, чуть смешливые глаза, густые черные волосы были гладко зачесаны назад, открывая высокий, с залысинами лоб.

Он, улыбаясь, встал и неторопливо подошел к Огневу.

— Ну, здорово, старина! С приездом!

Чувствовалось, что этих людей связывает большая, не вчера родившаяся дружба.

Ивашов обнял Алексея Ивановича за плечи и усадил рядом с собой на диван.

Через час, уже по пути к себе, Огнев заглянул в одну из комнат.

— Петро, — обратился он к лейтенанту Коваленко, молодому, розовощекому крепышу в щеголеватом коричневом костюме, зайди ко мне.

В самом конце коридора Огнев своим ключом отпер дверь кабинета, вошел и огляделся. Все стояло на своем месте, привычно, удобно, и Алексею Ивановичу показалось, будто он и никуда не уезжал.

И Москва с ее шумными улицами, магазинами, театрами, высотными зданиями и метро и уютная квартира брата в новом доме в Черемушках — все вдруг отодвинулось куда-то при взгляде на знакомый до последней царапинки письменный стол, на полукруглое кресло с потертыми ручками и старый, местами облупившийся несгораемый шкаф. Прежние и новые заботы еще плотнее обступили Огнева в этом кабинете, и он, вздохнув, опустился в кресло.

Постучав, зашел Коваленко. Огнев кивнул ему на стул:

— Садись.

Он неторопливо закурил, придвинул пачку через стол Коваленко и сказал:

— Была у меня интересная встреча по дороге домой, в поезде. Придется кое-что старое поворошить и кое-кого потревожить. И тебе один адресок перепадет.

Коваленко, вынул блокнот.

— А вот это уже ни к чему, — заметил Огнев. — Такие вещи в памяти надо держать. Голову, надеюсь, не потеряешь, а с книжечкой всякое может случиться.

— Понятно, — стараясь скрыть смущение, ответил Коваленко.

В этот момент в кабинет кто-то неуверенно постучал.

— Входите! — крикнул Огнев.

Дверь открылась, и на пороге появился плотный паренек в аккуратном сером костюме и красной тенниске. У него было румяное и нежное, как у девушки, лицо, золотистый пушок спускался от висков на щеки; карие глаза, обычно смешливые и задорные, сейчас смотрели с любопытством и чуть смущенно. В руке он держал серую фетровую шляпу.

Паренек шагнул в кабинет и неуверенно спросил:

— Не вы товарищ Огнев?

— Я. Чем могу быть полезен?

— Я к вам, — обрадовался паренек. — Моя фамилия Рогов, я из «Ленинской смены», сотрудник редакции, — и, сразу покраснев, добавил: — Внештатный пока. На филфаке еще учусь.

Огневу гость понравился, и он уже по-другому, добродушно повторил вопрос:

— Чем же я могу быть вам полезен? Да вы садитесь.

Андрюша сразу почувствовал перемену в его тоне и, опустившись на стул, начал торопливо излагать свою просьбу.

— …Материал нужен необычный, остросюжетный, — закончил он. — И даже, в хорошем смысле, сенсационный. Чтобы все прочли, из рук рвали.

— Значит, детективный рассказ сочинить хотите? — скептически усмехнулся Огнев.

Уловив новую интонацию в словах Огнева, Андрюша горячо воскликнул:

— Вы напрасно иронизируете! Этот жанр в принципе нам очень нужен. Знаете, как его молодежь любит?

— Да нет, я не возражаю, — засмеялся Огнев. — Пишите на здоровье. Только какое же вам дело дать? А, Петро?

Коваленко деликатно уточнил:

— Вам как, с убийством надо? Или просто кражонку можно, квартирную там или государственную?

— Можно и с убийством, — великодушно согласился Андрей, сам, однако, внутренне содрогнулся от мысли, что ему предстоит узнать, так сказать, из первоисточника о таких делах. Только чтобы в основе лежала какая-нибудь тайна, — просительно добавил он, — что-то непонятное, необъяснимое.

— Видишь, Петро, — весело сказал Огнев, — оказывается, тайна нужна, да еще необъяснимая.

Коваленко виновато вздохнул.

— Насчет этого я не знаю, Алексей Иванович. Какие же тут необъяснимые тайны?

«Никакого у них воображения нет», — с досадой подумал Андрюша.

Надо сказать, что уже с первой минуты знакомства сотрудники уголовного розыска разочаровали его. Он шел с мыслью увидеть настоящих сыщиков, людей необыкновенных, какими он воображал их себе, с пронзительными, читающими мысли собеседника глазами, пружинящей походкой, тонко и многозначительно улыбающихся, с пленительными, почти светскими манерами. А перед ним сидели самые простые, совсем обыкновенные люди, ничем не отличающиеся от тех, кого он встречал до сих пор.

На лице Андрюши отразилось охватившее его разочарование, и, заметив это, Огнев сочувственно спросил:

— Это у вас первый литературный опыт, или уже что-нибудь печатали?

— Конечно, печатал, — самолюбиво ответил Андрюша. Стихи, например.

— Вот как! — изумился Коваленко. — Люблю стихи. Трудно, наверно, их писать?

— Да, нелегко, — снисходительно согласился Андрюша.

На столе неожиданно зазвонил один из телефонов. Огнев снял трубку.

— Огнев слушает. Так… Так… Адрес?.. — Он взял один из карандашей и стал записывать. — Ясно… Сейчас еду!

Он положил трубку и извиняющимся жестом развел руки.

— Надо ехать. Неприятное происшествие в Приморском районе. Коваленко, едете со мной.

Огнев летал, застегивая пиджак. Коваленко стремительно поднялся вслед за ним.

Невольно вскочил со своего места и Андрюша.

— А я как же?

— Вы? — Огнев секунду помедлил. — Если хотите, можете ехать с нами.

Андрюша, заливаясь от волнения краской, радостно воскликнул:

— Конечно, хочу! Что за вопрос?

… «Победа» с непривычной скоростью неслась по улицам, обгоняя другие машины, трамваи, автобусы. Андрюша, зажатый между Коваленко и еще одним сотрудником, чувствовал, как гулко бьется сердце.

Машина свернула сначала в одну улицу, затем в другую, стремительно пронеслась вдоль бульвара, потом мимо драматического театра и большого «Гастронома».

И тут вдруг Андрюша увидел мать. Она выходила из «Гастронома» с сумкой, полной продуктов, в своем стареньком клетчатом пальто с большими пуговицами и черной шляпке — такая домашняя и привычная, что при взгляде на нее Андрюша вдруг с особой остротой ощутил всю необычность событий, в которых он сейчас участвовал. Черт побери, куда его занесло!

Машина резко затормозила около двухэтажного дома, почти невидимого за зеленой стеной акаций.

«Городской совет Союза спортивных обществ и организаций», — прочел Андрюша на небольшой, совсем еще новенькой табличке у входа.

Вслед за Огневым и другими сотрудниками он прошел по коридору, ловя на себе любопытные и взволнованные взгляды.

Около одной из дверей стоял милиционер. При виде Огнева он отдал честь и открыл дверь. Андрюша вместе с сотрудниками оказался в просторной светлой комнате.

Кругом царил беспорядок. Ящики всех письменных столов были выдвинуты, в них, очевидно, грубо и торопливо рылись, на полу валялась опрокинутая пишущая машинка, истоптанные, порванные бумаги, папки, под ногами хрустело битое стекло.

Но не было ни трупов, ни даже следов крови, ни оружия ничего, что втайне, с замиранием сердца ожидал увидеть Андрюша. «Простая кража, — с огорчением подумал он, — и что тут вообще можно украсть? Вот если бы обокрали магазин, да еще ювелирный! На сотни тысяч рублей, это да!»

Между тем Коваленко уже расположился за одним из столов и, достав бланки, что-то записывал под диктовку другого сотрудника. Андрюша прислушался.

— Справа от двери, на расстоянии в пятьдесят сантиметров и на высоте метр семьдесят сантиметров, висит пустая вешалка, деревянная, светлая, с тремя металлическими рожками, — диктовал сотрудник, сантиметром измеряя расстояния на стене. — Далее, по часовой стрелке, в тридцати сантиметрах от нее…

«Какая скука», — подумал Андрюша. Он заметил, что Огнев разговаривает в стороне с каким-то человеком, и подошел к ним. Человек был невысокий, полный, седые волосы зачесаны назад, на щеках и толстом носу — паутинка склеротических жилок. Говорил он взволнованно, все время почему-то потирая руки:

— …Теперь, что взяли: во-первых, деньги. Я как раз получил под отчет полторы тысячи и, уходя, запер в стол. Потом вон из того шкафа все кубки, шесть штук, два из них серебряные. Что еще?.. Да, три коробки спортивных значков. А со стен сняли все почетные вымпелы. И, наконец, уже совсем смешные вещи. Вон из радиолы четыре лампы вытащили… А у Павла Семеновича на столе будильник стоял, старый, просто допотопный. Тоже украли! Ну подумайте… Да еще вон у той сотрудницы со стола коробку конфет украли. Знаете, ассорти шоколадное? Была бы еще коробка целая! А то Мария Николаевна тут всех товарищей из нее уже угощала в честь своего дня рождения.

Огнев слушал внимательно, не перебивая, а когда человек кончил, коротко спросил:

— Все?

— По-моему, вполне достаточно, — как будто даже обиженно ответил тот и вдруг, схватившись, воскликнул: — Верно! Забыл! — Он указал на столик в углу: — Макет унесли! Макет нового стадиона!

— М-да, — задумчиво покачал головой Огнев. — Радиолу оставили, пишущую машинку — тоже, а какой-то макет, который и продать нельзя, унесли.

— Не какой-то! А дорогой! — запальчиво возразил толстяк.

— Ну, не будем спорить, — примирительно сказал Огнев. Все, что вы мне сообщили, продиктуйте вон тому товарищу, он указал на Коваленко. И подробно каждую вещь опишите.

Когда толстяк отошел, Огнев с улыбкой посмотрел на Андрюшу и спросил:

— Ну как, интересно?

— В принципе, конечно, да. Но в общем-то самая простая кража, — немного разочарованно ответил Андрюша, — и совсем не крупная.

— Простая? — усмехнулся Огнев. — Не сказал бы. Кража странная.

«На деньги они наткнулись случайно, — подумал он, — это ясно. А вот остальное… непонятно!» И убежденно повторил: Очень странная кража.

Глава IV «ЖЕРТВА СОБСТВЕННОЙ НЕОСТОРОЖНОСТИ»

В большом читальном зале городской библиотеки, начиная с середины дня, уже трудно найти свободное место. Вдоль длинных столов с лампами под зеленым стеклянным абажуром сидят люди: одни пишут, другие читают, третьи что-то сосредоточенно подсчитывают на черновиках. Две девушки, обнявшись, читают одну книгу. Напротив взлохмаченный паренек в очках что-то шепотом объясняет товарищу, водя карандашом по маленькому, наспех сделанному чертежу. Рядом седой человек, обложившись толстыми книгами в потертых кожаных переплетах с бесчисленными закладками, делает выписки, недовольно поглядывая на своих беспокойных соседей.

В воздухе стоит шелест переворачиваемых страниц и ровный, приглушенный гул голосов.

Было половина третьего дня, когда Николай, запыхавшись, появился в переполненном читальном зале.

У кафедры выдачи книг совсем небольшая очередь, всего три человека, значит Машу можно на минуту отозвать в сторонку. Николай хотел только предупредить ее, что он не успеет в восемь часов, когда Маша кончит работать, встретить ее.

Эх, а как он ждал вечера! Не так-то часто выдается он свободным. Николай учится в вечерней школе, кончает девятый класс — это уже три вечера в неделю! А контрольно-комсомольские посты, за работу которых он отвечает? Это же идет одна «молния» за другой! Дня не проходит спокойно. Николай, кажется, никогда не забудет — и не он один! — историю с четырехгранными пластинками к резцам, из-за отсутствия которых его собственная бригада снизила производительность в три раза. «Молния» помогла вверх дном перевернуть весь заводской склад. Не нашли! Поехали в совнархоз. Там попробовали было отмахнуться. Тогда договорились с их комитетом комсомола и повесили «молнию» прямо перед кабинетом начальника управления, дописав в нее и его фамилию. Что было! Начались поиски этих проклятых пластинок по всем предприятиям города. Нет! Написали в Госплан республики. «Молнию» опубликовали в газете. И ведь все это — время, время! Тогда Николай не видел Машу целую неделю, несмотря на то, что за пластинками в командировку ездил не он, а Борис.

И вот теперь прибавилась еще дружина.

…В обеденный перерыв Николая вызвали в партком. Там он застал еще нескольких комсомольских активистов.

Молодой инженер Алексей Федорович Чеходар, высокий, поджарый и смуглый, точно прокаленный на огне, с копной прямых иссиня-черных волос, порывисто поднялся из-за стола.

— Мне поручено возглавить штаб народной дружины на нашем заводе, — решительно и немного торжественно сообщил он. — Районный штаб рекомендует создать ее в количестве трехсот человек. Есть мнение значительно превзойти эту цифру. Наш коллектив должен показать пример другим предприятиям района. Собрание сегодня. Надеюсь, товарищи, не подкачаем?

— Можно, конечно…

— Ясно, не подкачаем…

Послышались голоса.

— Вот только собрание отложить бы малость…

— Ни в коем случае! — Чеходар с силой рубанул воздух рукой. — Мы и тут должны быть впереди! Списки по цехам уже подготовлены, — он указал на секретаря комитета комсомола Валю Жукова, и тот кивнул в ответ. — Мы их сейчас огласим. А вы хлопцев подготовьте. Чтобы ни одного отказа не было! Теперь так…

Чеходар вынул из папки листок и, пробежав его глазами, сказал:

— Мы тут прикинули список, кто выступит на собрании. Ты, Вехов, первый. От имени своей бригады, с призывом, так сказать. Только горячо говори, с подъемом!

— Уж как сумею, — смущенно усмехнулся Николай. — Такое дело программировать трудно.

В тот же вечер состоялось собрание. Чеходар вел его так умело и энергично, что отказов действительно не было. Отсутствовавших избрали заочно. Вся бригада Николая Вехова была целиком включена в состав дружины.

— Оформились, — не то иронически, не то удовлетворенно констатировал после собрания Василий Таран. — И рекомендаций не потребовали, и биографию рассказывать не пришлось.

— Чеходар — мужик деловой, — одобрительно заметил Николай. — Будь здоров, дружину отгрохал.

Завод первым в районе отрапортовал о создании народной дружины, численность ее значительно превзошла первоначальные наметки. Об этом ребята с гордфстью прочли на следующий день в газете.

И вот сегодня предстоит, наконец, настоящее дело. Кто его знает, как оно еще обернется. Но одно ясно: свидание с Машей опять откладывается.

В это время у кафедры появилась улыбающаяся девушка со стопкой книг и журналов в руках. Высокая, тоненькая, в аккуратном синем халатике. Крупные волны каштановых, с бронзовым отливом волос, легкий, с изломом разлет бровей и большие, такие ясные и чистые серые глаза. Маша! Какая она все-таки красивая!

А Маша уже увидела его, кивнула головой и улыбнулась ему, только ему одному. И сразу, как по волшебству, волна радости подхватила его, все кругом засверкало, заискрилось, все стало другим. Удивительную, сказочную власть имеет такая улыбка.

Маша между тем пошепталась с другой девушкой в синем халате, и та стала за кафедру. А Маша, улыбаясь, уже шла к Николаю.

— Здравствуй, Коля.

Николай осторожно пожал теплую маленькую руку.

— Ты что так рано?

— Да вот в штабе дружины вечером надо быть. — Николай махнул рукой. — Дело тут одно затевается.

В глазах Маши мелькнула грусть, а потом появилось беспокойство. Ох, как научился читать в этих глазах Николай!

— Ну, чего ты? — грубовато и ласково спросил он.

— Какое же вы дело затеваете?

— Да так, — с напускной небрежностью ответил Николай. Паренька одного там… в общем обидели. Разобраться надо.

— Как так обидели? Где?

В больших Машиных глазах теперь стоял испуг.

— На вечере одном. Да ты не пугайся! С ним все в порядке, выздоравливает уже.

— Выздоравливает?

Николай почувствовал, что окончательно запутался в несвойственной ему попытке скрыть что-то от Маши, и с облегчением понял, что теперь уже можно говорить все напрямик.

— В общем какая-то шпана драку там затеяла, ну и порезала его… слегка.

— И вы туда пойдете?

— Надо.

Маша опустила глаза, будто боясь, что Николай прочтет в них что-то такое, чего ему не следует знать, и тихо спросила:

— Ты мне потом все расскажешь, да?

— Ну, ясное дело, расскажу, — улыбнулся Николай.

Маша минуту помолчала, потом, казалось без всякой связи с предыдущим, сказала:

— Я очень интересную книгу прочла. Она тебе понравится. Про капитана Невельского. И жена у него тоже смелая была.

— О Невельском знаю, — кивнул головой Николай. — Его именем бухта на Сахалине названа. Дикое место. Скалы кругом, об них волны, как пушки, бьют. А за скалами — горы и леса. Там народ такой — айны — живет. Длинные бороды носят.

— Ой, откуда ты это знаешь? — всплеснула руками Маша.

— Действительную в тех местах служил, — почему-то смущенно ответил Николай.

— И ничего мне не рассказывал!

— Просто случая не было.

— Обязательно расскажешь, — улыбаясь одними глазами, строго сказала Маша.

— Слушаюсь, — в тон ей шутливо произнес Николай и добавил: — Книгу эту ты мне отложи. И потом еще Гейне, кажется… Помнишь, ты мне рассказывала? Про медведя. Как он с ярмарки убежал.

— «Атта Троль»? — засмеялась Маша и мягко добавила: Конечно, это Гейне.

Николай покраснел.

— Ну, вот что, — он вдруг вспомнил, что ему надо спешить, посмотрел на часы. — Мне пора, Маша.

— Что ж делать, иди… — Она опять опустила глаза, но Николай успел заметить в них искру тревоги.

— Да не бойся! Полный порядок будет, — с вновь обретенной уверенностью сказал он.

Выходя из зала, он оглянулся. Маша стояла на прежнем месте и, встретив его взгляд, улыбнулась.

Штаб помещался в сером четырехэтажном здании заводоуправления. У входа прибили табличку: «Штаб добровольной народной дружины завода».

В этот час в просторной комнате народа почти не было: назначенные в патруль дружинники должны были собраться вечером.

За небольшим, покрытым куском красного сатина столом сидел дежурный член штаба старик Проскуряков в очках и новом костюме и о чем-то негромко разговаривал с сидевшим напротив него, спиной к двери, человеком.

В стороне на стульях расположилась вся бригада Вехова. Борис Нискин и Таран играли в карманные шахматы, а Коля Маленький громко, не стесняясь, говорил Куклеву и Степе Шарунину: — Вот, значит, один наш ученый и предположил: а может, такую площадку построили эти космонавты, чтобы обратно улететь к себе домой? Такой, значит, ракетодром. А почему нет?

— А почему да? — неторопливо спросил Илья Куклев. — Где доказательства?

— А кто же еще мог построить? Я же тебе объясняю, ей миллион лет! Человечество еще в обезьянах ходило. А плиты в тысячи тонн весом каждая и отшлифованы.

Таран сделал ход и, подняв голову, лукаво сказал:

— Обезьяны все могут. Я знаю.

— Ты как пошел? — сердито спросил его Борис. — Я же делаю вилку. Обезьяна и та увидела бы.

Коля Маленький не привык спускать насмешек.

— Так то обезьяна… — ядовито вставил он, — а то наш Вася Таран. Две, как говорят, разницы.

Илья Куклев задумчиво произнес:

— А может, и в самом деле другие миры есть? Может, и прилетал кто оттуда?

— Мы так же далеки еще от великих тайн вселенной, важно объявил Коля Маленький, — как первая обезьяна от кибернетики. Но путь этот мы пройдем быстрее.

Он явно где-то вычитал это. Но ребята, и Куклев, и Степа Шарунин не обратили внимания на книжность его слов. Даже Борис оторвался от шахмат и минуту задумчиво глядел куда-то в пространство, потом, вздохнув, заметил:

— Не может пока человеческий разум вместить все это.

Но Коля Маленький быстро возразил:

— А все-таки до Луны мы уже добрались. Значит, до Марса, например, добраться — это уже дело техники. Я так полагаю, это наш разум не может вместить, а ученые небось уже вместили.

— Между прочим, чем темнее человек, тем все ему кажется проще, — насмешливо заметил Таран.

Но его не поддержали. А Коля Маленький мечтательно произнес:

— Эх, я бы полетел, скажем, на Марс. Только бы разрешили. Честное слово, полетел!

В этот момент в дверях показался запыхавшийся Николай. Старик Проскуряков поглядел на него поверх очков и постучал пальцем по своим часам.

— Опаздываешь, Вехов. А хлопцы ждут.

— Мы ему все прощаем, — немедленно отозвался Коля Маленький. — Обождем своего бригадира.

Таран лукаво подмигнул.

— У него, дядя Григорий, уважительная причина. В библиотеке его задержали.

Ребята добродушно заулыбались.

— А вы — цыц! Заступники! — строго прикрикнул Проскуряков и, обращаясь к Николаю, тем же тоном добавил: — Иди сюда.

Сидевший у стола человек оглянулся.

— Ну, будем знакомы. Огнев, — весело сказал он.

— Вехов, — ответил Николай, пожимая протянутую ему руку.

— А ну, хлопцы, — все так же строго сказал Проскуряков, — подсаживайтесь.

— Твое счастье, — проговорил Борис Нискин, пряча в карман шахматы. — Через три хода ты бы у меня горел, как швед под Полтавой.

Таран покровительственно похлопал его по плечу.

— Запомни, Боренька, кому не везет в игре, тому везет в любви.

Коля Маленький не преминул вмешаться:

— Везет! Надо иметь нахальство, чтобы играть с самим товарищем Нискиным и еще на что-то надеяться…

Когда все разместились вокруг стола, Огнев спросил:

— Ну так что вы с этим красным уголком задумали?

За всех ответил Николай:

— Хотим шпану ту найти. Чтоб не повадно было впредь драки устраивать.

— Гм… Искать — это, кажется, в задачу дружин не входит, — покачал головой Огнев.

Василий Таран насмешливо заметил:

— Между прочим, только утюжить улицы тоже радости мало. Девчата, например, смеются.

Огнев улыбнулся.

— Зато надо. Очень даже надо и полезно. А что начальство думает? — обернулся он к Проскурякову.

— Искать — дело не наше, это верно, — подтвердил тот. Но работу в этом уголке наладить, чтоб хлопцы и девчата вечера там спокойно устраивали, это, полагаю, наше дело, кровное, — и строго сказал, обернувшись к Николаю: — Под таким углом и действовать. Ясно?

— Можно и под таким углом, — усмехнулся Николай.

Коля Маленький весело подмигнул товарищам.

— Нам главное — что? Действовать! А угол сам придет.

— Интересно, как драка началась, — вмешался Таран, Очевидцев надо найти, особенно девчат.

Коля Маленький в ответ презрительно сказал:

— Эх, темнота! А правила конспирации? Вон я читал, один шпион провалился из-за того, что женщине доверился.

— Положим, мы не шпионы, — рассудительно возразил Илья Куклев и, что-то сообразив, толкнул стоявшего рядом Степу Шарунина. — Ты ведь рядом живешь. Может, что слышал?

Степа метнул на него испуганный взгляд.

— Что ты! Ничего я не слышал…

— Что ты, что ты! — передразнил его Коля Маленький. Живешь рядом, так надо слышать! — И, обращаясь к остальным, энергично добавил: — Ну как, хлопцы, по коням? Надо хоть взглянуть на этот красный уголок.

Николай сухо подтвердил:

— Надо. Только пойдут не все. Ты, например, с Шаруниным сейчас на занятия отправишься.

— Какие еще занятия в такой момент?!

— Обыкновенные. По техминимуму.

— Нет, вы слышите?! — чуть не плача, воскликнул Коля Маленький. — А мы что, по-твоему, рыжие? Мы уже не люди, да?

Таран невинным тоном заметил:

— Рыжие тоже люди. Иногда даже третий разряд получают, чтобы бригаду не позорить.

Коля Маленький бросил на него уничтожающий взгляд и уже собрался было что-то ответить, но неожиданно передумал и набросился на Степу Шарунина:

— Ты-то чего молчишь, как божья коровка? Над нами тут измываются, власть свою, видишь ли, показать хотят, а ты только глаза таращишь?

— А я что? — растерянно ответил Степа Шарунин и с явным облегчением прибавил: — Раз надо, так что ж…

— Надо, надо, — не унимался Коля Маленький. — А сам небось рад-радешенек! Бочком, бочком — и в сторонку.

Но тут за Шарунина, как всегда, вступился Илья Куклев. Он не любил, когда придирались к этому безответному парню.

— Хватит тебе! — хмуро оборвал он Колю Маленького. Дело бригадир говорит. Резец и тот заточить как положено не умеешь. Красней потом за тебя.

Коля Маленький собрался было ответить, но Николай решительно пресек назревавшую ссору:

— Пойдешь на занятия. Все! В конце концов мы же только, посмотреть идем. Главное еще впереди. Навоюешься.

И Коля Маленький решил в предвидении этого главного подчиниться суровой действительности.

— Хорошо, я пойду, — с угрозой проговорил он. — Я вам подарю этот третий разряд, будь он неладен. И не надо аплодисментов!

Ни на кого не глядя, он направился к двери.

Вслед за ним двинулся и Степа Шарунин.

— Ну, пора и нам, — как можно спокойнее сказал Николай, взглянув на Тарана, Бориса и Илью Куклева. В их глазах он прочел плохо скрытое сочувствие к ушедшим и с теплотой подумал: «Хорошие все-таки собрались хлопцы, дружные».

Вся четверка молча вышла на улицу.

Идти было недалеко. Сразу же за углом начиналась улица Славы, и где-то посередине находился нужный дом.

Неторопливой походкой, словно гуляя, ребята вскоре подошли к новому дому, сложенному из больших желтых плит песчаника.

Пройдя вдоль фасада, они свернули в ворота и оказались в просторном дворе. За стеной высокого кустарника виднелись красные шляпы деревянных грибов на детской площадке. Оттуда неслись ребячьи голоса.

Около одного из подъездов виднелся спуск в подвальное помещение, туда указывала нарисованная на стене красная стрела, а рядом висела небольшая табличка.

— Вон он где, красный уголок, — толкнул Николая Илья Куклев.

— Вижу.

Они не спеша обогнули двор. С другой стороны его ограничивали небольшие деревянные домишки.

У дверей были вкопаны длинные скамьи. На одной из них дремал старик в толстой фуфайке и шапке-ушанке, на другой сидели две девушки, о чем-то оживленно переговариваясь, и с любопытством посматривали на незнакомых парней.

Ребята все так же неторопливо спустились в подвал.

Помещение красного уголка состояло из двух комнат. В первой, большой комнате было сооружено некое подобие сцены, но легкий ситцевый занавес оказался наполовину оборванным. Вдоль стен аккуратно стояли стулья, некоторые с поломанными спинками и сиденьями. На стене висели обрывки плакатов.

В углу, на столике, стояла радиола с отбитой крышкой. Пол был чисто подметен. Видно, кто-то пытался по возможности навести здесь порядок.

Ребята внимательно огляделись, потом прошли во вторую комнату. Она оказалась маленькой, душноватой, без окон. Здесь картина разгрома была еще более разительной. На круглом столе лежала гора разбитых пластинок. В одном углу были свалены поломанные стулья, в другом сметены в кучу истоптанные и изорванные газеты, журналы, брошюры.

Николай чувствовал, как в груди накипает злоба. Кто посмел здесь так бесчинствовать?

Ребята настороженно оглядывались по сторонам.

— Ну, это им так просто не сойдет, — процедил сквозь зубы Илья Куклев.

Они снова перешли в большую комнату.

Николай задумчиво произнес:

— Так… Что же делать будем?..

— Положение… — в тон ему отозвался Борис Нискин.

— Утро вечера мудренее, — махнул рукой Таран. — Завтра это дело обмозгуем. Пошли, хлопцы!

На улице стали прощаться.

Неожиданно за их спиной раздался чей-то веселый возглас:

— Кого я вижу? Товарищ гроссмейстер!

Перед ними стоял, широко улыбаясь, Жора Наседкин, как всегда франтовато и пестро одетый, с тщательно подбритыми усиками.

— Сколько лет, сколько зим! — продолжал он, протягивая Борису руку.

Тот без особой радости пожал ее.

— Всего три дня, если не ошибаюсь.

— Вечностью показались, — тем же тоном, нисколько не смутившись, продолжал Жора. — Привык, как к родному. Оттуда идете? — многозначительно спросил он, кивнув на двор за желтым домом. — Происшествием интересуетесь?

— Каким еще происшествием? — так естественно удивился Борис, что Таран даже поймал себя на мысли, что сам на секунду поверил в его неосведомленность.

— Вот тебе и раз! — воскликнул Жора. — Да об этом весь город уже говорит. Здесь такая драка была, боже ты мой! Одного нашего парня даже подрезали.

— Какого это вашего?

— С нашего курса. Юрку Назарова.

— Об этом деле я слышал, — сказал Борис. — Только не знал, что это здесь было.

— Именно здесь, — подтвердил Жора. — Я как раз сейчас в больницу к Юрке иду, проявлять чуткость.

Николая вдруг осенило.

— А что, хлопцы, — он многозначительно посмотрел на ребят, — может, и нам проведать этого парня от лица, так сказать, общественности? Все-таки геройски себя вел! И потом надо же быть в курсе дела? Как-никак наш район.

— Идея! — подхватил Таран и, не моргнув глазом, прибавил: — Время все равно есть, билеты на девятичасовой сеанс взяли, а сейчас только пять.

Жора от удивления заморгал глазами.

— Вы это серьезно?

— А чего же? — ответил Борис. — Мы тебе тоже, как родному, рады.

— По меньшей мере оригинально, — пожал плечами Жора. А впрочем, в компании даже веселее. Я вас представлю по всей форме. Пошли. Нам на «тройку».

Ребята гурьбой двинулись к остановке троллейбуса.

В просторном и светлом вестибюле больницы ребята заметили невысокого человека в очках и белом халате. Его окружили несколько женщин и наперебой задавали вопросы.

— Дежурный врач, — определил Жора. — Давайте наведем справку.

Всей гурьбой они подошли к человеку в халате, и Жора через головы женщины громко спросил:

— Доктор, как Назаров себя чувствует, из шестнадцатой палаты?

— С переломом ноги?

— Нет, другой, которого ножом ранили.

Женщины испуганно умолкли, а одна жалостливо спросила:

— Как же это его, сердечного?

Доктор осуждающе пожал плечами.

— Жертва собственной неосторожности. Не надо ввязываться в драку с пьяными.

— Пусть делают, что хотят, — совершенно серьезно, в тон ему прибавил Таран. — На то они и пьяные.

Врач сделал вид, что не слышал этой ядовитой реплики, и, обращаясь к Жоре, сказал:

— Ваш Назаров выписывается через два дня.

В гардеробной пожилая нянечка наотрез отказалась выдать халаты.

— У него, милые, уже три человека сидят. А собрания у нас проводить не полагается.

Ребята переглянулись. Первым нашелся Таран.

— Правильно, мамаша! — горячо воскликнул он. — Режим есть режим. Но мы его, между прочим, нарушать и не собираемся.

— А в таком разе куда пришли? — подозрительно спросила нянечка.

— Тоже в шестнадцатую палату, к Назарову. Но к другому. Наш ногу сломал.

Старушка, видно, почувствовала какой-то подвох в словах этого плутоватого парня.

— А от того только что жена с дочкой ушли.

— Именно! — подхватил Таран. — А мы с работы. Страхделегаты.

— Делегаты еще какие-то, — проворчала старушка. — Дам вот тоже три халата, и все. У меня и нет больше.

Таран хотел было продолжать диспут, но Илья Куклев сказал:

— Ладно. Мы тут с Борисом подождем.

На том и порешили.

Жора, Николай и Таран, накинув халаты, двинулись вверх по широкой лестнице.

Хирургическое отделение занимало весь второй этаж, и шестнадцатая палата находилась в самом конце коридора. На высокой белой двери виднелся синий стеклянный квадратик с цифрой «16». Жора, не стучась, уверенно распахнул дверь. За ним вошли Николай и Rаран.

В небольшой, очень светлой, вызолоченной последними лучами солнца комнате стояло четыре кровати. На одной из них, у окна, лежал светловолосый паренек, возле него сидели двое ребят и девушка. Таран бросил на нее восхищенный взгляд.

— Юрка, приготовься, — торжественно объявил Жора. Представители трудящихся Заводского района хотят тебя приветствовать за отвагу и геройство, проявленное…

— Жора Наседкин в своем репертуаре, — насмешливо сказал плотный румяный паренек в сером костюме и красной тенниске, выглядывавших из-под халата, — Андрей Рогов, — просто добавил он, протягивая руку Николаю.

Ребята познакомились.

Второго парня, очень высокого и худого, в сером с черными полосками заграничном джемпере и пестром галстуке, звали Валерий Гельтищев.

— Марина, — с улыбкой представилась девушка.

Она была хороша собой — черноволосая, стройная, с ярким румянцем на нежных щеках и большими темными и ласковыми глазами. Синяя вязаная блузка туго обтягивала ее высокую грудь.

Николай, пожимая руку Назарову, сказал:

— Мы, конечно, никакие не представители. А так, покомсомольски зашли проведать. Хороший вы пример нам дали…

— Ну что вы… — смущенно отозвался больной. — А вообще очень рад.

— Нет, не что вы! — горячо вставил Таран. — Мы еще в нашей заводской многотиражке об этом деле напишем.

— Юра, тебя ждет мировая слава, — иронически заметил Гельтищев.

Андрюша Рогов метнул на него сердитый взгляд.

— У тебя дурацкий тон, — резко сказал он. — Печать большая сила. Сам редактор, понимать должен.

Гельтищев снисходительно усмехнулся:

— У нашей газеты другое предназначение. За это нас, как известно, и преследуют.

— Преследуют? — вскипел Андрюша. — Не публикуйте глупых статей!

— Мыслить оригинально не значит мыслить глупо.

— Иногда значит! Один девиз ваш чего стоит: «Я мыслю, следовательно, я существую!» Сплошной идеализм разводите! Тоже мне Декарты двадцатого века!

— А что за газета такая? — поинтересовался Николай.

Андрюша досадливо махнул рукой.

— Да наша, факультетская. Вот доверили им, — и сердито прибавил: — Ленина читать надо!

— Не меньше тебя читал, — отрезал Гельтищев.

— Ну, об этом мы еще поговорим. И не здесь, а на бюро. Надо в конце концов оргвыводы делать. А то нашли себе, понимаете, трибуну! Воду мутить!

Гельтищев иронически усмехнулся и поправил галстук.

— Полная демократия, значит, и свобода слова? А между прочим, можно было бы с вами поспорить, к примеру, о так называемом идеализме.

— Долго спорить не пришлось бы! Поповщина сейчас не в моде!

— С ней в космос не полетишь, — авторитетно вставил Таран, вспомнив бесконечные рассказы Коли Маленького. — И другие миры не откроешь.

Присутствие хорошенькой девушки явно вдохновляло его.

Андрюша обрадованно подхватил.

— Слыхал? Это тоже не последний аргумент. Они, — он кивнул на Тарана, — умеют спорить. Народ там знающий и зубастый. Я как-то был у них на собрании, отчет в «Ленинскую смену» писал.

— А я в этой газете ваши стихи читал, — улыбнулся Николай. — Про любовь. Здорово написали.

Андрюша покраснел и украдкой бросил взгляд на Марину.

— Это так, первые опыты, — смущенно ответил он.

— Скромность украшает человека, — засмеялся Жора.

Андрюша зло прищурился.

— Много ты в этом понимаешь!

— А я во всем понимаю. Специальность такая.

— Мы твою специальность знаем!

— Андрей, что ты сегодня такой воинственный? — улыбнулась Марина. — Лучше стихи нам почитай.

— Настроения нет.

— Скажи, — обратился Николай к Юре Назарову, — кто тебя ножом-то ударил?

— Не знаю я их. У одного только кличку слышал — Уксус. Вот он и ударил.

— Узнаешь его?

— Еще бы! Длинный такой, в ковбойке.

— А больше никого не запомнил?

— Больше… — Юра задумался, — рыжий такой еще был. Щека дергается. Тоже кличка у него есть, забыл только какая.

Николай и Таран внимательно слушали.

— Всего-то их много было? — спросил Таран.

— Человек пять, один совсем пацан, лет четырнадцати. Все там разгрохали, гады. И еще предупредили: заведете опять шарманку, не такой бенц устроим!

Юра неловко повернулся и сморщился от боли.

Марина сочувственно спросила:

— Болит, да?

— И дернула нелегкая связываться! — беспечно вздохнул Жора. — Вот уж верно про тебя врач сказал: «Жертва собственной неосторожности».

Николай сухо произнес:

— Заяц он, этот врач.

— Верно! — с энтузиазмом подхватил Андрюша.

— А по-моему, всегда надо трезво взвешивать обстановку, — сказал Гельтищев, снова поправляя галстук. — Пять против одного — это много.

Но тут опять вмешался Андрюша, и снова разгорелся спор.

Вскоре начали прощаться.

Спускаясь по лестнице, Таран мечтательно произнес, кивнув на шедшего впереди Гельтищева:

— А мировой свитер на этом парне.

— Могу достать, — охотно отозвался Жора.

— Монета будет, так и сами достанем, — отрезал Таран.

В вестибюле Илья Куклев не спеша говорил Борису:

— …А резец надо затачивать под другой угол. Потому скорость на таких оборотах пульсирует. Опасный момент создается.

— Ну что, заждались? — спросил, подходя к ним, Таран.

— Вы бы еще два часа там сидели, — проворчал Куклев, вставая.

Гельтищев и Жора ушли вперед.

У гардероба Андрюша задержал Марину.

— Ты спешишь?

— Пока нет.

— Почему пока?

— Потому, что уже семь, а в восемь мне надо идти в гости.

— Каждый раз ты куда-нибудь спешишь, — с обидой сказал Андрюша.

Марина мягко взяла его под руку.

— Неправда. Ведь ты сам знаешь, что неправда.

Ее большие темные глаза смотрели на Андрюшу с ласковым упреком, и он честно признался:

— Мне почему-то всегда тебя не хватает.

Марина не ответила.

Они направились к выходу, издали помахав на прощание ребятам.

— Хороша девчонка, — мечтательно произнес, глядя им вслед, Таран и, вздохнув, добавил: — Но есть, конечно, и лучше.

— Он тоже парень свой, — заметил Николай.

Выйдя из больницы, они еще долго гуляли по улицам. Тьма сгустилась. Сквозь плотные кроны деревьев еле пробивался золотыми нитями свет уличных фонарей. Широкие плитчатые тротуары тонули во мраке. А рядом, за черными стволами акаций, проносились освещенные троллейбусы.

Ребята, все четверо, молча, плечо к плечу, шли по тротуару. Лишь огоньки папирос, на секунду разгораясь, освещали их лица.

— Жалко того парня, — сказал Николай. — Чуть двинется, и уже больно.

— И еще грозят, — зло прибавил Таран: — «Только заведите свою шарманку, и не такой бенц устроим».

Внезапно ребята остановились и переглянулись.

Потом никто из них не мог вспомнить, у кого именно вдруг возник необычный и дерзкий план. Но все мгновенно оживились, заговорили, перебивая друг друга, плотной группой стоя в темноте на пустынном тротуаре.

Николай, сдерживая возбуждение, как можно спокойнее предупредил:

— А в штабе объясним. Хотим, мол, жизнь в этом красном уголке наладить. Вечер организовать. Для начала под нашей охраной. Поняли?

— Вот это да! — самозабвенно воскликнул Таран. — Ну, держись, хлопцы!

Илья Куклев довольно кивнул круглой головой.

— Дело будет. Давно я до них добираюсь, душа с них винтом.

Борю Нискина лихорадило, как накануне ответственнейшей турнирной партии.

— Главное — план, — горячо объяснял он. — Это половина успеха, имейте в виду!

Таран вдруг хлопнул себя ладонью по лбу.

— Братцы, надо девушек пригласить, А то как же?

— Сами придут, — ответил Николай.

— Нет, своих. А то и чужие побоятся, — настаивал Таран.

Его поддержал Борис.

— Ладно, — неохотно согласился Николай. — Предупредим в райкоме Аню.

И вдруг все замолчали. Николай даже в темноте ощутил настороженные, осуждающие взгляды друзей. Ему стало не по себе.

— Ты это брось, Николай, — тихо сказал сразу ставший серьезным Таран. — Машу, значит, жалеешь? А других девчат, выходит, можно звать? За них тебе не страшно, да?

Николай, потупясь, минуту молчал, потом медленно произнес:

— За всех боюсь. И Машу я не позову.

Он вдруг с необыкновенной ясностью ощутил — до боли, до такого испуга, что оборвалось все в груди, — как дорога ему Маша, ее смех, улыбка, крутые локоны на хрупких плечах, теплый, лучистый взгляд больших карих глаз, ее губы, которые он лишь однажды осмелился поцеловать, — вся Маша, необыкновенная, чудесная, как из сказки, девушка. Только бы была счастлива, только бы видеть ее все время рядом или ждать встречи. Да как же можно хоть на миг рисковать всем этим? Как он будет жить, если вдруг… Нет, невозможно. Как они не понимают этого!

Николай провел рукой по разгоряченному лбу и упрямо, с расстановкой, повторил:

— Не позову!

— Хорош… Хорош наш бригадир… — сквозь зубы процедил Таран. — Свое бережешь, а на других наплевать?

— Ну ладно тебе, — вмешался Борис и, взяв Тарана за плечо, попытался увлечь за собой. — Завтра разберемся, когда у вас головы остынут.

— Ну, нет! — Таран в ярости стряхнул его руку и снова повернулся к Николаю. — Я ему все скажу. Он думает, у него одного любовь. Так, что ли? А другие, думаешь, не любят? А у других душа не дрожит? Да если хочешь знать…

Таран захлебнулся от нахлынувших на него чувств и на секунду умолк. И именно в эту секунду он понял, что нельзя говорить то, что собрался сказать сейчас, нельзя потому, что ему придется наврать, выдумать то, чего нет, чего он только хочет, чтоб было, хочет со всей силой, на какую способен, хочет даже тогда, когда убежден в обратном. Но… этого нет. Нет! А Николаю надо бросить в лицо то, что есть, то, что он сам, Василий, может потерять в случае чего. А разве можно потерять то, чего не имеешь?.. И все-таки Николай поступает подло, как трус, как собственник, как куркуль какой-то.

Таран перевел дыхание и глухо, с накипевшей злостью сказал:

— Валяй, бригадир, делай, как знаешь. Но нет тебе моего согласия, попомни это.

— Не пугай, — хмуро ответил Николай. — Не из пугливых мы.

И все-таки ему было не по себе. Он догадывался, почему вдруг взорвался Таран, и в душе не мог не согласиться с ним. Да, вообщето Таран, может быть, и прав, но… но пусть он лучше не касается Маши. Однако Николай видел, что и Борис и Илья Куклев — оба они осуждают его. Так еще не бывало в бригаде, к этому Николай не привык.

— Вот что, — решительно вмешался, наконец, Илья Куклев. — Не время тут ссоры разводить. Звать, не звать. Ладно. Обойдемся. О главном сейчас думать надо.

— Нет, почему же? — с вызовом ответил Таран. — В райком, Ане, мы сообщим. А то…

— Ладно, говорю, — угрожающе перебил его Куклев. — О другом договориться надо.

Они снова двинулись по темному тротуару, попыхивая огоньками папирос, непримиренные, только внешне спокойные, сдержанно и уже без прежнего азарта обсуждая план предстоящего дела. Но Николай, как тесно ни шли они, уже почему-то не ощущал плеча идущего рядом.

Недалеко от заводских ворот ребята остановились. Николай сдержанно сказал:

— Значит, завтра. Объявление Борис пишет сейчас, чтоб с утра уже висело. А я — на завод. Наших введу в курс дела. Занятия у них через полчаса кончатся.

Его выслушали молча, не перебивая.

— Да, вот еще что, — строго прибавил Николай. — Ни одна посторонняя душа знать об этом деле не должна. Ясно?

— Убивать будем на месте, — мрачно откликнулся Таран. Грамотные.

Было уже темно, когда Степа Шарунин подошел к своему дому. У ворот на скамейке, как обычно, сидели женщины.

Во дворе к Степе подбежал паренек, который в прошлый раз так неумело ткнул его в бок по приказу Уксуса.

— Пошли. Ждут тебя.

— Я спешу, — хмуро ответил Степа.

Паренек нерешительно посмотрел на него, и Степе вдруг стало страшно.

В глубине двора, около сарая, их поджидали двое. Длинный кадыкастый Уксус, ни слова не говоря, с размаху ударил Степу по лицу.

— За что бьешь?!

— За дело, вошь матросская! — Уксуса всего трясло от ярости. — Опять твоя секция здесь была. Чего вынюхивала? Ну!

— Я почем знаю?..

— А, темнить вздумал? Вешай ему, братва!..

И снова ударил Стену. Но как только замахнулся второй из парней, Уксус неожиданно скомандовал:

— Стоп! Серьезный разговор сейчас будет.

…В ту ночь Степа так и не смог уснуть, полный бессильной злобы и горького презрения к самому себе. Сухими, воспаленными глазами смотрел он, как заползают в комнату бледные клочья рассвета. Плакать он уже больше не мог — слезы кончились.

Рано утром на фасаде нового дома по улице Славы и во дворе, у входа в красный уголок, появились два больших, написанных от руки красной и синей тушью плаката: «Внимание! Сегодня в красном уголке вечер танцев! Играет музыка! Приглашаются все желающие! Начало в 8 ч. веч.».

А за два часа до начала вечера в штабе заводской дружины собралась вся бригада Вехова. Ребята уже успели побывать дома, побриться, переодеться.

Все были в праздничных костюмах, тщательно отглаженных рубашках, с галстуками. Настроение у всех было приподнятое, боевое.

Словно и не было вчерашнего разговора в темноте, после посещения больницы, и ничего не случилось между Николаем и Тараном. Но Николай чувствовал, что все это лишь отошло куда-то на время, притаилось, спряталось перед лицом того важного, трудного и опасного, что ждало их сегодня.

Только Степа Шарунин казался еще молчаливее, чем обычно. На бледном лице его под глазом растекся большой фиолетово-желтый синяк.

— Где это ты раньше времени схлопотал? — изумился Коля Маленький.

— Упал, — хмуро ответил Степа, смотря в сторону.

Таран сокрушенно вздохнул:

— Эх, и падать-то толком не научился. Тоже мне деятель.

В штаб подходили назначенные в этот день на дежурство дружинники. Старик Проскуряков формировал из них пятерки, назначал старших, выдавал красные нарукавные повязки, ставя галочки в списке, затем указывал по висевшей на стене карте маршруты патрулирования.

В это время зашел Чеходар в сопровождении полного, пожилого человека в очках, оказавшегося инструктором райкома партии.

— Вот наш штаб, — Чеходар широким жестом обвел помещение. — Теперь прошу познакомиться.

Он подвел своего спутника к Проскурякову, потом так же уверенно, по-хозяйски продолжал сказывать:

— Каждый день формируем патрули. Вот книга учета, книга задержаний. А сегодня еще одну операцию готовим, особого рода, — он усмехнулся. — Словом, активности нам не занимать.

При этих словах Проскуряков бросил на Чеходара сердитый взгляд, но промолчал.

В это время Коля Маленький ядовито спросил у Бориса Нискина:

— Надеюсь, ты свои шахматы оставил дома, или обыскать тебя?

Тот смерил его презрительным взглядом.

— Я только и ждал твоих руководящих указаний.

Таран взглянул на часы и повернулся к Николаю.

— Слушайте, начальство, — с вызовом сказал он, — не играйте на моих нервах. Меня ждут. Я опаздываю.

— Время еще есть, — как можно спокойнее ответил Николай, хотя задержка начинала беспокоить и его. — Сейчас поторопим.

Он подошел к Проскурякову.

— Дядя Григорий, нам пора. Где люди-то? Еще человек шесть нужно.

Проскуряков сдвинул очки на лоб и возмущенно развел руками.

— Нету! Такая дисциплина у нас. Назначено на сегодня сорок шесть человек, а явилось вот… — он подсчитал галочки в списке, — четырнадцать! Понял, елки зеленые?! — и посмотрел на Чеходара.

Тот нахмурил густые черные брови и со спокойным упреком произнес:

— Неужели нельзя без паники, Григорий Анисимович? В большом да еще новом деле всегда может случиться неувязка, и, обращаясь к инструктору, добавил: — Самая большая дружина в районе, сотни людей.

— Это должны быть надежные люди, — вежливо заметил тот.

— Совершенно справедливо, — подтвердил Чеходар. — Только таких и выбирали. Правильно я говорю, Вехов? — И, не дожидаясь ответа, снова обернулся к инструктору. — А теперь взгляните на эту карту. Здесь все маршруты наших патрулей. Необходимейшая вещь для каждого штаба.

Когда Чеходар отвел своего спутника к висевшей на стене карте района, Николай сказал Проскурякову:

— Может, мы пока одни пойдем? Начинать-то надо вовремя.

— Сколько вы гостей ждете?

— Говорят, человек пять их.

— Ну вот! — Проскуряков досадливо покрутил между пальцами усы. — На каждого такого гостя надо по два хозяина. Непременно наружные посты выставь, чтоб не разбежались в случае чего. И потом не забудь, ножи у них водятся. Тут, брат, мы и так на риск идем.

— Все понятно, дядя Григорий.

— А раз понятно, то обожди еще чуток. Первых, кто придет, вам отдам.

Прошло еще минут пятнадцать, но ни один дружинник больше не появился. Маленькая стрелка часов перешла на семь.

Чеходар, наконец, проводил инструктора и, облегченно вздохнув, вернулся к столу, за которым сидел Проскуряков. Тем временем ребята начали уже все вместе наседать на старого мастера, требуя отпустить их пока одних.

— Пусть идут и начинают, — распорядился Чеходар. — А мы им ребят подошлем. Не срывать же мероприятие в самом деле.

Николай на всякий случай уточнил:

— Человек пять-шесть надо, Алексей Федорович, не меньше.

— Не робей, больше пришлем.

— Робеть не привык, — сухо возразил Николай.

Чеходар усмехнулся.

— Ну, ну, не бычись. Надо понимать шутки.

— Шутки шутками, — сердито проворчал Проскуряков, — а из-за такой дисциплины мы своих людей под удар ставим, вот что я тебе скажу.

— Мне можешь говорить, что хочешь, — Чеходар уже но сдерживал раздражения. — Думаешь, я доволен такой дисциплиной? По при посторонних иногда можно и помолчать. Этот инструктор уже из твоих слов выводы сделал. «Все, — говорит, хорошо, а вот дисциплина из рук вон. Почему вас партком до сих пор не слушал? В других организациях это дело поставлено строже». Видал? Хорошенькую славу мы по твоей милости получим в районе.

— А это уж какую заслужим, такую и получим.

Ребята между тем торопливо направились к выходу. Таран должен был еще зайти в райком за Аней. Остальные направились прямо в красный уголок. Илья Куклев нес патефон с пластинками. Надо было еще успеть повесить новые лозунги и плакаты.

Уходя, Николай подумал, что в одном, пожалуй, Чеходар все-таки прав. Зачем в самом деле надо было начинать при посторонних такой разговор? Но тут мысли его невольно перескочили на события, которые должны были разыграться в красном уголке, и спор в штабе сразу отодвинулся куда-то.

Николай ускорил шаг, догоняя товарищей.

К восьми часам красный уголок наполнился молодежью. Пришло человек двадцать. Кое-кто сначала боязливо оглядывался на входную дверь. Но заиграл патефон, первые пары закружились в вальсе, и настороженность постепенно пропала.

Обещанные Чеходаром дружинники не появлялись. И Николай чувствовал, как злость накипает у него в душе. «Трепачи! Языком только болтать горазды, а как до дела, то их нет! Кажется, придется надеяться только на себя». Обстановка резко осложнялась.

Николай в который уже раз придирчиво огляделся. Все ребята на своих постах. Илья Куклев не отходит от двери, он якобы дежурит у патефона, меняет пластинки. Борис Нискин подпирает стенку около выключателя, не танцует. Плохо! Вон какая-то девушка даже сама его приглашает, а он… да, отказался. Надо подключить к нему Степку, пусть по очереди танцуют. Впрочем, Степка тоже не танцует, он вообще сегодня какой-то странный.

Николай думал обо всем этом, а помимо его воли в голове вертелся один и тот же вопрос: «Придут или нет?.. Придут или…» И это относилось сразу и к дружинникам, которых он так ждал, и особенно к «гостям», ради которых и был организован этот вечер.

И еще, когда среди собравшихся замечал он Аню, не мог не думать Николай о том, что случилось вчера. И тогда помимо воли смутное недовольство собой овладевало им. Что-то не так он решил, не так сделал. А как бы поступила в этом случае сама Маша?

Пошла бы? Наверно… Испугалась бы, но пошла. Ох, как бы трепетало ее сердечко, как бы волновалась она сейчас! И взгляд его опять отыскивал Аню.

Девушку позвали не только для «обстановки». По сигналу Николая она должна незаметно и быстро увести других девушек, а их здесь человек шесть.

Поэтому надо было со всеми познакомиться, не теряя времени. Аня это делала уверенно, энергично и быстро, со смехом и шутками. Незнакомые люди не пугали, наоборот, притягивали ее. Белое в синюю горошину Анино платье мелькало то в одном, то в другом конце комнаты. Вот что значит комсомольский работник, молодежный заводила и вожак!

И снова Николай мысленно сравнивал ее с Машей. Нет, Маша бы так не могла, она робкая.

И услужливая совесть подсказывала: зачем же тогда рисковать, зачем было звать ее сюда? Но мысль эта, казалось бы, вполне здравая, не успокаивала, наоборот, вызывала почему-то досаду. И Николай гнал ее, гнал все мысли, кроме одной, главной: «Придут или не придут?» Но сейчас это уже относилось только к «гостям». Да, да, главное — это они! И они придут. Должны прийти!

А в это время Таран уже кружился с Аней. У них это получалось так красиво, с таким огнем и азартом, что все невольно залюбовались.

— Приз, приз!.. — закричала какая-то девушка, хлопая в ладоши.

Таран был на вершине блаженства. Он почти забыл, где он и зачем, забыл, что еще впереди то главное, ради чего он и пришел сюда. Рядом с ним была Аня, раскрасневшаяся, вся светившаяся радостью. Золотом отливали ее чудесные волосы, серые глаза смотрели на него ласково и задорно, и Таран чувствовал, что теряет голову, а рука, обнимавшая Аню, начинает предательски дрожать. Нет, так хорошо ему не было ни с одной девушкой на свете!

Николай, поддавшись общему настроению, с невольной улыбкой следил за ними.

В этот момент входная дверь приоткрылась, и в комнату проскользнул худенький паренек лет четырнадцати, в потрепанном пиджаке и белой мятой рубашке. Он настороженно огляделся, разыскивая кого-то глазами.

Паренька увидели сразу три человека. Коля Маленький бросил на него быстрый, испытующий взгляд и, сам еще не зная почему, насторожился. Степа Шарунин при виде паренька испуганно спрятался за чьи-то спины. Сердце у него заколотилось медленно и больно. Илья Куклев рассматривал паренька в упор, тяжелым и подозрительным взглядом, стараясь вспомнить, где он его недавно видел.

Между тем паренек, осмотревшись, снова скользнул к двери. Но тут его остановил Илья:

— Нечего взад-назад шнырять.

В спокойном, уверенном тоне его было что-то такое, что напугало паренька.

— Пусти!

— Сказано: оставайся, значит все.

На глазах паренька навернулись злые слезы.

— Пусти! Пусти! — упрямо твердил он, пытаясь сорвать со своего плеча тяжелую руку Ильи.

Тот усмехнулся.

— Вот чудак!

За ними уже следили из разных концов большой комнаты пять пар настороженных глаз. Ребята поняли, что то, чего они ждали, начинается.

Действительно, спустя несколько минут в красном уголке появились один за другим пятеро парней.

Вторым вошел рыжий с подергивающейся щекой, последним длинный кадыкастый Уксус. От всех пятерых сильно пахло водкой, на лицах застыла одна и та же туповато-наглая ухмылка, в уголках рта прилипли слюнявые сигареты.

Николай подал сигнал Ане. Но уже и без нее все девушки заметили хулиганов и испуганно стали пробираться к выходу. За ними устремился и кое-кто из ребят. Но Николай заметил, что некоторые не торопятся уходить, видно ожидая, как развернутся события. И они не заставили себя долго ждать.

Рыжий парень перемигнулся с Уксусом и подскочил к патефону.

— Ша, музыка! — заорал он и ударом ноги сбросил патефон на пол.

Илья Куклев перехватил его ногу, рванул на себя, и парень грохнулся на пол рядом с патефоном.

— Громим легавых!.. — истерически завопил Уксус и, выхватив нож, ринулся на Илью.

Но Таран ухватил его сзади за ворот ковбойки.

Уксус обернулся и неловко полоснул его ножом по плечу.

— Вася!.. — раздался из дверей девичий крик.

Николай прямым ударом в скулу свалил Уксуса, и тут же на Уксуса навалился Таран, пытаясь вырвать нож.

Один из хулиганов, размахивая ножом, подскочил к выключателю. Борис Нискин оттолкнул его, потом схватил подвернувшийся под руку стул и угрожающе завертел им в воздухе.

Но кто-то из хулиганов все-таки разбил люстру, и три лампочки из четырех лопнули с пистолетным треском.

Возгласы, крики, ругань, треск ломаемой мебели наполнили помещение.

— Где Уксус?! — оглядываясь, закричал Николай.

— У меня… — тяжело дыша, отозвался откуда-то из угла Илья Куклев. Он коленом прижал своего врага к полу и стулом отбивался от другого.

Николай решил отыскать рыжего парня с подергивающейся щекой, но тут он увидел, как упал от зверского удара в лицо Коля Маленький, и кинулся к нему.

В этот момент раздался оглушительный разбойничий свист, и чей-то охрипший голос заорал:

— Полундра!.. Тикай отсюда!..

И сразу к дверям метнулись тени. Николай с одной стороны, Таран и Боря Нискин — с другой устремились вслед за ними.

— Держи их!..

Парень, лежавший под Куклевым, рванулся было тоже, но Илья только глухо предупредил:

— Лежи, сволочь! Убью!..

И тот испуганно затих.

Николай и Таран выскочили во двор и огляделись.

— Ушли… — задыхаясь, произнес Николай.

— Точно, — согласился Таран, держась за плечо; оно только сейчас напомнило о себе режущей, огненной болью.

Сзади, на лестнице, ведущей из подвала, послышались звуки борьбы.

— Пусти!.. — пронзительно закричал чей-то голос.

— Я тебе пущу! — раздался голос Бориса. — Кусаться вздумал!.. Блоха эдакая!..

Николай спустился вниз. Там отчаянно рвался из рук Бориса паренек, который первый заскочил на танцевальный вечер.

Ребята, подталкивая упиравшегося парня, вернулись в красный уголок.

Коля Маленький уже поднялся и теперь сидел на диване, вытирая платком кровь с разбитой губы.

В полутьме Илья Куклев тормошил лежавшего на полу парня.

— Кажись, я его маленько сильнее стукнул, чем надо.

Таран поднял валявшийся рядом нож, провел пальцам по лезвию и одобрительно кивнул головой:

— Ничего. Умнее будет.

Нагнувшись, он всмотрелся в лицо парню и досадливо прибавил:

— Эх, не того ты, Илья, прижал, кого надо. Не Уксус это. Верно, Николай?

Таран спросил так просто, словно и не было между ними ничего, словно и не ссорились они, и Николай, повинуясь тому же душевному порыву, ответил дружелюбно:

— Да. Ошибся малость Илья.

Но порыв этот тут же прошел. Оба вспомнили вчерашнюю ссору и умолкли, непримиренные и еще больше раздосадованные.

Таран даже устыдился перед товарищами за свою невольную слабость. Ведь все они бесповоротно осуждали своего бригадира, и не было, по их мнению, ему прощения.

Между тем Борис выдвинул на середину комнаты патефонный столик и принес из маленькой комнаты запасные лампочки.

Вспыхнул свет, и Николай огляделся.

— Наделали делов, а толку чуть, — сухо заметил он. Главных упустили… А все почему? — наливаясь злостью и не в силах уже сдержаться, добавил он. — Потому, что барахла в дружину набрали. Потому, что начальство только…

— Постойте, хлопцы! — вдруг опомнился Борис и тревожно застыл на своем столике. — А где же Степка?

Шарунина среди них не было. Все переглянулись.

— Сбежал, сукин сын! — зло констатировал Таран. — Испугался!

На лестнице послышались чьи-то шаги. Дверь распахнулась. В комнату вбежала Аня, за ней четверо дружинников.

— Эх, опоздали, — разочарованно сказал один из них.

— Спектакль окончен, — насмешливо отозвался со своего дивана Коля Маленький. — Вы бы еще позже пришли. Вояки тоже мне!

Аня подошла к Тарану и осмотрела плечо.

— До свадьбы заживет. Перевязать только надо.

— И так сойдет, — смущенно ответил Таран.

Коля Маленький не утерпел и засмеялся.

— Смотря на какой день свадьбу назначили.

В ответ Аня насмешливо подмигнула.

— Не скоро. Пусть он еще найдет такую, которая за него выйти согласится.

Николай посмотрел на лежавшего на полу парня.

Тот тихо стонал.

— Его надо в какую-нибудь поликлинику отвести, — сказал Николай дружинникам. — А этого шпингалета, — он указал на сидевшего в углу паренька, — мы с собой заберем.

В штабе старик Проскуряков, вздыхая, выслушал сбивчивый, возбужденный рассказ ребят.

— Эх, елки зеленые! Провалили дело, — сокрушенно сказал он. — Через нашу неорганизованность провалили. Нешто иначе упустили бы этих подлецов?

— Ничего, ничего, — бодро отозвался Чеходар. — Первый блин всегда комом.

Этого Николай стерпеть не мог.

— Ничего? — зло переспросил он. — А то, что вон его ножом полоснули, а могли и хуже чего сделать, это как? — он кивнул на Тарана. — А тому вон всю щеку раскровянили, это тоже ничего?

— «Жертвы собственной неосторожности», — отозвался Таран с напускной беспечностью, содержавшей, однако, изрядную долю яда.

— Ты, Вехов, остынь немного, — строго сказал Чеходар. А то забываешь, с кем говоришь.

Но Николай уже не мог остановиться.

— Знаю я, с кем говорю! Набрали дерьма в дружину, вот что! Зато первые! Зато больше всех! Мы передовые!.. А мы на первом же деле — мордой в грязь!

— Ты вот что, Вехов, — тихо произнес Чеходар, и уголки губ задрожали у него от сдерживаемой ярости. — На весь коллектив грязь не лей. Всю нашу дружину порочить тебе не дадим, учти.

Но Николай уже взял себя в руки. Этому помогли не слова Чеходара, а изумленные и чуть насмешливые взгляды ребят, никогда еще не видевших своего бригадира в таком состоянии.

— Я всю дружину не порочу, — уже спокойнее ответил он. — А то, что половину народа гнать из нее надо, это факт!

Чеходар снисходительно усмехнулся.

— Никого мы гнать не будем. И раздувать этот случай тоже не собираемся. Если тебе плевать на коллектив, на его доброе имя, то мы так поступать не намерены. И кончим на этом. Вот лучше им займитесь, — и он указал на понуро сидевшего в стороне паренька, которого задержал Борис Нискин.

Все сразу оживились. А Коля Маленький, решив окончательно разрядить обстановку, с обычным своим веселым оптимизмом произнес:

— Зато танцевать теперь в этом красном уголке можно, сколько влезет. Больше шпана туда не сунется.

И Чеходар сразу поддержал шутку.

— Правильно! Есть, оказывается, и достижения. Поэтому не будем сгущать краски.

«Не хватает еще, чтобы до райкома дошло, — с досадой подумал он. — В сводке мы уже первыми по городу идем. Из газеты даже звонили».

— А гнать кое-кого из дружины все-таки надо, — ни на кого не глядя, будто самому себе, упрямо повторил Николай.

И вдруг ему стало так тяжело на душе, так тоскливо и одиноко, как никогда еще не было. Он уже жалел о своей вспышке и удивлялся ей. Между тем в ней вылились вся горечь, вся тревога, которые накопились у него за последние дни и часы, но главным здесь была еще, кажется, не понятая им до конца досада на самого себя.

Николай отошел в сторону и, присев на скамью, жадно закурил. Его никто не окликнул. «Отчитал меня, как щенка нашкодившего, — со вновь вспыхнувшим раздражением подумал он о Чеходаре. — Ну, погоди еще…»

В это время старик Проскуряков посмотрел поверх очков на задержанного паренька и сурово спросил:

— Ну-с, а тебя как зовут?

— Никак не зовут, — хмуро отозвался тот, Боря Нискин пояснил:

— Они его Блохой называли. Я слышал.

— То кличка их блатная, — махнул рукой Проскуряков. Нам она не подходит. — И, обращаясь к пареньку, уже добродушно пояснил: — Ты, милый, пойми. Мы тебя с этим самым Уксусом не путаем. Среди своих находишься, ясно?

Паренек угрюмо смотрел в пол и молчал.

— А вот компанию ты водишь плохую. До добра не доведет.

— Давай, дядя Григорий, мы с ним сами потолкуем, предложил Таран.

— Ну, валяйте.

Ребята отвели паренька в сторонку и уселись вокруг него. Николай подошел тоже, но стал чуть поодаль, лишь прислушиваясь к начавшемуся разговору.

— Значит, называть себя не хочешь? — строго спросил Борис.

— Не хочу.

— Боишься?

— Ничего не боюсь, а не хочу.

— Фу! — вздохнул Коля Маленький. — Хоть разговаривать с нами начал, и на том спасибо.

— А тебя, что же, этот Уксус на разведку послал?

— Вас считать!

— Нас?! — изумился Таран.

Паренек вызывающе усмехнулся.

— А по-вашему, другие дураки, да? Одни вы умные?

Как ребята ни бились, паренек отказывался отвечать, сначала спокойно, даже вызывающе, а потом горько всхлипывая и растирая по грязным щекам крупные градины слез.

Пришлось его отпустить.

Когда за пареньком закрылась дверь, Николай, ни на кого не глядя, хмуро произнес:

— Что-то тут нечисто. Предательством пахнет.

Глава V «КАПЕЛЛА» ЖОРЫ НАСЕДКИНА

Расточительное южное солнце палило сверх всякой меры.

Печным жаром дышали улицы. Даже море не в силах было побороть такой зной и покорно млело в огромной чаше залива. Ветер запутался где-то в буйной листве каштанов и кленов на Приморском бульваре, и его еле ощутимые порывы не приносили облегчения.

Люди сидели лишь на тех скамьях, которые оказались в тени, вяло и без всякой надежды обмахивались газетами, веерами и шляпами.

Внизу, на внутреннем рейде, в сонной одури сгрудились у причалов корабли, шевелились ажурные хоботы башенных кранов нехотя и, казалось, через силу.

Огнев и Коваленко остановились у каменного парапета, оглядели порт. Алексей Иванович в сотый раз вытер мокрым платком струившийся по щекам пот и сердито взглянул вверх, где в раскаленном, золотисто-голубом мареве плавилось солнце.

— Меня интересует, что оно будет делать летом, скажем, в июле? — осуждающе произнес он. — Всетаки надо бы ему напомнить, что сейчас только середина мая.

— Беззаконие творит, — в тон ему откликнулся Коваленко и вдруг, оживившись, добавил, указывая рукой на море: — Глядите, Алексей Иванович!

В порт, огибая маяк, величественно и неторопливо входил большой пассажирский лайнер, белоснежный красавец с яркой красной полосой на широкой трубе.

С того места, где стояли Огнев и Коваленко, хорошо был виден пассажирский причал. Вдоль него уже вытянулась цепочка пограничников, группы встречающих, а в стороне, у длинных пакгаузов, стояли в ряд, сверкая на солнце, как новенькие игрушки, разноцветные интуристские автобусы.

— Так, пришел, значит, из загранплавания, — озабоченно констатировал Огнев. — Тебе работки тоже подкинет.

Коваленко усмехнулся.

— Я с дружинниками договорился. Ребята что надо. Дадут бизикам жизни.

Бизиками в городе насмешливо прозвали спекулянтов иностранным барахлом, которое они выпрашивали, выменивали или скупали у моряков и туристов.

То был беззастенчивый, крикливый и нахальный народец, делавший, как они выражались, «свой бизнес».

Отсюда вместе с презрением к их грязному промыслу и родилась кличка.

— Насчет дружинников — правильно, — одобрил Огнев. Только гляди, чтобы не подвели. И так бывает. Откуда они?

— С инструментального.

— Я хочу их попросить еще в одном деле помочь.

— Насчет Резаного? — удивился Коваленко.

— Нет. Баракин не по их зубам. А вот кража в Союзе спортивных обществ — тут есть о чем с ними потолковать.

Они отошли от парапета и не спеша двинулись по одной из боковых аллей, где больше было тени и потому казалось прохладнее.

Алексей Иванович задумчиво насвистывал себе под нос какую-то песенку, по привычке разглядывая прохожих. Но мысли его продолжали кружиться вокруг дела, которым он решил поделиться с дружинниками инструментального завода.

Огнев считал вопреки скептическому мнению некоторых из своих сослуживцев, что организация дружины — дело полезное. При этом он имел в виду отнюдь не будущее, не теоретическую сторону вопроса о постепенном переходе функций государства в ведение общественных организаций, а реальный или по крайней мере вполне возможный сегодняшний эффект от этого мероприятия. Подобную оговорку Огнев делал не случайно: реальный результат был, по его убеждению, пока значительно ниже возможного.

Во время недавнего разговора в штабе дружины инструментального завода Алексей Иванович вполне согласился с красивым чернобровым пареньком по фамилии Таран, который говорил, что скучно только «утюжить улицы». Вот это и натолкнуло Огнева на мысль привлечь дружинников к делу о странной краже в Союзе спортивных обществ. Мысль эта особенно укрепилась после того, как Алексей Иванович вновь изучил обстоятельства этой кражи — обстоятельства необыкновенные, в первый момент даже загадочные.

— Да, надо с ними об этом потолковать, — повторил он и невольно остановился.

Бульвар кончился, дальше раскинулась затопленная до краев жаркими солнечными лучами площадь.

На нее было страшно ступить, как на гигантскую раскаленную сковородку.

— М-да, а идти, Петро, все-таки надо, — усмехнувшись, проговорил Огнев. — Давай, брат, рискнем.

Они двинулись дальше по широкому тротуару, огибая площадь, и асфальт мягко оседал под их ногами.

Зной еще не начал спадать, когда Жора Наседкин появился на Приморском бульваре в сопровождении юркого брюнета с большими маслеными глазами, с тоненькой — тоньше даже, чем у самого Жоры, — черной ниточкой усов и длинными, на полщеки, косо подбритыми баками. Парень этот был известен под кличкой «Червончик» и в недавнем прошлом занимал пост помощника администратора театра.

Червончик пользовался большим влиянием среди коллег по «бизнесу» не столько из-за своей прошлой близости к миру искусств и знания всех сплетен и подробностей из личной жизни популярных актеров, сколько из-за своих «деловых» качеств. Хитрее и нахальнее его не было бизика на Приморском бульваре да, пожалуй, и во всем припортовом районе.

Кроме того, именно Червончик помог Жоре Наседкину создать, как они выражались, «капеллу». Вошедшие в нее бизики работали уже не на свой страх и риск, а от «хозяина», и это придавало делу особый размах и приятно щекотало самолюбие Жоры.

К своему верному другу и помощнику Жора относился со смешанным чувством превосходства и зависти. Превосходство объяснялось просто: Жора был студент. Багаж знаний, хотя и небольшой, позволял ему вести интеллигентный разговор и подавлять партнеров и конкурентов по «бизнесу» своей эрудицией. Последняя очень помогала и в общении с девушками, как и официальное представление: «студент филфака». Это «звучало».

Но в то же время Червончик вызывал у Жоры, по его собственному выражению, «хорошую зависть».

Ведь Червончик был свободен как ветер. Он нигде не работал, не учился и располагал своим временем, как хотел. На вопрос, почему он не работает, Червончик неизменно отвечал: «Пусть трактор работает, он железный».

Жил Червончик у своей тетки. Отца он не знал, тот ушел из семьи много лет назад. Мать умерла вскоре после войны. Тетка, сестра матери, высокая, седая, очень представительная дама, на вопрос о племяннике говорила, прижимая платок к слезящимся, красным глазам: «Этель завещала мне этого мальчика. Она хотела, чтобы он был счастлив. Я ни в чем ему не препятствую. Он растет жизнерадостным и восприимчивым. Это натура артистическая, как и вся наша семья. И потом это такой наив, такая чуткость». Она старательно оберегала племянника от редких визитов участкового уполномоченного и болезненно морщилась, когда тот произносил «грубое» слово — тунеядец.

Таким образом, Червончик жил удачливо, весело и беспечно. Были деньги, были легкие знакомства с интересными девицами, кутежи в ресторане.

Что еще надо молодому человеку в эпоху водородных бомб и межконтинентальных ракет, когда с цивилизацией может быть покончено одним нажатием кнопки?

Эту философскую «базу» подвел со свойственной ему широтой взглядов Жора и тем окончательно снискал себе уважение в глазах Червончика.

И все-таки Жора завидовал своему другу. Еще бы!

Ведь дома Жора вынужден был все время притворяться. Правда, мать в расчет не шла, но отец, заведующий одним из отделов облисполкома, был строг, хотя, к счастью, очень занят. Последнее обстоятельство оставляло Жоре очень много возможностей для «маневра», но первое заставляло прибегать порой к немыслимым хитростям, отнимавшим много сил и нервов. И все-таки отец был всегда недоволен сыном, и это создавало потенциальную опасность грандиозного скандала, все последствия которого Жора даже боялся представить.

Словом, Жоре было нелегко, и только его оптимизм и изворотливость позволяли ему радоваться жизнью и с неиссякаемой энергией действовать на поприще «бизнеса».

В этот день в связи с приходом большого корабля из «загранки» ожидались выгодные операции, и Жора лично прибыл на место событий. Кроме того, ходили непроверенные, но тревожные слухи о внезапном интересе к «бизнесу» со стороны дружинников ходили, и это тоже следовало проверить на месте.

Поэтому сначала в порядке рекогносцировки Жора и Червончик с независимым видом прошлись по бульвару и прилегающим к порту улицам, лишь издали кивая своим подручным. Но ничего подозрительного обнаружено не было.

— На Шипке все спокойно, — констатировал, наконец, Жора. — Валяй действуй. Попутного ветра вам!

Червончик, уже давно нетерпеливо поглядывавший по сторонам, мгновенно исчез в толпе на боковой аллее, а Жора лениво опустился на скамью в тени и закурил.

Тем временем из дальних ворот порта группами и в одиночку выходили в город моряки с пришедшего лайнера в синих парадных куртках и белых бескозырках. Они радостно улыбались, перебрасывались шутками. Вот тут-то на них со всех сторон, как стая галок, налетели бизики.

— Куплю сигареты!.. Любые сигареты! — волновался прыщавый, длинный парень в берете, хватая моряков за руки. «Кемл», «Филипп Морис»!.. Ну продайте! Ну что вам стоит?!

— Я интересуюсь резинкой, — вкрадчиво говорил другой, оттесняя конкурентов. — Американской, египетской, любой… Но если есть сигареты… Дайте мне! — вдруг сорвался он на крик, увидев пеструю пачку в руках одного из моряков. — Умоляю!

Одни из матросов отшучивались, другие презрительно, как плевок, коротко бросали: «Пшел!..», третьи мрачнели и, не говоря худого слова, без особых церемоний, широким плечом отталкивали с дороги особо назойливых.

Бизики не обижались и не сердились — они привыкли. Их могли даже стукнуть или обругать — всяко бывало! Но и это не умеряло их коммерческий пыл.

— Нет трикотажа?.. Ну поглядите лучше, может, есть! Дам хорошую цену! — неотвязно увивался вокруг матросов долговязый парень в берете.

— Я тебе сейчас дам цену, вобла сухопутная! — не вытерпел один из моряков. — Шугай их, братцы! — закричал он своим.

Но кое-кто из его товарищей — одни неохотно, уступая лишь бурному натиску обнаглевших бизиков, другие с лукавой усмешкой — все-таки отходил в сторону и, опасливо озираясь, совершал торопливые сделки. Из широких матросских карманов извлекались и быстро, из рук в руки, передавались целлофановые пачки с жевательной резинкой или сигаретами, скомканные пестрые косынки или нейлоновые кофточки. В ход шли даже поношенные носки и далеко не первой свежести носовые платки.

Неожиданно на углу площади, где троих матросов окружило плотное кольцо бизиков, раздался громкий хохот, в котором на мгновение потонул обозленный вопль долговязого парня в берете:

— Это обман!.. Верни деньги!..

— Почему же обман? — давясь от смеха, спросил один из матросов. — Ты же сам схватил. Еще вон этого парня оттолкнул. И правильно, классная партия носков.

— Мало что! Я думал — это Запад! А это наше!.. Верни деньги!..

— Еще чего! — матрос перемигнулся с товарищем. — Давай отчаливай, пока цел!

— Это же нечестно!.. Ну, это же нечестно!.. — заскулил парень.

— Верно! Деньги назад! — зашумели кругом.

Но моряки, не обращая внимания на разбушевавшихся «коммерсантов», двинулись вверх по улице к центру города.

Долговязый парень потащился за ними, ругаясь и требуя назад деньги.

Встречные прохожие оглядывались, обмениваясь то возмущенными, то ироническими замечаниями.

Пожилой человек в соломенной шляпе с усмешкой сказал морякам:

— Вы его доведите вон до того угла, там как раз патруль дружинников его дожидается.

Долговязый опасливо огляделся, потом грязно выругался и с независимым видом повернул назад.

Патруль дружинников, о котором говорил человек в соломенной шляпе, состоял из молодых рабочих инструментального завода. Ребята, спасаясь от солнца, сгрудились под тентом у магазинной витрины и обсуждали «план кампании», как выразился присутствовавший здесь Таран. — А чего вас сегодня недокомплект? Только двое, — спросил его высокий бритоголовый парень, слесарь из кузнечного цеха, кивнув головой на Бориса Нискина.

— Остальные, с вашего разрешения, вкалывают на трудовой вахте, — насмешливо доложил Таран и, в свою очередь, спросил: — Ну, а какие все-таки обвинения предъявляют этим деятелям?

Борис шумно вздохнул и сверху вниз уничтожающим взглядом посмотрел на приятеля.

— Я очень извиняюсь, — обратился он к остальным дружинникам, — но в нашей бригаде есть и такие, что сразу не доходит. — Потом строго сказал Тарану: — Смотри сюда! Во-первых, спекуляция: покупают дешево, а продают дорого. Элементарно? Во-вторых, опошляют городской пейзаж. В-третьих, слепое преклонение перед Западом. Ну как? Будут вопросы, или еще раз бегло повторим? Это, знаете, как в шахматах…

— Хлопцы! — воскликнул Таран, молитвенно сложив на груди руки. — Остановите его! Иначе дежурить нам уже сегодня не придется. Я-то знаю!

Ребята только дружелюбно посмеивались.

— Мировую бригаду Вехов набрал, — заметил кто-то. — От скуки с ними не помрешь, это факт.

Но шутил сегодня Василий Таран через силу, это мог заметить только такой друг, как Борис, если бы не рассердился. Таран действительно прослушал весь инструктаж. До этого ли ему было!

Никогда раньше Василий не представлял себе, что любовь может так овладеть всеми чувствами, мыслями, даже поступками человека, так терзать и мучить его, так мешать жить. Оказывается, это форменный гипноз какой-то, колдовство!

Ведь как было до сих пор? Почти каждый раз, когда Василию нравилась девушка — а случалось это довольно часто, роман начинался мгновенно. Правда, хотя и редко, но бывало и так, что девушка оставалась равнодушна к его ухаживанию. Это искренне удивляло Василия, порой даже ненадолго сердило и портило настроение. Но в большинстве случаев удача сопутствовала ему: статный, чернобровый парень, веселый и неглупый, пользовался, как говорят, «успехом».

Очередное увлечение нисколько не мешало ему радоваться жизни, спокойно и добросовестно работать, видеться с друзьями, участвовать в заводской самодеятельности.

Конечно, было очень радостно спешить на свидание, ходить вместе в театр или в городской парк, чувствовать на себе ласковый и взволнованный взгляд, обнявшись, сидеть полночи на скамейке, укрываясь пиджаком, и с увлечением рассказывать тут же придуманные веселые и трогательные истории или мечтать о будущем. В такие минуты Василию казалось, что нет счастливее его человека на земле, а для него самого нет ничего дороже вот этой дивчины, которая так доверчиво и нежно прижалась к его плечу. Однако на следующий день Таран даже с некоторым облегчением обнаруживал, что в жизни, оказывается, есть много радостей и помимо свиданий, и добродушно принимал подтрунивание друзей, когда делился с ними своим открытием.

Но Аня, веселая и строгая, скромная и дерзкая, иногда такая вдруг простая и добрая, но никогда не ласковая, всегда недоверчиво насмешливая, разом перевернула все его представления о любви. Какая там радость!.. Казалось, не было и минуты, чтобы Василий без тоски и боли не думал об Ане. Что она сейчас делает? С кем говорит? Кому улыбается? Не выдержав, он звонил ей по телефону, и Аня говорила с ним весело и строго, то охотно, то нетерпеливо, потому что он отрывал ее от каких-то спешных дел.

И за каждую минуту действительного, необыкновенного счастья, вроде той, в красном уголке на улице Славы, когда он танцевал с ней так, что даже одна девчонка закричала: «Премию!», за каждую такую минуту приходилось расплачиваться днями щемящей тоски, когда все валится из рук. В такие дни Василий старался казаться особенно бесшабашным, с подчеркнутой небрежностью говорил об Ане и строил из себя заядлого, даже, как говорил в таких случаях Борис Нискин, «злостного» ловеласа.

И все-таки ребята с недавних пор начали догадываться о его состоянии и между собой осуждали Аню. Зачем морочить голову парню? Нет так нет, отрезала бы, и все! А если да, если парень ей нравится, то уж совсем глупо так его мучить. Николай однажды даже пытался поговорить с Аней, но та сердито и резко оборвала его. Нет, по твердому убеждению ребят, Аня вела себя неправильно.

В последнее время у Василия было особенно тяжело на душе. Чтото так ослепительно ярко вспыхнуло у него в сердце в тот счастливый миг, когда они танцевали с Аней, так непередаваемо радостно стало ему вдруг, что наступившие вслед за этим дни, когда он больше не видел ее, показались невыносимыми.

Аня молчала, не звонила, не забегала в цех. Значит, для нее, для Ани, ничего не вспыхнуло в тот миг.

А раз так, то все! И Василий Таран поклялся, что больше не позвонит ей. Но от этого на душе стало еще тяжелее.

А Борис еще смеет сердиться, что Таран не слушал инструктажа! Спасибо, что Василий вообще как-то дышит, ходит, работает не хуже других и вот даже идет патрулировать. Это просто удивительно, как он умудряется все это делать и вдобавок еще острить и балагурить.

— Эх, напиться, что ли? Вот потеха будет, — сказал Таран, когда они с Борисом, немного отстав от остальных дружинников, подходили к Приморскому бульвару. — В жару только неохота.

Борис подозрительно покосился на друга.

— С чего это тебе напиваться?

— А! — досадливо махнул рукой Таран. — Не понимаешь ты человеческой натуры!

— Твоей, что ли?

— Хотя бы и моей! На все мне теперь наплевать, понял?

— Ты себя не очень-то распускай. Я понимаю, из-за чего другого, а то из-за девчонки…

Таран насмешливо и горестно присвистнул.

— А мне теперь она — до лампочки! Подумаешь! Свет не в одном окошке.

— Во-во! Главное, духом не падать.

— Точно. Вот как пущусь в разгул…

Теперь они шли уже по бульвару.

Зной постепенно спадал. И с моря, ставшего из плоского, золотисто-пепельного глубоким и переливчато-синим, потянул ветер. Приплывшие с юга редкие облачка временами закрывали солнце, и тогда по бульвару из конца в конец ползла спасительная тень.

На аллеях стало людно.

Неожиданно Борис толкнул Тарана:

— Гляди, вон наш красавец сидит.

На одной из скамеек лениво развалился Жора Наседкин, закинув ногу на ногу и покуривая сигаретку. Он тоже заметил ребят и приветственно помахал им рукой.

В этот момент к нему подбежал запыхавшийся Червончик и шепотом сообщил:

— Пахнет колоссальной сделкой. Засекли двух с той посудины.

— Что толкают?

— «Рок». Штук двадцать. Цена вполне приемлемая. Нужна наличность.

— Будет. Где клиенты?

— Решили промочить горло. Идут в «Южный». Вот они, Червончик указал на двух матросов, валкой походочкой направлявшихся в сторону площади.

Один из них нес в руке небольшой ярко-желтый чемоданчик.

— Предупреди, что я буду там через десять минут, — распорядился Жора, — пусть ждут. Берем всю партию.

Червончик с сомнением покачал головой.

— Многовато. Трудно будет реализовать.

— Пхе! У нас на курсе есть интересующиеся. Душу заложат.

— Это другая песня. Вопросов больше нет.

Червончик мгновенно затерялся в толпе. А спустя несколько секунд Жора, потягиваясь, поднялся со своего места.

Ни Таран, ни Борис не заметили этого короткого разговора. Совсем другое привлекло в это время их внимание.

В противоположном от площади конце бульвара, где за массивной стеной начинались дачи санатория, дружинники задержали двух парней в пестрых шелковых рубашках навыпуск и светлых брюках-дудочках.

Один из них, высокий, светловолосый, с ослепительной белозубой улыбкой, держал сверток, перевязанный бечевкой, другой — толстый, с поросячьими, злыми глазами — объемистый портфель из свиной кожи.

Высокий улыбался широко и обезоруживающе добродушно, лишь в глубине его светлых холодных глаз чуть поблескивали временами враждебные льдинки.

— Да вам все почудилось, дорогие товарищи, — говорил он в тот момент, когда подошли Таран и Нискин. — Какой «бизнес»? С чего? Мы просто имеем серьезный разговор с моим другом. Встали в сторонку. Ну и что? Зачем делать шум? Вон сколько хороших граждан потревожили, — и обвел рукой собравшихся вокруг людей.

— Плоды просвещения, Майкл, — с издевкой пояснил толстый. — Начитались газет и показывают сознательность. Или я ошибаюсь? Тогда извините, и «мы с вами только знакомы, как странно».

Таран не мог пропустить такой случай и немедленно ввязался в конфликт.

— Ничего странного! Я, например, и другие товарищи интересуются вашим портфелем, — обратился он к толстому. Попрошу предъявить.

— Обыскивать не имеете права! — вмешался высокий парень. — Кто вы такой? Я вас не знаю! Ты его знаешь, Фред?

Таран с изысканной любезностью показал ему красную книжечку.

— Народная дружина. Слыхали? Или вы только что из Штатов?

Высокий с подчеркнутым вниманием вгляделся в книжечку, потом иронически сказал:

— Печать, к сожалению, неразборчива.

— Ну, вот что, — не выдержал Борис, — балаган тут не разводите! Пошли в штаб.

— Верно, — поддержал его Таран. — Там мы поразборчивее печать приложим.

Кругом одобрительно засмеялись.

— Документов не спрашивал. А деятель вроде тебя — бизик.

Червончик обиженно нахмурился.

— Я не бизик, а такой же работяга, как и ты. В театре работаю.

— В театре? — недоверчиво переспросил Таран.

— Ага, — Червончик решил еще больше подогреть интерес к своей особе. — Хочешь, с актерами познакомлю? Интересно у нас.

Таран нерешительно усмехнулся.

— Это тоже, между прочим, разрешается, — но тут же, нахмурившись, спросил: — А зачем это барахло хватал? Зачем убегал?

— Так ведь жалко того парня стало. Не разобравшись, опозорите начисто, — с подкупающим простодушием ответил Червончик. — А парень знакомый. Вместе покупали. И потом деньги пропадут. А их горбом зарабатываешь, не как-нибудь.

— Вот и надо понимать, где их можно тратить, — наставительно и уже беззлобно сказал Таран. — А то городской пейзаж опошляете, — вспомнил он выражение Бориса.

Червончик охотно согласился.

— Все это, может быть, и верно. Тут, конечно, промашка. Хотя если не приглядываться, как вы, то ничего и не заметишь.

Постепенно разговор принимал все более спокойный характер. Задержанный парень казался таким безвредным, что Таран стал невольно проникаться к нему сочувствием. Особенно его подкупила близость Червончика к театру. А театр Таран любил горячо и восторженно. «С артистами познакомит». Таран вдруг вспомнил об Ане, на душе стало опять обидно и больно, и он мстительно подумал: «Воображает о себе слишком много».

В громадном полупустом зале ресторана было душно. Со стороны кухни тянуло запахом прогорклого масла, чеснока, лука, жаркого. В косых лучах солнца, лившихся сквозь высокие стекла окон, кружились рои пылинок.

У столика возле окна сидел Жора, напротив него — два моряка. Все трое раскраснелись от жары, выпитого вина и волнения. Сделка была крупной. Ей предшествовала долгая и горячая торговля за каждый рубль. Наконец чемоданчик из светлой кожи перекочевал к Жоре вместе с двумя целлофановыми пачками жевательной резинки и тремя дамскими нейлоновыми кофточками. Эти кофточки Жора тут же, не стесняясь двух-трех случайных посетителей ресторана, придирчиво рассмотрел со всех сторон. Теперь сделку «обмывали».

Моряки, перебивая друг друга, рассказывали о последнем рейсе. Иногда они опасливо озирались. Как выяснилось, они боялись всех, начиная от старпома и кончая своими же ребятами из команды, «сверхсознательными» и «идейными», как они выражались.

Жора рассказывал городские новости, сыпал анекдоты.

В этот момент в дверях зала появился запыхавшийся, взволнованный Червончик. Заметив сидящую у окна компанию, он, торопливо и чуть заметно прихрамывая, направился туда, лавируя среди столиков.

По его загадочному и торжествующему виду Жора понял, что с приятелем случилось что-то необычное. И, словно угадав нетерпеливое желание друзей остаться наедине, моряки, поглядев на часы, стали прощаться. Их не удерживали.

— Ну-с, какая сводка? — нетерпеливо спросил Жора.

— Колоссальный случай! Кошмар!

Червончик принялся рассказывать, захлебываясь от восторга, поминутно зажигая гаснувшую сигарету и отчаянно жестикулируя.

Когда он кончил, Жора восхищенно произнес:

— Артист!.. Народный!.. А как же зовут этого деятеля?

— С утра звали Василий, фамилия Таран.

— Что-о?!. Таран?.. — в изумлении переспросил Жора.

— Именно. Почему такое удивление? Это переодетый император Эфиопии?

— Таран… Мамочка моя родная, это же надо такое везение… — И, помолчав. Жора уже другим, деловитым и озабоченным тоном прибавил: — Вот что. Этого парня надо прибрать к рукам. Ему нравятся иностранные вещи, я знаю. Любит музыку и… интересуется девочками. Я это тоже знаю. Увязываешь? Это все надо обеспечить в лучшем виде.

— Вопрос! — пожал плечами Червончик.

Жора хлопнул приятеля по спине.

— Ну, а по этому поводу требуется подбалдить!

И он разлил по стопкам водку.

Но выпить им не пришлось.

К столику подошел плотный человек в хорошо сшитом летнем костюме. Светлые курчавые волосы его были зачесаны назад, глубоко посаженные серые глаза смотрели холодно, с хитрым прищуром. За ухом начинался и уходил под ворот белой рубахи длинный и узкий шрам.

Человек неторопливо, как-то по-хозяйски, оглядел обоих приятелей и спокойно сказал, обращаясь к Жоре:

— Пока я тут сидел и закусывал, — он кивнул на ближайший столик, — один разговорчик с вами наметился. Но без свидетелей. Жалеть не придется.

Он спокойно опустился на стул, достал портсигар и не спеша закурил от зажигалки.

Жора и Червончик переглянулись, потом Жора, ощущая внутри непонятно откуда взявшуюся вдруг робость, как можно небрежнее сказал:

— А у меня от него секретов нет. Так что как угодно.

Человек, прищурившись, внимательно посмотрел на Жору и холодно, веско ответил:

— Угодно говорить тет-а-тет.

— Ну, знаешь что, — вмешался внезапно заспешивший Червончик, — я, пожалуй, пойду. Кажется, мы все решили.

— Если гражданин настаивает… — пожал плечами Жора. Про то дело только не забудь.

— Вопрос!

Червончик поднялся со своего места, кивнул на прощание Жоре и торопливо направился к выходу.

— К вашим услугам, — с независимым видом, закуривая, сказал Жора.

Незнакомец усмехнулся.

— Я тут ненароком разговорчик ваш слышал с матросиками. Понял так, что иностранным барахлом интересуетесь?

— Допустим.

— Вот я и допустил. И на этот счет есть деловое предложение. Скоро буду иметь десятка четыре дамских кофточек нейлоновых, столько же отрезов, столько же часов, рубашки мужские, костюмы и прочее. Уступаю в три раза дешевле, чем платите…

Говоря, незнакомец не спускал глаз с Жоры, и тот вдруг почувствовал, как у него хелодок пробежал по спине и от волнения задрожала рука с сигаретой.

«Нечистое дело, — подумал он. — В два счета сгорю».

Незнакомец как будто прочел его мысли.

— Для собственной и вашей безопасности ставлю два условия. Железных! Первое. Полная тайна вклада. Обеспечивается вашим здоровьем, — в голосе его прозвучала нешуточная угроза. — Второе. Все вещи, до последней, толкать будете в других городах. Если хоть одну вещь в этом городе реализуете, отвечаете, обратно, своим здоровьем.

— Согласия я еще, кажется, не дал, — криво усмехнулся Жора, — а вы уже угрожать изволите?

В серых глазах незнакомца мелькнула злая искра.

— Вы мне подходите. А особого согласия теперь и не требуется. Я слишком много карт открыл, чтобы на попятную идти, студент Наседкин Жора.

— Вы… вы откуда меня знаете?..

— А вас тут все знают. И запомни, — неожиданно переходя на «ты», с угрозой произнес незнакомец, — штуки со мной короткие. А тебе еще жить…

— Вы меня на испуг не берите! — вскипел Жора. — И не таких встречали… У меня нет большой суммы. Обратитесь к Рокфеллеру.

— Найдешь. У тебя, я слышал, — незнакомец усмехнулся, на то «капелла» создана. Кредит широкий.

Но Жора не желал уже ничего слушать.

— Все! Я в этом деле кристальный. Пачкаться не желаю.

Незнакомец даже не изменился в лице. Только светлая полоска шрама на шее стала вдруг рубиновой.

— Ах, вот как!.. Ну, гляди, студент, не просчитайся… Мне терять нечего…

Он с силой размял в пепельнице свою папиросу и не спеша поднялся.

Жору вдруг охватил панический страх.

— А вы… вы… сами кто такой?

— На глупый твой вопрос не отвечают, — через плечо бросил тот и вдруг, резко повернувшись всем телом, в упор спросил: — Будет у нас разговор?

— Ну… допустим…

— Ага. Значит, кое-что уразумел.

И незнакомец снова плотно, по-хозяйски, уселся за столик.

Глава VI НА СТАРОЙ ПОСУДИНЕ

Уже смеркалось, когда Витька Блохин, по прозвищу «Блоха», оглядевшись, протиснул свое тщедушное тело в узкую щель ограды и оказался на территории судоремонтного завода.

Слева вытянулись длинные, потемневшие от времени здания цехов. Оттуда несся гул станков, глухие и тяжкие удары паровых молотов, то в одном, то в другом из закопченных окон вспыхивали голубые зарева автогена.

А впереди было море. Оно угадывалось по громадным плавучим докам, между стенками которых величаво дремали остовы кораблей. Другие суда, тоже старые, с ободранной краской, некоторые без труб и палубных надстроек, теснились у дебаркадера, дожидаясь каждый своей участи: либо возникнуть вновь и, сверкая свежей краской, легко и гордо резать форштевнем волны, а под самым клотиком мачты будет по-прежнему гордо полоскаться флаг, либо, честно отслужив свой срок, навсегда проститься с морем.

Здесь, на территории завода, среди штабелей досок, огромных ящиков с оборудованием, смолистых бунтов канатов и сваленных в кучу старых, проржавелых остатков кораблей Витька чувствовал себя уверенно и почти спокойно. Почти — потому что все-таки попадаться на глаза не рекомендовалось: могли и прогнать.

Поэтому Витька с величайшей осторожностью скользнул вдоль ограды и короткими перебежками, прячась за все укрытия по пути, направился в самый дальний конец территории завода, где поодаль от других судов стоял намертво заякоренный, старый-престарый и, казалось, насквозь проржавевший пароход.

Добравшись до него, Витька припал к земле и зорко огляделся. Убедившись, что никого крутом нет, он пулей пронесся по наклонным доскам, соединявшим берег с палубой. Среди ветхих палубных надстроек он на секунду остановился, чтобы отдышаться, затем юркнул в темный дверной проем.

В три прыжка Витька спустился по железному, дребезжащему от ветхости трапу, пробежал по темному коридору, проскочил через сломанную переборку, потом чepeз вторую, третью. Очутившись в другом коридоре, он еще раз в кромешной тьме сбежал по трапу и, наконец, остановился, чутко прислушиваясь. Откуда-то доносились неясные голоса людей.

Витька особым образом четыре раза стукнул по железной переборке. В конце коридора мелькнул луч света и мгновенно погас, потом снова мелькнул и опять погас. Витька терпеливо ждал. Вскоре за перегородкой послышались осторожные шаги и чей-то голос с угрозой произнес:

— Пароль или смерть.

Витька ответил серьезно и с достоинством:

— Наших трое, я четвертый.

Голос за перегородкой сразу стал обычным, мальчишеским:

— Давай дуй сюда. Сколько можно ждать?

И Витька через минуту оказался в большой, с заколоченными иллюминаторами каюте.

Под потолком висел фонарь «летучая мышь», бросая неверные, дрожащие блики на двух мальчишек, усевшихся около перевернутого большого ящика. На этом импровизированном столе лежала груда каких-то значков, пустая коробка из-под конфет, стоял большой, старый, громко тикавший будильник.

На стенах каюты висели спортивные вымпелы.

В углу, на другом ящике, в окружении мутно поблескивавших кубков стоял макет стадиона. У стены, тоже на ящике, лежали какие-то радиодетали, часть из них была уже смонтирована на небольшой полированной доске. Около другой стены лежали рядом два старых наматрасника с ржавыми следами кроватных пружин, прикрытые рваненьким байковым одеялом, в головах были брошены две подушки в перепачканных наволочках.

Витька небрежно, по-приятельски, кивнул обоим мальчишкам.

— Наше вам! Какие новости на берегу?

В это время за его спиной появился еще один паренек, тот, который спрашивал у Витьки пароль.

— Новости старые, — раздраженно откликнулся один из сидевших у ящика мальчишек. — Батька опять пьяный в стельку приперся. Мать измордовал будь здоров как. Ух, я б его!.. Вот только бы вырасти, увидите, что с ним сделаю… — и он погрозил кулаком в темноту.

Мальчишку звали Гоша, был он высокий и худой.

Чуть загнутый нос, черные как смоль прямые волосы, падавшие на лоб; отсюда прозвище — «Галка».

— А тебя вытурил? — деловито спросил Гошу сидевший рядом с ним плотный белобрысый паренек с круглым лицом, на котором еле умещались толстый кос, круглые, совиные глаза и широкий рот, полный крепких белых зубов. Паренька звали Шурик, а прозвище тоже пришло само собой — «Шар».

— А ты думал как? — с ненавистью отозвался Гоша. — Тебе хорошо — у тебя отца нет.

Но тут вмешался Витька.

— Брехня! Что ни говори, а когда бати нет — плохо. Вон у меня какой-никакой, а был. Так дед его возьми и выгони. Говорит: «Выродок в нашей семье». А какой он выродок? Веселый, деньги давал… И мать теперь ревет по ночам. А я, — он мечтательно посмотрел на потолок, — план строю, как его назад вернуть…

— Планировщик! — усмехнулся Шурик и рассудительно добавил: — Собирай манатки и айда к нему.

— Айда!.. — передразнил Витька. — Его еще найти надо. Знаешь, как он на деда озлился? Ушел и адреса не оставил.

Но Шурика смутить было трудно.

— Подумаешь… Через адресный стол узнай.

Витька хитро подмигнул в ответ.

— Через адресный стол пусть его кто другой ищет. А я одно место на привозе знаю, где он топчется. Как план придумаю, враз найду.

— Спекулянт он, да? — с любопытством спросил Шурик.

Витька сердито покачал головой.

— Не. Он так…

— Главное, какой-никакой, а отец, — примирительно сказал Шурик. — Глядишь, и пригодится. Верно я говорю, Стриженый? — обратился он к четвертому из ребят.

Это был гибкий и стройный паренек с капризным лицом и хитрыми зелеными глазами. Одет он был не в пример другим ребятам добротно, даже щеголевато, но голова была начисто, «под машинку», острижена. Звали его Олег.

— Точно, — лукаво согласился он. — Лично я на отца не обижаюсь. Пусть на него мать обижается.

— А ей-то чего? — поинтересовался Витька.

— Я, брат, такое про него знаю… — И, понизив голос, Олег насмешливо добавил: — С одной теткой крутит. Матери говорит, в магазине задерживается, собрание, мол. А я их сто раз видел, то на Приморском, то в такси куда-то катили. Думаешь, прошлый раз откуда у меня сотняга взялась? Отец дал. Я ему говорю: «Гони, а то матери все расскажу». Он и отвалил… — и Олег залился довольным смехом.

— А у меня, говорят, мировой отец был, — с сожалением произнес Шурик, и круглые, совиные глаза его стали задумчивыми. — Только помер рано.

Но Витьке уже надоел этот разговор. Он потянулся, оглядел полутемную каюту и довольно произнес:

— Эх, а здорово у нас тут стало! Шар еще радио соберет…

— Законно! — поддержал его Гоша и угрожающе добавил: А кто сунется — несдобровать!

— Фартово мы то дельце обделали, — хихикнул Олег. — И милиция — с носом! Скажи, нет?

— Лапитудники! — презрительно откликнулся Шурик. — Им на привозе тюлькой торговать. А приемник сегодня кончу, теперь все лампы есть.

Витька самодовольно усмехнулся.

— Со мной, братцы, не пропадете. Я еще и не такое выдумаю.

— Выдумаю… — передразнил его Гоша. — Ври больше. Я тебя прошлый раз с такими дядьками видел, что все ясно.

Витька ответил с напускным равнодушием:

— Кое-кто к нам во двор, конечно, ходит.

Неожиданно он насторожился и, предостерегающе подняв руку, произнес:

— Ша!

Все прислушались. За переборкой раздались чьи-то осторожные, неуверенные шаги.

Через минуту дверь каюты распахнулась, и на пороге возникла длинная, худощавая фигура.

— Уксус… — испуганно прошептал Витька.

— Он самый…

Уксус для убедительности смачно выругался и огляделся.

— Ничего себе подыскали хату!.. Способно, — одобрил он. — Два раза чуть башку себе не расшиб, пока добрался.

Ребята ошеломленно молчали. Никто из них, кроме Витьки, не знал Уксуса, и его вторжение казалось им загадочным, почти сверхъестественным.

Уксус вразвалку подошел к Витьке.

— Ну, Блоха, куда пропал? Почему носа не кажешь? Может, брезговать стал?

Витька, потупясь, молчал.

— Молчишь… — злобно прошипел Уксус. — Как в штабе у них побывал, так молчишь?..

И он с неожиданной силой ударил Витьку по лицу.

— Ой!.. — и Витька, громко всхлипывая, закрылся руками.

— Чего дерешься? — хмуро бросил Шурик.

— Цыц, вошь матросская! — грозно прикрикнул Уксус, оглядываясь на ребят и разыскивая глазами того, кто посмел ему перечить. — Ошметку из морды сделаю!

Он снова повернулся к Витьке.

— Ну, о чем в штабе разговор был?

Витька, не отнимая рук от лица, тихо ответил:

— Ни о чем. Как зовут, спрашивали.

— Ну?..

— А я не сказал.

— Брешешь, сволочь! Сказал!..

Уксус затрясся от ярости и, размахнувшись, снова ударил Витьку.

— Ой!..

Витька отбежал, но Уксус бросился на него, повалил на пол и стал топтать ногами.

— Брешешь!.. Брешешь!..

— Ой!.. Ой, больно!.. Ой, не надо!.. — кричал Витька.

Ребята, сбившись в угол, с испугом следили оттуда за этой дикой расправой.

Наконец Уксус, возбужденно сопя, отошел от рыдавшего на полу Bитьки и снова огляделся.

— Хе, устроились, гаврики, — усмехнулся он. — Откуда взяли?

Ребята враждебно молчали.

Уксус подошел к макету в углу и удивленно присвистнул.

— Фартовая вещица! Сперли?

Не дожидаясь ответа, он направился к другому ящику, небрежно смахнул с него радиодетали и уселся, откинувшись к стене. Потом опять, уже с интересом, оглядел ребят.

— Выходит, дельце обделали? Та-ак… Теперь, значит, заметут. Белый день в клетку… — мечтательно продолжал он, наслаждаясь испугом, отразившимся на лицах ребят. — Жизня еще та пойдет. А вот я, к примеру, о такой жизни не мечтаю. На кой хрен она сдалась! Вот морду кому набить — пожалуйста. И вообще повеселиться люблю. Душа у меня широкая… Тут мне не перечь! Или, например, кто продаст! — и покосился на уткнувшегося в пол Витьку. — Расчет короткий. А деньгу я завсегда и так получу. Первое дело — за баранкой сижу, на грузовой. Второе… вот ты, подойди! — Уксус неожиданно указал на Олега. — Ну, вошь матросская!..

Олег подошел, испуганно моргая зелеными, округлившимися от страха глазами. Уксус насмешливо оглядел его и приказал:

— Сымай пиджак! Ишь, папа с мамой приодели. Сымай, говорю!

Олег торопливо снял пиджак и отдал его Уксусу.

— Теперь часы сыман! — продолжал командовать тот. — Не дорос еще носить! Так бате и передай.

Он забрал часы и довольным тоном спросил:

— Скажете, грабеж? Никак нет, осмелюсь доложить. Наказание. За совершенное преступление. И скажи спасибо, что в уголовку не стукнул. Ну, говори спасибо! — грозно прикрикнул Уксус.

— Спасибо, — еле слышно произнес Олег.

— То-то же! — Уксус встал с ящика и потянулся. — Ну, я отчаливаю. И чтоб тихо было, как в могиле, ясно? Кровью умоетесь!

Он направился к двери, по пути с размаху больно ударив ногой Витьку.

— Детка, вытри носик, — насмешливо сказал Уксус, — чегой-то красное течет.

В дверях он оглянулся.

— Приветик! Как-нибудь еще наведаюсь. Фартово у вас.

Ребята молчали, пока не стихли за переборкой его шаги. Потом все заговорили разом, возбужденно и зло. Витька с усилием приподнялся с пола и, вытирая рукавом рубахи кровь на разбитом лице, молча перебрался на наматрасник и замер там.

— У-у, гад! — с ненавистью проговорил Гоша. — Таких расстреливать надо.

— Его злить нельзя, — опасливо сказал Олег. — А то он, знаете…

— Его не злить, его убить, гада, надо! — выкрикнул Гоша.

Шурик рассудительно заметил:

— Убить не убить, а придумать что-то надо…

При слове «придумать» ребята невольно оглянулись на Витьку: лучше него придумать никто не мог.

Но Витька лежал, закрыв глаза, и тихо стонал.

Ребята, приумолкнув, подошли к нему, и Шурик нерешительно спросил:

— Что, Блоха, здорово он тебя, да? Больно?..

Витька, стиснув зубы, только кивнул головой.

— Сам виноват, — сердито сказал Гоша. — Не надо трепаться кому не следует.

— Ему не расскажи… убьет… — с усилием, еле шевеля губами, ответил Витька. — Прицепился… Я думал, он так…

— Может, тебя к врачу?

— Никуда… не пойду… здесь останусь…

Шурик поглядел на товарищей, потом решительно объявил:

— Я с тобой тогда… только мать предупрежу, тревожиться будет.

— А она возьмет и не пустит, — заметил Олег.

Шурик презрительно усмехнулся.

— Это меня-то? Скажу, дело есть, и все.

— Ну и я останусь, — заявил Гоша. — Отец небось еще с соседями лается.

— А я как же?.. — растерянно спросил Олег. — Мне, знаете, как влетит за пиджак и за часы!

— Так оставайся, дело большое!

— Да-а, оставайся… А он опять придет. Всех нас тут поубивает.

И вдруг каждому из четырех стало окончательно ясно, что их убежище, казалось, самое тайное и безопасное на свете, стало теперь для них самым опасным и страшным местом.

— Что же делать? — спросил Шурик. — А дома, может, уже милиция нас ищет?

При эти словах мороз пробежал у всех по спинам.

— И… и на черта сдались нам эти значки, вымпелы? — с тоской проговорил Олег. — Так спокойно жили. Вот куда теперь деться?

И снова все взгляды устремились на Витьку…

В тот день Аня Артамонова собралась раньше обычного уйти домой: так уговорились с отцом. Вернее, он просто велел ей прийти пораньше, и она обещала. Еще бы, предстоит серьезное дело. Как это здорово, что отец теперь занят такими делами! Он совсем другим человеком стал.

Аня улыбнулась своим мыслям и принялась убирать со стола папки с бумагами. Сколько их у нее!

А ведь каждая папка — это низовая комсомольская организация, к которой прикреплена Аня, за дело которой она отвечает. Есть организации маленькие, в двадцать-пятьдесят человек, но есть и такие, как судостроительный, там больше тысячи комсомольцев.

А секретарь комитета там новый, совсем неопытный и, кажется, не очень инициативный. Аня к нему еще не пригляделась. И со всякими мелочами бежит к ней советоваться. Ну, на первых порах это еще ничего, но что будет потом…

Аня невольно задумалась, держа в руках папку с надписью: «Судостроительный». Из этого состояния ее вывел озабоченный и чутьчуть просительный голос Толи Кузнецова, тоже инструктора по группе промышленности.

— Анечка, значит договорились? Возьмешь у меня инструментальный? На следующем бюро тогда утвердим.

Аня оглянулась. Сердиться на Толю Кузнецова было нельзя, просто невозможно, до того это был обаятельный парень с белозубой улыбкой и светлым шелковистым хохолком на затылке. И Аня была непримирима к его попыткам, как она выражалась, «сыграть на обаянии».

— Как тебе не стыдно, Толя! Ты же знаешь, сколько у меня организаций!

— Но ведь ты там со всеми дружишь, часто бываешь. А у меня, кроме заводов, еще университет. Это шутка, ты думаешь?

— Мало ли что я дружу. Я вот и сегодня там буду, как тебе известно. Но если по этому принципу подходить, — Аня лукаво сощурилась, — то уж мединститут, безусловно, должен отойти к тебе. Согласен?

Толя никак не реагировал на намек, но все кругом заулыбались: в райкоме уже давно шел разговор насчет комсомольской свадьбы.

В комнату инструкторов зашел второй секретарь райкома Саша Рубинин и, обращаясь к Кузнецову, озабоченно спросил:

— Из университета еще не приходил Рогов?

— Нет, а что?

— Да заваруха у них на филфаке со стенгазетой. Надо разобраться.

— Знаю, знаю, — сразу загорелся Толя, мгновенно забыв об Ане. — Пресловутая их «Мысль» явно не в ту сторону загибается.

— Вот они там какие-то меры и наметили.

— А, интересно! У меня на этот счет тоже предложение есть.

…Высокая, светлая, хоть и небольшая комната в райкоме комсомола на первом этаже кирпичного дома. Дом этот стоит в глубине широкого двора и еле виден за пенистыми вершинами могучих кленов и за молодыми, бойкими кустами сирени, прошлой осенью посаженными комсомольцами во время субботника.

И поэтому в комнате райкома зеленоватый воздух напоен густым травяным настоем. «Санаторный воздух», — говорит про него Аня и не позволяет никому здесь курить. И все ее слушаются. Даже Саша Рубинин, заядлый курильщик, гасит папиросу, прежде чем зайти к инструкторам.

В комнате на тумбочке — макет боевого корабля, подарок подшефной части. На стенах висят плакаты, диаграммы. Но в глаза прежде всего бросается кра* сочная надпись: «Не курить! Смертельно», и черная стрелка от нее указывает на Анин стол: опасность грозит прежде всего оттада. Это тем более понятно, что за остальными тремя столами — трое ребят, двоим из них все равно, а третий, Толя Кузнецов, главный страдалец, единственный «безнадежно отравленный никотином», как его называет все та же Аня.

В комнате у каждого из четырех столиков всегда толпится народ, и часто серьезные разговоры, горячие споры вдруг прерываются заливистым, веселым смехом. Тогда все головы немедленно поворачиваются к одному из углов, и разговор становится общим.

Весело в райкоме, хорошо, приятно, хоть далеко не всегда ведутся здесь приятные разговоры. Бывает… впрочем, чего тут только не бывает!

Но сейчас в комнате инструкторов настал тот редкий момент, когда почти нет народу, если не считать троих девушек из текстильного техникума у столика Володи Коваленко и вихрастого паренька в полосатой тельняшке — члена портового комитета комсомола.

От Ани только что ушли ребята с судостроительного, горластые, задиристые, и у нее еще до сих пор шумело в ушах от их возгласов и споров. Поэтому, когда Толя Кузнецов заговорил с вошедшим Сашей Рубининым, Аня, облегченно вздохнув, торопливо запрятала в стол последние бумаги и сняла со спинки стула свой жакет, собираясь уходить.

Но почти сразу за Рубининым в комнате появилось четверо ребят из университета во главе с Андреем Роговым, и завязался такой интересный разговор, что Аня невольно задержалась.

— Пора принимать решительные меры! — горячо говорил Андрюша Рогов. — Это совершенно чуждые нам люди! Они используют газету как трибуну для пропаганды вреднейших идей.

— А вы с ними пробовали беседовать? — подчеркнуто спокойно сказал Саша Рубинин.

Он обладал удивительнейшим свойством. Если собеседник горячился, Саша становился спокойным и неторопливым, но если собеседник был хладнокровным или равнодушным, то Саша вспыхивал, как смоляной факел. Но сейчас горячился Андрюша Рогов.

— Или не пробовали! Нет, хватит цацкаться! Сейчас нужны меры организационные.

— Снимать, к чертовой бабушке, — пробасил один из студентов.

Саша покачал головой.

— Надо подумать.

— Чего думать?! — вскипел Андрюша. — Они отрицают социалистический реализм, пропагандируют буржуазные течения в искусстве. Например, сюрреализм, абстракционизм, модернизм…

Паренек в тельняшке ошеломленно посмотрел на Андрюшу, потом со всего размаха стукнул кулаком по столу.

— Ах, мать честная! Вот гады!.. Да таких в открытом море топить надо, чтобы территориальные воды не заражать.

— Но, но, Галушко, — строго сказал Саша Рубинин. — Не заносись, пожалуйста. Это тебе не девятнадцатый год и не Врангель какой-нибудь. Ничего себе рецепт для решения идеологических споров!

— Зато на комитет вынести и по выговору вкатить — самый раз! — сердито буркнул Андрюша Рогов. — Мы так считаем.

Но тут вмешался Толя Кузнецов.

— А мы не так считаем! Такие вопросы оргвыводами не решаются. Это, знаете, легче всего. Вот в последнем номере «Коммуниста» другой метод рекомендуют.

— Это какой же? — запальчиво спросил Андрюша. — Опять уговаривать?

— А ну, давай, давай, Толя, — одобрительно кивнул головой Qаша Рубинин. — В этом плане и твое предложение?

— Именно. Я предлагаю провести на факультете открытый диспут. Хорошо его подготовить. И разбить их взгляды публично. Бить фактами, убедительно, так, чтобы ни у кого не осталось даже сомнений в нашей правоте. Ясно?

— Здорово! — вырвалось у Ани. — Вот это я понимаю!

— А я не совсем, — упрямо возразил Андрюша. — Зачем столько шума? Вопрос-то ведь очевидный.

И снова вспыхнул спор. Убеждали Андрюшу и его товарищей горячо и дружно. В конце концов он дрогнул, а через минуту уже сам загорелся новой идеей.

— И откладывать это дело нельзя, — все так же строго и спокойно сказал ему Саша Рубинин. — Сколько тебе надо дней на подготовку доклада?

— Ну, неделя нужна, конечно. У меня еще одно задание от редакции есть.

— Важнее этого доклада ничего быть не может, — отрезал Саша. — Ладно. Неделя так неделя. Сегодня у нас что, суббота? Значит, в следующую субботу, так?

— Суббота не годится, — вмешалась Аня.

— Да, пожалуй. Значит, пятница.

Андрюша покрутил головой и впервые за весь разговор улыбнулся.

— Маловато времени. Доклад надо делать зубастый.

— Ничего, хватит, — ответил очень довольный Толя Кузнецов и шутливо добавил: — Парень ты талантливый, эрудированный. Мыслей у тебя много. Успеешь. А надо, так и мы поможем.

Взглянув на часы, Аня воскликнула:

— Ой, мне пора, товарищи!

— Иди, иди, — добродушно кивнул ей Толя Кузнецов, давно забыв о вспыхнувшем было у них споре. — Технические детали мы уж как-нибудь без тебя обсудим.

Аня не привыкла оставлять шутку без ответа.

— Надеюсь, крупных ошибок не сделаете, а мелкие поправлю завтра. Утром доложишь.

По дороге домой Аня зашла в магазин. Стоя в длинной очереди в кассу, она неожиданно услышала веселый голос:

— Вот так встреча! Видите, Анечка, это — судьба!

Аня удивленно оглянулась. Перед ней стоял Жора. Элегантный, оживленный, он, видно, был искренне обрадован встрече.

Аня улыбнулась.

— Ну, если судьба, то занимайте очередь в гастрономическом отделе. Чтобы быстрее.

— Слушаюсь.

…И вот они уже вместе шли по улице, направляясь к Аниному дому.

— Мы не виделись с вами сто лет, — говорил Жора. — А я так ясно помню нашу встречу в поезде, как будто это было вчера. А вы?

— Я тоже помню, — засмеялась Аня. — А вы все такой же поклонник красивых вещей? Эх, Жора! Надо иметь все-таки более высокую цель.

— А я имею!

— Какую же?

— Видеть вас! Честное слово, так хотел видеть вас!

Они подошли к подъезду дома, где жила Аня.

— До свидания, Жора. И спасибо вам. Без вас я бы так быстро не управилась с покупками.

— Давайте погуляем еще. Такой вечер…

— Не могу. Отец ждет. И притом голодный.

— Но мы увидимся с вами еще?

— Не знаю… — Аня помедлила и решительно добавила: — И вообще я вам хочу сказать: не надо за мной ухаживать. Ладно?

Жора опешил от неожиданности.

— Ого! Вы, оказывается, человек прямолинейный. Значит, вам неприятно?

Аня молчала.

— Хорошо. — Жора нахмурился и с непривычной для него серьезностью продолжал: — Тогда я тоже буду прямолинейным. Когда мы встретились в поезде, Борис сказал мне, что в вас влюблен один его друг. Только теперь я догадался, кто это. И вот что я вам скажу на прощание. Не думайте, не из ревности. Я говорю правду, чистую как слеза. Этот человек обманывает вас всех. Он предатель, вот он кто!

Аня взглянула на него с удивлением и тревогой.

— Я вас не понимаю.

— А я больше ничего сказать не могу, — развел руками Жора. — Увы, увы!..

Но Аня уже справилась с охватившим ее волнением и сухо сказала:

— Это похоже на подлость. Понятно вам?

И, круто повернувшись, она побежала вверх по лестнице.

С сильно бьющимся сердцем Аня открыла дверь своей квартиры.

Отец был дома.

Павел Григорьевич Артамонов, полковник в отставке, высокий, чуть сутуловатый, бритоголовый человек. Под косматыми бровями внимательные, очень спокойные, усталые глаза. Павел Григорьевич всегда сдержан, суров и энергичен. Таков был характер, под стать ему сложилась и жизнь.

Служба в контрразведке, трагическая гибель жены-военврача в последние дни боев в Германии, потом тяжелое ранение там же в Германии в пятьдесят третьем году, во время фашистских беспорядков в Берлине, и, наконец, отставка.

Павел Григорьевич забрал у сестры свою дочку-школьницу, поселился в этом южном приморском городе и начал новую жизнь — размеренную, спокойную, однообразную, как он сам выражался — «безответственную жизнь»: выступал по поручению райкома с лекциями и беседами, изредка писал статьи в областную газету.

Трудно свыкался Павел Григорьевич с такой жизнью, ибо под внешней суровой сдержанностью скрывался в нем беспокойный, деятельный xapaктер, страстный темперамент бойца. При таких качествах мог постепенно стать Павел Григорьевич сварливым и неуживчивым человеком, мелочно-въедливым и скандальным. Но верх взяли другие качества характера — ясный ум, сдержанность и незаурядная сила воли.

Да и Анка — бойкая, непосредственная, с веселым и упрямым нравом, порой до боли напоминавшая ему жену, Анка со своими полудетскими заботами и тайнами, огорчениями и радостями согревала ему жизнь светлым и ласковым светом.

И все же так до конца и не мог свыкнуться Павел Григорьевич с этой безмятежной жизнью, с этим пусть трижды заслуженным и потому почетным бездельем «коммуниста-надомника», как горько говорил он в минуту особенно острой тоски. Сколько раз за эти годы собирался он поступить на работу, но тут уже решающее слово было за врачами, а они в один голос заявляли «нет!», да и «гражданской» специальности у него не было, и поздно было ее приобретать.

Когда Павлу Григорьевичу передали, что его просит зайти секретарь райкома партии Сомов, это нисколько не удивило и не взволновало его: ясное дело, еще одна лекция или новый семинар, только и всего.

Но начало разговора невольно насторожило. Сомов приступил к нему подозрительно издалека, с непривычно общих и малоприятных вопросов.

— Ну так как она, жизнь? — спросил он, протирая платком стекла очков. — Не дует, не сквозит?

— Какая у меня теперь жизнь? — спокойно, с легкой горечью ответил Павел Григорьевич. — Сам знаешь, мохом порастаю, как старый пень.

— Неужто недоволен? — как будто даже удивился Сомов.

Павел Григорьевич усмехнулся.

— Ты со мной, знаешь… дипломатию не разводи. По глазам вижу, серьезное дело ко мне есть. Вот и выкладывай.

— По глазам… Не вовремя я, оказывается, очкито снял, — не в силах скрыть улыбку, проворчал Сомов. — Ну да ладно! Дело действительно серьезное. Как тебе известно, организовались в городе народные дружины. Так?

— Не у нас одних, газеты читаю, — невозмутимо откликнулся Павел Григорьевич и с легкой усмешкой спросил, подталкивая Сомова скорее раскрыть цель беседы: — Выходит, новую лекцию готовить придется?

Сомов улыбнулся.

— А ты до конца дослушай. Так вот значит — дружины! Десятки, даже сотни дружин. Дело нешуточное. Для руководства ими городской штаб создается.

В районах города — районные штабы во главе с секретарями райкомов партии. Вот и меня назначили.

Но руководить таким делом надо повседневно, оперативно, потому — новое оно и важности огромной.

Не тебе объяснять… И вот есть в горкоме партии такое мнение. Давай посоветуемся. Имеется у нас большой отряд старых коммунистов, опытных, знающих офицеров-отставников. Ценнейшие кадры! Что, если влить их в районные штабы, дать полномочия?

— Что ж, — не спеша, без колебаний ответил Павел Григорьевич, — дело это полезное, хотя и беспокойное. Я бы лично согласился.

…И вот с того дня захлестнула его волна срочных, нелегких забот: комплектование дружин, планы их работ, учеба дружинников, дисциплина. Потом то тут, то там появились «перегибы» — то администрирование и грубое принуждение вместо мер воспитания, то слюнявое уговаривание, когда нужны были решительность и сила. И тысячи дел другого рода — помещения, связь, удостоверения и значки, которых все время не хватало, литература…

Павел Григорьевич наконец-то почувствовал, как он стал опять нужен, до зарезу нужен десяткам, сотням людей, почувствовал, что по-прежнему коротки, оказывается, сутки. И, удивительное дело, прошли бессонница, головные боли, ломота в суставах по утрам, а главное — раздражающее, отравлявшее жизнь ощущение бесцельности своего, никому, казалось, не нужного уже существования, никому, кроме разве Анки.

И тут вдруг заметил Павел Григорьевич, что ей, Анке, стало интереснее с ним. Дочка теперь с особой радостью делилась своими планами и заботами, уже не детскими, а серьезными, взрослыми, и ему самому стало в сто раз интереснее вникать в них. И советы его были теперь тоже иными, к ним Анка не только прислушивалась, их она уже требовала.

Но чем больше сам Артамонов занимался делами дружин, вернее — чем шире развертывалось по городу это движение, чем больше людей втягивалось в него, тем сильнее охватывало Павла Григорьевича чувство недовольства и озабоченности. Что-то пока не ладилось, что-то не удавалось. И это «что-то» — он ясно ощущал — было сейчас самым главным, было смыслом, основной проблемой всего огромного и важного дела, в котором он участвовал.

Цель? Она ясна и правильна, она теоретически закономерна: подъем самодеятельности народа, активизация его роли и сил, передача все новых функций по управлению страной из рук государства в руки общества.

Но путь, но формы движения к этой цели, правильны ли они? Почему среди участников этого дела так много равнодушных? Почему то тут, то там живое дело подменяется бумажками — отчетами, сводками, рапортами? Почему, наконец, так много случаев, когда дружинники не являются на патрулирование? Трудно, не хватает времени? Но ведь это всего два-три раза в месяц. Скучно? Может быть. Но не это, видимо, главное. Что же тогда?

И Павел Григорьевич упорно искал и думал. Он не привык к поспешным выводам.

Вот и сегодня Павел Григорьевич с нетерпением ждал Анку. Им надо ехать на инструментальный завод. Там случилось ЧП: собираются исключать из дружины одного молодого рабочего, исключать, видимо, справедливо — за трусость и, кажется, за предательство.

Это тем более неприятно, что дружина там самая лучшая, самая активная и многочисленная. Районный штаб всегда ставит ее в пример другим. И вдруг такая история!..

Павел Григорьевич нетерпеливо расхаживал по комнате, заложив руки за спину, и то и дело поглядывал на стенные часы.

Но вот, наконец, стукнула парадная дверь. Анка!

Девушка вихрем вбежала в комнату, взволнованная, раскрасневшаяся.

— Папа! Кого сегодня исключают из дружины на инструментальном за… за предательство?

Павел Григорьевич внимательно посмотрел на нее.

Ах, папа! — Аня нервно сцепила пальцы. — Я сейчас встретила одного человека… Он мне сказал, что один человек — предатель… А этот человек…

— Постой, постой! — Павел Григорьевич невольно улыбнулся. — Один человек, потом еще один человек… Да не волнуйся так!

— Я не могу не волноваться! Как ты не понимаешь?!

— Гм… Ну, допустим, понимаю…

— Тогда скорей пойдем. Скорее, папа!..

Аня сама не догадывалась — об этом больше, может быть, догадывался даже Павел Григорьевич, — как много места в ее мыслях и мечтах занимал веседый, красивый и ловкий парень из бригады Вехова, не догадывалась потому, что каждый раз гнала от себя эти мысли и эти мечты. Аня была гордой девушкой, и ей казалось — она была даже убеждена, — что Таран ухаживает за ней просто по привычке, по капризу, так же как он, по слухам, ухаживал за многими другими девчатами. И ей хотелось наказать его за это, ей казалось, что иначе он потом обязательно посмеется над ней. Аня не верила ни одному его слову, ни одному поступку. И даже тогда, когда верила — ну как можно было не поверить, например, тогда, в красном уголке, когда они так упоительно танцевали! — считала это минутным увлечением и боялась, не хотела верить во что-то серьезное, настоящее. И еще Аня старалась уверить себя, что так же легкомысленно и цинично относится Таран ко всему в жизни. А этого в людях она не прощала, это презирала и ненавидела.

Но в то же время в Таране было что-то такое притягательное, такое хорошее и искреннее, против чего она могла бороться только, когда все кругом помогало ей, — люди, дела, волнения и хлопоты. Чувство беззащитности, охватывавшее ее, когда она оставалась одна, возмущало и оскорбляло ее.

И Аня мстила себе, говоря о Таране равнодушно, насмешливо, даже обидно. Так она как бы между прочим говорила и отцу, когда разговор у них заходил об инструментальном заводе и бригаде Вехова.

Но разговор этот заходил почему-то довольно часто.

А Павел Григорьевич был человеком опытным, наблюдательным и чутким, особенно если дело касалось его Анки…

Они приехали на инструментальный завод, когда заседание штаба дружины уже началось. В большой комнате за столом сидели Чеходар, старик Проскуряков, инженер Рогов и другие члены штаба. Тут же присутствовали и ребята из бригады Вехова, не было только Тарана.

Поодаль от всех на стуле сидел Степа Шарунин.

Лицо его покрылось красными пятнами, он, не отрываясь, смотрел в пол, теребя в руках мятую кепку.

Вся его тщедушная фигура в старом потертом пиджачке выражала предельное отчаяние и испуг.

При взгляде на Степу Аня почувствовала и облегчение и острую, режущую жалость.

Павел Григорьевич поздоровался с сидящими у стола членами штаба, добродушно кивнул ребятам и сел рядом с Чеходаром. Аню поманил к себе Николай. Ее вдруг удивили смущенные глаза, когда он смотрел на нее. Но все происходящее вокруг было так важно и необычно, что Аня тут же забыла об этом.

Говорил Чеходар:

— …Обстановку мы, таким образом, выяснили. Конечно, Шарунин вел себя трусливо, недостойно. Думаю, в этой части все ясно?

— Куда яснее, — сердито сказал Проскуряков, вертя в руках очки. — Позор, чистый позор на нашу голову.

— Из дружины придется исключать, — заметил Рогов.

— Не спешите с выводами, Дмитрий Александрович, — как можно мягче возразил Чеходар. — Парень он молодой, его воспитывать надо. Исключить всегда успеем. И потом… надо учесть и другой аспект этого инцидента. В каком же виде мы предстанем? Лучшая в районе дружина и вдруг…

Он покосился на Артамонова, но тот сидел с таким невозмутимым видом, что Чеходар при всем желании не смог уловить его реакции на свои последние слова. «Должен же он в конце концов понимать, что и сам окажется в неприглядном положении. Ведь всюду хвалит нас, ставит в пример». И, не вытерпев, Чеходар спросил:

— Как ваше мнение, товарищ Артамонов?

Все посмотрели на Павла Григорьевича, и он не спеша ответил:

— Надо выяснить картину и в другой части.

— Именно! — запальчиво вставил Коля Маленький и указал на угрюмо молчавшего Куклева. — Вот он кое-что добавит.

Тот неохотно возразил:

— Нечего мне добавлять.

— Как нечего? — взорвался Коля Маленький. — Это он просто его жалеет! — Вовсе я не жалею… — Тогда говори то, что нам сказал. Он, — Коля Маленький указал на Шарунина, знал эту тайну, знаком был. Это факт или фантастика? — грозно обратился он к Степе.

Тот молчал, взволнованно шмыгая носом и не отрывая глаз от пола.

— Отвечай, Шарунин, отвечай, — сурово сказал Проскуряков.

Но Степа продолжал молчать, только по впалым щекам его вдруг потекли слезы.

— Ну, а что бригада думает? — спросил Чеходар, взглянув на Николая, и мысленно прибавил: «Надеюсь заступитесь за товарища?» — Это вам лучше всего Борис скажет, — хмуро откликнулся Коля Маленький. — Объективнее по крайней мере.

Никто из посторонних не понял намека. Только Чеходар испытующе и чуть насмешливо посмотрел на Николая. И тот невольно потупился.

— Мы три фактора увязываем, — как можно спокойнее произнес между тем Борис Нискин, стараясь не глядеть на Шарунина. — Его знакомство с этой шпаной, бегство во время драки и то, что им, по-видимому, стал известен наш план.

Наступило тягостное молчание.

Николай с самого начала дал себе слово не вмешиваться. Ребята хотят решать без него — пусть решают. Он видел, что Чеходар пытается спустить вопрос на тормозах, не выносить сор из избы: для него главное — это не портить репутацию дружины в глазах начальства. Еще бы! Это ведь и его собственная репутация. А что от этого пострадает дело, его не волнует. Николай чувствовал, как растет в нем неприязнь к этому человеку. А тут еще и Куклев и даже Борис явно не договаривают. «Увязываем три фактоpa…» А какие выводы из этого делаем? И только Коля Маленький, который так открыто демонстрирует свое новое отношение к нему, Николаю, остается и здесь до конца непримиримым. «Что за парень!» — с невольным восхищением подумал Николай.

Молчание нарушил стоявший в дверях Огнев, он только что пришел.

— Я думаю, если Шарунин выдал план, то он должен сознаться! Ведь парень в конце концов свой. Ну, слабость, трусость проявил. Бывает… с некоторыми. Так ведь, Степа, а?

Но Степка молчал, с шумом втягивая ртом катившиеся по щекам слезы.

— Я не понимаю, — хмуро произнес Коля Маленький, — мы его уговаривать будем или судить?

Аня поглядывала на суровые, замкнутые лица ребят. «А еще товарищи! — думала она. — И Николай молчит… И Тарана нет… Почему его нет в такой момент?» Она уже собралась было спросить об этом Николая, даже наклонилась к нему, но вдруг Степа упрямо, с отчаянием произнес, не поднимая головы:

— Ничего я не выдавал, и… делайте, что хотите…

— А ребят этих ты все-таки знаешь? — поинтересовался Рогов.

— Факт это или фантастика, тебя спрашивают? — горячо подхватил Коля Маленький.

Степа упрямо молчал.

— Нехорошо ведешь себя, Степан, — покачал головой старик Проскуряков. — Стыдно мне за тебя.

Ну вот! И этот жалеет, и этот не видит, что произошло. А произошло самое худшее, что могло быть.

И Николай, не выдержав, хмуро и твердо произнес:

— Пусть не врет. Он выдал план. А это предательство. И нечего тут крутить.

Чеходар в упор посмотрел на Николая.

— У тебя есть доказательства?

— Это же ясно!

— Значит, основываешься на интуиции? — усмехнулся Чеходар. — Это, дорогой мой, мало, чтобы человека позорить. Да еще публично.

— Не надо так ставить вопрос, товарищ Чеходар, — прервал, наконец, свое молчание Артамонов. — Интуиция, между прочим, вещь не плохая. Но здесь еще и логика и кое-какие факты, — и жестко закончил: — Я согласен с Веховым. Полагаю, в дружине Шарунину не место. И пусть это нам всем уроком послужит, — и он мельком взглянул на Чеходара.

«Все понимает и рубит как надо», — подумал Николай. Аня с удивлением посмотрела на отца: вот он, оказывается, каким бывает!

С мнением Артамонова согласились все члены штаба. Только Чеходар счел нужным оговориться:

— В решении отметим, что это частный случай и честь дружины не марает.

— Ну, это как сказать, — покачал головой Артамонов.

— Позору теперь не оберешься, — мрачно констатировал Илья Куклев.

Коля Маленький шумно вздохнул и как-то неопределенно, в пространство произнес:

— Воспитываем людей, воспитываем, а они…

— Иди, Шарунин, все, — сухо сказал Чеходар.

В полной тишине Степа встал и, горбясь, направился к двери. Когда он вышел, Огнев сказал:

— Имею, товарищи, внеочередную информацию. Даже не то слово… В общем дело есть. Посоветоваться надо.

— Давай, Алексей Иванович, слушаем тебя, — с видимым облегчением ответил Чеходар. — Да проходи сюда, чего ты дверь подпираешь.

Огнев подошел к столу и сел на пододвинутый кем-то стул.

— Дело вот какое, — начал он. — Ровно десять дней назад произошла у нас в районе одна кража. Дерзкая и на первый взгляд странная. Разные у нас мнения о ней сложились. Но я лично полагаю, что дружина здесь большую помощь может оказать. Теперь расскажу все по порядку…

Но в этот момент в дверь постучались, неуверенно, боязливо.

— Кто там? — крикнул Чеходар. — Входите же!

Куклев, сидевший ближе всех к двери, встал и распахнул ее. На пороге появились две женщины и растерянно огляделись.

Одна из них, высокая, полная, в зеленой вязаной кофточке, беспокойно теребила пальцами накинутую на плечи косынку. Широкое скуластое лицо ее было взволнованно, глаза покраснели от слез.

Вторая женщина, маленькая, очень худенькая, с измученным, болезненным лицом, волновалась не меньше, чем ее спутница.

— Дядя Григорий!.. — бросилась высокая женщина к Проскурякову. — К вам мы, дядя Григорий!..

— Ксеня? — удивился тот и пояснил: — Это же Блохина, Захара Карповича невестка.

Старого и опытнейшего лекальщика Блохина на заводе знали все.

— Ну, чего ты? Что случилось-то? — обратился к женщине Проскуряков.

— Витька мой пропал, ночевать не пришел! — заплакала та. — И вот ее парень тоже, — указала она на вторую женщину. — Ума не приложим, где искать-то!.. Все обегали… В милиции были, в больницах тоже были… К вам вот люди посоветовали…

— Люди посоветовали!.. — с ударением повторил Проскуряков, обращаясь к окружающим. — Это вам не как-нибудь!

— Авторитет у дружины высокий, — многозначительно подтвердил Чеходар, покосившись на Артамонова.

— Куда же Витька ваш мог деться? — заинтересованно спросил Огнев. — Сами-то вы как думаете?

Женщина ответила не сразу. Она перестала плакать, вытерла концом косынки глаза и вздохнула.

Потом с сомнением поглядела на Проскурякова.

— Уж и не знаю, как вам сказать…

— Говори открыто, — строго сказал Проскуряков. — Свои кругом. Поймем, не бойся.

Женщина потупилась и неуверенно произнесла:

— Есть у меня одна думка… Может, он отца разыскал. У него остался. Его наш батя из дому прогнал. Повздорили…

— Постой! Что-то я тебя не пойму, — забеспокоился Проскуряков и взволнованно затеребил усы. — Захар прогнал? Сына, выходит? Да за что же это он так?

Не поднимая глаз, женщина смущенно ответила:

— Я же говорю, повздорили… Выродком его назвал. За то, что на завод работать не шел. Ну, Семен и не стерпел, она уткнулась лицом в косынку и, давясь слезами, зло проговорила: — Жизнь нам всю поломал… И Витька вот… Может… может, через то и пропал… Может, в живых уже нет…

— Ну, ну! — строго прикрикнул на нее Проскуряков. — Ты это брось! Найдем твоего Витьку! А с твоим что? — обратился он ко второй женщине.

— Пропал… — тихо ответила та. — Товарищи они. В одном классе учатся.

— А фамилия, зовут как?

— Савченко… Гоша…

— Ну и что ты думаешь об этом? — продолжал спрашивать Проскуряков.

— Ничего я не думаю… Ищу вот…

— Да говори уж, Маруся, говори… — махнула рукой Ксения и, обращаясь к Проскурякову, прибавила: — Мужик у нее сильно выпивает, дерется. Вот в тот вечер парень и сбежал.

— Верно она говорит?

— Со стороны всегда легче говорить, — сердито ответила женщина. — Больной он. Его лечить надо, а все кругом… Да чего там! — досадливо сказала она. — Не про то сейчас речь.

— А раз надо, так и лечи, — заметил Чеходар.

Женщина горестно усмехнулась:

— Чужую беду — руками разведу, дело известное.

— Ну вот что, — вздохнув, сказал Проскуряков. — Вы пока идите себе. Мы этим немедля займемся. Так, что ли? — обернулся он к товарищам.

— Ну, ясно! А как же? — взволнованно откликнулся инженер Рогов. — Святой наш долг!

— Слыхали? — Проскуряков посмотрел поверх очков на женщин. — Так что будьте спокойны.

— Ой, спасибо вам, родненькие! — снова заплакала Ксения. — Ой, спасибо!.. Пойдем, Маруся…

— Спасибо вам, — сдержанно произнесла та.

Когда женщины ушли, Коля Маленький поднялся со своего места и сказал, обращаясь к Чеходару:

— У нас к штабу просьба есть.

— Какая еще просьба?

— Мы тут посовещались, — Коля Маленький указал на Бориса и Илью Куклева, — и решили. Думаю, что бригадир нас поддержит. Поручите нам найти этих хлопцев. В лепешку расшибемся, но найдем.

— Вы сначала своего найдите, — проворчал Проскуряков, а потом уже чужих. Где Таран-то?

— А он болен, — быстро ответил Коля Маленький. — Как раз собираемся идти проведать.

— Я поддерживаю перед штабом их просьбу, — вмешался Огнев.

— Ты сначала скажи, какое у тебя дело к нам было, вспомнил Чеходар. — Что там за кража?

Огнев хмуро усмехнулся.

— Пока придется отложить. Сейчас меня интересуют те хлопцы, что пропали…

Заседание штаба закончилось поздно.

Выйдя на улицу, Николай, ни на кого не глядя, спросил:

— Ну, а что же все-таки с Васькой? Кто знает?

— Никто не знает, — ответил Коля Маленький.

— Надо в самом деле проведать, — предложил Боря Нискин.

— Ну, счастливо, мальчики, — сказала Аня.

Коля Маленький ехидно спросил:

— Папочка ждет?

— Не болтай глупости, — резко ответила Аня.

…Таран жил с матерью недалеко от завода. Ребята дошли до его дома за несколько минут.

Дверь открыла мать Тарана.

— Вася? — удивилась она. — Он давно ушел. Сказал, что в штаб, на дежурство.

Ребята переглянулись.

— Ну и ну, — присвистнул Коля Маленький. — Вот жизнь пошла. Люди пачками исчезать стали…

Глава VII «РОК» С ИДЕОЛОГИЕЙ

В субботу лекции кончались рано, и Валерий Гельтищев немедленно направился домой. До вечера надо многое успеть, а вечером они сделают роскошный «бар». Старики едут на дачу к Федоровым с ночевкой. Отец еще вчера сговаривался по телефону с Иваном Спиридоновичем насчет пульки. Вообще преферанс это просто спасение: старики забывают о времени и, что еще важнее, о собственных детях. Кончается тирания.

Только бы ничего, у них не поломалось. Погода, слава богу, по-прежнему жаркая, у матери с утра мигрени не было, Федоровы тоже, кажется, в порядке.

Теперь надо только придумать причину, почему ему самому необходимо задержаться до завтра в городе. Занятия? Не поверят. Проведать в больнице Юрку Назарова? Мать тогда так умилялась. Не пройдет. Юрку позавчера выписали, и он, Валерий, сдуру рассказал дома об этом. — Что же еще? Собрание?

Ну, это уж совсем пошло. Вечер в институте? Но соседи могут потом трепануть, что у него собирались гости. Уж эти соседи!.. О, идея! Срочный выпуск газеты! На это многое можно навертеть.

Валерий весело присвистнул и, помахивая небольшим спортивным чемоданчиком с конспектами и книгами, ускорил шаг. Надо спешить.

С разбегу взлетев на третий этаж, он открыл своим ключом дверь.

Отец еще не приходил, но мать была дома, сегодня у нее в школе было тоже мало уроков.

Валерий поспешно чмокнул мать в лоснящуюся щеку и, почувствовав на губах приторный вкус крема, снисходительно улыбнулся.

— Валерик, мой руки, я накрываю.

— Папу подождем. Он скоро?

— Только что звонил. Уже едет. И надо еще успеть все приготовить с собой. На один час дают собственную машину, это же надо додуматься!

— Не собственную, а бывшую персональную, — засмеялся Валерий. — Бывшую!

Надежда Викторовна раздраженно отмахнулась.

— Вечно ты со своими глупыми шутками. Я не собираюсь никого осуждать…

Вскоре приехал и Евгений Петрович. Вся семья села за стол. Рядом с прибором мужа Надежда Викторовна поставила небольшой графинчик.

— Великолепно! — Евгений Петрович энергично потер руки. — Ну, так что нового на ниве народного образования? — обратился он к жене.

— Одни неприятности! — с досадой ответила та, разливая суп. — Из шестого «Г» пропало сразу четверо мальчишек. Прибегали матери. Крик, шум. Это еще счастье, что не из моего класса.

Евгений Петрович усмехнулся.

— Муза дальних странствий, наверно. Ничего не поделаешь. Море зовет.

— Какая там муза! Просто отпетые хулиганы. Безнадзорные.

Евгений Петрович выпил рюмку, крякнул и принялся за щи.

Валерий сидел скромно, не вмешиваясь в разговор и выбирая подходящий момент, когда можно будет сообщить о своей задержке в городе.

— Я договорился с Федоровыми, — сообщил Евгений Петрович. — Мы за ними заедем. Тесновато, правда, будет. Ну, да что поделаешь…

— Не так уж тесно, — сказал Валерий и с сокрушенным видом добавил: — Мне придется задержаться до завтра. Надо срочно выпускать газету.

— Гм, — недовольно покрутил головой Евгений Петрович, каждый раз у тебя что-нибудь…

— Ну конечно! Как с родителями ехать, так дела, — возмутилась Надежда Викторовна. — Совершенно выбиваешься из семьи. И потом, у тебя такой утомленный вид. Нет, я решительно против! Решительно!

Валерий с улыбкой пожал плечами.

— Ты хочешь, чтобы я заработал выговор? В конце концов это же моя общественная обязанность.

Обед закончился в молчании.

Потом Надежда Викторовна с сердитым и обиженным видом стала укладывать сумки. Евгений Петрович углубился в газету.

Валерий без дела послонялся по комнате, потом направился к телефону.

— Я, конечно, попробую, но… Рогов, как вам известно, человек принципиальный.

Он набрал номер телефона. В трубке раздались продолжительные гудки, потом послышался голос закадычного его приятеля Анатолия Титаренко.

— Рогов, ты? — спросил Валерий и, не дав Анатолию опомниться, продолжал: — Мне надо уезжать. Давай перенесем редколлегию на ту неделю?

— Ты что, спятил? — изумился было Анатолий, но тут же рассмеялся. — А-а, ну, валяй, валяй!.. Колоссально получается.

— Почему невозможно? — возразил между тем Валерий. — Ты всегда выбираешь самое неудобное время! Я поставлю вопрос, на бюро!..

Он некоторое время горячо спорил, потом с досадой бросил трубку.

— Ничего не получается! Только нервы треплешь с ним.

— Ну ладно уж, — ворчливо проговорила Надежда Викторовна. — Только завтра приезжай пораньше.

Когда родители, наконец, уехали, Валерий облегченно вздохнул. Теперь надо было не терять времени.

Он торопливо прошел в свою комнату, снял со стен фотографии, запрятал в чемодан под кроватью, а на их место повесил пестрые и головоломные репродукции с картин западных абстракционистов, вырезанные из каких-то иностранных журналов. Несколько этих журналов вперемежку с «Америкой» он небрежно бросил на стол.

В передней раздался звонок. Пришел Анатолий, толстый, рыжеватый парень, подстриженный под короткий бобрик. Несмотря на жару, Анатолий был в черном костюме с белым галстуком-бабочкой.

Приятели разложили на столе пачки иностранных сигарет, тонкие пластинки жевательной резины в пестрой глянцевой обертке, потом достали из-за шкафа бутылки с водкой и перелили их содержимое в замысловатые бутылки из-под заграничного коньяка.

Валерий натянул пеструю рубашку навыпуск с изображением обезьян, пальм и прочей экзотики, и приятели, развалившись на диване, наконец-то закурили.

— Ожидаются новые персонажи? — спросил Анатолий.

— Да, — кивнул головой Валерий и иронически добавил: В том числе из самых низов. Кадры нашего «технического директора».

— Надеюсь, идейно чуждых не будет?

— Ну, это само собой.

Шел восьмой час вечера.

В библиотеке можно было разговаривать только шепотом, и все-таки Андрюше Рогову казалось, что его шепот слышит весь читальный зал, а не только сидящая рядом Марина, столько гнева и боли вкладывал он в свои слова. И еще ему казалось, что если он не убедит Марину, если она все-таки уйдет сейчас из библиотеки и пойдет туда, в этот ненавистный ему дом, то все будет кончено. Из его жизни уйдет самое чудесное и дорогое, что наполняло ее, о чем он так мечтал, чем жил. И все, что он делает, потеряет всякий смысл, всякую радость для него — учеба в университете, стихи, газета, споры и дружба с людьми, семья, дом, небо, море… Андрюша даже не знал в этот момент, что еще вспомнить, что ему еще дорого.

А Марина улыбалась, слушая его горячий шепот, и отрицательно качала головой. Черт возьми, если бы она еще не была так красива, если бы не шла ей так эта синяя вязаная кофточка и большие, темные, смеющиеся глаза не смотрели бы на него так упрямо и лукаво!

— А мне с ними весело и интересно, вот и все. И они совсем неглупые, — ответила она. — И, пожалуйста, не командуй. Лучше пойдем вместе.

— Ни за что! — горячо прошептал Андрюша, краснея от волнения. — И я вовсе не командую. Но они идейно мне чужды, понимаешь? И тебе тоже.

— А мне нет.

— Чужды, я знаю! И морально тоже чужды! И потом, это слепое преклонение перед Западом!

— У них необычная музыка, необычные споры и взгляды на все. Нельзя жить девятнадцатым веком. Пойми, Тургенев уже устарел, даже… даже в любви.

— В любви?!.

Андрюша чувствовал, как у него разрывается сердце от переполнявшей его этой самой любви, а она, оказывается, может говорить об этом так спокойно и так несправедливо.

— Что ты понимаешь в любви! — с тоской прошептал он. Да во все века, если хочешь знать, люди любили одинаково. И… и ревновали тоже. Мне рассказывали в уголовном розыске, как один хороший парень из-за любви…

Марина тихо рассмеялась.

— Вот ты где, оказывается, черпаешь сведения о настоящей любви… Ты все-таки очень смешной, Андрюша. Пойдем со мной. Там ты с ними поспоришь.

— Я с ними не там поспорю, — угрожающе и зло ответил Андрюша. — Не под их дурацкую музыку.

— Да ты ее не слышал даже.

— Все равно дурацкая, даже вредная. Для этого ее слышать не надо. Я и так знаю. А ты… Я в тебе очень разочаровываюсь. Все! Иди куда хочешь.

Он резко отвернулся и уткнулся в книгу.

— Пожалуйста, — с деланным равнодушием ответила Марина, но в голосе ее все же звучала обида. — Я тебя не просила ни очаровываться, ни разочаровываться. Просто у нас разные взгляды на жизнь.

Она тоже отвернулась.

Несколько минут оба пытались читать. Потом Андрюша придвинул к себе тетрадь и принялся что-то поспешно писать на чистом листе. Перечитав, он зачеркнул написанное, подумал и снова стал писатьторопливо, взволнованно и неразборчиво. Марина краешком глаза следила за ним.

Андрюша в третий или четвертый раз перечеркнул и снова написал что-то, потом вырвал лист и, сложив его вчетверо, придвинул Марине.

Марина развернула записку и с трудом прочла: «Учти, я к тебе отношусь по-тургеневски. Но твои взгляды я уважаю. Ты, по-моему, очень хорошая. Пожалуйста, я готов пойти с тобой к ним. А примут они меня?»

Марина поспешно сунула записку в сумочку и обрадованно прошептала:

— Пойдем, Андрей. Они тебя примут. Ведь ты тоже очень хороший. И там так весело!

Она встала и принялась собирать книги. Андрюша, красный от волнения, сумрачно поднялся вслед за ней.

Они сдали книги, и Андрей все так же молча спустился вслед за Мариной по лестнице, чувствуя, что презирает себя за малодушие и беспринципность.

Наконец он не выдержал и уже в дверях остановился. Марина тревожно оглянулась.

— Не могу, — мрачно сказал Андрюша, не поднимая глаз. Я все-таки не пойду. Это… это с моей стороны будет подлость.

— Ну почему же подлость? Ведь ты со мной идешь?

Марина смотрела на него жалобно и огорченно.

Андрюша собрал все силы и твердо ответил:

— Подлость по отношению к самому себе.

— Как ты все усложняешь, Андрюша! Так невозможно!

Андрюша грустно покачал головой.

— По-другому я не могу.

— Ну и ладно! — рассердилась Марина. — А я пойду.

Она повернулась и быстро выбежала на улицу.

Андрюша с тоской посмотрел ей вслед, и ему опять, в который уже раз, показалось, что все рушится в его жизни. И вообще на кой черт ему нужна такая жизнь, без Марины?

Таран встретился с Червончиком в самом начале улицы Славы, около Приморского бульвара. В густой тени огромного клена он еле различил его тщедушную фигурку. Червончик лихо сдвинул на затылок шляпу и, взяв Тарана под руку, сказал:

— Полный вперед! Нас уже ждут. А тебя персонально ждет одна очаровательная особа.

— Откуда она меня знает? — обеспокоенно спросил Таран.

— Только с моих слов. Такую рекламу выдал, будь здоров, — засмеялся Червончик. — Иначе нельзя. Без паблисити нет просперити!

— Это что же значит?

— Американский принцип: без рекламы нет процветания. Здорово?

— Вообще-то, конечно, — не очень уверенно ответил Таран.

Ему было не по себе в этот вечер. Впервые он подвел, обманул ребят. Ведь ему надо быть сейчас совсем в другом месте. Там его действительно ждут.

«В конце концов имею я право на личную жизнь? — убеждал он себя. — Некоторые другие тоже имеют».

При мысли об Ане его разбирало зло и упреки совести окончательно отступили.

Некоторое время шли молча, причем Таран старался держаться по возможности в тени деревьев, обходя людные места.

Червончик одобрительно заметил:

— Избегаешь компрометажа?

Они свернули в одну из улиц, стороной миновали ярко освещенный кинотеатр, затем оказались на другой улице и вскоре подошли к подъезду высокого нового дома.

Дверь им открыл Валерий. Увидев Тарана, он воскликнул:

— О, кого я вижу?! Рад, сердечно рад! Прошу.

Ребята вошли в большую полутемную комнату.

Только в дальнем углу ее горела настольная лампа под плотным абажуром.

На круглом столе возле дивана валялись пачки сигарет, поблескивали целлофановые обертки от жевательной резинки, стояли замысловатые бутылки с пестрыми, незнакомыми этикетками.

Таран узнал сидевшего на диване Жору, возле него полулежали, облокотившись на подушки, две девушки и еще какой-то паренек в пестрой рубашке.

В стороне на кушетке сидела Марина — ее Таран тоже узнал — и о чем-то оживленно болтала с мордастым толстым парнем в черном костюме с белым галстукомбабочкой. Рядом с ними, около радиолы, столпились еще несколько молодых людей и девиц.

В комнате было шумно, накурено. Радиола играла что-то бравурное, бьющее по нервам и совсем незнакомое.

Жора поздоровался с Тараном весело, как со старым знакомым, и представил своих соседок.

— Это Стелла, — указал он на высокую яркую девушку с капризным лицом, и та ослепительно улыбнулась ему, изящно протянув тонкую обнаженную руку. — Жемчужина Черноморья, галантно добавил Жора, целуя девушку в плечо, потом указал на вторую свою соседку. — А это Кира. Шаловливая наша малютка. Знал бы, как она ждет тебя!

И Жора многозначительно подмигнул Тарану.

Невысокая, чуть полная девушка с большими карими плутоватыми глазами и курчавой копной каштановых волос задорно ответила, смерив Тарана быстрым взглядом:

— Ваши друзья говорили о вас слишком много хорошего. Это интригует. Садитесь.

Она подвинулась, освобождая Тарану немного места возле себя. Он сел, невольно опершись рукой на ту же подушку, что и она, и чувствуя сквозь рубашку волнующую теплоту ее плеча.

— Подбалдим? — спросил Жора, берясь за бутылку.

— За новых друзей движения! За модерн! — воскликнул Валерий, приветственно поднимая рюмку.

Все шумно подхватили тост.

Валерий развалился в кресле, положив ноги на край стола, и, обращаясь к Марине и Анатолию, продолжал прерванный приходом новых гостей разговор:

— Я утверждаю: они задушат газету. И это террор, черная реакция! Где их хваленая свобода слова? Я, кажется, не поджигатель войны!

— Правильно! — откликнулся с дивана Жора. — Война мешает бизнесу!

Валерий раздраженно махнул рукой.

— Я не о том! Итак, я не поджигатель войны. Но позвольте мне иметь свое мнение о живописи, например. Меня, скажем, волнует это, — он указал на одну из висевших репродукций, нервное сплетение стрел, каких-то молний, трепещущих линий. — Это искусство нашего двадцатого века. Тебя это волнует? — неожиданно обратился он к Тарану.

Василий посмотрел на репродукцию, где в фантастическом бедламе перемешались зеленые, красные, желтые линии, кляксы и брызги, и невольно пожал плечами.

— Разве здесь поймешь чего-нибудь?

— И не надо понимать, надо чувствовать! Воображать! Ассоциировать наконец! Здесь же вся наша жизнь! Это ты чувствуешь?

Таран усмехнулся.

— Я нашу жизнь по другому представляю. А этот… узор, может, на юбку какой девчонке сойдет. И то не всякая наденет, постесняется.

— О ортодокс! — насмешливо воскликнул Анатолий. — О плоды воспитания!

Валерий убежденно продолжал:

— Абстракционизм — это модерн, это знамя века. Он рождает, к вашему сведению, новые формы всюду. Вот литература, например. Кому нужен теперь неторопливый, последовательный рассказ, копанье в душе и психологии героя? Вот я читал недавно. Все летит вверх дном! Сюжет — в клочья! Логика развития характеров — тоже! Никакой психологической волынки!

— Да, да, колоссально! — подхватил Анатолий.

Валерий иронически улыбнулся.

— А официальная критика отнеслась отрицательно.

— Чепуха! — Анатолий раздраженно махнул рукой.

— Мне тоже это не понравилось, — заметила Марина.

— Детка, — с усмешкой обратился к ней Валерий, — оставь это для собрания. Там она нам всем не понравится. А здесь будем искренни.

Марина покраснела.

— Я всюду говорю искренне. Ненавижу лицемеров, — и упрямо повторила: — Мне не понравилось. Вот и все!

Жора вскочил с дивана и, притопывая, залихватски пропел:

Дайте прочесть, дайте прочесть!
Пошлую преснятину ведь надо же заесть!
Валерий, улыбаясь, вышел из комнаты и через минуту торжественно вручил ему журнал.

— Подбалдить! Немедленно подбалдить! — закричал Жора. Виват! Ура! Банзай!..

Все охотно выпили.

— Нох айнмаль! — не унимался Жора. — Повторим на бис!

И снова выпили. Лица у всех раскраснелись, возбужденно заблестели глаза. И только Марина поморщилась.

— Я не могу больше пить, — призналась она.

— Ей надо кальвадос! Как у Ремарка! — воскликнул Анатолий.

— И такую же любовь! — Валерий пьяно засмеялся. — Всех со всеми!

— Перестань! — У Марины на глаза неожиданно навернулись слезы. — Гадости говоришь! У него не так! У него…

— Нет, почему же «перестань»? А свобода слова? Теперь это модно!

— Не очень-то модно, — вмешался Жора. — Газету вашу все-таки прихлопнут. И охота вам в самом деле копья ломать? Вернее — шеи? Добрый мой совет — покайтесь. Авось простят.

Валерий возмутился:

— Какими же трусами и идиотами мы будем выглядеть?! Кайся сам!

— А в чем, в бизнесе? Пожалуйста! Попросят — покаюсь. С меня не убудет.

— И все бросишь?

— Ну, зачем так ставить вопрос? — тонко усмехнулся Жора и подмигнул Стелле. — Одно дело покаяться, другое дело бросить. Бизнес — дело реальное, солидное, а главное — прибыльное.

Жора, обняв Стеллу, развалился на диване и самодовольно продолжал:

— На что тратите свои молодые силы, мальчики? Надо жить весело в наш суровый век. Курите «Честер», жуйте вкусную резинку, выдавайте «рок», но без всякой идеологии, и будьте счастливы! Все это даст вам бизнес. Как говорил один великий человек: «Вы хочите песен? Их есть у меня!»

Из другого конца комнаты Червончик патетически воскликнул:

— Вот слова не мальчика, но мужа!

— Жора, ты прелесть! — засмеялась Стелла, прильнув к его плечу. — Ты почти мой идеал.

— «Рок» без идеологии, — презрительно скривился Валерий. — Какая трусливая и нищенская философия!

Жора снова усмехнулся, на этот раз снисходительно.

— Говоришь, нищенская? И к тому же трусливая? На этот счет могу дать одну деловую справку. Фамилий и цифр не называю исключительно из соображений здоровой конкуренции и личной безопасности. Я сейчас все наличные средства и все, какие только удалось достать, кредиты ставлю на одну карту. Случайно найденную карту! Если выиграю — могу приобрести тачку системы «Волга», даже две, если захочу.

— Бери выше, — откликнулся Червончик. — Любой дизельэлектроход на Черном море!

— Именно. А проиграю — буду стрелять у вас сигареты и клянчить на пиво. Это к вопросу о смелости и нищете.

Анатолий поморщился и сказал, обращаясь к Марине:

— Ох, уж эта торгашеская бравада! Он неисправим.

— Он противен, — тихо поправила его Марина.

Стелла пристально взглянула на Жору и отодвинулась, капризное лицо ее стала почти злым.

— А как к вопросу о дружбе? — тихо, с угрозой спросила она.

Жора поспешно наклонился и прошептал:

— Стеллочка, радость моя, к нашим делам с ним это отношения не имеет.

Стелла враждебно отстранилась.

— Но ты сказал, что все средства…

— Абсолютно все. И даже еще больше. Таковы суровые законы бизнеса. Но дело стоит того, будь уведена.

— Тогда скажи, что это за дело.

Жора загадочно улыбнулся.

— Это коммерческая тайна. Ты первая не будешь меня уважать, если я проболтаюсь.

— Ты меня не любишь… — Стелла капризно надула губки. — Я не останусь с тобой…

— Останешься, — Жора привлек ее к себе. — Твой дорогой уже пса спустил. Теперь не только ваш дом, а всю Красноармейскую за два квартала обходить надо. Представляешь? — обратился он к Тарану.

Василий усмехнулся. Прислушиваясь к их разговору, он не мог побороть в себе растущее чувство неловкости и какого-то смущенного протеста. Но росло в нем и любопытство. Никогда раньше не попадал он в такие компании, не слышал таких споров. За многими словами он угадывал какой-то скрытый и нехороший намек или иной, более широкий и важный смысл, который не мог понять. Ему даже казалось, что эти люди вдруг переходят в разговоре на другой язык, лишь внешне кажущийся русским.

И только Кира, сидевшая рядом и как бы невзначай прижавшаяся к нему плечом, казалась близкой, понятной. Он вдыхал крепкий запах ее духов и, то ли от этих духов, то ли от выпитой водки, чувствовал, как хмель туманил голову.

— Вы всегда такой скромный? — смеясь, лукаво спросила Кира. — Все молчите, что-то думаете. Вам приятно здесь? Правда, весело?

— В общем весело, конечно. А скромный… но все я не такой уж скромный, — усмехнулся Таран и, решив доказать свою нескромность, крепко обнял ее за талию.

— Ого, какой вы сильный! Пойдемте танцевать?

Из радиолы уже рвались раздирающие, прыгающие, визжащие звуки, и несколько пар скакали и кружились посреди комнаты.

Таран почувствовал, что танцевать так, как он привык, под эту музыку невозможно, она подмывала к чему-то необычному и азартному.

— Ой, ля!.. Ой, ля!.. — возбужденно кричал Валерий. — Больше жизни! Больше страсти!..

И Таран, подчиняясь охватившему его вдруг озорному, бесшабашному веццчью, завертелся с Кирой по комнате. Он смотрел на ее смеющееся лицо, ловил дразнящие искорки в глазах, а в чувственном изгибе ярких, влажных губ угадывал что-то вызывающе грубое и доступное. Василий неожиданно для самого себя нагнулся, и Кира, полузакрыв глаза, ответила ему долгим поцелуем.

Никто не обращал на них внимания, все вертелось и бесновалось вокруг. Дико взвизгивала, стонала и грохотала радиола.

Задыхающийся и взволнованный опустился, наконец, Василий на диван возле Киры.

— Ну и музыка… — только и мог он сказать.

Ему на минуту вдруг показалось, что музыка эта прилипчива и противна, как грязь на улице, что она испачкала его чем-то. Поглядывая на танцующих, Василий с невольным смущением подумал, что и он только что вот так же нелепо бесновался под эту сумасшедшую музыку. От этой мысли ему стало не по себе.

— Классический «рок», — тоном знатока ответила Кира и, кивнув на Жору, добавила: — Уж он понимает, что выдать.

— Вы с ним давно знакомы?

— Ревнуешь? — лукаво засмеялась Кира, легко и свободно переходя на «ты». — Не надо. Одно время встречались, но потом у нас все порвалось. И сейчас «сердце свободнее ищет любви», — пропела она и, проведя горячей ладонью по его лицу, сказала: — Ты хороший. Опиши немного о себе. Где ты работаешь?

Таран ответил и, в свою очередь, спросил:

— А ты?

— Я в магазине. Знаешь, на Черноморской? В отделе спорттоваров. Придешь?

— Приду.

— У нас такой зав, кошмар! — увлеченно защебетала Кира. — Мы на него все психуем. У него роман с Веркой из посудного отдела. Вот он однажды зазвал ее в кабинет, а она такая ехидна. И вдруг его сынок Олежка приходит. Ну, мы его туда и послали. Хорошо, она выскочила… А Олежка этот хитрый, хоть и в школе еще учится…

Таран плохо слушал.

Но вот радиола стихла, и пары, возбужденные, усталые, начали расходиться по углам.

— Это какой-то припадок, — говорила Анатолию Марина. А на некоторых это вообще плохо действует.

Анатолий шутливо потер руку.

— Я это почувствовал.

В это время Валерий озабоченно поглядел на часы и громко объявил:

— Дорогие друзья, я вас ненадолго покину.

Уважительная причина интимного свойства.

— Объясни, тогда отпустим! — крикнул Червончик.

Валерий театрально вздохнул и развел руками.

— Ну, если вопрос ставить так, извольте. Свидание. Девушка неслыханной красоты и обаяния. Постараюсь уговорить прийти к нам.

— Кто такая?.. Откуда?.. Как зовут?.. — посыпалось со всех сторон.

— Похоже на пресс-конференцию, — рассмеялся Валерий, затягивая галстук, который он достал из шкафа. — Это жемчужное зерно я раскопал… где бы, вы думали? В библиотеке! Как видите, иногда полезно туда заглядывать. Она там работает. В прошлом году окончила наш факультет. Мы разговорились, и я умолил ее сегодня встретиться. Ровно в десять.

— Это все, признавайся? — с напускной суровостью спросил Анатолий.

Валерий усмехнулся.

— Есть одна пикантная подробность: она пока влюблена в другого. И это вопиющий нонсенс, абсолютный мезальянс. Я уже все узнал.

— Почему нонсенс? — продолжал с пристрастием допытываться Анатолий.

— Отвечу текстом известной телеграммы: «Волнуйся. Подробности письмом». Мне некогда. Ждите нас через полчаса.

И Валерий, отвесив театральный поклон, сдернул со спинки стула пиджак и направился к двери.

Если бы кто-нибудь спросил Машу, чем ей понравился высокий белокурый парень с большими светлыми глазами на худощавом лице, в красивом заграничном свитере, она не смогла бы сказать.

Остроумный, неглупый, начитанный, Валерий весь вечер не отходил от стойки, где Маша выдавала книги. И ей было интересно слушать его — в этом она призналась себе сразу. У него были какие-то необычные, оригинальные суждения, широкие взгляды.

Часто ей хотелось с ним поспорить, иногда она вынуждена была соглашаться или вдруг сама удивлялась, как раньше не замечала того, о чем он ей говорил. А разговор у них, естественно, шел о самом дорогом и любимом для Маши — о книгах.

Разговор был отрывочный, потому что Маше время от времени приходилось принимать заказы, выдавать отложенные книги и журналы, бегать в книгохранилище. Но каждый раз в таких случаях Маша ловила себя на том, что с интересом ждет продолжения этого разговора, гадая, что возразит ей Валерий, что скажет такого, чего она не знает, чего не видит.

А он так же свободно, горячо, остроумно говорил и о живописи, и о театре, и о музыке, и Маша со стыдом признавалась себе, что многого она не видела, не слышала.

Маша с детства любила книги. Этой любовью был пропитан весь их дом. И мать, научный сотрудник публичной библиотеки, и отец, преподаватель литературы в школе, страстный книголюб и собиратель, вольно и невольно передавали дочери свою любовь к книге. И эта любовь, в свою очередь, окрашивала всю жизнь семьи, придавая ей особую, утонченную интеллигентность.

Игорь Афанасьевич, отец Маши, низенький, щуплый человек, очень мягкий и отзывчивый, был, однако, болезненно нерешителен в вопросах практических, житейских и этим доводил до отчаяния свою жизнерадостную и деятельную супругу. Наблюдая родителей, Маша рисовала в своем воображении совсем другой облик человека, которого она когда-нибудь полюбит. Отец — это отец, он был ей дорог со всеми своими недостатками. А вот тот, другой, должен быть обязательно высоким и сильным, решительным и умелым, ну и, конечно, благородным и добрым, как отец.

Таким, ей казалось, и был Николай, это и привлекало в нем Машу. Но только сейчас, встретив Валерия, Маша поняла, чего же ей не хватало в Николае.

Ей никогда не было так интересно с ним. Конечно, отец знал гораздо больше и умел рассказывать еще интереснее, чем Валерий. Но здесь прибавлялось то, чего не мог дать и отец, — молодой задор, будоражащее душу ощущение новизны и… кажется, влюбленность. Нет, нет, Маша не влюбилась, ей было просто интересно. Но он… он, кажется, увлекся, и серьезно. Что же делать? Ведь каждая встреча дает ему новый повод, новую надежду. А Маша не хотела этото. И не только из-за Николая. Каким-то особым чувством улавливала она в своем новом знакомом что-то непонятное и чуждое ей. Николай, тот был прост и прозрачен, он вызывал бесконечное доверие, а Валерий — нет, его она почему-то безотчетно боялась.

И все-таки после нескольких, казалось, невольных встреч в читальном зале она разрешила Валерию ждать ее после работы, хотя кончала она сегодня поздно. И сама, почему-то волнуясь, ждала этого часа.

И вот, наконец, Маша выбежала из освещенного подъезда библиотеки на мокрый от только что прошедшего дождя тротуар. От дерева отделилась высокая фигура в плаще. Валерий был без шляпы, светлые, небрежно зачесанные назад волосы потемнели от дождя, глаза блестели. Он бережно поцеловал Маше руку.

— Наконец-то! Мы вас так ждем.

— Мы? — удивилась Маша. — Вы же один.

Валерий засмеялся громко и возбужденно, громче, чем хотелось бы Маше.

— Остальные вас ждут в другом месте. Очень милая и веселая компания.

— Но… уже поздно.

— Что вы! Как раз! Мы совсем недавно собрались и даже не успели как следует выпить. Завязались только первые споры! На повестке дня абстракционизм и романы Ремарка. Сталкиваются самые крайние мнения. Кошмар! Можно ждать рукопашной.

Он нежно, но решительно взял Машу под руку.

Говорил Валерий так же громко и возбужденно, как и смеялся, низко наклоняясь к Маше и заглядывая в глаза. Неожиданно она ощутила на своем лице его дыхание. «Он же пьяный», — со страхом и отвращением подумала Маша.

— Нет, я никуда не пойду. И лучше ступайте к своим друзьям, я дойду одна.

— Ни за что! Вы пойдете со мной! Машенька, клянусь вам, мы больше не выпьем ни капли! Мы будем говорить о литературе! Читать стихи! Вы же любите стихи, правда?

— Очень. Но… но все-таки поздно, честное слово.

Валерий почувствовал нерешительность в ее тоне и усилил натиск.

— Нет, вы просто испугались! Действительно, идти в незнакомую, пьяную компанию! Отвратительно! Но это не так, клянусь вам!

Они медленно шли в тени деревьев по пустому, мокрому тротуару. Снова начал накрапывать дождь.

— Я не могу… поймите, не могу.

Валерий внезапно остановился и пристально, с вызовом посмотрел на Машу.

— Я знаю, почему вы не можете! Вы увлечены другим! Вам кажется, что вы его любите? Простите меня за дерзость, но вы ошибаетесь. Клянусь! Вам все только кажется. Это нонсенс, поймите! Простой рабочий парень. Что общего?

Маша опустила глаза и почувствовала, как краска залила ей лицо.

— Я не хочу об этой говорить.

— Надо! Пока не поздно, надо! Вы же никогда не будете счастлива. Подумайте, Машенька.

Валерий говорил с подъемом, сам почти веря в этот момент в благородство и чистоту своих слов.

Его на минуту как будто околдовали глаза Маши, такие чистые, глубокие и тревожные.

Но Маша снова, как и каждый раз при встрече с ним, уловила в его словах, вернее — в тоне, какими они произносились, что-то непонятное к чуть-чуть пугающее. «Боюсь всего, как папа», — мелькнула у нее протестующая мысль, но побороть себя она не могла и… и, пожалуй, не хотела.

— Нет, я все-таки… сегодня не пойду с вами.

Валерий еще долго уговаривал ее, и Маша не спорила, у нее не было для этого нужных слов, но чем больше он уговаривал, тем сильнее росло в ней убеждение, что идти с ним сегодня не надо, что ей этого совсем-совсем не хочется, и при этом она почему-то не думала о Николае.

— Ну, хорошо, — покорно вздохнул, наконец, Валерий. Сегодня вы не пойдете. А завтра, а потом?

Маша, не имея сил отказать решительно и бесповоротно, мягко, как капризному ребенку, ответила:

— Там видно будет. Ступайте, вас ждут. Я дойду сама.

— Пусть ждут хоть до утра! Я провожу вас.

Квартира встретила Валерия грохотом и визгом радиолы. Посреди комнаты кружились и прыгали две или три пары. А на диване, забравшись на него с ногами, о чем-то горячо спорили Анатолий, Марина, Жора и еще несколько человек. Рядом, прислушиваясь к спору, сидел и курил Таран. Кира, прильнув к его плечу, время от времени с лукавой усмешкой шептала ему что-то на ухо, и Василий беззаботно и пьяно улыбался ей в ответ, кивая головой.

Появление Валерия одного было встречено громкими возгласами удивления.

— Прокол, господа присяжные заседатели! — как можно беззаботнее объявил он. — Девица закапризничала.

Стелла насмешливо поморщилась.

— Фи! Это сейчас не модно! Познакомь меня с ней, я займусь ее воспитанием.

— Передаю в твои опытные ручки, о Жемчужина Черноморья, — иронически поклонился Валерий и захлопал в ладоши. — Наполним чарки, леди и джентльмены! Все к чертям! Пить и веселиться!

— Гип! Гип! Ура! Банзай! — пьяно заорал Жора.

Все снова выпили, и опять завизжала радиола.

На диване продолжался спор.

— О чем шумите вы, народные витии? — спросил Валерий, подсаживаясь на край дивана и небрежно обнимая одну из девиц.

— О Рогове, — ответил Анатолий. — Я считаю, он просто рвется к власти и хочет приобрести политический капитал на наших трупах. Он мечтает о кресле секретаря бюро.

— Глупости говоришь, — возмутилась Марина. — Он вовсе не такой. И лично против вас ничего не имеет.

Анатолий раздраженно махнул рукой.

— Слова, слова… Не идеализируй его, дорогая.

— Ты брось! Это парень что надо! — горячо вмешался Таран.

Он хотел еще что-то сказать, но Кира обвила его шею рукой и притянула к себе.

— Лично я не верю Рогову, — заявил Валерий. — Типичный карьерист, — и, обращаясь к Марине, спросил: — Он тебе, конечно, пел насчет своего благородства? Откуда ты взяла, что лично против нас он ничего не имеет?

— Он… он даже прийти сюда хотел! — запальчиво выкрикнула Марина.

Все громко расхохотались.

— Ну, это ты уж слишком, — сказал Валерий. — Чтобы Рогов… сюда?..

— Да, да! Мы сегодня с ним в библиотеке виделись! Он даже записку мне написал!

Валерий переглянулся с Анатолием, и они сразу поняли друг друга. Анатолий незаметно кивнул головой.

И снова вспыхнул спор.

— Если они запретят газету, — горячился Анатолий, — это будет нечестный прием! Нас лишают трибуны.

Между тем Валерий лениво поднялся с дивана и не спеша вышел в переднюю. Закрыв за собой дверь, он подскочил к столику у зеркала и, перерыв лежащие там сумки, шляпы, перчатки и косынки девушек, вытащил сумочку Марины и раскрыл ее. Воровато озираясь, он порылся в ней и, наконец, нашел, что искал: смятую записку Андрея Рогова. Он поспешно ткнул сумку на старое место и побежал на кухню. Там он несколько раз с усмешкой перечел записку и, бережно сложив ее, спрятал в карман.

…Василий Таран только делал вид, что ему сейчас так уж безмятежно хорошо и приятно. Он и себя самого пытался убедить в этом. Действительно, все было необычно вокруг. Бешеная музыка, к которой он не привык, взвинчивала нервы, возбуждала его.

Да и Кира — девчонка красивая, ласковая.

Но чем больше Василий пил, тем все противнее становилось на душе. Обманул… И кого обманул?

Своих, до гроба своих ребят. Как он посмотрит теперь в глаза Николаю, Коле Маленькому, Борису, когда они спросят: «Где был?» Соврет? Впервые в жизни соврет им? Все эти — Таран огляделся — враги Андрея Рогова. А он тоже свой. Выходит, это враги и его, Тарана? А Жорка? А Червончик? Да разве когда-нибудь он сможет признаться, что пил с ними? Эх!.. Все пропало! Николай после этого не подаст руки, и другие ребята тоже… Николай… Он тогда не позвал Машу, побоялся за нее. Только и всего. Но Таран видел, что ребята до сих пор не простили этого своему бригадиру. Таран тоже не простил. И Николай чувствует это, все время чувствует!

И мучается. Но ведь он поступил так только потому, что любит Машу. А почему поступил сегодня так он, Василий, почему пришел сюда? И что же будет, если ребята узнают о его поступке? И вдруг новая мысль обожгла мозг: Аня!..

Глаза Тарана сузились, сошлись у переносицы густые, черные брови, между ними залегла горькая складка.

Аня, Аня… Уж она-то этого но простит никогда.

Ребята, те, может быть, и простят, а она…

Но тут теплые руки порывисто обхватили его шею, и губы, нежные, влажные, коснулись его разгоряченной щеки. Кира томно прошептала в самое ухо:

— Ну что же ты молчишь? Я тебе не нравлюсь?

Она вскочила с дивана и потянула за собой Тарана.

— Танцевать, танцевать!.. Жорочка! — возбужденно крикнула она. — Поставь что-нибудь необычное, что-нибудь экстра!..

Жора понимающе рассмеялся и оглянулся на Стеллу.

— Поставим экстра, а? Из его товара?.. Айн минут!..

Он, как фокусник, опустил руки куда-то под тумбочку, на которой стояла радиола, и вдруг Таран увидел перед собой странные, полупрозрачные пластинки с бело-серыми тенями и силуэтами на них. Эти белые силуэты на сером фоне были чем-то удивительно знакомы ему.

Жора, наслаждаясь изумлением на лице Тарана, с усмешкой спросил:

— Непонятно, что к чему? — И, ткнув пальцем в какую-то длинную белую тень на пластинке, сказал: — Это же берцовая кость, понял?!

— Кость?! — не поверил своим глазам Таран.

Теперь уже вместе с Жорой смеялись и Стелла и Кира.

— Ну да, кость, — весело пояснил подошедший Червончик. — А все в целом — бывшая рентгеновская пленка. Теперь уразумел?

О да, теперь Таран уразумел. Он никогда не видел, но, конечно же, слышал о кустарных патефонных пластинках из рентгеновской пленки, продающихся из-под полы.

Он удивленно спросил Жору:

— Где ты их раздобыл?

— Связи, — лукаво подмигнул тот. — Умный человек делает свой бизнес.

— Какой же это человек?

— Ну вот, — Жора развел руками и посмотрел на Стеллу. Все ему расскажи. Ну, так и быть. Это некий…

— Жора! — резко перебила его Стелла, и красивое лицо ее вдруг стало неприятно-злым. — Язык тебя не доведет до добра.

— Что ты, Жемчужина! Твой семейный покой мне дороже всего!

— Ах, оставьте, мы не такие, — гримасничая, заявил Червончик. — Пожалуйста, без слез и подозрений. — И, обращаясь к Тарану, сказал: — Его зовут Король бубен. Неплохо, а?

Таран мрачно констатировал:

— Жулик.

— Ну зачем так? — поморщился Жора. — Законы создаются, чтобы их обходить. Это изречение великого мудреца. И так было во все века.

«Вот попал, — с горечью думал Таран. — И ведь не пойдешь, не расскажешь теперь. Эх! Хоть головой в море».

Но тут к нему снова, как будто чувствуя неладное, потянулась Кира и увлекла за собой.

Глава VIII В ДОМЕ ЗЛАЯ СОБАКА

Николай все время чувствовал изменившееся отношение ребят к нему, хотя вели они себя поразному. Коля Маленький, беспокойный, ершистый, ничего не умел и не хотел скрывать, даже тогда, на заседании штаба, не утерпел. Остальные были, правда, посдержанней. Но разве от этого легче?..

Кругом гудел моторами цех. Отдавшись своим невеселым мыслям, Николай заученными движениями снимал со станка готовые детали, укреплял новую заготовку и, включив мотор, подводил резец. Партия на этот раз была большая, детали требовали всего одну операцию, так что переналаживать станок, менять инструмент не приходилось.

И Николай думал. Ну в самом деле, как теперь он может спрашивать хотя бы с того же Тарана, если сам он, Николай, поступил тогда так… некрасиво, даже нечестно, как трус, как обыватель какой-то. Только бы свое сохранить, только бы свое было в порядке. Вот до чего дошло! Вот какие развороты, оказывается, могут случиться в жизни. И сам до поры до времени не знаешь, что сидит в тебе где-то хоть небольшая, а подлость. И вдруг — на тебе! — обнаружилось.

Надо сказать, что возникшая так внезапно размолвка, почти ссора, невольно приобрела в глазах Николая, как, впрочем, и других ребят, размеры куда большие, и переживалась ими куда острее, чем, вообще-то говоря, того заслуживала, именно в силу своей необычности. Подобного еще не случалось в бригаде, подобного никто из ребят, в том числе и сам Николай, даже помыслить не мог — так был велик авторитет бригадира. И вдруг…

Почему же он вдруг так испугался за Машу?

Этот вопрос Николай задавал себе уже много раз. Но только сейчас, вот в этот момент, когда он так неловко, словно ученик, порезал себе руку вороненой спиралью стружки, у него неожиданно мелькнула догадка. Почему? Да потому, что ему казалось, будто в случае чего защищать Машу будет он один, ведь она даже не знакома ни с одним из его друзей. Ну, а он, Николай, мог и не успеть, мог оплошать.

Как же это получилось? Почему он скрывал от ребят Машу, вернее — не скрывал, а не было у него потребности познакомить их с ней? Может быть, он стеснялся перед Машей за своих товарищей? Ну нет!

Еще чего не хватало!

И Николай неожиданно для себя понял, как требовательна, оказывается, дружба. И если хоть в чем-нибудь отступишь от ее законов, сфальшивишь или просто до конца не поймешь их, она мстит больно, очень больно.

Он вдруг на самом деле ощутил боль. Она нестерпимо жгла руку. Рубиновой неровной полоской проступила там кровь.

Возвращаясь из медпункта, Николай столкнулся у дверей цеха с секретарем заводского комитета комсомола Валей Жуковым, плотным светловолосым пареньком в очках и лыжной куртке.

— Ага, ты-то мне и нужен, — наскочил на него Жуков.

— Что такое?

— Еще спрашиваешь? Ребята из кузнечного цеха тебя второй день ищут. Срочная «молния» нужна. Где ты вчера вечером пропадал?

— Заседание штаба дружины было.

— Опять дружина? Так вот, чтобы сегодня «молния» висела. Понятно?

— Сегодня не могу, — сокрушенно вздохнул Николай. Важное задание получили.

— Вы, кажется, стали уже штатными сыщиками? — ехидно спросил Жуков, потом совсем другим тоном, официально сообщил: — О работе контрольно-комсомольского поста будем слушать тебя на комитете. Если так пойдет дальше, выговор тебе обеспечен.

Николай рассердился:

— Да я не могу разорваться. Что-нибудь одно в конце концов: или дружина, или…

Но Жуков холодно отпарировал:

— Должен разорваться. Подумаешь, две нагрузки! У людей по четыре, и то ничего.

— Смотря какие нагрузки.

— А ты считаешь работу в дружине большой нагрузкой? Погулять по улице два-три раза в месяц, вечером, это что, много?

— Это мало и скучно.

Валька Жуков опять принял официальный тон.

— Вас не веселиться посылают, а за порядком смотреть. Честное слово, ты рассуждаешь, как ребенок!

Николай понял, что спорить бесполезно, и махнул рукой.

— Что, бригадир, не весел? — со скрытой иронией спросил Коля Маленький, когда они с Николаем выходили после смены из цеха. — Неужели товарищ Таран мог так вас расстроить?

— Он свое получил, — хмуро ответил Николай.

— Вот именно! Молодой — исправится, — Коля Маленький на этот раз был настроен благодушно. — Ну, прогулялся с какой-то девчонкой, ну, соврал…

При этих словах шедший за ними Таран невольно опустил глаза. «Если бы они знали правду…»

Ребята остановились у проходной. Через минуту к ним подошел Куклев. Ждали Бориса Нискина, но он, как всегда, где-то задержался.

— Вот что, — ни на кого не глядя, сказал Николай, — соберемся через час. У меня тут дело одно есть.

Коля Маленький невинным тоном спросил:

— Книги в библиотеку сдать хочешь?

— Машу повидать. Может, с нами пойдет.

— Ого! — удивленно воскликнул Коля Маленький и, испытующе посмотрев на Николая, добавил: — Это, между прочим, неплохая идея. Надо же когда-нибудь и познакомиться.

Когда Николай отошел, он сказал Илье Куклеву и Тарану:

— Переживает. И ко всему еще в субботу ее, говорят, с каким-то пижоном видели. Гуляла, — и, вздохнув, прибавил: Сколько эта любовь нервов стоит, кошмар! Верно, Вась?

Таран усмехнулся и как можно беспечнее ответил:

— Слишком много серьезности на это дело тратит. Они все того не стоят. По собственному опыту знаю.

— Нет, но Борис мне просто нравится! — посмотрев на часы, возмутился Коля Маленький. — Сколько можно опаздывать?

— Шахматами небось занялся, — невозмутимо заметил Илья Куклев. — Сегодня за обедом говорил, партия какая-то в газетах дана.

Коля Маленький вскипел от негодования.

— Ну, конечно! В городе пацаны пропадают! Искать надо! А ему что! Шахматами занимается!

Между тем Николай вышел из проходной на улицу и, увидев подходивший троллейбус, побежал к остановке.

Когда, наконец, он появился в читальном зале, Маши у кафедры выдачи книг не оказалось.

— Маша в каталоге, — сказала заменявшая ее девушка. Вы пройдите туда, — и при этом как-то странно взглянула на Николая.

Он вышел из зала, поднялся по широкой лестнице и в конце коридора толкнул дверь в большую светлую комнату, где вдоль всех стен тянулись шкафы с узкими длинными ящичками. Посередине стояли столы. За одним из них Николай увидел Машу. Рядом с ней сидел высокий белокурый парень в красивом заграничном свитере и пестром галстуке и что-то весело, увлеченно говорил. Маша внимательно слушала, потом отрицательно покачала головой. Они заспорили.

Николай узнал Валерия Гельтищева. «С ним, наверно, она в субботу и была», — подумал Николай, и на душе у него стало тоскливо и больно. Ну конечно, вон он как рассказывает, разве Николай так умеет? Может, уйти, пока его не увидели? Нет! И вообще, мало ли с кем Маша разговаривает, это еще ничего не значит. Но Николай тут же почувствовал, что именно этот разговор кое-что и значит.

Все же он подошел и с подчеркнутым спокойствием сказал:

— Маша, можно тебя на минутку?

— Конечно, можно! — поспешно и чуть смущенно откликнулась Маша и, обращаясь к своему собеседнику, добавила: — Извините.

— Да ради бога! — развел руками тот, бросив на Николая быстрый и иронический взгляд.

Когда они отошли, Маша оживленно сказала:

— Как хорошо, что ты пришел. Мне два билета принесли в консерваторию. Там сегодня «Пер Гюнт». Представляешь? Невозможно достать! — И вдруг, смутившись, добавила: — Это Григ, к драме Ибсена, чудесного норвежского писателя. Пойдем?

Николай заметил ее смущение. «Конечно, ему этого объяснять не надо, — с горечью подумал он. — Сам небось ей и билеты достал. Вот Маша весь вечер и будет нас сравнивать».

— Я не могу, — сдержанно ответил он. — Ребят искать надо. Помнишь, я тебе рассказывал? Думал, и ты с нами пойдешь.

Маша огорченно всплеснула руками.

— Ой, как же быть?

— Иди уж сама, — улыбнулся Николай. — Потом расскажешь.

Ему пришлось даже уговаривать, ее, но при этом он не мог избавиться от ощущения, что Маша с облегчением восприняла его отказ. А может быть, ему все это теперь казалось?

— Ты не сердишься? — ласково и как-то участливо спросила Маша. — Только не сердись. Но я не могу не послушать «Пер Гюнта».

…С тяжелым чувством возвращался Николай на завод. Случилось, кажется, самое худшее, чего он все время ждал и больше всего боялся: Маша встретила другого, из «своего круга», как выразилась она сама однажды, рассказывая что-то. Это выражение и тогда больно кольнуло Николая, хотя к нему оно в тот момент не имело никакого отношения.

Ребята ждали его на остановке троллейбуса. Никто из них не спросил, почему Николай один и где Маша. Они как будто чувствовали, что произошло что-то серьезное, о чем так просто спросить, а тем более пошутить, нельзя. Даже Коля Маленький при всем его нетерпении и любопытстве возмущенно шмыгнул носом, встретив строгий, предупреждающий взгляд Бориса Нискина: «Учить меня будешь чуткости!» Он только деловито осведомился:

— Значит, для начала — в школу? — И, неожиданно вытащив из кармана шахматного короля, протянул его Николаю: — Я очень извиняюсь, но пришлось украсть…

— Дай сюда! — ринулся к нему Борис Нискин. — Это, знаешь, как называется?! Да я из-за этого…

— …только и кончил, — иронически заключил Таран. — А то бы до утра просидел. Это же надо, а? Психическое заболевание! Мания, так сказать.

Борис сердито и многозначительно ответил:

— У каждого своя. Ты бы уж помалкивал, — и, вдруг улыбнувшись, добавил: — Между прочим, смотрите, что Илья делает.

Все оглянулись на Куклева, который, вытащив записную книжку, погрузился в какие-то вычисления.

Услышав свое имя, он поднял круглую голову и рассеянно спросил:

— А?.. Что сказали?..

Ребята рассмеялись. Даже Николай улыбнулся.

— Нет, это же удивительно! — насмешливо сказал Коля Маленький. — С одной стороны, вроде «мозговой трест» наш, великий техник, а с другой — боксер. Как это у тебя из головы все мысли не выколотят? Удивляюсь!

Илья усмехнулся.

— Наоборот. Крепче вколачивают.

Перебрасываясь шутками, ребята двинулись по улице.

Школа была недалеко. И уже через несколько минут показалось ее светлое четырехэтажное здание с громадными окнами.

Занятия второй смены уже начались, и широкие коридоры были пусты. На площадках лестницы, по которой поднимались ребята, стояли большие аквариумы, висели стенгазеты, таблицы спортивных состязаний, расписания дежурств и уроков.

В учительской находились несколько преподавателей. Двое из них — худощавый, невысокий старик с седенькой бородкой, в очках и пожилая женщина в скромном коричневом костюме, с сухим, жестким лицом и гладко зачесанными назад волосами — сидели у стола и проверяли тетради. На диване сидели две учительницы. Одна, совсем молоденькая, что-то весело рассказывала полной женщине в пестром платье. Еще один человек, как видно, преподаватель физкультуры, в легком тренировочном костюме, с мячом в руках, изучал висевшее на стене расписание.

Ребята вежливо поздоровались, и Николай сказал:

— Мы из народной дружины. Хотелось бы поговорить с классным руководителем шестого класса «Г».

— Это я, — ответила сидевшая у стола учительница. — В чем дело?

— Нас интересуют ваши ученики Виктор Блохин и Гоша Савченко.

— Ах, эта шайка, — вздохнула учительница. — Настоящая бандитская шайка. И главарь у них этот Блохин.

Коля Маленький не выдержал и спросил:

— Что, двое — уже шайка называется?

Учительница неприязненно взглянула на него и ледяным тоном ответила:

— Их четверо. Они уже второй день уроки прогуливают. Мы устали обсуждать их на собраниях.

— Этот Блохин, между прочим, необычайно любознательный паренек, — заметил сидевший у стола учитель с бородкой. — И фантазер! Такие, знаете, истории выдумывает, которые с ним будто бы произошли, — заслушаешься! Но шайка — это ужасно! Я просто не знаю… — разволновавшись, он то снимал, то надевал очки. — Это может превратиться… страшно даже подумать…

— Вечно вы, Игорь Афанасьевич, паникуете, — усмехнулся преподаватель физкультуры. — Ничего страшного. Живые, подвижные ребята, а вот Кузнецов, так тот даже перспективный для спорта. И я слышал, он еще радио увлекается, приемник собрал.

— Значит, в их компании еще двое? — спросил Николай и вынул блокнот. — Кто же? Я заодно адреса запишу.

— Одного вам назвали, это Кузнецов, — ответила классная руководительница, — второй — Вербицкий Олег. Семья вполне приличная. Отец — директор магазина, мать — портниха. А вот у Кузнецова — одна мать, отец погиб, в семье трое детей. Ей, конечно, очень трудно. А старший, вот этот, — отпетый хулиган. И понятно! Никакого контроля. Вот их адреса, — она открыла классный журнал.

Николай записал.

— Так. Семьи Блохина и Савченко мы знаем.

— Ну, а что же все-таки случилось? — с интересом спросила молодая учительница.

— Блохин и Савченко не ночевали дома. Матери прибежали к нам в штаб. Будем искать.

— Это ужасно! — воскликнул старик, которого назвали Игорь Афанасьевич. — Ну, разве их теперь найдешь? Что не случается в большом городе? Все! Абсолютно все!

— Ах, Игорь Афанасьевич, вас всегда страшно слушать, сказала сидевшая на диване полная учительница. — Нельзя же так всего — свете бояться!

— Ну, хорошо, хорошо! Я ничего не говорю, — нервно вертя в руках очки, ответил Игорь Афанасьевич. — Я буду счастлив, если их найдут. Дай бог, как говорится, дай бог! Но я просто-напросто знаю жизнь. Если бы это случилось, скажем, у нас в Кременчуге лет сорок назад… О! Тогда бы…

— Ну, мы их все-таки найдем, — улыбнулся Николай. — А учатся они, значит, плохо?

— Отвратительно, — ответила классная руководительница.

— Нет, почему же! — снова вмешался Игорь Афанасьевич. Вот Блохин, например, у меня по литературе учится совсем неплохо. К сожалению, он увлекается шпионскими книгами. Но вот недавно я им прочел «На смерть поэта». Вы бы видели, как он слушал! У него пылали щеки, а в глазах стояли слезы. Нет, у этого мальчика есть душа! Я знаю, что говорю!

— Это не мешает ему быть вожаком шайки, — ледяным тоном возразила классная руководительница, и лицо ее стало еще жестче. — А я исчерпала все меры педагогического воздействия на него.

Игорь Афанасьевич со скептической улыбкой осведомился у Николая:

— И вы в самом деле рассчитываете их найти?

— Конечно, найдем.

— Ну, знаете! — И, пожимая плечами, он развел руки, выражая крайнее сомнение. — Однако допустим. Но потом они могут опять убежать, если им захочется.

— Сделаем так, чтобы им не захотелось.

Игорь Афанасьевич недоверчиво покачал головой, потом поднял палец и снова спросил:

— Вы пойдете к ним домой?

Николая все больше забавлял этот старик. Как видно, он понравился и другим ребятам, потому что Коля Маленький неожиданно спросил:

— Не хотите с нами пойти?

— Кто, я? — удивился Игорь Афанасьевич. — Но… как же так?.. Вот ведь классный руководитель… Ольга Ивановна…

— Пойдите, пойдите, — охотно откликнулась та. — Я уже сто раз там была. Увидите, кстати, какая душа у этих бандитов. Дома им Лермонтова не читают.

— Ну, хорошо… я пойду, — продолжая, однако, сомневаться, ответил Игорь Афанасьевич. — Хотя, право… Но все-таки любопытно… Вот и молодые люди тоже. Знаете, их самоуверенность мне даже импонирует…

Учителя с улыбкой переглянулись. Только Ольга Ивановна осталась невозмутимой…

Ребята и Игорь Афанасьевич вышли на улицу.

И тут вдруг Николай с удивлением обнаружил, как незаметно для него самого почему-то начала исчезать скованность, медленномедленно начал таять холодок в его отношениях с товарищами. Николай не стал разбираться в этом радостном ощущении, сейчас было не до того. А главное, ему казалось, что попробуй только он начать разбираться, и это новое, еще совсем зыбкое, почти как мираж, ощущение мгновенно исчезнет. Но необыкновенное чувство облегчения овладело им, и давно, казалось, потерянная уверенность вдруг появилась вновь во всех его мыслях и поступках. Николай сказал:

— Надо разделиться, чтобы к вечеру всех обойти. А потом решим, что дальше делать. Мы, к примеру, с Тараном и вот с вами, — он обратился к Игорю Афанасьевичу, — пойдем к Блохину и хотя бы вот к этому, Вербицкому. А вы к двум остальным. Старшим будет Борис. Задача такая…

Слушая Николая, Игорь Афанасьевич снова пожал плечами и развел руками, но теперь это означало уже удивление.

— Ну, знаете… Вы, я вижу, прекрасный организатор. У вас ясная голова, молодой человек.

— У нас другого бригадира быть не может, — пояснил Коля Маленький. — Мы очень трудные.

— То есть в каком смысле?..

— Ну, по-разному, — в глазах у Коли Маленького мелькнули лукавые искорки. — Этот товарищ, например, просто больной, — он указал на Бориса Нискина, потом повертел пальцем у лба. — Немножко того… на шахматах. Знаете, бывает. А вот этого зовут Таран Василий, он насчет девушек — того!

— Ты лучше о себе скажи, — сердито заметил Таран.

— И скажу. Вот только сначала о нем, — Коля Маленький указал на Илью Куклева. — Страшный человек! Кажется, тихий, скромный, да? Но обожает бокс. И вы видите комплекцию? Если стукнет — все, мокрое место! Представляете, как с ним опасно?

Игорь Афанасьевич засмеялся, из-под очков разбежались к седым вискам веселые морщинки.

— Да, знаете… а о себе уже можете не говорить, тоже представляю…

— Я-то что… У нас еще один есть. Так его мы недавно из дружины исключили. Вот трагедия!

— Если не ошибаюсь… за трусость, да? — в полном смятении неожиданно спросил Игорь Афанасьевич.

— Вот именно!

— Позвольте, позвольте! — Старик с интересом и беспокойством посмотрел на Николая. — А вас, извините, не Николаем зовут?

Игорь Афанасьевич от волнения снял и снова надел очки.

— Ну что же мы, в самом деле, заболтались? Время-то идет!.. — и он суетливо поглядел на часы.

Николай пожал плечами, а Коля Маленький, подмигнув товарищам, сказал:

— Какая известность, а? Вот увидите, скоро еще автографы придется раздавать.

— Пока известность не очень приятная, — хмуро заметил Илья Куклев.

Ребята разделились.

Николай, Таран и Игорь Афанасьевич сели в троллейбус. Ближайшим из двух адресов был адрес Олега Вербицкого.

Дверь открыла его мать, высокая, представительная женщина в ярком платье с тщательно уложенными белокурыми волосами; глаза ее чуть припухли и покраснели. На груди висела подушечка с булавками.

— Вы насчет Олега?! — всплеснула руками она, и голос ее задрожал. — Он пропал! Его нет второй день. Вы его будете искать? Ах, умоляю!..

— Как он вел себя последнее время? Может, говорил что? — спросил Николай.

— Право, не знаю. Он очень скрытен, — и, обращаясь к Игорю Афанасьевичу, добавила: — Знаете, в таком возрасте… Вообще вам лучше поговорить с мужем. Воспитанием сына ведает он…

— То есть как так? — удивился Игорь Афанасьевич. — Это ведь и ваш сын?

— Ах, я не пользуюсь влиянием, — с улыбкой вздохнула Вербицкая, посмотрев на Тарана. — С отцом они говорят, как мужчина с мужчиной.

— А где ваш муж? — спросил Николай.

— Он на работе. В магазине. Черноморская, семнадцать. Здесь недалеко.

При этих словах Таран невольно вздрогнул: это был магазин, где работала Кира. Не хватает встретить ее там!

— Лучше вечером еще раз сюда придем, — поспешно предложил он.

Николай решительно покачал головой.

— Зачем терять время? Пошли.

И Тарану ничего не оставалось, как подчиниться.

Игорь Афанасьевич тоже не возражал. Он теперь с особым интересом присматривался к Николаю. Еще бы! Оказывается, это тот самый парень, в которого влюблена его Машенька. Это ужасно!.. То есть пока не ужасно, но что из этого получится? Он действительно не очень интеллигентен, тут жена права. Но, с другой стороны, он чем-то ему все-таки нравится. Ей-богу! И «что за комиссия, создатель, быть взрослой дочери отцом»! В последнее время Игорь Афанасьевич все чаще любил повторять этот грибоедовский афоризм. Но надо же — такая встреча! А вчера жена как раз перед сном говорила, что, оказывается, девочка начала критичнее относиться к этому парню. Почему вдруг? Любопытно, конечно. Но что из всего этого получится, лучше не думать. Ужасно просто!

Этим обычно и заканчивались размышления Игоря Афанасьевича о жизни и людях…

Большой магазин встретил их шумом и суетой.

Таран бросил опасливый взгляд на доску с указанием отделов и с облегчением вздохнул: спорттовары находились на втором этаже. Значит, только бы не подниматься на второй этаж.

Кабинет директора оказался запертым. Пожилая продавщица за соседним прилавком неохотно ответила:

— В какой-нибудь отдел вышел.

— Придется подождать, — решил Николай. — Вы бы присели, Игорь Афанасьевич, вот стул. — И, помолчав, не очень уверенно прибавил: — Я вас спросить хотел. Вы ведь литературу преподаете. Вот, например, «Пер Гюнт». Мне бы для начала прочесть его надо. А потом…

Игорь Афанасьевич удивленно переспросил:

— «Пер Гюнт»? А почему, разрешите узнать, вы начинаете именно с этого произведения?

— Так надо, — чуть смутившись, ответил Николай. — Одна знакомая…

Игорь Афанасьевич сердито перебил:

— Ваша знакомая, извините меня, ничего не понимает в самообразовании. Начинать надо с другого. Ибсен и Григ! Ну, знаете… Нет, нет! Для начала это слишком трудно.

— Мало ли что трудно, — упрямо возразил Николай. — А помните «Мартин Идеи»? У меня тоже ночи в запасе есть.

— Ого! — Игорь Афанасьевич одобрительно, хотя и с некоторым недоверием, улыбнулся. — Вы это серьезно? Что ж, тогда я вас научу читать Ибсена. Но сначала…

Таран отошел к галантерейному отделу и принялся рассматривать галстуки на вертящемся обруче.

Неожиданно за его спиной раздался веселый возглас:

— Вася, приветик!

Таран как ужаленный оглянулся. Так и есть! Перед ним стояла улыбающаяся Кира. Поверх ее синего халатика был кокетливо выпущен белый крахмальный воротничок кофточки, губы ярко намазаны, глаза подведены. Обеими руками она поправила пышную прическу.

— Здравствуй, — смущенно ответил Таран, скосив глаза на стоявшего невдалеке Николая.

Кира лукаво погрозила ему пальчиком.

— Ты что это зашустрил?

— Нет, что ты… Просто… по делу мы тут.

— Кто это «мы»?

— Да вот с товарищами.

Кира бросила сияющий, полный любопытства взгляд на Николая.

— Задушевный друг?

— Задушевный, — сдержанно ответил Таран.

— Значит, по делу пришли? А я-то думала, соскучился. По какому же делу?

— К вашему директору. Сын у него пропал.

— Что ты говоришь?! — Кира всплеснула руками, и в глазах ее зажглось нестерпимое любопытство. — Мамочка моя, как интересно! А ты знаешь, где он?

— Кто?

— Да сам, — и, понизив голос, Кира ехидно прибавила: Он в посудном. Вокруг Верки все вьется. Позвать?

Воскликнув напоследок: «Ой, мамочка, что делается!», Кира исчезла в толпе покупателей.

Таран неторопливо подошел к Николаю.

— Знакомую встретил, — сообщил он. — Сейчас она директора позовет.

— Видел, — сухо ответил Николай. — Что-то я раньше только не замечал ее с тобой.

Таран счел за лучшее промолчать.

Через несколько минут к ним торопливо подошел высокий, представительный человек с пышной шевелюрой, в хорошо сшитом бежевом костюме и зеленом галстуке. Вид у него был обеспокоенный.

— Вы ко мне, товарищи? Прошу.

Он отпер кабинет.

Через минуту Вербицкий уже взволнованно рассказывал:

— Олег способный, но нервный мальчик. Однако в последние дни он вел себя особенно нервно. Боялся каждого звонка. Я пытался с ним говорить, никакого эффекта! Только дерзит. Переходный возраст!

— Вот именно, — ворчливо вставил Игорь Афанасьевич. Здесь надо быть особенно чутким.

— Конечно! — подхватил Вербицкий. — Но я вам скажу о другом. У него подозрительные друзья. Очень отрицательное влияние. Например, Блохин Витька — отпетый разбойник. Олег говорил, что он связан с какими-то взрослыми хулиганами. Даже кличку одного из них называл. Уксус, что ли?

— Уксус?! — в один голос переспросили Николай и Таран.

— Да, что-то вроде этого. Вы его знаете?

— Немного, — ответил Николай и, посмотрев на Тарана, тихо прибавил: — Блохин — Блоха, похоже?

— Видите, какое окружение? — продолжал Вербицкий. — Вот в таких условиях и воспитывай. А школа палец о палец не ударяет. Кошмар просто! В милицию я уже заявил. Что еще прикажете делать?

Игорь Афанасьевич сердито ответил:

— Сейчас приказывать поздно. Проглядели сына.

— С вашей помощью, кажется, — ядовито заметил Вербицкий.

Вербицкий все больше распалялся. Полное лицо его раскраснелось, он гневно жестикулировал.

— Никаких благородных идеалов! Никакой моральной чистоты! Цинизм! Сплошной цинизм даже в отношениях с родителями!.. Я один тут, извините, бессилен!..

Уже смеркалось, когда Николай, Игорь Афанасьевич и Таран вышли из магазина.

— Вы, может, домой поедете? — обратился Николай к Игорю Афанасьевичу. — Устали, наверно.

— Что вы! — обиженно запротестовал тот. — Вовсе не устал. С чего вы взяли? Хочу еще того старика повидать. Как он сына выгнал, не понимаю! Но и этот директор — фрукт, я вам доложу! — он кивнул на магазин.

— Еще какой! — усмехнулся Таран.

Переговариваясь, они двинулись по улице.

— Неужели это тот самый пацан? — вслух рассуждал Николай. — Блохин — Блоха, похоже! Тогда он может и к Уксусу привести.

— А это кто такой? — поинтересовался Игорь Афанасьевич.

— Опасный тип. Мы с ним однажды познакомились, — ответил Николай и кивнул на Тарана. — Вот его он ножом угостил.

— Боже мой! Все-таки как вы так рискуете, не понимаю… Попал бы в сердце и — готово! Или, например, по глазам… На всю жизнь калека.

— Да нет, он по плечу попал, легко… — махнул рукой Таран.

— Мало ли что! А вы подумайте, куда он мог попасть! Поразительное легкомыслие! — Игорь Афанасьевич рассердился не на шутку.

— Мы уже все подумали, — улыбнулся Николай. — Поэтому и надо его быстрее поймать.

— Ну, знаете… Интересуетесь «Пер Гюнтом», а сами… Не понимаю!.. Где же логика?

«Положительно этот парень мне нравится, — подумал Игорь Афанасьевич. — Какое-то внутреннее благородство. Кажется, я начинаю понимать Машу».

Они вышли на улицу Свободы. Николай посмотрел на бумажку с адресом.

— Октябрьская, двадцать четыре. Теперь недалеко. Постой-ка! — он посмотрел на Тарана. — А ведь там Степка Шарунин живет?

— Кажется… — неуверенно откликнулся Таран.

— Не кажется, а точно! М-да… — И Николай пояснил Игорю Афанасьевичу: — Это тот самый парень, которого мы исключили из дружины. И он должен бы знать Блохина…

Вскоре они подошли к воротам, возле которых на длинных скамейках сидели несколько женщин.

В глубине большого пустынного двора в одном из домиков жила семья лекальщика Захара Карповича Блохина. Здесь под окнами росли кусты, стояла аккуратная скамейка, ступеньки крыльца и перила были наполовину из свежеоструганных досок, видно, их чинили недавно и добротно.

Дверь открыл сам хозяин — высокий кряжистый старик, на суровом лице от ноздрей к углам рта пролегли глубокие складки, короткие усы тщательно подстрижены, на широком носу чуть косо держались модные очки в изящной дорогой оправе. Блохин был в старых домашних брюках, косоворотке, на плечи он накинул серый ватник.

— Мы к вам, Захар Карпович, — сказал Николай. — По делу пришли.

— Милости просим.

Блохин провел гостей в большую, опрятно прибранную комнату. Над круглым столом, покрытым клеенкой, свисала лампа под большим оранжевым абажуром. У стенки стояло пианино, напротив широкая кровать с кружевным подзором и горой подушек.

Над ней висели фотографии, а в стороне — гитара с красным бантом на грифе. На другой стене Николай заметил несколько почетных грамот под стеклом.

Дощатый крашеный пол был чисто подметен. На окнах стояли горшки с фикусами и кактусами, в них бугрилась черная, щедро политая земля.

В комнате появилась высокая, под стать хозяину, опрятно одетая старушка с открытым и добрым лицом, но сейчас омраченным какой-то горестной заботой; темный платок прихватывал ее седые волосы.

За ней из соседней комнаты вышла молодая женщина. В ней Николай сразу узнал мать Витьки Блохина, прибегавшую к ним в штаб.

— Хозяйка моя Полина Осиповна, а это Ксеня, невестка, представил женщин Блохин, и те приветливо поклонились.

Но за внешним спокойствием всех троих угадывались тревога и напряженность, царившие в доме.

Невольно вздохнув, Николай сказал:

— Мы к вам насчет внука, Захар Карпович.

Блохин нахмурился и, бросив сердитый взгляд на невестку, зло и как-то мстительно произнес:

— Напрасно стараетесь, товарищи дорогие. Нашелся уже. Отец родной пригрел.

— Нашелся?! — с изумлением воскликнули Николай и Таран.

А Игорь Афанасьевич возбужденно прибавил:

— Боже мой, так почему же они домой не явились? В школу не ходят?

— Почему? — угрожающе переспросил Блохин и неожиданно с силой стукнул кулаком по столу. — А потому, что я подлеца на свет произвел! Такого подлеца, что свет не видывал! Вот я вам, люди добрые, сейчас покажу, какую он мне писульку сегодня подкинул.

Он тяжело поднялся и шаркающей походкой направился в соседнюю комнату. Все молча, не шевелясь, ждали его возвращения.

Через минуту Блохин пришел с письмом, опустился на стул и, хмурясь, стал доставать из конверта небрежно сложенный лист бумаги. Все заметили, как дрожат у него руки.

Развернув бумагу, он поправил очки, секунду всматривался в письмо, потом резко протянул его Николаю:

— Не могу я эту подлость еще раз перечитывать. На, читай сам. Вслух читай!

Николай взял письмо и громко, спотыкаясь на неразборчивых буквах и словах, прочел:

— «Батя, вы меня из родного дома выгнали, поперек жизни и воззрений моих стали. Нрав свой деспота и тирана проявили в отношении родного сына. Уж извините за такую не то рецензию ваших мыслей, не то откровенность с моей стороны. Но этот несчастный случай отложился поучительным уроком в моей жизни. С волками жить — по-волчьи выть. Извольте теперь обеспечить мою поломанную судьбу. Потрясите себя и любезных моих братцев-врагов и достаньте денег, сколько я перед уходом просил, и барахла-вещичек. А без этого я вам Витьку не верну, поскольку он у меня от гнева вашего и сумасбродства скрывается. Ну, а меня вам не найти, хоть всю милицию на ноги ставьте. Остаюсь ваш несчастный сын Семен».

Николай в полной тишине торопливо дочитал письмо до конца, потом поднял голову и со сдержанным негодованием спросил:

— Выходит, он родным сыном торговать решил?

— Ну, знаете… — растерянно проговорил Игорь Афанасьевич.

Старик Блохин вытащил из кармана большой пестрый платок, снял очки и промокнул глаза.

— Нет, вот вы мне скажите, — горестно обратился он к Игорю Афанасьевичу. — Человек вы ученый, молодому поколению воспитание даете. Откуда эдакая… ну, пакость, что ли, в семействе заводится? Три сына у нас, погодки. Вместе росли. Достаток один, и воспитывали одинаково, никого мы с матерью не выделяли, всем поровну и ласка, и забота, и строгость. В школу одну ходили, во дворе одном гуляли. И вот на же тебе! Двое гордостью моей стали, утешением и радостью, а этот позором! Выродком! Проклятьем вечным! Двое в люди вышли; один инженер, коммунист, цехом командует. Вот, между прочим, очки мне эти фасонные зачем-то прислал, — смущенно прибавил Блохин и с прежней болью продолжал: — Второй у нас — сталевар знатный, орденоносец. И люди спасибо мне за них говорят, о них в газетах пишут. А этот честным трудом жить не желает, все налево ловчит, все в мутной водичке ловит. Спекуляцией, темными делишками промышляет. От законной жены к другим бабам бегает…

— Не ловили вы его на этом, батя! — захлебываясь в слезах, перебила старика Ксения. — Со свечой над ним не стояли!..

— Цыц! — прикрикнул на нее Блохин и, как бы извиняясь за ее слабость, прибавил: — Ей, конечно, тяжело такое выслушивать. А мне каково? — грозно спросил он. — Каково этот позор выносить? Так вот я вас и спрашиваю, откуда это берется?

Игорь Афанасьевич минуту молчал, нервно теребя бородку, потом снял очки и, вертя их в руках, с трудом заговорил:

— Это очень сложный вопрос. Признаюсь, я над ним не раз задумывался. На мой взгляд, вот в чем тут дело. Но это только на мой взгляд! Есть еще один фактор, влияющий на формирование человека, который мы не учитываем. Это, извольте видеть, характер, с которым человек рождается. Это не «лист белой бумаги», как утверждают некоторые ученые педагоги. А если и «лист», то разного качества, и «чертить» на нем надо разными способами. А что такое характер, с которым человек рождается? Это наследственность! Она может быть легкой и тяжелой, благоприятной и неблагоприятной, даже опасной. Негодяем человек, конечно, не рождается, но какие-то черты характера, заложенные в нем, если их не учесть при воспитании, могут сделать человека негодяем. А мы детей своих воспитываем одинаково, подсознательно предполагая, что они у нас тоже одинаковые. А ведь они разные. И те, другие двое, оба хорошие, но тоже разные. Верно ведь?

— Ну, ясное дело, разные, — задумчиво ответил Блохин.

— Вот именно, — все больше увлекаясь, говорил Игорь Афанасьевич. — А раз так, то и воспитывать детей, даже в одной семье, надо по-разному, и это, я вам доложу, целая наука. Ведь вот рождаются люди, например, музыкантами или техниками. Спрашивают: «Откуда такие способности?» Говорят: «Or природы». Но ведь бывают люди мягкие, задумчивые, а бывают резкие, жесткие, решительные, деятельные. Откуда они такие? Тоже от природы. То есть рождаются уже с такими задатками. Хотя здесь и воспитание играет роль. Оно может исправить, улучшить характер, может, порой невольно, его ухудшить.

— Выходит, наша это беда — Семен-то? — тихо спросил Блохин.

— И ваша и не ваша, потому что не умеем, не знаем еще многого в этой сложной науке. — Игорь Афанасьевич покачал головой, потом бросил взгляд на Николая и добавил: — У меня вот одна дочь, а и то я ее порой не понимаю.

— Да-а, — тяжело вздохнув, произнес Блохин. — Умные слова вы сказали. Но сейчас думать надо, как Витьку у него отобрать, не дать парню таким же подлецом стать, как отец. О господи!..

Игорь Афанасьевич согласно кивнул головой.

— У внука вашего наследственность сложная. Есть что-то хорошее. Это я, как учитель, заметил. Но я же и многое очень плохое проглядел. Только сейчас вы мне глаза открыли.

— Где теперь ваш сын живет? — решительно спросил Николай. — Мы с ним сами поговорим. Будьте спокойны.

Блохин горько усмехнулся.

— Если бы знать! Я уж через милицию справки наводил. Нигде не значится. Думал, он в другой город подалея. Ан вот тебе…

— А друзей, приятелей его знаете? — продолжал допытываться Николай.

— У него, милый, такие друзья, что их небось только милиция знает. А честным людям они не открываются. Да и имени у них нет, все клички. И у моего-то, я ненароком слышал, тоже кличка имеется. Дай бог память… — он нахмурился, вспоминая. — Король бубен, вот! Тьфу, пакость какая!

— Король бубен? — не веря своим ушам, переспросил Таран.

Николай покосился на него и, в свою очередь, спросил: А ты что, встречал такого?

— Нет… так, знаешь, слышал, — смущенно ответил Таран, сам внутренне замирая и пугаясь сделанного им открытия.

Николай внимательно, как бы оценивающе, посмотрел на товарища, потом обернулся к Блохину и твердо сказал:

— Найдем мы этого Короля. Весь город поднимем, но найдем…

Было уже совсем темно, когда они вышли от Блохиных.

Прощаясь, Игорь Афанасьевич сказал Николаю:

— Не понимаю. Как это вы можете так ручаться, что найдете? Случай, конечно, ужасный! Страшно подумать, что будет, если мальчик там останется. Но так ручаться…

— Надо найти, а раз надо — сделаем! — убежденно ответил Николай.

— Ну, знаете… — Игорь Афанасьевич по привычке пожал плечами и развел руками, выражая крайнее сомнение, — я бы на вашем месте…

Николай весело рассмеялся.

— Что вы, Игорь Афанасьевич! Зачем вам на наше место? А мы тогда куда?

Старик невольно улыбнулся.

— Это не без остроумия замечено.

«Ей-богу, чудесный парень, — подумал он. — Поразительно цельная и сильная натура…»

Расстались они друзьями.

Штаб дружины, когда туда пришли Николай и Таран, жил своей обычной жизнью. Звонил телефон, приходили и уходили дружинники. С каким-то подвыпившим парнем сердито разговаривал Проскуряков.

Тот вначале пытался кричать и ругаться, потом вдруг утих и принялся сосредоточенно рассматривать свои большие, испачканные маслом руки.

В стороне о чем-то беседовали Павел Григорьевич Артамонов и Огнев. Они были очень похожи: оба высокие, светловолосые, подтянутые, и штатские костюмы совсем не шли к их военной выправке. Только лицо у Огнева было круглое, скуластое, загорелое, с веселыми карими глазами, а у Павла Григорьевича — тонкое, строгое. Огнев энергично жестикулировал и, как видно, в чем-то убеждал Артамонова, а тот лишь скупо усмехался.

Увидев Николая и Тарана, Артамонов поманил их рукой.

— Вас, голубчики, дожидаюсь. Где остальные?

— Сами ищем.

— Так. Ну, как поход? Вы у кого были?

Николай закурил и не спеша принялся рассказывать. Артамонов и Огнев слушали внимательно, не перебивая.

Только Таран не слушал. И не потому, что все, о чем говорил Николай, было ему известно. Одна мысль не давала Тарану покоя: Король бубен — отец Витьки Блохина. Но ведь о нем говорил в субботу Жорка этой самой Стелле: «Твой семейный покой».

Выходит, он ее муж? Таран усмехнулся про себя.

Какой он муж! Просто живет у нее, и все. И живет, видно, нелегально. Даже милиция не найдет. А найти его надо! Ведь он мальца украл. Конечно, украл!

И не одного. Но как рассказать сейчас о том, что он, Василий, знает об этом типе? Как рассказать, чтобы не узнал Николай о том вечере? И еще при Артамонове! Это же отец Ани… Положим, с Аней все кончено.

И вдруг Тарану стало так страшно от этой мысли, что он сам поразился. Ну да, конечно! И не он, а она тому причиной…

Но Таран не успел углубиться в свои переживания. Перед ним вдруг встало лицо старика Блохина, и столько в нем было горестного раздумья и сдержанной боли, что Таран почувствовал: нет, не может он молчать, не может!

А Николай уже кончил свой рассказ. И Огнев, раскуривая погасшую папиросу, сказал:

— Да-а… Значит, эта Блоха связана с Уксусом. Опасно. И очень важно. Дело тут вот в чем. Придется вам один секрет открыть. Люди вы свои, надежные, — и он почему-то посмотрел на Тарана. — Что такое секрет, понимаете? Так вот. Рассказывал тебе Борис, как мне в вагоне-ресторане записку одну передали?

— Да. Рассказывал.

— Была она от старого моего знакомца. Опасного преступника. Он сейчас в городе скрывается и какое-то дело готовит. Какое — пока неясно. Мы проверили все его старые связи нигде не появлялся. И тут всплыла одна новая кличка — Уксус. Данных на него у нас нет. Ни по одному делу он не проходил, ни в одном преступлении замешан не был. Но… есть сигнал, что связан он с тем, кто записку мне прислал. Значит, нам сейчас этот Уксус до зарезу нужен. А путь к нему один пока через Блоху. Ясно? Это первое, почему я сейчас особо вашими делами интересуюсь. Второе…

Но Огнев не успел договорить. В штаб с шумом вошли Коля Маленький, Борис Нискин и Илья Куклев. Они огляделись и, увидев друзей, направились к ним. Через минуту они уже, перебивая друг друга, рассказывали новости. Начал Борис, как всегда спокойно и последовательно.

— Сперва мы пришли к Савченко Гоше. Там — дым коромыслом! Папаша — алкоголик. Дерется. Мать плачет, собой младшую дочку закрывает. Ну, мы его так прижали.

— Он мне, между прочим, табуреткой по голове все-таки съездил, — деловито сообщил Коля Маленький.

— Погоди, — оборвал его Борис. — Это детали. Главное, ничего они о Гоше не знают. Мать только рукой махнула: найдется, мол!

— А папаша обещал тут же ему шею свернуть.

— Да погоди же! — снова оборвал Колю Маленького Борис. — Папашу мы в милицию сволокли, потому, беседу проводить с ним не было возможности. Потом поехали к Кузнецовым…

— Во, во! Тут уже поинтереснее!.. — вставил Коля Маленький.

— Точно. У Шурика этого отца нет, погиб. А мать и сестренок младших он, видно, любит. И вот два дня назад прибежал к матери, говорит: «Поживу у товарища. А спрашивать кто будет — говори: уехал, и все. И когда вернется — не знаешь». Очень боялся, что его разыскивать будут.

— Олег боялся… Шурик боялся… Интересно, — заметил Огнев.

— Да. Простился, значит, и все. Пропал.

Коля Маленький напомнил:

— А конфеты?

— Верно. Он сестренок конфетами угостил, дорогими. Мать еще удивлялась, откуда он их взял.

— Какими именно? — быстро спросил Огнев.

— Пожалуйста, поглядите, — с наигранным равнодушием ответил Коля Маленький и извлек из кармана две шоколадные конфеты. — Еле выменял. Всетаки след какой-то.

— Ишь ты, Шерлок Холмс! — усмехнулся Огнев.

Он не спеша рассмотрел конфеты, что-то, видно, припоминая, потом сказал:

— Да-а… Это, брат, не только след. Это, кажется, улика, — и убежденно заключил: — Надо найти этих ребят.

Артамонов покачал головой.

— Больше скажу: надо их спасать.

— Король бубен… — задумчиво произнес Николай. — Как же до него добраться?

Он посмотрел на Тарана, и тот, как бы повинуясь его взгляду, хмуро произнес:

— Я слышал о нем… Случайно. Два каких-то парня говорили. Он, кажется, на Красноармейской живет… у одной. Они ее Стеллой называли. И еще собака у них там злая. Вот и все, что слышал.

— Гм… Это уже кое-что. Хорошо бы туда пойти, — Огнев вопросительно посмотрел на Артамонова.

— Непременно, — кивнул головой тот.

В этот момент Николай увидел Чеходара. Тот склонился над столом, за которым сидел дежурный по штабу. Они просматривали регистрационную книгу, и дежурный что-то объяснял, водя пальцем по страйице.

Уходя, Артамонов напомнил Чеходару:

— Не забудьте, Алексей Федорович, завтра ваш отчет слушаем.

Чеходар поднял голову.

— Вот как раз готовлюсь. А товарищ Сомов будет?

— Думаю, что да. Обещал, — сдержанно ответил Артамонов.

«Уж наш-то подготовится, будьте спокойны, — с неприязнью подумал Николай. — Выдаст все в лучшем виде». И он невольно прислушался к тому, что говорил Чеходару дежурный.

— …Вчера воскресенье было, Алексей Федорович. Самая работа у нас. А явилось — видите? — всего двадцать человек.

— Так… — задумчиво проговорил Чеходар. — А патрулей ушло сколько?

— Как вы распорядились, так и сделали: вместо пяти — по два человека посылали, а то и по одному. Получилось двенадцать патрулей.

— Вот так и запишем: двенадцать. А сегодня?

— Сегодня опять по два человека. Получилось семь патрулей.

— Добавь еще два.

— Это кто же?

— Бригада Вехова. Тоже вроде бы патрулировала.

— А ведь мы ее уже к особым отнесли?

— Неважно.

Тут Николай не выдержал. Он подошел и самым невинным тоном сказал:

— Интересную я недавно книгу прочел. «Мертвые души» Гоголя. Не помните, Алексей Федорович?

Чеходар напряженно взглянул на него.

— Что ты хочешь этим сказать?

Глядя прямо ему в глаза, Николай ответил:

— Один герой оттуда вам кланяется. Чичиков.

— Я твоих намеков не понимаю, — сухо сказал Чеходар. А теперь, извини, мы заняты.

Но Николай и не думал отступать.

— Он тоже был занят. Как и вы, мертвые души считал.

— Уж не себя ли ты к мертвым душам относишь? — недобро усмехнулся Чеходар.

Он давно уже понял намек, но уклониться от разговора было теперь невозможно.

— Нет. Это вы нами так распоряжаетесь, — насмешливо возразил Николай. — Одна и та же душа у вас по двум ревизским сказкам проходит. Моя бригада, например.

Чеходар вспылил первым.

— Запомни, Вехов. Начальник штаба я, и мне лучше знать, что и как надо делать. Ясно?

— Нет, не ясно! Кому очки втираете?

— Ты ответишь за свои слова, — процедил сквозь зубы Чеходар, изо всех сил стараясь сохранить спокойный тон. — И демагогию свою брось. Я, кажется, за общее дело болею.

Его поддержал дежурный.

— И что у тебя за характер, Вехов? Ну, чего ты вредничаешь? Pепутацию себе зарабатываешь, да?

— Репутацию он себе уже заработал, — иронически заметил Чеходар. — Даже в собственной бригаде его, кажется, раскусили. Прошлый раз не позволили хлопцы ему от их имени выступать. Нискина выдвинули.

Чеходар ударил по самому больному месту, Николай не нашелся, что ответить.

В тот вечер он долго бродил один по улце, такая горечь кипела на сердце, что все кругом казалось немилым, все враждебным. «И что у меня за характер такой на самом деле?» размышлял он, куря одну папиросу за другой. И уже казалось ему, что и ребята из бригады нисколько не лучше стали относиться к нему и что Маша скоро тоже поймет, какой у него ко всему еще и несносный характер.

«Heт, нe скоро, а уже», — холодея, подумал он, вспомнив сегодняшнюю встречу в библиотеке.

Он все кружил и кружил по ночнкм пустынным улицам. И только когда кончилась последняя в пачке папироса, он взглянул на часы и побрел домой.

Сонный вахтер открыл ему дверь в общежитии и хмуро проворчал:

— Носит тебя леший по ночам…

Ребята уже спали. Богатырски раскинулся на узкой кровати Илья Куклев. Напротив зарылся лицом в подушку Борис; ему, как всегда, мешал свет от лампочки у постели Коли Маленького. А тот так и заснул, не успев ее погасить, и книжечка в пестрой обложке вывалилась у него из рук на пол. Николай поднял ее и прочел название: «Призраки выходят на берег».

Вздохнув, он погасил свет и принялся осторожно раздеваться в темноте.

На следующий день Павел Григорьевич Артамонов и Николай отправились на Красноармейскую улицу. Решено было, что пойдут они вдвоем.

Был четвертый час дня. Солнце палило по-прежнему, и тоненькие, недавно высаженные вдоль тротуара акации печально поникли пыльными листьями.

Прохожих было мало.

Николай шел, погруженный в невеселые мысли.

Ему не давал покоя вчерашний разговор с Чеходаром. Все утро, во время работы, он настороженно просматривался к ребятам. Неужели Чеходар прав?

Неужели они так до сих пор и не простили ему то дело? Да, наверное, не простили.

Он не понимал, что его подозрительность невольно передалась и ребятам. Поэтому даже Коля Маленький; подойдя к нему в обеденный перерыв с самым безобидным делом, вдруг переменил тон и как-то резко оборвал разговор. Николай стал еще угрюмее. И это окончательно отбило у ребят охоту обращаться к нему.

— Не знаешь, что это с ним? — спрбсил Тарана Коля Маленький, кивнув на Николая.

Таран усмехнулся.

— Вчера в штабе с Чеходаром поцапался. Очковтирателем обозвал.

— Да ну? А за что?

— Кто его знает. Не расслышал. А подходить не хотелось.

— «Не хотелось», — перебил Коля Маленький. — А может, надо было?

— Может, и надо было, да не хотелось.

— Эх, ты! — Коля Маленький возмущенно шмыгнул носом. А я бы, например, обязательно подошел.

Борис Нискин с необычной для него резкостью сказал:

— Хватит ему переживаний. Кончать это надо.

Илья Куклев согласно кивнул головой.

Но всего этого Николай не знал, и его угнетало ощущение мнимой враждебности ребят к нему. А тут еще Маша… После смены он хотел было позвонить ей, но не решился. Боялся по тону ее угадать, как безразличен он ей стал.

Артамонов искоса поглядывал на своего молчаливого спутника, потом спросил:

— Случилось что?

— Ничего не случилось.

— Врешь, брат. И зря, между прочим.

Николай не ответил. Некоторое время шли молча.

— Слушали сегодня отчет вашего начальника штаба, — равнодушным тоном сообщил Артамонов. — Выходит, хорошо работаете, а?

— Как когда.

— Вот именно. Потому и не нравятся мне, скажу тебе по правде, слишком уж благополучные отчеты, слишком гладкие. Отдает от них чем-то таким…

— Очковтирательством от них отдает, вот чем! — не выдержал Николай.

Он вдруг почувствовал, что не может больше носить в себе все свои горести и сомнения. И еще он почувствовал, что именно Артамонов поймет его как надо. Павел Григорьевич умел одним видом своим, даже своим молчанием вызывать в людях это чувство.

— Запутался я что-то, — неожиданно произнес Николай, пристально глядя себе под ноги.

— Расскажи. Подумаем, — предложил Артамонов.

И Николай рассказал ему обо всем… кроме Маши.

Павел Григорьевич слушал молча, сосредоточенно, не перебивая. Он умел слушать. А когда Николай кончил, он коротко и твердо сказал:

— Человек ты настоящий. И надо, брат, всегда быть самим собой. И точка.

Весь остаток пути до Красноармейской оба снова молчали. Но молчание это было уже другим: доверительным и дружеским.

В глухой, сложенной из неровного песчаника стене, на калитке красовалась надпись: «Осторожно! Злая собака!»

— И не одна, — усмехнулся Николай.

Павел Григорьевич недовольно крякнул, вытирая платком вспотевший лоб.

— Эх, стучать да кричать не хотелось бы…

— А мы сейчас выясним обстановку, — откликнулся Николай.

Он подпрыгнул, ухватился за край стены и, подтянувшись, заглянул во двор.

Там в глубине, за акациями, стоял небольшой аккуратный домик, в стороне — какие-то сарайчики.

От них к дому была протянута проволока, от которой в конце отходила длинная цепь, другой конец ее прятался в собачьей будке. Людей не было видно.

У Николая заныли от напряжения пальцы. Он готов был уже разжать их и спрыгнуть, когда вдруг заметил, как в крайнем сарайчике открылась дверца и оттуда выглянул парнишка — худой, высокий, черные прямые волосы падали на глаза. Он был в закатанных по колено брюках и мятой рубахе. Осмотревшись, парнишка выскользнул во двор и, опасливо косясь на собачью будку, стал пробираться кружным путем, вдоль забора, к домику.

Николай оглянулся на Павла Григорьевича и взглядом попросил поддержать его. Тот, смущенно усмехнувшись, подставил плечо.

Николай подождал, пока парнишка не оказался совсем близко, и тихо окликнул его:

— Эй, пацан!

Тот испуганно поднял голову, но, увидев незнакомого парня, успокоился.

— Чего тебе? — недовольно спросил он.

— Король дома?

— Какой еще Король?

— Эх, ты! — усмехнулся Николай. — Короля не знаешь, собаки боишься. Меня Николаем звать, а тебя как?

— Гоша…

Паренек, видно, решил, что имеет дело с каким-то знакомым хозяина домика.

— Гоша… — повторил Николай. — Так, так… Об этом деле слышал. А Витька Блоха тоже здесь?

— Ага. Лежит еще. Вам открыть?

— Валяй.

Николай спрыгнул на землю. Павлу Григорьевичу объяснять ничего не пришлось: он слышал весь разговор.

Калитка открылась, и они вошли во двор.

В ту же минуту из конуры, как развернувшаяся пружина, выскочил черный крупный пес. Жалобно звякнула цепь, зазвенела проволока, и двор огласился яростным, густым лаем.

Из домика вышел худощавый, высокий человек в лыжных зеленых брюках и белой рубашке. Он подозрительно оглядел незнакомцев и Гошу, потом цыкнул на бесновавшуюся собаку.

— Вам кого? — сумрачно осведомился он.

— Вас, по-видимому, — ответил Артамонов. — Разрешите зайти?

Гоша с тревогой поглядывал то на Блохина, то на Николая и Павла Григорьевича, чувствуя, что происходит что-то неладное.

— Прошу, — отозвался Блохин и, обращаясь к Гоше, добавил: — А ты ступай.

В полутемной, неприбранной комнате занавески на окнах были опущены, над столом горела лампа.

На низкой широкой тахте, покрытой ковром, в беспорядке лежали пестрые подушки, женский платок и кофточка. Стены были увешаны фотографиями. Их было так много, что Николай спросил:

— Фотографией занимаетесь?

— Так точно. Патент имею, — Блохин усмехнулся. — Некоторым образом частный сектор. А с кем имею честь?

— Народная дружина.

При этих словах лицо Блохина расплылось в улыбке. Как видно, он ожидал чего-то значительно худшего.

— Мы к вам насчет сына, — сказал Павел Григорьевич. Ваши семейные отношения нам известны, но мальчик не виноват. Ему школу посещать надо. За ним уход должен быть.

— Совершенно верно, — охотно согласился Блохин. — Очень правильно. Но тут закавыка есть.

— Какая же?

— Не хочет он возвращаться к деду. Никак не хочет.

Павел Григорьевич невозмутимо и как бы мимоходом заметил:

— Мы, кстати, и ваше письмо читали.

— И даже значения не придавайте! — воскликнул Блохин. В сердцах написано, ей-богу! От несправедливости батиной!

— Так что вы мальчика не удерживаете?

— Конечно, нет. Хотя душой к нему прилип, это верно. Все-таки своя кровь…

Он говорил добродушно, чуть заискивающе, но глаза смотрели настороженно.

— А другие мальчики?

— Ну что же с ними поделаешь? — развел руками Блохин. Друзья-товарищи. Попросились — устроил. Я, знаете, такой. У меня просто.

— А ведь родители ищут, волнуются. Вы об этом не думали?

— Как не думать! Так ведь не выгонишь…

— Нехорошо, Семен Захарович. Они все-таки дети, а вы человек взрослый.

Павлу Григорьевичу с трудом давался этот спокойный, даже как будто доброжелательный разговор.

Он хорошо и быстро разбирался в людях и видел, что сейчас перед ним сидит законченный подлец, с которым в другое время он говорил бы безжалостно, и тот не посмел бы так нагло и безнаказанно притворяться. Впрочем, и так приходилось говорить раньше Павлу Григорьевичу.

— Значит, квартируете? Неплохо! — иронически сказал он, решив слегка поднажать на Блохина. — У Жемчужины Черноморья?

— Я… я вас не понимаю…

— Допустим. Это к делу не относится. А теперь, — Павел Григорьевич продолжал уже жестко и повелительно, — придется вам позвать мальчиков и уговорить их домой вернуться. Придется!

Он пристально посмотрел на Блохина, и тот, не выдержав его взгляда, отвел глаза.

— Попробую… — он неохотно поднялся.

— Вот, вот, попробуйте. А мы поможем. Да вы не трудитесь далеко идти, — не скрывая иронии, проговорил Павел Григорьевич, тоже вставая. — С крылечка им и покричим.

Ребята вошли испуганные и настороженные. Витя Блохин хромал, лицо его было в темных кровоподтеках, губа вздулась. При виде его Николай даже свистнул от удивления.

— Привет, Витя. Как же он тебя разукрасил!

Это «он» вырвалось у Николая случайно, но Витька опешил. «Откуда знает? — мелькнуло у него в голове. — Неужели Уксус попался? Вот здорово!» Но тут же новая мысль обожгла его: «Уксус был на пароходе! Он же все знает и, конечно, выдаст. А тогда…» Артамонов поймал испуганный и какой-то затравленный взгляд Витьки. «Чего-то боится, — подумал он. И что такого Николай сказал? Ах да! „Он“.

Наверное, какой-то „он“ его и избил. Уж не Уксус ли? Только его Николай, кажется, и знает из Витькиных знакомых. Ну, это мы еще выясним…» Ребят пришлось уговаривать долго. С непонятным упорством они отказывались возвращаться домой.

Блохин старался изо всех сил и вполне искренне.

Он, как видно, понял, что это теперь вопрос и его собственной безопасности.

Наконец Павел Григорьевич сказал:

— Вот что, хлопцы. По всему вижу — боитесь вы чего-то. И я вам от имени штаба народных дружин обещаю: в обиду мы вас не дадим. Ясно? Поможем. В любом случае поможем. Но при одном условии. На дружбу отвечайте дружбой. Идет?

Николай заметил, что требовательный, уверенный тон Артамонова, весь его суровый и твердый облик вызывали у ребят доверия куда больше, чем если бы тот говорил мягко, ласково, понимая и сочувствуя им.

Первая робкая надежда на что-то мелькнула в глазах у Витьки. Потом дрогнул Шурик. И Павел Григорьевич чутьем старого контрразведчика, привыкшего разбираться в куда более сложных движениях человеческих душ и мыслей, сразу уловил эту перемену, понял ее причину. И он все тем же тоном добавил:

— Во всем поможем. Слово старого коммуниста и старого чекиста. И еще вот что. Родителей, всех родителей, — с ударением повторил он, посмотрев при этом на Гошу, — предупредим. Дома будет порядок. И в школе, кстати, тоже. За вами теперь большая сила стоит — народная дружина.

Последние слова Павел Григорьевич произнес с таким убеждением, что даже Николай почувствовал какое-то особое волнение от мысли, что он-то как раз и есть эта большая сила.

Уходили от Блохина все вместе и, прощаясь на углу улицы Славы, условились, что Витька на следующий день после уроков обязательно придет в штаб к Артамонову.

Николай пошел провожать его.

— А полковник этот — мировой мужик, — солидно сказал Витька, но в глазах его светилось откровенное восхищение. Сколько он небось шпионов за свою жизнь поймал!

План Огнева пока что выполнялся точно. Но разве можно было все предвидеть в таком сложном и опасном деле?

Иван Баракин по кличке «Резаный» неожиданно смешал все карты.

Глава IX ПОСЛЕДНЕЕ ДЕЛО В ЖИЗНИ

Федор вышел из дому, огляделся, но тут же, спохватившись, тихо выругался: проклятая привычка! Ну чего он оглядывается, чего боится? Кажется, навсегда уже кануло то страшное время, когда каждую минуту он ждал опасности, когда в каждом человеке, с которым он сталкивался, Федор прежде всего видел врага.

Теперь все это отрезано, все «завязано», он такой же, как все другие, он так же может легко, беззаботно ходить по улицам, свободно дышать, спокойно глядеть вокруг.

И деньги, которые лежат у него в кармане, — это его деньги, никто не может их отобрать, приложив к протоколу обыска, никому не надо выделять из них «долю».

За эти деньги Федор честно отстоял у станка. Они, наконец, стали друзьями. Станок помогал Федору жить по-новому, он теперь доверял ему, раскрывал перед ним все секреты и требовал, требовал многого.

Хоть и странно, но станок прежде всего требовал, как и все вокруг, честности, честного отношения к себе и к их общей работе. Еще он требовал заботы, даже ласки. И Федор вдруг обнаружил, что он способен и на такие чувства. Это было целое открытие. Федор с удивлением приглядывался к самому себе: вот он, оказывается, какой!

Но, кроме станка, были, конечно, еще и люди.

Раньше Федор даже не подозревал, что может быть так много хороших людей. Теперь же он их встречал на каждом шагу в этом городе, куда он приехал ровно год назад, чтобы начать новую жизнь.

И вот Федор Седых, в прошлом Седой, вор-рецидивист, а теперь токарь четвертого разряда, неторопливо, чуть вразвалочку, шел по Приморскому бульвару, щурясь от солнца.

Недорогой костюм из серого шевиота, голубая майка, кепка с пуговкой — словом, все, до шнурков на ботинках, было свое, им самим купленное на трудовые «гроши», и это, честно говоря, еще не до конца привычное ощущение вселяло в Федора чувство уверенности и покоя. Оно было как бы разлито во всей его ладной невысокой фигуре и легко читалось на скуластом, курносом лице, тронутом первым загаром.

Федор направлялся в центр, к главному универмагу, с намерением «чистым, как слеза», по его собственному определению. Предстояло купить подарок знакомой девушке, к которой он был приглашен сегодня на день рождения.

Толпа перед универмагом особенно густая, толкают и мнут со всех сторон. И вот в тот момент, когда Федор готов был уже влиться в поток людей, кто-то взял его за руку повыше локтя, взял уверенно и крепко, так, как его уже давно никто не брал.

— Здорово, Седой! Вот это встреча!

Федор резко обернулся. Перед ним стоял плотный человек в добротном летнем костюме. Курчавые светлые волосы были зачесаны назад, у переносицы две резкие складки рассекли лоб, серые, глубоко посаженные глаза смотрели лучисто и добродушно, за ухом тянулась и исчезала под воротником рубахи узкая полоска шрама. Все было знакомо Федору в этом человеке, все, даже обманчивая ласковость взгляда.

Это была самая неприятная и опасная из всех встреч с прошлым, о которых мог только Федор подумать.

— Погуляем. Разговор есть.

Федор не посмел отказаться.

Они вышли из толпы и свернули в ближайшую улицу.

— Ну, что хорошего?

Федор в ответ натянуто усмехнулся.

— Аппетит хороший. Сон хороший. Некоторые говорят, характер стал хороший.

— Это мы еще проверим. Не забыл дружбу?

— Дело прошлое.

— Вот как? Завязать хочешь?

В серых глазах исчезло добродушие. Вот такими их больше всего и помнил Федор. Давно забытый страх вдруг поднялся откуда-то из неведомых глубин его сознания.

— Хочу. И ты мне, Иван, душу не береди. Мне такая жизнь, как сейчас, по вкусу.

— Иван… А кличку уже забыл?.. Закон переступаешь? — И с угрозой прибавил: — На нож решил встать?

Взгляды их встретились, и под яростным напором Федор первый отвел глаза.

— Оставь меня, слышишь… Резаный? Я скорей руки на себя наложу.

— Мы это раньше сделаем… Сам знаешь. Так вот! — Он хлопнул Федора по плечу. — Есть одно фартовое дело. Я уже все подготовил. А тебя мне сам господь бог послал… Зайдем сюда.

Они спустились по выщербленным ступеням к дверям закусочной, в гомоне и табачном дыму с трудом отыскали там свободный столик, и Резаный заказал пива.

Отхлебывая из мутной кружки, он сказал:

— Фон-бароном заживешь. На курорт махнем. Там такие крали ждут — закачаешься.

Федор молчал.

— Сбыт мой, — самодовольно пояснил Резаный. — Тут я такое надумал, уголовка в жизни не допрет. Но поворачиваться с этим делом надо быстро. Тут, знаешь, кто шурует? Огнев. Слыхал такого? Крестный мой. Два раза по пятьдесят девятой крестил. Я его хватку знаю. Но и он мою — тоже. Чего молчишь?

Федор мрачно цедил пиво.

— А чего говорить-то?

— Ладно. Молчи пока. Еще наговоримся. Но запомни. — Резаный отвернул обшлаг рукава и щелкнул по часам. — Сегодня в одиннадцать вечера здесь встречаемся. Инструмент я уже снес. Машина будет. И гляди, если что — на дне морском отыщу, добавил он почти равнодушно, как бы убежденный, что ничего такого случиться не может, но глаза его, мутные, студенистые, как медузы, не мигая, смотрели на Федора, леденя и парализуя его душу.

Вторая встреча в тот день не была уже для Резаного сюрпризом.

Ехать пришлось долго, сначала на одном трамвае по шумным центральным улицам, потом на втором.

Этот второй долго бежал мимо бесконечных санаториев, клиник, стадионов и садов, мимо аккуратных домиков за глинобитными заборами.

Иван Баракин, он же Баранов, Бариков, Баронов и Бакин, по кличке «Резаный», сидел у окна, вобрав голову в плечи, по привычке стараясь быть незаметным, и настороженно приглядывался и прислушивался ко всему вокруг.

В городе был Огнев. И хотя Баракин выкинул тогда нахальный финт с запиской — пусть, мол, Огнев знает, что не так-то просто покончить с Резаным, пусть душонкой зайдется, но о встрече с ним не мечтал. Да и вообще скоро пожалел о записке. Видно, выпил он тогда все-таки лишнего в этом проклятом вагоне-ресторане. Насчет «душонки» Огнева у него было особое мнение, «зайтись» она навряд ли может, а вот результаты этого необдуманного хода сказывались на каждом шагу: все старые связи его оказались оборваны. Резаный метался по городу, ему нужен был угол, нужен был напарник, а в результате чуть не влетел однажды в засаду.

Хорошо еще, что везет ему. Пьяный старик, которому он помог добраться до дому, приютил его. Теперь каждый день Баракин накачивает его водкой до одурения.

Вторая удача — этот Жорка. Щенок усатый!

Пусть только примет все барахло и уплатит, а потом распутывается, как знает. Он, Баракин, к тому времени будет далеко. Эх, и шум пойдет по городу!

Попомнишь меня, крестный!

И с Седым тоже удача, на пару дело провернуть будет легче и вернее. Правда, тут, кажется, не все благополучно. Чутье подсказывало: шатается Седой.

Ну да там видно будет. На крайний случай одним трупом больше. Баракин крови не боится. «Оставь его…» Ну нет, пусть таким вот одиноким волком, как он, тоже покрутится по городу.

От последней мысли засосало где-то под ложечкой. Стало вдруг горько и обидно, и, как всегда, эти чувства перешли у него в злобу на всех и на все, на весь белый свет! Эх, выпить бы! Баракин так скрипнул зубами, что заныли челюсти. Нельзя сейчас пить.

Слишком серьезное дело ждет его сегодня ночью.

В это время в просветах между домами замелькало море ослепительные синие вставки в белозеленой уличной ленте. Баракин увидел вдруг далекий дымок парохода там, где море смыкалось с небом, в необъятном пустом просторе, пронизанном солнцем и ветром. Там, далеко, плыли куда-то люди…

И опять что-то защемило в груди.

Но вот и конечная остановка. Баракин спрыгнул с подножки на песок рядом с белым павильоном трамвайной станции и по привычке незаметно огляделся. Все спокойно, никто не обращает на него внимания.

Так, а теперь вот в ту закусочную.

Баракин вошел в полупустое помещение. За столиками сидели люди. В углу развалился на стуле Уксус, пьет пиво, нервно курит. Он увидел Баракина, и с худого его лица разом слетела пренебрежительная, нагловатая усмешка, теперь оно встревоженно, в круглых глазах заискивающий испуг.

— Чего уставился? — холодно спросил Баракин, подсаживаясь к столику. — Гляди веселее.

Уксус не очень уверенно проворчал:

— Веселого мало. Ради веселья ты бы меня не звал.

— Это точно. С тобой только панихиду справлять. Баранку все крутишь?

— Кручу, а что?

— Сегодня ночью машина твоя мне нужна.

— Кто же мне ночью ее даст?

— Это твоя забота. Но чтоб была. Пять сотен за такое беспокойство.

Уксус трусливо огляделся и, собрав остатки решимости, лихорадочно прошептал:

— Слушай, я не берусь, ей-богу… Никогда на дело не ходил и не пойду. Ты меня не впутывай. Я перед уголовной чист как кристалл. Лучше так: ты меня не знаешь, я тебя не знаю.

Баракин презрительно усмехнулся.

— Что верно, то верно: ты меня еще не знаешь. Или хлебалу бы свою заткнул. Тебе, зануде, деньги с неба падают.

— А на кой мне золотой поднос, если я в него кровью харкать буду? — заикаясь от волнения, ответил Уксус.

— Поговори еще! — грозно прикрикнул на него Баракин. Ты у меня и без подноса захаркаешь! Запоминай адрес!

Уксус в замешательстве поскреб грязными ногтями затылок, вся его долговязая фигура в мятой, засаленной ковбойке выражала отчаяние.

— Но ведь не дадут машину!..

— Ты мне от фонаря не лепи! Я ваши шоферские номера знаю. На сторожа или там дежурного сотню накину, и все!

Примирившись, наконец, с неизбежным, Уксус покорно спросил:

— Ну и куда ее подавать?

— Вот это уже деловой разговор, — удовлетворенно кивнул головой Баракин. — Гляди сюда.

Он достал клочок бумаги.

Первое, что сделал Уксус, когда остался один, это заказал себе еще пива, круто посыпал его солью и, вытащив из кармана наполовину пустую четвертинку, незаметно влил ее содержимое в кружку. Затем, откинув голову, стал крупными глотками, не отрываясь, поглощать жгучую, соленую жидкость. На длинной жилистой шее судорожно задергался огромный кадык.

Крякнув, Уксус вытер рукавом мокрые губы. Почувствовав прилив новых сил, он принялся, наконец, соображать, что же ему делать в сложившихся обстоятельствах.

Обстоятельства эти были не из приятных. Уксусу, попросту говоря, было страшно. Страшно снова встречаться один на один с Резаным, страшно выпрашивать на всю ночь машину, страшно одному ждать где-то в переулке Резаного и потом гнать машину с награбленным добром по пустынным ночным улицам.

И это еще не все. От Резаного так просто не отделаешься. По всему видать, ему нужен подручный.

А значит, он не так-то скоро отцепится от Уксуса и чем дальше, тем больше будет прибирать его к рукам. А тогда рано или поздно, но гореть Уксусу свечой. Это уже верняк!

Что же делать?

Резаному надо кого-то подкинуть вместо себя. Но кого? Это должен быть человек верный, лихой блатняга, чтобы вдруг не сдрейфил, не стукнул в уголовку, чтобы любил «деньгу», не боялся крови и знал бы воровской закон.

И как-то само собой в памяти всплыл Петух.

Правда, насчет воровского закона он, кажется, не очень в курсе, но зато свой до гроба и ничего не боится ни на этом, ни на том свете.

Уксус был человеком дела. Раз задумано — все!

Да и времени оставалось в обрез, часа три, потом надо спешить в гараж. Там еще предстоит морока.

Он расплатился и с усилием поднялся из-за столика. Ого, выпил он немало! Голова еще ничего, а вот ноги…

В трамвае, пока добирался до центра, Уксус умудрился даже вздремнуть. Это придало ему бодрости.

Когда пришлось делать пересадку, он довольно резво соскочил с подножки, перебежал улицу и ухватился за поручни переполненного вагона, шедшего на другой конец города.

В просторном и знакомом дворе на улице Славы Уксус привык появляться лишь в сумерки. Поэтому сейчас, в ярком солнечном свете, этот двор показался ему чужим, неуютным и даже опасным. Людей до черта, все заняты, все спешат и подозрительно посматривают на праздного, пошатывающегося парня в мятой ковбойке. И, как нарочно, ни одного знакомого!

Больше часа слонялся Уксус по двору, сторонясь людей, пока в воротах, наконец, не появилась рыжая шевелюра Петуха.

— Фью! — присвистнул тот, увидев приятеля. — Каким ветром задуло в такую рань?

— Дело есть, — коротко отозвался Уксус.

Они отошли и уселись на скамейке в глубине двора. Закурили. Уксус не спешил начинать разговор, ожидая расспросов. Петух выглядел озабоченным, хмурил пшеничные, уже выгоревшие брови и нетерпеливо поглядывал по сторонам, но тоже молчал.

— Вот что, — словно нехотя сказал, наконец, Уксус. Фартовое дело наклевывается. Можно зашибить немалую деньгу. Сегодня ночью. К утру будем дома. Заметано?

— Не, — покачал головой Петух.

— Трухаешь, слизь?

Уксус ожидал обычной в таких случаях вспышки, но Петух, попрежнему озабоченно хмурясь, только небрежно бросил:

— Не в цвет это мне.

— Да ты не бойся, на мокрое дело не потяну.

— Это я и без того понимаю, — насмешливо ответил Петух и деловито добавил: — Не светит мне никакое дело. С этим лучше не подъезжай. Не столкуемся. Да и потом… Мать чего-то захворала.

— Тю, мать! Что ей будет?

— Ладно. Это моя забота, понял? Мать у меня пока что одна.

— Эх, держал я тебя за делового мужика, — Уксус начал сам заводиться, — а ты слизь, каблуком тебя растереть — и нету!

Петух зло блеснул глазами, губы у него задрожали, и он с угрозой ответил:

— Еще не стачали такой каблук… Запомни! И вообще я тебе присяги на верность не давал. Это тоже запомни.

Обстановка явно накалялась, и Уксус, застигнутый врасплох, решил отступить. Окончательно ссориться с Петухом в его планы не входило. Ишь, чувствительный какой, оказывается! Из-за матери переживает. А может, и в самом деле остерегается на дела ходить? Это бы все еще ничего. Но вот если Петух вообще зашатался, если вообще отходить задумал, то погано. А ждать от него можно всякого, псих он и скрытный, пока от злости не слепнет. Ну да от Уксуса тоже не так-то просто в сторонку уйти, это он понимает.

— Ладно. Для ясности замнем, — решил Уксус. — Я тебе ничего не говорил, ты ничего не слышал. Увязываешь?

Петух небрежно повел плечом и сплюнул.

— Ага. Замнем. Так-то лучше будет.

На том они и расстались.

Но уходил Уксус с неясным чувством какой-то новой, неожиданной угрозы, хотя Петух, казалось, и не дал к тому никакого повода.

Вечер наступил сырой и душный. Еще днем отгремела гроза, но не принесла облегчения. С моря ползли и ползли тучи, в их толщах полыхали зарницы.

Баракин пришел в закусочную часов в десять. Поставил в ногах чемоданчик, заказал пива и обильную закуску: впереди была трудная ночь. Ел он жадно и много, торопясь кончить к приходу Седого: угощать его он не собирался.

Кругом было шумно, накурено, кто-то громко и бесцеремонно хохотал, кто-то затягивал песню, в углу, недалеко от Баракнна, назревала ссора. Это последнее обстоятельство Баракину пришлось не по вкусу: где пахнет дракой, там пахнет и милицией. Сейчас это было особенно опасно.

Он взглянул на часы. Одиннадцать! Опаздывает Седой. А самое бы время сейчас уйти отсюда.

Баракин ждал, наливаясь злобой и нетерпением.

Но время шло, а Седой не появлялся.

Что с ним случилось? Замести его не могли, у него все в ажуре. Может, он сам решил стукнуть в уголовку? И сейчас здесь появится Огнев? Нет, этого Седой не сделает. Тогда что же случилось?

Баракин начинал терять терпение. Часы уже показывали двенадцать. Все! Больше ждать нельзя. Ну, держись теперь, Седой… Он небрежно расплатился, подхватил чемоданчик и, запахнув плащ, вышел на улицу.

До места Баракин добирался полутемными, глухими переулками.

Не доходя до одной из людных, ярко освещенных улиц, он внимательно огляделся и юркнул в ворота двухэтажного дома.

Баракин уверенно пересек пустынный и темный двор, вошел в подъезд другого дома и, пройдя его насквозь, очутился в следующем дворе. Как и в первом, там было темно и пусто. Справа небольшой двухэтажный дом выходил фасадом на шумную улицу.

В этом доме помещался один из крупнейших комиссионных магазинов. Со стороны двора к нему примыкала одноэтажная пристройка.

Баракин вплотную притиснулся, к стене и зорко оглядел двор. Ничего подозрительного не заметив, он осторожно, почти на ощупь, двинулся вдоль стены высокого дома, из которого только что вышел, потом перебежал к сараю. Около него по-прежнему, как и в те дни, когда Баракин только изучал обстановку, лежала деревянная грубо сколоченная лестница.

Она была совсем нетяжелой, и Баракин легко донес ее до пристройки, установил и быстро вскарабкался на крышу. Затем он осторожно втянул туда же и лестницу, уложил ее вдоль желоба, а сам протиснулся через узкое слуховое окно на чердак и в который уже раз чутко прислушался. Все в порядке!

Нельзя сказать, чтобы Баракин все это время не волновался. Но главным, конечно, была решимость любой ценой и как можно скорее добраться до цели. А цель была уже вот здесь, под ногами. В подсобном помещении магазина хранились принятые на комиссию вещи, и среди них то, что обещано было Жорке: заграничное барахло — костюмы, отрезы, кофточки, трикотаж, косынки, часы. Да мало ли чего там еще найдется! И при мысли об этом Баракина охватывал нетерпеливый, жадный азарт.

Но где-то в глубине все время дремал страх, липкий, холодный. Только замешкайся, и он уже расползается по телу, перехватывает дыхание, заставляет дрожать руки, они становятся непослушными, предательски вялыми.

Поэтому Баракин действовал как в лихорадке.

Прислушавшись, он раскрыл чемоданчик, вытащил и зажег фонарь, прикрыл его пиджаком. Потом из того же чемоданчика достал старые брюки, рубаху, тапочки и торопливо переоделся. В дальнем конце чердака он вытащил из-под балки мешок с инструментами. От неосторожного движения они гулко звякнули, и Баракин замер прислушиваясь.

Наконец, определив место, он принялся за работу.

Надо было спешить. Весь расчет сил и времени строился на двоих. А ему приходится теперь потеть одному.

Тонко взвизгнула дрель, заскрежетала, впиваясь в доски, и Баракин, похолодев, смахнул со лба внезапно выступившие бисеринки пота. Во рту появился неприятный горький вкус. Это был страх.

Дрель предательски повизгивала в чуть дрожащих руках.

В тот вечер Федор Седых напился.

Конечно же, ни на какой день рождения он не пошел, хотя еще утром мечтал об этом. Еще бы!

Такой девушки, как Вера, он не встречал никогда до сих пор. Вера была другой, она была из того мира, в который он только что пришел.

Как же он может явиться к ней после того, что случилось, после того, как он так струсил, встретив Резаного? Как ненавидел сейчас Федор этого человека! На «дело» с ним он не пойдет. Нет! Пусть Резаный убьет его, если хочет. Впрочем, убивать себя теперь он, пожалуй, не даст. Было время… но сейчас — нет! Сейчас Федор хочет жить. Но он ничего не сказал Резаному. Побоялся. И тот ждет его сегодня… Что же делать?

И Федор напился. В одиночку. Сидя в первой попавшейся пивной.

Он не стал орать и драться, нет. Когда Федор понял, что уже пьян, он тихо поднялся и, как ему казалось, печти не шатаясь, направился к выходу.

Но тут кто-то позволил себе пошутить над ним.

Пошутить, когда у Федора такое на душе! И он не стерпел. А потом…

Патруль народной дружины, в составе которого были Илья Куклев и Коля Маленький, оказался вблизи совсем не случайно. Закусочная — это объект номер один в их работе. Тут только и жди скандала.

Но на этот раз ждать даже и не пришлось.

Белобрысого невысокого парня в сером костюме и синей тенниске Илья сгреб в охапку и с помощью Коли Маленького вытащил на улицу. Парень свирепо отбивался.

— Куда его? — отдуваясь, спросил Илья.

Коля Маленький огляделся и махнул рукой в сторону соседнего сквера.

— Давай туда. На скамейке посидим.

Внезапно парень перестал сопротивляться, обмяк и покорно поплелся за ребятами.

В сквере было пусто и сыро. Над головой под порывами ветра шумели листья деревьев. Желтые головы фонарей на чугунных столбах безуспешно боролись с темнотой, она обступала плотно, со всех сторон.

Ребята усадили парня на еще влажную скамью и отдышались. Парень угрюмо молчал.

— Тебя как зовут-то? — спросил Коля Маленький.

— Федор.

— Так, Федя, рабочий человек. Выходит, развлекаешься, душеньку свою веселишь?

— Было бы от чего… веселиться.

Федор постепенно приходил в себя. И снова обрушилось на него все, от чего он пытался убежать в этот вечер: тоска, ненависть, любовь, а главное — презрение, глубочайшее презрение к самому себе, от которого хотелось выть и биться головой вот об эту скамью. Но сил не было. А тут еще эти… чего им надо от него?

И такая боль, такое отчаяние исказили его лицо, что Коля Маленький невольно присвистнул и многозначительно поглядел на Илью.

— Дела… Что с тобой, Федя, а? Видать, ты не от веселья набрался?

Федор молчал, безвольно откинувшись на спинку скамьи и опустив голову. Ему вдруг стало жалко себя, так жалко, что он даже застонал.

Коля Маленький встревожился.

— Что-то с парнем неладное, — озабоченно сказал он Илье. — Видал? Стонет.

— Может, болит чего?

Коля Маленький с досадой взглянул на приятеля.

— Душа у него болит, ясно тебе?

Он подсел к Федору и осторожно потряс его за плечо.

— Слышь, друг! Может, у тебя что случилось? На заводе какая авария или там по личной линии? Ты не таись. Мы же свои, поможем. Тоже ведь работяги.

Федор закрыл лицо руками и глухо ответил:

— Точно… авария… всей жизни моей авария…

Рукав его пиджака чуть съехал, и ребята неожиданно увидели на руке темные разводы татуировки.

Сюжет рисунка не вызвал сомнений в прошлом этого парня. Но только ли в прошлом?

Коля Маленький значительно поглядел на Илью, давая ему понять, что тут случай особый.

Потом он критически оглядел Федора. Нет, этот парень сейчас работает у станка, больше того — у токарного станка. Все это Коле Маленькому сказали руки Федора, заскорузлые, с мозолями и неотмываемыми следами масла. И ссадины на них одна совсем свежая — были как раз на тех местах, которые сбиваешь на старом токарном станке, особенно на первом году работы. Вот и рваные порезы от стружки, много порезов. Да, этот парень недавно стал к станку. Это ясно. А что было до этого?

Коля Маленький был человек наблюдательный и умел делать выводы.

— Федя, — мягко спросил он, — ты, может, кого из прежних друзей встретил? Потянуло на старое, а?

Это так неожиданно совпало с тем, что мучило сейчас Федора, что в его еще затуманенном водкой мозгу даже не вызвало удивления или страха. Наоборот, в голосе незнакомого парня было столько дружеского сочувствия, такое понимание беды, в которой оказался Федор, что исстрадавшаяся, одинокая душа его невольно открылась навстречу.

— А я не пошел, — упрямо мотнул он головой. — Вот напился и не пошел… Теперь один он там шурует…

При этих словах ребята настороженно переглянулись. Речь шла о каком-то преступлении — тут сомнений не было.

И Коля Маленький впервые, может быть, растерялся.

Баракин осторожно выломал последний кусок надпиленной доски. Глухо сыпалась штукатурка. Но это не пугало его: сторож находился далеко, у дверей магазина.

Наконец открылся темный, душный проем.

Баракин разогнул затекшую спину и взглянул на часы. Половина второго! Нормально.

Он раскрыл чемоданчик, вытащил оттуда свернутую жгутом толстую веревку и, прикрепив один конец ее к балке, другой спустил в выпиленное отверстие. Затем, подумав, он снова нагнулся к чемоданчику и достал оттуда пистолет. Щелкнув затвором, сунул его в карман.

После этого Баракин выпрямился, разминаясь, осторожно прошелся по чердаку, покрутил руками, затем опять прислушался. Все было спокойно. Тогда он потушил фонарь, пристегнул его к поясу и в кромешной тьме начал спускаться по веревке.

Подсобное помещение он как следует еще не успел осмотреть: дверь, ведущая оттуда в магазин, оказалась наполовину застекленной и была прикрыта лишь тонкой белой занавеской. Значит, сторож мог заметить свет фонаря.

Очутившись в подсобном помещении, Баракин в полной темноте снова прислушался, затем осторожно подкрался к двери и слегка отодвинул занавеску.

Большое торговое помещение магазина тонуло во мраке. Только в окна струился свет от уличных фонарей. Сторож спокойно дремал в тамбуре выходных дверей.

Баракин опустил занавеску и стал вслепую шарить вокруг себя. Через несколько минут у него в руках оказался тяжелый отрез какой-то материн. Он развернул его и, встав на стул, укрепил на двух крюках, которые нащупал над дверью.

После этого он зажег фонарь и огляделся. Вещей было много, самых разных. В дальнем углу Баракин отыскал пустые чемоданы и принялся отбирать вещи, придирчиво рассматривая их под узким лучом фонаря и время от времени настороженно прислушиваясь.

Наконец один чемодан был наполнен. Баракин запер его, оттащил в сторону и принялся за второй.

…В это время к тому самому дому в тихом, полутемном переулке, в ворота которого два часа назад юркнул Баракин, подъехала грузовая машина.

Долговязый кадыкастый Уксус опасливо огляделся по сторонам, потом взглянул на часы. Нет, он не опоздал. Только бы пронесло все благополучно. Он забился в угол кабины и принялся ждать. Его трясло как в лихорадке. Какие там пять сотен! Только страх, панический страх, еще больший, чем перед милицией, перед судом, перед самим чертом или господом богом, пригнал его сюда.

Еще задолго до того, как появился Уксус в этом переулке, в тихий и пустынный сквер на одной из центральных улиц приехал Огнев. Его вызвал по телефону Куклев.

Ребята, все трое, сидели на скамье. Коля Маленький что-то рассказывал о заводских делах. Федор вяло слушал, уронив голову на грудь. Не обратил он особого внимания и на человека, который дружески поздоровался с ним и его новыми знакомыми.

В голове у Федора еще шумело. Не хотелось ни о чем думать, не хотелось никуда идти. Но мысли, горькие, безнадежные, не давали покоя, буравили, жгли мозг. И Федор вздыхал, морщась, как от боли.

Ну что ему теперь делать? Как дальше жить? Резаный не забудет и не простит. С ним еще придется встретиться, придется сводить счеты. Что ж, Федор не трус. Не трус? А почему же тогда…

Но тут вдруг до него донеслись слова, которые заставили его прислушаться. Говорил тот, новый, что подошел недавно, говорил спокойно, задумчиво и убежденно, как будто самому себе. Но это были его, Федора, муки и сомнения, его мысли.

— Предать друга — нет, конечно, страшней дела. И этого, я вам скажу, прощать нельзя. Но бывает в жизни по-другому. Бывает, считаешь человека другом, а он оказывается врагом. Понял ты его наконец. А почему он враг? Потому, что зло в себе несет, отравляет им все вокруг. Что тогда делать?..

И тут Федор, не удержавшись, медленно, с ненавистью проговорил:

— Душить… Ногами топтать, гада…

— Душить, говоришь? — все так же задумчиво переспросил Огнев. — Это, брат, иногда страшно. Легче в сторонку отойти, чтобы он тебя больше не задевал, и помалкивать. А он тем временем…

Федор резко поднял голову и, подавшись вперед, на Огнева, возбужденно крикнул, потому что не было у него больше сил сдерживать кипевших и мучивших его слов:

— А он тем временем магазин берет!

Не давая ему опомниться, Огнев резко спросил:

— Где?

— Не знаю. Велел к одиннадцати в закусочную прийти. Теперь, конечно, один пошел. Уж он, гад, что наметил, то сделает. — В Федоре клокотала ярость.

От прежней апатии не осталось и следа. Он готов был сейчас задушить Резаного своими руками. Федор пришел в такое возбуждение, что Огнев положил ему руку на плечо и сказал:

— Спокойно, дружище, спокойно. Лучше скажи, чем интересовался этот твой бывший друг?

— О заграничном барахле толковал…

— Та-ак… — Огнев привычным жестом потер подбородок и, подумав, сказал: — Понятно. — Он пристально поглядел на взволнованное лицо Федора и с ударением добавил: — А тебе домой пора. Спать! И помни: спать можешь спокойно. И людям в глаза смотреть тоже можешь спокойно. Чист ты перед ними и перед самим собой.

— Говорить легко, — сразу погаснув, сумрачно ответил Федор.

Огнев тепло обнял его за плечи.

— А это, брат, смотря кому. Мне — нелегко. И далеко не каждому я такие слова говорю. А фамилия моя Огнев. Так что будем знакомы.

— Огнев?! — в изумлении произнес Федор, невольно отстраняясь и рассматривая своего нечаянного знакомого. — Так вот вы какой!

Спустя полчаса дежурные оперативные машины уже мчались по пустынным ночным улицам. Вся постовая служба города была оповещена.

Сигнал был короткий и досадно неконкретный: кража в каком-то магазине, где есть заграничные товары. А таких — десятки, даже сотни в большом городе.

И оперативные работники милиции метались от одного промтоварного или комиссионного магазина к другому, проверяли охрану, осматривали помещения.

Шел третий час ночи. В магазине по-прежнему было тихо. Баракин кончил набивать второй чемодан и с трудом защелкнул замки. Так. Порядком вошло. Но еще больше осталось. Баракин с сожалением осмотрел груды вещей кругом.

Он подтащил один из чемоданов к свисавшей веревке, привязал конец и, взобравшись по ней на чердак, стал подтягивать чемодан. В тусклом свете фонарика чемодан, словно нехотя, тяжело всплыл к потолку. Потом Баракин снова спустился и привязал второй чемодан. Вскоре он так же, как и первый, пополз вверх.

Но на полпути случилось неожиданное: чемодан отвязался и с грохотом рухнул вниз.

Баракин замер на чердаке, потом нащупал в кармане пистолет. Каждую минуту в подсобке мог появиться сторож.

Но время шло, а в магазине по-прежнему царила тишина. «Здорово дрыхнет старикан», — переведя дух, с облегчением подумал Баракин.

Что же делать, спуститься за вторым чемоданом или уходить с одним? Баракин минуту колебался, но победила жадность. Делать «дело», так до конца!

Он соскользнул по веревке вниз и прислушался.

Потом осторожно подкрался к двери и, погасив фонарь, отодвинул тяжелую ткань.

В ту же минуту в лицо ему брызнул яркий сноп света. Баракин увидел совсем близко перед собой бородатое, морщинистое лицо с испуганными глазами, большие, со вздутыми венами руки, державшие старенькое ружье.

Не раздумывая, он выхватил из кармана пистолет и, почти не целясь, дважды выстрелил. И сразу после двух сухих и громовых ударов наступила тишина.

За дверью — ни криков, ни стонов.

Баракин лихорадочно прикрутил чемодан и дрожащими руками ухватился за веревку. С трудом поднялся он на чердак, втащил туда чемодан.

Ох, как оттягивали ему руки эти проклятые чемоданы, когда выбирался он с ними на крышу!

Задыхаясь, чувствуя, как сердце колотится уже под самым горлом, он спустился во двор и поволок чемоданы к подъезду дома. Едкий пот заливал глаза, но остановиться Баракин не мог: страх гнал его вперед.

Но вот, наконец, и второй двор, уже видны ворота.

За ними, в переулке, должен ждать Уксус.

Баракин дышал громко, прерывисто и хрипло: воздуха не хватало. Онемели руки.

Около самых ворот он споткнулся и упал, больно стукнувшись лицом об замок чемодана. Из носа потекла кровь.

Вот такой, перепачканный в грязи и крови, всклокоченный, с синяком под глазом, он и появился около машины, упрямо волоча по земле два громадных чемодана. Уксус сам торопливо закинул их в кузов, спрятал между ящиками с каким-то грузом, потом помог залезть туда и Баракину.

Машина рванулась вперед и, набирая скорость, вынеслась на широкую улицу.

Но на первой же площади дорогу ей преградил неизвестно откуда взявшийся в такое время регулировщик. Уксус предъявил права и путевой лист.

Молодой светлоусый старшина спокойно проверил документы. Уксус, холодея от страха, наблюдал за выражением его лица, но оно оставалось невозмутимым.

— Следуйте дальше, — коротко приказал регулировщик, возвращая документы, и мельком взглянул на Уксуса.

Машина судорожно дернулась. От волнения Уксус едва удержал в руках баранку руля.

В глухом темном переулке на другом конце города Баракин, прощаясь, сунул Уксусу вместе с сотенными бумажками завернутый в тряпку пистолет.

— Храни. Потом заберу.

Он занес чемоданы во двор и, вспомнив о чем-то, бегом вернулся к машине. Уксус приоткрыл дверцу.

— Денька два-три домой носа не суй, — хрипло приказал Баракан и с усмешкой добавил: — Хотя ты и чистый в этом деле.

У Уксуса от страха перехватило дыхание, он хотел было что-то сказать, но Баракин уже исчез.

Только подъезжая к гаражу, Уксус неожиданно вспомнил об одном-единственном месте, где он, пожалуй, будет теперь в безопасности, и облегченно вздохнул.

К комиссионному магазину на улице Гоголя оперативная машина подлетела, когда уже начало светать. Это был четырнадцатый по счету магазин, в котором за эту ночь побывал лейтенант Коваленко.

Петр устало вышел из машины. Острота первых впечатлений уже прошла, волнения улеглись, начало даже закрадываться сомнение: а точен ли вообще этот сигнал о краже?

Коваленко подавил зевок и, кивнув старшине Свиридову, направился к дверям магазина. А Свиридов, уютно устроившись на заднем сиденье, закрыл глаза: последние объекты они решили осматривать по очереди.

Первое, на что обратил внимание Коваленко, это на отсутствие сторожа. «Пошел, наверно, чайку выпить в подсобку», — решил он и громко постучал. Сторож не появлялся. Коваленко постучал еще громче и требовательнее. «Заснул он там, что ли?»

Когда Коваленко нетерпеливо забарабанил в дверь уже в третий раз, из машины высунулся встревоженный Свиридов. Коваленко прильнул лицом к стеклу двери. То, что он увидел, заставило его отпрянуть назад: в торговом зале, у дверей подсобки, лежал, раскинув руки, старик сторож, рядом валялось его ружье. «Убийство!» — пронеслось в голове у Коваленко.

…Через несколько минут в магазине уже собралась вся опергруппа во главе с Огневым: еще два сотрудника, эксперт, врач, фотограф, проводник со служебной собакой. Приехал и следователь из прокуратуры.

Давно в городе не происходило таких тяжких и квалифицированных преступлений.

Люди работали сосредоточенно, обмениваясь короткими замечаниями. Постепенно во всех деталях восстанавливалась картина и время происшествия.

С момента смерти старика сторожа прошло уже около двух часов.

Пожилой толстый эксперт в выпуклых очках тщательно обследовал найденную на полу гильзу от патрона, инструменты, которыми пользовался преступник, и брошенную им на чердаке одежду. Затем, тяжело сопя, он подошел к Огневу. Тот только что спустился с чердака и отряхивал костюм.

— Ну-с, каковы первые впечатления, Алексей Иванович? — спросил эксперт.

— Неважные, — Огнев покачал головой. — Пока можно сказать только, что действовал не новичок, был он здесь один, под конец сильно нервничал. Ну да это понятно. Стрелять пришлось.

— Много взял?

— Надо полагать. Вызвали сотрудников магазина, они точно подсчитают.

К ним подошел запыхавшийся Коваленко.

— Собака через два двора вывела в переулок, доложил он. — Там его ждала грузовая машина. Следы протекторов остались.

— Хорошие? — быстро спросил эксперт.

Коваленко досадливо махнул рукой.

— Откуда хорошие? Еле разглядели.

Коваленко ушел, а старик эксперт по праву давней дружбы тихо спросил:

— Ну, а кто бы это мог быть, как полагаешь?

— Есть у меня одна мысль, — задумчиво ответил Огнев. Может статься, крестник мой один тут руку приложил. Уж больно почерк схожий. И если так, — с угрозой закончил он, — то это последнее его дело в жизни.

Глава X СТРЕЛЯТЬ НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО

Незаметная, но крепкая дружба постепенно связала таких, казалось, разных людей, как Павел Григорьевич Артамонов и Огнев. Каждый из них открыл в другом качества, которых ему недоставало. Огнев, например, был всегда весел и жизнерадостен, легко и быстро сходился с людьми, располагал к себе, заражал своим неиссякаемым оптимизмом. И это привлекало сдержанного, суховатого Артамонова. А Огнев, в свою очередь, восхищался способностью Павла Григорьевича хладнокровно, неторопливо и до дна, до последней мелочи разобраться в любой обстановке, в любом человеческом характере.

— Ты просто как эта самая… электронная машина, — смеялся Огнев, легко и как-то незаметно переходя на «ты». Вложишь в тебя данные и получаешь абсолютно правильный ответ. К примеру, с этими парнишками ты в самую точку попал. Помяни мое слово.

— Вот если Витька Блохин придет, то да.

— Придет! Они теперь молиться на тебя будут.

— Нашел икону.

— А как ты думал? Я сам на тебя молиться готов. От них, знаешь, какая ниточка тянется?

— Тут, Алексей Иванович, дело не в ниточке. Дело в них самих.

Огнев кивнул головой.

— Верно. Об этих ребятах у меня с тобой еще будет разговор. Но и ниточка — это тоже не шутка, не забава. Она к преступлению ведет. И к какому еще!

В ответ Артамонов досадливо усмехнулся:

— И раскрывай его. Разве я против? Я только за. Но не смотри на работу нашу, работу дружин, лишь как на подспорье тебе. Не для того все это задумано.

— Инструкцию читал, знаю.

— Инструкцию… Пора, брат, и без нее кое-чего кумекать. Слава богу, не молодой. Дедом скоро станешь.

— Еще вопрос, кто раньше, — лукаво подмигнул Огнев. Дочки-то скорей замуж выходят.

— Ну, моя на парней даже не смотрит. Был, правда, один… кажется, был, но… — Павел Григорьевич нахмурился и, оборвав себя на полуслове, закончил: — Впрочем, пусть сама разбирается.

Разговор этот происходил на следующий день после того, как Павел Григорьевич побывал у Семена Блохина по кличке «Король бубен», а Огнев провел остаток ночи в комиссионном магазине на улице Гоголя, где такие страшные следы оставил его старый знакомец Иван Баракин.

Поэтому оба в тот день не очень были расположены к веселью, и внезапно вспыхнувшая шутка тут же угасла.

Зазвонил телефон, и Артамонов снял трубку. После первых же его слов Огнев заметил, что лицо Павла Григорьевича стало вдруг упрямым и еще больше нахмурилось. А через минуту Огнев догадался, что звонит секретарь райкома Сомов. Но разговор оказался странным и тревожным.

— Не могу к тебе сейчас приехать, — с расстановкой проговорил Артамонов. — Человека одного жду.

При этих словах Огнев не мог сдержать улыбки.

— И вообще, на мой взгляд, не дело это, — продолжал Артамонов. — Ты все-таки начальник районного штаба, и не грех было бы почаще появляться здесь. Вчера, например, тебя ждали. Отчет инструментального был… А я вот понял, что порядка там мало…

Павел Григорьевич угрюмо выслушал то, что ответил ему Сомов, и с той же упрямой интонацией возразил:

— А у меня впечатление, что ты надеялся на меня это дело спихнуть. Извини, другого слова не подберу. Ты лишь сводки подписываешь, которые мы для тебя здесь составляем. Бюрократизмом это пахнет… Понимаю, что не одно… есть и важнее… Но ты бы об этом сказал на бюро горкома, когда тебя начальником штаба назначили. А сейчас, скажу тебе откровенно, совестно мне перед нашими соседями из Заводского района. Посмотрел бы, как их секретарь райкома делами дружин занимается! Да и в других районах…

Сомов, как видно, ответил что-то мало приятное, потому что лицо Павла Григорьевича стало еще более замкнутым и упрямым, и он, заканчивая этот неприятный разговор, прибавил:

— Что ж, скажу и на бюро, если позовете.

Он повесил трубку и посмотрел на Огнева.

— Ну, брат ты мой, — покачал головой тот, — и наговорил же ты.

— А что, грубость сказал?

— Не то что грубость, а…

— Неправильно?

— И правильно, конечно.

— Я твою мысль понимаю, — усмехнулся Артамонов. — Дипломатичнее, мол, надо, да? Отношений не портить? Я так не привык, запомни. А Сомов — коммунист настоящий, с ним таким образом отношений не испортишь.

— Оно конечно, но…

— «Но» тут другое. Ведь, смотри, что получается. Десятки дружин в районе. Ничего не скажешь, работают. Но какой-то формализм, будь он проклят, появляется. В чем? А вот, к примеру, присылают с завода сообщение: дружину создали. Во все инстанции — победные рапорты: мол, задание выполнено, даже перевыполнено. А начинаю интересоваться — дружина-то, оказывается, только на бумаге. Числится в ней человек пятьсот, а работает по-настоящему десятая часть из них. И рапортам всем — грош цена! Это как называется?

— Ты имеешь в виду инструментальный? — спросил Огнев.

— Хотя бы.

— А я тебе скажу, в чем тут дело.

Огнев закурил и протянул пачку Артамонову. Тот отрицательно покачал головой.

— Ладно. Я тоже брошу, когда в отставку выйду. — Огнев положил на стол папиросы и, собираясь, как видно, говорить немало и обстоятельно, поплотнее уселся в кресло. — Так вот. Главное, видишь ли, в том, что скучно хлопцам улицу утюжить. Мне так однажды паренек один и заявил. С инструментального. «Девчата, — говорит, — просто смеются». И я согласен. Полностью.

— А я не полиостью.

— Ты дальше слушай. Вот подвернулось им это дело с красным уголком. Как они взялись! Любодорого смотреть. Дальше. Загорелись они тех пареньков-беглецов отыскать. И отыскали! Совсем другая жизнь пошла. А за ними, обрати внимание, и вся дружина подтягиваться начала. Почему? Урок получила. Оказывается, через халатность и неорганизованность они своих ребят под удар поставили. Видят: дело не шуточное. Вот как надо работу строить. На интересных делах, на риске, на опасности, на разгадке чего-то.

Артамонов слушал внимательно, сам пытаясь разобраться в смутных и беспокойных мыслях, которые уже не первый день осаждали его. Он чувствовал в словах Огнева лишь краешек той правды, того главного, до чего он так давно пытался докопаться, что стремился понять.

Павел Григорьевич вспомнил: действительно, загорелись ребята a красным уголком, особенно после того, как познакомились в больнице с тем раненым студентом. А потом они уже сами вызвались разыскать пропавших мальцов — это было после того, как в штаб прибежали те заплаканные, измученные женщины и рассказали, что творится у них дома. И каждый раз при этом ребята волновались, горячились и не считали потраченное время.

Так в чем же дело? Неужели прав Огнев? Неужели главное во всех этих случаях — риск, опасность, поиски? Нет. Что-то другое, куда большее, двигало ими, хотя они и сами, наверное, не осознавали это.

Что же именно?

И вдруг мелькнула догадка. Ну, конечно! Как же он раньше этого не понимал?

У Павла Григорьевича даже чуть-чуть порозовели от волнения скулы, и он машинально потянулся к лежавшим на столе папиросам.

— Не в том дело, — резко произнес он.

Огнев, угадав его состояние, с удивлением посмотрел на Артамонова. Всегда спокойный, выдержанный, Павел Григорьевич сейчас действительно волновался, хотя внешне это выразилось в таких малоприметных деталях, что заметить их мог только опытный глаз Огнева.

— И тебя проняло. Ну, давай излагай, — сказал он.

Артамонов между тем уже справился с охватившим его волнением и заговорил своим обычным невозмутимым тоном, но слова его были необычны, ибо они отражали чувства, которые неожиданно пробудились в нем. И эти слова тоже удивили Огнева, так несвойственны они были Павлу Григорьевичу.

— Видишь ли, — не спеша заговорил он, — любая человеческая беда, любое человеческое горе всегда вызывает отклик в людском сердце, если оно, конечно, открыто добру. Ну, а если эту беду, это горе причинили какие-то люди, то появляется еще и злость и желание наказать таких людей. Так вот, разгромленный красный уголок, раненый парень в больнице это именно такая беда. Пропавшие ребятишки, их заплаканные матери и неустроенные семьи — это именно такое горе. И наши хлопцы не могли не откликнуться на все это. Будь спокоен, они не сыщики, и не так уж их увлекают сами поиски, сами опасности. Они просто добрые и хорошие хлопцы и идут на что угодно, чтобы помочь людям. Вот в этом и главная причина их азарта, их беспокойства и их хороших дел. В этом, я тебе доложу, и главный смысл нашей работы. Понятно тебе? Мне, например, уже понятно.

Артамонов положил на стол пачку папирос, которую все это время вертел в руках.

— Все верно, — задумчиво согласился Огнев, потом упрямо тряхнул головой, — но к этому все-таки надо приложить и риск, и опасность, и разгадку чего-то.

Павел Григорьевич усмехнулся.

— Приложить — да. Но это, повторяю, не главное. А что касается тех рапортов и сводок, то тут, брат…

Он не успел закончить. В комнату вошли Николай Вехов и Коля Маленький.

— Не пришел еще? — спросил Николай, подходя к Артамонову.

Павел Григорьевич взглянул на часы и озабоченно покачал головой.

— М-да, четыре. А занятия в школе в половине второго кончаются. Что бы это могло значить?

В это время Коля Маленький о чем-то допытывался у Огнева. И тот, наконец, ответил:

— Магазин этот нашли. Да жаль, поздно.

— Это как понять? Ну, не тяните душу, Алексей Иванович! Кажется, народ здесь свой. Доверять можно.

— Конечно, можно, — улыбнулся Огнев. — Так вот, сегодня я еще раз с Федором толковал. Ночью-то он пьяный был, да и я спешил. Оказывается, общий наш знакомый магазин ограбил и… — он вздохнул, — сторожа убил.

— Убил?!

— Да. А путь к нему пока только один — через того самого Уксуса. А к Уксусу — через ваших ребят, вернее — через Блохина Витьку. А его-то вот и нет.

Огнев досадливо махнул рукой.

— Нет, так будет! — воскликнул Коля Маленький. — Чтоб я не родился!

Артамонов озабоченно сказал:

— Наверное, в школе что-то случилось. Родителей мы предупредили.

— А как узнать? — спросил Огнев.

— В школу надо позвонить, — ответил Николай. — Ольгу Ивановну, их классного руководителя, вызвать, или еще там учитель есть, Игорь Афанасьевич.

Коля Маленький весело отозвался:

— Его, его! Это такой старик, обсмеешься!

— Почему обсмеешься? Старик что надо, — возразил Николай и, обращаясь к Артамонову, добавил: — Он Витьку Блохина хорошо знает и с нами дома у него был. С дедом его, знаете, какие разговоры о воспитании вел? Заслушаешься!

Артамонов позвонил в школу, но никого из учителей там уже не было.

Когда Игорь Афанасьевич возвратился домой, он с удивлением обнаружил, что жена и дочь тоже дома и обедать собираются вместе с ним.

— Ну, знаете… не ожидал… — обрадованно заявил он, Усаживаясь к столу и по старой привычке засовывая салфетку за ворот. — За последние дни просто одичал. Мы же, например, с дочкой и двух слов не сказали.

— Очень много работы в библиотеке, — вздохнула Маша.

Лицо Игоря Афанасьевича неожиданно приобрело тревожное выражение, и он взволнованно сказал:

— Ты вообще преступно относишься к своему здоровью. Когда ты, наконец, пойдешь к врачу? У тебя слабые легкие, больное сердце, повышенная утомляемость. И целый день без воздуха! Надо что-то предпринимать в конце концов! Я просто не знаю, чем это все может кончиться… Ты окончательно погубишь здоровье и тогда…

— Папочка, оставь Машу в покое, — вмешалась Софья Борисовна, худенькая, энергичная и жизнерадостная женщина лет сорока пяти. — Она вполне здорова и заболеть может только от твоих причитаний.

— Сколько раз я тебе говорил! — вскипел Игорь Афанасьевич. — Во-первых, я тебе не папочка, я ей папочка! — и он ложкой указал на Машу. — Во-вторых, это не причитания. Вы обе абсолютно неразумны. Думаешь, ты очень здоровый человек? А печень?

— А! — беззаботно махнула рукой Софья Борисовна. — Подумаешь, печень!

Игорь Афанасьевич пожал плечами и развел руками.

— Ну, знаете!.. Это просто ужасно! Живу среди каких-то… каких-то варваров!

По многолетнему своему опыту Софья Борисовна поняла, что надо срочно переводить разговор на другую тему, иначе обед будет сорван.

— Папочка, — ласково и кротко сказала она, — ты бы лучше рассказал Маше о своем недавнем знакомстве. Ей это будет интересно.

С лица Игоря Афанасьевича мгновенно слетело выражение тревоги и негодования. Из-под очков разбежались к вискам лукавые морщинки. Он многозначительно поднял палец и с видом заговорщика подмигнул дочери.

— Да, да. Ей это будет интересно.

Маша удивленно посмотрела с