КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Антология исторического детектива-28. Компиляция. Книги 1-10 (fb2)


Настройки текста:



Сергей Зверев Господа офицеры

1

Весенний воздух был свеж и прохладен, сладко пахло молодой листвой, цветущими ландышами и жасмином. Крупные капли вечерней росы блестели и переливались в мягком лунном свете на травинках, бело-розовых щитках кашки, сердцевидных листьях сирени. Стояла полная тишина. В этом году середина апреля радовала погодой обитателей Царского Села, было тепло и сухо.

В глубине дворцового комплекса располагался двухэтажный флигель, фасад которого был украшен декоративными лепными венками, розетками, маскаронами, летящими голубями. Флигель был построен век тому назад, при Александре I Благословенном.

От флигеля, негромко урча четырехцилиндровым мотором, отъехал «Паккард» с откинутым верхом. В машине были двое. Гравий дорожки, окаймленной китайским можжевельником и фигурно постриженной туей, тихо похрустывал под колесами «Паккарда». В конусах яркого света фар автомобиля кружились ночные бабочки. Их тени, огромные и неровные, скользили по дорожке, словно исполняли фигуры какого-то фантастического танца.

«Паккард» затормозил перед воротами из литой чугунной решетки. Из будочки, стоящей справа от ворот, вышел часовой дворцовой стражи, гвардеец Семеновского полка, и приблизился к машине. Он сразу узнал молодого человека в кадетской форме, сидящего за рулем автомобиля.

Гвардеец вытянулся в струнку, отдал честь:

— Здравия желаю, ваше сиятельство!

Да, на шоферском месте сидел член царской семьи, шестнадцатилетний великий князь Николай. Было в его юном лице что-то характерно романовское, общесемейное, напоминающее его венценосного тезку Николая Второго, императора всероссийского. Отчаянные серые глаза, немного курносый нос и темный пушок над верхней губой… Симпатичный юноша!

Он был из Константиновичей, его дед — великий князь Константин Романов — заслуженно считался одним из самых приятных и обаятельных членов императорской фамилии. Под псевдонимом К. Р . великий князь Константин опубликовал сборник своих стихотворений, очень, кстати сказать, неплохих.

Второго сидящего в автомобиле человека семеновец тоже знал, как знали его, наверное, все в Царском Селе. Это был крупный усатый мужчина лет под шестьдесят, звали его Петр Николаевич Бестемьянов, а служил он «дядькой» при молодом великом князе, совмещая обязанности прислуги, гувернера, а в чем-то и контролера. Бестемьянов был отставным унтер-офицером, полным георгиевским кавалером. Еще совсем молодым он дрался с турками под Плевной. По слухам, Бестемьянов был лично знаком с самим Ак-Пашой, Белым Генералом, легендарным Скобелевым. Последняя же кампания, в которой участвовал Петр Николаевич, была куда менее славной для русского оружия: десятью годами ранее описываемых событий он храбро сражался с японцами под Мукденом и Ляоляном. У Петра Николаевича было широкое, что называется, простонародное лицо и прекрасная осанка.

— Открывай ворота, служивый! — потребовал Николай.

Часовой замялся:

— Не могу, ваше сиятельство! У меня приказ: никого с наступлением темноты выпускать из Царского Села не велено.

— А мое слово тебе, значит, не указ? — с обидой в голосе спросил юноша.

Часовой только глаза опустил, в неудобное положение попал гвардеец.

Вышедший из автомобиля Бестемьянов придвинулся к часовому и тихо, доверительно сказал ему:

— Пропустил бы, тут, вишь, дело молодое, — он кивком указал на своего питомца, — к барышне собрался… Весна, понимаешь, чувства нежные, то да се…

Часовой понимал, чего уж тут: шестнадцать лет князю! Он вздохнул и сказал:

— Подождите немного, ваше сиятельство. Пост не велено покидать, но ради вас и вашей симпатии… Я схожу за разводящим офицером. Если он разрешит, тогда что же… Пожелаю вам счастливого пути.

Не успели стихнуть удаляющиеся шаги часового, а Николай уже азартно крикнул Бестемьянову:

— Ну, давай же, чего ты там? Быстрее!

Юноша сжимал баранку руля «Паккарда» с такой силой, что побелели костяшки пальцев и шрам от ожога на тыльной стороне правой кисти. Этот ожог великий князь получил три года тому назад, когда запускал ракету фейерверка. Характерное такое осталось пятно, напоминающее латинскую букву «W».

— Недоброе дело вы задумали, ваше сиятельство… — укоризненно произнес Бестемьянов.

— Да как можно! — запальчиво выкрикнул молодой князь. — Я же русский! Она это оценит! Давай, не копайся! Пока офицер не подошел.

Воровато оглядываясь, Бестемьянов отворил ворота. И снова уселся на свое место рядом с юным князем. Лицо дядьки приняло хмурое недовольное выражение.

Меж тем часовой в сопровождении караульного офицера уже приближался к автомобилю.

Николай нажал на педаль акселератора, шестидесятисильный мотор «Паккарда» взревел, и автомобиль выехал из ворот, обдав на прощанье гвардейца-часового и офицера вонью сгоревшего бензина.

— Стойте, стойте… Ваше сиятельство, куда же вы?

Черный «Паккард» с открытым верхом скрылся за поворотом дороги.

2

Озеро Ван расположено довольно высоко в горах Западной Армении, или, если по-турецки, Восточной Анатолии. В начале третьей декады апреля здесь еще довольно холодно, особенно по утрам.

Ван — самое крупное озеро в Турции, оно живописно. Яркая синева водного зеркала в сочетании со снежными шапками прилегающих гор производит неизгладимое впечатление!

Рождался новый день. Восточную сторону горизонта вдруг пронзили золотистые стрелы солнечных лучей, а озеро словно бы покрылось тысячами крохотных, блистающих серебром щитов. И вот все вокруг запылало алым заревом, из глубины которого полилась, заструилась белая пена дневного света, заполнившая весь мир. Утро выдалось свежим и ясным, небосвод был чист, лишь на северо-востоке, над Армянским нагорьем, висели растрепанные белые облака.

Сверкали в солнечных лучах и новенькие блестящие рельсы, проложенные рядом с берегом озера. По рельсам, пыхтя и пуская клубы дыма из трубы, шел мощный паровоз. Он тянул огромную железнодорожную платформу, на которой угадывалось какое-то громоздкое сооружение, но разглядеть его было невозможно: платформу укрывал брезент.

На паровозе и на платформе виднелось множество вооруженных турецких солдат, сооружение, укрытое брезентом, бдительно охраняли. Сзади, за платформой, был прицеплен штабной салон-вагон.

Паровоз остановился, и через несколько минут по лесенке штабного вагона на землю спустились двое человек. Оба они были одеты в турецкую военную форму, знаки различия на мундирах свидетельствовали о том, что один из них был генералом, а второй — полковником.

Генерал выглядел классическим турком, его голову даже украшала феска с кисточкой. Он был невысок и очень широк, живот так и выпирал из генеральского кителя. На груди вояки свободного места не было от сверкающих в солнечных лучах орденов и медалей, иные из которых были с чайное блюдце величиной. Под крючковатым носом турка виднелись густые ухоженные усы с основательной проседью. Генерала звали Махмуд Киамиль-паша, он командовал третьей турецкой армией, что противостояла 4-му Кавказскому корпусу российской армии.

Полковник же выглядел европейцем, каковым он и являлся. Это был начальник штаба Киамиль-паши, немец Вильгельм фон Гюзе, поклонник плана Альфреда фон Шлиффена и знаток военной теории фон Мольтке.

Турция в этой войне примыкала к Тройственному союзу. Эта страна расположена на перекрестке важных дорог, соединяющих Европу и Азию и черноморские страны со странами Средиземноморья. Водная система, включающая Мраморное море, проливы Босфор и Дарданеллы, является единственным путем, соединяющим Черное море с Мировым океаном. Через Турцию совсем недавно, перед войной, была проложена железнодорожная магистраль, связывающая Европу со многими странами Азии. Поэтому Турция была вовсе не второстепенным, а весьма важным союзником для немцев.

Именно кайзеровская Германия готовила кадры для турецких армии и флота. Надо признать, очень неплохо готовила. Турецкая армия в Первой мировой войне проявила себя неплохо; кстати, недооценка турок Антантой привела к поражению англичан, канадцев и австралийцев под Гелиополисом.

Начальники штабов от полкового уровня и выше были в турецкой армии преимущественно прикомандированными немцами.

Вильгельму фон Гюзе было на вид лет сорок — сорок пять. Он был чуть ли не на две головы выше генерала Махмуда и раза в три тоньше. Фигура немца отличалась поджаростью, держался он подчеркнуто прямо, про таких говорится, «как аршин проглотил». Лицо герра Вильгельма хранило несколько скучающее выражение, но глаза смотрели пристально и твердо. На груди немца виднелся лишь один орден — рыцарский Железный крест, рядом с роскошным иконостасом Киамиль-паши выглядел он довольно скромно.

Этот упорный, настойчивый человек с непроницаемым лицом прусского юнкера очень хорошо умел молчать, умел всегда оставаться в тени, на заднем плане, за кулисами событий. Махмуда немец втихую презирал, полагая, что тот ничего не смыслит в военной науке. Но держал себя фон Гюзе с турецким генералом подчеркнуто вежливо и почтительно.

Из штабного вагона горохом посыпалась генеральская обслуга. Махмуд Киамиль-паша любил комфорт, представляя его себе в духе национальных турецких традиций. И вот уже чуть поодаль от вагона появились, как по волшебству, два удобных полукресла с расшитыми подушками, в правой руке турецкого генерала оказалась чашечка со свежесваренным черным кофе, в другой руке — дымящаяся трубка с душистым крепким табаком «Метаксуди». Над чашкой с горячим кофе завивался в белую спираль ароматный парок.

Киамиль выпустил колечко табачного дыма, проводил его взглядом и негромко сказал, задумчиво глядя в сторону странного сооружения на железнодорожной платформе:

— Думаете, это пробьет русскую оборону?

— Уверен, — коротко кивнул в ответ фон Гюзе, сидящий на соседнем полукресле.

— Гм-м-м… Все это очень хорошо. Однако артиллерию всегда можно вычислить, тем более такую артиллерию. Это же не полевая трехдюймовка. И тогда ее «накроют». После каждого выстрела эту платформу эвакуировать на другие позиции проблематично. К тому же у русских есть аэропланы. А бороться с ними, не имея других аэропланов, совершенно бесполезно! Надо бы маскировку.

Разговор велся на немецком языке. Махмуд Киамиль-паша говорил по-немецки довольно чисто, только иногда останавливался посредине слова, будто сомневался в ударении.

— Ни в коем случае! — живо возразил турецкому генералу фон Гюзе. — Пусть русские знают о нашем супероружии. Это их окончательно деморализует! В современной войне очень важно использовать психологический фактор!

— А если все же бомбежка? — не давала Киамиль-паше покоя мысль о русских аэропланах.

— Я уже все придумал, — успокаивающим тоном произнес Вильгельм. — Сейчас мы полюбуемся на нашу красавицу, теперь уже можно, здесь нет чужих глаз.

Повинуясь его властному жесту, турецкие солдаты принялись снимать с платформы брезент. И на платформе открылась во всей своей завораживающей жути гигантская гаубица типа «Большая Берта», чудовищное дитя заводов «стального короля» Германии Круппа фон Болена. Ее сестричку немцы уже применяли для обстрела Парижа, теперь, надо понимать, пришла пора использовать подобного монстра на русско-турецком фронте.

Характеристики сверхорудия поражали: скорострельность — один выстрел в 15 минут, максимальная дальность полета снаряда — полтора километра, вес гаубицы — 125 тонн, калибр — 480 мм. Одного снаряда «Большой Берты» хватало, чтобы полностью сровнять с землей девятиэтажный кирпичный дом вместе с фундаментом и подвалами. Абсолютно любые инженерные сооружения перед этим чудовищем были беззащитны.

Вильгельм фон Гюзе одобрительно улыбнулся, поглядев на орудие.

— Все три расчета укомплектованы германскими военнослужащими, — довольным тоном сказал он. — Это превосходные артиллеристы, опытные и умелые. Они будут нести боевое дежурство посменно. Мы дадим русским медведям жару!

— У нас нет надежных и подробных артиллерийских карт русских позиций, — недовольно сказал Киамиль-паша.

Немец хищно усмехнулся:

— Эта беда поправимая. Будут, обещаю вам, Махмуд-эфенди. Главное в том, что ни одно орудие противника нашу красавицу не достанет, — у русских сверхдальнобойных орудий просто нет. То, что местность горная, нам только на руку — гаубицы как раз и приспособлены для такой стрельбы навесными траекториями. Пушка, стреляющая настильно, в горах неудобна. К тому же пушка — оборонительное оружие, а гаубица — наступательное. Мы же собираемся наступать на генерала Огановского, не так ли?

— Я согласен, ответным артогнем противнику ничего не добиться. Но сверху? Но русские аэропланы? — не сдавался турок. — Что мы им противопоставим?

— Психологию, генерал! Мы сделаем так, что русские побоятся бомбить нашу гаубицу!

— Побоятся? Но почему? Они не из пугливых!

Вильгельм фон Гюзе вновь хитро улыбнулся:

— В ходе недавнего русского наступления под Сарыкомышем вы захватили немало пленных… Можно взглянуть на кого-нибудь из русских офицеров?

Киамиль-паша лишь пальцами щелкнул. Он понятия не имел, с какой стати его начальнику штаба вдруг вздумалось полюбоваться на пленных русских офицеров, но по прежнему опыту знал: Вильгельм фон Гюзе ничего просто так не делает. Задумал, не иначе, какую-то каверзу! Он даром что немец, а по лисьей хитрости любому азиату сто очков вперед даст.

…Конвоиры поставили перед генералом Киамилем и Вильгельмом фон Гюзе пятерых человек в офицерской форме русской армии. Держались русские спокойно и с достоинством. Посмотрев на фон Гюзе, один из них, лучше всех изъяснявшийся по-немецки, сказал за всех:

— Мы согласны сообщить вам лишь наши имена, звания и номера частей, в которых мы служили. Согласно Гаагским международным конвенциям о статусе военнопленных.

В словах русского офицера не было подчеркнутой агрессивности, лишь четкое осознание собственных и товарищей по несчастью прав.

Немец с благодушным видом кивнул:

— О, конечно! Вот вы, например… Назовитесь, сделайте одолжение!

— Штабс-капитан Андрей Левченко. Таманский 5-й пехотный полк 4-го Кавказского корпуса. Больше я ничего не скажу!

— А я ни о чем вас больше и не спрашиваю, — столь же благодушно отозвался фон Гюзе. — Кстати, вы прекрасно говорите по-немецки, герр Левченко.

Андрей Левченко был среднего роста, стройный и подтянутый, лет около тридцати с виду. Загорелое обветренное лицо с высоким лбом и по-славянски чуть резковато выступающими скулами. Нос типично наш, славянский, с легкой курносинкой. Коротко стриженные русые волосы, выгоревшие на южном солнышке до светло-пшеничного оттенка. И внимательные темно-серые глаза. У него была замечательная улыбка, но улыбался штабс-капитан редко, а сейчас, в плену, было Андрею вовсе не до улыбок. Словом, внешность самая заурядная, если можно так выразиться, простонародная.

Меж тем текла в жилах Андрея благородная кровь! Принадлежал он к небогатому полтавскому дворянскому роду Левченко. Все мужчины в этом роду связывали свою судьбу со службой в Российской армии, были офицерами. Его прадед, например, дослужился до гренадерского полковника. 11 июля 1812 года в сражении с войсками наполеоновского маршала Даву при деревне Салтановке, близ Могилева, он дрался под началом самого Н.Н. Раевского.

Прославленному герою Отечественной войны генералу Раевскому долго не давалась тогда победа! И Николай Раевский, взяв за руки своих сыновей, пошел с ними во главе войск на одну из батарей противника, воодушевляя солдат: «Вперед, ребята, за царя и Отечество! Я и дети мои укажем вам дорогу!» А рядом с генералом шагал Петр Левченко. Батарея была взята, но прадед штабс-капитана сложил голову в том бою…

— Этот русский офицер уже пытался бежать, — сказал один из конвойных, — но был пойман и наказан. Посажен на хлеб и воду.

— В следующий раз он заслуженно получит пулю! — нахмурил густые брови Киамиль-паша.

— Я все равно убегу, — твердо сказал Левченко. — Не удержите!

Неожиданно Вильгельм фон Гюзе рассмеялся:

— Не удержим, говорите? Ну-ну… — Он обернулся к конвойным: — Уведите пленных!

— Зачем вам понадобились эти русские? — недовольно спросил немца генерал Киамиль. — Словно вы просто посмотреть на них хотели…

— Так и есть, — кивнул фон Гюзе. — Посмотреть, сгодятся ли для моих замыслов. «Живой щит»… Вам, эфенди, не приходилось слышать такого выражения? Меж тем мы уже применяли этот прием. Далеко отсюда, в Мазурских болотах. Только не афишировали его применение. Зададимся вопросом: пойдут ли русские на бомбардировку нашей позиции, если будут точно знать, что рядом с ней мы содержим их пленных товарищей? Согласитесь, генерал, подобное маловероятно. Смею надеяться, что я неплохо разбираюсь в психологии русских. Они побоятся бомбить! Во многом русские еще варвары с варварскими же понятиями о чести. Они посчитают, что убивать своих же пленных соплеменников, — а бомбежка без этого не обойдется! — подло. И тогда мы в безопасности, мы можем обстреливать русские позиции из «Большой Берты» совершенно безнаказанно.

Махмуд Киамиль призадумался. Идея немца ему нравилась, она была вполне в янычарском стиле. Турецкий генерал был на самом деле вовсе не так глуп, как казался порой! Он тут же ухватил один любопытный аспект в предложении фон Гюзе. Естественно, где-нибудь в Восточной Пруссии немцы на такое бы не пошли: Европа! Общественное мнение, Женевская конвенция, крик в оппозиционной печати, которую кайзер Вильгельм почему-то никак до конца не раздавит… А тут все можно списать на азиатское коварство турок. Хитро придумано…

«Да пусть думают о нас все что угодно в своей гнилой Европе! Лишь бы прорвать русский фронт, и супергаубица может очень этому поспособствовать. Но уверенности в том, что немец прав, у меня нет, — подумал генерал Махмуд. — Велика важность — пленные! Меня бы такие соображения не остановили, что за сентиментальность? Я бы бомбил, несмотря ни на что, на то и война».

— А если русские все-таки будут бомбить по своим? Кого им особо жалеть, серьезных фигур среди пленных нет, — сказал он. — Нижние чины, унтера, прапорщики, поручики, штабс-капитан тоже невысокого полета птица. Вот если бы поместить в лагерь какого-нибудь…

— Пленного генерала? — закончил фразу фон Гюзе. — А Верховного Главнокомандующего Николая Николаевича не хотите? Или сразу его тезку, императора Всероссийского?

— Было бы неплохо, — усмехнулся в прокуренные усы Киамиль-паша.

3

Вечером в последнюю среду апреля в гостиной особняка, принадлежавшего графу Александру Николаевичу Нащокину, проходил традиционный прием гостей. «Нащокинские среды» славились в аристократических кругах Санкт-Петербурга, ныне переименованного в Петроград. Хозяин, веселый толстяк средних лет, граф и камергер, отличался хлебосольством и добродушием, его жена, очаровательная Мария Петровна, заслуженно слыла покровительницей искусств, сама прекрасно играла на рояле. Поэтому на приемах, проводившихся дважды в месяц, всегда можно было встретить интересных людей. Бывали у Нащокиных модные писатели, музыканты, художники. Обычно приглашался кто-то один из служителей муз, потому что публика эта ревнивая и неуживчивая, чуть окажутся двое рядом, так сразу начнут выяснять, кто из них талантливее. И в выражениях не стесняются!

Скучающие аристократы из высшего света и их жены, — а они составляли большинство приглашенных, — всегда относились к таким гостям графа с повышенным, порой даже болезненным интересом.

Вот, не далее как месяц тому назад читал на «среде» свои новые «эгопоэзы» поэт Лотарев, пишущий под псевдонимом Игорь Северянин. Все были очарованы!..

Изюминкой этого вечера была молодая, но уже необыкновенно популярная актриса, «королева» недавно народившегося русского синематографа, Вера Холодная. Эта женщина стремительно прославилась благодаря своему таланту, живописно яркой внешности и образу жизни. О ней много и главным образом восторженно говорили.

Мужская половина гостей смотрела на актрису с восхищенным любопытством: мало того, что Вера отличалась редкостной красотой, она к тому же представляла новый и непривычный еще в России тип — «роковая женщина, снедаемая страстями». Кстати сказать, в своих ролях Вера Холодная тоже держалась этого амплуа, она творила, как жила. Было в ней что-то неотразимо привлекательное, в самом прямом значении этого слова. Именно такие привлекают мужчин, к ним тянет, как магнитом, и, как правило, они сами прекрасно об этом знают, что только прибавляет силы их сокрушительному обаянию. Это своего рода божий дар: либо он есть, либо его нету!

Комплименты так и сыпались на молодую актрису, но Вера, против обыкновения, почти не реагировала на них. Сегодня она выглядела вялой, подавленной и печальной.

Может быть, творческие неудачи? Тем, кто дерзнет вступить на новую неизведанную дорогу, легко не живется! Авангарду всегда плохо приходится, это и к искусству относится в полной мере. А Вера Холодная недаром слыла новатором в своей профессии, к которой относилась очень серьезно и ответственно.

Или сердечные неурядицы? Молва приписывала «королеве» изрядную влюбчивость…

Рядом с Верой, практически не отходя от нее, держался темноволосый молодой мужчина с подбритыми в ниточку усиками. Он кружился вокруг актрисы, точно Луна вокруг Земли, время от времени заговаривал с ней, и тогда досада на лице Веры проступала еще отчетливее.

Никто из гостей Нащокина не знал этого типа. Его лицо с выступающей нижней челюстью выглядело несвежим, помятым, однако читалось на нем чуть презрительное выражение полной и непоколебимой уверенности в своих достоинствах и в своем превосходстве над окружающими.

Гостиная, в которой проходил прием, была обставлена богато и со вкусом. На фигурном паркете располагались ломберные столики и кресла в стиле ампир — прямые линии ножек и спинок, проложенные узкими лентами полированной бронзы, врезанной в мореный дуб. В углу гостиной стоял громадный концертный рояль красного дерева, гордость хозяйки, графини Марии Петровны.

Гости прохаживались по залу, некоторые сидели в креслах, вели оживленные беседы или просто болтали о последних петербургских новостях. Как ни странно, но тема великой войны, которую в составе Антанты вела Россия, в разговорах не затрагивалась, точно по молчаливому уговору.

— …у графа Васильчикова. Они что, друзья?

— Бога побойтесь! У Васильчикова — и друзья?!

— …милая моя! Пусть ваша тетушка обратится к обер-прокурору кассационного департамента Сената. Это мой дальний родственник, деликатный такой, добродушный старичок. Но превосходный юрист с громадным опытом. Я телефонирую ему. Надеюсь, он поможет вашей тетушке. Ведь Аделаида Венедиктовна статс-дама, я не ошибаюсь?

— …как же, третьего дня встретил я графа Андрея в Благородном собрании. Ну, что сказать? Выглядит он неважно, лицо серое, под глазами мешки. Запойное пьянство никого еще до добра не доводило. Э-э, батенька, мало ли что сухой закон военного времени!.. Чтобы граф Андрей да выпивки не нашел?! Он за рюмку горькой до Москвы пешком дойдет.

— …Савушкин купил за сто шестьдесят целковых годовалого жеребца, ахалтекинца. А жеребец возьми да околей! Кто ж его знает от чего, ветеринар только руками разводил. Эх, и ругался же корнет, слушать страшно было!

Два почтенных сановника, сидящие vis-a-vis за ломберным столиком, обсуждали свои планы на приближающееся лето.

— О! Я познакомился с неким помещиком, Ганецкий его фамилия. Отставной майор. И нанял я на лето в его усадьбе под Гатчиной верхний этаж большого каменного дома. Что за прелесть, Алексей Николаевич, если б вы знали! Комнаты громадные, парк дивный, с такими аллеями, каких я никогда не видывал, река, пруд, церковка старинная на пригорке… Алексей Николаевич, голубчик, да неужели вы все лето будете жить в городе? Ай-ай-ай, это даже жутко!

— Дела, князь, дела! Рад бы в дачный рай, так грехи не пускают. Я ведь вот уж как полгода избран в члены попечительского совета Общества взаимного кредита. Это, скажу вам, князь, анафемская работа! Удивительно, сколько в этом Обществе прохвостов и жуликов! Редкостная шайка пройдох, право слово!

— Пустое! Дела делами, а о здоровье тоже не грех подумать, мы с вами, голубчик, уже не юноши.

В гостиную вошел чуть запоздавший к началу приема гость, молодой мужчина, высокий шатен с мускулистой, изящной фигурой. Серые большие глаза выделялись на лице с правильными, благородными чертами. Это был князь Сергей Михайлович Голицын, поручик Лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка.

Левая рука поручика висела на черной перевязи, на груди виднелся крест ордена Святого Георгия 4-й степени и медаль «За храбрость». И та и другая награды считались в русской армии очень почетными: их удостаивали лишь за лично совершенный подвиг. Никто не сомневался, что поручик свои награды заслужил не в штабной палатке сидя, а в седле.

Боевой офицер, прибывший на побывку после ранения и вскоре возвращающийся в действующую армию, привлек к себе всеобщее внимание. В его одежде, манерах, выражении лица, во всем внешнем виде чувствовалась спокойная сила и уверенность в себе, сдержанная мужественная энергия. На какое-то время Сергей Голицын затмил даже звезду сегодняшнего вечера, Веру Холодную.

Спустя четверть часа к поручику подошел хозяин дома, граф Александр Николаевич. Нащокины доводились Голицыным отдаленной родней.

— Я слышал, князь, вас на турецкий фронт командируют? — поинтересовался Нащокин.

— Да, я подал рапорт, — вежливо кивнул Сергей.

Александр Николаевич, стараясь не привлекать к их разговору внимания, отвел Голицына чуть в сторону, к роялю:

— С вами побеседовать хотят, князь… Конфиденциально. Если не возражаете — в моем кабинете. Поднимемся на второй этаж…

Кабинет графа поражал воображение своим размером и убранством. Темно-коричневый, отлично натертый дубовый паркет. Высокий потолок со старинной лепниной: не то нимфы, убегающие от сатиров, не то какие другие мифологические персонажи… В центре потолка закреплена небольшая люстра из полированной бронзы. По стенам, обшитым деревянными панелями, — книжные шкафы, в недрах которых золотятся корешки книг. Широкие стрельчатые окна с огромными фрамугами завешены с двух сторон шелковыми портьерами.

— Присаживайтесь и подождите минутку, князь, — Нащокин указал Сергею на столик, на котором были сервированы два кофейных прибора, стояла бутылка «Шартреза» и коробка с сигарами. Затем граф Александр Николаевич вышел из кабинета.

Ждать поручику пришлось недолго. В кабинет вошел высокий старик в генеральской форме с императорскими вензелями на погонах. Голицын с первого взгляда узнал в нем министра Двора, члена Государственного совета, графа Владимира Борисовича Фредерикса.

— Ваше высокопревосходительство! — вытянулся поручик.

Фредерикс слабо улыбнулся:

— Рад видеть вас, князь! Как ваше здоровье? Поправились после ранения?

— Так точно, ваше высокопревосходительство! Подал рапорт и вскоре отбываю на турецкий фронт.

— Кхе-кхе… — прокряхтел Фредерикс. — Вот то-то и оно, что на турецкий. Поэтому вы, князь, мне необходимы. И не только мне!

«Загадками говорить изволите?» — подумал поручик.

О Фредериксе, а также его роли при императорском дворе князь Голицын был наслышан и к престарелому сановнику относился с почтением и уважением. Придворная лестница имеет скользкие перила и ступени, чем выше по ней взбираешься, тем больнее падать. Да и взбираются по ней по-всякому, используя порой не слишком чистоплотные приемы. Фредерикс, начавший службу еще при Александре Освободителе, деде нынешнего императора, поднялся на самый верх, ничем не замарав свою безупречную репутацию. Он славился своей абсолютной преданностью царствующему дому Романовых и был, несмотря на семидесятисемилетний возраст, человеком, которому Николай Второй всецело доверял и на которого полагался. А таким отношением императора к себе немногие могли похвастаться, излишней доверчивостью Николай не страдал! Граф Фредерикс был к тому же одним из пяти особо доверенных лиц, имевших право в любое время суток рассчитывать на аудиенцию у императора. При дворе не сомневались, что, случись надобность, Владимир Борисович не постоял бы перед тем, чтобы разбудить его величество.

— Вот что, князь, — продолжал министр Двора, — разговор у нас будет… э-э… особенный. Такой деликатный и неофициальный, что прямо не знаю… Можете считать, что графа Фредерикса, министра и камергера, тут нет, а есть так… тень бесплотная. И вообще — наш разговор только снится. Нам обоим. Поэтому давайте без чинов, не до них сейчас. Обращайтесь ко мне просто Владимир Борисович. Я же вас хорошо помню, Сергей Михайлович! Еще по параду довоенному, в Царском Селе, в тринадцатом году. Ах, какие чудеса вольтижировки вы там показывали! Да-а, и отца вашего я помню, и деда знавать доводилось.

Следующие пять минут говорил только Фредерикс, а Голицын, не перебивая, внимательно слушал престарелого сановника. И все лучше понимал, отчего их встреча обставлена с такими предосторожностями.

— Николенька очень хороший мальчик, честный и чистый, — грустно говорил министр, — но в реальной жизни он ни бельмеса не смыслит! Ведь удрал не куда-нибудь, а на фронт, бить супостата и Отечество спасать. Понятное дело, никто бы его добром туда не отпустил. В сообщники взял своего дядьку, Бестемьянова Петра. Машину нашли брошенной у Николаевского вокзала. Там — записка, мол, не волнуйтесь и не ищите, победим врага — вернусь. Или грудь в крестах, или голова в кустах! Эх, молодо-зелено… Я, князь, сам таким в его возрасте был. Мы допросили, кого можно… Никто ничего не знает. Наверное, Николенька тщательно готовился. И что теперь прикажете делать? Ну, дам я по шапке дворцовому коменданту, пропесочу за ротозейство дворцовую стражу, а толку с того? Приметы разосланы абсолютно по всем полицейским участкам, хоть мы, конечно же, не указываем, кого именно нужно поймать. Однако надежды мало. Наверняка он выправил себе документы. И притом — не один комплект. Кроме того, еще раз: не можем же мы открытым текстом сообщать, что беглец — юный великий князь. Это — удар по репутации правящей династии! Представляете, поручик, какое оружие могут получить в свои руки враги России, как внешние, так и внутренние?

— Куда же именно он мог бежать, Владимир Борисович?

— Скорее всего — на турецкий фронт.

— Почему не на прусский? Не на австрийский? — недоумевающе спросил Голицын.

Фредерикс посмотрел на дверь, смущенно кашлянул. Мощный с залысинами лоб графа прорезала вертикальная складка.

— Несколько недель назад штабс-капитан Андрей Левченко попал в плен к туркам, — печально произнес он.

— Позвольте полюбопытствовать, Владимир Борисович… А кто такой этот Левченко? Не имею чести знать…

— То-то и оно! Старший брат Веры Холодной… Э-хе-хе, любезный Сергей Михайлович! Я же говорил вам, положение деликатное. Николеньке шестнадцать лет, вы себя в шестнадцать вспомните! Сплошная, поручик, романтика и ветер в голове. Юнец, со свойственной его возрасту пылкостью, влюбился. Да, в королеву синематографа Веру Холодную. Ту самую, которая сейчас в гостиной графа изволит пребывать. Вы обратите на нее внимание, князь: чертовски хороша! Она его отвергла: член императорской фамилии как-никак, зачем актрисе такой рискованный роман? Да и молод он для нее! А этот дурачок надумал: мол, я рыцарственно спасу ее брата, и уж тогда… Для его лет такое поведение вполне объяснимо, но нам с того не легче. Откуда, спросите, мне известны его мотивы? Я же старый караульный пес, Сергей Михайлович, я на дворцовой службе все зубы съел. Мне ли не догадаться! О его влюбленности в актрису половина Царского Села знала, такое не скроешь. Да и проболтался Николенька парой слов своим ровесникам, что, дескать, попал в плен к супостату братец его любимой и как бы замечательно было его спасти. Ах, если бы эти оболтусы обмолвились мне об его словах! Но — увы! Видите, князь, тут у Николеньки и патриотизм, и влюбленность пылкая, и юношеский задор, и бог знает что еще перемешано. Каждый в юности уверен, что способен в одиночку горы своротить да мир перевернуть. С годами это проходит. Но… Представьте, какую кашу он с таким месивом в голове может заварить и в какое болото влипнуть!

— Да-а, ну и дела! — поручик покачал головой. — И вы, ваше высокопревосходительство, хотите, чтобы я…

— Не только я хочу! — воскликнул Фредерикс. — Речь идет о просьбе от лица всей императорской фамилии и лично государя. Вы, поручик, отбываете на турецкий фронт, в распоряжение генерала Юденича. Так вот, не могли бы вы аккуратно и деликатно прозондировать всех вольноопределяющихся и прапорщиков запаса? Особенно поступивших совсем недавно. Очевидно, Николенька не только изменил внешность, но и имеет несколько комплектов безукоризненных документов!..

— Но почему именно я? Я же не в сыскной полиции работаю!

— Агенты сыскной полиции им тоже занимаются! Естественно, им невдомек, кого ищут. Знают лишь словесный портрет и о главной примете: шрам от ожога на правом запястье. Но государь хочет, чтобы поисками молодого шалопая занялся еще и честный боевой офицер!

— Ведь в нашей армии есть немало честных офицеров, Владимир Борисович! И повыше меня чином…

— Но вы, князь, — один из самых честных! Кроме того, вы храбры и умны. Ваши подвиги в Восточной Пруссии говорят сами за себя. Вы с блеском выполнили два очень непростых задания. А что чин у вас невелик, так это пустое: иной поручик двух полковников стоит. И знайте, князь, если вы отыщете Николеньку, милость государя будет безграничной. Вот рекомендательное письмо к генералу Николаю Николаевичу Юденичу. Его, в случае необходимости, можете посвятить в детали своей деликатной миссии. Но лучше было бы избежать этого.

…Когда Голицын, пообещав Фредериксу сделать все возможное, чтобы отыскать беглеца, вернулся в гостиную графа Нащокина, поручика представили Вере Холодной. Она посмотрела на князя своими глубокими томными глазами и печально сказала:

— А вы чем-то похожи на моего несчастного брата!

— Надеюсь, с ним все будет хорошо, вы встретитесь с ним и даже познакомите нас, — вежливо ответил Сергей.

— Ах, как бы я этого хотела! Я слышала, вы отправляетесь на турецкий фронт?

— Да, сударыня. Послезавтра.

Вера была права: чувствовалось в поручике Голицыне и штабс-капитане Левченко глубокое внутреннее сходство. Равно как и во многих других молодых русских офицерах. Ах, как вспоминалось им порой счастливое довоенное время! Они были молоды, хороши собой, веселы и беспечны. Чудили! Так чудили, что порой самим не верилось: неужели может человек такое — мало что выдумать, так еще и сотворить… Они были сумасбродами, озорничали буйно, талантливо и совсем не зло.

Молодости, энергии, внутреннего жара им на все хватало: на дружбу и любовь, на стихи и веселое хвастовство, на охоту и кутежи, на ссоры и примирения. Но настало суровое военное время, и эта блестящая молодежь отправилась на фронт, чтобы защищать Отечество.

В самом конце званого вечера, когда гости уже начали расходиться, актриса подошла к князю Голицыну и незаметно отвела его чуть в сторонку.

— У меня к вам просьба, князь. Мне необходимо встретиться с вами наедине…

Когда она сказала это, глаза ее странно изменились: стали по-настоящему огромными и влекущими. Поручику захотелось, что называется, утонуть в них. До чего же она была хороша: высокий чистый лоб; глаза яркие, миндалевидные; тонко очерченный прямой нос, алые полные губы… одета с не бросающейся в глаза роскошью.

«Какая женщина! — потрясенно подумал Сергей Голицын. — Ах, какая женщина!»

А невдалеке стоял и смотрел на эту сцену тот самый темноволосый мужчина с усиками, что увивался вокруг Веры Холодной весь вечер.

Нехороший был у него взгляд. Пристальный, напряженный, словно мужчина подслушивал разговор поручика и актрисы.

4

Полуденное солнце ярко сияло над красавицей Курой, отражаясь в ее воде мириадами слепящих бликов. Вытянувшись на двадцать верст вдоль обоих берегов реки, лежал Тифлис, один из самых красивых и своеобразных городов Российской империи.

Особенно хорош Авлабари — центральный район города. Историческая местность. Камни этой мостовой помнят древний Картли, великую государыню Тамару, царя Вахтанга.

На одной из улиц Авлабари за тенистым сквером стоял солидный двухэтажный особняк из красного кирпича. В нем располагалось тифлисское отделение Русско-Азиатского банка.

Минут через двадцать пополудни перед особняком остановилась извозчичья пролетка, из которой вышли двое: невысокий усатый молодой человек, по виду преуспевающий купчик, и пожилой мужчина, в котором сразу можно было опознать лакея. Пара двинулась к входу в банк, тихо, но возбужденно переговариваясь на ходу.

— Пойдешь ты! — молодой купчик сделал уверенный жест рукой, хоть уверенности в его голосе явно не хватало.

— Да как же я пойду? — еще более неуверенным тоном ответил пожилой. — Я ведь никогда прежде аккредитивов не снимал. Перепутаю что-нибудь…

— Ничего не перепутаешь! Там на предъявителя. Покажешь вот это. Не могу я идти, мне опасно. А без денег нам никак нельзя.

Слуга уныло кивнул, взял из рук усатого молодого человека бумаги и скрылся за входными дверями банка. Купчик остался на улице и стал нервно прохаживаться взад-вперед. Он то убыстрял шаги, то замедлял их, хмурил брови, покусывал нижнюю губу. Словом, вел себя несколько странновато для человека, который всего лишь послал слугу снять с аккредитива некоторую сумму. Словно опасался чего-то.

Неподалеку от входа в банк стоял на углу двух улиц немолодой городовой. Выглядел он просто потрясающе, именно таким, в представлении обывателя, и должен быть образцовый городовой: рослый, широкоплечий и пузатый, с роскошными бакенбардами, пышными седоватыми усами и подусниками. В лучах тифлисского солнца ярко блестели начищенная номерная бляха и пряжка ремня. А сапоги-то как сверкали! На боку городового висела шашка, не кавалерийская, конечно, а из тех, что в просторечии именуются «селедками». Что и говорить — внушающий уважение страж порядка!

Городовой нес службу не первый год, был бдительным. Поведение молодого человека, который так и метался туда-сюда около двери особняка, ему не понравилось. И выражение лица тоже: тревожное какое-то. А здесь не что-нибудь, а банк! Мало ли…

Городовой крякнул в усы и тяжелыми шагами подошел к беспокойному молодому человеку:

— Э-э… почтеннейший! Паспорт ваш покажите. Или еще какой документ.

Тут поведение купчика стало совсем подозрительным! Он сперва покраснел, точно вареный рак, затем побледнел и стал лихорадочно хлопать себя по карманам.

«Эге! — подумал блюститель порядка. — Что это он там нащупывает? Хорошо, ежели паспорт, а ну как револьвер?»

И тут случилось такое, что у городового глаза на лоб полезли, а подозрение, что перед ним мазурик, переросло в уверенность: у молодого человека отклеился правый ус! Такое случается, когда гримироваться толком не умеешь, да еще и вспотеешь от волнения.

Городовой железной хваткой взял купчика за локоть. Куда ж его тащить? В участок? Сдать околоточному, пусть разбирается? А может, сразу… Городовой глянул в сторону мрачноватой громады Метехского замка, где размещалось тифлисское жандармское управление и отдел контрразведки Кавказского фронта. Молодой человек дернулся, но куда ему было справиться с такой громадиной!

И в этот драматический момент из дверей банка вышел пожилой слуга. Лицо его лучилось: похоже, он удачно выполнил поручение своего хозяина и деньги с аккредитива снял. Но когда он увидел происходящее, в глазах его мелькнул ужас. Он стремительно бросился к городовому:

— Милейший! Отпустите моего хозяина, он ни в чем не провинился! — тон пожилого слуги был просительным и заискивающим.

Отпустить? Как бы не так! Сперва разберемся, что вы за птички!

— Это что за накладные усы?! — грозным басом пророкотал городовой. — Вы кто такие? Налетчики? Анархисты? А может, вовсе германские шпионы?!

Хоть вид у городового был угрожающим и его — настоящие! — усы топорщились, словно у рассерженного кота, но… Но опытный служака ясно чувствовал: никак не тянет эта пара на налетчиков! Да и на шпионов тоже. Что до анархистов и прочих революционных элементов, так их сейчас днем с огнем не сыщешь. Это десять лет тому назад в Тифлисе ужас что творилось: чуть не каждый день бомбы взрывали. Но за эту публику круто взялись, они попритихли, по щелям попрятались. Так что больше всего напоминала эта парочка обыкновенных мошенников.

Купчик, которого городовой продолжал крепко держать, ничего не ответил, только глазами сверкал. Пожилой оказался разговорчивее:

— Какие мы налетчики, ваше превосходительство? Хозяин это мой, у них спектакль любительский дома, загримировался вот, а в натуральный вид себя привести-то и забыл!

Городовой недоверчиво усмехнулся: м-да! Уж слишком такое объяснение белыми нитками шито, враньем отдает! Ишь ты, его аж в превосходительства произвели, прям как генерала. Сейчас я вам, господа мазурики, покажу «превосходительство»! Но тут он заметил, как пожилой слуга ловким незаметным жестом протягивает ему какую-то бумажку. Страж закона и порядка скосил глаза.

Ого! Бумажка оказалась сторублевой ассигнацией. Тут мысли городового побежали совсем по иному направлению…

Нет, нельзя сказать, что он был особо корыстолюбив и драл взятки с кого и за что угодно. Однако детишек кормить надо, не так ли? И сестра болеет, а доктора в Тифлисе дорогие. И старики родители… Меж тем сто рублей — денежки приличные, это его трехмесячное жалованье!

Опять же, будь эти субчики по-настоящему опасны, нипочем бы городовой денег не взял и их не отпустил. Но вот не чуял он настоящей-то опасности! Ни стрельбы в банке не было, ни взрывов… Не выскакивают из дверей ополоумевшие кассиры с воплем: «Караул! Ограбили!» Все тихо, спокойно и благолепно. Провернули эти двое какую-то хитренькую аферу? Так и бог бы с ними, пусть служащие банка пастью не щелкают. Вклады, кстати, застрахованы, а он даже и вкладчиком Русско-Азиатского банка не является, рылом не вышел-с! Ему что, больше всех надо? Вот и думай тут…

Ясное дело, думал он недолго. Волосатая кисть, удерживающая локоть молодого человека с приклеенными усами, разжалась. И сотенная мгновенно оказалась в ней.

Купчик, морщась, стал поправлять отклеившийся ус, и тут городовой заметил на тыльной стороне правого запястья молодого человека странный, точно от ожога, шрам в форме латинской буквы «W».

Городовому показалось, что где-то он о таком шраме слышал. Только вот где? От кого? В связи с чем? Но быстротой соображения страж порядка не отличался, был тугодумом. Пока он силился вспомнить обстоятельства, при которых услышал о таком вот шраме, пара непонятных личностей успела исчезнуть в аллеях скверика напротив здания банка.

Кстати, так ничего городовой и не вспомнил.

5

Небо над небольшим городком Эрджишем, расположенным на северном берегу озера Ван, заливала влажная апрельская синева. Ярко светило солнце, южный ветерок нес запах свежей озерной воды, расцветающего жасмина и еще чего-то радостного, неуловимо весеннего. Весело и ошалело кричали птицы: они тоже приветствовали расцвет весны, пели свои гимны торжествующей природе.

Но выражение лиц у двоих людей в генеральских кителях русской армии было отнюдь не веселое. По некоторым деталям поведения становилось очевидно: эти двое знают друг друга давно, хорошо и находятся в приятельских отношениях. Сейчас они негромко переговаривались между собой.

Одним из них был генерал-майор Николай Николаевич Юденич, командующий Кавказской армией. Юденичу пошел пятьдесят третий год, но генерал не утратил ни юношеской прямизны осанки, ни прицельной точности взгляда, ни быстроты ясного, острого ума. Верховный главнокомандующий русской армией великий князь Николай Николаевич заслуженно считал своего «двойного тезку» одним из лучших стратегов России и очень доверял Юденичу. Сейчас на плечах Юденича лежала вся ответственность за положение дел на русско-турецком фронте.

Собеседником Юденича был его подчиненный, генерал Петр Иванович Огановский, который командовал 4-м Кавказским корпусом. Он был несколько моложе Юденича и славился как блестящий тактик, мастер маневренной войны. Во всем облике Огановского ощущалась скрытая сила. Чем-то напоминал Петр Иванович туго сжатую стальную пружину, которая готова распрямиться и ударить.

Оба генерала с блеском окончили Академию Генштаба, правда, в разное время. «Фазаны», как называли генштабистов, считались элитой русского генералитета и всегда тепло относились друг к другу.

— Что-то давненько подарочек не прилетал, — нервно посмеиваясь, сказал Огановский. — С полчаса… Я уже привыкать начал, право слово!

— Перестаньте, а то накличете, — в сердцах отозвался Юденич. — Не томите душу, без того тягостно.

Вдруг откуда-то сверху раздался жуткий, ни на что не похожий визгливый вой, точно свора чертей из ада вырвалась. Двумя секундами позже в километре от генералов вспух куст грандиозного разрыва, грохнуло так, что ушам стало больно, задрожала, как при сейсмическом толчке, земля.

— Накликали! — мрачно усмехнулся Юденич. — Взял бы их наводчик на четверть градуса правее по горизонтали, и нет двух толковых русских генералов. Даже погон от нас не нашли бы.

— Вероятность слишком мала, — живо возразил Огановский. — Они же сажают в божий свет, как в копеечку. Слишком должно не повезти, чтобы прямиком под эту дуру угодить.

— Это до поры до времени они в божий свет сажают, — еще более мрачно сказал Юденич. — Что с потерями от обстрела: большие?

— А нет потерь. Пока нет, берегут нас святые угодники. Разве что полевую кухню прямым попаданием накрыло. Лошадь и ездовой прямиком на небо вознеслись. Н-но… Тут ведь что плохо, Николай Николаевич: боятся солдатики. Я их понимаю, мне — и то страшно. Ведь заглянешь в воронку, так оторопь берет: готовый пруд. Заливай воду и разводи карасей. Психологическое давление оказывают, сволочи, не считаясь, заметьте, с расходами. Представляю, сколько может стоить один выстрел. Но как только случится первое серьезное попадание с множеством жертв, расходы сразу же окупятся, вот ведь что! У каждого второго солдатика полны штаны будут от страха. Не считая каждого первого. И как я такое воинство в бой поведу? Бог мой, откуда у турок эта пакость взялась на нашу голову?!

— От немцев, откуда ж еще? Пакость, как вы изволили выразиться, изготовлена в Эссене, на заводах Круппа. Как она оказалась здесь? Очень просто, по настоятельному совету тех же самых немцев. Я вам даже скажу, чья это блестящая выдумка. Гольц-паша постарался, голову на отсечение даю.

— Гольц-паша? — переспросил Огановский и тут же догадался: — А-а! Это вы про фон дер Гольца, главу немецкой военной миссии при Генштабе турок?

— Про него, — кивнул Юденич. — Я с этой хитрой прусской сволочью лично знаком. В 1903 году отношения у нашего государя с кузеном Вилли были еще более-менее приличные. Проводились тогда под Вильно совместные с немцами маневры и штабная игра. Я в ту пору служил полковником оперативно-тактического отдела Генерального штаба. Вот там, на Виленских учениях, и познакомились. Фон дер Гольц тоже штабистом был. Русских он уже тогда терпеть не мог и даже не слишком это скрывал. Хитер, как целый выводок лисиц. Выученик самого фон Шлиффена. Кстати, Петр Иванович, как у вас с агентурной разведкой?

— Грех жаловаться, а почему вы спрашиваете, Николай Николаевич?

— Кто у Киамиля начштаба, знаете?

— Знаю. Некий полковник Вильгельм фон Гюзе. Правда, более мне ничего о нем не известно.

— Это жаль, что более ничего. Ладно, я пошлю запрос в наш Генштаб. Надо бы фигуру этого прохвоста прояснить. Сам Махмуд никогда звезд с неба не хватал, а вот этот немец может осложнить нам с вами жизнь. Подробных карт у противника, видимо, нет. А что, если появятся? Вы только представьте, что произойдет, если турки выяснят точную дислокацию наших войск и составят подробные карты. Это закончится весьма печально.

Огановский представил, и лицо его окончательно помрачнело. Было от чего.

Оба военачальника прекрасно понимали, что никакого противоядия против «Большой Берты» у них нет. У русских отсутствуют аналогичные орудия, способные накрыть страшную дальнобойную сверхгаубицу врага.

— М-да! — зябко передернул плечами Огановский. — А если они вдобавок ухитрятся подсадить сюда своего наблюдателя-корректировщика? Тогда нам совсем погано придется, Николай Николаевич. Могут ведь сорвать наше наступление. Вот что: эту дальнобойную мерзость нужно уничтожить!

— Хорошая мысль! — с иронией произнес Юденич. — Как?

— Аэропланы? — задумчиво спросил Огановский, и непонятно было, к кому он обращается: к собеседнику или к самому себе. — Правда, в условиях гористой местности использовать их тяжело, но, может, стоит попробовать?

— Стоит, — немедленно согласился Юденич. — Мне, кстати, еще вчера та же самая мысль в голову пришла, и я уже телеграфировал в ставку Верховного. Оттуда обещали прислать несколько «Фарманов». Но вот что меня смущает: не мог этот фон Гюзе не просчитать такой простой вариант наших ответных действий, ежели он не полный осел. Значит, у противника может иметься некое противоядие!

Разговор двух генералов прервал нарастающий свистящий вой падающего снаряда. На этот раз он брякнулся в прибрежные воды озера. Раздался утробный грохот, над озером встал могучий фонтан воды высотой с пятиэтажный дом.

— Ух ты! — воскликнул Огановский. — Это сколько же рыбы наглушило! Сейчас пошлю команду, пусть соберут. Солдатики полакомятся, рыбешка здесь вкусная…

6

На ширазском ковре лежала яркая, узкая полоса света, просочившаяся сквозь щель между тяжелыми шторами. Эта полоса приблизилась к вычурной кровати непривычной овальной формы. Ножки и спинки кровати были причудливо изогнуты. Полированное дерево спинок украшал сложный орнамент из переплетающихся спиралей, окружностей, эллипсов, причудливые арабески в стиле позднего барокко. Очень модерновая мебель, на такой кровати не всякий человек уснет.

Солнечный лучик дотянулся до лица спящей женщины, нежно тронул ее щеку, пощекотал шею. Вера Холодная вздохнула сладко и глубоко, потянулась под атласным белым покрывалом всем своим гибким молодым телом, открыла глаза. Актриса изящно, словно кошка, повернулась, бросила взгляд на настенные часы: начало двенадцатого.

«Рано еще! — подумала Вера Холодная. — Попытаться снова заснуть?»

Королева синематографа ни в коем случае не была лентяйкой и сибариткой, работала Вера Холодная до седьмого пота. Но и отдохнуть она умела! К тому же вставать с петухами в ее кругу считалось — как бы это сказать? — немодным. Принято было отходить ко сну далеко за полночь, ближе к рассвету. Ничего не попишешь — стиль жизни такой! Волей-неволей до полудня в кровати нежиться будешь.

Еще раз: работать Вера Холодная умела и любила, пользовалась громадной популярностью, а потому и зарабатывала немало, даже по столичным меркам. С такими доходами она могла позволить себе снимать роскошную семикомнатную квартиру на втором этаже одного из новых многоэтажных домов на Александровском проспекте. Квартира была оформлена и обставлена в едином стиле, который лучше всего назвать изысканным декадансом. Стиль этот, отличающийся утонченностью и барочной вычурностью, в котором оригинальность исполнения преобладает над содержанием, не совсем, пожалуй, соответствовал собственным вкусам Веры Холодной, она предпочла бы что-нибудь попроще, но… Назвался груздем — полезай в кузов! Что это за «роковая женщина, снедаемая страстями», без декаданса? Не поймут-с!

Спальня актрисы была выдержана в бело-золотых тонах. Казалось, что в этой просторной комнате нет ни одной прямой линии, даже углы стен были слегка округлены. Огромное зеркало отражало два туалетных столика, раскиданные по ковру в кажущемся беспорядке мягкие табуретки на гнутых ножках, полочки и этажерки, уставленные вазочками, флакончиками и какими-то красивыми безделушками вовсе непонятного назначения.

Живых цветов в спальне не было, для них, — а Вера Холодная получала букеты и корзины с цветами ежедневно и в немалом количестве, — другие комнаты есть. Зато было очень много изображений цветов, выполненных разными художниками, но в одинаковой манере. Той же самой — поздний декаданс, когда не сразу догадаешься, что это за цветок изображен и цветок ли это вообще.

Конечно, не только цветы были темой небольших картин, рисунков, набросков, эскизов, которые были во множестве развешаны по стенам комнаты. Вера вообще любила живопись и неплохо разбиралась в ней.

Она гордилась, что ей дарили свои работы такие признанные мастера, как Александр Бенуа и Мстислав Добужинский. Но более всего актриса любила небольшой этюд прерафаэлита Габриэля Росетти, женскую головку. Этот этюд висел над одним из ее туалетных столиков, и, хоть внешнего сходства с хозяйкой квартиры в женской головке не обнаруживалось, чем-то она неуловимо напоминала Веру. Гордым и загадочным взглядом, быть может?

Одно изображение вносило явный диссонанс в это художественное изобилие. Уже хотя бы потому, что это был фотопортрет, единственная фотография в комнате, ее актриса повесила над вторым туалетным столиком. Фотопортрет был выполнен в тоне сепия, с него смотрела сама Вера Холодная в одной из своих ролей. Актриса недаром любила этот портрет: фотографу удалось почти невозможное, он смог передать стремительное и текучее выражение ее прекрасного лица, поймать неуловимый момент перехода одного настроения в другое.

Поспать еще часок Вере так и не удалось — раздался осторожный стук, дверь открылась, и вошла горничная:

— К вам с визитом молодой мужчина, офицер. — Она протянула хозяйке серебряный подносик.

Актриса привстала, взяла с подносика визитную карточку: «Князь Сергей Михайлович Голицын, поручик Лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка».

— Ах да! Я же сама… На половину двенадцатого… Просите!

Нет ничего удивительного в том, что Вера Холодная собиралась принять Голицына в спальне, лежа в постели. Это тоже было принято в ее кругу, представляло еще одну черту того же куртуазного, богемно-декадентского стиля.

Сергей вошел, коротко поклонился:

— Я всецело к вашим услугам, сударыня!

— Присаживайтесь, князь, — сейчас, полулежа, одетая лишь в пеньюар и укрытая атласным покрывалом, Вера Холодная была редкостно очаровательна. — Я очень признательна вам за визит.

Голицын уселся на пуфик, стоящий рядом с овальной кроватью. Его ноздрей коснулся тонкий аромат женской кожи и французских духов «Пуазон».

«Бог мой, но до чего же она хороша! — подумал Сергей. — Зачем же я ей понадобился?»

Ответ он получил немедленно:

— Князь, меня очень волнует судьба моего несчастного брата. Мы всегда были так близки с Андреем! И вот он в плену, я ничего не знаю о нем… Может быть, он тяжело страдает… Я подумала: вы ведь будете там же… Возможно, встретите Андрея, поможете ему…

— Простите, где «там же»? — недоуменно поинтересовался поручик Голицын. — В плен я не собираюсь! И, окажите любезность, называйте меня просто Сергей, ведь мы же не на официальном приеме.

Недоразумение быстро разъяснилось: просто Вера Холодная была бесконечно далека от военного дела и фронтовых реалий. Она наивно полагала, что русско-турецкий фронт представляет собой нечто вроде большого светского салона, где все друг друга знают. Актриса была наслышана о поручике Голицыне, героический ореол, окружавший князя, навел женщину на мысль, что Голицын, может быть, поспособствует освобождению штабс-капитана Левченко… Правда, механизм этого «способствования» Вера Холодная себе совершенно не представляла. Ну, совершит блистательный поручик очередной геройский подвиг, долго ли ему, и ее любимый брат окажется на свободе! Да, да — это было трогательно похоже на то, как представлял себе предприятие по вызволению штабс-капитана Левченко из плена влюбленный в Веру великий князь Николай.

Сергей только усмехнулся мысленно такой детской наивности, но разубеждать актрису в своей способности хоть луну с неба достать ему вовсе не хотелось! Эта женщина кружила ему голову, глядя на нее, он пьянел, точно от бокала «Ирруа». Теперь он хорошо понимал молодого великого князя Николеньку: ради такой в преисподнюю полезешь дьявола за рога дергать.

Сергей Голицын кем-кем, а монахом и аскетом не был! Он любил женщин и пользовался взаимностью, потому что был молод, хорош собой, редкостно обаятелен, остроумен и весел. Да к тому же тот самый героический ореол! Еще бы Голицыну не пользоваться успехом у женщин! У поручика было множество романов, но надо сказать, что ни в одном из них не было и следов пошлости. Нет, это всегда становилось прекрасным дуэтом во славу радости жизни и любви. И вот сейчас поручик явственно чувствовал, как его медленно, но верно затягивает воронка нового любовного омута.

Сопротивляться? А с какой бы стати?!

— Ведь вы обещаете, Сергей?

— Я постараюсь, — честно ответил поручик. — Но я очень постараюсь! Я сделаю все, что смогу, для спасения вашего брата, сударыня, — добавил он, подумав, что в самом деле совершит все возможное и невозможное ради того, чтобы добиться благосклонности этой прекрасной женщины.

— Сергей! — томным голосом произнесла актриса. — Я попрошу вас еще о двух одолжениях…

— Рад служить вам! — наклонил голову князь.

— Во-первых, вы тоже называйте меня просто Верой. Договорились? Вот и замечательно! А во-вторых… — она некоторое время молчала, а затем, вздохнув, продолжила: — Ах, эта проклятая война, будь она неладна! У меня есть личный оператор, он снимал три последних моих фильма. Владислав Юрьевич Дергунцов, вы, Сергей, возможно, видели Владислава на том приеме у графа Нащокина. Такой, с усиками. Он еще не отходил от меня. Я очень ценю этого человека, Сергей! Нет, нет, не как э-э… близкого друга, а как изумительного профессионала. Посмотрите: вон, над столиком мой фотопортрет. Это его работа. Превосходно, не правда ли?

— О да! Но в жизни вы еще прекрасней, Вера! — пылко воскликнул Голицын.

Королева кино потупила глаза:

— В самом деле? — Вера Холодная не сомневалась в искренности восхищения князя, она себе цену знала. — Так вот, хорошего оператора нелегко найти, а такого, как Владислав, почти невозможно. И что же? Дергунцов мобилизован! Никак не удалось освободить его от этого… Будет фронтовым корреспондентом. Он меня просил… Словом, не могли бы вы поспособствовать, чтобы Владислав был направлен именно в Турцию. Он считает, что там безопасней всего…

«Это очень зря он так считает! — мысленно усмехнулся Голицын. — Хотя, конечно, веселые кабачки Тифлиса и Эрзерума — это не гиблые болота Восточной Пруссии! Странная позиция для мужчины: стремиться туда, где опасность меньше… Впрочем, что с него, штафирки, взять! Замолвлю словечко, никакого труда мне это не составит».

— Сделаю все, что в моих силах! — пообещал Голицын. — Не думаю, что добиться этого будет слишком сложно.

— Я бесконечно признательна! — ее губы дрогнули в улыбке, щеки окрасил слабый румянец. — Но, возвращаясь к моей главной просьбе… Сейчас я покажу вам фотографию моего несчастного брата!

С этими словами Вера Холодная, откинув покрывало, встала с кровати и, как была, в пеньюаре, босиком, подошла к бюро красного дерева и открыла один из ящичков.

Голицын с восхищением глядел на стройную фигурку актрисы и ее маленькие босые ножки. Вера Холодная обладала изумительно пропорциональным сложением и двигалась грациозно, как профессиональная танцовщица. Сердце поручика билось все сильнее, во рту пересохло. Да, Вера была неописуемо хороша и желанна.

— Вот он, мой братик Андрюша! — женщина протянула Сергею фотографию кабинетного формата. При взгляде на нее Вера не смогла сдержать слез.

— Тому, кто спасет моего несчастного брата… я бы все на свете… до конца дней!.. — тихо сказала она.

В ее широко открытых глазах Сергей Голицын явственно прочитал: «Спаси моего брата, и я буду твоей!»

…Уже садясь в пролетку, поручик Голицын четко осознал: он пылко влюбился в эту роковую женщину! Сергей с замиранием сердца вспомнил, как на прощание Вера обвила руками его шею и нежно прикоснулась губами к щеке:

— Я буду молиться за вас, Сергей…

Он достал трогательный подарок Веры: медальон с ее портретом и прядью волос, посмотрел на него восхищенным взглядом и покачал головой.

«Ну и влипли вы, князь! — мысленно сказал Голицын, обращаясь к самому себе. — Просьба Фредерикса, да что там Фредерикса, самого государя императора! Обещание, данное блистательной Вере… Не очень-то ясно, как их совместить! А самое главное: воевать-то когда, разрази меня гром?! Уж, наверное, генерал Юденич передо мной свои задачи поставит…»

7

Казалось бы, Вильгельм фон Гюзе имел все основания быть довольным: уже сутки чудовищная гаубица исправно выпускала снаряд за снарядом. Изделие крупповских оружейников работало четко, как часы. Столь же четко работали сменяющие друг друга орудийные расчеты.

Но ни немец, ни его номинальный начальник, турецкий генерал Махмуд Киамиль-паша, до конца довольными не были. Сейчас оба они стояли в полукилометре от «Большой Берты» и наблюдали, как она изрыгает свои громадные снаряды, летящие в сторону русских позиций.

То-то и оно, что «в сторону», именно это удручало фон Гюзе и Киамиль-пашу. Говорить о точности стрельбы не приходилось, а раз так, то эффект от нее был более психологический, нежели разрушительный.

— Шуму много, — недовольно произнес Махмуд Киамиль-паша, — а вот много ли проку от такой стрельбы? Снаряды летят настолько далеко, что мы не можем проконтролировать результаты. Где они взрываются? Нам это неизвестно, мы стреляем почти наугад.

— Вынужден согласиться с вами, — мрачно отозвался Вильгельм. — Кроме того, каждый выстрел «Большой Берты» стоит денег. Весьма немалых денег! А деньги нужно тратить с умом. Конечно, если такой снаряд вдребезги разнесет, скажем, русский армейский нужник вместе со всем его содержимым, это не окупит даже сожженного пороха.

В очередной раз раздался громовой удар, под ногами собеседников вздрогнула земля. Еще один громадный снаряд, с воем разрывая воздух, помчался на север.

— Что вы, как мой начальник штаба, сделали для того, чтобы исправить ситуацию? — требовательным тоном спросил турецкий генерал. — Не могу же я сам заниматься этим вопросом. Аллах свидетель — у меня и без того хватает проблем!

Полковник фон Гюзе скрыл насмешливую улыбку: да, формально он подчиняется этому турецкому варвару, но если посмотреть в корень, то еще большой вопрос, кто из них принимает окончательные решения. В отношениях турецких военачальников и их немецких помощников и подчиненных весьма нередки были случаи, когда «хвост вилял собакой». По крайней мере здесь наблюдался как раз такой случай. Фон Гюзе считал подобное положение вещей справедливым: никакие пышные звания и ордена величиной с тарелку не заменят профессиональной военной выучки прусского образца.

— В расположение русской армии были направлены несколько лазутчиков. Увы, все они оказались растяпами и были задержаны казачьими разъездами.

— Досадно!

— Неизбежные издержки, — пожал плечами немец. — Последний из лазутчиков, самый опытный, отправлен в Сарыкомыш. Пока что он не вернулся, и никаких сведений о нем нет. Но, эфенди, думаю, что попадется и он. Я не слишком полагаюсь на лазутчиков, а армейская полевая контрразведка у русских налажена, надо отдать им должное, весьма неплохо.

Махмуд нахмурился: что же получается, ему докладывают о сплошных неудачах? И стрельба могучей гаубицы так и будет оказывать на русских по большей части лишь психологическое воздействие? Не этого он ожидал, когда давал согласие на предложение Вильгельма фон Гюзе об установке «Большой Берты»!

— Что лазутчики? Это лишь вспомогательные меры. Нам нужны точные карты русских позиций. И надеюсь, эфенди, вскоре у нас будут такие карты, которые вам и не снились! — уверенным тоном сказал немец, желая приободрить Киамиль-пашу.

— Каким образом, позвольте узнать? — Киамиль был заинтригован.

— Пусть это пока останется моим секретом. Не хочу испытывать судьбу и раньше времени посвящать вас в скучные подробности, — вот теперь фон Гюзе ясно давал понять турецкому генералу, кто есть кто. — Когда дело будет сделано, вы узнаете все детали.

Турок с мрачным видом кивнул. Он, конечно, понимал, что его вежливо поставили на место, но ссориться с немцем не захотел. Вильгельм фон Гюзе был слишком ценным специалистом, Махмуд нуждался в нем. Кроме того, пока что все хитроумные замыслы немца успешно претворялись в жизнь и давали отличный эффект. Было у Киамиль-паши, хитрого, как шакал, и еще одно соображение. Пусть Вильгельм фон Гюзе делает что хочет, пусть рискует своей репутацией и карьерой. Если он добьется успеха, то успех этот всегда можно будет разделить пополам или вовсе приписать себе. А если не добьется, то это будет только его провал. Вот так это будет выглядеть в глазах высшего турецкого командования. И немецкого, кстати, тоже.

— Допустим, что вам удастся достать карты, — сказал Махмуд. — Но ведь нужен еще и артиллерийский наблюдатель, который по второму комплекту карт должен корректировать огонь!

— Эта догадка делает честь вашему уму, генерал, — несколько высокомерно парировал фон Гюзе. — У нас будет такой наблюдатель. Да, в самом скором времени.

Вновь раздался громовой удар выстрела.

Командующему третьей турецкой армией никак не давала покоя еще одна мысль: засечь позицию громадной гаубицы не составит большого труда для разведки противника! «Большую Берту» не спрячешь от русских. И если они сумеют каким-либо образом уничтожить могучее орудие, это будет серьезным пятном на репутации генерала Махмуда. Помнится, фон Гюзе говорил, что у него в запасе есть психологический трюк, который обезопасит гаубицу от удара с воздуха?..

— Полковник, русские не дурачки! — сказал Киамиль-паша. — Они непременно пошлют сюда аэропланы!

— Пусть посылают, — рассмеялся немец. — Лишь бы до того момента до противника дошла кое-какая информация. Да, о том, что за объект располагается в непосредственной близости от нашей красотки. Впрочем, убедитесь сами, эфенди. Давайте подойдем, и вы увидите, как ловко я все организовал.

…Неподалеку от позиции, занимаемой исполинской гаубицей, был огорожен в два ряда столбами с натянутой колючей проволокой небольшой клочок земли, квадрат сто на сто метров. По коридорчику между столбов шагал охранник-турок с немецкой винтовкой «манлихер» за спиной. Внутри периметра виднелся голый плац, посреди которого стоял унылый одноэтажный барак, несколько хозяйственных построек.

— Прошу взглянуть! — довольным тоном произнес Вильгельм фон Гюзе. — Это временный лагерь русских военнопленных. А на какое время, прошу прощения за невольный каламбур, он сохранит этот статус, зависит только от нас. На такое, которое нам понадобится.

— Почему временный? — спросил генерал Махмуд. — Сколько их там?

— Немного, двадцать три человека. Тут вопрос не в количестве. А временный статус для того, чтобы избежать обвинений, что мы нарушаем Гаагские международные конвенции. Видите, там, внутри, все весьма аскетично… Организовано-то буквально за десять часов. Даже караульных вышек поставить не успели еще. Ничего, за вышками дело не станет, к завтрашнему дню мы их установим. Часовых добавим, организуем караул по всем правилам, никуда русские не денутся. Да, конечно, пленные испытывают некоторое неудобство от того, что буквально у них над головами грохочет наша «Большая Берта». Ничего не попишешь, — немец лицемерно вздохнул, — полевые условия. Нашим караульным тоже не позавидуешь!

Это уж точно, несчастный турок с винтовкой имел очень кислое выражение физиономии. Когда громадное орудие выстрелило вновь, он даже присел со страху! Несколько пленных русских офицеров, прохаживающихся по плацу лагеря, увидели это и весело рассмеялись. Нет, этих людей орудийный гром не пугал! Хотя неприятно, конечно…

— Нам-то с вами, эфенди, как раз и нужно, чтобы «Берта» грохотала именно над их головами, — по-лисьи улыбаясь, продолжил фон Гюзе. — В непосредственной близости. Противник не станет бомбить нашу гаубицу, чтобы по своим не попасть. Русские же поймут: сбросить бомбу настолько точно, чтобы угодить лишь по «Большой Берте» и не зацепить лагерь, — дело невозможное. А хотя бы у них и были такие иллюзии относительно искусства своих пилотов, это ничего не меняет. Попав в гаубицу бомбой, они вызовут детонацию боеприпасов. Но даже взрыва одного снаряда нашей красавицы хватит для того, чтобы от лагеря с его обитателями даже пыли не осталось.

— Что ж, — благосклонно откликнулся Киамиль-паша, — эта ваша идея относительно живого щита оч-чень недурна!

— Теперь дело за немногим, — фон Гюзе самодовольно усмехнулся. — Надо, чтобы информация о положении этого лагеря ушла к русским…

— И как это сделать?

Вильгельм фон Гюзе не ответил. Задумчиво покусывая нижнюю губу, немец смотрел на одного из тех русских офицеров, что смеялись над перепуганным турецким солдатиком. На того самого молодого штабс-капитана, который недавно так дерзко разговаривал с ним.

8

До прифронтового городка Сарыкомыша молодой великий князь Николай и Бестемьянов добрались из Тифлиса легко и без всяких неожиданных неприятностей, вроде встречи с бдительным тифлисским городовым. Николай до сих пор заливался краской стыда, вспоминая этот момент: ведь весь его план висел на волоске! Оттащил бы его городовой в участок, там полицейское начальство живо сообразило бы, кто попался к ним в руки. Юноша не сомневался в том, что семья и двор предпринимают отчаянные попытки вернуть его в Царское Село, не позволить ему идти путем настоящего мужчины и героя.

Вот и вернули бы! Как нашкодившего щенка! Ведь это какой бы был позор, бр-р-р… Подумать страшно! А если бы слухи о его поимке дошли до любимой?! Тогда в ее глазах он так и остался бы смешным мальчишкой, хвастуном и фанфароном, и ему оставалось бы только застрелиться от невыносимого стыда.

Великий князь как-то упустил из виду, что свести счеты с жизнью ему вряд ли позволили бы…

Но уберегли святые угодники, видать, божья воля способствует его замыслу! А чего бы ей, спрашивается, не способствовать?! Он же не просто так из Петербурга сорвался, он за веру, царя и Отечество драться хочет. Все дерутся, а он чем хуже? Мало ли что великий князь, что, великие князья патриотами быть не могут? Вон Верховный главнокомандующий всей русской армии тоже, между прочим, великий князь!

Молодец дядька Николаич, ловко сунул городовому бумажку! Зато теперь у них есть деньги, зато теперь до линии фронта осталось пяток верст. И тут уж все зависело от его настойчивости, храбрости, ума и воли. Только они могли принести успех — да еще немного удачи.

…Вот такие примерно мысли роились в голове юного храбреца и героя. В свою удачу Николенька верил безгранично, что до выдающихся личных качеств, вроде ума, храбрости и прочего, то и тут сомнений не возникало! Любимая еще оценит его по заслугам!

Нет, Николенька вовсе не был самовлюбленным болваном, он просто был очень молод. В юности психически нормальный человек всегда несет заряд органического, природного оптимизма и самоуверенности. Жизнь воспринимается в приподнято-романтическом духе: молодому человеку кажется, что впереди его ждут захватывающие приключения, грандиозные события, подвиги и великие свершения, неземная любовь… А также многое другое в том же радостно-телячьем духе. И лишь приобретя некоторый печальный опыт, неоднократно приложившись на жизненном пиру физиономией об стол, он с грустью начинает осознавать, что перемены к лучшему — скорее исключение, чем правило. Только часто бывает поздно!

Документы у Николая были отличные, как уж он их достал — дело темное, но все же юноша был членом императорской фамилии, в деньгах не нуждался и возможностями располагал соответствующими своему статусу. Из документов следовало, что он уже окончил университет и, стало быть, несмотря на юный возраст, является прапорщиком запаса. Ну вот, в патриотическом, надо понимать, порыве, не дожидаясь призыва, решил добровольно послужить царю и Отечеству. Для чего и явился лично на русско-турецкий фронт: располагайте мной, господа военачальники!

Ясное дело, что, заполучив такого лихого вояку, «господа военачальники», например генералы Юденич и Огановский, в пляс от радости пустятся…

Самое любопытное заключалось в том, что авантюрный план юноши имел неплохие шансы на успех! Нет, что касается героического спасения из плена брата возлюбленной, штабс-капитана Левченко, то это навряд ли, не по плечу задача. Но вот относительно того, чтобы попасть в действующую армию и лично принять участие в боях… Отчего бы и нет? Вполне могла сбыться эта мечта Николеньки.

Хлебнув воздуха свободы, избавившись от опеки своих высочайших родственников и министра Двора Фредерикса, Николай за короткое время сильно изменился. И, надо сказать, дядьке Петру Бестемьянову не слишком нравились эти перемены.

Его питомец словно бы ошалел. Юноша, вчерашний мальчик, он почувствовал себя мужчиной. Великий князь и без того отличался упрямством и неуступчивостью, уж если ему в голову приходила какая-то идея, считал, что, кровь из носу, должен довести дело до конца. А теперь он и вовсе закусил удила: никаких резонов не признавал, никаких возражений и увещеваний Петра Николаевича слушать не желал! Но ведь Бестемьянов согласился помогать своему любимцу лишь из-за того, что был уверен: тот удерет и в одиночку, не удержишь такого, разве что в крепость посадить. Так лучше пусть рядом будет опытный и надежный, бесконечно преданный слуга, который всегда поможет советом. То есть он — Петр Николаевич Бестемьянов.

И вот сейчас Бестемьянов начинал горько сожалеть о своем решении. Может, впрямь лучше было бы в крепость? Но и выдать своего молодого хозяина военным либо гражданским властям старый дядька не мог, такое предательство было выше его сил. Приходилось только за голову хвататься да стараться из последних сил удержать чадо неразумное от совсем уж опрометчивых поступков. Получалось не слишком успешно.

Вот и сегодня, добравшись до прифронтового Сарыкомыша, перед тем как отдавать себя в распоряжение «господ военачальников», юный великий князь решил гульнуть напоследок. А чего тут такого?! Мужчина он, в конце концов, или нет?! Воин или кто?! Герой или как?! Именно что воин и герой, правда, лишь в будущем, но ведь совсем недалеком!

Деньги, хвала небесам, имеются. Так что устроим прощальную пирушку во славу Родины и любимой женщины, что осталась в далеком Петрограде!

Очень не по душе дядьке Бестемьянову была эта мысль, но он знал, что от своего Николенька не отступит. Без толку отговаривать, только время терять.

…Духан, где решил гульнуть Николенька, располагался в полуподвале на одной из кривых улочек Сарыкомыша. Городок этот был многонациональным, пестрым, шумным и чуточку по-хорошему бестолковым. Его улицы слышали речь на многих языках, но преобладали все-таки русский и грузинский. В позднем огне заката городишко этот показался Николеньке очень живописным и романтичным донельзя. Бестемьянов к местным красотам и экзотике оставался совершенно равнодушен, видал отставной унтер города и похуже.

Зал духана был небольшим, чистым и очень по-восточному уютным, заполненным почти до отказа. Великий князь с дядькой Петром Бестемьяновым устроились за угловым столиком, за особую плату старый духанщик согласился никого к дорогим гостям не подсаживать.

В пропахшем ароматами кавказской кухни воздухе слышались звуки многоязычной речи: в духане кого только не было из населяющих Прикавказье народностей. Грузины, армяне, турки, айсоры, курды… Бестемьянову даже показалось, что других русских, кроме них двоих, в зале нет. Не исключено, что так оно и было.

Отовсюду доносились непонятные гортанные слова: «…сацхали… генацвале… цоцхали…» В глубине зала восточный квартет — сазандари — распевал на четыре голоса «Шен хар венахи», старинный грузинский гимн вину и радости жизни.

У юного великого князя горели глаза: никогда он ничего подобного не видел и не слышал! Ясное дело: откуда бы? Ему доводилось бывать лишь в столице, Москве, Царском Селе, Гатчине. Ну, летом выезжали в Ливадию. Да, еще помнил Николенька, как на трехсотлетие дома Романовых, два года тому назад, сопровождал он в числе прочих своего венценосного тезку в пароходном вояже от Нижнего до Астрахани.

Нет, в Париже Николеньке тоже доводилось бывать, даже дважды. И по одному разу в Ревеле и Гельсингфорсе.

Но это же совсем не то! Всегда за его спиной маячили взрослые. Опекуны, наставники, гувернеры и прочие воспитатели-надзиратели. А здесь он сам по себе, Николаич не в счет.

И до чего все ново, интересно, необычно! Новые лица и слова, новые краски, звуки, запахи — вот она, настоящая жизнь, а не тоскливое дворцовое прозябание!

Словом, точь-в-точь походил сейчас великий князь на легавого щенка, которого впервые взяли на взаправдашнюю охоту: с ума сойти можно от восторга и новизны впечатлений.

Перед князем на простом деревянном столе стояло большое блюдо с кусками зажаренной на вертеле молодой баранины. Куски мяса, источающие восхитительный аромат, были обильно посыпаны мелко рубленной зеленью: кориандром, базиликом, черемшой и нежной весенней крапивой. Гарниром к жареной баранине служили вареные каштаны, сдобренные острой аджикой и грецкими орехами. Рядом, в глубокой керамической миске, зеленел своеобразный салат из стручков недозрелой фасоли, листьев кольраби и свекольной ботвы, заправленный сквашенным буйволиным молоком. В бело-зеленой массе салата сверкали, точно искорки, красные ягодки барбариса.

А ведь еще были на столе — гулять так гулять! — копченые цыплята в ореховом соусе и жареная форель с черноморскими мидиями, которые по вкусовым качествам любым устрицам сто очков вперед дадут. Вместо привычного хлеба — чурек из кукурузной муки, покрытый толстым слоем пастообразного козьего сыра.

Это ж все какая вкуснятина, пальчики оближешь! Никогда до сей поры не приходилось Николеньке пробовать ничего похожего. Он и наворачивал за троих, так, что за ушами хрустело. Вот это Петру Николаевичу очень даже нравилось!

Не нравилось Бестемьянову другое: его питомец налегал не только на блюда кавказской кухни, но и на местные вина.

А как же без них? Что же он за мужчина и герой, коли не выпьет как следует? Ведь не водку же противную пьет, а благородные напитки!

Надо сказать, что по молодости лет «водку противную» великий князь попробовал единожды в жизни, около года тому назад, на спор с двоюродным братцем, таким же желторотым шалопаем. Очень она ему не понравилась, полоскало Николеньку так, что хоть святых выноси, а наутро голова болела неимоверно. Он пообещал себе, что более этой пакости вовеки в рот не возьмет, не зная еще мудрой народной пословицы «Не зарекайся пить с похмелья».

Но и с вином великий князь был покамест знаком мало. Так… Фужер шампанского по большим праздникам. Или стаканчик массандровского муската.

Сейчас на столе стояли два больших глиняных кувшина. В одном золотое имеретинское вино, это под форель. В другом — кроваво-красное «Саперави», это под баранину и цыплят. Николенька отдавал должное и тому, и другому. Пил стаканами да нахваливал. Было, вообще говоря, за что: вина изумительные.

Но весьма коварные, как все сухие вина Кавказа! Пьются они очень легко, только с некоторого момента человек вдруг обнаруживает, что встать не может! Как поется в песне: «Голова у нас в порядке — ноги не идут!»

Однако ж и в голову непривычному Николеньке ударило основательно: его вдруг захлестнул приступ безудержного патриотизма!

— Да мы на православном храме Святой Софии водрузим русский флаг! Даром, что ли, Вещий Олег свой щит к вратам Царьграда прибивал?! Даром, я тебя спрашиваю?! — грозно наседал он на беднягу Бестемьянова. — Не-ет, недаром! Третий Рим… Исконно р-русские Босфор и Дыр… Дар-да-неллы…

Николая понесло! На миг он сам удивился тому, что болтает. Но только на миг.

— Ох, уж этим нехристям-басурманам покажем! — продолжал хорохориться будущий герой. — Я вот сам, лично покажу!

— Ваше сиятельство, хватит пить, — умоляюще прошептал Петр Николаевич. Изводило Бестемьянова сосущее ощущение неясной тревоги, особенно неприятное тем, что никак не удавалось старому дядьке осознать его источник!

— Эх, Николаич! Что ты в патриотизме понимаешь! — горячо воскликнул молодой человек. В мечтах он уже видел себя с имперским флагом на куполе Айя-Софии. — Мы побьем всех басурман. А еще… Я обязательно найду этого героя… штабс-капитана Левченко… и тогда она поймет, кого отвергла… и я… и она… и мы…

Меж тем мелодичное четырехголосье сазандари смолкло, теперь посетителей духана развлекал зашедший в зал кенто.

В русском языке трудно найти адекватный перевод этого слова, потому что и соответствия фигуре кенто в русской жизни нет. Кенто — порождение юга. Бродяга? Пожалуй, нет, ведь в России слово «бродяга» имеет негативную окраску.

Или да, но с важным дополнением: это бродяга с художественными наклонностями и способностями, веселый нищий, поэт, музыкант, сказитель, актер и циркач в одном лице. Этакий менестрель и вагант для бедных.

Кенто ходят из города в город, из селения в селение, из духана в духан, поют, показывают простенькие фокусы и тем зарабатывают себе на кусок хлеба и стакан вина. Часто их можно увидеть на базарах, вообще там, где скапливается народ. Относятся к ним с чуть презрительным добродушием, но стоит помнить, что иногда из этой странной прослойки вырастают изумительные таланты, народные певцы и поэты. Встречаются, правда, среди кенто жулики и мошенники, так ведь у любой медали две стороны…

Этот кенто держал в руках старенькую, но хорошо настроенную гитару. Ловко перебирая струны, он приятным тенором запел «Мравалжамиери». Многие в духане стали подтягивать, эту песню любили…

— Ну хватит пить, ваше сиятельство! — уже в полный голос попросил Бестемьянов. В тоне, которым дядька произнес эти слова, звучали прямо-таки отцовские нотки. — Ведь полный кувшин «Саперави» усидели!

— Как усидел? Эт-то что же такое, он пустой теперь?! Не-по-ря-док! Вон цыпленок остался, и вообще… Дай мне сюда деньги! — несколько неожиданно среагировал Николенька. — Сейчас еще закажем!

Деньги, конечно же, хранились у Петра Николаевича, с этим будущий герой и гроза басурман согласился сразу: понимал, что сам по разгильдяйству непременно потеряет.

— Да как же… Как хотите, ваше сиятельство, но я не дам!

— Тебе мое слово не указ? Мне завтра на фронт, может, голову придется сложить… Тебе лишней рюмки «Саперави» для меня жалко?

Нет, не мог Бестемьянов ослушаться своего молодого хозяина, привык подчиняться. Такие вещи в подсознание входят. К тому же любил он своего шалопаистого питомца безмерно. Да и впрямь: а ну как добьется мальчишка своего и угодит на днях на фронт?! Голова-то, даст господь, при нем останется, только на фронте не шибко разгуляешься! Пусть уж его…

С тяжелым вздохом Петр Николаевич достал портмоне, протянул его юноше:

— Эх, ваше сиятельство!.. Не нравится мне это! Добром дело не кончится.

Кенто с песней кружил по залу духана. Как раз в этот момент он оказался рядом с их столиком. Кенто скосил любопытный взгляд на странную парочку русских, глаза бродячего музыканта недобро сверкнули. Заметил он и портмоне…

Великий князь выпил еще стаканчик, доел цыпленка. Теперь ему в голову вдруг пришла неожиданная мысль: а не стоит ли прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик, написать письмо любимой женщине? Нет, в самом деле: он ведь ни словом не обмолвился актрисе, где он и почему вдруг пропал с ее горизонта! Вдруг Вера Холодная ночей не спит, переживает, не разлюбил ли он ее, не охладело ли его сердце? Так вот, ничуть не охладело!

Конвертами и писчей бумагой «Лонлан» Николенька еще в Питере запасся, в предвидении как раз такого вот настроения. Был у него с собой и особый патентованный английский карандаш, что давал такую красивую и четкую линию, что куда там чернилам! Стол — вот он, только пустые тарелки со стаканами в сторонку отодвинуть, света достаточно.

Правда, пальцы сегодня слушались Николая плоховато, бог весть по какой причине, и строчка налезала на строчку. Зато ценных мыслей было хоть отбавляй, а в груди прямо пожар пылал!

Не менее сорока минут юный великий князь сочинял свое послание. Бестемьянов терпеливо ждал.

«Бесценная Вера, свет очей моих! — закончил письмо Николенька. — Я уже почти на фронте. Вскорости я спасу вашего брата, и тогда, надеюсь, вы оцените меня по достоинству! Мысленно целую ваши прелестные пальчики, с совершеннейшим почтением и нежной любовью, навеки ваш…»

Он размашисто подписался, потом подумал минуту и добавил постскриптум:

«Уроните слезу, звезда моя, если я геройски паду на поле брани!»

Написав такое, Николай явственно представил себе свою доблестную кончину на ратном поле, среди десятков поверженных им врагов, и чуть не уронил восторженную слезу сам.

Он отдал запечатанный конверт Бестемьянову:

— Николаич, купишь марку и отправишь. Как кому?! Ей, конечно же, не кайзеру же Вильгельму!

… Бродячий актер и музыкант так и продолжал развлекать посетителей духана своими песнями. И пока великий князь сочинял послание даме сердца, кенто время от времени бросал на него внимательный, изучающий взгляд. При этом глаза его стали по-особому острыми и хищными. Так глядит на мир выслеживающий добычу волк.

9

Скорый поезд Петербург — Тифлис мчался сквозь вечернюю южнорусскую степь. Колеса мерно постукивали на рельсовых стыках, встречный ветер срывал шлейф дыма и искр с паровозной трубы, отбрасывал его назад. Окошки синего вагона первого класса мягко светились в подступающих сумерках.

На диванчике одного из купе этого вагона сидел в свободной позе поручик Лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка князь Сергей Михайлович Голицын. Напротив Сергея, на втором диванчике, расположился его сосед по купе, оператор и фотограф, а ныне — фронтовой репортер Владислав Юрьевич Дергунцов.

Да, поручик выполнил одно из обещаний, которые он дал Вере Холодной. Как Голицын и предполагал, большого труда это не составило, потому что никакой принципиальной разницы в том, на какой из фронтов отправить еще одного фотокорреспондента, не существовало. На турецкий? Вам этого хотелось бы, князь? Ну и в добрый путь! Поступит ваш протеже в распоряжение генерала Юденича…

Все-таки влюбленность основательно отшибает человеку способность к соображению, но видно это только со стороны. Самому влюбленному как-то не до здравого смысла. Вот ведь нужно же было Сергею связываться бог весть с кем и хлопотать за совершенно незнакомую ему персону! Но… Вера так трогательно просила помочь!..

Сейчас Голицын тоскливо размышлял, что обещания, которые даешь такой женщине, надо, конечно, выполнять, но… Но это обещание он выполнил на свою голову!

Каждое хорошее дело наказуемо. Так получилось и в этом случае: вы, князь, хлопотали за этого… Как его там? А-а, Дергунцова! Вот и проводите его до ставки Николая Николаевича Юденича, чтобы этот шпак в пути не потерялся. Тем более что вы сами туда направляетесь!

Да еще новый знакомый, век бы его не видать, выразил настоятельное желание ехать в одном купе. Голицын поначалу было удивился, но не успел состав отойти от питерского перрона, как поручику стало все ясно. Вера Холодная предупредила своего оператора, что просила поручика Голицына принять в нем участие, вот тот и пользовался этим на полную катушку. Любой другой сосед Владислава Дергунцова был бы, мягко выражаясь, не в восторге от того, что и так тесноватое купе заставлено камерами, жестянками с пленкой, непонятными ящиками, загромождено штативами и треногами и прочим необходимым оператору оборудованьем. Ведь повернуться же негде, право слово! Все время о какие-то коробки спотыкаешься.

Голицыну тоже не доставляло большой радости то, что все это барахло занимало больше половины купе, но Сергей стоически терпел. Все же этот штатский фруктик — живое напоминание о любимой женщине, не в коридор же его выбрасывать с барахлом вместе…

Да, пылкий и быстро загорающийся князь Голицын уже всерьез думал о прекрасной Вере, как о любимой женщине!

Но загроможденное купе — это мелочь, беда была в том, что сосед категорически не нравился Сергею! Причем без всякой конкретной причины. Трудно сказать, почему один человек сразу нравится нам, а другой вызывает немедленную реакцию отторжения. Это все на подсознательном уровне происходит. Наши симпатии и антипатии — загадка для нас самих. Но порой бывает, — ровным счетом ничего дурного вам этот человек не сделал, просто не успел, а вот глаза бы на него не глядели.

Самым же неприятным были попытки Дергунцова вести с поручиком дорожную беседу. Оператор почему-то не желал просто помолчать и полюбоваться проплывающими за окном пейзажами. Но никак Владислав Дергунцов не мог найти ни подходящих тем для разговора с Голицыным, ни подходящего тона. То он становился излишне фамильярным, то, напротив, голос оператора звучал заискивающе, как первое, так и второе Голицыну удовольствия не доставляло.

Сперва Дергунцов попробовал вовлечь поручика в разговор о высокой политике. Откуда было оператору знать, что его попутчик придерживается золотой заповеди хороших военных: человек в погонах должен быть принципиально аполитичным.

— Вы не находите, князь, что англичане и французы хотят въехать в рай на нашем, русском горбу? — Дергунцов улыбнулся скользящей жиденькой улыбкой, что сделало его лицо еще более неприятным. — Мне приходилось слышать о ваших беспримерных подвигах в Восточной Пруссии, но кто снял пенку с вашего геройства, с геройства других русских офицеров и солдат?

Сергей Голицын молча пожал плечами, усилием воли сдерживая рвущийся с губ резкий ответ.

«Тебя бы, трепача, да в Мазурские болота, — подумал он. — Ишь ты, на нашем горбу… На твоем, что ли?»

— Наше правительство… — попытался продолжить Дергунцов, ободренный молчанием поручика.

Меж тем для князя Сергея Михайловича Голицына все подобные вопросы были решены давно и однозначно. Он, Сергей Голицын, — офицер русской армии. Армия не должна участвовать в политической борьбе, для нее недопустимы партийные симпатии и антипатии. Использование армии в политических целях мало того, что аморально, оно просто глупо и ничем хорошим, как правило, не кончается.

Армию создает и содержит государство. Из этого с железной логикой следует, что ее дело — охранять существующие законы и государственный строй. Армия должна охранять их до того дня, когда законная власть отменит «сегодняшний» закон и заменит его новым, тогда армия будет охранять этот новый закон и порядок.

Вот так. Просто и ясно. Но не станешь же излагать свое кредо этому напыщенному штатскому дураку!

— Господин Дергунцов, я не желаю обсуждать действия нашего правительства, — чуть приподняв уголки губ и тем обозначив улыбку, прервал попутчика Сергей Голицын. — Я всего лишь скромный гусарский офицер, защищаю Родину, как умею. Высокие материи не для моего ума. Смените тему, будьте столь любезны!

Оператор с удовольствием сменил тему. Теперь он заговорил о современном искусстве. Судя по его словам, он был на дружеской ноге с самыми видными его представителями, и о каждом из них Владислав Дергунцов умудрялся сказать какую-нибудь гадость. Послушать оператора, так всероссийские знаменитости были просто толпой неучей, бездельников, бездарностей и пьяниц. Сквозила в его отношении к этим людям угрюмая неприязнь.

Сергей Голицын был весьма далек от мира современного искусства, от живописи, поэзии, от всего того, что называлось Серебряным веком, хоть, само собой, Куприна с Боборыкиным или Блока с Георгием Чулковым не путал. И все же хамский тон Дергунцова раздражал поручика безмерно: разве можно так говорить о талантливых людях, которые, как знать, могут прославить Россию!

Конечно же, князь Сергей Голицын был абсолютно прав в своем брезгливом негодовании. Не стоит уподобляться библейскому Хаму. Он, право же, был настоящим хамом. То, что его папа — пьяница, хамоватый Хам заметил. А про то, что старый Ной строитель ковчега и спаситель жизни на Земле, Хам как-то позабыл. Таково отношение большинства людей к гениям, и это очень грустно.

— Вот все говорят, что Александр Блок хороший поэт, а вы знаете, какой он распутник? — продолжал брызгать грязью Дергунцов. — И алкоголик в придачу!

— Не имею чести лично знать господина Блока, и свечку ему, понятное дело, не держал, — с тщательно спрятанной злостью ответил поручик, которого этот разговор начинал утомлять. — Но стихи он пишет превосходные. Просто отличные стихи!

— Нравы среди богемы, скажу я вам по секрету, те еще! — оператор все никак не мог успокоиться и ненароком заговорил на весьма опасную тему: — Ту же самую Веру Холодную взять, уж мне ли не знать! Порассказал бы я вам…

Голицын попытался улыбнуться, но улыбка его получилась скорее похожей на досадливую презрительную гримасу. Однако тон его оставался по-прежнему безукоризненно вежливым и корректным, при всем том настолько ледяным, что хоть волков морозь.

— Милейший, избавьте меня от своих откровений! Я с большим почтением отношусь к таланту Веры Холодной и к ней лично. Поэтому говорить о ней плохо в моем присутствии категорически не рекомендуется. Могу рассердиться, а рассерженный я очень, поверьте, неприятен, — в голосе поручика звякнул металл. — Мало того! Если я узнаю, что вы непочтительно отзывались о Вере Холодной в чьем бы то ни было обществе, я рассержусь в не меньшей степени.

Дергунцов тут же осекся, мгновенно уразумев, что никаких двусмысленностей, злопыхательства и сплетен об актрисе Голицын не потерпит.

— Что вы, князь! Вы неверно меня поняли! — отыграл он назад.

Сергей только мрачно усмехнулся, все он верно понял. Поручика другое удивляло: как это такой отличный, по словам Веры, профессионал — фотопортрет ведь впрямь изумительный! — оказался настолько тяжелым и неприятным человеком?

…Род князей Голицыных ведет свое начало от Гедемина, а с начала XII века, времен Владимира Мономаха и Мстислава Великого, князья Голицыны постоянно упоминаются в русских летописях. По знатности и древности Голицыны никак не уступают Захарьиным-Кошкиным-Юрьевым, из рода которых вышла царская династия Романовых! Как бы не наоборот…

Сам князь Сергей, как подлинный аристократ, никогда не чванился своим титулом и древностью рода. Гордился, конечно, но это совсем другое дело, ничего общего с сословной спесью и вульгарной кичливостью его гордость не имела.

Однако, сталкиваясь с типами вроде Владислава Дергунцова, поручик мог выказать такое холодное барственное презрение, поглядеть на хама и выскочку с такой высокомерной усмешкой, что только держись!

Именно так себя Голицын и повел. Дергунцов окончательно увял…

…В дверь купе заглянула раскрасневшаяся усатая физиономия со шрамом от сабельного удара через щеку и веселыми шальными глазами.

— Ба! Никак Серж Голицын! Ну, здрав будь, боярин! — радостно и громко поприветствовал поручика обладатель усатой физиономии. — Ты тоже к Юденичу? Так что ж сидишь здесь один и киснешь? У нас компания хорошая, купе в конце вагона, айда к нам!

Поручик столь же радостно улыбнулся: этого человека он превосходно знал. Граф Владимир Соболевский, тоже поручик, но из конногвардейцев. Свой брат-кавалерист. Храбрец, забияка и пьяница, безудержный гуляка, редкостный волокита и добрейшей души человек. Кстати, когда конногвардеец сказал «сидишь здесь один», он вовсе не оговорился: просто штатских Соболевский за людей не держал.

— К нам, к нам! — продолжал орать Соболевский. — Там корнет из улан, и капитан пехотный, да аз многогрешный, а ты как раз четвертым будешь! Соорудим польский банчок по маленькой для скоротания времени. И пять бутылок «Цимлянского» имеются, и закусить есть чем. О! У корнета есть гитара, вот ты нам и споешь, а то самому корнету медведь все уши оттоптал… Порадуешь господ офицеров! Чего ждешь, пошли скорее!

Ну, это совсем другое дело получается, Владимира сам господь послал! Посидеть среди своих, выпить, сыграть в картишки, спеть какую-нибудь хорошую песню, вспомнить былое… На душе у поручика потеплело. Он поднялся с диванчика, с хрустом потянулся всем телом.

— Если б ты знал, Володя, до чего я рад тебя видеть! — произнес Голицын, затем обернулся к оператору и небрежно бросил, вложив в свои слова немалую толику яда: — Прошу простить, господин Дергунцов, вынужден на время покинуть вас. Не скучайте!

Услышав такое, Соболевский заржал, как строевая кавалерийская лошадь при звуках боевой трубы, а физиономия оператора сделалась кислой, точно он жевал лимон без сахара.

До карт дело так и не дошло. Все четверо офицеров, встретившиеся в поезде Петербург — Тифлис по пути на фронт, уже побывали в боях, им было что вспомнить и чем поделиться. Обстановка располагала к задушевной приятельской беседе, разговор шел дружеский и откровенный. Поручик Голицын как-то сразу стал центром внимания в маленькой компании, рассказ о том, что довелось ему пережить в Восточной Пруссии и Франции, попутчики выслушали с напряженным любопытством. Уланский корнет, самый молодой из четверых офицеров, даже вздохнул завистливо: нет, ну каков же молодец этот Голицын! Недаром в кавалерийских полках о нем прямо-таки легенды рассказывают.

Все четверо любили — и умели! — выпить. А что? Если в меру, в должное время и в должном месте, да еще и в такой хорошей компании, то почему бы нет? Стаканы раз за разом наполнялись «Цимлянским». Господа офицеры пили за царя, за Россию, за победу над врагом, за славу русского оружия. Когда Соболевский предложил традиционный гвардейский тост: «Выпьем, господа, за прекрасных дам!», Сергей подумал о Вере Холодной. Ему вспомнилось их расставание, нежный поцелуй Веры, и сердце чаще забилось в груди поручика.

Вспоминали и довоенные времена, которые теперь казались подернутыми нежной дымкой беспечного веселья. Парад в Михайловском манеже… Рокот барабанов, звуки рожка, ярко сверкают кирасы и шлемы конногвардейцев. Покачиваются в такт цоканью копыт многоцветные султаны, звучат гортанные слова кавалерийских команд. Вспыхивают, взлетая в приветствии, и гаснут, падая, сабли и палаши…

— Эх, Серж! — Соболевский приобнял Голицына за плечи. — А как мы с тобой чуть на дуэли не подрались, а?! В одиннадцатом году?! Из-за этой, как ее, Анеты? Или ее Жозефиной звали? Надо же, забыл имя…

Голицын расхохотался: он тоже запамятовал имя прелестницы.

— Поручик, прошу вас, спойте нам! — попросил уланский корнет. — Вот гитара…

Голицын не стал чиниться, ведь он был среди своих друзей, боевых офицеров. Он принял протянутую корнетом семиструнную гитару, взял несколько пробных аккордов. Глаза его задумчиво прищурились.

У Сергея Голицына был хороший слух и негромкий, но приятный голос. Гитарой поручик владел виртуозно. Перебирая сильными пальцами серебряные струны инструмента, Голицын начал свою любимую «Песню старого гусара», сочиненную отчаянным рубакой, поэтом и партизаном Денисом Давыдовым:

Где друзья минувших лет,
где гусары коренные,
председатели бесед,
собутыльники лихие?
Ах, как от стихов славного храбреца, друга Пушкина, пахнет родным запахом бивака! Стихи эти были писаны на привалах, на дневках, между двух дежурств, между двух сражений, между двух войн; это пробные росчерки пера, чинимого для писания боевых рапортов…

На затылке кивера,
доломаны до колена,
сабли, ташки у бедра,
и диваном — кипа сена.
За окном купе уже совсем стемнело, поезд мчался сквозь ночь, с каждой минутой приближаясь к предгорьям Кавказа. Колеса стучали в такт бодрой мелодии, а из окна доносилось:

Но едва проглянет день,
каждый по полю порхает;
кивер зверски набекрень,
ментик с вихрями играет.
Конь кипит под седоком,
сабля свищет, враг валится…
Да! Такая песня находила самый живой отклик в душах славных боевых офицеров, защитников Отечества. Сто лет прошло, как написал ее героический Денис, а что изменилось?

За тебя на черта рад,
наша матушка Россия! —
закончил петь Голицын.

… К себе в купе поручик вернулся под утро, часа за два до прибытия поезда в Тифлис. Надо же и поспать немного, чтобы прибыть в ставку Юденича свежим, словно майская роза.

Заходя в купе, Сергей споткнулся о какой-то штатив. Он чертыхнулся в голос. Дергунцов похрапывал на своем диване.

На миг Голицына посетило неприятное чувство: поручику показалось, что в его вещах имеется небольшой непорядок, точно некто посторонний аккуратно порылся в них, разыскивая что-то.

«Э-э! Меньше вина надо было пить! — одернул он себя. — Еще и не такое примерещится. Не Дергунцов же! Быть того не может: все-таки он приближен к Вере и заниматься такими мерзкими вещами не станет. Просто он мне не по нраву пришелся, вот и лезет в голову всякая ерунда. Стыдно, князь! Подумаешь, не понравился тебе человек, так сразу его во всякой гадости подозревать? Так бог весть до чего докатиться можно!»

Ранним утром, наняв пролетку и загрузив в нее фотографические причиндалы Дергунцова, поручик Сергей Голицын и оператор отправились в Эрджиш, в ставку командующего Кавказской армией генерал-лейтенанта Николая Николаевича Юденича.

10

И ведь не подвело дурное предчувствие Бестемьянова, как в воду старый дядька глядел! Правда, выяснилось это лишь спустя тридцать минут, когда Николенька, поддавшись, наконец, на его уговоры, решил покинуть духан.

Николай вконец захмелел, Бестемьянову пришлось аккуратно поддерживать питомца под руку. Они вышли на узкую улочку и медленно двинулись прочь от духана.

Теплая и влажная ночь, наполненная жемчужным лунным сиянием, обнимала Сарыкомыш. Пряные весенние запахи южных трав и нерусских цветов кружили голову. Тишину нарушал лишь странный стрекочущий звук; непонятно было — кто его издает, насекомые? Да еще откуда-то издалека, с гор, доносилось жалобное, как плач ребенка, тявканье шакала…

Высоко над горизонтом лениво плыла к западу громадная, безупречно круглая луна. Свет ее был настолько ярок, что перед юношей и его заботливым спутником двигались их длинные черные тени. Никаких других источников света на улице не наблюдалось: Сарыкомыш не Петроград, не Тифлис — какие здесь, к шайтану, фонари?..

Еще в духане, уговаривая Николая заканчивать «прощальную пирушку», Бестемьянов ломал голову над вопросом: где им заночевать? Не на ночь же глядя в ставку командующего армией двигаться, не пешком же! Значит, надо дожидаться утра. А где? Эта заковыристая проблема настолько заняла все мысли отставного унтер-офицера, что прозевал Петр Николаевич, открывая дверь на улицу, зловещий знак, который подал бродячий музыкант двум дикого вида горцам в лохматых папахах, сидящим за дальним столиком.

Ясное дело, что сильно захмелевший Николенька этого и вовсе заметить не мог!

А если бы заметили? Тогда совсем по-другому обернулись бы последующие события. Осторожный Бестемьянов просто вернулся бы в духан, чему юноша противиться бы не стал. И просидели бы они в людном месте до самого утра…

Самое страшное, что могло бы угрожать юному великому князю в таком случае, — это набраться вовсе до положения риз. Неприятно, но никто от такого не помирал.

Зато теперь Николай с Бестемьяновым попали в весьма паршивую ситуацию…

Будущего героя и спасителя Отечества продолжало разбирать все сильнее, так, кстати, частенько бывает, когда основательно выпивший человек выходит на свежий воздух. Мысли Николеньки крутились по прежней орбите, правда, они приняли несколько новое и оригинальное направление. Теперь перспектива доблестной гибели на поле бранном уже не привлекала его. Можно ведь и получше придумать!

— Я, Николаич, его осво-бо-дю… То есть освобожду! — герой яростно хватался за воображаемый эфес. — Мы с ним пор-рубим всех нехристей в капусту, а султана на аркане притащим в Петроград! Вот тогда она…

Ежику понятно, что произойдет дальше! Увидев плененного султана на аркане, Вера Холодная перед таким зрелищем не устоит и упадет аккурат в объятия храбреца Николеньки…

Рядом с двумя их темными тенями вдруг возникли еще две. Тут же из кривого переулка послышалась дробь копыт. Бестемьянов обернулся. Он уже не успел заметить замаха, лишь увидел, как на голову его питомца опускается толстая короткая дубина. Конец второй такой же дубинки шел точно в лоб Петру Николаевичу.

Юноша ахнул, ноги его подломились в коленях. Голова Николеньки запрокинулась, кожа приобрела оттенок мокрой известки. Мгновение — и вот он уже лежит у ног нападавших.

С Бестемьяновым у двоих горцев в лохматых папахах получилось не так легко — старый унтер все ж таки прошел огонь и воду, полным георгиевским кавалером запросто не станешь! Он успел уклониться, удар дубины пришелся вскользь. Но положение все равно оставалось аховым: он один против двоих, на земле лежит оглушенный великий князь, его питомец… И хоть бы какое оружие! Или годков двадцать сбросить, тогда бы Петр Николаевич и без оружия много чего смог бы натворить.

Однако Бестемьянов и сейчас, на исходе шестого десятка, запросто сдаваться не собирался и заработал мощными кулаками, что твоя молотилка. Вот один из его ударов достиг цели! Только зубы у сына гор и брызнули…

Но здесь счастье отвернулось от старого унтера: у нападавших-то было кое-что посерьезнее дубинок. В руке одного из горцев тускло блеснула сталь армейского «нагана». Щелкнул на взводе курок. Выстрел!

Бестемьянова чудо спасло, с расстояния в метр горец умудрился попасть ему не в грудь, а в плечо! Хватило и этого: Бестемьянов утробно охнул, сделал два неуверенных шажка и рухнул сперва на колени, потом навзничь.

Еще через несколько мгновений пребывающий без сознания великий князь был надежно связан и переброшен через седло. Из переулочка показался еще один конный горец, ведший в поводу заводную лошадь. Двое похитителей вскочили в седла… Они не стали добивать лежащего Бестемьянова, то ли посчитав, что тот мертв, то ли не желая тратить времени: ведь с минуты на минуту мог появиться казачий патруль.

А бродячий музыкант, который доставил к месту нападения первого жеребца, того, на которого взвалили связанного Николеньку, уже растворился в ночной темноте. Кенто довольно усмехался: за то время, пока черкесы связывали молодого русского, он успел незаметно обшарить его карманы, и теперь портмоне, которое старик передавал своему юному спутнику, у него! Дикари ничего не заметили. Вот и хорошо, с черкесов хватит вознаграждения, которое заплатят им за пленного русского турки!..

С кряхтением, тяжело переводя дыхание, Бестемьянов кое-как поднялся. Пуля не задела кость, прошла навылет, порвав бицепс. Боль адская, но выдержать ее можно. Вот если бы кость перебило, лежать бы сейчас Бестемьянову в болевом шоке…

Через несколько секунд он окончательно уверился, что в состоянии держаться на ногах. Голова кружилась, в затылке ворочалась тупая тяжелая боль, перед глазами плясали зеленые спирали. Раненое плечо огнем горело, кровь из сквозной раны тонкой струйкой стекала вниз, капала на землю.

Петр Николаевич глубоко вздохнул и шагнул вперед. Раз, другой…

Он шел, сгорбившись, прижав левую руку к простреленному правому плечу, он пошатывался и спотыкался, но все-таки шел. Падал, вставал… И снова продолжал идти вперед. Куда? Бестемьянов сам этого не знал.

Из глаз старого отставного унтера катились слезы. Не от боли, что ему боль! От горя и ужаса. С начала и до конца схватки прошло не более двадцати секунд, и вот результат: великий князь, его любимый Николенька похищен неизвестно кем!

«Лучше бы меня убили! — черной молнией металась в мозгу Бестемьянова одна-единственная мысль. — Зачем я только жив остался!»

Но тут надежда вернулась к Бестемьянову: сзади послышался топот копыт, и Петра Николаевича догнал казачий патруль. Хорунжий и четверо рядовых станичников-донцев.

— Православные! — старый дядька бухнулся перед казаками на колени. — Спасайте великого князя! Они… Украли… скорее… в ту сторону поскакали… трое…

Молодой хорунжий, командующий патрулем, не стал терять времени, чтобы разобраться в странных словах раненого соотечественника. Он понял главное: похищен русский офицер. Не первый, кстати, случай в Сарыкомыше; турки похитителям неплохие деньги платят.

Догнать негодяев и отбить офицера! С остальным позже разберемся, что за князь там такой.

— Шлыков, остаешься здесь с раненым, ждешь нас! — скомандовал хорунжий. — Остальные — за-а-а мной!!

…Похитители Николеньки никак не ожидали за собой погони, их кони шли мерной спокойной рысью, и вдруг сзади бешеный перестук копыт и:

— Сто-о-ой! Стой, нехристи, стреляем! Сдавайтесь, сволочи!

Ну нет! Ни сдаваться, ни останавливаться черкесы не собирались. Знали, что на пряники их не пригласят, а вот повесить за такие художества по законам военного времени могут запросто.

Три камчи со свистом прошлись по бокам коней. Началась отчаянная погоня.

И тройка преследуемых, и четверка преследователей шли тяжелым коротким галопом. Между ними было чуть более ста сажен, и расстояние никак не хотело сокращаться.

Проскочили окраину городка, узкая петляющая дорога пошла вверх, в горы. Дробь копыт будила в скалах эхо, лошади дышали тяжело, с хрипом. Один из черкесов обернулся на скаку, поднял тяжелый «маузер». Выстрел! Второй!

Нет, со ста сажен, да когда под тобой конь идет галопом, чтобы из «маузера» в цель попасть, нужно или уникальное мастерство стрелка, или сверхъестественное везение. На счастье казаков, у черкеса не было ни того ни другого. Кроме того, страшенный с виду многозарядный «маузер» в ближнем бою хорош, а на ста саженях он по-любому не годится.

Преследователи были вооружены короткими кавалерийскими карабинами, модификацией трехлинейки системы Мосина. Двое из казаков, тоже на всем скаку, вскинули карабины, и хлесткие звуки выстрелов запрыгали меж скал. Мосинский карабин — превосходное оружие, куда «маузеру» до него! Но и казаки промазали, слишком сложна прицельная стрельба в таких условиях. Казаки вообще редко бывают хорошими стрелками, традиционно предпочитая холодное оружие — пику да саблю.

— Не стрелять, дурачье! — обернувшись, бешено крикнул хорунжий. — Своего убьете!

Он был прав: как тут распознать, на которой из лошадей увозят похитители связанного русского офицера? Ясным днем еще можно было бы разглядеть, но сейчас, в неверном свете луны… А ведь стоит попасть в лошадь, и она упадет на всем скаку. Седок еще имеет шанс уцелеть при таком обороте, но вот связанный и беспомощный русский — никакого.

Погоня продолжалась, но постепенно казаки стали отставать. Казалось бы, странно: ведь один из коней похитителей нес двойной груз! Но, во-первых, весу великий князь был по молодости лет невеликого, такой вот печальный каламбур. А во-вторых и в главных — сказывалась разница между лошадьми.

Нет, казачьи дончаки были отличными конями, но лошадь, как и человек, привыкает к определенным условиям. Проходила бы скачка на равнине, по донской степи! Ни в чем бы тогда дончаки черкесским коням не уступили, не отстали бы. Но здесь, в горах, когда скакать галопом приходится все вверх и вверх, у лошадей местной породы было преимущество: они с детства свыклись с горной местностью.

Вот уже сто пятьдесят сажен отставания… двести… двести пятьдесят…

— Стой! — крикнул хорунжий. — Стой, запалим коней к черту! Э-эх… Упустили сволочей, мать их сучью, дышлом крещенную, через семь гробов с музыкой!

На обратном пути один из казаков, пришпорив лошадь, приблизился к своему командиру. Всевеликое Войско Донское — это не гвардейская кавалерия, среди казаков отношения между нижними чинами и офицерами были простые: ты казак — и я казак. К тому же хорунжий — чин небольшой, армейскому кавалерийскому корнету соответствует. Поэтому разговаривали запросто.

— Вашбродь… Дозволь спросить: как же это получается? Тутошние черкесы — они вроде наши! И наших же русских воруют?! Не пойму я!

— Э-э! — махнул рукой хорунжий и злобно выругался. — Я, думаешь, пойму?! Кто их тут разберет, нехристей окаянных! Днем наши, а ночью турецкие…

Молодой хорунжий прямо в яблочко угодил. Во время Великой войны черкесы, превосходные конники, воевали как в составе русской, так и в составе турецкой армии. Нередко переходили с одной стороны на другую и обратно, потому как главным своим ремеслом считали не военную службу — они ни туркам, ни русским не доверяли, — а грабеж и похищение людей.

Вот только здесь они работали исключительно на турок: те за похищенных русских офицеров платили. А попробуй какой свихнувшийся горец предложить похищенного турецкого офицера русским военным… Всенепременно повесили бы такого шутника.

…Станичник, которого хорунжий оставил с Бестемьяновым, перевязал тому раненое плечо. Петр Николаевич с замиранием сердца ждал возвращения казаков: отбили Николеньку?! И когда минут через сорок погоня вернулась ни с чем, бедный дядька вновь чуть не заплакал.

— Черкесы… — развел руками хорунжий. — Их хрен догонишь, у них лошади лучше наших! Старик, ты вообще-то кто сам такой? И что ты про какого-то князя бормотал?

— Я… Ах ты, Господи! — рыдающим голосом отозвался Бестемьянов и начал сбивчиво рассказывать, не утаивая ничего. Какие уж теперь тайны, когда вон оно как обернулось…

Выслушав его рассказ, хорунжий лишь тихо выругался: ну и дела, волк их всех заешь! Верить? Не верить? Ну, показал старик письмо, написанное от имени члена императорской фамилии самой Вере Холодной… Так письмо ведь и подделать можно!

Нет, это не его уровень, он всего лишь хорунжий. Пусть войсковой старшина Нелидов решает!

— Шлыков! Белько! В штаб его! И смотрите, чтобы не сбежал: кто его знает, что он в самом деле за птица.

11

Когда Сергей Голицын и Владислав Дергунцов добрались до Эрджиша, поручик с превеликой радостью расстался с успевшим безумно надоесть ему спутником. Оператор отправился на поиски частной квартиры, а Голицын — в штаб Кавказской армии, дабы доложить отцам-командирам о своем прибытии.

Но с докладом пришлось повременить: адъютант Юденича, высокий стройный блондин, притормозил его:

— Господин поручик! Их превосходительства генералы Юденич и Огановский не могут вас принять, в настоящий момент они заняты. Прошу вас обождать некоторое время. Хотя бы здесь, в адъютантской.

Тут же блондин внимательнее вгляделся в лицо поручика и вдруг широко, совсем не официально улыбнулся:

— Князь Голицын? Сергей Михайлович, дорогой, какая встреча! От души рад! Значит, вы к нам?

«Кто же это такой? Где я его встречал?» — подумал Сергей и тут же вспомнил. В Благородном собрании он встречался с этим симпатичным блондином, а еще на новогоднем балу в Аничковом дворце, а еще… Словом, не раз встречались. До войны, понятное дело. Кто-то из петербургской золотой молодежи. Кажется, граф. Помнится, отлично танцует. И собутыльник замечательный. Только вот фамилию блондина Голицын начисто забыл. Да и в титуле уверен не был: может, блондин и не граф, а вовсе барон из остзейцев.

«Фу, неудобно как, — смущенно подумал Голицын. — Он ко мне с несомненным искренним расположением, а я даже не знаю, как к нему ответно обратиться! Память проклятая; вот отсюда идут потом слухи и пересуды о зазнайстве отпрысков древних родов. А какой из меня зазнайка, просто не упомнишь всех, с кем шампанское хлестать доводилось. Впрочем… Зовут его, точно, Алексеем. Вот это и используем».

— Взаимно рад, — произнес Сергей, ничуть не кривя душой. — Только что это ты, Алексей, мне «выкать» вздумал? Будто мы с тобой мало шампанского вместе выпили!

Услышав такие слова, адъютант и вовсе расцвел, аки майская роза. Ему явно льстило, что князь Сергей Михайлович Голицын мало того, что помнит его, так еще и на «ты» общаться собирается.

— Конечно, конечно, Сергей! — ликующе воскликнул он. — Просто… Мы же с тобой только до войны встречались, а с той поры… О твоих подвигах та-акая слава идет!

«Вон в чем штука! — внутренне усмехнулся Голицын, правда, очень по-доброму. — Это он, дурашка, своего адъютантства стесняется немного. Зря. Толковый адъютант для командующего первый помощник. Я, правда, на такую должность никогда бы не пошел. Кстати, Алексей уже штабс-капитан гвардии, на чин выше меня… Вот так! Впрочем, когда это я чинам завидовал? Дай ему господь; судя по тому, что я слышал о Юдениче, бездарности, лизоблюды и трусы рядом с командующим не удерживаются».

— Долго ждать придется, как думаешь? — поручик кивнул в сторону двери кабинета Юденича.

— Не знаю, что тебе и сказать, — доверительным тоном ответил Алексей. — Странная ситуация. Казаки в Сарыкомыше какого-то непонятного мужичка задержали, — ранен, может быть, шпион… Нет бы на месте разобраться, так войсковой старшина Нелидов его под конвоем в ставку отправил. Удивительно то, что сам командующий с мужичком уже полтора часа сидит! Вместе с Огановским, хоть дел у господ генералов — не приведи Господь.

За окном штаба раздался тяжелый рокочущий грохот, точно могучий удар сотен грозовых громов. Стекла задребезжали, пол под ногами вздрогнул.

— Опять! — зло сказал Алексей. — Не надоест им, нехристям, баловаться. Вот, изволь видеть, Сережа, одно из дел, о которых у их превосходительств головы болят. В прямом и переносном смысле.

— Это что такое было? — удивленно поинтересовался Голицын. — Похоже на разрыв снаряда, но… Не бывает таких снарядов!

— Бывает. Разрыв и есть. Киамиль-паша разжился супергаубицей типа «Большой Берты» и лупит из нее почем зря по нашему берегу. Что самое обидное — совершенно безнаказанно. Хорошо, что пока вслепую, так ведь это пока. Вчера турки каждый час по снаряду выпускали, сегодня стали экономить: раз в три часа. Но нижние чины отчаянно трусят. У меня тоже по коже мурашки: представь, что будет, если снаряд в штаб ненароком угодит…

— Слышал я про подобные орудия, — задумчиво произнес поручик, как бы обращаясь к самому себе, — но самому сталкиваться не приходилось. Раньше ими все немцы увлекались, а теперь, значит, и до турок дошло…

— Так с немецкой же подачи, — пожал плечами адъютант. — И под немецким контролем. Изничтожить бы ее, там наверняка всего одна гаубица. Но как? Отправить бы летучий эскадрон гусар, вот хоть под твоим началом, так не выйдет ни фига. Там такие горы… Не то что легкая кавалерия, першероны вьючные не пройдут.

— Под моим началом не получится, это штаб-ротмистрская должность. А где расположена гаубица, это известно? — заинтересованно спросил Сергей.

Алексей встал, подошел к большой карте-двухверстке, висевшей на одной из стен адъютантской.

— Ясно, что где-то здесь. На южном берегу Вана, приблизительно в этом вот месте.

— А точнее выяснить не пытались? — продолжал расспрашивать Голицын. — Лазутчиков послать?

— Пытались. Никто из лазутчиков не вернулся. Тут интересно получается: мы их лазутчиков исправно ловим, они — наших. Турок интересует точное расположение наших штабов, складов, дислокация частей, а нас — позиция этой проклятой дурищи. Но пока что счет в этой игре равный. То есть нулевой. Однако со дня на день у нас должен появиться крупный козырь: из ставки Верховного обещали прислать два «Фармана» с опытными пилотами.

— Аэроразведка? — понимающим тоном спросил Голицын.

— Ага. А потом, возможно, бомбежка. Но не уверен, что бомбежка поможет. Слишком точность невысока.

Сергей подошел поближе к карте, стал заинтересованно рассматривать тот ее участок, который очерчивал южный берег озера Ван.

«Бомбежка… Что там бомбежка, — думалось ему. — Туда бы хорошую диверсионную группу…»

Дверь кабинета открылась. Сначала конвойный унтер вывел широкоплечего пожилого мужчину с вислыми седыми усами и щетиной на подбородке. Правая рука мужчины была перевязана, глаза дикие, такой тоскливый и затравленный взгляд Голицын видел разве что у бездомных дворняг.

Затем в адъютантскую вышли Огановский и Юденич. Оба генерала выглядели нахмуренными и недовольными.

— …каков, однако, прохвост! В Царском Селе он жил! — видимо, завершая какой-то неприятный разговор, сказал Огановскому Юденич.

Уже по голосу можно было сказать, что этот человек привык к беспрекословному подчинению, к тому, что его приказы и распоряжения выполняются точно и в срок.

Сергей решительно шагнул вперед, щелкнул каблуками, отдал честь:

— Ваше высокопревосходительство! Поручик Лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка Сергей Голицын прибыл в ваше распоряжение!

… Прочитав письмо Фредерикса, Юденич поднял на князя пристальный взгляд:

— Министр высоко отзывается о вас, поручик. Один из храбрейших офицеров, отличный строевик… Я, должен заметить, уже слышал о вас немало лестного. Отлично, опытных офицеров у нас не хватает. Получите под командование эскадрон. Это ничего, что у вас звание немного ниже, чем требуется. Здесь фронт, и мы с генералом Огановским на людей смотрим, а не на звания.

— Ваше высокопревосходительство… — начал было Сергей.

— Не благодарите, докажите верность моего решения в бою, — прервал его Юденич. — Или вы имеете что-то сообщить?

— Имею! — с отчаянной решимостью ответил Голицын. — Я знаю, как можно уничтожить «Большую Берту».

Юденич и Огановский переглянулись: что за фанфарон такой объявился?! Непроходимые горы, а в долинах и ущельях — «секреты» турок, колючая проволока и тройная линия окопов. И появляется какой-то гусарский поручик, который, изволите ли видеть, за пять минут придумывает некий план. Ну-ну… Дай бог нашему теляти волка сожрати…

— Ваше высокопревосходительство! Позвольте высказаться! — поручик Голицын умел быть настойчивым, когда этого требовали интересы дела.

Генерал Юденич чуть надменно усмехнулся, покачал головой, достал из кармана кителя позолоченную луковицу «Мозера» и щелкнул крышкой. Он указал Голицыну на часы:

— Даю вам три минуты, поручик. Высказывайтесь. Начинайте.

Сергей взял со стола адъютанта карандаш, вновь шагнул к карте:

— В обороне турок есть слабое место… Ударить надо оттуда, откуда они нас не ждут. Если бы мы…

Он уложился в три минуты. Огановский и Юденич вновь переглянулись, но теперь, пожалуй, задумчиво. То, что предлагал этот молодой гвардейский офицер, явственно отдавало авантюрой. И именно поэтому подобный план имел реальные шансы на успех.

— Откуда не ждут? — с некоторым сомнением в голосе, но скорее одобрительно переспросил Юденич. — И вы беретесь сами реализовать свой замысел? Если мы дадим санкцию?

Сергей на секунду задержался с ответом, что не ускользнуло от генерала, потом в знак согласия решительно кивнул.

— Пока я такой санкции не даю, — Юденич выделил голосом слово «пока». — Подождем результатов аэроразведки. Но план интересный. Поэтому, поручик, начинайте прорабатывать его в деталях. На всякий случай. Это ваше первое боевое задание здесь, на Кавказском фронте. Я рад видеть такого инициативного офицера. Я ведь знал вашего отца…

Когда окрыленный Голицын уже шагал к входной двери, собираясь покинуть штаб Кавказской армии, сзади послышался голос Огановского:

— Что станем делать с этим типом, Николай Николаевич? Который выдает себя за воспитателя великого князя?

— Мы — ничего не станем! — в голосе Юденича слышалось сильное раздражение. — И так полтора часа на него потратили. Нам воевать надо, а не нянчиться с явными психами. Или мошенниками. Завтра он скажет, что самого наследника цесаревича воспитывал! Отправить под конвоем в Тифлис, в Метехский замок. Пусть с ним обер-полицмейстер разбирается! Или начальник губернского жандармского управления. Или еще кто угодно, вплоть до господ докторов тифлисского сумасшедшего дома.

Князь Голицын ушам своим не поверил: неужели это след великого князя Николая?! Тогда этот мужичок с перевязанной рукой — дядька князя, Бестемьянов? А ему, выходит, не поверили? Но где же в таком случае его воспитанник?

Голицын резко повернулся и вновь шагнул к Юденичу:

— Ваше высокопревосходительство! Позвольте обратиться…

12

Николая сбросили прямо на камни, словно мешок с тряпьем. Жуткая тряска во время скачки, когда его похитители уходили от погони, привела оглушенного юношу в чувство. Ох, лучше бы не приводила! Великий князь еще никогда за свои шестнадцать с небольшим лет не чувствовал себя так плохо… Очнувшись, он первую пару минут не мог поверить, что ему это не снится. Все произошло так быстро… Нет, как ни печально, это был не кошмарный сон, а еще более кошмарная явь.

Он то и дело проваливался в полуобморочное состояние. Ужасно болела голова. Мало того, что Николеньку основательно попотчевали дубинкой, так, что он даже сознание потерял. К этой боли добавлялась маета жестокого похмелья. Ломило все тело, точно юношу долго избивали. Это легко объяснимо: Николай неплохо ездил верхом, но на этот раз он исполнял роль тюка или бараньей туши, скачка в положении «через седло» отбила ему все бока. После удара по голове и с похмелья его сильнейшим образом тошнило. Неимоверно хотелось пить. Занемели до судорог крепко связанные руки и ноги. А теперь ко всем этим мукам добавлялся леденящий холод камня, на котором он лежал.

Но физические страдания были сущей ерундой в сравнении со страданиями моральными. Юноша не был полным дураком, он догадался, в какой дурной переплет угодил. Страха он не испытывал. Точнее, страх заглушался невыносимым стыдом. Да, впервые в жизни ему стало по-настоящему стыдно. А на людей непривычных это чувство производит ошеломляющий эффект.

Вот тебе и Босфор пополам с Дарданеллами, вот тебе и православный крест над Святой Софией. Вот тебе и чудеса храбрости, вот тебе и геройская кончина на поле брани. Того и гляди, просто перережут глотку, как барану!

Единственным положительным моментом в теперешней ситуации было то, что Николай протрезвел мгновенно и полностью, к нему вновь вернулась способность соображать.

Впрочем, существовал еще один положительный момент, о котором он не подумал: его не убили сразу! Значит, похитителям от него чего-то нужно, а это дает хоть тень надежды на спасение.

Рассвет не торопился. Высоко в небе, почти в самом зените, стояла луна. Она была такая яркая, посеребренная, имела такой ликующий вид, словно улыбалась солнцу, которое ей было видно с небесной высоты и которое для обитателей земли еще скрывалось за горизонтом.

Чуть влево от луны ярко блистал предутренний Юпитер. С северо-запада тянуло холодным резким ветром.

Юноша с трудом извернул шею, скосил глаза. От этого замутило еще сильнее, а голову точно стальным обручем сдавило, но Николай терпел. Он хотел разглядеть своих похитителей. И разглядел, хоть смотреть из такого положения — снизу вверх — было очень тяжело.

Шагах в пяти от него горел небольшой костер. В его неверном, мерцающем свете можно было различить силуэты троих коней. Рядом с костром сидели всадники в бурках и громадных косматых шапках. Похитители, на взгляд Николая, были похожи друг на друга, как родные братья, резкими чертами хищных костистых лиц, яростными черными глазами. Рты их густо заросли бородами.

«Горцы, — подумал Николай. — Чечены. Как там? Злой чечен ползет на берег, точит свой кинжал… Или черкесы. Какая мне разница? Кинжал для меня у них, в любом случае, найдется. Бог мой, какой позор! И какая глупость! Хорошо, что они не догадываются, кто я такой на самом деле. Документы у меня отличные, не этим дикарям распознать подстановку. Никто, пожалуй, не распознает. А что же с Николаичем?! Неужели убили?»

Душа у Николеньки все-таки была добрая, прав оказался граф Фредерикс. Только теперь, подумав о своем дядьке, о заботливом и безотказном Бестемьянове, которого втравил в эту авантюру, великий князь не удержал пару слезинок.

Опаловый дым поднимался над костром тонкой струйкой и незаметно таял в чистом прохладном воздухе. Начало светать. На востоке горизонт окрасился в багрянец, от него кверху поднималось пурпурное сияние, от которого розовели снега на высоких горах, и лишь в долинах лес еще грезил предрассветным сном. Луна побледнела, тьма быстро уходила на запад. Предрассветный воздух был холоден и чист, словно вода в озере Ван. Легкий ветерок подул теперь снизу, из долин, и принес тонкую смесь запахов жасмина, глицинии, олеандра и дрока.

Уже хорошо были видны могучие, покрытые вечными снегами вершины Армянского нагорья, и над ними, как дым костра, струились к зениту и таяли облака.

Его похитители грелись у огня, курили короткие трубки, темпераментно обсуждали что-то на своем гортанном, похожем на орлиный клекот языке. Ах, как хотелось бы Николаю понять, о чем они говорят! Но юноша блестяще знал французский язык, очень прилично немецкий и английский, а вот с кавказскими диалектами встречался в первый раз.

«Наверное, решают, что со мной делать, — мрачно подумал Николай. — Сразу горло перерезать или помучить сперва. Интересно, по-русски хоть кто из них понимает? Может, им выкуп предложить? Э, что мне за ерунда в голову лезет! По документам я прапорщик запаса, из совсем недавно окончивших курс студентов. Откуда у такого деньги на выкуп? Богатая семья, родители? Ага, не хватало только, чтобы эта сволочь моей семьей и родителями заинтересовалась! Нет, идея с выкупом отпадает. Если выберусь, то сам!»

Такие мысли доказывают, что соображал Николенька неплохо и твердость духа сохранил.

Еще минут через сорок, когда стало уже совсем светло, а мышцы Николая вконец занемели от холода, послышался скрип колес и конский топот. К троим черкесам, сидящим у костра, приближалась арба, запряженная двумя волами, и трое конных: турецкий офицер в небольшом чине и двое солдат.

Арба и всадники остановились, черкесы не торопясь встали, подошли к спешившемуся офицеру. По их лицам было видно, что все происходящее для них привычно. Рутина: они привезли в обусловленное место товар, и вот появился покупатель. Теперь нужно поторговаться.

Торг происходил на турецком языке, которого Николай, естественно, не знал. Но и не понимая слов, он прекрасно разобрался в ситуации, слишком ясной и откровенной была представшая перед ним сценка.

— Ну, что у вас сегодня? — лениво спросил турок.

Один из черкесов довольно равнодушно кивнул в сторону пленника:

— Молодой русский. Прапорщик, — он протянул офицеру вытащенные из кармана Николая документы.

Увидев это, юноша порадовался, что три месяца тому назад не пожалел денег. Зато уж такие документы приобрел, что просто пальчики оближешь! Самые что ни на есть подлинные и убедительные, комар носа не подточит.

— Прапорщик? Всего-то? — покупатель был явственно разочарован.

Турок достал кошелек, отсчитал несколько золотых монет.

Черкесы загомонили, они перебивали друг друга, но смысл был понятен Николеньке и без всякого перевода:

— Маловато будет!

— Маловато?! — турецкий офицер воздел руки к небу. — Аллах свидетель, за этого сопляка я вам еще переплачиваю! Прапорщик, велика птица! Украдете русского полковника — получите десять раз по столько!

— А если члена императорской семьи украдем? — с подначкой спросил один из черкесов.

Турок весело рассмеялся:

— Тогда… Тогда, клянусь бородой пророка, получите столько золота, сколько этот украденный царский родственник будет весить!

Два турецких солдата подняли Николая с земли и, не церемонясь, зашвырнули в арбу. На дне арбы валялись овчины, нестерпимо воняющие кислятиной, зато лежать на них было мягко и тепло. Сверху на пленника бросили несколько таких же овчин.

«Если не задохнусь, так согреюсь, — подумал Николай. — Меня, надо понимать, продали. Ладно, по крайней мере, не убьют. Турки все же не дикари вроде этих горцев. Сами постоянно подчеркивают, что они — европейцы. Но что будет, если турки догадаются, кто я в самом деле такой? Подумать страшно!»

Волы сдвинули арбу с места, и она с немилосердным скрипом покатилась вперед.

— А! Чтоб тебя на том свете шайтан заел! Жадина… — напутствовал удаляющегося турецкого офицера и его солдат один из горцев. — Полковника ему… Вот пусть сам полковников крадет. И царских родственников — тоже.

Здорово удивился бы черкес, если бы чудом узнал, что пять минут тому назад в их руках был не кто-нибудь, а как раз близкий царский родственник, племянник Императора и Самодержца Всея Руси Николая Романова!

Арба медленно двигалась по узкой дороге, которая то стремительно взлетала ввысь, то опускалась в распадки. Много ли увидишь, лежа навзничь на дне примитивной повозки? Разве что воловьи хвосты впереди да поросшие буковым лесом горные склоны в синеватой туманной дымке по сторонам. Да Николаю было и не до любования красотами Восточной Анатолии. Он размышлял о сложном — чтобы не сказать, отчаянном! — положении, в которое угодил по собственной глупости, и раздумья Николеньки были напрочь лишены всякой приятности.

Ведь если откровенно, вот если положа руку на сердце, то даже злиться следовало только на себя. Не на диких же горцев… Это не горцы и не турки заставляли его нестись вперед сломя голову, даже не потрудившись хоть на секунду остановиться, оглянуться, подумать: а в ту ли сторону я мчусь, а не совершаю ли я что-то непоправимое… В конце-то концов, не горцы и не турки насильно лили ему в рот вино, не враги напоили его так, что он утратил осторожность и способность здраво соображать, не говоря уже о том, чтобы достойно сопротивляться.

Нет, что ни говори, а иногда тяжелые испытания и горькие неудачи очень способствуют быстрому поумнению!

Теперь он боялся не за себя. Теперь, когда масштаб собственной дурости окончательно дошел до стремительно поумневшего великого князя, Николай пуще смерти опасался того, что турки каким-нибудь образом откроют его истинное лицо. Картины одна другой мрачнее представали перед мысленным взором юноши. Вот турки требуют сепаратного мирного договора в обмен на его жизнь. Вот, получив вожделенный договор, обнаглевшие враги желают территориальных уступок от Российской империи в обмен на его свободу…

Пожалуй, юноша преувеличивал: не та он был фигура, чтобы стать предметом подобного торга. Просто очень молодым людям, тем более если они имеют отношение к самым вершинам власти, свойственно считать свою персону центром Вселенной. С возрастом, если человек не полный дурак, это проходит.

Кстати, стоит заметить, что направление мыслей у Николеньки было самым возвышенным и благородным: теперь он даже жалел о том, что черкесы не перерезали ему глотку! Искренне жалел, ни на йоту перед собой не рисуясь! Он был воспитан так, что смерть казалась ему предпочтительнее собственного публичного позора и тяжкого урона для России.

Сепаратный мир — это, конечно, вряд ли. Равно как и территориальные уступки. Но вот перемирие, которое сорвало бы давно готовящееся наступление Кавказской армии и позволило бы войскам Киамиль-паши закрепиться сильнее, это — да. Вполне возможная цена. Плюс астрономическая сумма денег, а с финансами в России дела обстояли по военному времени неважно.

Но не это главное! Нашлись бы деньги, в конце-то концов. Только вот турки и немцы с австрийцами молчать об инциденте с позорным пленением великого князя не станут, благородство для них — звук пустой. Они ударят во все поганые колокола, они будут издевательски злорадствовать и язвить. Газеты стран Тройственного союза постараются выставить взбалмошного юнца в самом нелепом и смешном виде. Тем же займутся оппозиционные газеты стран Антанты, да и в самой России ехидных критиканов хоть отбавляй. А значит, речь пойдет о подрыве престижа царствующего дома Романовых и всего государства в целом. Это и в мирное время принесло бы колоссальный вред, а уж когда гремит такая война… Моральный дух общества, вера людей в правящую династию — это ничуть не менее весомые факторы борьбы с врагом, чем количество пушек. Проще говоря: если над родственниками царя и самим государем начнут хихикать, а то и смеяться в голос и враги, и друзья, это самым негативным образом скажется на ходе боевых действий.

…В лицо Николеньке пахнуло влагой: арба двигалась уже по каменистому берегу озера Ван. Юноша изо всех сил пытался отвлечься от мрачных мыслей, подумать о чем-нибудь хорошем и приятном. Скажем, о Вере Холодной. Получалось не так, чтобы слишком хорошо.

«Благодарение небесам, что она меня не видит сейчас, — с горечью думал он. — Нет, любимая никогда и ни за что не должна узнать про мою глупость и мое унижение. Значит? Значит, у меня один выход: покуда меня не опознали, бежать из плена любой ценой, не считаясь ни с каким риском, даже при самых эфемерных шансах на успех. Тогда я либо обрету свободу, либо безвестно погибну. Но при обоих исходах я не принесу вреда России и не стану посмешищем в глазах Веры!»

13

Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич выполнил свое обещание: на третий день после прибытия поручика Голицына в Эрджиш у Юденича появились два долгожданных «Фармана». Это позволяло попытаться провести аэроразведку южного берега озера Ван с тем, чтобы уточнить местоположение окаянной супергаубицы, которая продолжала тупо садить вслепую снаряд за снарядом по русским позициям.

Уже появились первые серьезные жертвы: один из снарядов взорвался неподалеку от полевой госпитальной палатки, похоронив раненых и врача с двумя сестричками милосердия под валом выброшенной взрывом земли. Осколком другого снаряда перерубило пополам молоденького вольноопределяющегося. Картинка та еще получилась. Не для слабых нервов.

Паники среди личного состава покуда не началось, но если и дальше так пойдет, то паника не замедлит воспоследовать. А более всего русских солдат возмущала наглая безнаказанность турок! Словом, с «Большой Бертой» необходимо было покончить. Чем скорее, тем лучше.

…Двухместный биплан с российскими двуглавыми орлами на нижних крыльях кружился над позициями турок на высоте около пятисот сажен. Пилот «Фармана» оказался настоящим мастером своего дела и храбрецом: он успешно справлялся со своим аппаратом в условиях гор, хоть летать в горах и над горами считалось среди авиаторов делом гибельным.

Но этот пилот был человеком опытным, он летал еще на первых «Блерио» и учился управлять аппаратами разных конструкций у самого Рыжего, знаменитого Сергея Уточкина, одного из первых русских авиаторов, которого прозвали так за цвет волос и которого знала, без преувеличения, вся Россия.

Сзади, за пилотом, в открытой кабине «Фармана» сидел наблюдатель-разведчик. На головах обоих были надеты кожаные шлемы с шерстяной прокладкой, лица их были почти закрыты огромными авиационными очками-«консервами», защищавшими от встречного ветра.

На коленях у наблюдателя лежал портативный фотоаппарат «Cannon», последнее достижение британской технической мысли, заряжавшийся специальной кассетой с десятью фотопластинками повышенной чувствительности. Пластинки менялись с помощью специального рычажка, так что можно было, не открывая корпуса, сделать десять снимков. Глазок объектива тоже работал автоматически: он открывался и закрывался после нажатия двух соответствующих кнопок. Словом, спасибо британским союзникам за такой подарок!

Кстати, в этом портативном фотоаппарате англичане впервые применили ирисовую диафрагму.

Портативный-то он портативный, но все же пол-аршина в длину ящичек и весьма тяжелый.

Фотосъемка с аэропланов была делом новым, толком еще не освоенным, но военные специалисты прекрасно представляли, какие блестящие перспективы открывает она для разведки. Однако пока что приличные результаты — четкие снимки вражеских позиций — получались, что называется, через два раза на третий.

Местоположение «Большой Берты» обнаружили довольно быстро, такую дуру не упрячешь. «Фарман» прошел над южным берегом с востока на запад, и — вот она, зараза! Поглядеть сверху было на что: подъездные пути, мощная платформа с громадным орудием на ней, орудийная прислуга, суетящаяся вокруг гаубицы. Все видно, как на ладони, все ясно. Наблюдатель деловито сделал привязку к оперативной двухверстке, поставил на карте карандашную отметку и, перевесившись через борт аэроплана, сделал пять снимков.

Все ясно? Задание выполнено, и можно лететь назад? Нет, все, да не все, и возвращаться рано. Потому что совсем рядом с исполинским орудием размещался некий непонятный объект: огороженный столбами в два ряда небольшой клочок земли, квадрат примерно сто на сто метров. По углам квадрата торчали четыре вышки, очень похожие на караульные. Внутри периметра огороженного участка виднелись крыши нескольких строений, между ними передвигались какие-то люди.

Что бы это за объект такой мог быть? С высоты не разберешь наверняка, есть у людей внутри периметра оружие или нет. И, кстати, что там между столбами? Не колючая ли проволока натянута? Опять же, с пятисотсаженной высоты не разглядишь. А надо бы, потому что по коридорчику, ограниченному двумя рядами столбов, движется какой-то человек, очень напоминающий солдата-охранника. Вот у него за спиной точно посверкивает что-то. Скорее всего, винтовочный штык. Караульный? Кого это он там караулит?

Словом, хорошо бы спуститься пониже.

Наблюдатель тронул пилота за плечо, тот полуобернулся. Громкий треск мотора аэроплана и свист встречного ветра не позволяли разговаривать, обходились жестами. Разведчик ткнул пальцем вниз, несколько раз поднял и резко опустил ладонь: мол, спускайся. Пилот поднял вертикально вверх указательный палец и дважды резко дернул кистью, сгибая этот палец, как если бы он лежал на спусковом крючке. И это понятно: опасно, подстрелят! Полугодом ранее авиатора чуть не сбили в сходных обстоятельствах. Тоже над горами. Карпатскими. Пуля, выпущенная австрийским солдатом, перебила тяговый трос одного из элеронов, так что «Фарман» почти потерял управление и пилот чудом перевалил линию фронта, едва дотянул до своих и садился не на специальную полосу, а в чистом поле. За тот полет он получил Георгия 4-й степени…

Но все же недаром дорогу в небо открывал ему отчаянный Уточкин, — пилот был настоящим храбрецом. К тому же он прекрасно понимал резоны наблюдателя: да, в интересах дела нужно бы спуститься сажен до ста или хотя бы двухсот. Пилот кивнул.

«Фарман» опустил нос и, дав крен на левый борт, пошел по широкой спирали вниз. Еще пять снимков воздушный разведчик решил сделать с минимальной высоты.

…Вильгельм фон Гюзе пристально следил за снижающимся русским аэропланом. Рядом с немцем стояли Махмуд Киамиль-паша, несколько турецких офицеров и солдат. По лицам турок было видно, что они испытывают нешуточные опасения. Длинная костистая физиономия фон Гюзе выражала лишь презрительное высокомерие.

— Ну вот, дождались гостя, — сказал турецкий командующий, обращаясь к фон Гюзе. — А если он прямо сейчас бомбу кинет?

— Не кинет, — равнодушно ответил немец. — Это разведчик.

Один из офицеров подошел ближе к Махмуду и начал что-то темпераментно говорить ему по-турецки. Киамиль-паша выслушал своего офицера, повернулся к Вильгельму:

— Говорит, что хороший стрелок. Предлагает сбить аэроплан прямо сейчас. Вообще-то, если они спустятся еще немного, то просто хорошего винтовочного залпа должно хватить.

— Э-э! Ни в коем случае! — фон Гюзе поднял руку в предостерегающем жесте. — Эфенди, распорядитесь, чтобы и не вздумали прицельно стрелять на поражение! Нет, несколько выстрелов пусть произведут, но чтобы мимо. Непременно мимо! Так, для отвода глаз, для правдоподобия. Пусть русские спускаются как можно ниже, пусть смотрят, пусть фотографируют, если у них есть чем… Все идет по плану!

Киамиль-паша кивнул и отдал соответствующий приказ, подкрепив его энергичной жестикуляцией. Вразнобой грянуло с десяток винтовочных выстрелов. Турецкие солдаты дисциплинированно выполнили приказ своего генерала: ни одна пуля не попала в «Фарман», который летел уже совсем низко, описывая круг над «Большой Бертой» и квадратом лагеря.

Через минуту-другую аэроплан начал набор высоты и развернулся на север.

— Считаете, для русских достаточно, — Киамиль кивком указал на лагерь, — того, что они видели сверху?

— Конечно же, нет! Возможно, они так и не поняли, что рядом с нашей «Большой Бертой» содержатся их пленные офицеры, — ответил фон Гюзе. — Значит, русских надо окончательно в этом убедить. Эфенди, я попрошу вас вызвать начальника лагерного караула.

…Когда турецкий берег уже скрылся из глаз аэронавтов и под крыльями «Фармана» лежало лишь голубое зеркало озера Ван, чудовищная гаубица выпалила в очередной раз. Ствол ее был направлен на север, туда же, куда летел русский аэроплан.

Громадный снаряд «Большой Берты» пронесся в полуверсте к западу от «Фармана» и значительно выше, но мощь его движения была такова, что аэроплан заметно качнуло, точно легкую шлюпку на волне.

14

Владислав Дергунцов как-то очень быстро и легко прижился в прифронтовом Эрджише. Пока поручик Голицын беседовал в штабе армии с адъютантом Юденича, оператор, который стал теперь военным корреспондентом, успел снять неплохую двухкомнатную квартирку с кухней и ванной на окраине городка. Из этого следовало, что денежки у Дергунцова водились немалые: не всякому полковнику такое удовольствие по карману.

При желании Владислав Дергунцов мог становиться весьма обаятельным человеком, да и далеко не все столь проницательны и брезгливы, как князь Голицын. Среди молодых офицеров городского гарнизона «оператор и приятель самой Веры Холодной» произвел настоящий фурор. Стоит отдать Дергунцову должное: он умел пустить пыль в глаза.

Оператор развил бешеную деятельность, за день он обошел не по одному разу весь Эрджиш, сводя знакомства с молодыми подпоручиками, поручиками и корнетами, артиллеристами, пехотинцами, военными инженерами, медиками. Он был любезен, был мил и остроумен, иногда чуть язвителен, но молодежи это обычно нравится. Словом, та еще столичная штучка!

Человека храброго, волевого, сильного духом, но при этом не слишком умного и совсем еще молодого легче всего поймать на лести. Такие люди, как правило, тщеславны. А Дергунцов откровенно льстил недавним выпускникам провинциальных офицерских курсов, пехотных и артиллерийских школ, кадетских корпусов и юнкерских училищ, называя их не иначе как героями и опорой Отечества, и это действовало похлеще любых рекомендательных писем! С Сергеем Голицыным оператор даже не пытался проделать подобный психологический трюк, что доказывает: Владислав Дергунцов неплохо разбирался в людях. Поручик Голицын слишком уважал себя, слишком хорошо знал себе цену, чтобы купиться на лесть.

Дергунцов даже предлагал всем желающим запросто заходить к нему на квартиру, обещал сфотографировать особым бельгийским аппаратом, сделать фотоотпечаток в формате портрета. Глаза у корнетов и подпоручиков загорались: это как же здорово — послать такой вот портрет матушке с батюшкой или невесте! Тем более что делать фотографическую карточку будет не кто-нибудь, а признанный мастер, который с самой Верой Холодной работает, с королевой синематографа!

Человек пять молодых офицеров зашли вечером на квартиру к приглашавшему всех встречных-поперечных новоявленному военному фотокорреспонденту, — отчего не познакомиться теснее с таким интересным и милым человеком? Дергунцов на свои деньги устроил попойку, после чего совсем стал, что называется, своим в доску.

И вот что интересно: на следующее утро Дергунцов был свеж, точно не пил ничего крепче молока, и столь же активен, как накануне. Энергичная деловитость так и хлестала у него через край. Покряхтывая от тяжести, он таскал свой громоздкий киноаппарат по всему Эрджишу, он добросовестно выполнял свои обязанности, снимая кадры хроники. Да, пусть пока не на линии фронта, но ведь в самом ближнем тылу! Он снимал прифронтовой госпиталь и санитарные пункты, снимал раздачу солдатам обеденного кулеша, снимал гарнизонную гауптвахту, казачьи разъезды и позиции артиллеристов, много чего еще снимал. Работал буквально до седьмого пота, не отдыхая, только пообедав наскоро с теми же солдатами. Молодые офицеры, с которыми Дергунцов познакомился накануне, уважительно цокали языками: это трудяга! Это крепкий профессионал. А еще говорят, что все шпаки — трусы и бездельники!..

За какие-то сутки этот человек стал своим в Эрджише, примелькался, будто всегда тут и был.

Владиславу даже удалось заснять разрыв страшного снаряда «Большой Берты», причем с недалекого расстояния — всего полверсты. Правда, на этот раз, к счастью, разрыв никакого реального урона русским войскам не нанес. И все же впечатляющие должны были получиться кадры!

Взяв в помощники двоих молодых прапорщиков, фронтовой фотокорреспондент Владислав Дергунцов поднялся в ближние предгорья Эрджиша, чтобы снять панораму города. А как же? Для истории, господа, для истории! Тогда же Дергунцова посетила мысль: а неплохо бы снять Эрджиш с высоты, вот тогда панорама получится вообще всем на зависть и удивление. Только как бы это сделать?

Мыслью этой оператор поделился со своими помощниками. Те, попав под обаяние Владислава и заразившись его энтузиазмом, присоветовали обратиться к пилотам двух «Фарманов», которые завтра должны прибыть в город.

…Когда «Фарман» вернулся из воздушной разведки, наблюдатель не сразу отправился с докладом к генералу Юденичу. Два часа он потратил на то, чтобы срочно проявить фотопластинки и отпечатать с них пробники. Из десяти пластинок кассеты только три давали приличное качество изображения: одна, снятая с высоты, и две других — когда аэроплан максимально снизился. Захватив с собой пробные отпечатки, наблюдатель-разведчик в сопровождении пилота «Фармана» отправился в штаб, где его немедленно приняли генералы Юденич и Огановский.

Разговор, начавшийся после рапорта, по всей форме отданного воздушным разведчиком, складывался непросто. Их высокопревосходительства господа генералы отказывались верить своим собственным глазам!

Нет, главная задача поиска была выполнена отлично: топографическая привязка сомнений не вызывала. Теперь было совершенно точно известно, где именно располагается огневая позиция «Большой Берты». Но вот что касается странного скопления безоружных людей на огороженном пространстве в непосредственной близости от супергаубицы, тут мнения разделились. Ведь пилот и наблюдатель видели странный квадрат с вышками по углам своими глазами, а генералы — нет.

— Ваше превосходительство! Судя по всему, эти люди внизу, там, внутри периметра квадрата, — наши военнопленные, — убежденно сказал Юденичу воздушный разведчик. — А сам квадрат — что-то наподобие лагеря.

— Да не может такого быть! — гневно воскликнул Юденич. — Это не лезет ни в какие ворота.

— Нет, вы, наверное, ошиблись, — поддержал своего начальника Огановский. — Даже турки не пойдут на такую несусветную подлость, чтобы прикрываться пленными.

— Господа генералы, ваши превосходительства, я же видел, как эти люди прыгали от восторга, завидев над собой мой аэроплан, — тихо сказал пилот. — Знаете почему? Потому что они разглядели двуглавых орлов на его крыльях, другого объяснения нет.

— Наконец, вот снимки. Вот пробные отпечатки, впоследствии их можно будет увеличить, но кое-что заметно и в таком формате, — воздушный разведчик протянул фотографии генералам. — Что это между столбами натянуто, если не колючая проволока?!

Лицо генерала Юденича налилось темной кровью. С разведчиком трудно было спорить — вот они, доказательства! — но и поверить до конца, принять напрашивающееся объяснение Николай Николаевич никак не мог. Огановский испытывал примерно те же чувства.

Тут еще надо принять в расчет психологию русских генералов. Таким людям, как Юденич и Огановский, безумно трудно помыслить, что по ту сторону фронта военачальники противника способны на столь гнусные приемы. Подобные действия ломают все, к чему русские генералы привыкли и во что они верят! Подобное опошляет саму идею воинской чести, без чего нет армии, а есть оснащенная современным оружием шайка разбойников. Благородство, уважение к противнику и даже наивная рыцарственность тем же Огановскому и Юденичу были не чужды. До такой чудовищной вещи, как «живой щит» из пленников, никто из русских генералов не додумался бы. Ведь если сегодня щит из военнопленных, то что же завтра? Щит из мирного гражданского населения?! Женщины и дети как заложники? Как инструмент давления на противника? Это уже не война получается, а откровенный и запредельно гнусный бандитизм!

Киамиль-паша пусть вражеский, но офицер! Пусть турецкий, но генерал!

Что ни говори, а офицерство вообще и генералитет в частности — это единая каста, в армии какой бы страны ни служил тот или иной генерал. Это корпорация, которая болезненно чувствительна к нарушению освященных традицией корпоративных правил, к поруганию корпоративной, кастовой этики.

Как подобает всякой касте, каста профессиональных военных имела собственные, пусть неписаные, но точно установленные законы и строгий моральный кодекс, в основании которого лежало понятие воинской чести.

Поэтому Юденичу и Огановскому нестерпимо было поверить в то, что корпоративные законы нагло поруганы, а кастовая честь запятнана грязью.

Словом, «этого не может быть, потому что этого не может быть никогда!». Эх, скольких неглупых людей эта знаменитая формула подводила!

А если это ошибка или провокация? А если это не наши пленники, а какие-то турецкие новобранцы, которых, допустим, учат стрелять из «Большой Берты»? Да, но… Зачем же колючая проволока и охранные вышки? Чтобы не дезертировали? Нет, концы не увязываются: с чего бы это турецким новобранцам прыгать от восторга, увидев двуглавых орлов на крыльях аэроплана? Или они от страха прыгали?!

Оставшись вдвоем, командующий Кавказской армией генерал Юденич и командир 4-го Кавказского корпуса генерал Огановский долгое время мрачно молчали, не поднимая друг на друга глаз. Слишком уж наглядны были доказательства подлости Киамиль-паши, слишком убедительны свидетельства пилота и воздушного разведчика.

— Но бомбить нельзя, — тихо сказал Огановский. — Пока не узнаем точно, что там за люди… Нельзя! Вдруг все-таки…

— Нет, нет и еще раз нет! Даже турки на подобное не способны! — Юденич рубанул рукой воздух. — Но с бомбежкой, конечно же, придется подождать. А жаль! Оба пилота — мастера высшего класса, раздолбали бы они проклятую «Берту», как бог черепаху…

— Турки не способны, говорите? — медленно произнес Огановский. — А тевтоны? Я недаром так немцев назвал, Николай Николаевич. Эта их спесь… Как же, нибелунги, то да се… Валькирии, меч Зигфрида… А мы для них вроде как недочеловеки, отчего ж таких не использовать для прикрытия своей пушки живым щитом?

— Немцы тоже разные бывают, — недовольно ответил Юденич. — Хотя… Есть резон в таком предположении. И знаете почему? Пришел ответ на мой запрос в аналитический отдел разведчасти Генштаба о Вильгельме фон Гюзе. Я передам вам материалы для ознакомления. Там биографические данные, где учился, послужной список, в каких операциях принимал участие и тому подобное. А резюме следующее: полковник Вильгельм фон Гюзе — опытный и талантливый офицер, при этом — очень хитрый, очень изворотливый и необычайно коварный человек, лишенный каких бы то ни было принципов. Да, вот именно так и написано. Если перевести эту дефиницию на обычный русский язык, то аналитики Генштаба, — а они не в Смольном институте благородных девиц обучались! — аттестуют главного нашего противника как отъявленного мерзавца, для которого нет ничего святого. Поневоле задумаешься! Нет, ну как бы нам узнать поточнее, что за люди там, рядом с «Большой Бертой»… Это жизненно необходимо.

Тут Юденич вдруг замолчал, точно с разбега на невидимую стену наткнулся. Взгляд его словно расфокусировался. Он нахмурил брови, стал осторожно поглаживать лоб и виски, будто боясь упустить мысль, только что пришедшую в голову.

Фронтовому корреспонденту Владиславу Дергунцову довольно долго пришлось уговаривать пилота «Фармана», чтобы тот поднял его, Дергунцова, вместе с аппаратом для синематографической съемки в небо над Эрджишем. Но Дергунцов умел убеждать нужных ему людей, умел располагать их к себе.

Пилот был настоящим фанатиком своей профессии, и его прежде всего подкупило в настырном корреспонденте то, что корреспондент, как оказалось, неплохо разбирался в авиации. Знал, чем отличаются друг от друга разные модели аэропланов, знал о рекордных по высоте и дальности полетах. Слышал даже о таких новинках, как американская модель «Дуглас», сконструированная по-новому, монопланом. То есть говорил с пилотом на одном языке, а это очень способствует взаимопониманию и симпатии.

Корреспондент даже с пылкостью утверждал, что лично был знаком с Сергеем Уточкиным, что поднимался вместе с Рыжим в воздух над Павловском! Только вот аппарата для съемки с ним в тот раз не оказалось.

— А до чего жаль, что не оказалось! Вон, в Европе, к примеру, в той же Германии, панорамные съемки с аэропланов — дело обычное. А у нас, в России, никто еще так не снимал. Так давайте будем первыми! — убеждал пилота Дергунцов. — Это ведь совсем не то, что простая фотосъемка с аэроплана, мы передадим движение, поэзию полета! И люди увидят это на экране! Подумайте: многие ли из наших сограждан поднимались в воздух, испытывали это ни с чем не сравнимое чувство победы над стихией и единения с ней? Единицы, пусть десятки. А мы подарим каждому, кто зайдет в зал синематографа, возможность хотя бы прикоснуться к этому восхитительному ощущению! Качество съемки я гарантирую. Скажу без ложной скромности, что на сегодняшний день я — один из лучших операторов России. Если не самый лучший. Я ведь снимал саму Веру Холодную, все последние фильмы с ее участием — моя работа. Неизвестно еще, стала бы она королевой, если бы не я!

Упоминание о несравненной актрисе, что называется, добило авиатора. Храбрый пилот тоже был в числе восторженных почитателей красоты и таланта Веры Холодной. И его «Фарман» с Владиславом Дергунцовым на борту взмыл в небо над Эрджишем. Теперь корреспондент мог вволю снимать с высоты панораму прифронтового города.

И все то, что этот город окружает…

15

Самой тяжелой напастью, отравляющей существование пленным русским офицерам во «временном» лагере, устроенном хитрющим Вильгельмом фон Гюзе, оказалась одуряющая скука. Молодым, активным, привыкшим к действию людям решительно нечем было заняться. Кормили сносно, однообразно, но сытно, примерно так же питались рядовые турецкой армии. Даже выдавали раз в три дня по пачке самых дешевых и вонючих турецких сигарет на человека. Лучше бы уж родную махорку, да откуда она у турок? Никаких издевательств не было, собственно, контакты с турками оказались сведены практически к нулю: их охраняли, чтобы не разбежались, и только. У пленных создавалось впечатление, что туркам просто нужно, чтобы они находились в этом конкретном месте, а чем там русские занимаются внутри периметра — это их личное дело.

Верное впечатление, так все оно и было.

Внутренний порядок поддерживали сами пленные, это для людей, привыкших к армейской субординации, оказалось совсем несложным делом. Иерархия чинов сохранилась прежняя, только род войск перестал играть какую-либо роль: в плену все едино, сапер ты, кавалерист или военный медик. Сейчас старшим в лагере был сорокалетний подполковник — пехотинец с грубоватым обветренным лицом и хриплым баском.

В лагере содержались только офицеры, нижних чинов отправляли в какое-то другое место. Фон Гюзе рассуждал так: зачем держать около «Большой Берты» русских солдат и унтеров, их же кормить надо. А ценности, как живой щит, они не представляют, не станут русские военачальники переживать из-за возможной гибели серой скотинки. Отправить их в турецкие тылы, пусть сидят там. А здесь оставить только офицеров.

Конечно, немец заблуждался. Он судил о людях по себе. Не стал бы генерал Юденич бомбить супергаубицу, даже если бы в лагере оказался один-единственный русский солдат. Это же вопрос не чинов, а принципа. Вопрос отношения к соотечественникам и соратникам, угодившим во вражеский плен.

Еще пленных изводил грохот «Большой Берты». Чудовищное орудие продолжало палить по русским позициям с туповатым автоматизмом. Сейчас турки перешли на режим одного выстрела в три часа, жалели снаряды. Лучше, конечно, чем ежечасное громовое буханье над головой, но и этого с преизбытком хватало. Земля дрожала! Пленные почти оглохли, они с нетерпением ждали темноты, когда проклятая супергаубица смолкнет.

После полудня сонную и однообразную жизнь лагеря ненадолго всколыхнуло появление нового пленного, которого привели двое турецких солдат.

Это был юноша, почти мальчик в какой-то полувоенной одежде без погон, нашивок и прочих знаков различия. Глаза у юноши были красные, взгляд затравленный, в нем явственно читалось: вот уж влип так влип… По самую маковку. Губы у нового обитателя лагеря военнопленных дрожали, лицо выражало тяжкую подавленность.

Пехотный подполковник и еще несколько офицеров подошли к нему, чтобы познакомиться и приободрить упавшего духом новичка.

Все выяснилось очень быстро: этому славному пареньку, недавнему студенту и прапорщику запаса, попросту редкостно не повезло. Он даже военнопленным, строго говоря, считаться не мог, потому что мобилизационного предписания не получал. Прибыл на Кавказский фронт добровольцем, но не успел доложиться по команде, как был похищен какими-то горцами и продан туркам за несколько золотых лир. Вот поэтому и без погон, что даже получить их не успел, умудрился попасть в плен, не провоевав ни единого дня. Будешь тут подавленным и деморализованным: хотел Родину защищать, а вон что получилось, попал как кур в ощип.

— А что же ваши матушка с батюшкой? Нужно срочно написать им письмо, успокоить, они же не получат от вас телеграммы с уведомлением о вашем прибытии в действующую армию и производстве в чин, — участливо сказал ему подполковник, который был в лагере за старшего. — Турки дают нам возможность писать и отправлять письма, правда, наши послания предварительно проходят их военную цензуру. Вы где жили? В Москве? В Питере? Или из провинции?

При упоминании подполковником родителей новичка лицо юного прапорщика еще больше осунулось, взгляд стал еще тоскливей. Подполковник внимательно посмотрел на него и решил, что сейчас, пожалуй, вопросов больше задавать не стоит. Того гляди, заплачет, бедняга, ведь совсем еще мальчишка. Нужно его привести в чувство, помочь преодолеть уныние, ведь оно — самый страшный враг для пленного.

— Чего повесил нос на квинту? — грубовато-добродушно, но с легкой укоризной сказал подполковник, решительно переходя на «ты». — Такая физиономия, будто ты на кладбище собрался. Причем на собственные похороны. Ты же русский офицер! В конце концов, чего паниковать раньше времени? Как говорят турки, пленившие нас, сегодня мы живы, и в этом наше счастье… Ты цел, руки-ноги на месте, голова тоже, чести своей ничем не замарал… А что в плен угодил, так твоей вины в этом нет! Ты какой курс оканчивал? Правовед? Ну, значит, должен знать латынь. Римляне как говорили: «Nec Hercules contra plures». Что означает: с толпой врагов и Геркулесу не справиться, верно? Держись бодрее, сынок, все образуется, вот увидишь. Перемелется — мука будет. Повоюешь еще за Россию.

Парнишка благодарно посмотрел на подполковника, совсем по-детски шмыгнул носом. Стоящие поблизости офицеры одобрительно загудели. Каждый старался подбодрить новичка, его юность и жалкий вид, нелепость приключившегося с ним вызывали живое сочувствие.

Подполковнику показалось, что при виде одного из пленных, пехотного штабс-капитана, новичок покраснел и отвел глаза. Что, знакомый? Почему тогда на шею не бросился? И штабс-капитан, на которого обратил внимание юноша, тоже повел себя несколько странно: стал особо пристально вглядываться в лицо новичка, даже обошел того кругом. Брови штабс-капитана удивленно приподнялись вверх, лоб прорезали горизонтальные морщины: задумался, надо понимать. Но ни тот ни другой не сказали друг другу ни слова.

Ну и бог бы с ними, сами разберутся. Подполковник тут же выкинул эту маленькую странность из головы, ему было не до того. Подполковник, как старший в лагере, принял важное решение: сегодня он собирался от лица всех пленных русских офицеров потребовать у турок, чтобы лагерь перевели куда-нибудь подальше от «Большой Берты». А то ведь сил нет никаких терпеть постоянный оглушающий грохот ее пальбы! Это ведь можно счесть издевательством над пленными, что противоречит решениям Гаагской конференции, подписанным Турцией. А с новичком — что же, освоится постепенно, свыкнется с мыслью, что какое-то время придется провести в турецком плену. Впадать в истерику и плакать несостоявшийся прапорщик как будто больше не собирался, вот и хвала небесам.

…Быстро смеркалось. По изломанному горными пиками горизонту огненной рекой разливалась вечерняя заря, точно там, на западе, произошло страшное вулканическое извержение и горела земля. Вершины в отдалении стали окрашиваться в фиолетовые тона. Армянское нагорье и озеро Ван погружались в дремоту.

«Большая Берта» перестала сотрясать землю и воздух своей ошалелой пальбой, до утра супергаубица будет отдыхать. В мире царило спокойствие.

Штабс-капитан 5-го Таманского пехотного полка Андрей Левченко сидел на корточках, привалившись спиной к стенке барака, и попыхивал дрянной турецкой сигаретой. Лицо штабс-капитана выражало задумчивость, ему было о чем пораскинуть мозгами.

Сейчас мысли Левченко бежали по двум направлениям. Во-первых, Андрей пребывал в полной уверенности, что юный прапорщик, прибывший сегодня в лагерь, — это не кто иной, как член императорской семьи, великий князь Николай. Еще год тому назад, до войны, Андрей Левченко как-то встречал этого несуразного юнца у сестры. Тот, помнится, притащил такой громадный букет, что за цветами его и видно не было. Вера еще жаловалась шутейно, что молодой шалопай втрескался в нее по уши.

К бесчисленным поклонникам и воздыхателем своей сестрички Андрей Левченко относился философски: никуда не денешься, издержки профессии Веры. Ну, одним больше, одним меньше… А то, что он великий князь, так ведь Вера тоже не кто-нибудь, а королева синематографа.

Но каким непонятным образом князь Николай оказался здесь?! Нет, рассказанная юношей драматическая история пленения казалась вполне достоверной, но как его на фронт занесло?

Штабс-капитан усмехнулся: объяснение напрашивалось только одно. Удрал на фронт, мальчишка. А документы — качественная подделка.

Андрей знал, что побеги патриотически настроенных подростков на фронт распространились по России со скоростью лесного пожара. Бежали все: дети богатых помещиков, земских писарей, армейских генералов, аптекарей и судейских чиновников, сыновья попов и отпрыски содержателей борделей. Случалось, что и дочки бегали!

Большинство беглецов ловили, но некоторым удавалось добраться до фронта и поступить на службу.

Но вот как поступить Андрею теперь? Ясно, что раскрывать инкогнито великого князя перед другими пленными нельзя: это может принести немалый урон России. Береженого бог бережет: мало ли кто может проговориться туркам. Хотя бы случайно… А стоит туркам узнать, кто волей случая оказался у них в руках, так такая дрянь воспоследует, что думать тошно.

А имеет ли смысл показать юнцу, что Левченко знает, кто он такой на самом деле?

«Имеет, — подумал Андрей, — тем более что он, похоже, тоже меня признал. Хорошо, что у него хватило ума не показать этого. Нужно будет предложить парнишке уйти в побег вместе со мной. Не дело великому князю сидеть в турецком плену, может очень некрасиво получиться… М-да, уйти… А как? Ума не приложу, как мне самому отсюда удрать, а ведь пора. Засиделся я за колючей проволокой».

Мысли о побеге из плена были вторым направлением раздумий штабс-капитана. Они не оставляли Андрея Левченко ни на час. Один раз он уже пытался бежать, но был пойман. Не повезло. Пришла пора предпринять вторую попытку. Правда, если его поймают вторично, он так легко — десятью сутками карцера на хлебе и воде — не отделается. Могут ведь и расстрелять. Но… Кто не рискует, тот шампанского не пьет, а у него просто сил нет сидеть тут, как сыч в дупле, покуда его боевые товарищи сражаются с врагом.

Закат еще не погас, по тихой спокойной воде озера Ван еще бежали оранжевые отблески, а на восточной стороне лилового небосклона уже рассыпались крупные звезды. Ночная темнота подкрадывалась на мягких лапах, беззвучно, как кошка.

Из-за угла барака к Андрею, крадучись, приближалась темная фигура. Штабс-капитан Левченко отшвырнул окурок, вспыхнувший россыпью искр, поднялся на ноги: это еще кого черт принес на ночь глядя?

Так… Среднего возраста турок с нашивками унтер-офицера, или как это у них в армии называется? И чего ему потребно от русского военнопленного?

— Эфенди, выслушайте меня, — по-русски и практически без акцента произнес турок. — Только, прошу вас, отвечайте тихо, чтобы нас никто не услышал.

— Ну, говори, — пожал плечами Левченко.

— Мне, эфенди офицер, эта идиотская война не нужна. Мобилизовали меня насильно, а вообще-то я бывший русский подданный. У меня была прекрасная кофейня в Сухуме, совсем рядом с морем, сейчас там двоюродный брат заправляет. Но дернул меня шайтан отправиться в Стамбул по торговым делам аккурат в конце июля прошлого года! А первого августа и началось… Меня ведь чуть в тюрьму не посадили. А потом вот служить заставили, а я не хочу с русскими воевать, я от русских ничего, кроме добра, не видел. Дай, думаю, тоже отплачу кому-нибудь из храбрых русских офицеров добром!

— Первому попавшемуся? — недоверчиво поинтересовался Левченко.

— Ну да! Сидел бы здесь кто другой, я бы к нему подошел. Вы хотите бежать отсюда, эфенди? Я в состоянии помочь с побегом.

«Провокация? Ловушка? — подумал Андрей Левченко и тут же оборвал себя: — Да кто я такой, чтобы ставить на меня ловушки и устраивать провокации? Пехотный штабс-капитан, каких в русской армии на пятачок пучок. Нет, турок не врет. Это шанс, предоставленный самой судьбой, только вот…»

— Помочь ты собираешься не даром? — спросил он вслух.

— Конечно. Я рассчитываю на вознаграждение.

— Тогда тебе нужен кто-то другой, — с сожалением сказал Андрей, уверившись, что турок действительно не врет, а попросту озабочен корыстью. — Мне тебя вознаградить нечем.

— Эфенди, но ведь в России вы располагаете средствами?

— Так то в России…

— Если эфенди сумеет с моей помощью бежать, пусть в России перечислит моему двоюродному брату пятьсот рублей! Я дам сухумский адрес. Я знаю русских офицеров, я уверен — эфенди не обманет бедного турка. И пусть эфенди поклянется, что замолвит за меня словечко, когда я дезертирую и проберусь домой, в Сухум.

«Ай да лисица! — радостно подумал Левченко, полной грудью вдохнув вечерний воздух. — Конечно, ему выгодно, чтобы, в случае удачи, деньги оказались у брата. Тогда тут уличить его в пособничестве практически невозможно. Затем он переходит линию фронта, сдается… И оказывается в чистом выигрыше! Еще и медальку получит за помощь русскому офицеру. Риск для него минимальный, а куш солидный. Точно, не врет! Эка мне подфартило, тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить!»

— Договорились, — довольно сказал Андрей и сразу же подумал о незадачливом юном поклоннике своей сестры. — А если я перечислю твоему брату тысячу рублей… Двоим можно?

Турок замялся:

— Я… Я подумаю. Можно, наверное. Но нашу шинель я смогу раздобыть только одну. Еще я дам вам немного продуктов, бутыль чачи — в горах холодно.

— А оружие? — Левченко решил, что, если турок согласится дать ему оружие, исчезнут последние сомнения в искренности нежданного помощника.

— Пистолет я смогу вам дать. Тоже только один. «Парабеллум» с полной обоймой. Так вы согласны, эфенди? Если да, то не стоит тянуть, сегодня ночью я в карауле. И не говорите своим товарищам о предстоящем побеге, когда ваше исчезновение будет обнаружено, их непременно допросят. Они, пусть неумышленно, могут выдать меня, и тогда мне непоздоровится.

Левченко кивнул, отметив краешком сознания, что чуть в стороне, у кухонного барака, мелькнула какая-то неясная тень. Или показалось в свете луны?

16

— Так, значит, говоришь, великого князя похитили черкесы? — поручик Голицын задумчиво смотрел на Бестемьянова.

— Так точно, ваше высокоблагородие! — Бестемьянов ел поручика Голицына глазами. Дядька был уверен, что если кто и сможет выручить его любимого Николеньку из беды, то только вот этот стройный и широкоплечий гвардейский офицер с умным взглядом и доброй улыбкой. Петр Николаевич был очень благодарен гусарскому поручику: Голицын выслушал его, поверил ему. Если бы не поручик, оказался бы отставной унтер и полный георгиевский кавалер в Метехском замке, а то и в тифлисском сумасшедшем доме. Но смиловался Господь: послал поручика, который услышал вопрос Огановского и ответную реплику Юденича и быстро сообразил, что к чему.

— Не тянись ты передо мной во фрунт, — чуть поморщился Сергей. — Мы же не на плацу. И обращайся ко мне просто «господин поручик» или, если угодно, Сергей Михайлович, без благородий. А то в ушах звенит, да к тому же ты сейчас не на действительной военной службе. И успокойся ты наконец, Петр Николаевич! Душевно прошу! Верю я тебе, верю…

Да, поручик быстро понял, что Бестемьянов ничего не выдумывает, говорит чистейшую правду. Сомнения Голицына окончательно рассеялись, когда дядька упомянул о характерном шраме от ожога в форме заглавной латинской «W». Посторонний человек знать об этой особой примете никак не мог. Да и внешность Петра Николаевича Бестемьянова детально совпадала со словесным портретом, который Голицын получил в Петрограде от графа Фредерикса.

Хоть министр Двора выразил пожелание, чтобы миссия поручика оставалась секретной для всех, Голицыну пришлось посвятить командующего Кавказской армией генерала Юденича и командира 4-го Кавказского корпуса генерала Огановского в суть проблемы. Те за головы схватились: вскоре запланировано наступление, а тут — нате вам! — беглый великий князь, которого, вдобавок ко всему, похитил неизвестно кто и с неизвестными целями. Нет, ну словно мало им мороки с супергаубицей!..

Генерал Юденич немедленно связался с министерством Двора по телеграфному закрытому спецканалу, вызвал к аппарату лично графа Фредерикса. Произошел обмен спецтелеграммами. Фредерикс подтвердил информацию Голицына, подтвердил и особые полномочия поручика в этой непростой ситуации.

— Ты, Петр Николаевич, лучше подумай, вспомни все как следует и ответь мне на такой вопрос: как полагаешь, охотились именно на великого князя? Или разбойникам было все равно, на кого нападать, лишь бы на русского офицера? — спокойно и доброжелательно спросил Сергей. — Это, понимаешь ли, очень важно.

Бестемьянов опустил голову. Гусарский поручик не кричал на него, не распекал за ротозейство и не упрекал за безрассудство, не ставил ему в вину потакание капризу Николеньки. Тон Голицына был ровным и, пожалуй, сочувствующим. От этого Бестемьянову становилось особенно горько и стыдно. Какими только заборными ругательствами он себя мысленно не честил…

— Я так разумею, господин поручик, что все равно им было, нехристям, на кого нападать, — сказал после некоторого раздумья Бестемьянов. — Моя вина, недоглядел: Николенька ведь пьян был изрядно, аж шатался. А я уже почти старик. Да еще портмоне я великому князю на людях передал, пенек старый. Не подумал, что долго ли до греха… Ан грех-то тут как тут! Решили басурмане: ага, вот легкая добыча! Ну и… Правильно решили!..

Он опустил голову еще ниже, лицо его покраснело.

— Не убивайся ты так, Петр Николаевич, — сочувственно сказал поручик. — Я тоже полагаю, что все равно похитителям было, кого красть. В этом наша надежда. Кто, говоришь, он по документам был? Прапорщик запаса, недавний студент? Я, Петр Николаевич, вот что узнал: черкесы в Сарыкомыше не в первый раз шалят. Похищают по ночам одиноких загулявших офицеров, унтерами и солдатиками тоже не брезгают. Но никого не убивают, а продают туркам. Промысел такой поганый у горцев, ишачий хвост им в глотку. Становятся похищенные турецкими военнопленными. Раз так, то найдем мы нашего Николку в каком-нибудь из турецких лагерей. Найдем и спасем. Лишь бы до той поры турки не догадались, кто он такой есть на самом деле, ты вот о чем Божьей матери молись.

Пожилой отставной унтер пришелся по душе Сергею. В конце концов, он не был виноват ни в чем. Слепая преданность своему высокородному воспитаннику — это не вина, это беда.

Кроме того, в Бестемьянове угадывался старый солдат, прошедший огонь и воду и не растерявший кое-каких боевых навыков.

…Генерал Юденич поделился с поручиком результатами воздушной разведки, даже показал ему фотографии, сделанные наблюдателем с борта «Фармана». Поручик, в отличие от своих начальников, сразу же уверился в том, что загадочный квадрат, обнесенный столбами с колючей проволокой, представляет собой именно лагерь военнопленных и ни что иное. Полугодом ранее в Мазовии и Восточной Пруссии Голицын не раз слышал от уцелевших после августовской катастрофы офицеров армий Самсонова и Рененкампфа о том, что немцы применяли подлый прием «живого щита». Теперь вот, значит, поделились германцы передовым опытом с союзными турками. Что ж, этого следовало ожидать!

И сейчас у Сергея Голицына мелькнула мысль: а ведь это, почти наверняка, самый близкий к Сарыкомышу лагерь, где содержатся под стражей пленные русские офицеры. Тогда велика вероятность, что великий князь Николай под личиной прапорщика доставлен именно туда! Чтобы сделать подобное умозаключение из всего, что было известно Сергею, большого ума не требовалось. Вывод лежал на поверхности.

Но в таком случае появлялась возможность совместить два важнейших дела: диверсионную акцию против «Большой Берты» и освобождение великого князя из плена.

Поручик не терял времени даром, он выполнил приказ командующего Кавказской армией и отшлифовал свой замысел, о котором в общих чертах докладывал Юденичу и Огановскому в первый день, когда прибыл в Эрджиш. Теперь к этому замыслу добавлялась еще одна существенная деталь, еще одно направление.

Голицын принадлежал к офицерам, которые по каждому случаю имеют свое мнение и способны составить собственный план действий. Замысел поручика, касавшийся супергаубицы, был остроумен и предполагал действия весьма энергичные. Были в нем и риск, и странность, и необычность — оттого людям недалеким и излишне осторожным план, придуманный Голицыным, мог показаться сомнительным и едва ли осуществимым.

Да, многое будет зависеть от везения. Но… Не то чтобы гусарский поручик Сергей Голицын считал себя избранником судьбы, однако в свою удачу он верил крепко.

Поручик был готов приступить к реализации своего замысла. Дело оставалось за малым: необходима была санкция начальства, генералов Юденича и Огановского.

17

Молодость всегда возьмет свое. Великий князь Николай, столь неожиданно угодивший в турецкий плен под личиной прапорщика, был уверен, что не сумеет заснуть. Но когда с наступлением темноты он прилег на деревянный топчан в бараке, усталость и нервные потрясения последних суток сказались очень быстро. Сначала Николенька просто лежал, закрыв глаза, а перед его мысленным взором проходили чередой недавние печальные события, приведшие его в это гиблое место. Стыд продолжал безжалостно грызть юношу, осознание того, что он натворил, становилось все яснее и определеннее. И ведь даже не расскажешь всей правды товарищам по несчастью — Николай понимал, что делать этого ни в коем случае нельзя. Надеяться на то, что он сможет выкарабкаться из поганого положения с наименьшими потерями, можно было лишь при условии сохранения его инкогнито.

«Верно говорил мой учитель греческого, — печально думал Николай, — что трудно попасть в историю, а вот влипнуть в нее проще простого. Я и влип…»

Затем направление его мыслей сменилось: теперь они крутились вокруг планов побега. Каждый последующий план был еще нелепее и фантастичней предыдущего, и сам Николай прекрасно осознавал это печальное обстоятельство. Даже если совершится чудо и он выберется за колючую проволоку лагеря, что потом? Один, без пищи и оружия, без теплой одежды, без знания языка, в незнакомой чужой стране… Далеко же он уйдет! И не то страшно, что он неминуемо погибнет, но нестерпимо обидно будет погибнуть настолько по-дурацки!

Но тут перед Николенькой вдруг развернулась панорама садов и парков Царского Села. Вот его любимая аллея столетних лип, ведущая к небольшому тихому пруду с белыми кувшинками. Вот он идет по этой аллее под руку с прекрасной Верой. Вера весело смеется, ветерок играет ее волосами… Великий князь Николай, славный и наивный юноша, погрузился в глубокий сон.

Проснулся он оттого, что кто-то осторожно потряс его за плечо. Николай открыл глаза, резко вскинулся, не сразу сообразив, где он находится. Кто его разбудил? В окошко барака светила полная луна цвета надраенной меди; юноша всмотрелся в склонившееся над ним лицо.

Николенька с первого взгляда узнал этого человека. Еще бы! Ведь во многом именно для того, чтобы вызволить старшего брата Веры Холодной, штабс-капитана Андрея Левченко, великий князь и совершил свой безрассудный поступок — удрал на русско-турецкий фронт. Еще днем юноша признал в одном из обступивших его офицеров Андрея Левченко, но не стал показывать этого. Во-первых, было очень стыдно. Появился, понимаешь ли, спаситель и освободитель… А во-вторых, из тех же соображений безопасности: слишком много свидетелей было вокруг. Может быть, позже…

Но штабс-капитан опередил его, проявил инициативу сам.

Левченко приложил палец к губам: тише, мол. Затем выразительно кивнул в сторону двери: нужно поговорить. Медленно, как завороженный, великий князь встал с топчана и последовал за Левченко к выходу из барака.

Они оказались под усыпанным громадными южными звездами ночным небом Восточной Анатолии. Темный небесный бархат наискось пересекала мерцающая полоса Млечного Пути. Лунный свет был таким ярким, что хоть газету читай. Стояла полная тишина, лишь озеро Ван тихо плескало о берег мелкими волнами, да из покинутого ими барака доносился чей-то могучий храп.

Левченко посмотрел прямо в глаза юноше и тихо, укоризненно произнес:

— И как это вас, ваше сиятельство, угораздило?

Великий князь вздрогнул, точно его шилом в известное место кольнули. Вот тебе и инкогнито! Почему-то ему не пришло в голову, что если он узнал в штабс-капитане брата Веры Холодной, то и Андрей Левченко вполне может узнать его.

— Я… Э-э… Это какая-то ошибка, — пролепетал Николенька в полной прострации. Он совершенно не был готов к тому, что его опознают так быстро, ведь суток не прошло с того момента, как он попал в лагерь.

— Да оставьте, ваше сиятельство! — Левченко усмехнулся, указав на след от ожога на тыльной стороне правой кисти юноши. — Я вас хотя бы по этому следу узнал. Мы с вами встречались дважды. Около года тому назад вы заходили к Вере на Александровский проспект, помните? Такой букет роскошный принесли… Держали вы букет в правой руке, я еще тогда на этот шрам внимание обратил.

Великий князь кивнул. Еще бы он не помнил того визита на квартиру Веры Холодной! Как раз год назад его влюбленность в королеву синематографа начала разгораться с неудержимой силой. Да, букет был хорош…

— И на летнем балу в Михайловском дворце, совсем незадолго до начала войны… Вы с моей сестрой вальс танцевали, — продолжал штабс-капитан. — Надо признать, танцевали просто замечательно. Да не тряситесь вы, как овечий хвост. Никому я ничего не скажу, все понимаю. Кроме одного: за каким чертом вы удрали из Питера на фронт, какого рожна вам, ваше сиятельство, не хватало? Ведь удрали, я угадал?

— Не из Питера, — чуть слышно ответил юноша. — Из Царского. Впрочем, какая разница. Я был дураком, милостивый государь.

— О! Это радует, — весело и добродушно сказал Левченко. — Нет, не то, что вы были дураком, а то, что вы осознали этот печальный факт. Хороший симптом… Настоящий дурак никогда не признается в собственной глупости. Вы, ваше сиятельство, не безнадежны.

Великий князь слабо улыбнулся, в первый раз с той минуты, как попал в плен.

— Господин штабс-капитан, я ведь тоже хорошо помню вас. Мало того, я ведь собирался… — и Николенька смущенно замолчал. Ему очень понравился Андрей Левченко, рядом с этим человеком юноша чувствовал себя защищенным. И как здорово, что не надо врать и таиться! Николаю неудержимо захотелось рассказать брату Веры все как есть, ничего не утаивая и не опасаясь предстать перед Левченко в смешном свете. Захотелось облегчить душу, а в чем-то и перевалить свои проблемы на другие, более сильные плечи. Вполне естественное в шестнадцать лет желание. Да и институт исповеди отнюдь не дураки придумали, есть у человека такая потребность — исповедоваться.

И он рассказал. Все по порядку, начиная с того, как они с Бестемьяновым угнали дворцовый «Паккард». Стоит отдать великому князю должное: себя он не щадил. Упомянул о своем намерении героически освободить штабс-капитана, что вызвало у Андрея добродушную усмешку. И о мечтах показать басурманам кузькину мать, и о несостоявшемся водружении русского флага над Айя-Софией.

Левченко слушал юношу, не перебивая, и чуть печально думал, что, будь он на десять лет моложе, он, наверное, поступил бы так же.

— И вот я здесь, в плену, — закончил Николенька. — Что теперь делать?

Андрей Левченко довольно долго пребывал в раздумье, и великий князь не мог догадаться, что за мысли бродят сейчас в голове у штабс-капитана.

— Вот что, — сказал, наконец, Левченко самым решительным тоном, — вас, ваше сиятельство, непременно опознают рано или поздно. Причем, скорее, рано, чем поздно. Мы не можем этого допустить, вы согласны?

Великий князь с готовностью кивнул: он прекрасно представлял, чем грозит его разоблачение и ему самому, и венценосному родственнику, и армии.

— Хотите бежать вместе со мной? Прямо сегодня, через час с небольшим? Предупреждаю: предприятие рискованное. Можно пулю словить.

Вот такого вопроса великий князь никак не ожидал!

— А каким образом? — жадно спросил он.

— Это уж мое дело, — непреклонным тоном отозвался Андрей Левченко. — Да или нет?

— Конечно же, да! — пылко воскликнул юноша, который только и думал все последние часы, что о побеге.

— Тише! Что вы орете, ваше сиятельство, ровно ишак под палкой!

Штабс-капитан снова надолго замолчал, а затем сказал, подчеркивая интонацией каждое слово:

— Тогда вот что: я потребую от вас полного и абсолютного подчинения. Никакой самодеятельности. Мой приказ — закон! Понятно, ваше сиятельство?

— Понятно! — с явной радостью отозвался Николенька. Сейчас ему больше всего на свете хотелось, чтобы Левченко, опытный боевой офицер, взял на себя всю полноту ответственности. Подчиняться? Да за милую душу, ему ничего больше и не надо. Самодеятельность вон каким боком вышла. — У меня к вам просьба, господин штабс-капитан! Оставьте титулование, ну какое из меня сейчас «сиятельство», смех один. Досиялся так, что дальше некуда, потускнело мое сиятельство. Нас двое, вы — командир, так что называйте меня просто Николаем, можно — Колей… И лучше бы на «ты».

Левченко беззвучно рассмеялся, этот пылкий юноша нравился ему все больше. Ну, легкомысленный. Ну, склонен к взбалмошным и неожиданным поступкам, последствия которых не в состоянии просчитать… Так это все от молодости, а данный недостаток имеет свойство проходить. Зато искренен и нечванлив. Если еще и не трус, то совсем хорошо, но это только по ходу дела будет видно.

— Пойдет! — сказал он и потрепал великого князя по плечу. — Я же сразу понял, что ты не дурак. Это точно: то, что ты член августейшей семьи, в наших условиях играет роль скорее отрицательную. Однако называть тебя Колей — это как-то несерьезно, мы же не в салочки играем. Ты, кажется, хотел воевать с врагом в чине прапорщика? Превосходно. Вот и будешь прапорщиком Романовым.

18

Бездонное утреннее небо было чистым и безоблачным, легкий ветерок шевелил русский флаг над зданием штаба Кавказской армии. День обещал быть теплым и солнечным.

Этим утром командующий Кавказской армией генерал Юденич, посоветовавшись с генералом Огановским, все-таки дал добро на разведывательно-диверсионную операцию, план которой разработал поручик Голицын. Просто деваться было некуда: положение день ото дня ухудшалось, и наступление, любовно и тщательно подготовленное Юденичем и Огановским, могло оказаться под угрозой срыва. Потери от хаотического обстрела русских позиций «Большой Бертой» составляли уже десятки человек.

Страшно было даже подумать, что может произойти, если обстрел станет не хаотическим, а грамотно откорректированным.

Во многом на решение Юденича повлияла уверенность Голицына в том, что похищенный черкесами великий князь Николай вполне может оказаться в лагере для военнопленных, что расположился в непосредственной близости от «Большой Берты».

По-прежнему генералы не могли до конца поверить в «живой щит», воздвигнутый турками для защиты своей супергаубицы от возможной атаки с воздуха. Так вот, пусть Голицын и разберется на месте, а потом уж действует сообразно обстоятельствам.

Вкратце план поручика сводился к следующему: появиться, откуда не ждали, освободить пленных, если они там действительно есть, уничтожить «Большую Берту» и быстро уйти назад. Но где турки не ожидают их появления и как туда попасть? Вот в ответах на два этих вопроса и заключалась изюминка замысла.

Да, горы практически непроходимы. Да, в долинах и ущельях — многочисленные засады, оборонительные редуты, ряды колючей проволоки и тройная линия окопов. Пытаться втихую перейти линию фронта — бессмысленно, ничего не получится. Отдельных лазутчиков турки успешно ловили, чего уж говорить о диверсионном отряде!

Но если переплыть на турецкий берег через озеро Ван и, таким образом, сразу оказаться в турецком тылу… Этого неприятель точно не ожидает. Тем более что весной на озере неспокойно, с гор дуют резкие злые ветры, запросто переворачивающие рыбацкие фелюги. Чтобы выйти в озеро в этот сезон на легких суденышках, нужна смелость на грани безрассудства!

А высадиться на берег Голицын собирался в непосредственной близости от пушки, благо точная топографическая привязка имелась.

Странно, как Сергею Голицыну, прирожденному кавалеристу, пришла в голову такая идея. Но, как уже было замечено, поручик умел мыслить нестандартно. План был рассчитан на внезапность, на смятение в рядах противника, которое вызовет суматошные и непродуманные вражеские действия.

Юденич предоставил поручику почти неограниченные полномочия по набору команды и ее экипировке. Голицын использовал представившиеся возможности по полной программе.

Итак, ему нужен небольшой мобильный отряд, составленный из опытных, отважных и умелых вояк. Только добровольцы — специфика предстоящей операции такова, что или грудь в крестах, или голова в кустах. Поэтому ему нужны охотники до таких отчаянных дел.

Среди других частей в Эрджише был расквартирован казачий полк Всевеликого Войска Донского. Вот в его сотнях поручик Голицын и стал подбирать желающих пойти на немалый риск, чтобы послужить Отечеству и прославиться. Да, здесь был случай, когда люди должны идти на риск по собственной воле, иначе пользы от них не будет.

Сергей с большой симпатией относился к казакам, уважал их за вольный дух, лихость и боевой опыт. Он без труда набрал потребное число ухорезов-молодцов, целая очередь охотников выстроилась, так что многим еще отказывать пришлось.

Петр Бестемьянов, который так и оставался пока в Эрджише в непонятном статусе, узнал откуда-то о готовящейся операции. Отставной унтер чуть ли не на колени перед Сергеем повалился:

— Ваше благородие! Господин поручик! Возьмите меня, я же виноват в том, что Николенька в плен попал! А вдруг он правда там? Если помогу Николеньку спасти, камень с души сниму. Совесть меня прямо поедом ест, мочи нет, места себе не нахожу. Христом-богом прошу, возьмите!

Сначала от неожиданной просьбы Голицын несколько опешил, а потом призадумался: почему бы и нет? Нравились Сергею Голицыну такие старые опытные вояки, тертые, бывалые-перебывалые, повидавшие и навидавшиеся, стреляные-резаные. Такого ничем не удивишь и не испугаешь, старый конь борозды не испортит. На Бестемьянова можно будет положиться, он не подведет. Дядька в самой высокой степени предан своему незадачливому питомцу, коли нужда заставит, так Бестемьянов за великого князя зубами турок станет грызть, жизнь отдаст без колебаний.

Петр Николаевич по-своему истолковал задумчивое молчание поручика Голицына:

— Да вы не сомневайтесь, ваше благородие! Я хоть и в возрасте, а троих молодых стою, — от волнения Бестемьянову изменила свойственная ему скромность. Да и то верно: сам себя не похвалишь — от других не дождешься! Очень уж хотелось отставному унтеру уговорить поручика. — Да я ведь герой Плевны! Сам генерал Скобелев меня в фельдфебели произвел! Четыре Георгия! И косоглазым под Мукденом я спуску не давал.

— А как же ранение твое, Петр Николаевич? — Сергей указал на правое плечо Бестемьянова.

— Отцы-святители и святые угодники! — воскликнул тот, почуяв, что его заветное желание может исполниться. — Ваше благородие, да разве же это ранение?! Пуля насквозь через мякоть прошла, я уж и забыл про эту царапину. Не сомневайтесь, господин поручик, обузой я не стану.

В доказательство своих слов Бестемьянов подобрал лежащую на земле длинную хворостину и проделал с ней все ружейные приемы точно по артикулу.

«Это он врет, что про ранение забыл уже, — подумал Голицын. — Такие раны не опасны, но очень болезненны. Рукой он может владеть свободно, но только преодолевая сильную боль. Мужественный старик. Да, такой обузой не станет. Решено: беру».

— Брось ты эту палку, Петр Николаевич, — добродушно усмехнулся Сергей. — Я тебе и так верю, убедил ты меня, так что получишь винтовку. Считай себя с этого момента призванным на действительную. Поплывешь в моей фелюге.

— Жив останусь, век молиться за вас буду! — и Бестемьянов истово перекрестился.

Небольших фелюг с косыми латинскими парусами подготовили четыре штуки, из расчета по пять человек на одну фелюгу. Голицын подбирал людей так, что хоть один человек в лодке имел представление о том, как идти под парусом галсами против ветра. Сам Сергей неплохо разбирался в этом деле, ибо был членом аристократического столичного яхт-клуба. А на случай штиля каждая фелюга оснащена тремя парами весел.

Из оружия Голицын распорядился взять укороченные кавалерийские карабины, к которым привыкли донцы, по паре ручных гранат «фенек» и каждому по армейскому «нагану» и длинному артиллерийскому тесаку — для ближнего боя. Провианта взяли на сутки, сухим пайком.

По личному распоряжению генерала Юденича поручику выдали очень полезную техническую новинку, покуда редкую в русских войсках: аппарат беспроволочного телеграфа с двумя батареями. Пользоваться этим аппаратом умел во всем отряде только сам Голицын, Сергей вообще неплохо разбирался в технике, хоть служил в кавалерии.

Для того чтобы гарантированно и навсегда вывести супергаубицу из строя, Голицын решил прихватить десять трехфунтовых динамитных шашек с короткими запалами из бикфордового шнура. Немного разбираясь в подрывном деле — чего Сергей только не умел! — он сможет устроить так, что все шашки рванут одновременно. И тогда от «Большой Берты» останется груда металлолома. Тоже большая.

Голицына ожидал еще один сюрприз: вслед за Петром Бестемьяновым принять участие в разведывательно-диверсионной операции возжелал Владислав Дергунцов.

— Зачем это вам нужно? — холодновато спросил у Дергунцова поручик. — Чем вы сможете быть полезны? Не вижу смысла, милостивый государь.

— Ну-у, как же… — протянул оператор. — Это ведь моя профессия, находиться на переднем крае событий, иначе зачем вообще нужны фронтовые корреспонденты? Поймите, князь, я смогу запечатлеть ваш подвиг на пленке, у меня есть специальный переносной аппарат. И светосила у объектива о-го-го какая. Пусть вся Россия увидит подвиг чудо-богатырей!

Излишние красивости, свойственные речи Дергунцова, вся ее стилистика коробили Сергея, но про себя он был вынужден признать: в словах оператора есть свой резон. Впрямь ведь профессия, а к чужому профессионализму поручик Голицын привык относиться со всем уважением.

— Не думайте, что я струшу, когда дойдет до драки, — продолжал убеждать его Дергунцов. — Я ведь в каких только переделках не бывал, где мне только снимать не приходилось: и в арктических льдах, и в безводных пустынях, и под водой, и на кромке кратера действующего вулкана. Ради хорошего кадра я себя забываю, я готов на все, на любой риск. Да, до сей поры мне не приходилось воевать и снимать военные действия, но тем интереснее. Ах, какая съемка может получиться, какая пленка! Что-то уникальное. Взрыв громадной пушки, бой русских витязей с нехристями окаянными. Исторические кадры. Они прославят героизм русской армии. Вы должны помочь мне, князь. Взять меня с собой. Ради искусства. Ради истории. Не извольте беспокоиться, стрелять я умею.

«Из рогатки? — чуть было не спросил поручик, но сдержался. — Такой понастреляет… Нет, впрочем, должен Дергунцов понимать, что, если я соглашусь, он рискует своей головой. Любопытно, он в самом деле снимал кратер действующего вулкана?»

Именно потому, что Дергунцов не вызывал у него и капли симпатии, Сергею было трудно отказать протеже Веры Холодной, — Голицын был предельно щепетилен в таких вопросах. Кроме того, возникло у поручика одно немаловажное соображение…

— Ничего не стану обещать, — сказал он Дергунцову, — но, если командующий армией генерал Юденич не будет возражать, я возьму вас в свою фелюгу.

Николай Николаевич Юденич посмотрел на Голицына с удивлением:

— Хорошо, Бестемьянов — это я понимаю и, пожалуй, поддерживаю. Военная косточка, опытный старый солдат, такие на вес золота. Но, поручик, зачем вам этот непонятно кто такой? Толком ни штатский, ни военный, ни богу свечка, ни черту кочерга. Шляется по Эрджишу, офицеров молодых разлагает, устраивая с ними попойки. Я вообще хотел отправить его с глаз подальше в Сарыкомыш. Или Тифлис. Чтобы сидел там, как мышь под веником, не путался под ногами. Ни я, ни генерал Огановский, заметьте, не просили Генштаб, чтобы нас осчастливили этим типом.

— Ваше превосходительство, я хочу поделиться с вами кое-какими соображениями. Вы позволите? — почтительно спросил Голицын.

— Позволю. Излагайте, поручик. Я успел убедиться, что ваши соображения обычно представляют интерес.

— Что, если лагерь военнопленных вблизи «Большой Берты» все-таки существует? Давайте, ваше превосходительство, хотя бы временно исходить из такого допущения. За подобную подлость турки и стоящие за ними германцы должны же быть наказаны, разве нет? Чтобы у них впредь не возникало искушения применять столь мерзкие приемы ведения войны. Но чем мы докажем то, что подобный лагерь существовал, если мой отряд от него камня на камне не оставит? Мои слова, показания пленных? Турки дезавуируют их, объявят злостной клеветой, и пойди поймай их за руку. А вот если у нас в руках будет пленка, на которой лагерь заснят, тут-то негодяям не отвертеться. С таким документом не поспоришь, к тому же он нагляден. Мы прищемим им хвост, ваше превосходительство. Мы опозорим подонков, не имеющих морального права носить военную форму, в глазах всей Европы.

Юденич задумался.

— Мне подобный подход к данному вопросу как-то не пришел в голову, — сказал он после непродолжительной паузы. — Но соображаете вы хорошо! Хоть я по-прежнему не верю в версию с лагерем военнопленных, но… Кашу маслом не испортишь. Я даю санкцию, берите этого… Дерунова?.. Ах, Дергунцова…

…В сиреневой воде озера Ван заблестела первая далекая звезда. Четыре фелюги под едва различимый плеск весел отвалили от берега. По расчетам поручика Голицына его отряд должен был пересечь озеро к самому началу рассвета, это самое лучшее время для диверсионных дел: час «между волком и собакой». Человеческую физиологию трудно обмануть! Давно известно, что именно в это время спать хочется сильнее всего, внимание рассеивается, движения замедляются… Самые трудные караульные смены приходятся на эти час-полтора; на сонных осенних мух становятся похожи караульщики.

Генералы Юденич и Огановский с надеждой смотрели с берега вслед удаляющимся фелюгам: помоги, Господь, поручику Голицыну, чтобы у него все прошло удачно!

19

По Невскому проспекту в направлении от Николаевского вокзала к Дворцовой площади двигался, чуть слышно пофыркивая мотором и сияя лакированным металлом, длинный черный автомобиль с императорским вензелем на дверцах. Вензель свидетельствовал о принадлежности автомобиля к дворцовому гаражу. На мягком, обтянутом вкусно пахнущей кожей заднем сиденье расположился министр двора, член Государственного совета, граф Владимир Борисович Фредерикс.

Владимир Борисович пребывал в отвратительном и тягостном настроении: уже третий год он страдал от бессонницы, этой ночью ему опять удалось заснуть лишь перед рассветом, но тут в большой палец правой ноги Фредерикса вцепилась своими безжалостными когтями подагра. Насилу удалось после трехчасовых мучений снять приступ. Надолго ли?

«Мне уже далеко за семьдесят, — грустно думал Владимир Борисович, — чего ж еще ожидать? От старческих болячек и немочи не убежишь, не спрячешься. Пора и на покой. На вечный покой, под березку. Но государь говорит, что я нужен ему и августейшему семейству. Так что тащи свой воз, старый коняга, покуда не упадешь прямо в постромках…»

Граф и министр не мог предположить, что через несколько минут он получит такой сюрпризец, что его теперешнее мрачное расположение духа покажется ему безоблачным ребяческим весельем.

Шофер остановил автомобиль на углу Литейного проспекта: он пропускал свадебный кортеж из украшенных флердоранжем конных экипажей. Пусть гремит война, но жизнь и весну ей не задушить, свадьбы в Петрограде все-таки играются!

К черному автомобилю министра подбежал мальчишка, продающий газеты:

— Последние кошмар-р-рные известия! Сенсационные ужа-а-асные новости! Член императорского семейства сбежал на турецкий фронт! Покупайте «Петроградский листок»! Великий князь желает сражаться с супостатом! Кошмар! Сенсация!

Что?! Владимир Борисович позеленел, судорожным движением сунул мальчонке монету, выхватил у него газетный листок. Вот тут Фредерикс мигом позабыл о своих старческих хворях и искреннем желании отправиться на покой под березку.

На первой полосе под хлестким заголовком «Юный Романов сбежал бить басурманов!» красовалась фотография великого князя Николая. Фредерикс сразу же обратил внимание на то, что фотография эта была такой же, как та, которую он недавно вручил гусарскому поручику, князю Сергею Михайловичу Голицыну.

— Поезжайте, любезный, на угол Невского и Фонтанки, там сверните к Аничковому дворцу, — хриплым придушенным голосом распорядился Фредерикс. Владимиру Борисовичу не хватало воздуха, в левом подреберье кололо, словно шилом. Но сейчас престарелый сановник не обращал ни малейшего внимания на эти грозные симптомы.

Император и Самодержец Всея Руси Николай II принял своего министра двора в ореховой гостиной Аничкова дворца. Оставаясь с глазу на глаз, двое этих людей не очень-то обременяли себя сложностями придворного этикета, слишком давно царь знал Фредерикса, а Фредерикс царя.

Старый вельможа прекрасно помнил деда Николая II, Александра Освободителя. В трагическом марте восемьдесят первого, когда злодеи убили Александра II, Владимиру Борисовичу шел уже пятый десяток. Как живой стоял перед внутренним взором министра двора и сын убиенного монарха, батюшка нынешнего императора, Александр III Миротворец. До чего могучий был мужчина! Кочергу узлом завязывал, карточную колоду пополам одним движением разрывал, пятаки в трубочку сворачивал, в одиночку на медведя с рогатиной ходил!

«Неважно выглядит государь, — думал Фредерикс, — лицо бледное, мешки под глазами. А ведь он еще молод, нет и пятидесяти. Тревоги, заботы, громадный груз ответственности за всю империю. А теперь вдобавок такое огорчение! Быть императором — это ведь не только нести священную обязанность и исполнять долг, наложенный Всевышним, это еще и профессия. Тот, кто полагает, что профессия царя легка и необременительна, весьма жестоко заблуждается. Ах, Николенька! Что же ты натворил, мальчишка глупенький…»

Они сидели друг напротив друга за столиком из полированного африканского базальта, подаренным, по преданию, императору Павлу I каким-то эфиопским негусом. На столике лежал злополучный «Петроградский листок».

С брезгливой гримасой царь кивком указал на газету:

— Кто-то говорил мне, граф, что эта газетенка настолько желтая, что в журналистских кругах Петрограда ее иначе как «Болезнью Боткина» не называют. Бульварщина. Не столь уж сложно дать официальное опровержение, объявить статейку газетной уткой и дезавуировать материал. Но откуда щелкоперам стало известно о печальном инциденте с великим князем? Значит, произошла утечка информации. Дыру в дамбе пальцем не заткнешь. Теперь представьте, если подобный материал дадут заслуживающие доверия, серьезные издания, скажем, наши «Биржевые ведомости», английская «Таймс» или французская «Нувель обсерватер». Про германские «Вельт» или «Унзере цайт» вовсе думать не хочется…

— Уже представил, ваше величество, — вздохнул Фредерикс. — Дыру в дамбе, как вы, государь, изволили выразиться, необходимо заткнуть накрепко. Для этого прежде всего нужно выяснить, кто ее просверлил! Посвященных в историю с побегом Николеньки было не так уж много. Есть у меня некоторые соображения на этот счет…

— Вот и займитесь вплотную этим вопросом, Владимир Борисович! Я очень рассчитываю на ваш опыт, ваш ум и вашу преданность престолу и лично мне.

— Будет исполнено, государь.

— Если с бедным мальчиком что-нибудь случится… — царь порывисто поднялся из кресла. — Сидите, граф, какой тут, к лешему, этикет! Просто у меня душа не на месте, очень меня страшат некоторые перспективы. Ведь от Николки до сих пор никаких известий?

— Лично от него никаких, государь, — печально ответил Фредерикс. — Но… По непроверенным данным, конфиденциально поступившим от командующего Кавказским фронтом генерала Юденича, не исключено, что великий князь похищен черкесами. Я еще не успел детально разобраться в том, что там произошло. В силу понятных причин мне бы не хотелось подключать к решению этого деликатного вопроса особый корпус жандармов.

— Бог мой! — Николай горестно вздохнул. — Похищен… Этого только не доставало. Проверьте эти данные, Владимир Борисович. Конечно же, сами, силами вашего министерства, без жандармерии. А то, упаси Господь, просочится информация, что мы таким вот образом используем особый корпус, так оппозиционная печать и депутаты левых фракций Государственной думы истошный визг поднимут. Эти господа органически не способны сделать что-либо полезное для империи. Зато язвить, кусаться исподтишка, палки ставить в колеса — это они умеют, это у них в крови.

Нет, ну угораздило же шалопая влюбиться в актерку… Что слышно про ее брата, штабс-капитана? Ведь это его Николка спасать вознамерился, я не путаю?

— Не путаете, ваше величество, именно его, Андрея Левченко, — кивнул Владимир Борисович. — От него тоже никаких известий, хоть турки позволяют военнопленным подцензурную переписку с родными. Государь! Я понимаю, что ситуация отчаянная. Но я очень надеюсь на князя Голицына. Верю, он в лепешку расшибется, чтобы найти Николеньку и выручить его из любой беды.

— Представьте, граф, я тоже очень надеюсь на князя Сергея, — задумчиво сказал император.

Расставшись с императором, Фредерикс поехал к себе в министерство. По дороге он погрузился в глубокую, продолжительную задумчивость, усиленно размышляя: откуда же утечка? Итог размышлений весьма озадачил и огорчил старого вельможу. Ведь не только фотография в «Петроградском листке» совпадала с той, что он вручил поручику Голицыну, но и текст поганой статейки свидетельствовал: написавший его негодяй ознакомился с ориентировкой, которую получил тот же Голицын. Случайность? Совпадение? Оставьте, не бывает таких совпадений.

Нет, самого князя Сергея министр не подозревал ни секунды. Репутация Голицына надежно защищала его от подобного рода подозрений. Разгласить секретные сведения, имевшие к тому же скандальный привкус, Голицын попросту не мог. Но — как знать? — князь, будучи военным, а не опытным агентом тайной службы, мог ненадолго потерять бдительность. Что, если кто-то злонамеренный покопался, скажем, в вещах князя Сергея и скопировал сенсационный материал?

20

Яркие искорки звезд прокалывали густую темноту, отражение лунного диска дрожало на поверхности озерной воды, искрясь и сверкая холодным, перламутровым светом. Лагерь спал.

Полтора часа, оставшиеся до срока, назначенного бывшим сухумским трактирщиком, штабс-капитан Левченко и новоиспеченный прапорщик Романов решили переждать в бараке: там теплее, да и не стоило привлекать к себе ненужное внимание караульных, оставаясь на залитом лунным светом лагерном плацу.

Но вот Левченко тихо тронул Николеньку за плечо:

— Пора! Не раздумал бежать? Тогда по коням. И помни: мой приказ — закон.

Они осторожно направились к выходу, но тут выяснилось, что спали в бараке далеко не все, и какие-то обрывки разговора Левченко и великого князя достигли чужих ушей. Несколько темных фигур обступили Андрея и Николеньку.

— Это не благородно, — тихо произнес старший в лагере офицер, пехотный подполковник, который днем пытался приободрить Николая. — У вас двоих появилась возможность побега, а вы не поделились ею с товарищами. Мы и в плену остаемся офицерами русской армии, вы должны были по крайней мере поставить нас в известность о своих замыслах.

— В том-то и штука, — с досадой ответил штабс-капитан, — что возможность появилась чисто случайно и у меня одного. Я не уверен, что мне удастся вытащить за проволоку прапорщика. Но я приложу все усилия, чтобы сделать это.

Левченко, не вдаваясь в подробности, пересказал свой разговор с турецким унтером, бывшим подданным российской короны.

— Я поверил ему. Мне бы очень не хотелось, чтобы этот человек пострадал из-за того, что помог мне бежать. Так что судите сами, господа офицеры, стоило ли мне посвящать вас в мой замысел? Зачем, если бежать могу только я и, возможно, еще один человек, которого я уже выбрал? Коллективного побега не получится, не тот случай. Меж тем турки, узнав о том, что мы с прапорщиком бежали, однозначно взбеленятся. Вас начнут допрашивать, а врать мы умеем плохо, не учили нас вранью. Значит, для вас же лучше было бы, если бы вы на голубом глазу сказали бы туркам, что пребывали в полном неведенье. Меньше риска, — закончил Андрей.

— Я согласен с вами во всем, кроме одного важного момента, — сказал в ответ подполковник. — О вас, штабс-капитан, речи не идет, раз уж именно вам посчастливилось привлечь внимание этого сухумского кабатчика. Все мы будем молиться о ниспослании вам успеха. Но почему в напарники себе, не посоветовавшись с нами, вы избрали этого милого юношу? Мне представляется, что среди нас есть люди, представляющие куда большую ценность для армии и России.

Офицеры, стоящие рядом с подполковником, одобрительно загудели.

— Так не стоит ли вам, штабс-капитан, изменить свой выбор? Согласно решению нашего… э-э… офицерского собрания?

Что было делать штабс-капитану Левченко? Подполковник ведь был совершенно прав, откуда ему и всем остальным пленным офицерам знать, кто такой на самом деле этот несуразный молокосос?

Великий князь низко опустил голову, на его глаза наворачивались слезы стыда. Кто бы спорил: любой из пленных офицеров принесет России на полях сражений куда больше пользы, чем неопытный юнец. Поумневший в одночасье Николенька нисколько в этом не сомневался. Но ведь он не о себе думает, надо спасать престиж императорской семьи! Разве ж он виноват в том, что является близким родственником царя? Вот когда великий князь впервые в жизни по-настоящему почувствовал, как несладко порой принадлежать к августейшему семейству. Если бы Николенька был обычным подданным империи, он, ни секунды не задумываясь, отказался бы от побега в пользу кого-то более достойного.

— Ваше превосходительство, господин подполковник! — тихо, но отчетливо произнес Андрей Левченко. — Я прошу разбудить всех господ офицеров, потому что я собираюсь сделать заявление, которое объяснит вам, почему мой выбор останется неизменен.

Подполковник посмотрел на Левченко пристальным долгим взглядом и, соглашаясь, кивнул.

— Господа офицеры! — сказал штабс-капитан двумя минутами спустя. — Я не могу объясниться до конца откровенно, потому что это не мой секрет. Но клянусь своей честью и матерью-Россией: этот юный прапорщик имеет особую ценность как для нашей Родины, так и для ее врагов. Он не должен оставаться в плену. Он… э-э… имеет близкое отношение к семье государя-императора.

Подполковник вгляделся в молодое лицо Николеньки и тихо присвистнул: во-он оно что!.. Ай да штабс-капитан, узнал фамильные черты Романовых! Но говорить вслух о своей догадке умный подполковник не стал. Здесь тот особый случай, когда не стоит называть вещи своими именами, уместнее помалкивать. Подполковник повернулся к великому князю:

— Прапорщик, вы готовы подтвердить слова штабс-капитана своим честным словом?

Николенька судорожно сглотнул и с трудом, запинаясь, произнес:

— Д-да! Это правда. Даю вам честное слово, господа.

— Это меняет дело. Считаю, господа, что мы должны поддержать и одобрить выбор штабс-капитана, — твердо сказал подполковник. — Со своей стороны могу заверить вас, что его соображения относительно этого юного прапорщика представляются мне несомненной истиной. У меня есть основания придерживаться такого мнения, но я не намерен их излагать. Просто поручусь своей честью: штабс-капитан прав. Кто-нибудь желает возразить, господа офицеры?

Отнюдь не все офицеры, волей судеб оказавшиеся этой ночью в бараке, являлись убежденными монархистами. Но все они были неглупыми людьми и патриотами России, все привыкли верить клятве чести, приносимой их соратниками. Возразить не пожелал никто.

— Удачного побега! — и подполковник размашисто перекрестил Андрея Левченко и великого князя Николая.

…Левченко ловко полз сквозь загодя прорезанный в колючей проволоке лаз. Прапорщик Романов, неуклюже оттопырив зад, полз вслед за ним.

— Э-э! — тихонько окликнул Левченко часового — того самого турка, который обещал помощь и уже начал выполнять свое обещание — проделал эту дыру.

Тот подошел ближе, подал штабс-капитану руку, помог вылезти за проволоку и подняться.

— Эфенди офицер, только одна шинель, только один пистолет, только один человек… Пусть ваш товарищ вернется. Может быть, в следующий раз…

— Ладно, один так один, — покладисто согласился Левченко, принимая из рук турка шинель и «парабеллум». Ах, как горько стало на душе у Николеньки! Свобода была так близка, и вот… Ведь не будет никакого следующего раза, после побега штабс-капитана турки непременно усилят режим охраны.

Но великому князю не пришлось долго горевать: Андрей сделал неуловимое движение рукой, и турок, изумленно икнув, осел на землю.

— Вы убили его? — с ужасом спросил юноша, оказавшись рядом с Левченко. — Это… Он же нам помог!

— Отставить разговоры! — грозным шепотом приказал штабс-капитан. — Дурак ты все же, прапорщик Романов. Забери его шинель, винтовку и быстро за мной. Жив он, не переживай, через пять минут оклемается. И, если не осел, как некоторые, скажет мне большое спасибо. Теперь его точно ни одна собака в пособничестве не заподозрит. А чтоб тебя вовсе совесть не мучила, отдашь его брату в Сухуме еще пятьсот рублей. Быстрее, прапорщик, чего ты ползешь, точно вошь по струне! И тише!

Но тут все пошло наперекосяк: один из часовых заметил подозрительное шевеление с караульной вышки. Он вгляделся… Ах, шайтан бесхвостый и тысяча джиннов, это же русские удрать пытаются, они уже вне периметра!

Ночную тишину распорола резкая трель свистка: часовой поднимал тревогу. Затем с вышки прогремел винтовочный выстрел. И еще один. К счастью для беглецов, стрелял турок из рук вон плохо.

Прямо перед ними был каменистый пологий склон: валуны, редкие невысокие деревца с кривыми стволами, чуть выше — островок из плотных зарослей колючего кустарника. Слева — берег озера Ван и «Большая Берта». Справа — расположение турецких солдат, роскошный штабной вагон Махмуда Киамиль-паши и два сборных домика для сменных немецких артиллерийских расчетов. Сзади — покинутый лагерь и караульное помещение лагерной охраны.

— Вперед, к тем кустам, перебежками! — уже не таясь, в полный голос крикнул Левченко. — Делай как я!

Меж тем тревога разгоралась пожаром, затрещали выстрелы с трех остальных вышек, из караулки выскочила бодрствующая смена охранников. Положение беглецов ухудшалось с каждой секундой, прямо хоть топись в озере Ван.

Великому князю не приходилось ранее бывать под пулями. Это оказалось очень страшно. В его глазах плескался ужас, но он мужественно двигался вперед, к спасительным кустам. Перебежка. Падение. Еще перебежка…

До кустов им добежать не дали, огонь охранников стал настолько плотен, что пришлось залечь за большим валуном. Сейчас под прикрытием винтовочного огня их обойдут с флангов, и песенка спета.

— Из немецкой винтовки системы «манлихер» стрелял когда-нибудь? — отрывисто спросил Левченко.

— Только из нашей трехлинейки. Два раза.

— А-а, холера! Держи «парабеллум», винтарь давай сюда. Тяни пальцем вот этот крючок, предохранитель спущен, патрон в стволе. Не старайся в кого-нибудь попасть, просто пали в их сторону.

Андрей передернул винтовочный затвор, выпустил пять пуль подряд, целясь по солдатам на караульных вышках. Рядом тявкал «парабеллум». Турки приближались, их пули свистели над головами беглецов, высекали искры и каменную крошку из валуна.

— Похоже, нам каюк, — спокойно сказал Левченко, обернувшись к великому князю. — Ситуация безнадежная. Остается умереть в бою. Тебя неволить не могу, если хочешь жить — сдавайся. Ты же еще молодой совсем.

— Ага, как же! — возмущенно фыркнул юноша. — Не дождутся. Я дворянин и русский офицер! Лучше умереть со славой.

Страх у Николеньки куда-то исчез. Только вот было тоскливо и очень обидно, что все заканчивается именно так…

— Молодец, Коля! Тогда давай продадим наши жизни подороже. Экономь патроны, пусть ближе подойдут. Прекрати пока стрельбу, затаись, замолкни. Это их озадачит и напугает, туркам тоже неохота на два ствола дуриком переть. Нет, не уйти нам. Числом задавят, гады. Когда подойдут метров на пять, патронов не жалей, помирать, так с музыкой!

Вдруг со стороны лагеря послышался сильный шум: крики, выстрелы, треск ломающегося дерева, гитарное треньканье рвущейся колючей проволоки. Это пленные офицеры, возглавляемые подполковником, поняли, что происходит, и поспешили помочь беглецам, отвлекая внимание на себя. Они уже свалили два столба внутреннего ограждения и вот-вот могли вырваться за периметр.

Большая часть преследователей вынуждена была повернуть к лагерю и поспешить туда, иначе ловить пришлось бы уже не двоих, а двадцать пять русских. Замелькали приклады винтовок, грохнуло несколько выстрелов. По счастью, турки стреляли не в пленных, а в воздух.

Эта отчаянная, смелая до безрассудства и смертельно рискованная уловка облегчила положение беглецов: оставшиеся вдесятером турки не спешили лезть под пули двоих сумасшедших русских. Но надолго ли облегчение? Сейчас демонстративный бунт будет подавлен, с голыми руками много не набунтуешь. И все вернется на круги своя…

Но тут ситуация, словно по волшебству, изменилась стремительно и совершенно неожиданно. Среди залегшей цепи преследователей вдруг, как из-под земли, вынырнул турецкий офицер, начальник караула. Громогласно ругаясь, через слово поминая шайтана и его отпрысков, щедро раздавая пинки и затрещины, он поднял залегших солдат и, потрясая «наганом», побежал впереди них.

Но не к валуну, за которым притаились беглецы! А наискось вправо по склону, резко вправо, туда, где Левченко и Николая нет и не было.

— Что за черт?! — радостно и удивленно выдохнул штабс-капитан. — Рехнулся он, что ли?! Николай, смотри, этот турецкий ишак решил, что мы там. Коль такой расклад, мы еще побрыкаемся… А ну быстро, тихой мышью, влево, вон к тому дереву!

21

Четыре фелюги, растянувшись цепочкой на полверсты, в предрассветной темноте приближались к скалистому южному берегу озера Ван. Всю ночь крохотная эскадра шла на юг под парусами при слабом, но устойчивом попутном ветре. Первый этап дерзкого плана поручика Голицына был близок к успешной реализации.

Сам Сергей Голицын сидел у руля на кормовой банке передней фелюги. Кроме поручика, на маленьком парусном суденышке находились Петр Бестемьянов, фронтовой корреспондент Владислав Дергунцов и двое молодых казаков. На дне фелюги лежала аппаратура Дергунцова, ящик с устройством беспроволочного телеграфа, две тяжелые гальванические батареи к нему.

Известно, что ночь темнее всего перед рассветом. Сейчас лишь громадная луна, словно воздушный шар подвешенная над озером, освещала черную озерную воду. Лунный диск сверкал надраенной медью; казалось, что легкие полупрозрачные облака неподвижно висят в небе, а луна сама неторопливо плывет им навстречу. А над восточной стороной горизонта уже всходила изумрудная капля Венеры, Утренней звезды, как называли ее жившие в Восточной Анатолии армяне.

Еще час-полтора, и ночная темнота отступит, укроется в скальных распадках под натиском наступающего дня. Но пока что поручик Голицын мог быть доволен: его диверсионно-разведывательная группа укладывалась во временной график. Через полчаса они пристанут к берегу; по расчетам Сергея, высадка должна состояться примерно в четверти версты от позиции «Большой Берты». Тогда придет пора второго этапа: мгновенной и беспощадной атаки на сонных турок. Дай бог, чтобы второй этап прошел так же удачно, как первый.

Так бы, скорее всего, и получилось, но то ли поручик сглазил, в мыслях считая, что пока дела идут успешно, то ли судьба вознамерилась продемонстрировать ему всю тщету человеческих замыслов и расчетов. В планы поручика Голицына властно вмешалась природа, то, что называется форс-мажором, и первый этап завершился совсем не так, как хотелось бы.

Катастрофой он завершился.

Озеро Ван известно своим злокозненным нравом, чем напоминает другие горные озера, вроде Севана или Иссык-Куля. Особенно непредсказуемо это коварство проявляется в переходные сезоны — весной и осенью. Вдруг, неожиданно, среди ясной и тихой погоды над озером резко падает атмосферное давление. И тогда на Ван, словно сорвавшиеся с цепи псы, набрасываются яростные шквалы. Обычно они порывами налетают с северо-востока, от предгорий Арарата, но вся беда в том, что над озером ветры начинают хаотически менять направления, завиваться в смертоносные спирали и вихри. Скорость таких стоковых ветров, разогнавшихся на горных склонах, очень высока. Атака шквалов длится, как правило, недолго, но даже получаса хватает на то, чтобы озеро превратилось в кипящий котел. Затем ветер столь же стремительно стихает, и озеро быстро успокаивается, прикидываясь безобидным и безопасным. До следующего ураганного шквала, который может налететь через десять минут, может, через несколько часов, а может не налететь вообще.

Озеро, конечно, не океан, площадь его водяного зеркала не позволяет шквальным ветрам разогнать волну высотой более двух метров. Но юрким рыбачьим фелюгам, попавшим на беду под вихревой удар, этого более чем хватало, они ведь тоже не пароход «Иль де Франс». Только очень опытный и абсолютно хладнокровный рулевой мог спасти себя и товарищей, когда фелюга попадала в бешеную круговерть несущихся со всех румбов крутобоких злых валов.

Весной и осенью, отходя от берега даже в самую тихую штилевую погоду, армянские и турецкие рыбаки, селящиеся по берегам озера Ван, никогда не знают наверняка, вернутся ли они домой. Не счесть жертв свирепой и коварной стихии, не счесть обломков рыбачьих фелюг и шаланд, покоящихся на дне горного озера.

Наконец, есть у озера Ван еще одна неприятная особенность: рельеф дна и береговой линии у него таков, что чем ближе к берегу, тем круче и злее становятся волны.

А маленькая флотилия поручика Голицына уже подошла к берегу так близко, что Сергей хорошо различал прибрежные скалы в мерцающем сиянии низкой луны.

Еще до первого удара шквала, в почти полном безветрии, вода за бортом фелюги покрылась мелкой, но быстро усиливающейся рябью. Хоть Голицыну ранее не доводилось ходить под парусом по горным озерам, это насторожило его.

— Бестемьянов! — громко прокричал с кормы поручик. — Спускай парус! Тяни за конец левого шкота!

— Чего тянуть, ваше благородие? Какой такой конец? — Петр Николаевич был человеком сугубо сухопутным, парусами любовался все больше издали да на картинках.

— Э-э, хвост кобылий!.. Веревку тяни, которая с левого бока свисает, ты рядом с ней стоишь.

Косой парус опал, а рябь меж тем превратилась в череду невысоких, но очень крутых волн. Паруса трех фелюг, шедших сзади, по-прежнему белели в ночной темноте, и не было у поручика никакой возможности передать назад команду на спуск парусов.

В лицо Сергею дохнуло холодом вечных снегов, в убогом такелаже фелюги злобно засвистел ветер, который набирал силу и напор с каждым мгновением. Росли и волны, они злобно били в корму суденышка, гребни самых высоких начали переплескивать через борта.

— Берегись! — крикнул Серей. — Трое на весла, живо! И гребите, что есть мочи, дайте мне ход!

Хороший ход был нужен поручику, сжимавшему в руках румпель, чтобы фелюга лучше управлялась, слушалась руля. Важнейшее в такой ситуации — держать нос лодки перпендикулярно к волне, не подставлять борта. Двое казаков и Бестемьянов упали на банки, схватили весла. Дергунцов, в первые мгновения бури растерявшийся, метнулся к своим ящикам и коробкам, стараясь защитить их от воды. Он путался под ногами гребцов, Бестемьянов даже пнул оператора в бок, но тот и внимания не обратил. Что ж, для профессионала главное — сберечь свой рабочий инструмент.

С тремя фелюгами, идущими сзади, дела обстояли так, что хуже некуда. Казаки отлично управляются с конем, к этому они с детства приучены, как и обращению с оружием. Но вот среди бурных волн, под напором злого ветра редко какому казаку доводилось бывать, не их стихия. Батюшка Тихий Дон недаром тихим именуется, там в подобную заварушку не угодишь. Не было у казаков ни опыта соответствующего, ни навыков.

Ни одна из трех фелюг не успела спустить или хотя бы зарифить паруса. Это не замедлило сказаться самым печальным образом. Одно суденышко ударом шквала перевернуло сразу. Другое с громадной скоростью понесло ветром вдоль берега на запад, подбрасывая на крутых волнах, словно телегу на разбитом проселке. Сергей видел, как одного из казаков этой фелюги вышвырнуло за борт. У последней, четвертой фелюги вихревым порывом ветра снесло мачту вместе с парусом, а удар особо сильной волны сломал перо руля, так что она полностью потеряла управление и беспомощно задергалась в жуткой свистопляске ветра и взбаламученной воды. Перспективы для ее экипажа открывались самые мрачные…

Это неимоверно тяжело, когда у тебя на глазах гибнут в пучине твои товарищи, а ты абсолютно ничем не в состоянии им помочь. Сейчас поручик Голицын испытывал безысходное злое отчаянье от слепой жестокости судьбы, бога, природы… Как ни называй эту могучую надличностную силу, правящую нашим миром с поистине вселенской глупостью и несправедливостью. Пять человек из его отряда уже ушли на дно проклятого озера Ван, скорее всего, та же участь ожидает и всех остальных, включая его самого. И это страшное несчастье случилось всего-то в четверти версты от спасительного берега, ну не глупо ли?! Теперь выполнение боевого задания сорвется просто потому, что некому будет его выполнять, все они пойдут рыбам на корм. Значит, «Большая Берта» по-прежнему будет швырять на русские позиции свои чудовищные снаряды, а русские офицеры, среди которых может оказаться великий князь Николай, так и останутся во вражьем плену.

Поручик ощущал острое желание, почти необходимость разрядиться, выхлестнуть свою злость на кого или что бы то ни было. Может быть, именно это яростное чувство помогало поручику, сознававшему, что шансов на спасение практически нет, все-таки упрямо бороться со стихией. Он как пушинку ворочал тяжелый румпель, проявлял чудеса ловкости, ухитрялся в последний момент поставить фелюгу носом к набегающей волне. И — вот чудеса! — суденышко поручика головоломным зигзагом, но все ж таки приближалось к берегу.

Фелюгу швыряло немилосердно, ветер и волны встряхивали ее, как кошка попавшую в зубы мышь. Бортовая качка, грозящая вот-вот перевернуть утлую скорлупку, осложнялась качкой килевой, настолько сильной, что перо руля то и дело выскакивало из воды.

Бестемьянов и двое молодых казаков продолжали изо всех сил налегать на весла. Дергунцов лежал на груде своего кинематографического барахла и бормотал что-то себе под нос, он, вероятно, был настолько обеспокоен сохранностью камеры и пленок, что в отчаянной борьбе за спасение фелюги не участвовал, хоть от исхода борьбы напрямую зависела его жизнь.

«Ich… am grabesrande stehen… Gott bewahr!» — расслышал Голицын то, что бормотал оператор, и автоматически перевел с немецкого: «Я… на краю могилы… Господи, спаси!»

«Молится он, что ли? — мелькнула у поручика мгновенная мысль. — Но почему по-немецки?»

Развития эта мысль не получила: поручику стало не до молитв Дергунцова, хоть бы тот на китайском к Господу обращался. Появилась реальная возможность спастись: берег был уже не более чем в десятке сажен от пляшущей на волнах фелюги, Сергей хорошо различал белые пенные буруны около прибрежных скал. Для Голицына время словно бы остановилось.

— Табань! — изо всех сил крикнул Сергей гребцам, поняв, что счет пошел уже на мгновения. Фелюга стала терять ход. — Суши весла!

Теперь лишь бы удалось верно направить лодку, проскочить в узкий проход между скалами. Ну, еще чуть-чуть, и мы в дамках!

Не удалось. В последний, решающий момент неодолимая сила вырвала румпель из рук Голицына, фелюга резко вильнула носом вправо, одновременно подставляя борт прибойной волне и врезаясь в скалу. Раздался треск ломающегося дерева…

Сергей вынырнул, отфыркнулся, поднялся над водой. Здесь она доходила ему лишь до груди, но удары волн все время пытались сбить поручика с ног. Он быстро огляделся: где его товарищи? Двое молодых казаков помогали Бестемьянову преодолеть полосу прибоя, выбраться на берег. Там уже лежала разбитая фелюга с дырой в днище около носа: очевидно, ее выбросило на прибрежную гальку особо высокой волной. А где же Дергунцов?!

Вот он: голова оператора мелькнула саженях в трех и скрылась под кипящей водой. Там прибрежный склон уже резко уходил вниз, там начиналась глубина, там на ноги не встанешь.

Ни секунды не раздумывая, чисто рефлекторно — ведь на его глазах погибал человек! — поручик рванулся вперед, к Дергунцову, рука которого на миг появилась над водой. Действовал мощный подсознательный посыл: человек попал в беду, он сейчас утонет. Нужно спасти несчастного! Хотя бы попытаться.

Голицын вцепился в обмякшее тело оператора, резко оттолкнулся ногами от дна. Скорее вверх, вдохнуть воздуха! С берега на помощь поручику уже торопились двое молодых станичников.

Головы Сергея и корреспондента показались над водой, но в то же мгновение их накрыло высокой прибойной волной.

…Рассвет не торопился. Томительно медленно, капля за каплей, ночная чернота истончалась, становилась все прозрачнее. И вдруг восточная сторона неба как-то сразу, мгновенно вспыхнула розоватым сиянием. Край солнечного диска всплыл над горизонтом, высветив глубокую, холодную, как озерная вода, синеву над головой. Восточная Анатолия вступала в новый день.

22

Генералы Юденич и Огановский вместе с офицерами свиты стояли на берегу озера Ван и с грустью смотрели на мертвые тела. Трупы троих казаков, десятью часами ранее отправившихся под командованием поручика Голицына в разведывательно-диверсионный рейд, доставили на русский берег армянские рыбаки, жители одного из прибрежных селений. Тела выбросило прибоем на прибрежную отмель, прямо к стоящим на приколе рыбачьим лодкам. По форменной одежде и характерной славянской внешности армяне опознали в утопленниках русских солдат.

— Вах, молодые какие, — с жалостью сказал старший из рыбаков, кряжистый седой армянин, знавший русский язык. — Зачем в озеро ночью ходили? Совсем нельзя было ходить, ветер ночью был, волна ночью была, совсем плохо ночью было! Ай, начальники, совсем беда большая!

С гор тянуло слабым ветерком. Озеро Ван, переливающееся в свете утреннего солнца всеми оттенками лазури и бирюзы, тихо плескалось слабенькой волной, и очень трудно было представить тот ужас, который творился совсем недавно у противоположного берега.

Русские офицеры подавленно молчали: что тут скажешь? Троих утопленников прибило к берегу в одном месте, а скольких в других местах? А сколько нашли вечный покой на холодном дне озера? Да выжил ли хоть кто-нибудь из команды Голицына? Поди проверь…

Быстро поняв, кто здесь главный, старый рыбак со слезами в голосе обратился к генералу Юденичу:

— У нас тоже совсем беда, начальник! Вах, совсем несчастье страшное! На той стороне турки лютуют. Христиан убивают. Всех режут, женщин режут, детишек не жалеют. Ай, хуже волков! Кровь льют, как воду. Под корень армян совсем извести хотят. Кто живой остается — в рабство угоняют. Когда наступать будешь, начальник? Одна совсем у армян надежда, что русские от смерти спасут.

Армяно-григорианская церковь значительно отличается от православной, но армяне всегда видели в русских единоверцев, братьев во Христе, и русские отвечали им тем же. Армянское население Восточной Анатолии относилось к русским военным доброжелательно, как к своим единственным защитникам от турецких притеснений, как к тем, кто может спасти от резни.

Юденич чуть заметно пожал плечами, невесело посмотрел на Огановского, который ответил ему столь же невеселым взглядом. Господам генералам нечем было обнадежить седоголового рыбака и его товарищей. Покуда «Большая Берта» не ликвидирована, о наступлении думать не приходилось. Тут как бы отступать не пришлось.

— Государь император помнит о вас и ваших бедах, — сказал Юденич, дипломатично избегая прямого ответа. — Я и все русские воины благодарны вам, друзья, за то, что вы позаботились о наших погибших соратниках.

— Вах! Мы будем ждать и надеяться, — старый армянин низко поклонился.

…Оставшись вдвоем в кабинете Юденича, командующий Кавказской армией и его верный помощник генерал Огановский принялись анализировать сложившуюся ситуацию, которую иначе как критической назвать было нельзя.

В назначенный час поручик Голицын не вышел на связь по беспроволочному телеграфу. В сочетании с тремя мертвыми телами, что доставили на русский берег рыбаки, этот факт наводил на очень печальные предположения. Да еще старый армянин упоминал о шторме у южного берега озера… Что, если весь отряд Голицына погиб?

Одно можно было утверждать наверняка: пока что уничтожить супергаубицу поручику не удалось — «Большая Берта» возобновила обстрел. Снова на русских позициях с трехчасовым интервалом разрывались ее чудовищные снаряды, сея в душах солдат неуверенность, которая в любой момент могла перерасти в панику. Число жертв среди русских военных все увеличивалось… Покуда спасало то, что турки не могли скорректировать огонь, так и стреляли наугад. Но…

— Вот, извольте полюбопытствовать, — Юденич протянул Огановскому листок бумаги. — Только этой головной боли нам с вами не хватало.

— Что это, Николай Николаевич?

— Расшифровка секретной депеши, накануне вечером полученной мной из контрразведывательного отдела Генштаба, — с досадой ответил Юденич. — Фельдъегерской почтой. Господа контрразведчики извещают меня, что, по оперативным данным, в расположении моей армии, скорее всего, непосредственно в Эрджише, появился хорошо замаскированный вражеский агент. Как вам такая новость? Это еще не все! Главной целью шпиона, по их мнению, является сбор информации о схеме наших укреплений и дислокации частей.

— Вот ка-ак… — протянул Огановский. — Я знаком с некоторыми офицерами нашей контрразведки, вместе оканчивали академию Генштаба. Это крепкие и толковые профессионалы. Раз они бьют тревогу, значит, имеют на то веские основания. Николай Николаевич, хоть какие-то предположения о личности, точнее, личине агента в депеше имеются?

— Увы! — развел руками Юденич. — Никаких. Они, как я понял, тешат себя надеждой на то, что мы разыщем шпиона самостоятельно.

Огановский сокрушенно вздохнул:

— Самостоятельно? Ну, знаете ли… Выходит, совсем плохо дело. Самим нам вражеского разведчика нипочем не вычислить. Мы с вами не ищейки, мы боевые псы, волкодавы. Нас учили воевать, а не чужих агентов ловить. Неумеху, который невооруженным взглядом виден, сюда не подошлют. Если проклятый шпион добьется своего и подобная информация окажется у турецкого командования, хоть бы у того же генерала Махмуда вкупе с фон Гюзе…

— То «Большая Берта» станет бить по нашим позициям прицельно, — c горечью закончил фразу Юденич. — Тогда нам всем тут мало не покажется.

— Вот ведь проклятое орудие! — в негодовании Огановский даже кулаком по столу пристукнул. — Словно гвоздь в заднице, прошу простить за грубость, ваше превосходительство!

— Ах, оставьте! — махнул рукой Юденич. — Никакая это не грубость, а предельно четкая констатация прискорбного факта. Я, когда узнал вчера, что число потерь убитыми от обстрела «Берты» перевалило за сотню, а ранеными и контуженными за две, загнул похлеще, большим кавалергардским заходом на пять оборотов… Любой пьяный боцман расцвел бы от удовольствия и расцеловал бы за такой пассаж. А вот подчиненным, наоборот, подобные речи слушать не рекомендуется… Но не выдержал я, сорвался.

— Эх, какая жалость, что погиб Голицын! — досадливо воскликнул Огановский. — Мало того, что он пришелся мне очень по душе, я, признаться, весьма надеялся на него. На то, что поручик со своим отрядом выдернет этот окаянный гвоздь.

Юденич долго молчал, барабаня пальцами по крышке стола. Затем тихо сказал:

— Я, представьте, до сих пор надеюсь. Такие, как Голицын, в огне не горят и в воде не тонут. Даже в распроклятом озере Ван. Вот не верится мне в его гибель, не по зубам костлявой наш поручик! Ведь никто не видел Голицына мертвым…

23

Ранний весенний рассвет смыл с неба последние звезды. Лишь на западе, как прощальный привет отступившей ночи, висел еще призрачный диск бледной луны. Гребни волн заиграли вспышками света, а впадины между ними стали пурпурными. Поверхность воды заискрилась, замерцала зеленью и голубизной. А вот бешеный шквальный ветер, натворивший таких бед, стих. Будто и не было его, будто не наяву произошло страшное несчастье, а в тягучем кошмарном сне.

Ленивые, теперь уже совсем не опасные волны прибоя с мерным рокотом наползали и откатывались, снова наползали и опять откатывались… А на каменистом берегу, у самой кромки воды, сидели пятеро смертельно уставших человек в насквозь промокшей одежде.

Они, надо сказать, легко отделались, побывав в зубах у шальных вихрей. Ушибы, ссадины, царапины, но ни вывихов, ни переломов, ни сотрясений мозга.

Хуже всех приходилось несостоявшемуся утопленнику, который все же вдосталь нахлебался озерной водички и около четверти часа провалялся в забытьи. Сейчас Дергунцов, оправдывая свою фамилию, дрожал всем телом, он даже сделался как бы меньше ростом. Неважно выглядел и Петр Бестемьянов, сказывался возраст. Голицын и двое молодых казаков оправились быстрее, сейчас они занимались разборкой и чисткой оружия, которое тоже побывало в воде.

«Впору стреляться, когда „наган“ в порядок приведу, — мрачно думал поручик. — Три четверти моего отряда погибло. Мы пятеро уцелели чудом, и нам безумно повезло, что выбросило на безлюдный берег, а не прямо под ноги туркам. Было бы нехристям пополнение в их окаянный лагерь, никого похищать или в плен брать не надо — сами приплыли, тащите нас из воды за шкирку и берите тепленькими. А я ведь обещал командующему, что уничтожу гаубицу и разберусь с лагерем. И графу Фредериксу я кое-что обещал, и перед прекрасной Верой у меня есть обязательства. Как теперь я стану их выполнять? О, черт! Ведь динамитные шашки тоже булькнули на дно, они были на перевернувшейся фелюге».

Настроение было настолько паскудным, что, если бы в озере Ван водились акулы, он бы непременно отыскал самую голодную и бросился бы в воду перед самым ее рылом: пусть подавится, зараза! Только ведь не станет акула его жрать. Из отвращения. Хорош командир диверсионного отряда, который, даже не приблизившись к объекту диверсии, потерял пятнадцать человек из двадцати! Иллюзий и наивных надежд у Сергея не было: он не сомневался, что казаки из трех остальных фелюг погибли.

«Отставить! Хватит предаваться ламентациям и есть себя поедом, это ничему не поможет, погибших ты своими терзаниями не воскресишь, нужно о живых подумать, — сурово приказал сам себе Голицын. — Ты поручик Лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка или слезливая институтка? Не хватало еще, чтобы эти четверо человек заметили, в каком ты состоянии пребываешь! Не будь размазней, ты же русский офицер! Эмоции заволакивают рассудок. Нужно успокоиться, все взвесить, обмозговать. Нужно приободрить людей. И, раз уж Господь сохранил мне жизнь, нужно вывернуться наизнанку, но сдержать свои обещания. А вот когда ты их выполнишь, будешь искать голодную акулу, если к тому времени жив останешься и желание не пропадет».

Строгий внутренний разнос, учиненный Голицыным самому себе, помог. Поручик вновь был готов к борьбе с врагами и судьбой. Он встал, тронул за плечо Бестемьянова:

— Организуй костер, Петр Николаевич, нужно обсушиться и согреться. На вот, держи спички, они у меня в специальном отделении портсигара лежат, не намокли. Там и папиросы есть, можешь сам подымить и казакам дай, ежели они курящие. Плавник собрать тебе станичники помогут. А я пойду погляжу, что там у нас с беспроволочным телеграфом. Нужно попытаться выйти на связь со штабом армии, доложить его превосходительству о наших бедах.

Поручик тяжело вздохнул. Что ни говори, на какой форс-мажор ни ссылайся, а люди погибли, и возможности выполнения боевой задачи под большим вопросом. Соврет тот, кто скажет, что ему приятно докладывать начальству о столь впечатляющих достижениях!

Тут же, пошатываясь, поднялся Владислав Дергунцов.

— И мои принадлежности… — с трудом ворочая языком, проговорил он. — Аппарат съемочный, пленки…

Сергей вспомнил, как оператор закрывал своим телом кинематографическое оборудование, и почувствовал что-то вроде уважения к Дергунцову: профессионал, болеет душой за свое дело.

— Пойдемте со мной к фелюге. Посмотрим, уцелело ли ваше барахло. Но беспроволочный телеграф куда важнее, уж поверьте.

Когда они уже подошли к разбитой фелюге, Голицын вдруг вспомнил одну удивившую его деталь:

— Послушайте, господин Дергунцов, когда всем нам казалось, что пришел конец, вы принялись молиться, я не ошибаюсь? Не сочтите за бестактность, но я полагал, что вы русский и православный. А молились вы по-немецки…

Оператор слегка покраснел и нехотя ответил:

— Я считаю себя русским, но мои предки переселились в Россию из княжества Тюрингии. Это случилось сто пятьдесят лет тому назад, в самом начале правления Екатерины Великой. С той поры много воды утекло, наша фамилия давно ассимилировалась. Но по семейной традиции все Дергунцовы знают немецкий язык и исповедуют лютеранство. Вас, господин поручик, это как-то задевает?

— С чего бы? — пожал плечами Сергей. — Это ваше личное дело, а я приучен уважать любую искреннюю веру, хоть в великого небесного бегемота. У меня приятель есть, путешественник заядлый, весь мир объездил. Так он рассказывал, что имеется в джунглях французского Конго такое забавное бушменское племя, которое именно в этого зверя верит и жертвы ему приносит. Ну и на здоровье, лишь бы не человеческие. Так, теперь смотрите, господин корреспондент, что уцелело из вашего оборудования. А я беспроволочным телеграфом займусь.

Он перебрался через борт и принялся рыться в беспорядочной куче вещей на дне фелюги, отыскивая аппарат беспроволочного телеграфа. Под руку Голицыну попалась круглая оцинкованная коробка, в которой, как он знал, хранились пленки для съемки. Он поднял ее, протянул Дергунцову.

— Осторожно, — закричал тот, — здесь чистая пленка, ее нельзя засветить!

Но было поздно: круглая крышка отскочила, и рулон немного подмокшей пленки вывалился на камни.

«Что за притча? — удивился Сергей, посмотрев на целлулоидную ленту. — Я знаю, как выглядит засвеченная пленка. Она вся однотонная, непрозрачная, грязно-желтого цвета. А здесь хорошо видна непрерывная цепочка отдельных крохотных кадров по всей длине. Значит, пленку нормально отсняли, проявили и обработали закрепителем. Ее хоть сейчас можно в проекционный аппарат вставлять. Но зачем Дергунцову тащить с собой готовую к показу пленку, кому он ее собрался демонстрировать? И что, хотел бы я знать, на ней заснято?»

Поймав удивленный взгляд поручика, Дергунцов торопливо сказал:

— Перепутал, не ту коробку прихватил впопыхах. Бывает.

Сергей только плечами пожал: действительно, бывает. Он как раз в этот момент обнаружил ящичек беспроволочного телеграфа и пару гальванических батарей, ему стало не до Дергунцова с его пленками.

Неважно обстояло дело с беспроволочным телеграфом, поручик сразу же понял, что выйти на связь с генералом Юденичем ему не суждено. Сам аппарат уцелел, но гальванические батареи, на которых он работал, намокли. Их даже не было смысла сушить: побывав в воде, батареи разрядились. Теперь все это хозяйство оставалось только выбросить к чертовой матери.

Голицын злобно сплюнул: и здесь не подфартило! Ни взрывчатки, ни связи, и под командой всего четверо человек, от одного из которых проку будет, что от козла молока. Дорого же обошелся Сергею Голицыну взбалмошный характер горного озера Ван!

А вот Дергунцову, которого поручик мысленно сравнил с бесполезным в плане молока козлом, повезло: его съемочный аппарат остался целехоньким. Только просушить, и он готов к работе. Не пострадали от воды и две оставшиеся круглые цинки с пленкой.

Но вот ведь что любопытно: цинки и не могли пострадать, потому что по шву между днищем и крышкой были запаяны тонким слоем олова…

24

За столом в салоне штабного вагона сидели генерал Махмуд Киамиль-паша и его начальник штаба полковник Вильгельм фон Гюзе. Перед ними стоял один из пленных русских офицеров с погонами артиллерийского капитана. Чуть сбоку расположился переводчик.

Пленных офицеров, содержащихся в лагере под стволом «Большой Берты», вдруг посетила странная лингвистическая хворь: все они в одночасье позабыли немецкий язык, на котором фон Гюзе вел допрос. Даже те, кто до загадочного заболевания знал его не хуже родного русского. А теперь: «Нихт ферштейн!», и отцветай, моя черешня. Фон Гюзе злился на такой явный саботаж и откровенное издевательство, но не показывал этого, потому что сделать ничего не мог. К тому же у фон Гюзе и Махмуда имелись куда более основательные причины для злости, настроение у командира 3-й турецкой армии и его начальника штаба было одинаково поганым.

На столе перед Махмудом и фон Гюзе лежал вчерашний номер берлинской «Unsere Zeit». На второй полосе газеты располагалась переводная перепечатка лихой статьи «Юный Романов сбежал бить басурманов!» из «Петроградского листка». Перепечатка была снабжена ехидным редакционным комментарием и фотографией великого князя. Той самой.

Киамиль-паша и фон Гюзе допрашивали по очереди всех пленных русских офицеров, этот был тринадцатым. Турецкого генерала и его начальника штаба интересовали, конечно, подробности вчерашнего побега двоих пленных и попытка бунта в лагере. Но их занимало не только и не столько это. Кто в действительности сбежал вместе со штабс-капитаном Левченко — вот что не давало им покоя.

— …нет, это не он, — твердо сказал артиллерийский капитан, отвечая на вопрос и глядя на фотографию великого князя, — тот прапорщик, конечно, немного похож, но… Не он, и все!

Примерно то же самое говорили уже прошедшие допрос русские офицеры.

Киамиль-паша приказал двоим конвоирам:

— Уведите пленного! Следующего давайте!

— Не стоит следующего, — бросил ему немец. — Вы разве не видите, эфенди, что все они сговорились? Значит, было о чем сговариваться, и смехотворная попытка прорваться с голыми руками за проволоку была совсем не смехотворной. Русские и не надеялись сбежать, эфенди Махмуд! Они отвлекали наше внимание, рискуя своими жизнями. Пора заканчивать эту комедию. Зачем терять время, ничего нового мы не услышим. Отошлите переводчика. Нужно поговорить наедине.

— Может быть, это все же лишь совпадение, полковник? Чисто внешнее сходство? — спросил турецкий генерал Вильгельма фон Гюзе, когда они остались вдвоем.

За окном штабного вагона раздался грохот «Большой Берты». Задрожали стекла.

— О чем вы говорите, эфенди! — раздраженно откликнулся немец, тыкая пальцем в газету. — Я не видел этого юнца…

— Я тоже не видел, — проворчал Киамиль-паша.

— …но тут написано, что у него документы прапорщика запаса, что он бежал на турецкий фронт, возраст соответствует, соответствуют приметы внешности. Все совпадает с теми документами, которые мы изъяли у похищенного и проданного нам горцами мальчишки. Даже факультет правоведения, который он якобы окончил. Не верится мне в такие совпадения!

— Мало ли в корпусе Огановского прапорщиков, — проворчал турок.

— Эфенди, вы о другом подумайте: и мое, и ваше начальство тоже умеет читать. Если до них дойдут сведения, что, возможно, у нас с вами в плену был член семьи русского императора, а мы не только упустили его, но еще и сами организовали ему побег…

— Не держите меня за дурака! — раздраженно воскликнул Махмуд. — Я, может быть, и невеликого ума человек, но, смею думать, не глупее вас! Конечно, если наше начальство узнает, кто попал к нам в плен и прикинет, какую громадную пользу можно было из этого извлечь, то не поздоровится и вам, и мне. Но! Во-первых, — откуда оно узнает, что мальчишка — если это действительно великий князь! — был у нас в плену? А во-вторых, не мы организовывали побег, а вы, милейший!

— Не передергивайте, эфенди! — вскинулся фон Гюзе. — Мы в одной лодке, отвертеться вам не удастся. Вы прекрасно знаете, что я планировал побег лишь одного человека, штабс-капитана. Он добрался бы до своих, подробно рассказал бы им о лагере, о том, что бомбить гаубицу нельзя, иначе оставшиеся в плену русские погибнут. Вы поддержали мой замысел, а теперь хотите на меня же все свалить?! Не выйдет. Кто же знал, что непосредственный исполнитель окажется таким остолопом, даст оглушить и разоружить себя, позволит удрать не одному, а двоим русским! Замечу, что подбирал исполнителя не я, а вы. Кстати, вы отдали приказ об его аресте? Превосходно. Кто еще, кроме нас двоих, начальника охраны лагеря и недотепы-исполнителя, знал о том, что побег подстроен?

— Никто, — ответил генерал Махмуд после непродолжительного раздумья.

— Начальник охраны не видел второго беглеца, он знает в лицо только штабс-капитана, — пробормотал себе под нос фон Гюзе. — А вот недотепа не мог не видеть! Значит, надо перестраховаться.

Немец тихо сказал Киамиль-паше несколько фраз. Брови турка сперва поползли на лоб от изумления, затем грозно нахмурились… Но, поразмыслив минуту, турецкий генерал кивнул, соглашаясь со своим начальником штаба. Еще через несколько минут двое конвойных доставили в штабной вагон «хозяина кофейни в Сухуме». Вид у провокатора, липового «подданного российской короны», был перепуганный. Он не мог понять причин своего ареста: ведь он лишь выполнял личное распоряжение генерала!

Конвойные вышли за дверь, а генерал Киамиль обратился к арестованному на родном языке:

— Видишь газету? Посмотри на фотографию, это тот, второй, про которого говорил штабс-капитан? Который полз следом за ним?

Что бы турку ни сказать — мол, не он. Или хотя бы выразить неуверенность: дескать, только луна светила, я вообще толком второго не видел, меня русский штабс-капитан сразу же свалил, в беспамятство отправил! Наверное, умей несчастный провокатор читать по-немецки, он так бы и поступил, хватило бы мозгов, заглянув в текст статьи под фотографией, сообразить: догадываться, а тем более знать о некоторых вещах смертельно опасно. Но турок не владел немецким, понятия не имел, кто в действительности запечатлен на фотографии в газете, и с готовностью подтвердил, подписывая тем самым свой смертный приговор:

— Точно, он. Клянусь мечетью, это он на фотографии, то самое лицо, только осунувшееся… Я его успел хорошо разглядеть. Совсем еще молодой. Но я вовсе не собирался давать возможность побега и ему тоже, — турок забеспокоился, стал оправдываться: очень уж не нравился ему взгляд сидящего за столом долговязого немца, холодный и немигающий, как у гюрзы или кобры. — Я же делал все, как вы мне приказали, эфенди Махмуд! Я же сказал русскому головорезу, что помогу убежать только одному пленному. Ему. А он ударил меня так, что я упал без сознания. В чем моя вина, за что меня арестовали?

Киамиль-паша перевел взгляд на немца, кивнул. Теперь у генерала Махмуда не оставалось сомнений: да, в его руках некоторое — очень короткое! — время находился близкий родственник русского царя. И он упустил такого пленника! Какая досада, что номер «Unsere Zeit» получен сегодняшним утром, а не на сутки раньше! Если о таком крупном упущении узнают его завистники и недоброжелатели в Генеральном штабе и при дворе султана, то карьере конец. Это в лучшем случае. Прав фон Гюзе, на недотепистого исполнителя следует надеть надежный намордник. А по-настоящему надежным намордник бывает только один.

Вильгельм фон Гюзе чуть заметно кивнул в ответ. Судьба несчастного провокатора была решена этими двумя кивками. Он должен был замолчать навсегда, дабы никто не мог проведать о том, в какую лужу уселись Киамиль-паша и его начальник штаба.

— Тебя контролировали, — спокойно сказал Махмуд Киамиль-паша, глядя на беднягу тяжелым сверлящим взглядом. — Мой доверенный человек, который, как и ты, понимает по-русски, слышал твой разговор со штабс-капитаном. Мне донесли, что ты потребовал пятьсот рублей за побег. А брать деньги тебе никто не приказывал. Своим корыстолюбием ты заронил в голову русского мысль о возможности прихватить в побег еще одного человека. Это очень сильно нарушило мои планы, ты сорвал важнейшую операцию, позволив убежать не одному человеку, как тебе было приказано, а двоим. За нарушение приказа тебя сурово накажут.

Киамиль-паша кликнул конвойных. Когда они вошли, он поднялся из-за стола и коротко приказал:

— Отведите преступника к берегу озера и немедля расстреляйте. Ни в какие разговоры с осужденным не вступать, иначе следующими расстреляют вас. Тело бросьте в воду, но позаботьтесь о том, чтобы оно не всплыло. О выполнении доложите лично мне через десять минут.

Махмуд Киамиль-паша знал своих людей, они ничуть не удивились такому неожиданному приказу. А они знали своего командира и не сомневались, что генерал точно так же прикажет расстрелять на месте их самих, вырази они хоть тень сомнения в правильности столь скорого и свирепого приговора, откажись стать палачами. Утопить тело? Утопим, какой вопрос, камней на берегу много.

Кстати сказать, в русской армии что-либо подобное было совершенно немыслимо и непредставимо.

Когда молчаливые конвоиры и обвисший у них в руках, тонко подвывающий от смертельного ужаса провокатор покинули штабной вагон, генерал повернулся к Вильгельму фон Гюзе и с досадой сказал:

— Снова вы оказались правы: этот дурак клятвенно подтвердил, что удравший ночью прапорщик выглядел так же, как человек на фотографии в газете. Но больше недотепа ничего никому не подтвердит и не расскажет. Я приказал его расстрелять. Для пущего спокойствия и надежности.

Вильгельм фон Гюзе одобрительно улыбнулся. С близкого озерного берега донесся слитный звук двух винтовочных выстрелов. Вот и славно: одной проблемой меньше.

— Вот, кстати, — сказал генерал, — я приказал утопить тело в озере. И вспомнил: сегодня утром мне доложили, что наши солдаты обнаружили на берегу тела утопленников в русской военной форме и обломки нескольких фелюг. Скорее всего, это был диверсионный отряд. Что могло понадобиться русским диверсантам?

— Одно из двух, — пожал плечами фон Гюзе. — Они могли попытаться уничтожить нашу малышку, которая не дает и не даст им покоя. Либо, если им известно о похищении великого князя, они предположили, что он инкогнито находится в нашем лагере. Тогда понятна была бы попытка освободить его, ведь русские никак не могли знать о его ночном побеге. Либо, наконец, и то и другое. Очень важно, чтобы русские не узнали о том, что великому князю посчастливилось сбежать: они будут засылать новые диверсионные отряды, а мы поджидать и уничтожать гостей с того берега. Кстати, мысль о переброске вооруженной группы через озеро весьма остроумна. Они по первому разу, когда мы не ждали ничего подобного, могли устроить нам крупные неприятности.

— Хвала Аллаху, этого не произошло, — довольно откликнулся Махмуд Киамиль-паша. — Отряд погиб, но я, пожалуй, удвою караулы на позиции «Большой Берты». Что станем предпринимать в отношении беглецов, полковник? Ведь ваш план заключался в том, чтобы штабс-капитан добрался до своих.

— План нуждается в коррекции, — холодно произнес фон Гюзе. — Я не мог учесть такой фактор, как внезапное появление на арене событий этого юнца, оказавшегося членом семьи русского императора. Кстати, я процентов на девяносто уверен, что остальные пленные опознали его. Без всякой газеты. Чем иначе объяснить, что вторым человеком в побег отправился именно он? Почему не кто-то другой, более опытный? Этим же объясняется сговор русских, то, что они поголовно позабыли немецкий язык. Теперь моя первоначальная цель отступает на задний план. Следует сделать все, чтобы вернуть беглецов. Мы устроим хорошую облаву, нам поможет то, что беглецы слабо ориентируются в горах. Судьба штабс-капитана мне безразлична, но отдайте строжайший приказ: с головы прапорщика не должно и волоса упасть!

— Но если нам удастся поймать беглецов…

— Мы обязаны добиться этого, такие шансы редко даруются судьбой! — с несвойственной ему горячностью перебил Махмуда фон Гюзе.

— …кто же тогда доложит русскому командованию о лагере военнопленных вблизи «Большой Берты»? — закончил свою мысль турок.

Вильгельм фон Гюзе посмотрел на своего номинального начальника с искренним удивлением:

— Эфенди Киамиль-паша, поймите, если в наших руках вновь окажется великий князь, это будет для русских пострашнее трех таких супергаубиц!

— Допустим, мы поймаем великого князя. Как вы собираетесь его использовать?

— Все просто. Как только великий князь вновь окажется в наших руках, мы должны будем сделать господам Юденичу и Огановскому предложение настолько выгодное, что они будут не в силах отказаться, — фон Гюзе немного помолчал, жестко улыбнулся одними губами, глаза его оставались серьезными. — И подкрепить его угрозой настолько нешуточной, что они не смогут ее проигнорировать. Мы крепко возьмем их за горло, мы как минимум сорвем летнее наступление русских. Вот поэтому великий князь нужен мне здесь, нужен целый и невредимый.

…Часом позже к сорокалетнему пехотному подполковнику, который по общему согласию офицеров считался в лагере старшим, подошли двое его товарищей по несчастью.

— Гляньте-ка за проволоку, господин подполковник, — сказал один. — Точно муравейник разворошили. Турки снуют, как ошпаренные.

— И не только турки! — добавил второй офицер. — Вон, черкесы на лошадях, видите, шапки лохматые у них? Точно, черкесы, чтоб этих дикарей на том свете ихний поганый шайтан на вилы насадил. Похоже, собираются турки кого-то основательно искать, раз горцев на помощь позвали…

— Ясно, кого, — вздохнул подполковник. — Наших беглецов. Одно радует: значит, ушли они удачно, значит, недаром мы под приклады и дубинки подставлялись. Вам, господа, эта немецкая лиса в турецком мундире газетку с портретом и статейкой показывала? Я статейку даже просмотреть по диагонали успел. Но честно признаюсь: я еще ночью догадался, когда к юнцу присмотрелся внимательнее. Великое счастье, что газетенка попала в руки туркам сегодня, а не вчера. Выходит, что и дьявольской хитрости положен предел!

25

Сегодня съемочная группа Веры Холодной работала в павильоне на Васильевском острове. Вера с полным основанием называла группу своей, потому что сценарий писался в расчете на нее, самой талантливой и знаменитой среди актеров, занятых в фильме, по праву считалась она, наконец, публика ходила в синематограф и платила свои деньги за то, чтобы увидеть на экране именно Веру Холодную, а не еще кого-нибудь.

Настроение у королевы было отвратительное, сегодня не клеилось все, случаются у творческих натур такие несчастливые дни.

Вера Холодная вообще недолюбливала павильонные съемки, предпочитая пленэр. Ее нервировал слепящий свет мощных дуговых фонарей, от которого становилось нестерпимо жарко и тек грим. К тому же свет, по ее мнению, поставили неправильно. И гример схалтурил, небрежно положил тон, а павильонная съемка с ее повышенным контрастом таких ошибок не прощает. Режиссер со своими двумя ассистентами, как казалось сегодня Вере, слишком суетился и торопился, плохо продумал построение мизансцены, что непременно скажется при монтаже отснятого материала. Словом, как бы не пришлось переснимать дубль.

Но более всего знаменитую актрису раздражал оператор. На съемках трех последних фильмов Вера Холодная работала с Владиславом Дергунцовым и успела привыкнуть к нему. Этот же, новый, словно только вчера камеру увидел: все время путал средние и крупные планы, препирался с режиссером и даже пытался что-то советовать самой королеве, каково? Актриса быстро поставила нахала на место, однако настроение было испорчено безнадежно, и только высокий профессионализм позволял ей в таком состоянии все же работать.

Тут еще одна напасть: прослышав о съемках с участием несравненной Веры Холодной, в павильон набились какие-то незнакомые дамы и господа, утверждавшие, что они восторженные почитатели ее таланта. Зеваки и бездельники, проще говоря. Ишь, потянуло на дармовое зрелище! Больно нужны королеве их ахи, охи и букеты… Только отвлекают от работы, которая сегодня и так идет через пень колоду.

В конце концов Вера, не отличавшаяся голубиной кротостью, громко высказалась в том смысле, что она не слон в зоологическом саду, чтобы на нее пялиться! Праздношатающаяся публика стала потихоньку покидать съемочный павильон.

Вышел на улицу и толстый пожилой мужчина со стрижкой бобриком и подкрученными, как у кайзера Вильгельма, усами. Он-то как раз имел самое прямое отношение к тому, что происходит в павильоне, потому что фильм снимался на его деньги. Но богатый промышленник и финансист Фридрих Шварценберг относился с полным равнодушием к синематографу вообще и к блистательной Вере Холодной в частности. Было бы на что смотреть! У него другой интерес: вложив в производство фильма деньги, получить хорошую прибыль. Обычное коммерческое предприятие, не более того. А что до воплей относительно высокого искусства, так это всем дурям дурь.

К обочине подрулил небольшой закрытый черный автомобиль неизвестной Шварценбергу марки. Из его задних дверок одновременно вышли двое мужчин среднего возраста и неброской внешности. Подойдя к промышленнику, мужчины что-то сказали ему, продемонстрировали некую бумагу. Лицо Шварценберга сперва покраснело, затем сделалось очень бледным. Он тоже что-то тихо сказал этим двоим, но один из них вежливым, но непреклонным жестом указал промышленнику на автомобиль. Тот молча кивнул, сел вместе с двумя неброскими мужчинами на заднее сиденье. Заурчал мотор, и машина отъехала от съемочного павильона. Вся эта сцена заняла не больше времени, чем потребовалось бы, чтоб выкурить папироску.

Именно для этого, выкурить папироску, вышел на улицу молоденький ассистент режиссера. Осознав, что за событие произошло у него на глазах, он от изумления чуть не проглотил папироску и опрометью кинулся на съемочную площадку, к своему шефу. Через минуту все, включая массовку, собрались вокруг режиссера и его ассистента.

— Я сам видел! И слышал все! — возбужденно жестикулируя, выкрикивал ассистент. — Двое подошли. Такие… в штатском. И рожи — не дай бог ночью приснятся. Сказали нашему толстому Фрицу, что он арестован. И увезли! Нет, это что же творится, господа!

— Ой-ой-ой! — запричитал режиссер, вцепившись в свою шевелюру и раскачиваясь, точно старый еврей на молитве. — Как теперь быть? Фриц ведь только половину денег в Балтийский банк перевел. Чем платить за аренду павильона? Как мы с костюмерами рассчитаемся? А реквизит?! А где я сцену окончательного разрыва снимать буду, на какие шиши я найму крейсерскую яхту? Нет, в таких условиях не то что шедевр создавать, просто честно работать невозможно. За какие грехи сцапали Шварценберга, хотел бы я знать. Проворовался он, что ли, в своем акционерном обществе?

— Да не похоже на Фрица, он осторожный, — заметил кто-то из актеров, стоящих рядом. — Это, наверное, оттого, что он немец по рождению.

— Если Шварценберга не выпустят в течение недели, это поставит под угрозу срыва дальнейшие съемки. — Режиссер повернулся к Вере: — А то, что уже сняли, можно будет засунуть полицейским ищейкам под хвост. Вера, дорогая, выручай! Ты же знаменитая актриса, у тебя такие связи, тебя даже во дворец на бал приглашали. Телефонируй кому-нибудь из своих знакомых, имеющих вес в правительстве и при дворе. Узнай, по крайней мере, за что Фрица арестовали и когда собираются выпускать!

Неприятность, случившаяся с Шварценбергом, окончательно вывела Веру из себя, она едва сдерживалась. Вид у нее был оскорбленный и недоумевающий, точно у Анны Карениной, если бы та вдруг опоздала к своему паровозу. Или у бедной Лизы из одноименного романа Карамзина, если бы та бросилась в пруд, а тот оказался глубиной по колено.

Фридрих Шварценберг актрисе не нравился. Хотя бы потому, что бросал порой на Веру такие похотливые взгляды, что ей становилось противно. Но при чем тут ее личные симпатии и антипатии? Стремление к справедливости заложено в природе если — к сожалению! — не каждого человека, то, к счастью, очень многих.

Вера Холодная обладала обостренным чутьем на несправедливость, и если промышленника арестовали в самом деле из-за немецкого происхождения, то высказаться по этому поводу у нее просто слов нет! Кроме того, в этот фильм актриса вложила немало сил и души, нужно было спасать ленту.

— Хорошо, я попытаюсь, — ответила она. — Давайте расходиться по домам, господа. Ведь ясно, что продолжать сегодня съемки не имеет смысла: настрой не тот. Получится халтура, а я халтурить не привыкла.

Оказавшись в своей квартире на Александровском проспекте, Вера Холодная сняла трубку дорогого телефонного аппарата, инкрустированного перламутром. По пути домой она решила телефонировать министру Двора, графу Фредериксу. Актриса знала, что Владимир Борисович с похвалой отзывался о ее творчестве. Кроме того, недавно ее посетил приятный молодой человек из канцелярии министерства. Он передал ей от лица министра роскошный букет оранжерейных роз и ореховый торт, а также визитную карточку Фредерикса с особым, ни в каких справочниках петроградских абонентов не отмеченным, номером телефона. Молодой человек поинтересовался, не получала ли Вера за последнее время писем от своего старшего брата, томящегося в турецком плену. Вера ответила отрицательно, и тогда порученец министра Двора передал ей просьбу старого вельможи: позвонить по этому номеру, если она такое письмо получит. Ведь, согласно решениям Гаагских конференций, подцензурная переписка с родными пленным разрешена…

— Будьте любезны, свяжите меня с номером… — и Вера Холодная продиктовала телефонной барышне четыре цифры.

Через минуту в трубке послышался приятный баритон:

— Приемная канцелярии министерства Двора его императорского величества. Алло, говорите, вас слушают.

— Алло, здравствуйте, я актриса Вера Холодная, — представилась женщина. — Вы могли бы пригласить к аппарату его высокопревосходительство господина министра?

— Сию минуту, сударыня. Граф распорядился немедленно пригласить его в том случае, если вы будете телефонировать. Позвольте еще сказать вам, несравненная, что я был счастлив услышать ваш голос!

Польщенная Вера улыбнулась: какой же актрисе не доставят радости слова восхищения, сказанные от чистого сердца!

Владимир Борисович не стал тянуть кота за хвост и рассыпаться в любезностях перед королевой синематографа. Вежливо поздоровавшись, он сразу же спросил:

— Сударыня, вы получили письмо от своего старшего брата? Или, может быть, от… э-э… еще кого-то?

— Нет, от Андрея я писем не получала. От, как вы изволили выразиться, «еще кого-то» тоже, — несколько раздраженно ответила Вера, уже узнавшая из газетной статьи о взбалмошном поступке своего юного воздыхателя. — Я, ваше высокопревосходительство, хотела побеседовать с вами о другом. Сегодня произошел возмутительный случай…

Вера Холодная говорила около трех минут, за это время граф Фредерикс ни разу не прервал актрису.

— Так что, теперь любого немца можно подозревать в шпионаже? Многим из них Россия стала второй родиной, и они служат ей беззаветно… Какой-то неправильный подход, ваше высокопревосходительство, вы так не считаете? — закончила она.

— В данном конкретном случае не нахожу, — спокойно ответил Фредерикс. — Но я готов вас завтра принять и внимательно выслушать. Нам, сударыня, давно стоит откровенно поговорить. Вышлю за вами авто…

Вера Холодная в некоторой растерянности опустила трубку аппарата на рычаги. Давно? Откровенно? Но о чем, великие небеса? Не в любви же ей престарелый вельможа признаваться собирается!..

26

Лазать по горам, да еще не имея никакого в этом занятии навыка, — это не по равнине топать. К полудню штабс-капитан Левченко и великий князь, а ныне прапорщик Романов, удалились от лагеря хорошо если на пяток верст к востоку. Громовое буханье «Большой Берты», усиленное горным эхо, звучало так, точно гаубица находилась прямо под боком.

Устали они ужасно и сейчас отдыхали, укрывшись в скальной трещине под невысоким гранитным козырьком.

Несколько раз беглецы видели неподалеку смешенные отряды пеших турок и верховых черкесов. Ясно было: это их ищут, и двое русских замирали, распластываясь на холодных камнях или заползая в скальные отнорки.

— Нет, теперь они вряд ли нас сыщут, — сказал Левченко. — Геометрию хорошо помнишь? Площадь, на которой нас пытаются поймать, увеличивается пропорционально квадрату расстояния, на которое мы отошли от лагеря. К тому же здесь горы… Чтобы оцепить такой район и устроить качественное прочесывание, туркам не меньше двух дивизий бы потребовалось. Где Киамиль-паша их возьмет? С фронта снимет? Не смешно.

— Тогда что вас так беспокоит, господин штабс-капитан? — нерешительно спросил Николенька. — Я же вижу…

«Глазастый! — подумал Левченко. — Нет, об истинных причинах своего беспокойства я покамест помолчу».

— Да называй ты меня просто Андреем. Чинами, званиями, титулами и общественным положением будем мериться, если выберемся к своим. Видишь, в низине под нами армянская деревушка? Вот я и прикидываю, можно ли там появиться. Зачем? Во-первых, стоило бы переодеться в гражданское, во-вторых, надо поесть чего-то горячего, иначе силы скоро иссякнут, в-третьих, без лошадей далеко не убежишь… А самое главное то, что армяне очень благожелательно настроены к русским, значит, помогут, выведут к нашим. Хотя бы точную дорогу укажут. Армяне с турками не первый век враждуют, а существует золотое правило: всегда ищи тех, кто враг твоему врагу, они станут твоими союзниками, хотя бы на время. К тому же они христиане, как и мы, хоть и не православные.

Андрей не соврал, размышлял он и над этим вопросом, но на самом деле его беспокоили некоторые несообразности их побега. Тогда, ночью, события развивались столь стремительно, что не оставляли места для раздумий, но вот теперь…

Слишком удачно сложился поначалу их побег! Вот, скажем, турецкий начальник караула: пьян он, что ли, был, вопреки запретам шариата? На кой леший он потащил своих солдат вбок по косогору, если дураку должно было быть понятно: беглецы укрылись за валуном. Ведь стреляли они оттуда! Попытка флангового обхода? Ой, держите меня трое, — кто же вдесятером додумается двоих с фланга обходить?! Это нужно сильно с головой не дружить или о камни ей приложиться. Прижали бы плотным винтовочным огнем к земле, чтобы беглецам не шевельнуться, и вперед! А еще вернее не винтовочным, а пулеметным. Вот, кстати, неужели у турок на караульных вышках турельного пулемета не нашлось? Это же азбука! Осветительных ракет тоже не нашлось? Подвесили бы штук пять «люстр», и их с Николаем песенка была бы спета. Оказались бы беглецы в положении слепня на лысине… Да попросту ручными гранатами можно было их закидать, пока они за валуном отсиживались, сам Левченко именно так бы и поступил.

Получается одно из двух. Либо караульная служба поставлена у турок настолько плохо, что и слов приличных не подберешь, а ее начальник — законченный тупица и дремучий невежда в военном деле. Верится в такое слабо. Либо их побегу изначально не собирались особо препятствовать. Но с какой анафемской целью?! И ведь сейчас-то их пытаются изловить на полном серьезе, это Андрей Левченко отчетливо видел. Как прикажите понимать происходящее?

«Стоп! — сказал себе штабс-капитан. — Лучше над такими материями не задумываться, все мозги можно набекрень свернуть… Информации у меня — кот наплакал. Удалось удрать — вот и славненько. Одно ясно: даже если турки связывали с моим побегом некий коварный план, что-то пошло у них вкривь и вкось…»

— Так давайте спускаться в деревушку, чего мы ждем? — толкнул его нетерпеливый юноша. — Раз армяне вроде как за нас… Есть хочется, прямо сил нет!

— Нет, немного погодим, — усмехнулся Андрей. — Спешка знаешь, когда нужна? Правильно, при ловле блох. А в делах потребна осторожность. Нужно приглядеться: нет ли какой опасности.

Просто замечательно, что Андрей придержал торопливого юношу и не стал пороть горячку сам. Потому что минут через десять деревушка была оцеплена смешанным отрядом турецких солдат и черкесов. Их было немного, с четверть сотни, но ведь и армянское селение было крохотным. Видимо, это был один из отрядов, разосланных Махмудом Киамиль-пашой на поиски беглецов. И вот, на беду обитателей маленького горного поселка, отряд головорезов наткнулся прямо на него.

Сверху, со скального выступа, на котором расположились беглецы, все творящееся в селении было видно с ужасающей ясностью.

Андрей Левченко до боли стиснул зубы: он приблизительно представлял себе, невольными свидетелями чего им предстоит стать с минуты на минуту. Великий князь поначалу ничего не понимал в происходящем внизу.

А происходила там мерзость. Турецкие солдаты согнали всех жителей на утоптанную площадку в центре селения, своего рода деревенскую площадь. Двое мужчин пытались сопротивляться, но одного из смельчаков ударили винтовочным прикладом по голове, так что он замертво свалился на землю, а второго просто застрелили на глазах у жены и детей.

Седой армянин, глубокий старик, похожий на библейского патриарха, громким, хриплым голосом выкрикивал какие-то проклятья. По морщинистому лицу его текли слезы. Один из конных черкесов лениво взмахнул кривой саблей, и голова старика покатилась в пыль, под ноги оцепеневшим от ужаса женщинам.

— Что… Что это они делают? — побледнев, пробормотал великий князь.

Штабс-капитан зло сплюнул.

— Двуногие скоты! Видишь ли, турки убивают армян и изгоняют их из Восточной Анатолии, которую бог весть почему считают своей землей, хоть армяне жили здесь с незапамятных времен, когда ни о каких турках никто слыхом не слыхал. Убивают за то, что армяне христианской веры, за сочувствие к русским. Ну и попросту для того, чтобы пограбить. Отнять дома, землю…

Меж тем турки отделили часть молодых мужчин от других жителей села, а остальных, не дав им даже собрать вещи, просто погнали по дороге. Снизу до беглецов доносились крики женщин, детский плач.

— Так и будем смотреть? Нужно вступиться за несчастных! — Николеньку трясло от ужаса и омерзения.

— С чем мы вступаться станем? — угрюмо поинтересовался Левченко. — На двоих винтовка с неполной обоймой и «парабеллум», который только в ближнем бою хорош…

— Что с ними будет? С теми, кого угоняют?

— Попадут в лагеря для перемещенных лиц в Центральной Турции. Это, по сути дела, рабство, — угрюмо ответил штабс-капитан. — Но до лагерей мало кто дойдет. Большинство из них умрет по дороге от жажды, голода. И первыми дети, женщины…

В поселке остались лишь несколько мужчин-армян со связанными руками и несколько турецких солдат. Армян, подталкивая прикладами, повели наверх, к скалам, как раз к тому месту, где укрылись Левченко и великий князь. Решили расстрелять не на виду у односельчан, чтобы избежать лишней паники…

— Куда их ведут? — спросил юноша, уже догадываясь, куда и зачем.

— Расстреливать. Не спрашивай меня почему. Когда имеешь дело с извергами, отбросами и позором рода человеческого, бессмысленно искать разумные мотивы творимых ими мерзостей. Почему кусается бешеная собака? Вот и они такие же.

Обреченные армяне и конвоирующие их турки были уже саженях в двадцати от двоих затаившихся русских. Но Андрею Левченко и Николаю ничто не угрожало: враги не могли увидеть их. Сейчас турки завернут за скальный выступ и скроются из глаз. Самого расстрела штабс-капитан и великий князь не увидят…

И тут у молодого, порывистого Николая не выдержали нервы. Ужас отпустил его, и на смену пришла злость. Да такая, какой он никогда в жизни не испытывал. На его глазах злобные животные — а как еще этих негодяев назвать? — собирались хладнокровно убить ни в чем не повинных беззащитных людей! Воистину бешеные собаки, а что с бешеными собаками делают? Правильно, стреляют их без всякой жалости.

Умом великий князь понимал, что ничем реально армянам помочь не сможет, лишь демаскирует и погубит себя вместе с Андреем Левченко, но бездействовать, оставаясь пассивным свидетелем творящейся гнусности, у него не хватило сил.

Штабс-капитан не успел сдержать юношу, он догадался о намерениях великого князя слишком поздно. Да и не было никаких намерений, был порыв, который невозможно сдержать.

Выкрикивая что-то неразборчивое, юноша вскочил и дважды выстрелил по турецкой расстрельной команде.

На таком расстоянии попасть в человека из «парабеллума» можно, лишь будучи великолепным стрелком или случайно. Великий князь снайпером суперкласса не был, но ему посчастливилось: один из негодяев нелепо взмахнул руками и рухнул на камни — пистолетная пуля угодила ему в грудь.

— Ага, мерзавцы! — в диком восторге заорал Николай. — Это вам не старикам головы рубить!

В следующую секунду великий князь тоже рухнул как подкошенный: штабс-капитан Левченко подсечкой сбил его с ног.

Вовремя! Через несколько мгновений по скалам защелкали турецкие пули. Огневой перевес был на стороне турок, беглецов спасало лишь то, что они находились выше врагов, турецким солдатам приходилось стрелять вверх, а над скалами сияло яркое горное солнце. С такой подсветкой, положенной на глаза, толком прицелиться невозможно.

Левченко дважды выстрелил из винтовки, свалил насмерть еще одного турка и тяжело ранил второго.

Но все же положение беглецов было критическим: патронов у них почти не осталось, и численный перевес турок непременно сказался бы рано или поздно.

Однако армяне, прекрасно понимавшие, что их ведут на смерть, не стали дожидаться, чем закончится неожиданно возникшая перестрелка. Они попытались спастись, бросившись мимо турок вниз, в родное селение. Там им был известен каждый дом, каждый закоулок, и они надеялись спрятаться. Как знать, может быть, им и удалось бы затеряться в узких улочках поселка.

Но негодяи в турецкой военной форме не хотели этого допустить! Они получили недвусмысленный приказ и не собирались оставлять свидетелей содеянного. Трое из шестерых солдат развернулись в сторону убегающих армян и открыли по ним беглый огонь. Несчастные армяне один за другим падали, сраженные пулями.

То, что внимание троих турок отвлеклось на пытающихся спастись смертников, давало шанс Левченко и Николаю спастись: осыпающий скалы град пуль стал вдвое реже. Стоило рискнуть!

— Лезь мне на плечи, быстро! Цепляйся за тот выступ, ну! Подтягивайся! Молодец! — Андрей протянул вверх винтовку. — Помоги мне, тяни винтовку изо всех сил! А теперь — ходу!

Им снова повезло: ни одна пуля не зацепила беглецов. Турки не стали преследовать Левченко и великого князя, откуда этим негодяям и мародерам было знать, что у беглецов осталось всего три винтовочных и один пистолетный патрон… А карабкаться в гору под выстрелами — это не безоружных мирных жителей расстреливать.

27

Небольшой отряд поручика Голицына, состоящий всего из пяти человек, ушел с берега озера Ван в горы. Поручик был исполнен решимости, несмотря ни на что, все же попытаться выполнить боевую задачу и уничтожить «Большую Берту». Сейчас, при свете дня, незаметно подкрасться к позиции супергаубицы по берегу не представлялось возможным, и Сергей увел свое поредевшее войско в мешанину скал, чтобы обогнуть «Берту» с юга и ударить из тыла, чего турки никак не ожидают. Ведь попытка у Голицына будет лишь одна. Кстати, не совсем ясно было, как эту попытку осуществить: динамитных шашек поручик лишился…

Заслышав винтовочную трескотню, Сергей очень удивился: кто и с кем мог перестреливаться здесь, в турецком тылу?

— Стреляют, ваше благородие, — сказал подошедший к поручику Бестемьянов. — Не иначе, враги какие у нехристей здесь объявились. Может, стоит посмотреть, кто с кем там дерется? Тут, ежели по звуку судить, недалеко. Глядишь, помощников найдем… А то больно мало нас.

Петр Николаевич еще не потерял надежды освободить из плена своего высокородного питомца, но старый унтер понимал, что для пятерых человек это задача почти невыполнимая.

«Может быть, это армяне отбиваются? — подумал Голицын. — Навряд ли, они народ мирный и безоружный. Впрочем, кто бы там ни стрелял, посмотреть стоит. Старик прав: мы сейчас ни от чьей помощи не откажемся».

— Пожалуй, посмотрим, — сказал он вслух. — Только очень осторожно. Оружие проверьте. Так, теперь все за мной и не шуметь. Бестемьянов пойдет замыкающим.

Вроде бы перестрелка слышалась неподалеку, но в горах версты трудные: то вверх по кручам, то вниз по осыпям, и к армянскому селу, разоренному турками, маленький отряд Голицына вышел лишь через полчаса после завершения трагических событий.

Ну и картина предстала перед ними… Царство смерти. Обезглавленный старик в луже крови, трупы молодых мужчин в крестьянской одежде, над которыми уже вьются рои мух… Смотреть на такое жутко, даже людям, ко всему привычным. Это ведь не поле боя, тут убивали безоружных.

Основательно побледневшие молодые казаки ахали, через слово поминали то святых угодников, то нечистую силу, растерянно матерились. Сам Голицын лишь колоссальным усилием воли подавил желание долго и грязно ругаться, даже в критических ситуациях поручик избегал сквернословить. Ему почему-то казалось, что грубая брань отпугивает удачу.

Петр Бестемьянов мрачно молчал.

У Владислава Дергунцова физиономия сделалась цвета молодой травки, затем его долго выворачивало съеденным на завтрак сухим пайком в ближайшие кусты.

— Это как же, ваше благородие? — оторопело спросил один из донцев у Голицына. — Что за ироды такое натворили?

— Турки, кто ж еще, — ответил за поручика Бестемьянов, который, казалось, вовсе не удивился увиденному. — Вы молодые, а я Плевну и Шипку прошел. Над болгарами и сербами турки тоже этаким манером мудровали. А кого на месте нехристи не убили, тех небось угнали… Выходит, ваше благородие, не было никакого боя, ошибся я. Это басурмане армян расстреливали.

— Был бой, — возразил Голицын. — Вон, посмотри, Петр Николаевич, три убитых турка лежат чуть повыше, на тропинке. Знать бы, кто их подстрелил! Сомневаюсь я, что армяне. Господин Дергунцов! Кончайте блевать, возьмите себя в руки и займитесь делом. Все это необходимо заснять на пленку. Пусть люди увидят, какие мерзости творят турецкие вояки. Мало того, что они прикрываются военнопленными, негодяи убивают безоружное гражданское население, мирных жителей.

Дергунцов, пошатываясь, подошел ближе, потащил из заплечного вещмешка свой аппарат.

Молодой станичник тронул Сергея за плечо:

— Ваше благородие, господин поручик, не могли душегубы далеко уйти, тем более с пленниками! Надо бы их, подлюк… — в голосе казака клокотала ярость. — Ничего, что нас немного, ударим неожиданно, перебьем нехристей окаянных. Это ж нельзя, чтобы нелюди землю поганили! И армян освободим, это дело богоугодное, нам по сто грехов простится.

Второй казак поддержал своего земляка и товарища:

— Догоним, ваше благородие! Покажем стервецам, где раки зимуют…

— Оно бы хорошо, — начал Голицын, но его перебил приблизившийся к ним Дергунцов:

— Я не смогу выполнить ваше распоряжение, князь. Мой аппарат не работает, — грустным тоном сообщил оператор. — Наверное, что-то в нем все же сломалось во время шторма. Или вода попала внутрь.

— А-а, холера! Вы же, милостивый государь, говорили мне на берегу, что аппарат в порядке! — поручик не смог сдержать злости на оператора, который навязался на его голову, как на цыгана матерь, а теперь, когда от него мог быть какой-то прок, оказался бесполезным. — Так выкиньте свою дурацкую тарахтелку к чертовой бабушке! Лучше возьмите часть груза у Петра Николаевича, хоть что-то полезное сделаете!

Уныло пожав плечами, Дергунцов зашвырнул съемочный аппарат в кусты, а Голицын вновь повернулся к молодым станичникам:

— Так вот, друзья, у меня самого руки чешутся догнать мерзавцев и показать им кузькину мать, но мы рисковать не можем, права не имеем. Мы с вами в турецком тылу с другим заданием: нам нужно, кровь из носу, пушку их поганую уничтожить. Сейчас нужно пройтись по селу, заглянуть в дома, в погреба, сараи: вдруг спрятался кто, уцелел? Нам проводник нужен, который бы все горные тропки в округе знал. Не то мы тут сутками плутать будем, да еще на турецкий дозор наткнемся. А нам к пушке окаянной надо скрытно подобраться, поняли?

Как раз в этот момент где-то неподалеку громыхнул выстрел «Большой Берты».

— Вот она, зараза, — зло сказал поручик. — И рядом, а искать замучаемся. Да еще эхо… Пес ее знает, в какой она стороне.

Начались поиски уцелевших жителей деревни, но они поначалу оказались безуспешны: похоже, что всех, кого не убили, турки увели с собой.

И все же Сергею Голицыну повезло, причем дважды. Когда он зашел в небольшой сарай, скособочившийся на дворе одного из домишек, копна сена в углу зашевелилась и из нее высунулось дуло старинного шомпольного ружья. Быстрота реакции — одно из главных его достоинств — не раз выручала поручика, когда грянул выстрел, он успел упасть на пол сарайчика, и тяжелая пуля просвистела над ним. Попади такой гостинец ему в живот…

Голицын бросился в угол сарая: что это там за стрелок лихой? Второго выстрела можно было не опасаться: такое ружье быстро не перезарядишь.

— Ну, вылезай! Не бойся, не турок. Я друг. Русский офицер, — громко сказал Сергей, и перед ним предстала, нелепо размахивая допотопным ружьем, невысокая хрупкая фигурка. Темноволосый, коротко стриженный мальчишка. Тонкая шея, тонкие руки. И громадные, в пол-лица, глазищи.

Услышав русскую речь, увидев офицерскую форму поручика, парнишка отшвырнул свое оружие, бросился на шею Голицыну и горько заплакал.

Диалог налаживался, хоть и не без труда. Но Бестемьянов немного знал армянский, а мальчик чуточку понимал по-русски.

Собственно, о чем тут особо расспрашивать несчастного пацана? И так все понятно. Отца турки застрелили, мать с маленькой сестренкой угнали. А он как в этом аду уцелел? Успел нырнуть в копну, турки не особо тщательно подворья обыскивали. Потом, когда стрельба стихла, выбрался наружу. Но вскоре опять заслышал чьи-то голоса, язык чужой… Решил, что турки возвращаются, не разобрал он издалека, что переговариваются по-русски. Опять в сено, только на этот раз отцово ружье прихватил. Чтобы, если найдут его нехристи, хоть одного турка в пекло отправить.

Бестемьянов, когда перетолковывал поручику хриплые гортанные выкрики несчастного мальчика, сам чуть не плакал от жалости. Молодые станичники только переглянулись, и выражение их лиц было таким, что хоть голодных волков пугай. Ох, попадись им сейчас турки, учинившие это скотство! Зубами бы грызли, никакой численный перевес негодяев не спас бы. Сергей прекрасно понимал их, но он помнил о главной цели: нужно уничтожить «Большую Берту»! И хотя бы попытаться освободить из плена соотечественников, среди которых может находиться великий князь.

Парнишка знал, где турки поставили свою большую пушку, даже лазал поглядеть на нее из любопытства.

— Петр Николаевич, объясни ему хоть на пальцах, хоть как еще, что мы постараемся отомстить за его семью, — тихо сказал поручик Бестемьянову. — Скажи: если мы уничтожим пушку, туркам станет очень плохо. А еще скажи, что, когда пушки не станет, наша русская армия придет на эту землю. И никогда не позволит, чтобы что-то подобное повторилось с другим армянским селением. Скажи ему так, чтобы бедолага проникся важностью нашего задания, постарайся, очень тебя прошу. Пусть поможет нам, проведет горными тропами, он же местный. Такие пацаны всегда отлично знают окрестные горы.

Парнишка согласился сразу же, не пришлось уговаривать. Да, он поможет русским. Проведет их к месту на берегу озера, где разместилась пушка, быстро и скрытно.

28

В рабочем кабинете министра, что располагался в Зимнем дворце, беседовали два весьма уважавших друг друга человека, два правительственных чиновника самого высокого ранга — действительные тайные советники.

Одним был хозяин кабинета, министр Двора граф Фредерикс, другим — председатель Особого совещания при МВД граф Александр Георгиевич Канкрин. Кроме официальной должности, известной всем, граф занимал и другую, о которой знали считаные люди, допущенные к высшим государственным секретам: он возглавлял разведку империи.

Правда, в данный момент Канкрин занимался, скорее, контрразведкой, но две эти области тайной службы неразрывны как свет и тень. И в этой сфере секретной деятельности Александр Георгиевич по праву считался профессионалом высочайшего класса, мастером своего дела. Оно и понятно — кому попало не доверят охранять государственные тайны и блюсти безопасность империи.

Настроение что у Фредерикса, что у его гостя было отвратительным. Предстояло выкручиваться, если они были правы в своем анализе, из крайне неприятной ситуации, которая запросто могла перерасти в полновесный международный скандал. Были у обоих сановников некоторые предварительные соображения, и никакой радости они им не приносили.

— Конечно же, я спланировал и начал осуществлять контрпропагандистские акции, как в дружественных странах, так и в странах Тройственного союза, — уголки тонкогубого рта главного разведчика России чуть приподнялись, обозначая улыбку, но глаза оставались печальными. — Надеюсь, они принесут плоды, снизят остроту положения. Иначе меня нужно в три шеи гнать с занимаемого поста. Самое печальное заключается в том, что сегодняшняя встреча с вашей м-м… гостьей мне не особенно нужна. Так, проверка, завершающий штрих. Кстати, не вздумайте представить ей меня как председателя Особого совещания и вообще важную шишку из МВД. Это вы у нас министр, камергер, действительный тайный советник и лицо, облеченное монаршим доверием. А я так… Некто неизвестный, не слишком высокого полета птица. Допустим, с Певческого моста, из МИД. Вроде как посоветоваться к вам зашел. О чем бы? Пусть о деталях церемонии приема государем главы британской военной миссии.

— Да она все равно не спросит, — улыбнулся Фредерикс. — К чему такие сложности, Александр Георгиевич?

— Иначе она замкнется, поверьте моему опыту, Владимир Борисович. А так… В лицо она меня не знает, и мало ли в столице чиновников?

— Зато вы ее знаете…

— Если б только я… Весь Петроград только о ней и говорит, все без ума от блистательной Веры Холодной. Королева синематографа, роковая женщина! Я, Владимир Борисович, всегда говорил, что все неприятности проистекают от красивых женщин. Достаточно праматерь Еву вспомнить…

Граф Канкрин на своем веку много чего повидал, он на собственном опыте убедился, что за очаровательной внешностью женщины — и мужчины, кстати! — может скрываться всякое. Почти тридцать лет работы в системе тайных служб прибавили ему морщин и седых волос, но не дали никаких оснований отказаться от такого недоверия.

— Так что вопросы станете задавать вы, Владимир Борисович, — продолжил Канкрин. — Причем между делом, чтобы они и вопросами-то не звучали. В неофициальной, так сказать, дружеской беседе в стиле «поговорим без протокола». А я буду слушать. И вмешаюсь, если потребуется.

…Черный лимузин графа Фредерикса пересек Дворцовую площадь и свернул к одному из боковых, непарадных подъездов Зимнего дворца. Сопровождающий Веру Холодную молодой мужчина с внимательным цепким взглядом провел актрису в приемную министра какими-то незнакомыми ей — Вере доводилось присутствовать на больших дворцовых приемах — боковыми лестницами и переходами.

Министр встретил ее радушно, словно добрую знакомую. Сразу же выразил восхищение ее талантом, попросил оставить официальный тон и «высокопревосходительство», обращаться к нему по имени-отчеству. На незаметного молчаливого человека, сидящего на оттоманке в углу, Вера быстро перестала обращать внимание. Сидит — и ладно. Наверное, референт, или как там эта должность называется? Пусть слушает, ей скрывать нечего! Но разговор, после непременного обмена любезностями, пошел по какому-то странному и неожиданному пути.

Претензии Веры, связанные со вчерашним арестом Фридриха Шварценберга и возможным срывом съемок, Фредерикс мягко пресек в самом начале.

— К этому вопросу мы еще вернемся, — с галантной улыбкой сказал министр, — а сейчас я хотел бы чуточку расспросить вас, любезнейшая, о вашем бывшем операторе. Владислав Юрьевич Дергунцов, я не ошибаюсь? Ведь это вы ходатайствовали через посредство князя Сергея Михайловича Голицына, чтобы его отправили на турецкий фронт…

— Я, — кивнула Вера. — И что в том плохого? Ведь не о том я просила князя Сергея, чтобы тот поспособствовал Владиславу Юрьевичу остаться в тылу.

— О, конечно! — министр был сама любезность. — Плохого ничего. Но интересный простор для раздумий, между прочим, открывается. Сами вы, сударыня, в военном деле разбираетесь приблизительно так же, как я в синематографе. Верно? Вот видите… Для вас что турецкий фронт, что австрийский, что немецкий. Значит, сначала сам господин Дергунцов обратился с просьбой к вам. Чтоб его именно на Кавказ откомандировали, а не, скажем, на Карпаты. Вот вы сами как полагаете: отчего Владислава Юрьевича в те места потянуло?

— Он считал, — Вера Холодная покраснела и опустила взгляд, — что там… безопаснее, чем на других фронтах. Не всем же быть храбрецами и героями.

«Это он тебе, голубушка, голову морочил, — подумал Канкрин, который не пропускал ни единого слова. — О том, что на турецком фронте сейчас потери не меньше, чем на других фронтах, даже гимназисты приготовительных классов знают».

— А еще Владислав говорил мне, что он мечтает пролететь с камерой на аэроплане над горой Арарат, ведь там, согласно Библии, должен был остаться ковчег Ноя, — продолжала актриса. — Представляете, Владимир Борисович, какие кадры могли бы получиться!

«Получились, боюсь, совсем другие кадры, снятые с аэроплана», — мрачно подумал шеф имперской разведки, вчера получивший из Эрджиша донесение о том, что Дергунов поднимался с камерой на «Фармане» и заснял сверху панораму городка и той местности, что городок окружает.

Вера Холодная была, как многие люди искусства, увлекающейся натурой. Заговорив о Дергунцове, она стала вспоминать различные подробности съемок, сравнивать Владислава Юрьевича со вчерашним неумехой, который камеру-то увидел два дня тому назад, рассказала Фредериксу о своем фотопортрете работы Дергунцова.

— Ах, он так талантлив! И превосходный профессионал, мне трудно работать без Владислава.

— А вот, кстати, как давно вы работаете, точнее, работали с Дергунцовым? — спросил министр.

— Чуть больше года.

— И сколько фильмов сняли вместе?

— Три. Но почему вас это интересует? — удивилась актриса.

— Любезнейшая, поверьте, не праздное любопытство тому причиной. Есть у меня основания расспрашивать вас, — улыбнулся Фредерикс. — Я так понимаю, что работать с вами — большая честь. Да не смущайтесь вы, вся Россия знает Веру Холодную. В осознании человеком того, что он умеет делать нечто лучше всех, и в его законной гордости таким обстоятельством я лично ничего дурного не нахожу, сам такой. Участвовать в съемках ваших фильмов — это возможность прославиться. Это престиж и профессиональный рост. И неплохие деньги, верно? Из этого следует, что просто так, с улицы, в вашу съемочную группу не попадешь, нужны солидные рекомендации. Сударыня, душевно прошу вас, припомните, кто рекомендовал вам Владислава Дергунцова?

— И припоминать нечего, — пожала плечами актриса. — Фридрих Шварценберг. Последние три моих фильма более чем наполовину финансировал он. Фриц поставил условие: снимать будет оператор, которого предоставит он. Я поначалу возмущалась такой бесцеремонностью, а потом согласилась. И не прогадала. И все же, зачем вам нужно это знать? Кстати, о несчастном Фрице: вы так и не ответили, когда его выпустят. В чем он виноват? Только в том, что родился немцем? Это ведь произвол, ваше высокопревосходительство!

— Ну, с какой стороны посмотреть, — растянул губы в улыбке Канкрин, неожиданно вмешиваясь в разговор. — Можно и этак, а можно и так. В том, что немцем родился, не виноват. А вот в том, что являлся резидентом германской разведки в Петрограде, — очень даже. Именно поэтому его вчера и задержали. Боюсь, сударыня, что вы никогда не увидите больше господина Шварценберга.

Актриса была ошеломлена:

— Что?! Какой резидент? А вы, милостивый государь, кто такой?

— Резидент — это, как бы вам попонятнее… Это главный шпион. Начальник над шпионами. А я, изволите ли видеть, шпионов ловлю. Я, собственно, хотел услышать из ваших прелестных уст подтверждение того, что это именно Шварценберг распорядился взять господина Дергунцова в съемочную группу. То, что Дергунцов блестящий профессионал, меня нисколько не удивляет: немцы превосходно обучают и готовят своих агентов. Да, увы — он тоже шпион, но рангом пониже. Вы еще не поняли? Вас, любезнейшая, использовали втемную. Именно благодаря вам Дергунцов попал туда, куда должен был попасть по заданию своего шпионского начальства. Да еще не просто, а опосредованно, после просьбы князя Сергея Голицына… Князя Дергунцов тоже подвел. У нас есть все основания предполагать, что публикация в «Петроградском листке» — довелось прочесть? — дело рук вашего оператора. А материалы для нее он раздобыл, каким-то образом обманув доверие князя Сергея. Голицын — воин, офицер, человек чести, — Канкрин тяжело вздохнул. По роду своей деятельности он редко сталкивался с порядочными и благородными людьми. На его долю выпадали в основном мерзавцы. — Князь Сергей не привык к человеческой подлости и коварству. Таких, к сожалению, хитрому и опасному негодяю, коим является господин Дергунцов, легко обвести вокруг пальца.

Слушая Канкрина, граф Фредерикс лишь печально кивал и сочувственно вздыхал, глядя на Веру Холодную.

Актрисе же чуть не стало дурно, пришлось двум действительным тайным советникам ее успокаивать, а то до обморока могло дойти. Ох уж эти артистические натуры!..

— Боже мой! Ведь это я виновата! Но вы ведь арестуете негодяя и все исправите? И с князем Сергеем ничего страшного не случится?

— Да что вы, голубушка! Не казнитесь вы так, никто вас не обвиняет ни в чем, эти мизерабли кому хочешь голову заморочат. Поймает Александр Георгиевич негодяев, — ласково приговаривал министр. — Все будет хорошо. Я уверен!

Вот все что угодно можно было расслышать в его фразах. Надежду. Сочувствие. Понимание. Но только не уверенность.

— Я был счастлив познакомиться с вами, мадам, — Канкрин почтительно поклонился, поцеловал актрисе руку. — Но сейчас нам пора прощаться. Нас с господином министром Двора ждут неотложные дела. Вас отвезут домой на том же авто. Я прошу вас никому не рассказывать о том, что вы здесь услышали. Вы ведь настоящая патриотка и не захотите принести вред России? Вот и славно, я рассчитываю на ваш ум, скромность и порядочность. И не стоит так тяжело переживать случившееся, все образуется.

…Фредерикс и Канкрин смотрели из окна министерского кабинета, как Вера Холодная садится в черный лимузин графа. Канкрин тяжело вздохнул, повернулся к хозяину кабинета:

— С вами, Владимир Борисович, я лукавить не стану. Дела обстоят донельзя плохо. Я получил от своего сотрудника при штабе Юденича донесение. Голицын отправился в диверсионно-разведывательный рейд в тыл турок. С целью уничтожить их супергаубицу, а попутно попытаться уточнить: все же есть там лагерь наших военнопленных или нет. По моим оперативным данным, лагерь существует. Мало того, похищенный черкесами великий князь, возможно, сидит именно в этом лагере! О результатах рейда Голицына я пока ничего не знаю, следующее донесение из Эрджиша я получу лишь сегодня вечером. Но я не слишком надеюсь на то, что Голицыну удастся разрешить эти сложнейшие задачи. Скорее всего, князя Сергея ждет неудача. Во многом еще потому, что Голицын взял в свой рейд Дергунцова! К тому времени негодяя еще не раскусили, тут мои подчиненные дали маху.

— Ай-ай-ай, — совсем поник Фредерикс. — Предупредить князя Сергея мы не можем… А предатель до сих пор с ним, ставит небось палки в колеса… Если они вообще еще живы.

— Если они погибли — это еще не худший исход дела, — печально отозвался граф Канкрин. — Потому как Дергунцов успел снять наши позиции вокруг Эрджиша с воздуха. И если эти снимки попадут к туркам в руки… Одного не могу понять, почему турки не спешат заявить нам, что великий князь в их руках? Ведь это огромный козырь, который способен изменить положение на турецком фронте. А тут еще и «Большая Берта». У нас же нет ни одного козыря против них.

— Знаете, Александр Георгиевич, я, вопреки здравому смыслу, верю в Голицына, — проникновенно сказал Фредерикс. — Он остался жив. Он что-нибудь придумает!

29

Мальчик-армянин вел отряд Голицына тайными горными тропами. По словам юного проводника выходило, что примерно через час они достигнут поросшего буковым лесом ущелья, из которого хорошо просматривается позиция «Большой Берты».

Настроение у поручика и его людей после того, что они увидели в армянской деревушке, и рассказа мальчика было то еще… Попадись им сейчас турки!

И ведь попались!

Петр Бестемьянов вдруг окликнул поручика:

— Ваше благородие! Смотрите, вон, налево, в распадке! Это ж турки, лопни мои глаза!

Голицын взглянул туда, куда указывал старый унтер. Да, все верно, по прогалине в скалах саженях в двухстах от голицынского отряда двигались две фигуры в турецких шинелях. За спиной одной из фигур виднелась винтовка; даже с такого расстояния Сергей определил, что это немецкая «манлихеровина», такими была вооружена турецкая армия.

Оба молодых станичника тут же оказались рядом с поручиком.

— Дозвольте, ваше благородие, мы их, — казак сделал выразительный жест, точно комара прихлопнул, и снял с плеча карабин, — прямо в магометанский ад отправим, к шайтану шелудивому!

К шайтану? Что ж, туда турецким воякам самая дорога. Расстояние для карабина плевое, два выстрела, и двумя врагами меньше станет. Вот только задача у них другая: им не на отдельных турок охотиться нужно, а «Большую Берту» изничтожить. Кто знает, может быть, поблизости турецкий отряд. Услышат выстрелы, всполошатся… Это может создать дополнительные трудности, которых и так хватает. Что там двое турок, не такая уж завидная добыча, — стоит ли демаскироваться? Если по уму рассудить, то просто не стоило связываться, однако гнев после армянской деревни был еще силен, требовал разрядки.

— Стрелять не стоит, шуму много. А нас мало, — сказал Бестемьянов, словно прочитавший мысли поручика. — Ежели рядом еще какие турки шляются, может неладно обернуться. А вот, к примеру, языка бы взять… Тихо, без стрельбы. Они в нашу сторону идут, сесть в засаду и повязать нехристей. Как вам такая мысль, ваше благородие?

— Хм… Думаешь, расскажут что важное? А если упрутся?

— Это как спрашивать станем. Я сейчас злой, и галантерейного обращения от меня ожидать не приходится.

«Мысль хорошая, — подумал Сергей. — Ведь эти турки могут знать, где расквартированы войска, где стоят секреты, а такие места стоит обходить стороной. Могут знать и то, как организован караул гаубицы и лагеря. Вот только…»

— Куда их потом девать? Тащить с собой? Двое пленных… Мы не можем себе этого позволить, — с сожалением произнес он.

— Как куда? — удивился Бестемьянов и очень выразительно провел ребром ладони по горлу. Молодые казаки одобрительно захмыкали, станичникам явно было по душе такое простое решение.

— Петр Николаевич! — укоризненно сказал Голицын. — Убивать пленных… Чем же мы тогда будем лучше турок?

— Да всем, — уверенно заявил старый унтер. — Нешто мы такое с мирными жителями сотворили бы когда? Но раз вы такой галантный да благородный, можно и по-другому. Я, когда из засады выскочим, одному турку просто горло перережу. Тогда ж он будет еще не пленный, а весь из себя вооруженный вражина. Такого убить не грех, а совсем даже наоборот.

— Ну, ты хитер, Петр Николаевич, — рассмеялся Сергей, подивившись военной смекалке и ушлой изворотливости Бестемьянова. — Вот что значит старый солдат! Принимается. А со вторым что делать? После того, как он нам песенку споет?

— А мы его отпустим. Но сделаем так, чтоб до своих он нескоро добрался. Форму его маленько подправим, чтоб не так сподручно было по горам шастать.

— Это как? — поинтересовался Голицын, предвкушая, что сейчас Бестемьянов вновь предложит что-то оригинальное.

— Просто. Снимем с него сапоги, штаны и исподнее, — невозмутимо пояснил Петр Николаевич. — Шинель оставим, чтобы не замерз, — мы ж не леопарды какие. И чтоб было, чем срам прикрыть. Потом пусть себе идет, болезный. Дойдет босиком до своих — его счастье.

Двое казаков дружно заржали, представив, как турок появляется перед своим басурманским начальством босой и с голым задом. К станичникам присоединился Голицын, даже маленький армянин слабо улыбнулся, когда понял, о чем шла речь. Один Дергунцов хранил мрачное молчание, и физиономия его была угрюмой. Голицын еще подумал, что корреспондент расстраивается из-за поломки своего аппарата, из-за того, что теперь он стал совсем лишним в их маленьком отряде, вроде пятого колеса у телеги.

— Хорошо, — сказал поручик, отсмеявшись. — Твой план принимается, Петр Николаевич. Диспозиция засады будет такой…

…Результаты засада дала, но оказались они несколько странными и неожиданными. Ловушка захлопнулась, дичь попалась. Но совсем не та дичь, которую ожидали.

Сергей Голицын и Петр Бестемьянов выскочили на горную тропинку, по которой шли турки, одновременно. Каждый бросился к намеченной жертве. Двое казаков подстраховывали поручика и Бестемьянова, скрываясь за большим валуном чуть сзади, отрезая туркам путь к бегству. Дергунцову поручик приказал, чтобы тот под ногами не путался, спрятаться в ближайших зарослях бересклета и носу оттуда не высовывать.

Тот из турок, что был пониже и похлипче телосложением, достался старому унтеру. Бестемьянов насел на него, точно медведь, даже боль в раненой руке старому солдату не помешала. Ноги турка оторвались от земли, мгновение — и вот он уже опрокинут навзничь, не успев даже пикнуть. В правой руке Бестемьянова блеснуло лезвие длинного и широкого артиллерийского тесака. Жизни турку осталось на один вздох.

Сергею Голицыну достался более опасный и упорный противник, к тому же именно его решили брать живьем, чтобы потом основательно расспросить. Поручик попытался ударить турка под дых, но тот успел уклониться. Тогда Голицын ухватил его за руки, не давая турку сорвать с плеча винтовку. Сейчас подоспеют на помощь станичники, оглушат басурмана прикладом по башке, и дело будет сделано. А к тому времени Бестемьянов разделается со своим турком, ему, похоже, помощь не требуется.

Все шло согласно замыслу, но тут произошло нечто настолько неожиданное, что поручик Голицын впал в легкий ступор: из уст турка, которого удерживал Сергей, вдруг раздался такой затейливый коллекционный мат, что только диву даваться!

Штабс-капитан Андрей Левченко, одетый в турецкую шинель и с немецкой винтовкой за спиной, увидев, что на него с самыми недобрыми намерениями напал некто в русской военной форме, бессознательно поступил единственно правильным образом. Закричи он «Свои! Сдаемся! Не стреляйте!» или еще что-нибудь в подобном духе, неизвестно, как бы все обернулось. Могли бы в горячке не разобраться, а то и не поверить. Но вот настолько заковыристые и до боли родные обороты мог выдать только чистокровный русак!

Набегавшие сзади казаки остановились, растерянно опустив карабины: это кого же командир схватил и держит?! Уж, вестимо, не турка, откуда басурманам этакие словеса знать! Да и рожа у мужика в турецкой шинели какая-то не басурманская совсем.

И тут же, усугубляя путаницу и неразбериху, раздался громкий, удивленный и торжествующий крик Петра Бестемьянова:

— Ваше сиятельство!.. Да неужто вы?!

Минут через десять, когда бурные проявления радости, вызванной столь неожиданной и счастливой встречей, немного поутихли, Голицын с острым любопытством вгляделся в лица беглецов.

Итак, этот бледный юноша с горящими глазами и есть великий князь Николай. Его высокий титул если и произвел впечатление на поручика, то внешне это никак не выразилось. А вот второй, который постарше… Знакомое лицо!

— Как вас зовут? — Сергей дружелюбно улыбнулся штабс-капитану. — Мне кажется, мы встречались с вами раньше, но что-то никак не припомню где.

— Андрей Левченко, — улыбнулся тот в ответ. — Но, клянусь, я вижу вас впервые в жизни, у меня хорошая зрительная память.

«Ба-атюшки, так вот кто он такой! Старший брат Веры, а лицо его мне знакомо по фотографии, что она мне показывала. Вот так подарок судьбы: и великий князь нашелся, и штабс-капитан. Теперь никуда они не денутся. Вера и Фредерикс будут довольны. Правда, не я их освободил, они сами постарались, но какая разница? Теперь бы еще разделаться с „Большой Бертой“, и более нечего желать», — подумал Сергей.

Он достал медальон с портретом Веры Холодной, раскрыл его и протянул штабс-капитану:

— Это подарила мне ваша сестра. Как же она обрадуется тому, что вам удалось вырваться на свободу! Конечно, я расскажу вам о нашей встрече, но позже. Сейчас у нас есть неотложное дело, от успеха которого зависит положение на турецком фронте. Я рассчитываю на вашу помощь. Вот послушайте…

Бестемьянов плакал от счастья и не скрывал этого. Он через слово возносил благодарственные хвалы Господу Богу, Богородице, всем святым и угодникам:

— Упас Всевышний, в последний момент руку мою с ножом остановил! Я ж чуть вас не зарезал, ваше сиятельство! Николенька, соколик ты мой, как я счастлив, что ты живой!

У великого князя, прижавшегося к широкой груди Бестемьянова, тоже глаза были на мокром месте.

Молодые станичники, обнявшись от избытка чувств, распевали: «…Дон течет издалека, тихо плещется река, чернобровая казачка встретит казака!»

Даже осиротевший мальчик из разоренного села слабо улыбался, радуясь за своих русских друзей.

Лишь Владислав Дергунцов выглядел как-то хмуро, внося своим видом диссонанс во всеобщее ликование.

Голицын окинул его мгновенным взглядом, прищурился:

— Вы, я смотрю, не рады?

— Сожалею, что не могу снять эту трогательную сцену на пленку. Ведь камера сломалась, — Дергунцов словно бы выдавливал из себя слова. — Так жаль, что пришлось ее выбросить…

30

Разговор между командующим 3-й турецкой армией генералом Махмудом Киамиль-пашой и его начальником штаба немецким полковником Вильгельмом фон Гюзе, проходящий в салоне штабного вагона, был нелегким и велся на повышенных тонах.

Наседал Киамиль-паша. Речь шла об эффективности обстрела, ведущегося «Большой Бертой». Она турецкого генерала категорически не устраивала.

— Один Аллах ведает, куда попадают снаряды вашей хваленой супергаубицы, — когда Киамиль-паша пребывал в раздражении, турецкий акцент в его немецкой речи чувствовался заметнее. — Вы же недавно обещали мне, что раздобудете точные карты русских позиций на том берегу Вана и схему дислокации их частей. Да еще с таким таинственным видом обещали! Я поверил вам, и что же? Мы по-прежнему слепы. Начальник моей разведки докладывал мне вчера, что потери русских от обстрела ничтожны, жалкая сотня убитых, лишь вдвое больше раненых и контуженых. Просто преступно использовать столь мощное оружие, по сути, лишь для психологического давления на неприятеля. Меня не интересуют ваши методы и ваши трудности. Я хочу знать одно: когда, наконец, в моем распоряжении окажутся обещанные вами сведения и материалы?

«Это они в моем распоряжении окажутся, а не в твоем, пенек ты в феске. Твое дело — пучить глаза, грозно шевелить усами и сверкать орденами, а мое — планировать боевые действия», — злобно подумал фон Гюзе, которому, по правде говоря, крыть было нечем.

— Вам придется подождать еще некоторое время, эфенди Махмуд. Я понимаю ваше недовольство и принимаю ваш упрек, — вслух произнес немец бесцветным голосом, стараясь, чтобы по выражению его лица не было заметно, что он испы — тывает совсем другие чувства. — Я приложу максимум усилий, чтобы исправить ситуацию, но пока что предлагаю сократить количество снарядов, выпускаемых в течение дня.

— Если в самое ближайшее время вы не представите мне координаты важнейших узловых пунктов русской обороны и хотя бы схему общей диспозиции их частей и подразделений, я вообще прикажу прекратить обстрел, — самым решительным тоном произнес Киамиль-паша. — Нечего смешить неприятеля. Это все равно, как если комаров ятаганом рубить.

Турок слегка злорадствовал: вот ведь и у хваленых немцев далеко не все получается! Пусть-ка герр Вильгельм фон Гюзе поумерит спесь, а то задирает нос и ведет себя, точно великий визирь.

В этот момент из-за окна донесся рокот самолетного мотора.

Выйдя из вагона, Киамиль-паша и фон Гюзе подняли глаза к небу. Да, звук им не померещился: со стороны озера к позиции «Большой Берты» приближался «Фарман» с черными двуглавыми орлами на нижних плоскостях.

Генералы Юденич и Огановский, не зная в точности, что произошло с отрядом Голицына и жив ли сам поручик, решили еще раз послать на воздушную разведку аэроплан. На этот раз «Фарман» пилотировал другой пилот, первого неожиданно вызвали в Тифлис, с ним желали побеседовать офицеры контрразведки фронта, подчиненные графа Канкрина. И сам Юденич, и авиатор были удивлены таким неожиданным интересом столь специфического ведомства…

Сегодня перед воздушным разведчиком была поставлена более сложная задача: провести пробную бомбежку, но так, чтобы ни в коем случае не зацепить лагерь, где неизвестно кого содержат. Сбросить одну бомбу, — бомба представляла собой обычный снаряд для трехдюймовки с простейшим взрывателем контакно-ударного действия, — и посмотреть, как среагирует на это турецкая охрана и обитатели лагеря. На основании этой реакции можно будет делать какие-то выводы и предположения и строить дальнейшие планы.

Фон Гюзе и Махмуд Киамиль-паша, укрывшись под бетонированной полусферой, усиленной броневыми листами, продолжали наблюдать за русским аэропланом, который снижался, описывая все более узкие концентрические круги.

Меж тем в лагере русских военнопленных происходило что-то странное. Все его обитатели вышли из барака наружу, на плац. Головы русских офицеров оказались закручены какими-то тряпками. Сверху, из кабины аэроплана, это безобразие, на скорую руку изготовленное из лоскутов русской военной формы, вполне можно было принять за некое подобие чалмы.

Пленные дружно и разом стали на колени, повернувшись лицом к востоку. Они изображали правоверных магометан, вот только возносили к небесам христианскую молитву, призывающую Всевышнего даровать победу над басурманами. Так ведь из аэроплана сверху не услышишь, и у пилота должно было создаться однозначное впечатление: группа людей, исповедующих ислам, исполняет обряд намаза, магометанской молитвы.

— Что это они делают? — от удивления брови Махмуда Киамиля поползли на лоб. — Что за странный цирк, что за кощунство?!

Немец, будучи по природе куда сообразительнее своего сегодняшнего начальника, немедленно догадался, в чем здесь дело:

— Я всегда говорил вам, что русские — это варвары, дикари, они ни в грош не ставят собственную жизнь. Но умны, этого у них не отнять. Они поняли, что мы прикрываем лагерем «Берту». Вот и устроили цирк, как вы изволили выразиться. Хотят обмануть своего соотечественника, что смотрит сейчас на них сверху. Пилот, по их замыслу, должен подумать, что содержащийся в лагере контингент — это, допустим, осужденные преступники, исповедующие ислам. Этих преступников, скажем, используют на тяжелых работах в прифронтовой полосе. Вот кто, дескать, находится в лагере, а вовсе не пленные.

— Неужели они хотят, чтобы пилот летательного аппарата сбросил бомбу?! Но… Ведь их самих разнесет в мелкие клочья, — в голосе и взгляде турецкого генерала читалось беспредельное удивление. — И потом, их инсценировка недостоверна: сейчас не время для намаза!

— Так ведь варвары, — пожал плечами фон Гюзе. — У них такое своеобразное представление о патриотизме и воинской чести. Глупость несусветная. Что до деталей вашей мусульманской обрядности, — немец не смог скрыть иронии, — поймите: русский пилот не муфтий, не кази, не шейх. Он тоже христианин. Подобные тонкости — время там для намаза или не время, — они не для него. Стоят на коленях, обратившись к востоку, люди в чем-то похожем на чалмы — значит, мусульмане. Я бы и сам так подумал. Нет, в сообразительности и хитрости русским не откажешь. Эфенди, распорядитесь, чтобы русский аэроплан обстреляли из всего оружия, что имеется в наличии. Нужно отогнать его! А то, неровен час, впрямь сбросит бомбу на малютку Берту… На русских мне трижды наплевать, но ведь и нам мало не покажется, если снаряд в казенной части сдетонирует!

Вильгельм фон Гюзе имел основания опасаться, он знал об одной конструктивной особенности «Большой Берты»: после выстрела ее казенник расширялся от тепла сгорающих в огромном количестве пороховых газов, и нужно было, не дожидаясь, пока казенник остынет, подавать туда новый снаряд. Иначе мог возникнуть опасный перекос. Отсюда непреложно следовало, что, покуда «Большая Берта» пребывала в рабочем боевом режиме, в казеннике гаубицы всегда находился подготовленный к выстрелу снаряд.

Штабс-капитан Левченко не ошибался, когда предполагал, что у турок должны быть пулеметы. Они имелись: два полустанковых «мадсена» бельгийского производства калибром в треть дюйма, укрепленные на шаровых турелях. Отличное оружие с прицельной дальностью около мили.

Вполне достаточно: русский аэроплан парил на вполовину необходимом для эффективной стрельбы расстоянии! Да, стрелять под углом более чем шестьдесят градусов к горизонту довольно сложно, но за рукоятками турельных пулеметов сидели не турки, а немцы. Их учили на совесть.

Пулеметные очереди вспороли воздух, и в корпусе «Фармана» появилась цепочка пробоин.

Пилот не стал дожидаться, пока пуля угодит в мотор, — такое при пулеметном обстреле с земли случалось сплошь и рядом. Он сбросил бомбу; снаряд разорвался саженях в семидесяти от колючей проволоки периметра и «Большой Берты». Затем «Фарман» заложил крутой вираж и скрылся за горизонтом.

— Посмотрите, эфенди Махмуд, как они радуются, — Вильгельм фон Гюзе указал кивком на лагерь русских военнопленных. — Довольны тем, что вызвали огонь на себя. Говорил же я вам: варвары и дикари…

31

Да, горные тропы — это что-то особенное, без привычки идти по ним очень трудно. Голицыну все время казалось, что вот сейчас они упрутся в тупик, в неприступную стену, в нагромождение скал, но неожиданно открывался новый проход. Армянский мальчик хорошо знал окрестные горы, проводник из него получился отличный.

Распадок, из которого был виден берег озера и ствол «Большой Берты», открылся неожиданно. Склоны распадка поросли густым буковым лесом, по дну его струился ручеек. Голицын прикинул, что, прячась за деревьями, можно скрытно подобраться к турецким позициям почти вплотную. Но группа, которая пойдет к «Берте», должна быть немногочисленной: так меньше шансов, что их заметят.

Голицын отдал команду на привал. Предстояло решить важную задачу: немного сократить отряд, избавиться от балласта. Поручик обратился к Бестемьянову, который с грехом пополам мог объясняться по-армянски:

— Петр Николаевич, поблагодари нашего проводника, скажи ему, что мы взорвем большую турецкую пушку и его отец будет отомщен. А затем спроси его, сможет ли он вывести часть нашего отряда к линии фронта. Когда выведет, перейдет ее вместе с вами, здесь ему больше делать нечего, не в разоренное же село возвращаться: отец убит, мать угнали… А в Эрджише найдется кому позаботиться о мальчугане.

— Ваше благородие, а с кем мальчонке линию фронта переходить? — недоуменно поинтересовался Бестемьянов. — Кого вы хотите с ним отправить?

— А ты не догадался еще? Прежде всего — великого князя. Нечего ему тут делать, чем скорее он окажется за линией фронта, тем лучше. Само собой, тебя: ты же своего соколика одного не отпустишь. Ты пойдешь старшим, я в тебя верю. Дам вам одного из станичников, для усиления. Ты да казак — двое хороших бойцов, от небольшой группы турок, если, упаси господь, нарветесь, вы отбиться сможете. А еще, уж прости меня великодушно, дам я тебе под начало господина Дергунцова. Сам посуди: на кой леший мне здесь это ходячее недоразумение? Проку от него никакого: аппарат испортился, значит, заснять лагерь рядом с пушкой он не сможет. Нет, ты не обижайся, что я тебя на диверсию не беру, я уже понял, что вояка ты замечательный, ты бы мне очень пригодился. Но у тебя задача будет ничуть не менее важная: увести великого князя из-под возможного удара. Представляешь, какой тут переполох начнется, когда мы «Большую Берту» уничтожим? Лучше твоему питомцу в этот момент быть подальше отсюда, а то ведь убьют ненароком. Не стоит искушать судьбу! Все понял?

— Так точно, ваше благородие! Сейчас попробую с мальчонкой переговорить.

Но понял не только Бестемьянов: на беду, разговор поручика со старым унтером услышал великий князь.

Николеньке стало обидно чуть ли не до слез. Да что ж это такое: его за мальчишку принимают, не относятся всерьез, считают балластом, от которого нужно поскорее избавиться, чтоб под ногами не путался! Разве он сдрейфил, когда они со штабс-капитаном лежали за валуном и отстреливались? А позже разве не он застрелил одного из тех турецких солдат, которые угоняли в неволю несчастных армян? Разве он не доказал делом, что может драться? Штабс-капитан видел это своими глазами, пусть подтвердит!

К тому же Николеньке очень не хотелось расставаться с Андреем Левченко: он побывал со старшим братом своей любимой под пулями, а это быстро и надежно сближает людей. Теперь великий князь относился к штабс-капитану как к боевому товарищу. Получается, что тот будет рисковать жизнью, а его, Николая, уведут от греха подальше, чтобы не убили ненароком?! Ну, нет! Не будет этого. Что, поручик за труса его принимает?!

Великий князь ярко представил, как штабс-капитан Левченко, уничтожив вместе с Голицыным и молодым казаком «Большую Берту», со славой возвращается в Петроград. Вот заходит он в гости к своей младшей сестре, и что он Вере расскажет? Как Николенька доблестно в кустах отсиживался и за линию фронта драпал, пока они басурманскую пушку истребляли? То-то героем он предстанет в глазах любимой женщины, прямо пробу ставить негде. Мало ему идиотской истории с похищением, которая так или иначе дойдет до Веры Холодной, мало того, что не он Левченко вытащил из плена, а как раз наоборот, так еще и репутацию никчемного труса у нее заработать?

В его воображении сменяли друг друга очень разные картины и сюжеты, но один из них был особенно по душе великому князю.

Нет, трусливо удирать за линию фронта, когда другие будут геройский подвиг совершать, он не согласен. А вот если он останется с поручиком и штабс-капитаном, если он тоже примет участие в уничтожении «Берты», так совсем другое дело получается! Тогда его побег на фронт становится оправдан, приобретает смысл!

Великий князь подошел к Голицыну и сказал, стараясь, чтобы голос звучал решительно:

— Господин поручик! Я не желаю убегать за линию фронта, когда вы идете на такое важное и рискованное дело. Я остаюсь и буду рисковать с вами. Пусть я совершил глупость, когда сбежал на фронт, но я искуплю ее. Я готов умереть! Даже если вы прикажете мне покинуть отряд, я не подчинюсь. Я желаю драться!

Сергей посмотрел на пылкого юнца с легкой усмешкой и окликнул Левченко, с которым они за этот час успели весьма друг другу понравиться и даже перейти на «ты», эти два офицера сразу же почувствовали, что есть в их характерах нечто сходное.

— Андрей, подойди-ка сюда. Ты с его сиятельством уже имел дело, у вас, как я понял, взаимопонимание наладилось, верно? Будь столь любезен: доходчиво объясни сиятельству, что приказ старшего по званию в армии не обсуждается, а беспрекословно исполняется, даже если означенное сиятельство породнено с императорской фамилией.

— Но я же… Ведь вам понадобится каждый ствол, отряд и так маленький, а если еще мы уйдем? — губы великого князя кривились от горькой обиды. — Неужели я такой же никчемный и бесполезный, как этот Дергунцов?

— В деле, которое нам предстоит, все будет решать не сила, не количество стволов, а хитрость, опыт и воинская сноровка, — снизошел до объяснений Левченко, который был полностью согласен с решением Голицына. — У тебя нет ни того, ни другого, ни третьего. Ни за грош голову сложить — невелико геройство. Так что…

— Ваше благородие! — к ним подошел Бестемьянов. — Мальчонка говорит, что сможет скрытно провести нас к самой линии фронта, часов за десять дойдем.

— Так что без возражений, — закончил штабс-капитан. — Пусть казаки на пальцах кинут, кому идти, а кто с нами останется. И давайте, не теряя времени, уходите вчетвером: казак, вы, ваше сиятельство, ваш дядька и этот, как его… Позвольте, а где же он?!

Поручик, занятый разговором с упрямым великим князем, как-то упустил Дергунцова из виду, да и остальные тоже не присматривали специально за корреспондентом. С какой бы стати за ним присматривать? Один из казаков сказал, что минут пять тому назад Дергунцов отправился в кусты, вроде как по нужде.

Ближние кусты быстренько обшарили. Никаких следов корреспондента, как сквозь землю провалился!

— Та-ак, — изменившимся голосом произнес Сергей. — И что бы это значило?

— Ваше благородие! — обратился к Голицыну один из казаков. — А уж не к туркам ли он перебежать задумал? Аппарат-то он свой выкинул, как вы приказали, а жестянки с пленками так в вещмешке и остались… Кто его знает, что у него на тех пленках?

Тут Голицын припомнил две вещи: то, как на берегу случайно раскрылась цинка с отснятой пленкой, и то, что корреспондент незадолго до их рейда поднимался на аэроплане над Эрджишем. Со съемочным аппаратом, между прочим, поднимался!

В мозгу у Сергея точно молния сверкнула: он связал эти две вещи между собой, а обе вместе — с неожиданным исчезновением Дергунцова. Вот почему Дергунцов так настойчиво просился в рейд: он хотел оказаться возможно ближе к туркам, чтобы, улучив момент, предательски перебежать к врагу!

32

После того как русский аэроплан улетел, пленные офицеры были по приказу Вильгельма фон Гюзе выстроены на лагерном плацу в одну шеренгу, мимо которой начальник штаба Киамиль-паши сейчас и прохаживался. Рядом с ним шагал переводчик: русские военнопленные по-прежнему не желали вспоминать немецкий язык. Даже те, кто его знал.

Выражение лица у Вильгельма фон Гюзе было мрачным и недовольным, лица стоявших в шеренге пленных офицеров, напротив, цвели улыбками: их замысел удался!

— Я знаю, что у вас самоуправление, — обратился немец к шеренге. — Значит, есть кто-то старший. Командир. Я хотел бы поговорить с ним, чтобы избежать ненужных осложнений и репрессий, хоть ваше провокационное поведение толкает меня именно на этот путь.

Из строя, не дожидаясь слов переводчика, шагнул вперед средних лет офицер с грубоватым обветренным лицом.

— Подполковник Ростовцев, я согласен с вами переговорить. У нас тоже накопилось немало претензий, — сказал он на чистейшем хох-дойче. — И не пытайтесь нас запугать, ваших репрессий никто не боится.

Из окна штабного вагона хорошо просматривалась «Большая Берта». Только что гаубица выстрелила в очередной раз, эхо еще перекатывало ее гром по окрестным горам.

— Я знаю, чем была вызвана ваша попытка прорваться за периметр прошедшей ночью, и даже в чем-то оправдываю ее, — фон Гюзе пристально посмотрел на Ростовцева. — К сожалению, мы слишком поздно поняли, кто оказался в наших руках. Кстати, не обольщайтесь: беглецам не уйти далеко, они не знают этих мест. Вскоре мы выловим их, и они вернутся в ваше общество.

— Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь, — тихо по-русски пробормотал себе в усы подполковник.

— Но зачем вы устроили этот позорный балаган с липовым намазом? — продолжал фон Гюзе. — Что за нелепый цирк?

— Вам в самом деле непонятно? Не верю: вы производите впечатление изрядного негодяя, но не дурака, — хрипловатым баском отозвался Ростовцев, издевательски улыбнувшись. — Впрочем… Можете считать, что мы таким образом развлекались.

Глаза Вильгельма фон Гюзе побелели от злости, но голос оставался обманчиво спокойным:

— Ведь вы сами — православный христианин? И ваши товарищи по большей части тоже? Как же вам не стыдно было устраивать спектакль, соединить христианскую молитву с мусульманскими обрядами… Ведь это прямой обман, а к тому же кощунство. Право, такое поведение недостойно дворян и офицеров!

Подполковник Ростовцев от души расхохотался:

— Нет, ну надо же! Вы заботитесь о нашем вероисповедном и офицерском достоинстве, со смеху помереть можно… Позаботьтесь лучше о своем. Если турки позволяют себе коварство, используя нас, военнопленных, как «живой щит», то мы имеем право ответить на него. Я почти уверен, что идея поместить лагерь в непосредственной близости от «Большой Берты» принадлежит лично вам. Киамиль-паша до такого бы не додумался. И если это правда, то придумавший подобное не имеет права писать перед своей фамилией приставку «фон». Это я к вопросу о дворянстве, если вы не поняли.

Фон Гюзе с трудом сдержал гнев. Но что же сделать, чтобы исключить повторение сегодняшнего спектакля? Ведь еще пара подобных представлений, зрителем которых окажется русский летчик, и бомбежка впрямь становится весьма вероятной! Чем надавить на этого русского подполковника, которого угрозы фон Гюзе ничуть не пугают? А что, если…

— В дальнейшем поберегите своих людей и воздержитесь от нелепого балагана, это бесполезно, — с ядовитой улыбкой произнес немец. — Наш фотограф сделает снимок лагеря на фоне «Большой Берты», его поместят в газетах. И больше ваше командование не будет сомневаться, кто находится возле орудия. Да, да, и вам предстоит позировать, прямо перед строем своих сотоварищей!

Но этот непостижимый русский вновь весело рассмеялся.

— Вы в покер не играете? — спросил подполковник немца. — Нет? Вот и не играйте никогда, а то без штанов останетесь: вы совершенно не умеете блефовать. Ни за что вы не пойдете на такой шаг, а то я с моими товарищами с радостью позировал бы! Это для вас и вашего начальника Махмуда означало бы расписаться в собственной подлости, выставить турецкую армию и ее немецких покровителей в самом гнусном свете. Вы побоитесь идти на такое, по крайней мере сейчас. Так что будьте уверены: наш, как вы изволили выразиться, балаган, вовсе не нелеп, и повторим мы его обязательно, лишь бы зрители с бомбами прилетели. Вот тогда посмотрим, чего вы побоитесь сильнее: бомбежки, после которой, попади бомба в вашу длинноствольную дуру, от вас мокрого места не останется, или позора на всю Европу для себя, Махмуда и всей турецкой армии. Льщу себя надеждой, что, если вы изберете второй вариант, его величество султан посадит генерала Киамиля на кол, а вас прикажет расстрелять.

Вильгельм фон Гюзе чуть зубами от злобы не заскрежетал: его хитрость была раскрыта. Да к тому же русский подполковник почти впрямую его в трусости обвинил!

— Я — германский офицер! — надменно произнес фон Гюзе. — Мы, немцы, не боимся никого, кроме Всевышнего!

— Да ну? — подполковник изобразил удивление. — Что-то мне сдается, что вы боитесь всех, иначе не применяли бы подлый трюк с «живым щитом». А вот бога вы не боитесь!

33

— Его нужно непременно поймать! Он не мог уйти далеко! — Голицын, поняв, что к чему, забыл на время о неповиновении великого князя, не до того стало. — Все вниз, за мной! Но передвигайтесь скрытно, укрывайтесь за стволами, маскируйтесь! Кто увидит Дергунцова — немедленно стреляйте в него!

Сейчас нужно постараться не допустить, чтобы предатель добрался до турецких постов в низине. Если Дергунцов предупредит турок о том, что крохотный отряд Голицына здесь, поблизости, если вдобавок осведомит их о решимости поручика непременно уничтожить «Большую Берту»… Это может предельно осложнить и без того весьма непростую задачу.

Кроме того, турки узнают от Дергунцова, что в составе отряда Голицына волею судеб оказался сбежавший из плена великий князь! Предатель-то ведь превосходно осведомлен о том, кто на самом деле такой этот нескладный юноша. Ясно, что турки из кожи вон вывернутся, лишь бы уничтожить отряд и вернуть высокородного пленника. Ясно и то, что они постараются взять великого князя живьем.

— Дайте мне оружие, господин поручик! — хрипло выдохнул великий князь, бежавший рядом с Голицыным. — В моем «парабеллуме» кончились патроны. Как бы все ни сложилось… Я… Клянусь… — голос запыхавшегося Николеньки срывался. — В плен… Больше не попаду!.. Лучше застрелюсь!..

Сергей на бегу протянул юноше армейский «наган». Сейчас на счету действительно была каждая вооруженная рука. Даже такая неумелая.

«Впрямь ведь застрелится, если сочтет положение безнадежным, — промелькнула короткая мысль. — Что ж, имеет право. Для дворянина и члена императорской семьи это достойный выход. Нравится мне этот паренек. Одно плохо: слишком уж молод, и опыта никакого. Может слишком рано решить, что все кончено и пора пускать пулю в лоб. Ладно, присмотрю за ним…»

Штабс-капитан Андрей Левченко, бежавший чуть сзади, думал о том, что еще и суток не прошло, как они с великим князем уходили от лагеря в горы по соседнему распадку. А теперь вот — надо же! — возвращаются. И собираются ввязаться в такое дело, что бог весть, удастся ли уйти во второй раз.

У двоих молодых казаков, здорово походивших друг на друга, и мысли были сходные: выполнить приказ, догнать предателя, застрелить негодяя! Станичники быстро поняли, что поручик Голицын — настоящий командир, за таким они были готовы идти хоть к черту на рога.

Петр Николаевич Бестемьянов, отставной унтер, не думал ни о чем. Старого дядьку переполняла радость: его Николенька, его соколик снова рядом, и всегда можно прикрыть великого князя грудью, отдать за него жизнь. Но, страшась за питомца куда больше, чем за себя, Бестемьянов ни на миг не усомнился в праве юноши идти в этот бой вместе со всеми.

Ну, не идти. Бежать.

Наконец, армянский мальчик, которого турки-мародеры лишили родных и отчего дома, мечтал лишь о том, как храбрые русские устроят негодяям кровавую баню, отомстят за его родителей, маленькую сестренку, односельчан.

Им почти удалось догнать Дергунцова, приблизиться к предателю на расстояние прицельного выстрела, но все же они немного не успели.

Дергунцов тоже крайне рисковал: на плечах у него висели разъяренные преследователи, а впереди было боевое охранение турок, солдаты которого вполне могли открыть огонь по ненормальному в русской военной форме, который несется на них сломя голову.

Не открыли. Видимо, Дергунцов загодя готовился к этому моменту и выучил пару турецких фраз вроде «Сдаюсь! Не стреляйте!».

Под огонь турок попал как раз отряд Голицына, который спустился почти к самому берегу, на дно распадка и оказался на виду у неприятеля.

Появление из глубокого тыла сначала русского перебежчика, а затем и непонятно откуда взявшегося вооруженного отряда не могло не озадачить турок, и среди солдат боевого охранения замелькали офицерские фески. Ясное дело, что Дергунцов тут же объяснил туркам, кто такой он сам и что за люди его преследуют, не умолчал он и о том, что среди этих людей имеется великий князь, сбежавший вчера из плена.

Поручику и его отряду приходилось несладко: огонь турок усиливался, в дело вступили пулеметы. Если бы русских сейчас заставили залечь, плотно прижали к земле, то тут бы и пришел им конец. Под прикрытием огня турки просто подошли бы на расстояние броска гранаты, и…

Но, странное дело, при такой плотности огня был он, как бы это точнее выразиться, неприцельным. Все пули шли довольно высоко над головами. Создавалось впечатление, что противник хочет не уничтожить отряд Голицына, а отсечь его от распадка.

«Ага! — догадался Голицын. — Эта сволочь Дергунцов сказал, что со мной великий князь. Турки вовсе не желают его убивать, он им живой нужен. Значит, сейчас вышлют группы захвата».

Так и случилось. Около сорока турецких солдат, разделившись на две группы, стали обходить отряд поручика с флангов. Численное превосходство у них подавляющее. Неважно складывалась ситуация!..

Положение, которое из плохого стремительно становилось безнадежным, спас маленький проводник. Мальчик не в первый раз попал в этот распадок, он уже забредал сюда, когда лазал посмотреть из любопытства на чудовищную басурманскую пушку. Поэтому он знал потаенные козьи тропки и отнорки распадка.

Мальчик подполз к Бестемьянову, что-то сказал ему, настойчиво указывая рукой назад и влево, где громоздилась груда огромных гранитных валунов. Как хвалил сейчас себя Сергей Голицын за то, что поддался просьбам старого унтера и взял его в рейд: ведь только Бестемьянов с пятого на десятое понимал по-армянски.

Скомандовав всем отходить за проводником и Бестемьяновым, поручик открыл беглый винтовочный огонь по левой группе захвата.

«Откуда им знать, сколько человек осталось прикрывать отход? Продержусь, пока остальные не доберутся до валунов, там, не иначе, есть какой-то лаз, тайный проход, а потом… Одному отходить легче», — лихорадочно думал поручик Голицын, выпуская пулю за пулей. Счет пошел на доли секунды.

И вдруг Сергей услышал рядом с собой, чуть сзади, тявканье армейского «нагана».

Эт-то что еще такое? Кто вдруг с непрошеной помощью подоспел?!

Ясно, кто: юный герой, леший бы его побрал! Все не терпится великому князю буйную голову сложить, лишь бы доказать всем, какой он храбрец. Голицын чуть не выругался вслух: теперь вдвоем отходить придется…

Но, когда уже весь отряд без потерь оказался по ту сторону хитрого лаза меж валунами, в густом подлеске, когда стало ясно, что на этот раз они оторвались от неприятеля и вновь натянули туркам нос, Голицын изменил свое мнение об отчаянном поступке Николеньки.

— Я ведь догадался, — сказал юноша в свое оправдание, — что турки меня убивать не хотят! Поэтому и решил помочь вам прикрыть отход остальных. Я застрелил двух турок, я точно видел! Теперь я заслужил право остаться?

Голицын переглянулся с Левченко. Да, оказался великий князь не только сообразительным, но и весьма храбрым, к тому же необыкновенно везучим пареньком. В этой короткой схватке он показал себя настоящим мужчиной.

— Хорошо, — сказал Голицын после минутного размышления. — Ты остаешься.

Про себя поручик подумал, что пусть лучше молодой и пылкий храбрец будет под его приглядом. А то, пока доведет их проводник до линии фронта, непременно ввяжется великий князь еще в какую-нибудь стычку и погибнет ни за грош. Бестемьянову соколенка не удержать.

— Что будем делать, командир? — спросил Сергея Андрей Левченко. По чину пехотный штабс-капитан и поручик гвардии равны, но Левченко сразу и безоговорочно признал Голицына за старшего. — Сомневаюсь, что теперь мы сможем выполнить главную задачу… Наши планы выданы туркам предателем Дергунцовым. И динамита у нас нет, а гранатами такую махину не подорвешь. Я полагаю, нужно всем уходить за линию фронта, к своим.

— Нет, — отрицательно покачал головой Голицын. — Я обещал командующему сделать все возможное, чтоб заткнуть пасть этой немецкой дуре.

— Но как мы сможем ликвидировать «Большую Берту»? — недоуменно спросил великий князь, вмешиваясь в разговор старших.

— Появилась у меня одна мысль, — задумчиво сказал поручик и повернулся к Левченко: — Скажи, Андрей, ты ведь в пехоте служил? М-да… А я кавалерист. Но, перед тем как идти в рейд, прослушал от начальника артиллерии Кавказского корпуса небольшую лекцию о том, как эта сволочная гаубица устроена. Вот, послушайте…

34

Полуденное солнце отпылало над бирюзовым зеркалом озера Ван, зубчатые очертания дальних гор приобретали четкость, контрастно выделяясь на фоне темнеющего неба. До сумерек — в середине весны они в Восточной Анатолии очень короткие — оставалось не более получаса. В горах темнеет рано и сразу: словно плотный занавес опускается.

Грохот выстрелов «Большой Берты» смолк. Теперь до рассвета гаубица будет отдыхать от пальбы.

За столом в салоне штабного вагона расположились трое: командующий 3-й турецкой армией генерал Махмуд Киамиль, его начальник штаба немецкий полковник Вильгельм фон Гюзе и немецкий же шпион, который был известен в Петрограде под именем Владислава Дергунцова.

Все трое были весьма довольны встречей. «Дергунцов» только что передал своим хозяевам пленку, которую отснял, поднявшись на «Фармане» над прифронтовым городком Эрджишем.

— Вот видите, эфенди Киамиль, мое обещание выполнено! — довольным тоном произнес фон Гюзе. — Теперь малышка Берта станет зрячей! Вы, — полковник обернулся к агенту, — хорошо поработали и не зря рисковали. Жаль, что вам не удалось уйти незаметно. Печально и то, что в российской столице сумели выйти на ваш след и арестовали вашего шефа. Да, я сегодня получил шифровку из Берлина, с Александерплац… Увы, теперь вы раскрыты и больше не сможете помогать нам по ту сторону фронта. Но зато теперь вы в безопасности, а специалисту вашего уровня и здесь работы хватит. Если учесть еще вашу публикацию, которую перепечатала «Унзере Цайт»… Ах, какая жалость, что мы получили газетный номер чуть позже, чем следовало бы! Но ваша работа заслуживает тем не менее самой высокой оценки и поощрения. Я пошлю в наш Генеральный штаб представление на Рыцарский крест, вы заслужили этот орден.

Лицо агента порозовело. Рыцарский крест — это, конечно, здорово, но главное — он отныне в безопасности. Его морозом по коже продирало, когда он вспоминал, как бежал, спотыкаясь, к турецкому блокпосту, каждое мгновение ожидая пули в спину.

— Да, доставленные вами сведения просто бесценны, особенно пленка, — выражение лица Киамиль-паши тоже было донельзя довольным. — Вы получите также и высший турецкий орден, это я твердо обещаю. Герр Вильгельм, сколько времени потребуется вашим людям, чтобы по материалам съемки высчитать координаты для артиллеристов?

— К рассвету будут готовы, — уверенно ответил фон Гюзе и кивнул в сторону агента: — С вашей помощью. Ведь без вас нашим офицерам-расчетчикам не разобраться. Последнее задание, друг мой. А потом отправитесь на отдых, куда-нибудь в Баварские Альпы или на Женевское озеро.

— Нет уж, — проворчал агент, — довольно с меня гор и горных озер, я ведь этой ночью чудом не утонул. Предпочту Висбаден.

— Как вы полагаете, — обратился к агенту Киамиль-паша, — что предпримут остатки русского диверсионного отряда? И есть ли у нас шанс все же изловить их? Сами понимаете — если бы удалось захватить великого князя, который прибился к этим диверсантам…

— Думаю, что они не станут даже и пытаться осуществить диверсию, — ответил агент. — Даже русские не могут быть настолько сумасшедшими: их всего шестеро, не считая недорезанного армяшки. Великого князя тоже можно в расчет не принимать: это не более чем дерзкий сопляк. Динамит они утопили при переправе через Ван. Средства связи тоже повреждены водой. Оружием небогаты: винтовки, причем на всех лишь четыре, пять «наганов», гранаты, тесаки. Патронов негусто, по моим расчетам, обойма на винтовку и те, что у «наганов» в барабанах. Очень вероятно, что в перестрелке кто-то из них ранен. Со вчерашнего вечера никто из них толком не ел и не отдыхал более пяти минут подряд, они измотаны. Нужно совершенно лишиться разума, чтобы, оказавшись в подобной пиковой ситуации, даже мечтать о какой-то диверсионной или разведывательной активности. Конечно, их командир, гусарский поручик, князь Сергей Голицын, имеет репутацию завзятого сорвиголовы и прожженного авантюриста. Но, господа, не до такой же степени! В их положении самым разумным было бы уходить тайком поближе к линии фронта и пытаться скрытно или с боем перейти ее. Вот там, на мой взгляд, и стоит их ловить! Предупредите командиров передовых частей: пусть смотрят в оба.

— Что ж, благодарю за грамотный анализ и совет, — кивнул агенту фон Гюзе. — Мои штабные офицеры и командиры расчетов «Большой Берты» будут ждать вас в штабном вагоне. Вы найдете его ближе к берегу озера, на той же колее, что и платформа с гаубицей. Я очень надеюсь на вас, покажите, как умеем работать мы, немцы. Утром обстрел должен быть возобновлен, но уже совсем по-новому! Теперь мы покажем русским, что такое мощь германского оружия, теперь мы обрушим на них сокрушающий удар. Да! У меня и досточтимого Махмуда-эфенди есть еще одно поручение: проследите, чтобы гаубицу зарядили прямо сейчас, после чистки ствола, покуда казенник не остыл. Иначе возможен перекос снаряда. Да и на рассвете не нужно будет терять драгоценное время. Киамиль-паша и я не сможем лично проследить за этой операцией, нас вызывают в Стамбул, утром мы с генералом должны присутствовать на заседании оперативно-тактической комиссии Генерального штаба. Кстати, я непременно упомяну на комиссии о вашей успешной работе.

— Мы с полковником отбываем прямо сейчас, — добавил Киамиль-паша, ободряюще похлопав агента по плечу. — Но я предоставляю вам самые широкие полномочия. До завтрашнего вечера, покуда мы не возвратимся из столицы, распоряжаться здесь и управлять стрельбой «Большой Берты» я доверяю вам.

— Постараюсь оправдать доверие, — склонил голову агент.

…Глядя из окна отъезжающего штабного вагона на длинный ствол «Большой Берты», который уже с трудом был заметен на фоне сгустившейся вечерней темноты, Вильгельм фон Гюзе потер руки и сказал, обращаясь к генералу Махмуду:

— Теперь наступление русских непременно сорвется. Огонь будет вестись прицельный, по самым уязвимым точкам их позиций. Мы подавим артиллерию противника, вдребезги разнесем его рокадные дороги и прочие тыловые коммуникации, ударим по штабам. Как бы русским не пришлось отступать! Но тогда мы подтянем нашу красавицу поближе к новой линии фронта, и русские опять окажутся в пределах досягаемости ее огня. Да, эфенди, недаром господин главный военный советник фон дер Гольц и я говорили вам, что наша «Большая Берта» станет ферзем на шахматной доске войны. Этим ферзем мы объявим генералу Юденичу мат.

— Ваши бы слова да Аллаху в уши. Но… Пожалуй, вы правы, полковник. Русским нечего противопоставить нашей супергаубице, кроме смехотворных диверсантов, большая часть из которых потонула, как слепые котята, а оставшихся в живых мы непременно выловим, когда они попытаются удрать за линию фронта. Кажется, я недооценивал вас, — нехотя признал Киамиль-паша. — И вашу «Большую Берту». Ах, до чего было бы замечательно вдобавок изловить этого нахального сопляка, их великого князя!

…Если бы этот хвастливый и самодовольный разговор чудом услышал старый унтер Петр Николаевич Бестемьянов, он непременно бы сказал что-то вроде: «Дай бог нашему теляти волка сожрати!»

35

Над южным берегом озера Ван стояла тихая весенняя ночь. Полную луну укрывали легкие, почти прозрачные облака, но даже они делали ее свет неверным, обманчивым, не позволяющим разобраться в калейдоскопе ночных теней, скрадывающим движения и фигуры.

Конечно же, теперь Вильгельму фон Гюзе никакие побеги из лагеря стали не нужны, и немец распорядился усилить режим охраны: помимо караульных на вышках и двоих солдат, топтавшихся вкруговую по периметру между внешним и внутренним рядами колючки, у жилого барака стояли двое часовых. Им был отдан приказ: в ночное время пленных из барака наружу не выпускать.

К проложенной между столбами с проволокой гравийной дорожке, по которой ходили двое турецких солдат, бесшумно подползали трое: Сергей Голицын, Андрей Левченко и Петр Николаевич Бестемьянов.

Николенька тоже порывался было принять участие в съеме часовых, но тут уж поручик так выразительно глянул на великого князя, что даже говорить ничего не пришлось. Во взгляде поручика явственно читалось: «Ваше сиятельство, нельзя же быть такой упрямой бестолочью! Неужто печальный опыт вас ничему не научил? В храбрости вашей никто не сомневается, как и в вопиющем недостатке опыта… Ох уж мне эта детская уверенность, что одной храбрости достаточно, а остальное само собой получится».

Юноша и двое казаков страховали передовую тройку, спрятавшись за железнодорожной насыпью, на которой, чуть поодаль, располагалась громадная платформа с «Большой Бертой». Если снять часовых бесшумно не удастся, они должны были прикрыть огнем отход троих своих товарищей. Маленького армянина оставили в лесном убежище ждать, чем закончится рискованное дело, на которое пошли его русские друзья.

Сценарий нападения на охрану лагеря предварительно был детально обсужден и расписан с точностью до секунд. Важная роль в нем принадлежала Андрею Левченко, по-прежнему одетому в турецкую шинель и с турецкой винтовкой — правда, без единого патрона! — за спиной.

Штабс-капитан подобрался к заранее выбранному местечку у внешнего ряда проволоки и замер. Голицын с Бестемьяновым тем временем по-пластунски подползли к углу периметра, оказавшись прямо под караульной вышкой. Правильно: под фонарем, как известно, темнее всего, тут часовой их никак не ждет, а караульный на вышке тоже сквозь настил не увидит. Да и от лунного света, пусть рассеянного облаками, вышка их дополнительно прикрывает, прячет в свою тень. Все готово, но начинать, по замыслу Сергея, должен Левченко.

Двое караульных, обходя объект, топают навстречу друг другу. Один по часовой стрелке, другой — против нее.

Ага, вот они встретились, голубчики, и мало того, что остановились переброситься парой слов, так один еще имел наглость закурить! Это на посту-то! Голицын про себя жестко усмехнулся и толкнул локтем в бок притаившегося рядом Бестемьянова: мол, гляди, Петр Николаевич, до чего у турок паршиво караульная служба поставлена!

Что ж, задача упрощается: вспышка спички положила засветку на глаза обоим туркам. Получаем выигрыш в секунду-другую, а в такой ситуации это очень много.

Так, вот парочка разошлась. Один направился в сторону Левченко, другой — к вышке, под которой залегли Сергей с Бестемьяновым. Покамест все идет по плану. Поравняться с двумя засадами часовые должны одновременно.

Стояла тишина, глубокая и зловещая, точно затаившийся перед прыжком ночной хищник. Ее нарушали только шаркающие шаги караульных по гравию дорожки да чуть слышный плеск озерной волны.

Левченко вскочил на ноги прямо перед часовым, когда их разделяло не более шага и тонкий ряд колючей проволоки в косой крест. Часовой опешил: на глазах у него лежала засветка от вспышки спички, свет луны был ослаблен облаками, и в первые — самые важные! — мгновения турок смог различить по ту сторону проволоки некую темную фигуру неопределенных очертаний, но в турецкой шинели. И, самое главное, подействовал точно просчитанный Голицыным мощный психологический фактор: турок охранял периметр для того, чтобы никто из пленных не выбрался наружу! Если караульный и ожидал опасности, то с другой стороны, из-за внутреннего рядка колючки!

Тесак Андрея вошел точно «под ложечку». Турок, даже не охнув, упал на колени, а затем мягко, точно тряпичная кукла, повалился головой вперед, на внешний ряд периметра.

Бесшумно, как кот, Левченко нырнул головой вперед точно в небольшую прореху, образовавшуюся в косом кресте проволоки, смягчил падение, приземлившись на полусогнутые руки, перекатился и, оказавшись на гравийной дорожке, рядом с мертвым часовым, тотчас вскочил.

Все произошедшее заняло не больше времени, чем сердцу два раза стукнуть! Для часовых на вышках и для напарника убитого караульного ничего не изменилось: как шел по дорожке солдат в турецкой шинели и с винтовкой за плечом, так и идет. И ни малейшего шума.

Теперь пришла пора действовать поручику Голицыну и Петру Бестемьянову. Их «клиент» уже дошел до угла огороженного проволокой квадрата, оказался под площадкой караульной вышки. Турецкий часовой делал свои последние шаги по земле…

«Эгой!» — как и было условленно, Левченко, изображавший второго часового, тихонько окликнул турка привычным для него возгласом вроде русского «Эй!». Тот повернул голову в сторону своего «напарника»: что, мол, ему нужно? И прозевал бесшумный и стремительный, как у атакующей кобры, рывок Голицына. Мгновение — и все было кончено: артиллерийский тесак перерезал горло незадачливого караульщика.

Еще пара секунд, и двое русских оказались на гравийной дорожке периметра. Бестемьянов быстро снял с трупа шинель, накинул ее на себя, а за плечом у него повисла винтовка.

Первая часть плана была реализована на «отлично», периметр был пройден, а у Сергея Голицына появилась ближняя подстраховка. Ведь теперь снова двое «турецких солдат» шаркали сапогами по дорожке меж двух рядов ограждения. Внешне ничто не изменилось, охранникам на вышках просто в голову не могло прийти, кто на самом деле топчет дорожку внизу.

По расчету Голицына, до очередной смены караула оставалось около сорока минут: как и в русской армии, турки караулили в три смены по два часа.

Теперь предстояло самое сложное: за это время незаметно подобраться к часовым у двери барака и снять их столь же быстро и бесшумно. Выполнение этой части своего плана поручик взял на себя.

Медленно и осторожно, буквально по вершку, Голицын полз через плац. В правой руке он сжимал два тесака, свой и Бестемьянова. Нужно было приблизиться к входу в барак, охраняемому двумя турками, на расстояние точного убойного броска, аршин на пять.

Одно неосторожное движение, малейшая неточность — и все пропало, он обнаружит себя. Выручало то, что лунный свет был не так безжалостно резок, как прошлой ночью. Да еще помогали разгильдяйство и беспечность двух часовых у барака: они, нарушая устав, переговаривались о чем-то, коротая время, и не слишком внимательно следили за плацем. Разгильдяев можно было понять: как и двое только что упокоенных караульщика, они не ждали нападения снаружи. Их же поставили охранять барак, чтобы пленные из него ночной порой не выходили, — вот они и охраняют.

Пора! Сергей чуть приподнялся на левом локте, коротко, без замаха метнул один тесак и сразу же второй.

Поручик был не только превосходным наездником, он виртуозно владел любым холодным оружием. Огнестрельным, впрочем, тоже…

Голицын сработал четко: ножи, брошенные им, угодили одному охраннику под кадык, а другому точно в сердце. Оба часовых беззвучно свалились, и вновь солдаты на вышках этого не заметили. Путь в барак был открыт. Сейчас Сергей освободит пленных офицеров!

…Сперва подполковник Ростовцев решил, что продолжает спать и Господь посылает ему замечательный сон. Но нет! Вновь послышался тихий, но отчетливый и веселый голос:

— Подъем, господа офицеры! Довольно спать, пора России послужить! Только тише, ликование оставим на потом. Слушайте меня внимательно…

…Дверь небольшого домика, где расположились бодрствующая и отдыхающая смены караула, резко распахнулась. Никто из ошеломленных солдат даже не успел схватиться за оружие. Лишь офицер, начальник караула, успел дернуться, расстегнул кобуру, но тут же упал с ножом в горле. Вскоре все турки оказались связаны, во рты им всунули кляпы. Пленные русские офицеры разобрали оружие врага.

Как раз к этому моменту подошло время смены караула, Голицын все рассчитал идеально. Четверо часовых, последние вооруженные турки на территории лагеря, ничего не заподозрив, спустились с вышек и стали дожидаться смены с разводящим.

Дождались… Через полминуты в караулке стало на четырех связанных турок больше.

Вот теперь ситуация и соотношение сил кардинально изменились! Под командой поручика Голицына оказались двадцать пять умелых и решительных офицеров, прекрасно вооруженных трофеями. Это помимо собственного отряда поручика… Даже два пулемета на вышках достались Сергею Голицыну «в наследство» от лагерной охраны.

С такими силами можно приниматься за главную задачу — «Большую Берту»!

36

Но нет, так же легко, бесшумно и с налету захватить «Большую Берту» не удалось: охрана гаубицы оказалась более многочисленной и бдительной, чем охрана пленных. Русских заметили, завязалась ожесточенная перестрелка.

Неразбериха вокруг «Большой Берты» царила неимоверная, это обстоятельство, а также неожиданность нападения играли на руку Голицыну. Был еще один важнейший фактор, который помогал поручику: под его началом дрались сейчас боевые офицеры, военные профессионалы, к тому же обозленные своим пребыванием в плену, который, по счастью, закончился. Еще раз попадать в плен они не собирались и дрались насмерть.

Турок было почти вдесятеро больше, но они остались без грамотного командования, а солдаты без офицеров воюют плохо.

Дело в том, что Голицын заметил стоящий на путях рядом с гаубичной платформой вагон со светящимися окнами и послал к нему группу из пяти человек под командованием штабс-капитана Левченко, дабы Андрей выяснил, что это за вагон и кто в нем находится. Кроме того, Левченко должен был проделать с вагоном еще один хитрый трюк.

В вагоне жили и работали турецкие офицеры и прикомандированные к турецким войскам германские военные. Именно сюда фон Гюзе послал своего агента, чтобы тот с помощью специалистов по артиллерии рассчитал координаты целей для супергаубицы. Работа кипела, когда поблизости раздалась винтовочная пальба, а затем с вышек ударили пулеметы, захваченные командой Голицына.

И что же? Турки и немцы не успели выскочить из вагона, чтобы ввязаться в бой, возглавив своих солдат. Вагон превратился для них в ловушку, в западню, откуда не выбраться.

Как же так случилось?

Это Андрей Левченко постарался.

Старший брат Веры Холодной штабс-капитан Андрей Левченко отличался изрядной сообразительностью и своеобразным чувством юмора, кроме того, он был зол на турок, немцев и в особенности на Дергунцова, которого разглядел, заглянув в окошко вагона.

Андрей не стал стрелять по офицерам врага, их было не менее пятнадцати человек против его пятерых, и большая часть успела бы выскочить из вагона. А ведь четверо человек и сам Левченко очень нужны возле «Большой Берты», численное превосходство противника и так подавляющее, турки могут позволить себе разменивать пятерых на одного и все равно задавят количеством.

Значит, нужно не вступать в огневой контакт, а сделать так, чтобы вражеские офицеры из вагона не выбрались, чтобы на короткий срок, за который решится исход боя, вагон сделался для них тюрьмой.

Задача облегчалась тем, что окна вагона были забраны решетками, — бог весть, зачем это было сделано и чего опасались турецкие офицеры в собственном тылу. Не иначе, что нижние чины их обворуют. Впрочем, основания для подобного рода опасений у турецких офицеров имелись: их солдаты славились своей вороватостью…

Левченко одним резким движением захлопнул тяжелую вагонную дверь и дважды выстрелил в скважину щелкнувшего язычкового замка из «нагана». Теперь, чтобы отпереть ее изнутри или взломать, придется изрядно потрудиться!

Двух человек из числа своих бывших товарищей по плену Левченко оставил по обе стороны запечатанного вагона, приказав бить по окнам, ежели кто-то все-таки умудрится выломать решетки и полезет наружу. А сам, быстро выполнив еще одно хитроумное распоряжение Сергея Голицына, метнулся с двумя другими бойцами к центру сражения, к «Большой Берте».

Дело было сделано: турки остались практически без офицеров, которые в ужасе и растерянности метались по тесному вагону, бессмысленно палили по окнам, пытаясь выбраться из непонятно кем устроенной западни. На лже-Дергунцова было страшно смотреть, так он побледнел. Агент одним из первых догадался, кто напал на них и что происходит снаружи. Ничего хорошего для себя бывший оператор Веры Холодной от исхода боя не ожидал, за эти сутки он повидал Голицына и его команду в деле и знал им подлинную цену.

Меж тем русские, ударив в штыки и потеряв треть людей, все же штормовой неудержимой волной прорвались к гаубице! В руках сборного отряда Голицына оставалась еще одна караульная вышка с пулеметом, который бил сейчас длинными очередями, отсекая турок, пытающихся отбить «Большую Берту». Пространство вокруг гигантской железнодорожной платформы с гаубицей было завалено трупами. Но патроны у пулеметчика были на исходе.

— Я со своими товарищами займу круговую оборону! — прокричал в ухо Голицыну подполковник Ростовцев. — Но нам не продержаться дольше десяти минут!

— Мне хватит! — прокричал в ответ поручик. — Сейчас я устрою им фейерверк! На всякий случай прощайте, господин подполковник, вы — настоящий русский офицер!

Они обнялись. Затем Сергей, не обращая более внимания на кипевший за спиной бой, бросился к «Большой Берте». То, что он собирался сделать, поручик не мог доверить больше никому. Только сам, тем более что шансов остаться в живых у него мало.

Трудно ставить жизнь на карту, даже если делаешь это, все хладнокровно рассчитав и обдумав. Но ни один уважающий себя русский офицер и дворянин не поколеблется перед выбором между жизнью и честью, так полагал князь Сергей Михайлович Голицын. А сейчас для него было делом чести уничтожить проклятую гаубицу, что безнаказанно убивала его соратников на том берегу горного озера Ван.

В одной руке Голицын сжимал вещмешок с камнями, загодя подобранными на берегу. Динамитных шашек у поручика не было, да хоть бы и были, не хватило бы времени грамотно заминировать вражеское орудие, ведь в распоряжении Голицына было хорошо, если десять минут. А потом пулемет на вышке замолкнет и турки прорвут редкий заслон русских офицеров. Выход подсказала природная смекалка Сергея и та особенность конструкции «Большой Берты», о которой ему рассказали еще в Эрджише, перед уходом в рейд. Кстати, и сегодня один из бывших пленных, артиллерийский капитан, подтвердил: гаубица готова к стрельбе, снаряд в ее казенную часть подают заранее, сразу после предыдущего выстрела и чистки ствола.

Значит, если снаряд при выстреле заклинит в стволе хоть на несколько долей секунды, там он и разорвется, не выдержав громадной температуры сгоревших пороховых газов. Тут-то «Берте» и конец, вот для этого, чтобы помешать снаряду свободно вылететь из ствола, и понадобились Голицыну камни.

Вот только самому в живых остаться, сидя на стволе громадного орудия, в котором должен рвануть громадный же снаряд… Проблематично, мягко выражаясь! Но тут уж как Господь сулит…

Кстати сказать, на тот свет Сергей Голицын не собирался, хоть понимал умом, что надежды выжить у него практически нет и быть не может. Однако надеялся вопреки разуму: не верилось поручику в собственную гибель, сколько раз уже безносая дура с косой за плечами об него зубищи обламывала!

Кроме того, была у них с Андреем Левченко одна хитрая задумка, и если она выгорит… То поживем еще!

Голицын шел по толстенному стволу «Большой Берты». Ствол был задран вверх почти на сорок пять градусов к горизонту, удерживать равновесие и продвигаться вперед поручику было весьма нелегко, приходилось балансировать на манер канатоходца.

Покамест турки не замечали его, потому что внизу творилось нечто невообразимое. Стремительно тающая группа русских офицеров под командованием подполковника Ростовцева из последних сил сдерживала натиск пришедших в себя турок. С вышки тоже последними очередями, словно раскаленными свинцовыми плетками, хлестал по наступающим туркам пулемет.

Двое молодых казаков из первоначальной диверсионной группы поручика и великий князь, которые подстраховывали начальный этап налета на лагерь, оказались чуть в стороне и сзади бешеной круговерти, бушевавшей рядом с «Большой Бертой». Некоторое время они удачно били по туркам с фланга, отвлекая на себя внимание части врагов и помогая тем самым подполковнику Ростовцеву сдерживать атаки турок. Почти сразу к ним присоединился и Петр Бестемьянов, который даже в невероятной кровавой суматохе ночной схватки сумел-таки найти своего соколика.

Когда патроны кончились, двое станичников кинулись ловить коней, мечущихся среди выстрелов: как бы ни сложилось дело, лошадки не помешают! Казак — он только на коне настоящий казак, а пеший — полказака…

Голицын тем временем уже почти добрался до широкого, как устье колодца, жерла чудовищной пушки, ему оставалось пройти не более двух саженей. Но тут турки все же заметили поручика и открыли по нему прицельный огонь.

Рой пуль зажужжал вокруг Сергея рассерженными пчелами, но поручик только усмехнулся. К тому, что в любую секунду его может подстеречь смерть от вражеской пули, Голицын давно привык и относился как к неизбежной издержке профессии офицера. Главное — погибнуть не глупо и не зазря, а для этого нужно пройти еще пару шагов и накормить «Большую Берту» порцией камешков. Ведь недаром после каждого выстрела канал ствола супергаубицы тщательно чистят! А он вот сейчас пустит все старания чистильщиков под хвост шелудивому шайтану. Вряд ли немецкой дуре это понравится…

Но тут фортуна отвернулась от Сергея Голицына: одна из злобных свинцовых «пчел» все-таки ужалила его в руку чуть пониже локтя. В левую руку, в которой поручик удерживал мешок с камнями, предназначенными для угощения немецкой дуры.

Словно раскаленным железным ломом по руке ударили, перед глазами поручика заметались огненные круги и спирали, от боли он чуть не потерял равновесия и лишь чудом удержался на стволе. Но кисть раненой руки непроизвольно разжалась, и мешок с камнями улетел вниз.

В последнем рывке, напрягая всю силу воли, Голицын ухватился правой рукой за кромку орудийного дула и, подтянувшись, заглянул в темный тоннель ствола «Большой Берты». Из ствола тянуло тухлой вонью сгоревшего пороха.

Да, он все-таки добрался до жерла окаянной супергаубицы, но что теперь бросить в него? Чем заклинить снаряд на несколько неуловимых долей секунды, которых хватит для того, чтобы отправить злобного стального монстра в преисподнюю, где «Большой Берте» самое место?

В отчаянии Голицын стал забрасывать в ствол все, что мог, что оставалось у него при себе. Пасть «Большой Беты» поглотила «браунинг» поручика, с которым Голицын никогда не расставался, портсигар, офицерский ремень с пряжкой и даже медальон с портретом Веры Холодной. С камнями, конечно, надежнее, но и этот разномастный набор мог заклинить снаряд при залпе, по крайней мере, Сергей надеялся на это, потому что больше ему не на что было надеяться.

Увидев Голицына на самой верхушке исполинского ствола, у дульной насадки, штабс-капитан Левченко выполнил специальный приказ поручика, который тот отдал персонально ему. Андрей махнул двоим своим бойцам, оставшимся у вагона с вражеским офицерьем, из-под его колес вышибли тормозные башмаки. Когда они с Голицыным договаривались об этой завершающей части плана, ни тот ни другой еще не знали о назначении вагона, о его, так сказать, начинке!

Левченко мрачно усмехнулся: что ж, тем лучше!

Сейчас вагон тронется под небольшой уклон, а к его буферу загодя уже была привязана длинная прочная веревка, другой конец которой закрепили на спусковом механизме «Большой Берты»…

По всем расчетам, Голицын должен был, покуда вагон наберет скорость и веревка, натянувшись, приведет спусковой механизм в действие, успеть покинуть гаубицу и присоединиться к Левченко в заранее присмотренном укрытии. Весь трюк с вагоном и веревкой был задуман именно ради того, чтобы никому не пришлось давать залп вручную, находясь прямо у орудия, ствол которого в результате этого залпа должно разорвать.

Но сейчас собственная хитрость оборачивалась против раненого поручика: провозившись со странным набором предметов, он мог не успеть покинуть ствол «Берты», самое опасное место!

Когда Андрей Левченко подбежал к Бестемьянову и Николеньке, те уже сидели на конях.

— Сейчас рванет! — выдохнул штабс-капитан и затейливо выругался. — Что с Сергеем, почему он не уходит?!

— Мы уходим! — решительно сказал Бестемьянов и перекрестился. — Его уже не спасти, а мы должны спасти великого князя!

Так уж был устроен старый унтер, что в первую голову думал и заботился о своем ненаглядном соколенке.

Штабс-капитан не успел возразить, потому что возразил лично соколенок и самым решительным образом.

— Уходим?! Никогда! Я его спасу! — закричал Николенька, свесился с седла, неожиданным рывком выхватил из руки Бестемьянова поводья коня, приготовленного для Левченко, и поскакал к гаубице, прямо под дульную насадку, рядом с которой стоял, пошатываясь от боли и головокружения, Сергей Голицын.

Провисшая веревка постепенно поднималась все выше над шпалами, начала натягиваться…

И грянул залп! Над «Большой Бертой» встало облако огня и дыма, ствол гаубицы превратился в некое подобие уродливой стальной орхидеи, с рваными лепестками, торчащими в разные стороны. Прямо голубая мечта скульптора-авангардиста, которые в начале века стали плодиться, как кролики.

Метались среди возникшего внизу пожара бешено ржущие лошади, ярким пламенем горел вагон, в котором завывали от предсмертного ужаса заживо поджариваемые офицеры…

37

Поздним утром на берегу озера Ван стояли два русских генерала, Юденич и Огановский. Лица у их высокопревосходительств были печальные, потому что очень уж невеселыми были новости, которые только что поведали господам генералам отставной унтер Петр Бестемьянов и сбежавший из турецкого плена штабс-капитан Андрей Левченко.

— Сколько ваших товарищей по плену осталось в живых? — отрывисто спросил Юденич штабс-капитана, стоящего рядом.

— Трудно сказать, ваше превосходительство, бой был очень ожесточенным, потом еще этот страшный взрыв… Подполковник Ростовцев геройски погиб у меня на глазах. Не думаю, что в живых осталось более пяти-шести человек, наверняка кто-то из них ранен, возможно, тяжело. Мы потеряли друг друга в жуткой неразберихе, начавшейся после взрыва «Большой Берты». А ведь им еще придется добираться горными тропами к линии фронта, переходить ее… Но как бы то ни было, турок наши освободившиеся офицеры положили впятеро больше! Даст Господь, и выжившие доберутся до наших передовых позиций, хоть мне не слишком в это верится.

— Но вам ведь удалось это, — заметил Огановский. — Вы же удачно и поразительно быстро добрались до линии фронта и перешли ее!

— Мы должны благодарить армянского мальчика-проводника, — пояснил Левченко. — Он дождался нас в условленном месте. Увы, только двоих… И провел, как и обещал, быстрым и потайным путем мимо турецких застав и секретов. Если бы не он, мы бы с Николаичем не смогли так быстро добраться до своих.

Андрей опустил голову и глухо закончил:

— Если бы вы знали, господа генералы, как мне горько докладывать вам, что… — он прервался, тяжело сглотнул. — Что проклятая «Берта» уничтожена такой ценой.

Бестемьянов, тоже стоящий рядом, не мог вымолвить ни слова: он плакал. Душа старого унтера разрывалась от боли: он снова потерял своего соколенка, на этот раз безвозвратно. Левченко стоило колоссальных трудов уговорить Петра Николаевича покинуть распадок рядом с уничтоженной гаубицей. Бестемьянов не желал уходить, не желал попытаться перейти линию фронта. Он хотел умереть и остаться тут, рядом с местом, где погиб великий князь. Только намертво вбитая в сознание привычка подчиняться воинской дисциплине и приказу старшего по званию помогла Андрею Левченко все-таки увести старого унтера с собой. Да еще желание Бестемьянова отомстить врагам за смерть Николеньки.

— И вот еще что, — продолжил справившийся с собой штабс-капитан, — поручик Голицын надеялся, что об армянском мальчике позаботятся. Он ведь лишился семьи и родного дома.

— Конечно, позаботимся, — ответил Огановский. — Мальчик теперь станет подданным российской короны. Мы с Николаем Николаевичем представим его к медали «За храбрость». Будет учиться в пажеском корпусе, я уверен, что государь подпишет такой указ и дарует маленькому армянину личное дворянство. Он заслужил такую честь.

— Вы двое тоже не останетесь без наград, — подхватил Юденич, подняв взгляд на Левченко с Бестемьяновым. — Обоим по Георгию 4-й степени. Это самый высший орден, который я могу дать своим личным приказом.

Бестемьянов склонил голову еще ниже: что ему было сейчас до самых высоких наград? Разве вернут они погибшего Николеньку? Эх, лучше бы его самого трижды убили, лучше бы его басурмане замучили!..

Да, поручик Голицын выполнил свое обещание: «Большая Берта» была уничтожена, можно продолжать подготовку к летнему наступлению. Но за успех заплачена страшная цена: сам поручик Голицын и великий князь Николай погибли.

— Придется докладывать о гибели великого князя государю императору, — грустно сказал Огановский, обращаясь к Юденичу.

— Не рано ли? — нерешительно возразил тот. — Ведь никто не видел мертвыми ни великого князя, ни поручика. Может, повременим?

Юденич вопросительно посмотрел на штабс-капитана, как бы советуясь с ним: стоит ли повременить с такой печальной вестью?

— Ах, оставьте, ваше превосходительство! — губы Левченко задрожали. — Как они могли уцелеть в том аду? Нет, на такое чудо я не надеюсь…

А вот зря не надеялся! Потому что в эту печальную минуту всемогущая судьба показала, что она любит отчаянных храбрецов и героев, которые не побоятся рискнуть своей жизнью, чтобы спасти друзей и соратников.

Над водой озера раздался дробный перестук лошадиных копыт, и из тумана, затянувшего берег, вырвались четверо всадников.

Великий князь, за ним поручик, держащий уздечку одной рукой и бледный, как известка, за Голицыным двое казаков, уходивших с ним в рейд полтора суток назад.

Когда стало понятно, что это не призраки, а живые люди, именно что чудом вырвавшиеся из лап смерти, господа генералы не смогли удержать радостно-удивленных возгласов. Штабс-капитан Левченко сначала схватился за сердце и сел прямо на прибрежную гальку, но тут же вскочил и бросился к Сергею Голицыну, который с трудом спешивался.

Петр Бестемьянов, когда до него дошло, что, вопреки всему, он снова видит своего любимца, широко перекрестился, шагнул к спрыгнувшему с коня великому князю… Но тут сознание покинуло старого унтера, и Николенька еле успел подхватить обмякшее тело Бестемьянова.

— Осторожнее, Андрюша, друг, — чуть слышно прошептал бескровными губами Голицын попытавшемуся обнять его штабс-капитану. — Подстрелили меня.

Слегка пошатываясь, Голицын подошел к генералам, по всем правилам, хоть с видимым трудом, отдал честь.

— Ваше превосходительство! — обратился он к командующему Кавказской армией. — Боевая задача выполнена, «Большая Берта» уничтожена. Освобождены из турецкого плена двадцать четыре русских офицера. К сожалению, большинство из них геройски погибли. Считаю себя обязанным доложить вам, что, если бы не их доблесть и самоотверженность, мне не удалось бы подорвать гаубицу.

— Вы ранены? — озабоченно спросил Огановский. — Что с вашей рукой, поручик?

— Вероятно, перебита лучевая кость. Не извольте беспокоиться, господин генерал, ведь я среди своих. Заживет, как на собаке, — слабо улыбнулся Голицын. — Не везет мне с левой рукой, вторая дырка за полгода…

— Но как вам удалось спастись? — с удивлением спросил Юденич. — Вам и великому князю. Мы, признаться, уже в мыслях похоронили вас…

— Это великому князю спасибо, — Голицын кивнул в сторону покрасневшего от смущения Николеньки. — В самый последний момент, когда я уже с жизнью прощался, он подскакал с заводным конем в поводу. Ну, я же кавалерист и, говорят, неплохой. Вскочил в седло, и рванули мы с его сиятельством от «Большой Берты». А секунд через десять она тоже рванула. Только ствол разорвало не в нашу сторону, тут просто повезло, иначе… Дальше что? Когда я на коне, ваше превосходительство, смерти за мной не угнаться. Повстречали вот во всеобщей неразберихе двух этих славных казаков… Героические хлопцы, ваше превосходительство, они из тех храбрецов, что со мной в рейд уходили. Только двое их осталось, остальным же вечный покой и вечная слава. Думаю, что станичники достойны высоких наград и внеочередного производства в унтер-офицерский чин. Затем мы вчетвером скакали вдоль берега всю ночь, потом с боем — гранаты и немного патронов у нас оставались! — перешли линию фронта. Но, хочу еще раз подчеркнуть, если бы не доблестное поведение великого князя Николая, я бы не имел чести сейчас рапортовать вам. Он настоящий храбрец и герой, даром что годами молод.

— Ваши превосходительства! — заплетающимся от волнения языком сказал великий князь, обращаясь к обоим генералам сразу. — Это господин поручик настоящий герой! Ведь он не вскочил на коня, он спрыгнул с пятисаженной высоты, прямо со ствола басурманской пушки, и он попал точно в седло! Если бы я не видел этого своими глазами, ни за что не поверил бы, что такое вообще возможно, а ведь господин поручик был уже ранен в руку! — юноша смотрел на Сергея горящими от восторга глазами. — Если бы господин поручик промедлил хоть на несколько секунд… Тогда бы я остался в момент взрыва прямо под стволом. Тогда бы я с вами сейчас не разговаривал. Это не я его спас, это господин поручик Голицын спас нас обоих.

— Позвольте, ваше превосходительство, — теперь к Юденичу обратился Андрей Левченко.

— Говорите, господин штабс-капитан, — кивнул командующий, — мы вас слушаем.

— Вместе с великим князем Николаем мы бежали из плена, мы сражались плечом к плечу. Я считаю своим долгом заявить, что великий князь проявил смелость, находчивость и несомненный воинский талант. Он храбро дрался, он проявил себя воином и настоящим мужчиной.

Услышав такие слова, Николенька зарделся, как маков цвет, а Юденич тихонько буркнул в усы:

— Перехвалите юнца… Впрочем, молодчина, чего уж там…

— Ваше превосходительство, господин командующий! Я прошу вас оставить меня здесь, на фронте, в действующей армии. Когда-то же должен я начинать! Я хочу стать настоящим боевым офицером! Неужели я не доказал, что достоин этой чести? — с отчаянной решимостью произнес великий князь.

— Я бы оставил, — тихо сказал Огановский, словно бы обращаясь к самому себе.

— Я бы тоже, — столь же тихо, но так, чтобы великий князь и поручик Голицын услышали его слова, отозвался Юденич. — Увы, это невозможно. Я получил по фельдъегерской связи негласное распоряжение императора: лишь только мы разыщем великого князя, тут же «под присмотром» отправить его в столицу.

Николенька низко опустил голову, а Голицын недовольно произнес:

— Но как же так? Он же впрямь доказал свое право драться за Россию!

Юденич чуть раздраженно пожал плечами:

— Решения государя не обсуждаются. Я полагаю, поручик, что лучшим сопровождающим для великого князя станете вы. Тем более вам положен отпуск для лечения ранения. Штабс-капитан Левченко тоже отправится с вами, ему нужно отдохнуть и прийти в себя после перенесенных в плену невзгод.

— А я, ваше высокопревосходительство? — раздался слабый голос очнувшегося Бестемьянова. — Меня тоже с их сиятельством отправьте, нельзя мне с Николенькой расставаться!

38

Прошло три недели с того дня, как граф Александр Николаевич Нащокин давал прием, на котором князь Сергей Михайлович Голицын, поручик Лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка, был представлен королеве синематографа Вере Холодной. Вновь наступил вечер среды, и в особняке графа Нащокина снова собрались приглашенные на светский раут гости.

Заведенный порядок «Нащокинских сред» не изменился: дамы и господа прохаживались по гостиной, пили шампанское из фужеров, подаваемых вышколенными лакеями, лениво обменивались друг с другом светскими, придворными, коммерческими и прочими новостями. Приемы у Нащокина за то и ценились высшими кругами столичного общества, что на них можно было в неофициальной обстановке встретиться с нужным человеком, обсудить волнующие вас проблемы, наконец, просто беззлобно посплетничать.

— …сахарозаводчик Полозов? Который тамбовский городской голова? Что вы, барон, это вас кто-то обманул, насколько мне известно, Полозов не близок к разорению, а вовсе наоборот. Да, мне приходилось бывать в Тамбове. Умопомрачительная дыра. А вот тут вы правы, ваша светлость: Полозов наворовал столько, что хватит внукам и правнукам. Если они у него будут. Казнокрад большого размаха. При Петре Великом его непременно повесили бы, а при матушке Екатерине отправили бы по Владимирке в кандалах. Золотые были времена! Но, барон, мой вам совет: трижды подумайте, прежде чем связываться с Полозовым на поле коммерции и биржевой игры. Это такой редкостный пройдоха и жулик, что самого Вельзевула надует. Однако исключительно умен, этого у него не отнимешь.

— …и только представьте, Анета, Алексис сделал все возможное, чтобы свести этого молодого безумца, корнета Терецкого, с Мари! Да, я сама свидетельница, Алексис только что любовные записки им не разносил. Он добился своего: теперь Мари на него и не смотрит, она влюбилась в Терецкого, как кошка, и, по слухам, уже оказала корнету максимальную благосклонность. Ума не приложу, зачем Алексису это понадобилось.

— Бог мой, милочка, чего ж здесь непонятного? Графу Алексею необходим постоянный мужчина в Машенькиной постельке, дабы злые языки не укладывали туда самого графа. У него очень ревнивая жена, а свои средства граф давно прокутил. Так что пока граф не пустит по ветру приданое, он постарается поменьше раздражать супругу и не давать ей поводов для ревности.

— …никогда не видел такого блестящего карамболя! О! Этот молодчик далеко пойдет, он уже сейчас владеет кием лучше всех клубе.

— Хе-хе-хе… Вот если б он шпагой так владел…

В числе гостей и на этот раз были князь Голицын и актриса Вера Холодная. Актриса появилась в гостиной графа в новом темно-зеленом платье, прекрасно сочетавшемся с ожерельем из кроваво-красных рубинов. Вера Холодная была просто чудо как хороша и привычно ловила восхищенные взгляды мужчин и завистливые — женщин.

Князь Голицын выглядел точно так же, как и три недели тому назад. Удивительно, но даже его левая рука покоилась на такой же черной перевязи, что несколько удивило некоторых из гостей, малость разбиравшихся в ранах: неужели до сих пор не зажила? Помнится, князь говорил, что лечение идет успешно и он готов встать в строй… Не иначе, осложнения какие.

Сегодняшним вечером любопытные взгляды скучающих аристократов высшего света и их жен были направлены не на Веру Холодную и Сергея Голицына, как три недели тому назад. Сегодня у Нащокиных присутствовал гость поинтереснее — юный великий князь Николай.

Члены императорской семьи не слишком часто посещали подобные рауты, а этот симпатичный юноша вообще впервые «вышел в свет» и, само собой, возбуждал острый интерес к своей персоне. Тем более после недавней скандальной публикации в «Петроградском листке», перепечатанной берлинской «Unsere Zeit» и рядом других зарубежных газет. Статья оказалась газетной уткой, издатель «Листка» сел на месяц под арест за публикацию непроверенных материалов, затрагивающих честь и достоинство членов августейшей семьи, но легонький запашок скандала остался…

Выглядел великий князь довольно уныло, шампанского не пил вовсе, не улыбался остротам собеседников, да и в разговор вступал неохотно, был немногословен, отделываясь вежливыми дежурными фразами.

Создавалось впечатление, что молодой великий князь отбывал докучную повинность, словно бы единственной его целью было показаться на приеме, дать досужим аристократам полюбоваться на себя.

Его целью? Или это была цель кого-то совсем другого?

И только когда великий князь изредка и издалека бросал взгляд на Веру Холодную, его глаза точно вспыхивали внутренним огнем.

За спиной юноши иногда шуршал шепоток:

— А вот же писали, что он на фронт убежал…

— Мало ли что пишут. Не дурак же он, понимает, что, если его захватили бы в плен… Вот уж эти газетчики. Всякого придумают…

— А еще говорят, что он влюблен в Веру Холодную…

— Вот как? А мне кажется, что ее симпатии отданы другому.

Другому? Пожалуй… Прием уже близился к завершению, когда актриса решительно подошла к Сергею Голицыну и тихо сказала:

— Князь, вот уже пятый день прошел, как вы вернулись с турецкого фронта. Я все это время ждала вашего визита, князь, но… Не дождалась. Я хотела бы поговорить с вами наедине.

Голицын склонил голову в учтивом поклоне, подал королеве синематографа здоровую руку, и они, провожаемые любопытными взглядами, поднялись по лестнице на второй этаж графского особняка.

39

Князь Сергей Голицын и королева синематографа Вера Холодная уединились в библиотеке графа Нащокина, и уж здесь, не будучи под обстрелом чужих глаз, актриса дала волю своим чувствам. Она бросилась на шею поручика, крепко обняла его. На глаза Веры даже слезы навернулись.

— Сергей, я так благодарна вам за спасение моего брата! Я молилась за вас, я так переживала, что даже не могла работать, — лепетала Вера, осыпая Голицына жаркими поцелуями. — Сергей, милый, я помню о своем обещании, я на все готова ради вас!

Голицын мягко отстранил прильнувшую к нему женщину. На все? Но не в библиотеке же графа Нащокина!.. И, кроме того, что-то за последние десять дней, столь наполненных событиями, изменилось в душе князя, — теперь он смотрел на актрису более трезвым взглядом.

Нет, его по-прежнему влекло к этой роковой красавице, и голова у Сергея кружилась не слабее, чем во время его визита на квартиру к актрисе, когда она попросила его найти и спасти своего старшего брата. Но ведь не только об этом просила блистательная Вера. Владислав Дергунцов — или как там его звать по-настоящему? — тоже ведь попал на турецкий фронт с ее подачи, а наворотил германский агент немало. Конечно, Вера Холодная не догадывалась об истинном лице своего оператора, но…

Но князь Голицын все-таки не мог справиться с ощущением, что одурачили не только ее, но и его провели. Теперь-то Сергею стало понятно, откуда Дергунцов взял материал для своей похабной публикации, Голицыну живо вспомнилось купе поезда «Москва — Тифлис» и то, как, вернувшись с дружеских посиделок, он заметил некоторый непорядок в своих вещах. Ах, какая досада, что не поверил он тогда своему смутному подозрению, не взял вовремя негодяя за шкирку. Ведь страшно подумать, что могло случиться, попадись перепечатка в берлинской «Unsere Zeit» на глаза полковнику фон Гюзе на день раньше. Не видать бы тогда свободы великому князю, к которому поручик успел сильно привязаться по дороге в столицу.

Что еще мешало князю Голицыну ответить на страстный порыв Веры Холодной столь же страстно и безрассудно? Ведь он держал в объятиях женщину, ради которой половина мужского населения империи была готова на любое безумство. И женщина эта недвусмысленно говорила ему: «Я бесконечно благодарна тебе! Я готова принадлежать тебе!»

Вот это «бесконечно благодарна», что явственно чувствовалось в подтексте, и охлаждало пыл князя. Был здесь едва уловимый привкус торговли… А в любовных — как и во всех прочих! — делах Голицын, будучи истинным аристократом, этого привкуса не терпел.

Он прекрасно понимал, что, скорее всего, ошибается и Вера Холодная искренне и от всей души влюбилась в него. Но, если это и так, положение не улучшалось, а как бы не наоборот, потому что князь чувствовал: ответь он сейчас Вере взрывом страсти, — а ответить тянуло, ох до чего тянуло! — и роман их приобретет такую насыщенность и глубину, нырять на которую князю не хотелось.

Опытный в любовных делах князь понимал: легких, светлых и радостных отношений у него с этой женщиной не получится. Не та у нее натура! Здесь все пойдет значительно тяжелее и серьезнее.

Кроме того, Голицыну вспомнилось, что Вера Холодная замужем, недаром же фамилия у нее не такая, как у старшего брата, славного Андрея Левченко, вместе с которым Голицын совсем недавно сражался с турками и пережил такое, что рассказать кому — не поверят. И, насколько Сергею известно, ее муж сейчас на немецком фронте. Тоже, кажется, поручик…

Нет, обычно подобные мелочи Голицына не останавливали. Замужем? Ну так что? Не в рабстве же мы, европейцы или кто? В офицерском кругу роман с замужней женщиной давно не считался чем-то предосудительным. Что до угрызений совести, то их князь Голицын в подобных случаях не испытывал. Можно ведь посмотреть на этот вопрос и под иным углом. Более раскованным и либеральным. Институт брака — дело рук человеческих, когда люди говорят, что «браки заключаются на небесах», они выдают желаемое за действительное. Задолго до того, как появилось понятие замужества, жили на свете мужчины и женщины. И между ними существовали известные взаимоотношения. Так природа захотела. Почему — не наше дело…

А законы природы старше, универсальнее и, пожалуй, мудрее законов человеческого общества.

Но тут случай особый: с Верой дело может закончиться не просто адюльтером, а серьезными отношениями.

Перспективы же таких отношений князь Голицын не видел! Слишком разные они с Верой Холодной люди, слишком отличаются их цели и устремления.

Что самое главное в жизни для него, русского офицера? Долг перед Отечеством и желание защищать Россию до последней капли крови.

А для нее что главное? Долг перед искусством и желание максимально реализовать свой талант.

И та и другая цели возвышенны и благородны, но только не совмещаются они, как ни старайся.

Вот именно осознание этого в первую голову охлаждало пыл Сергея Голицына, не позволяло ему безоглядно отдаться страсти, говорило строгим внутренним голосом: «Остановись, пока еще можешь!»

А уж если говорить совсем просто, то поручик был безумно влюблен в королеву синематографа Веру Холодную, но настоящей любви к этой женщине он не испытывал. Влюбленность и любовь — очень разные, хоть внешне схожие чувства, и много горя испытает тот, кто примет одно за другое.

Вот такая буря взбудораженных мыслей и чувств бушевала в голове князя в ту минуту, когда он сжимал в своих объятиях прекрасную Веру.

— Вера, милая, успокойтесь, — ласково сказал он, нежно сжимая руки актрисы. — Стоит ли так плакать, даже от радости? Ведь все закончилось хорошо, ваш брат на свободе, я уцелел, и даже ваш незадачливый поклонник, великий князь Николай, целым и невредимым выбрался из кошмарной передряги… Оставьте, Вера, оставьте, славная, заслуживаю ли я такой горячей благодарности? Я ведь только выполнял свой долг. Я даже не сумел сберечь медальон, подаренный вами, — сказав последнюю фразу, поручик грустно улыбнулся. Знала бы Вера Холодная, в каких обстоятельствах ему пришлось расстаться с медальоном!

Вера Холодная подняла на Голицын взгляд своих заплаканных, но по-прежнему прекрасных глаз, пристально посмотрела в лицо Сергею.

…Даже самая глупая женщина на подсознательном, инстинктивном уровне чувствует, любит ее мужчина или нет. Или она ему просто нравится. Что уж об умных говорить, а Вера Холодная была умна и опытна.

При этом совершенно неважно, что на сей счет думает мужчина. Он может искренне заблуждаться, принимая за любовь симпатию, физическое влечение, стремление опекать и покровительствовать… Да мало ли что!

И вот Вера Холодная поняла то же, что только что осознал Голицын: это не любовь, это влюбленность, и они слишком разные люди, чтобы быть счастливыми вместе.

Но актриса, просто в силу своей натуры и профессии, не могла завершить эту сцену без мелодраматического надрыва, причем она ничуть не притворялась, не играла, просто Вера Холодная не умела по-иному выразить переполнявшие ее чувства.

Актриса опустилась перед ошеломленным поручиком на колени:

— Вы отвергаете меня, князь. Наверное, вы правы. Но я все равно готова целовать ваши ноги…

Князь Голицын смутился: он не привык ощущать себя героем одного из фильмов с участием прекрасной Веры, а дело шло, похоже, к тому. Он бросился поднимать женщину, но тут в дверь библиотеки осторожно, но настойчиво постучали.

Через неполную минуту, которую стучавший в дверь человек выждал из деликатности, на пороге библиотеки появился хозяин особняка, граф Александр Николаевич Нащокин.

— Прошу прощения, сударыня, — он склонился в почтительном поклоне, — но князя Голицына срочно разыскивает министр Двора граф Фредерикс. Прошу прощения и у вас, князь, но… Дело, вероятно, срочное.

…У парадного подъезда поручика Голицына уже поджидал черный лимузин Фредерикса.

40

Фредерикс поджидал князя Голицына на заднем сиденье своего автомобиля.

— Здравствуйте, ваше высокопревосходительство! — приветствовал министра Сергей, открывая лакированную дверцу лимузина. — Случилось что-то экстренное?

— Владимир Борисович, для вас, князь, я навсегда Владимир Борисович! — добродушно рассмеялся Фредерикс. — Здравствуйте, Сергей Михайлович! Вот мы с вами и свиделись. Выразить не могу, насколько я благодарен вам! Экстренное? Да как сказать, пожалуй. Его величество государь император назначил вам аудиенцию через час в летней резиденции, в Аничковом дворце. Государь безумно занят, но для беседы с вами он выкроил время. Здесь близко, но мы поедем неспешно, и за то время, пока мы едем, подумайте, князь, что вам надо. Император готов предложить вам самые заманчивые вещи… Внеочередное звание ротмистра гвардейской кавалерии, любую должность при Ставке или Генеральном штабе, богатое имение на Полтаве из личного императорского фонда дворцовых земель. Вы оказали двору неоценимую услугу. Я могу уже сейчас поздравить вас с Владимирской звездой. Да, за ваш выдающийся подвиг с уничтожением басурманской пушки — Георгия, а вот за спасение Николеньки, особо — Владимира на грудь. Его величество изволил собственноручно начертать на моем докладе на высочайшее имя: «Молодцы, офицеры! По делам и честь. Звезды Владимира обоим!!» Именно так, с двумя восклицательными знаками.

— Второй — это, надо понимать, штабс-капитан Левченко? — очень спокойно поинтересовался Голицын. — Это замечательно, Андрей будет рад.

— А вы разве не рады? — изумленно спросил Фредерикс.

— Что вы, Владимир Борисович, как можно… Рад, конечно. Просто у меня сейчас состоялся очень важный и замысловатый разговор с одной… особой. Все никак не отойду, — грустно улыбнулся Голицын. — Ничего, пока неспешно, как вы изволили выразиться, доедем до угла Фонтанки и Невского, успею прийти в себя, дабы предстать перед государем в должном, то есть бравом, виде. Только, знаете, Владимир Борисович, ничего из перечисленного вами мне не нужно. До ротмистра я еще не дорос, командование эскадроном — вот на сегодня мой потолок. Хоть мне порой кажется, что лучше всего мне удается командовать одним человеком — самим собой. Должность при Генштабе или Ставке Верховного? Помилуйте, Владимир Борисович, я же по натуре не аналитик, не стратег, я практик, я полевой гусарский офицер. Я же среди штабных зачахну. Мое место в седле, а не на штабном стуле. Имение на Полтавщине? А что я с ним делать стану? У меня своих девать некуда, не выходить же в отставку, чтобы заделаться помещиком… Нет, дорогой граф, боюсь показаться государю неблагодарным привередой, но единственное мое желание — вернуться на фронт, чтобы защищать Отечество. Может быть, звучит излишне патетически, но, богом клянусь, Владимир Борисович, это истинная правда!

«Чего мне еще желать? — с легкой грустью подумал Сергей. — Ведь только что я отказался от женщины, по которой вся империя сходит с ума!»

Император и самодержец Всея Руси Николай II славился твердыми привычками: когда его резиденцией становился Аничков дворец, государь принимал лиц, удостоенных аудиенции, в ореховой гостиной. Там, где он недавно принимал Фредерикса, до слез расстроенного похабной статейкой в «Петроградском листке». Сегодня повод для аудиенции был радостным.

— Не смею мешать, ваше величество, — министр Двора склонился в почтительном поклоне и покинул гостиную, оставив князя Голицына наедине с Николаем Вторым.

Фредериксу пришлось дожидаться конца аудиенции долго, почти целый час. Да, Голицын удостоился немалой чести: столь большой срок, выделенный государем для беседы с князем наедине, о многом говорил.

Наконец поручик вышел из высоких зеркальных дверей дворца и вновь, повинуясь приглашающему жесту старого сановника, оказался внутри черного лимузина.

— Через месяц снова на фронт, — радостно сообщил Сергей, не дожидаясь вопроса Фредерикса. — Но мне стоило немалых сил убедить государя, что я мечтаю именно о таком вознаграждении. «Эх, ваше величество, — сказал я императору, — что может быть лучше встречного ветра в лицо, скрипучего седла под тобой, тяжести сабли в руке, храпа разгоряченного коня да врага впереди?» И государь понял! Теперь, как только окончательно заживет рука…

— Снова на турецкий, князь? — спросил Фредерикс.

— Куда прикажут, еще не знаю. Хорошо бы снова к Юденичу. Но… Служить Отечеству можно на любом фронте.

— Князь, если это не секрет, то потешьте мое старческое любопытство, — со смешком сказал Фредерикс. — О чем вы так долго говорили с государем? Виданное ли дело, почти целый час!

— Говорил главным образом я, — охотно откликнулся поручик. — А государь слушал. Его очень интересовали подробности, особенно — поведение великого князя Николая.

— И что вы сказали?

— Правду. Я сказал, что великий князь — отличный юноша, умный, смелый и незаносчивый. И что я с радостью взял бы его служить в свой эскадрон.

Сергей Зверев Золотые эполеты, пули из свинца

1

Петр Великий, закладывая на пологом берегу среди гиблых ижорских болот удивительный город, получивший имя его небесного покровителя, меньше всего заботился о том, в каком климате придется жить его подданным, населившим новую столицу. У первого российского императора были заботы поважнее, а сам он был, как известно, на редкость неприхотлив и на такие мелочи, как зябкая ненастная сырость, постоянные дожди и туманы да промозглый ветер с Невы и Финского залива, никакого внимания не обращал. Так что ясные солнечные дни в Петербурге, который полтора года тому назад переименовали после начала войны в Петроград, – большая редкость даже весной и летом. Понятно, что и к окрестностям города – Гатчине, Павловску, Колпино, Царскому Селу, Петергофу это относится в полной мере.

Однако нет правил без исключений. Второй год подряд конец апреля баловал обитателей столицы Российской империи исключительно хорошей и необыкновенно теплой погодой.

Вот и сегодня, после прошедшего ночью обильного, но скоротечного дождя, дворцовый комплекс Петродворца – до войны этот пригород столицы называли Петергофом – заливали лучи яркого весеннего солнца. Они весело отражались в стеклах громадных окон Большого дворца, на позолоченных куполах церкви Николы Морского, пробивали световыми стрелами нежную молодую листву, расцвечивали недавно проклюнувшуюся шелковистую травку сочным малахитовым глянцем. Они придавали особый праздничный блеск широкой лестнице Главного Каскада, всей этой просторной и величественной архитектуре. Ах, если бы еще работали необыкновенные фонтаны Петергофа, равных которым по причудливости и редкостному изяществу не было нигде в мире! Но по решению государя императора на время войны фонтаны отключили. Вот победим тевтонов, австрияков вкупе с прочими супостатами – тогда-то можно будет полюбоваться на Самсона со львом и прочие удивительные водометные фантазии.

Постепенно воздух прогревался: разгорался безветренный погожий день. Вода Финского залива была гладкой, точно полированное дерево, в ней отражалось бирюзовое небо с ослепительно-белыми облаками. Такими же белыми были крылья низко парящих чаек.

Уже за границей дворцового парка, на берегу залива, верстах в трех от Никольской церкви, поднималась в небо на двадцать сажен красная каланча, сооруженная в самом начале царствования Николая Павловича. Старая постройка опустела еще в конце прошлого века, брандвахта Петергофа в ней больше не нуждалась, а снести или разобрать на кирпичи все как-то руки не доходили. Каланча потихоньку ветшала под напором морских ветров и зимних морозов, стены ее покрывались щербинами и трещинами.

Внизу, у подножия пожарной башенки, расположилась группа из четырех молодых мужчин. Характерная военная выправка и форменная одежда свидетельствовали о том, что это русские офицеры: двое в мундирах штаб-ротмистров Лейб-гвардии уланского полка 2-й гвардейской кавалерийской дивизии, еще один – с погонами уланского корнета, а четвертый, самый старший по возрасту, лет тридцати, был, однако, самым младшим по воинскому званию – прапорщиком 5-го гусарского гвардейского Александрийского полка.

Гусарский прапорщик как-то выделялся в этой маленькой компании, где, как можно было определить с первого взгляда, все отлично знали друг друга. Внешне он выглядел, пожалуй, несколько нескладно, несмотря на прекрасную осанку: угловатая фигура с непропорционально длинными руками, далекое от привычных представлений о красоте сужающееся к подбородку лицо – толстые губы, слишком вытянутый, как бы сжатый с боков череп, чуть косящие глаза. Но от всего его облика, от его манер и жестов, от того, как он двигался и говорил, ощутимо веяло спокойной силой и чуть надменной гордостью, так что сразу становилось ясно: этот человек не обременен комплексами, он хорошо знает себе цену и полагает, что цена эта достаточно высока.

Да, назвать прапорщика внешне привлекательным было бы затруднительно, а вот запоминающимся – в самый раз. Таких людей достаточно увидеть мельком, чтобы сразу запомнить, и потом, пусть спустя несколько лет, легко узнать даже в толпе.

Взгляды четырех молодых военных были прикованы к округлой стене пожарной каланчи. Посмотреть действительно было на что.

Там, на высоте семнадцати с половиной сажен, без всякой страховки висел, прижавшись всем телом к выщербленной поверхности, пятый мужчина, рослый широкоплечий шатен в белоснежной сорочке, кавалерийских галифе и коротких черных сапогах. Вот его правая рука медленно приподнялась над головой, стала нашаривать очередной кирпичный выступ. Секунда, еще секунда… Пальцы мужчины крепко вцепились в щербатый кирпич.

Ага! Удача: мужчина перенес основную тяжесть тела на левую ногу, носок которой упирался в крохотную выбоину стены, и, подтянувшись, выиграл еще три четверти аршина высоты. До кольцевой обрешеченной площадки, опоясывающей каланчу, ему осталось карабкаться чуть больше сажени.

– Ох, скорее бы он добрался до решетки, что ли! – с тревогой в голосе сказал корнет, ни к кому конкретно не обращаясь. – Ведь смотреть жутко, господа! Не дай Бог… Одна ошибка, и поручик костей не соберет!

– Да-а… – покачал головой стройный брюнет с погонами штаб-ротмистра. – Надо было отговорить князя Сергея от этого пари. Будто мы и без того не знаем, что он отчаянный храбрец и сорвиголова. Зря вы согласились, Николай Степанович!

Гусарский прапорщик, к которому были обращены эти слова, чуть усмехнулся одним уголком рта.

– Пари предложил сам князь Голицын, господа, – пожал он плечами. – Я не слишком давно знаком с ним, но льщу себя надеждой, что успел немного узнать его натуру. Мы с ним, знаете ли, похожи. Нипочем бы не удалось его отговорить! Я князя прекрасно понимаю. Сам так же поступил бы.

– Кто бы сомневался в вашей смелости! – горячо откликнулся второй штаб-ротмистр, чуть полноватый русоволосый великан, словно сошедший с картины Васнецова «Стан русских витязей». – И все же, согласитесь, это безрассудство! Риск ради риска?

Гусар вновь улыбнулся: ему ли не знать, что такое риск ради риска, как важно для души настоящего мужчины и воина высокое безрассудство! Еще до этой войны, совсем молодым, он дважды прошел дорогами, по которым редко ступала нога белого человека.

Мы рубили лес, мы копали рвы,
Вечерами к нам подходили львы,
Но трусливых душ не было меж нас.
Мы стреляли в них, целясь между глаз.
Это ведь он про себя написал, причем без всяких романтических преувеличений, все так и было. Случались встречи и пострашнее, чем со львами…

Да, он всегда, чуть ли не с гимназического детства, полагал, что в человеческом поведении должна присутствовать некоторая, пусть небольшая, толика безрассудства. Она необходима хотя бы для того, чтобы дать человеку возможность определить границы своих способностей, своего творческого потенциала. Иногда стоит рисковать, невзирая ни на какие последствия. Без этого не обретешь свободы духа и спокойной уверенности в своих силах. Риском мужчина проверяет себя на прочность. Кроме того, риск и безрассудство будят фантазию.

Логика и рассудительность – замечательные качества, они необходимы, кто спорит! Но если бы мы всегда и во всем оставались рассудительными и следовали только логике, то скорее всего до сей поры носили бы шкуры, размахивали каменными топорами и жили в пещерах.

…Раздался приближающийся дробный перестук подкованных лошадиных копыт: по узкой, вымощенной финским сланцем дорожке, ведущей к старой каланче, рысила невысокая, но очень ладная гнедая кобылка. На ее спине в женском седле сидела молодая барышня в облегающем красном платье, расшитом белыми кружевами. Поравнявшись с офицерами, всадница натянула поводья, заставив лошадь остановиться.

Уланский корнет шагнул вперед.

– Наталья?! Вы? – удивленно и радостно воскликнул он. – Ах, до чего я счастлив видеть вас, очаровательная! Вот уж неожиданная встреча и нечаянная радость… Каким прекрасным ветром вас занесло в Петергоф? Ах, простите, в Петродворец, я все никак привыкнуть не могу.

– Здравствуйте, Алексис, я тоже не ожидала встретить вас здесь. Помогите мне спешиться. – Опершись на протянутую руку корнета, девушка грациозно спрыгнула с лошади. – Мой отец уже третий год снимает поблизости небольшой особнячок, с начала апреля мы с матушкой живем здесь как дачники. Я любительница конных прогулок. Вот, проезжала поблизости, увидела, что тут происходит нечто странное, и решила поинтересоваться: чем заняты господа офицеры, защитники отечества? Что это за цирк такой?

Коротким презрительным жестом она указала на каланчу. Во взгляде девушки и в тоне ее глубокого, с небольшой хрипотцой голоса чувствовалось явное неодобрение.

Барышня была по-настоящему красива. Высокая, с прекрасной фигурой, может быть, чуть полноватая, но ей, как многим русским девушкам и женщинам, это даже шло. Волосы цвета темного янтаря были укрыты модной шляпкой для верховой езды, но несколько прядок, вьющихся крупными кольцами, упали на плечи. Из-под слегка изогнутых бровей на господ офицеров внимательно и чуть насмешливо смотрели большие, глубоко посаженные глаза цвета пасмурного неба.

Ее профиль не отличался характерной славянской курносинкой, был классическим, что называется «греческим», хоть на медали выбивай. Чем-то внешность Натальи неуловимо напоминала «Портрет знатной горожанки» кисти знаменитого немецкого художника Ганса Гольбейна.

– Ах! – вдруг громко вскрикнула девушка, взглянув на верхушку каланчи. – Ведь он сейчас сорвется!

Да, положение отчаянного верхолаза за какие-то секунды внезапно резко ухудшилось. Причиной этого ухудшения стало именно появление молодой всадницы: услышав перестук копыт и затем девичий голос, тот, кого его товарищи внизу называли князем Сергеем, на какое-то мгновение чуть отвлекся от своей непростой задачи, которая требовала неотрывного сосредоточенного внимания. Он даже позволил себе короткий взгляд вниз – вполне понятное любопытство.

Эта оплошность не замедлила сказаться: левая нога мужчины потеряла точку опоры, соскользнув с узенького кирпичного выступа. Теперь почти весь вес его тела приходился на правую ногу, а хватка рук оставалась слишком ненадежной, и кисти начали слабеть. Если верхняя часть его туловища еще хоть немного отклонится от вертикали, а это дело нескольких секунд…

Тогда ему не удержаться, а падение с почти двад– цатисаженной высоты ясно чем заканчивается. Сердца четырех мужчин и молодой девушки, стоящих внизу, у подножья каланчи, замерли.

Однако выдержка и хладнокровие не покинули князя Сергея: он принял парадоксальное, но единственно верное решение. Не дожидаясь, пока руки окончательно ослабнут, он сам разжал их, выбросил вверх и резко откинулся назад, одновременно изо всех сил оттолкнувшись опорной ногой от выступа. На какое-то неуловимое мгновение его вытянувшееся струной тело словно зависло между небом и землей. Все решала буквально четверть вершка: хватит ли энергии толчка для того, чтобы допрыгнуть до железной решетки, ограждающей смотровую площадку каланчи?

Хватило! Храбрец мертвой хваткой вцепился в прутья решетки. Теперь оставались сущие пустяки: ловко подтянувшись, он перебросил тело на смотровую площадку каланчи. В ту же секунду сверху донесся его веселый беззаботный смех:

– Ха-ха-ха! Вот так, господа! Николай Степанович, пари за мной? Как, интересно, вы поставите нам дюжину шампанского, когда в Петрограде по случаю военных действий – сухой закон и патрули военной комендатуры исправно обходят все кабаки? Ха-ха-ха! Это вам будет посложнее, чем мне вскарабкаться на эту славную башенку!

Офицеры, еле успевшие дух перевести, дружно зааплодировали, но барышня Наталья к ним не присоединилась.

– Спускайтесь, князь! – отозвался снизу прапорщик-гусар. – Только, прошу вас, не тем же путем, это уже перебор получится. Там внутри лесенка есть. Пари за вами. Что до моей ставки, то не извольте сомневаться – шампанское будет. Мы все вместе отправимся в «Бродячую собаку», и хотел бы я посмотреть, как мне там не выставят дюжину шампанского. Вы какое предпочитаете: «Редерер», «Ирруа»?

– О-о! У меня даже есть выбор? Тогда «Адле»!

– Нет проблем, будет вам «Адле». Спускайтесь скорее.

Очаровательная любительница верховых прогулок, заслышав эти слова, возмущенно фыркнула.

– Как же вам не совестно! – Она укоризненно взглянула на прапорщика. – Молодой здоровый мужчина в то время, когда наши воины гибнут на фронтах под германскими и австрийскими пулями, безо всякого смысла рискует жизнью! А вы еще и пари держите, вместо того чтобы удержать своего приятеля от такого глупого поступка. Разве же это совместимо с офицерской честью? С патриотизмом, наконец?

На щеках девушки выступил румянец, глаза заблестели. Рассердившись, она стала еще красивее.

Дверь каланчи распахнулась, из нее вышел молодой мужчина, высокий шатен с мускулистой, но изящной фигурой. Серые большие глаза выделялись на лице с правильными, благородными чертами. Белая рубашка на его груди была испачкана кирпичной пылью.

Последнюю реплику возмущенной барышни он превосходно расслышал.

– Ну, зачем же так сурово, сударыня! – беззлобно и чуть насмешливо сказал он, подходя ближе. – Я ведь тоже недавно с фронта и собираюсь вернуться туда же, вот только последние три дня отпуска догуляю. Да и все господа офицеры, которых вы видите пред собой, смею вас заверить, основательно понюхали пороху. И еще понюхают не раз и не два. Офицер ведь должен быть храбрым и не пасовать перед любыми трудностями, вы согласны? А ведь эти качества характера тоже можно и нужно тренировать, как, скажем, память или силу мышц.

– Наденьте, поручик, ветер с залива еще очень холодный. – Похожий на русского витязя штаб-ротмистр протягивал князю гусарский форменный китель, на котором Наталья разглядела офицерский Георгиевский крест и сверкающий багряной эмалью крест ордена Святого равноапостольного князя Владимира, а также золотистый кружок медали «За храбрость».

Девушка слегка смутилась: все три награды о многом говорили и считались в русской армии очень почетными, их удостаивали лишь за лично совершенный подвиг. Но и сдавать свои позиции так просто она не собиралась!

– Позвольте представиться вам, сударыня, – продолжал меж тем ее оппонент, – поручик Лейб-гвардии гусарского Его Величества полка, князь Сергей Михайлович Голицын. А вот этот офицер, любезно согласившийся принять пари, – прапорщик 5-го гусарского гвардейского Александрийского полка Николай Степанович Гумилев. Храбрец, известный русский поэт и путешественник. Приходилось слышать о таком? Ага, по вашим прекрасным глазам вижу, что приходилось. Скажу вам по секрету: среди гусар поэт – не такая уж редкость!

Тут Сергей Голицын был совершенно прав: достаточно вспомнить, что Михаил Юрьевич Лермонтов в двадцать лет был корнетом Лейб-гвардии гусарского полка. Александр Полежаев, поэт и бунтовщик, тоже служил в гусарах.

Николай Гумилев сдержанно поклонился.

Да, издавна, со времен легендарного Дениса Давыдова – поэта и партизана, друга великого Пушкина, в гусарском кругу царил веселый и лихой дух вольного офицерского братства с его отчаянной бесшабашностью, бравирующим презрением к опасностям и пренебрежительным отношением ко всяческой казенщине. «Гусар гусару брат!» – это были не просто слова. Впрочем, к троим уланским офицерам поручик Голицын и прапорщик Гумилев тоже относились как к своим боевым братьям-кавалеристам, тем более что Николая Гумилева перевели в гусары из полка, где служили эти трое, всего лишь месяц тому назад.

– Я так понял, что корнета Алексея Ланского вам представлять нет необходимости? – продолжил поручик Голицын. – Услышал, на стенке сидючи, как вы, сударыня, с Алешей здоровались…

– Так точно, господин поручик! – кивнул молоденький уланский корнет, опередив вконец засмущавшуюся девушку. – Мы с очаровательной Натали в некотором смысле родственники… Правда, очень дальние.

– Позвольте поинтересоваться, сударыня, кого мы имели честь повстречать? – спросил Сергей Голицын, представив дальней родственнице корнета Ланского двоих штаб-ротмистров.

– Наталья Вяземская. Возможно, я была слишком резка, но… Поручик, ваш поступок свидетельствует о вашей храбрости, отваге… – Девушка с трудом подбирала слова и была чудо как хороша в своем смущении. Легкий ветерок с залива донес до ноздрей Сергея Голицына нежный и тревожный аромат «Violet– te de Parme», дорогих парижских духов. – Поступок соответствует вашим понятиям о чести, не так ли? Но… Какое отношение он имеет к патриотизму?

– Бог мой, но при чем тут патриотизм, скажите на милость? – несколько растерянно отозвался поручик. – Честь – честью, патриотизм – патриотизмом. Одно другому не помеха!

– Вы так полагаете? – Наталья ответила вопросом на вопрос, а затем с некоторым пафосом в голосе закончила: – Была бы у меня возможность, я бы доказала вам, что такое настоящий патриотизм!

«Лучше не надо! – мысленно усмехнулся Сергей. – Это просто превосходно, что возможности такой у вас, мадемуазель, не просматривается. Бодливой корове, как известно, Бог рогов не дает. Знаю я, чем заканчивается демонстрация настоящего патриотизма такими вот пылкими натурами с горящим взором. Убежит на фронт, и, пока ее поймаешь да спасешь, семь пар казенных сапог стопчешь. Но до чего же она хороша! Амазонка, дикая орхидея…»

Голицын действительно знал, «чем это заканчивается». Владимирский крест Сергей получил по личному рескрипту императора Николая II именно за спасение самовольно сбежавшего на турецкий фронт и угодившего в плен юного великого князя Николая…

Разговор о патриотизме увял сам собой: Вяземская не была расположена к продолжению спора. Алексей Ланский помог Наталье оседлать гнедую кобылку, и вот уже прелестная всадница в красном платье скрылась из глаз господ офицеров, которые отправились к двум извозчичьим пролеткам, поджидавшим молодых людей около Никольской церкви. Пора было возвращаться в Петроград, чтобы отметить победу Голицына в «Бродячей собаке».

2

Начавшаяся в августе 1914 года война между странами Тройственного союза и Антантой (в России ее называли Великой войной) принесла массу сюрпризов генштабистам обеих противоборствующих сторон. Не одни высоколобые теоретики военного дела, но и полевые офицеры, непосредственно командующие войсками на полях сражений, только в затылках почесывали: так воевать их не учили! Минометы, бронепоезда, боевые аэропланы, подводные лодки… Боже милосердный, а отравляющие газы?! Кто бы мог подумать, что дело дойдет до применения столь мерзкого и бесчеловечного средства, которое и оружием-то язык не поворачивается назвать! Каких только новых средств уничтожения себе подобных не придумали изобретательные люди…

Но главный сюрприз заключался в том, что изменился сам характер военных действий, война затягивалась, она оказалась совсем не такой скоротечной, как мнилось в ее начале.

К концу осени 1914 года маневренная фаза войны, которая характеризовалась стремительными перемещениями громадных армейских группировок, закончилась. На всех фронтах установились стабильные линии противостояния. То та, то другая сторона время от времени пыталась прорвать вражеские позиции, но безуспешно.

…Это был настоящий ад: на каждый метр фронта обрушивался ливень снарядов! Но как только густые цепи пехоты выходили из своих окопов и устремлялись вперед, солдаты противника выбирались из блиндажей, устанавливая пулеметы.

Идущие в атаку беззащитны, и пулеметные очереди косили их сотнями. Иногда наступающим удавалось продвинуться на несколько сот метров, но почти всегда очень дорогой ценой. Что же мешало многочисленным полкам достичь решающего успеха?

Траншеи, проволочные заграждения, минные поля и главное – пулемет, который безраздельно господствовал на полях сражений. Громадные потери в живой силе заставляли солдат буквально закапываться в землю. В результате фронты превращались в сплошную «застывшую» линию окопов.

Воюющие стороны предпринимали попытки взломать фронт, и в первую очередь с помощью мощной гаубичной артиллерии. Но уничтожить всех солдат противника не могли даже самые грандиозные артподготовки. Те военачальники, которые пытались воевать по старинке, в лоб атакуя линии превосходно укрепленной и глубоко эшелонированной обороны, для собственных войск были страшнее любого неприятеля, поскольку за локальные успехи платили в полном смысле реками крови, жизнями сотен и тысяч своих солдат.

Такое бессилие средств наступления перед средствами обороны стали называть «позиционным тупиком».

Правда, появились броневики – автомобили и трактора, обшитые листами броневой стали и вооруженные пулеметами. Появились даже первые танки, громоздкие чудовища, неуязвимые для пуль. Они двигались в боевых порядках пехоты, преодолевали окопы и проволочные заграждения, подавляли вражеские пулеметы. Но, во-первых, таких сухопутных дредноутов было еще слишком мало, а во-вторых, и это главное, они оставались слишком медлительными, неуклюжими, неповоротливыми и не могли пока что вывести военные действия из позиционного тупика.

Военная панорама весны 1916 года – это застывшие фронты, бесконечные линии окопов и заграждений из колючей проволоки, избороздивших, как шрамы, лицо Европы; укрытые брустверами тяжелые орудия, окутанные гарью поля и леса; миллионы засевших в траншеях солдат, почерневших от порохового дыма, покрытых окопной грязью.

Вообще говоря, такое затягивание войны было на руку скорее Антанте, чем центральным державам Тройственного союза. В особенно неприятном положении оказалась кайзеровская Германия: воплотить в жизнь план Альфреда фон Шлиффена не удалось. Повторения сценария Франко-прусской войны 1870 года не получилось, Франция выдержала первый удар, и Россия успела отмобилизоваться. Провалилась континентальная блокада Англии. В войну на стороне Антанты вот-вот могли вступить Североамериканские Соединенные Штаты… На турецкую армию особых надежд германские военные и политики тем более не возлагали, слабоваты оказались потомки воинственных османов. Про болгар и говорить не приходилось: не хотели, хоть тресни, болгарские солдаты воевать с русскими братьями, так что получалась в Причерноморье не война, а натуральная оперетта…

Словом, даже вильгельмовские стратеги молчаливо признавали, что время работает против них, что обозначаются пока еще едва заметные признаки изнурения центральных держав и перевеса Антанты. Становилось все более очевидным, что армиям Тройственного союза вскорости придется перейти к стратегической обороне…

Вот и выходило, что германцы оказались в такой ситуации, когда они были готовы применить любые средства, лишь бы поскорее и порешительнее переломить невыгодный для себя ход войны. Не особо, так сказать, стесняясь и не слишком обращая внимание на всякие там Гаагские международные конвенции вкупе с прочей слюняво-сентиментальной чушью, навязшей в зубах с рыцарских времен. Сейчас времена другие! Все, что позволяет нанести максимальный урон противнику, является морально допустимым. Газы так газы, «живые щиты» из военнопленных и гражданских лиц – тоже подойдет. Это – во-первых.

Во-вторых, Германия могла надеяться только на союзную помощь Австро-Венгрии. Оставшись в одиночестве против объединенных сил держав «Сердечного согласия», кайзеровская империя не протянула бы и полугода.

Из этого закономерно следует – в-третьих: нужно попытаться мощным ударом вышвырнуть Австро-Венгрию из войны, заставить одряхлевшую лоскутную империю Габсбургов пойти на сепаратный мир. Тогда и судьба не в пример более сильной Германии решится быстро и однозначно.

Вот из каких соображений исходил блистательный стратег генерал Алексей Алексеевич Брусилов, когда на военном совете, состоявшемся 14 апреля 1916 года в Могилеве, настоял на том, чтобы и его Юго-Западный фронт принял участие в наступлении.

Однако частям Брусилова, в особенности 8-й ударной армии, которой командовал генерал Алексей Максимович Каледин, предстояла весьма сложная задача! Австрийцы заблаговременно серьезнейшим образом укрепили, инженерно обустроили линию фронта, зигзагом тянувшуюся от местечка Рожище на северном фланге через Тернополь к Черновцам на юге. На рекогносцировках офицеры Императорского Генштаба, наблюдавшие за позициями австрияков в стереотрубы и бинокли, отмечали глубоко эшелонированную оборону, бетонные укрепления, возводившиеся в считаные недели, три ряда траншей полного профиля с блиндажами, замаскированные пулеметные гнезда, минные поля, спирали Бруно… О том же свидетельствовали данные полевой, воздушной и агентурной разведок.

Крепкий орешек, такой с налета не разгрызешь!

Многие военные специалисты сходились во мнении, что прорвать подобную сверхплотную оборону едва ли возможно…

3

С прапорщиком Николаем Гумилевым поручик Сергей Голицын и в самом деле познакомился совсем недавно, около месяца тому назад, когда переведенный из улан в гвардейский гусарский полк Гумилев прибыл с фронта в Петроград.

Нет, конечно же, Сергей знал, что есть в России такой молодой, но уже весьма известный поэт. И хоть Сергей Голицын был весьма далек от мира современной литературы, а зарифмовать хотя бы две строчки не смог бы даже под угрозой расстрела, хорошие стихи он ценил. А те стихи за подписью «Н. Гумилев», которые попадались поручику, ему очень даже нравились! Отличные стихи, ясные и мужественные.

К тому же Сергей Голицын знал, что не прошло и месяца с начала войны, как Николай Гумилев пошел добровольцем на фронт, став вольноопределяющимся. И служил он не где-нибудь при штабе, а в уланском полку, что понимающему человеку о многом говорит.

Такой поступок, ясное дело, весьма импонировал поручику Голицыну, вызывал уважение.

А прошлым летом в руки Сергею Голицыну попалась газета «Биржевые ведомости», на третьей полосе которой были напечатаны «Записки кавалериста» с пометкой: «От нашего специального военного корреспондента». Публикация с подписью «Николай Гумилев» заинтересовала поручика. «Записки» очень понравились Сергею своим простым, благородным тоном, детальным знанием материала, непридуманностью и духом подлинности: с первых строчек становилось ясно, что это писал не дилетант, не случайный гость на фронте, а настоящий боец, побывавший в жарких схватках и знающий военную жизнь не понаслышке. Доводилось поручику Голицыну встречать на фронте таких «военных корреспондентов», которые, попав на передовую, пугались до дрожания коленок, быстренько сматывались в глубокие армейские тылы и уж там давали волю своей фантазии, шустрили пером, кто во что горазд. Нет, этот не из таких горе-писак. Этот – свой брат, боевой кавалерийский офицер. Еще раз: поражала точность, предметность, узнаваемость, с какими были переданы и конкретика боевых действий, и их атмосфера. Никакой риторики, зато бьющее в глаза ощущение жестокой правды войны.

Мало того, многие мысли и суждения, которые высказывал автор корреспонденции, полностью разделялись Сергеем Голицыным. Он соотносил виденное, испытанное и рассказанное Гумилевым с тем, свидетелем и участником чего Голицын был сам, что навсегда врезалось в память.

Гумилев писал: «Если пехотинцы – поденщики войны, выносящие на своих плечах всю ее тяжесть, то кавалеристы – это веселая странствующая артель, с песнями в несколько дней кончающая прежде длительную и трудную работу. Нет ни зависти, ни соревнования. «Вы – наши отцы, – говорит кавалерист пехотинцу, – за вами, как за каменной стеной».

«Все правильно, – согласился Сергей, прочитав эти строки, – так оно и есть. Кроме того, кавалеристом надобно родиться, и тот, кто прислал эту корреспонденцию, похоже, прирожденный кавалерист. Интересно было бы с ним познакомиться. Как знать, может быть, и встретимся на фронтовых дорожках».

Они встретились, но не на фронте, а в Петрограде, в марте, когда Сергей Голицын прибыл с фронта в столицу, будучи в отпуске. Их представил друг другу старинный приятель поручика Голицына граф Владимир Соболевский, тоже поручик, но из конногвардейцев. Владимир был отчаянным храбрецом, забиякой и пьяницей, безудержным гулякой, редкостным волокитой и добрейшей души человеком. Соболевский и сам пописывал стишки, на взгляд Голицына совершенно чудовищные. Конечно, своего мнения он Владимиру не высказывал, а то могло бы и до дуэли дойти. Но услышав, как его приятель, могучий кавалергард под два метра ростом, завывающим голосом декламирует что-то вроде:

Я пред тобой повергся в прах.
И ты пролепетала: «Ах!»
И нежно Вечности рука
Держала нас, как два цветка… —
Сергей только мысленно морщился и старался поскорее расстаться с бездарным рифмоплетом. «М-да-а… – думал Голицын, – хвала небесам, что меня миновала эта болезнь. Надо же: тут тебе и прах, и Вечность, и два цветка… Кладбищенская какая-то символика!» Еще похлеще лирики были ура-патриотические вирши конногвардейца Соболевского. Сергей с трудом удержался от смеха, когда Владимир как-то раз с совершенно серьезным видом и немалым пафосом продекламировал:

Бросились русские конники в драку
И порубили врага, как собаку!
Нет, право, за что же так несчастное животное?

К стихам Гумилева и к самому Николаю Степановичу поручик Соболевский относился с нескрываемым восторгом. От Соболевского Сергей узнал, что Николай Гумилев совершил три путешествия по дикой Африке, причем не как праздный турист, охотящийся за экзотическими впечатлениями, а как первопроходец и исследователь; последняя полугодовая экспедиция, которой руководил Николай Степанович, состоялась за полтора года до начала Великой войны, была организована Императорской Академией наук и длилась целых шесть месяцев. Так что, когда Гумилев писал:

Я пробрался в глубь неизвестных стран,
Восемьдесят дней шел мой караван.
… Древний я отрыл храм из-под песка,
Именем моим названа река… —
он нисколько не преувеличивал, а просто излагал в четкой стихотворной форме историю своего путешествия. Многие стихи Гумилева про Судан и Абиссинию, про озеро Чад, остров Мадагаскар и могучую реку Нигер, про Сахару и Занзибар представляли собой своеобразный путевой дневник.

Еще Соболевский рассказал Сергею о том, что Гумилев дрался на дуэли с другим известным русским поэтом, Максимилианом Волошиным. Причиной дуэли стал вопрос рыцарского отношения к женщине и ее чести. Ну, это совсем по-гусарски! Чтобы самому добровольно шагнуть под пистолет, изрядное мужество требуется…

Владимир Соболевский был в «Бродячей собаке», когда вернувшийся с передовой Николай Гумилев читал там свои фронтовые стихи. Владимир запомнил их с первого раза и, в свою очередь, прочитал Голицыну:

Тружеников, медленно идущих
На полях, омоченных в крови,
Подвиг сеющих и славу жнущих,
Ныне, Господи, благослови.
Вот это да! Назвать воинов тружениками мог только тот, кто сам шагал и скакал на боевом коне по фронтовым дорогам. Это не «Вечность» с «двумя цветками» и не рубка несчастной собаки, это – настоящее.

И, наконец, Сергей узнал, что Николай Гумилев за один год, проведенный на фронте, награжден двумя Георгиевскими крестами IV и III степеней, а уж поручик Голицын прекрасно представлял, как достаются такие награды и сколь велика их цена. Да и вся Россия знала: кого ни попадя Георгиевским крестом не наградят, кавалерами этого ордена становятся лишь истинно достойные бойцы за проявленное в боях личное мужество и героизм.

Итак, они познакомились, два гвардейских гусара, прапорщик Гумилев и поручик Голицын. Нельзя сказать, чтобы за месяц, прошедший со дня, когда Владимир Соболевский представил их друг другу, между ними возникли отношения более теплые, чем спокойная взаимная симпатия. Для дружбы они были слишком разными людьми. Гумилев как-то признался Сергею, что настоящих друзей у него нет: он чересчур независим и, пожалуй, чуть более высокомерен, чем следует, а это отпугивает многих. Сам знает за собой этот недостаток, но ничего поделать не может – такова его натура. Он, как выразился в свое время весьма почитаемый Николаем Гумилевым англичанин Редьярд Киплинг, «кот, который гуляет сам по себе». Да к тому же в привычной Гумилеву среде литераторов, актеров, художников, музыкантов искренние и сколько-нибудь прочные дружеские отношения – громадная редкость. Это вполне объяснимо: служители муз испокон веков были народом по-детски обидчивым, ревнивым и неуживчивым, хоть друг к другу их тянет неудержимо. Но легко ли признать, что твой хороший знакомый талантливее тебя?!

Все же взаимное общение было приятно прапорщику Гумилеву и поручику Голицыну. На такие вещи, как дворянская и офицерская честь, чувство долга, патриотизм, причины и характер Великой войны, и многое другое два этих очень разных человека смотрели сходно. Самое главное – им не было тоскливо и неуютно в обществе друг друга.

…«Бродячая собака», ресторанчик, в который отправилась из Петродворца отмечать выигранное Сергеем пари компания из пяти офицеров, был заведением совершенно необыкновенным. Разве что в Москве имелся похожий артистический кабачок, называвшийся «Приют комедиантов». В «Бродячей собаке» собирались молодые писатели, поэты, критики, художники и музыканты – словом, властители дум культурной России. Стены кабачка причудливо и красочно разрисовал знаменитый художник Сергей Судейкин. Здесь звучали строки стихов Александра Блока и Вячеслава Иванова, Сергея Городецкого и Михаила Кузмина, Владимира Нарбута и Игоря Северянина. Сюда заходили, как к себе домой, здесь ссорились – частенько вплоть до мордобоя! – и мирились, здесь обдумывали планы создания новых литературных журналов и альманахов. Чем-то московский «Приют» и питерская «Собака» напоминали знаменитые на всю Европу литературные кафе парижских Монмартра и Монпарнаса, разве что с поправкой на типично русскую широту натуры и склонность отечественной богемы к безудержному разгулу, которые хорошо отражены в знаменитой максиме: «Коль пошла такая пьянка – режь последний огурец!»

Что касается пьянки, без которой отечественным титанам духа жизнь не в жизнь, то запрет на торговлю спиртным, введенный на время войны именным императорским указом, в «Бродячей собаке» обходили с воистину национальным лукавством и выдумкой. Шустовский и демидовский коньяки разливались в громадные фарфоровые заварочные чайники, а затем из чайников текли в тонкостенные стаканы, стоявшие в массивных серебряных подстаканниках. По цвету не различишь! Вина подавались под видом сельтерской воды с сиропом или морса, а когда речь заходила о дюжинах бутылок, как в случае выигранного поручиком Голицыным пари, так на стол гуляющей компании выставлялся большущий пятиведерный самовар с соответствующим содержимым. В военной комендатуре Петрограда и в канцелярии градоначальства, ясное дело, знали об этих милых уловках, но, что называется, махнули рукой. Литературная богема – она богема и есть, с этой публикой связываться себе дороже. Пропишет потом какой-нибудь обиженный щелкопер тебя в своем журнале или газете, так вся столица потешаться станет над не в меру ретивым стражем порядка. Бывали прецеденты… Поэтому городовым, квартальным и комендантским патрулям было дано негласное указание: с господами литераторами и журналистами не связываться и «Бродячую собаку» не дразнить, дабы не лаяла и не кусалась.

…Выигранное Сергеем Голицыным пари отмечали весело, в хорошем гвардейском стиле. Дюжина шампанского для Николая Гумилева в «Бродячей собаке», конечно же, нашлась: здесь он пользовался всеобщим уважением и непререкаемым авторитетом, считался даже не восходящей звездой, а признанным мастером русской литературы, основавшим собственную поэтическую школу. О его творчестве весьма одобрительно отзывались такие знаменитые поэты, как Александр Блок и Валерий Брюсов. Своим лидером и наставником его считали блестящие молодые таланты: Осип Мандельштам, Владимир Нарбут и Сергей Городецкий, а ведь была еще молодая поэтесса Анна Горенко, вышедшая шесть лет назад замуж за Гумилева. Несколько позже она прославится на всю Россию под фамилией Ахматова…

Так что самовар, наполненный шампанским, на столе появился в один момент. Дружеское застолье покатилось по хорошо накатанной дорожке. Первый тост традиционно выпили за матушку-Россию, затем за победу над врагом и славу русского оружия. У всех пятерых офицеров накопился солидный боевой опыт, все они были кавалеристами и понимали друг друга с полуслова. Пошли воспоминания о лихих атаках и стычках с неприятельской конницей, о глубоких рейдах, о соратниках, живых и погибших за отечество.

– Вы уже получили назначение, Сергей Михайлович? – поинтересовался Гумилев у поручика Голицына. Как-то само собой сложилось, что они обращались друг к другу исключительно на «вы» и по имени-отчеству.

Голицын кивнул:

– Да, на Юго-Западный фронт, к генералу Брусилову. Кстати, могу вас обрадовать, Николай Степанович, вы ведь подавали прошение направить вас именно туда? Так вот, оно удовлетворено, будем вместе бить австрияков!

Теперь уже кивнул Гумилев:

– Превосходно! Боюсь только, что сперва мы вволю насидимся в окопах. Там сейчас война позиционная, и что нам, гусарам легкой кавалерии, прикажете делать? Лавой на пулеметы не пойдешь, саблей проволочные заграждения рубить не станешь!

– Это точно, – согласился корнет Алексей Ланский.

– Но я уверен, что вскорости Брусилов затеет таранный удар на Луцк и Львов, в стык двух австрийских армий, – задумчиво продолжил Гумилев. – Вот тогда там станет по-настоящему жарко, и гусары себя покажут. Нам бы только вырваться на оперативный простор… Я поэтому и подал по команде рапорт, в надежде попасть именно туда. Жаль было бы пропустить такую возможность отличиться.

Поручик Голицын хитро усмехнулся:

– Как знать, может появиться возможность отличиться, не дожидаясь общего наступления. Очень я на это надеюсь, потому как сидеть в траншее не для меня. Тут ведь как получилось, господа? Моя тетушка Екатерина Львовна, старшая сестра матери, милейшая, скажу я вам, старушка, чуть не оказала мне медвежью услугу. Она души во мне не чает, вот, как на грех, втемяшилось ей в голову, что надобно «любимого племянничка Сержа» поберечь. А то, мол, три ранения, контузия, на передовой с первого дня войны… И ни тени сомнения в своей правоте, господа! Попробуй переубеди такую, докажи, что я в тыловых частях задохнусь, что мне именно передовая и нужна. А надо вам сказать, что связи при дворе, в ставке Верховного и в Генштабе у тетушки о-го-го какие. Сама статс-дама, обер-гофмейстерина, с императрицей Александрой Федоровной близка, да и муженек ее, князь Петр Николаевич Гагарин, то есть дядя мой, с генералом Алексеевым как бы на дружеской ноге… И вот нажала драгоценная родственница на некие тайные рычаги да пружинки, а в результате без меня меня женили! Добилась старушка моего назначения к генералу Брусилову в качестве адъютанта. Я сперва хотел было устроить грандиозный скандал: чтобы меня, боевого офицера, да на адъютантскую должность, галифе на штабном стуле протирать?! Но потом призадумался и понял, что все как раз самым лучшим образом устроилось, верно говорят, что нет худа без добра. Тут ведь важно, чьим адъютантом станешь! Вон, Денис Давыдов чуть больше ста лет назад тоже адъютантом был. У князя Петра Ивановича Багратиона!.. И тот поручал Денису Васильевичу такие важные и рискованные дела, что только держись! А про Брусилова я наслышан, у него адъютант в штабе засиживаться не станет. Найдутся для меня задачи!

Глаза Сергея разгорелись, на щеках выступил яркий румянец.

– О! Erit bibendum! – весело произнес Гумилев, наполняя стаканы из самоварного крана. – Это по-латыни означает «следует выпить»! Так говорили когда-то легионеры великого Цезаря. Пусть для каждого из нас сыщутся такие задачи, чтобы мы снискали славу и принесли отечеству пользу, а врагу – посрамление!

Выпили. И тут же, вдогонку, слегка захмелевший корнет предложил традиционный гвардейский тост «За прекрасных дам!».

– Пьем стоя, господа офицеры!

Когда господа офицеры вновь уселись за стол, Сергей Голицын обратился к Алексею Ланскому:

– Корнет, а все же, кто она такая, эта очаровательная строгая амазонка, что так забавно выразила нам свое неодобрение? Вы, кажется, обмолвились, что она доводится вам дальней родственницей?

– Настолько дальней, – улыбнулся молодой офицер, – что даже не соображу, в каком поколении. Что-то такое тянется, чуть ли не с екатерининских времен. То ли ее прадед приходился свояком моему, то ли моя и ее прабабки были кузинами…

– Это еще близкое родство, – заметил Гумилев. – А то идем мы как-то с Сережей Городецким по Литейному, он раскланивается с привлекательной дамой. Я спрашиваю Сергея: это твоя родственница? Он отвечает: в некотором роде, – она любовница моего дедушки.

Все дружно расхохотались.

– Она замужем? – поинтересовался Голицын. – Я не про любовницу деда господина Городецкого спрашиваю, а про красавицу амазонку. Или Вяземская – это ее девичья фамилия?

– Признайтесь, князь, она вас очаровала! – подмигнул Голицыну корнет. – Нет, Натали не замужем. Но сердце ее занято. Если э-э… только не разбито вдребезги. Там получилась такая э-э… романтическая история с бурными страстями, несчастной любовью и всем прочим. У Натальи был жених, все шло к свадьбе, ее отец, Федор Андреевич, давал за дочкой немалое приданое…

– Это какой же Вяземский? – заинтересованно перебил корнета Гумилев. – Федор Андреевич? Надо же, господа, как тесен мир, я ведь его неплохо знаю. Он богатейший землевладелец, председатель правления Русского Торгово-промышленного акционерного общества, меценат. Финансировал издание альманаха «Остров искусств», давал деньги на журнал «Аполлон». Весьма любопытный тип, я таких толковых помещиков раньше не встречал. Да, деньжищи у него немереные!

– Вот-вот, – кивнул Алексей. – Сама Наталья – вы же видели, господа! – прекрасна, как античная богиня, и по уши была влюблена в своего избранника. Казалось бы: чего ж еще? Честной пир да свадебка… Но все пошло прахом, избранник отыграл назад. Бедняжка Натали даже стрелялась. К счастью, неудачно.

– Как это можно «неудачно стреляться», промахнулась она, что ли? – недоуменно спросил Голицын. – И кто же такую красавицу отверг? Непроходимым дураком надо быть…

– Не промахнулась, но стреляла себе в сердце, а не в голову. Сообразила, что если, скажем, в висок или в лоб, то уж больно неприглядная картина получится… А так, вроде и после смерти э-э… внешний декорум соблюден. Ну, вы понимаете. Женщина есть женщина, для них это важно. И, на счастье, не пистолет у нее был, а так, пистолетик. С перламутровыми накладками, блестящий, как елочная игрушка. Бельгийский «браунинг», дамский, двадцать второй калибр. Пять патронов в магазине. Вообще говоря, из этой пятизарядки разве что по мышам пулять… Однако Натали не играла, стрелялась вполне серьезно. И стоит вспомнить, господа, что из приблизительно такого же игрушечного пугача мерзавец Богров завалил четыре с половиной года назад в Киеве двумя пульками Петра Аркадьевича Столыпина, а тот могучим был мужчиной! Но, видать, крепко кто-то за Наташеньку молился, рука у нее дрогнула. Да еще пуля скользнула по ребру, так что закончилось все обмороком и легкой кровопотерей. А непроходимый, как вы изволили выразиться, дурак – граф Владимир Щербинин. Совершенно, князь, с вами согласен, отказаться от такой девушки может только клинический идиот.

– О-о? – брови Голицына поднялись. – Это из каких Щербининых? Не его ли прадед был обер-гофмаршалом и директором Императорских театров при Александре Первом?

– Точно так, именно из этих, – подтвердил Алексей. – Владимир Николаевич Щербинин. Сейчас ему под тридцать.

– Надо же, ведь я его, кажется, помню. Да, конечно, мы встречались на маневрах под Калачом, в 1913 году. Он вроде бы из конных егерей? И где он теперь?

– Все верно, он служил поручиком 5-го конно-егерского Ровенского полка и около месяца тому назад пропал без вести на австрийском фронте… А за полтора месяца до того, как пропасть, отправил невесте письмо – мол, между нами все кончено. Причины? Насколько я знаю, – пожал плечами корнет, – о причинах Щербинин не написал ни строчки.

– Может, ему на передовой какая-нибудь сестричка милосердия голову вскружила? – предположил Гумилев. – Бывает, знаете ли…

– Это точно, – задумчиво кивнул Голицын. – И не такое бывает. Но ваша родственница, корнет, чудо как хороша! Эх, господа! Помнится, что до войны со скукой повседневной жизни меня примиряло существование красивых женщин…

4

Двумя неделями позже дружеского застолья в «Бродячей собаке» два гусара – поручик Сергей Голицын и прапорщик Николай Гумилев – оказались в малороссийском городке Ровно, где располагалась ставка командующего Юго-Западным фронтом генерал-лейтенанта Алексея Алексеевича Брусилова.

Была середина мая, самый приятный в этих краях сезон, когда солнце еще не палит безжалостно украинские степи, а ласкает их своими лучами. Черемуха уже успела отцвести, теперь городок утопал в цветущей сирени. Легкий южный ветерок заносил ее аромат в открытые окна штаба фронта.

Над длинным рабочим столом склонились двое русских военных, два генерала, внимательно рассматривающих топографическую военную трехверстку. Карта пестрела многочисленными специальными значками, пометками, разноцветными стрелками, которые ничего бы не сказали человеку непосвященному, но этим двоим людям говорили о многом.

Одним из них был командующий Юго-Западным – или, как его неофициально называли, австрийским – фронтом генерал-лейтенант Алексей Алексеевич Брусилов.

С годами он не потолстел и не обрюзг, его отличала безупречная, несмотря на шестидесятитрехлетний возраст, осанка кадрового военного, на мужественном, волевом лице со скобкой коротких пшеничных усов выделялись пронзительные серо-голубые глаза. Их взгляд был внимательным и строгим.

Служебный механизм в армиях Юго-Западного фронта, которым командовал Брусилов, был отлажен, словно швейцарские часы, дисциплина поддерживалась образцовая, а боевая выучка офицеров и нижних чинов была выше всяческих похвал. Причем – и это очень важно! – солдаты своего командующего фронтом любили, верили ему и готовы были по его приказу идти в наступление хоть на черта с рогами. Боевой дух в частях фронта был очень высок. Подчиненные генерала Брусилова знали: он не из тех военачальников, что идут к победам, заваливая неприятеля трупами своих солдат, Брусилов умеет беречь людей и продумывает все до последних мелочей. Еще Брусилов славился тем, что был беспощаден к хапугам, казнокрадам и мошенникам из тыловых интендантских служб, которые (что греха таить!) зачастую присасывались к русской армии, как ненасытные пиявки. Генерал им спуску не давал, невзирая на чины и высокие связи. Пару особенно злокачественных лихоимцев по приказу Брусилова публично расстреляли перед строем, после чего командующий публично пообещал, что следующего пойманного за руку ворюгу он повесит. Зато его войска всегда были отлично одеты, обуты, накормлены, не испытывали недостатка в боеприпасах и медикаментах. Средства связи и транспорта работали превосходно, отлично была поставлена разведывательная служба. Налаженная сеть лазаретов, полевых и эвакуационных госпиталей позволяла легкораненым быстро возвращаться в строй, а раненным тяжело давала шансы выжить.

Генерал Брусилов заслуженно пользовался славой выдающегося военного мыслителя. Он обладал способностью многоуровневого анализа, стратегическим умом, который позволял ему угадывать развитие боевой кампании на несколько шагов вперед.

Даже завистники и недоброжелатели – а их у Алексея Алексеевича среди российского генералитета хватало! – отдавали должное личным качествам Брусилова: уму, воле, трудолюбию, последовательности и глубокой порядочности.

Напротив Брусилова расположился и поправлял сейчас что-то на карте красным карандашом командующий 8-й ударной армией генерал-майор Алексей Максимович Каледин. Он был на восемь лет младше своего командующего фронтом. Этого полководца тоже хорошо знали в войсках, он выдвинулся еще в самом начале Великой войны. Каледин, как и его непосредственный начальник, генерал Брусилов, в прямом смысле неусыпно заботился о своих офицерах, унтерах, солдатах и казаках. Он самолично расставлял караулы и самолично же наблюдал за неприятелем, выбираясь на самые передовые аванпосты своей ударной армии, входил во все детали окопной жизни. Как только времени хватало! «Я не сплю и не отдыхаю, чтобы армия спала и отдыхала», – не раз говорил он Брусилову, и это была не рисовка, не преувеличение, а истинная правда. Только богатырское здоровье позволяло ему выдерживать такую нечеловеческую нагрузку. Каледин прославился как отличный тактик, мастер стремительного маневра. Противник ожидал его в одном месте, а он вдруг появлялся совсем в другом, атаковал с марша и одерживал победу. При этом пылкий темперамент удачно сочетался у Алексея Каледина с трезвым и холодным рассудком опытного командира.

Генералы негромко, но оживленно переговаривались. Речь шла о будущем наступлении, которое планировалось начать послезавтрашним утром. Оба полководца возлагали на это наступление большие надежды, считая, что его успех позволит резко изменить ход войны и решительно склонить чашу весов в сторону армий союзников по Антанте.

Еще осенью 1915 года Брусилов при деятельном участии Каледина подготовил обширный меморандум, поданный на имя государя императора, в котором детально разрабатывался план летней кампании против германцев и австрийцев. Копии меморандума Брусилов направил военному министру и генералу Алексееву в Генштаб.

Замысел Брусилова был смелым, решительным и дальновидным, он опирался не только на военные, но и на политические реалии. Изначально общий план операций русской армии на летнюю кампанию 1916 года, разработанный Ставкой Верховного главнокомандующего и Генштабом, исходил из того, что решительное наступление следует предпринять только севернее Полесья, то есть войсками Северного и Западного фронтов, против германцев. Юго-Западному фронту ставилась оборонительная задача.

Нет, возражал в своем меморандуме Брусилов, главный удар нужно наносить значительно южнее, в направлении Львова, по австро-венгерским войскам. Тогда, в случае успеха, освобождается Галиция и открывается перспектива перенесения боев от подножья Карпат на правый берег Тисы, в центральные районы двуединой империи с последующим развитием марша на Будапешт и Вену. После захвата Вены придет пора выходить на оперативный простор центральной и южной Европы, прорываться к Балканам.

Сражаться с мононациональной немецкой армией не в пример тяжелее, чем с австрийской, в которой кого только нет: тут тебе и чехи, и словаки, и мадьяры, и босняки… Много славян, а с русскими они воюют без всякого желания, из-под палки. Те же чехи целыми батальонами в плен сдаются, что легко объяснимо: надоели им Габсбургская монархия и лично престарелый Франц Иосиф хуже горькой редьки. Про румын и говорить нечего, всей Европе известно, что вояки из них аховые.

Если наносить удар на севере, то наступать придется через земли с польским в основном населением. А поляки к русским относятся, мягко говоря, без особой симпатии. Ничего удивительного в этом нет. Вспомним хотя бы, как в конце восемнадцатого века Пруссия, Австрия и Россия трижды делили Польшу и в конце концов разрезали ее «на троих». Екатерину Великую поляки до сей поры иначе как «курвой» не именуют.

Да и польское восстание при Александре II – это тоже… ой-ой-ой! Кровушки с обеих сторон было пролито преизрядно.

А вот на юге нас встретят как освободителей от австрийского гнета, да и на Балканах еще не успели забыть славные страницы Русско-турецкой войны: Плевну, Шипкинский перевал.

Брусилов умел убеждать и настаивать на своем, и вот идут последние приготовления к долгожданному наступлению. В прифронтовой полосе сконцентрированы колоссальные людские массы, по рокадным дорогам передвигаются к месту будущего прорыва резервы пехоты и штурмовой артиллерии, саперные и инженерные войска… Передвижение это происходит скрытно, осторожно, под покровом ночной темноты. И, судя по всему, меры маскировки оказались вполне действенными…

– Я так думаю, Алексей Алексеевич, что австрийцы о наших намерениях не догадываются, – довольным тоном сказал Каледин.

– Ваши слова, Алексей Максимович, да Богу бы в уши. Мне тоже сдается, что мы сумели их обмануть. Если и догадываются, то не верят, что такую оборону можно прорвать. Мы ведь сильно рискуем, оголяя северный фланг фронта: если завязнем, то вашей армии не позавидуешь. – Брусилов вздохнул: он по-особому относился к 8-й армии, еще совсем недавно (года не прошло) Алексей Алексеевич сам командовал ею.

– Рискуем? – переспросил Каледин. – Не без того, но, помнится, Наполеон говорил, что его генералы порой проигрывают сражения потому, что думают, будто войну можно вести без риска. Даст Господь, не завязнем. Это умный, стратегически грамотный и оправданный риск. Только вот не нравится мне появление на ветке Львов – Ковель некоего бронепоезда.

– Это данные аэропланной разведки?

– Да. И никак в голову не возьму, что там этому бронепоезду понадобилось?

…Ординарец Брусилова распахнул перед молодым офицером дверь. Голицын отдал честь, не без гвардейской лихости щелкнул каблуками:

– Ваше высокопревосходительство! Поручик Лейб-гвардии гусарского Его Величества полка Сергей Голицын прибыл в ваше распоряжение!

– Вот и прекрасно, что прибыли, – довольно сказал Брусилов, бегло пролистав документы, переданные ему Голицыным. – Нам очень нужны толковые офицеры, а ваш послужной список впечатляет. Впрочем, я и помимо формуляра слышал о вас весьма лестные отзывы от генералов Юденича и Огановского. Познакомьтесь, поручик, моя правая рука, командующий 8-й армией генерал Алексей Максимович Каледин.

Ни в Брусилове, ни в Каледине не было и тени надменности, высокомерия и той глупой напыщенности, которая свойственна бездарностям и дуракам, случайно занявшим высокое положение.

В ответ на сдержанный поклон поручика Каледин добродушно улыбнулся:

– А я прекрасно помню этого молодца, Алексей Алексеевич! В 1913 году, в сентябре, проходили войсковые маневры на среднем Дону, под Калачом. После маневров, как положено, смотр. Так вот, князь тогда был еще подпоручиком, и когда после смотра пошли соревнования по парфорсу и рубке лозы, он даже моих земляков обставил и взял первый приз – белую черкесскую бурку. Лихой наездник, настоящий гусар, ничего не скажешь! Я рад, поручик, что вы будете служить на нашем фронте.

Алексей Максимович Каледин был уроженцем Дона, происходил из старинного казачьего рода, самозабвенно любил кавалерию и все, с ней связанное, хоть и понимал трезвым умом, что Великая война станет скорее всего лебединой песней этого рода войск.

В комнате послышался резкий неприятный звук: зазуммерил большой черный телефон, стоящий на приставном столике. Генерал Брусилов уделял повышенное внимание современным средствам связи и управления войсками – штаб фронта, штабы всех четырех армий, дивизионные и даже некоторые полковые штабы были связаны единой телефонной сетью.

Брусилов снял громоздкую трубку аппарата:

– Командующий фронтом на проводе. Говорите! Кто? А-а, это вы, полковник. – Брусилов повернулся в сторону Каледина. – Это начальник вашей армейской разведки.

Некоторое время Брусилов сосредоточенно слушал, изредка переспрашивая: командующий был несколько туг на ухо, сказывались последствия давней контузии, полученной под Мукденом.

– Говорите громче, полковник! Утверждает, что бежал из австрийского плена? Как, вы сказали, его фамилия? Щербинин? Так что, вы отправили его сюда, в штаб? На автомобиле? Вот и превосходно. Раз этот человек желает поговорить непосредственно со мной, то я его выслушаю. Благодарю за службу, господин полковник.

Заслышав фамилию Щербинин, Сергей насторожился: что-то она ему напоминала, какой-то недавний эпизод, разговор…

«Ах да! Конечно же! – Поручик чуть по лбу себя не хлопнул. – Две недели тому назад корнет в «Бродячей собаке» называл эту фамилию. Жених той очаровательной барышни, который почему-то дал красавице отставку. Впрочем, возможно, совпадение. Щербинин – фамилия не особенно редкая, может, это и не он. Хотя, помнится, Ланский говорил, что избранник Натальи пропал без вести именно на австрийском фронте…»

Лицо Брусилова выражало удивление, он слегка пожал плечами:

– Представьте, господа, полковник Грищенко доложил, что час назад через линию фронта каким-то чудом – все же по тройной линии окопов и с нашей, и с австрийской стороны! – пробрался некий странный мужчина. Утверждает, что он русский офицер, бежавший из плена. Требует срочно доставить его в штаб, говорит, что располагает сведениями исключительной важности.

– Грищенко – очень толковый и опытный офицер, лучшего начальника разведслужбы армии я представить не могу, – решительно сказал Каледин. – Раз полковник направил этого загадочного субъекта сюда, да еще так экстренно, на автомобиле… Видимо, там в самом деле нечто существенное. Но как он прошел передовую?! Уму непостижимо: там не только траншеи, там пулеметы, колючая проволока, минные поля… Это настораживает. Что, если мы имеем дело с провокацией, если противник хочет нас дезинформировать?

– Ваше высокопревосходительство, позвольте поинтересоваться: каково имя этого офицера? – спросил Сергей. – Щербинин, а имя? Не Владимир, случаем?

– А что, вы знали некоего Владимира Щербинина? – задал Брусилов встречный вопрос. – Нет, имени мне полковник Грищенко не назвал. Было бы просто замечательно, если бы этот человек оказался вашим знакомцем. Тогда снимались бы все возможные сомнения в том, что это действительно наш офицер, сбежавший из плена. Впрочем, минут через десять его должны будут доставить сюда… Вот что, поручик, давайте отложим нашу беседу до вечера. Заходите ко мне на квартиру, тогда обсудим круг ваших служебных обязанностей. А сейчас я хочу подробно расспросить этого человека. И еще, поручик, присмотритесь к нему и, если точно опознаете своего знакомого, дайте мне немедленно об этом знать.

– Лучше я сделаю это не здесь, а на улице, встречу его у автомобиля, – предложил Голицын. – Для начала просто посмотрю на него издали. Если признаю, тотчас сообщу вам об этом. Но… Вы же согласитесь, господин генерал, что фамилия не из редких, так что если это не Владимир, это не значит, что он лжет. А ведь он может обидеться, решить, что его в чем-то подозревают…

Брусилов одобрительно кивнул:

– Верно. Вы тактичны и деликатны, я ценю эти качества в людях.

– Ваше высокопревосходительство, позвольте обратиться с просьбой. Вместе со мной в Ровно прибыл мой приятель, прапорщик Николай Гумилев, тоже гусар. Он откомандирован в 8-ю армию генерала Каледина. Это храбрый и умный офицер.

– Позвольте, поручик, – это не известный ли поэт и военный корреспондент «Биржевки»? – тут же поинтересовался Брусилов.

– Именно он, – подтвердил Сергей.

– Знаете что, заходите ко мне вечером вдвоем с вашим приятелем. Я читал его «Записки кавалериста», очень достойно написано. Интересно будет лично познакомиться с автором.

Голицын улыбнулся:

– Как раз об этом я и хотел попросить вас, господин генерал.

…Николай Гумилев поджидал Сергея Голицына, сидя на лавочке в небольшом сквере, разбитом рядом со зданием штаба.

– Ну что, князь? Вас уже послали в самое пекло? – с чуть заметной и необидной усмешкой спросил он. – Где пушек гром и сабель звон?

– Надеюсь, в это славное местечко мы отправимся вместе, – рассмеялся в ответ Голицын и рассказал о том, как приветливо встретил его командующий фронтом.

– Мы с вами, Николай Степанович, приглашены Брусиловым на что-то вроде вечернего чая. Даст Бог, будет и что-нибудь покрепче… Вот там и поговорим о наших перспективах. Вы ведь тоже рветесь на передовую, в настоящее дело?

– Еще бы! Отсиживаться в армейских тылах – это не для меня.

Разговор прервался: напротив штаба остановился крытый брезентом армейский «Паккард» защитного серо-зеленого цвета на литых каучуковых шинах. Задняя дверца открылась, из автомобиля выбрались трое: два молодцеватых казачьих хорунжих и человек в рваной русской офицерской шинели без погон, грязных изодранных галифе и разбитых сапогах. Словом, выглядел этот молодой мужчина, как натуральное огородное чучело. К тому же лицо его было сильно обезображено бугристыми шрамами, несомненно оставшимися после ожоговых спаек. Да, около года назад он явно горел: это подтверждала розовая, словно младенческая кожа лба, то, что бровь у него осталась только левая, а ресницы выгорели начисто.

Однако ни смеха, ни жалости его внешний вид не вызывал: в твердом взгляде серых глаз читалось сдержанное достоинство. Как-то сразу становилось ясно – этот мужчина никогда не скажет того, чего не думает, и не поступит противно своим понятиям о чести.

«Он или не он? – думал Голицын, напряженно всматриваясь в это обезображенное лицо. – Да-а, здорово ему досталось!.. Такие ожоги… Да и три года с 1913-го прошло, причем какие годы… Пойди признай тут. Впрочем, почему бы не спросить впрямую?»

– Минуту, Николай Степанович, и вглядитесь, будьте любезны, в этого человека. – Поручик встал со скамейки и сделал несколько шагов наперерез группе из троих людей, направлявшихся к крыльцу штаба.

Козырнув, Голицын спросил:

– Милостивый государь, я имею честь видеть господина графа Щербинина?

Обгоревший мужчина остановился как вкопанный, поднял на Сергея пронзительный взгляд, коротко кивнул:

– Да. Но я не припомню, чтобы встречался с вами.

– Владимир? – неуверенно сказал поручик. – Я Сергей Голицын. Ну, как же: в 1913 году, на среднем Дону… На войсковых учениях… Вспомнили?

Мужчина в рваной шинели на мгновение замешкался, затем отрицательно покачал головой:

– Нет. И не мог вспомнить: я не участвовал в тех маневрах, а зовут меня Анатолий. Но я знаю, за кого вы меня приняли – за Владимира, это мой сводный брат. Увы, он пропал без вести полтора месяца тому назад. Простите, господин поручик, но я не располагаю временем для разговора с вами: мне срочно нужно увидеть командующего фронтом.

В некоторой растерянности поручик вернулся к скамейке.

– Я обратил внимание на человека, с которым вы разговаривали. Тут волей-неволей обратишь. Досталось же ему, ожоги жуткие, – сказал Гумилев, почти дословно повторяя мысленную реплику Сергея. – И кто же он такой?

Выслушав ответ Голицына, Николай Степанович призадумался.

– Надо же, – сказал он наконец, – то ли мир тесен, то ли прослойка тонка… Представьте, князь, я ведь был знаком с Анатолием Щербининым, правда, шапочно. Году этак в 1909-м или 1910-м он несколько раз заходил в «Собаку». Репутация у него, помнится, была скандальная: отчаянный гуляка, записной дуэлянт, картежник… Кстати, сочинял весьма остроумные стихотворные пародии и эпиграммы. Я тоже от него пародии удостоился, мне она очень понравилась, удивительно точно был схвачен мой стиль. И, вспоминаю, я краем уха слышал то ли от Кузмина, то ли от Городецкого, что у этого талантливого шалопая есть старший сводный брат…

– Так это он? Анатолий Щербинин? – жадно спросил Сергей. – Вы его узнали?

Гумилев только плечами пожал:

– В чем-то похож. А в чем-то – совсем другой человек. Что вы хотите, князь, прошло целых шесть лет, из них три года войны. Людям свойственно меняться. Да еще эти жуткие ожоговые шрамы… Поговорить бы с ним!

– А что ж, – отозвался Голицын, – и поговорим. Несколько попозже. Заинтересовал меня этот человек.

5

Два мощных паровоза, обшитых стальными листами, тащили за собой тяжелую тушу австрийского «командного» бронепоезда по рельсам железнодорожной ветки Львов – Ковель. Бронепоезд двигался по направлению, перпендикулярному линии фронта, постукивал колесами на стыках, медленно приближаясь к передовым позициям. На холмы и перелески Галиции опускался тихий майский вечер. Искры, вылетавшие из паровозных труб, ярко вспыхивали на фоне потемневшего неба.

Блиндированный штабной вагон бронепоезда делился на отсеки, одним из которых был походный кабинет начальника австрийского Генерального штаба, барона Франца Конрада фон Гетцендорфа.

В войсках семидесятитрехлетний фон Гетцендорф пользовался популярностью. Особыми полководческими талантами барон не блистал, но был снисходителен и добродушен, осторожен, аккуратен, не увлекался националистической риторикой, унижающей мадьяр, чехов и словаков, а иногда даже проявлял неожиданное остроумие.

Император Франц Иосиф тоже благоволил своему бессменному начальнику Генерального штаба. Престарелый монарх был весьма невыразительным человеком бюрократического склада мышления, недаром при переписи населения в Вене он записал себя в анкете как «самостоятельного чиновника». Однако Франц Иосиф питал почему-то слабость ко всему военному, обожал носить мундир, самолично ревностно следил за тем, чтобы солдаты тщательно застегивались на все пуговицы и до блеска начищали сапоги… Несмотря на свою военную манию, австрийский император ни разу не выиграл ни одну войну.

Конрад фон Гетцендорф соответствовал представлениям Франца Иосифа об идеальном офицере: рост под два метра, плечи развернуты, грудь колесом, пышные седые усы и орлиный взор. Что же до блистательных военных побед, так не всем же быть Мольтке и Клаузевицами!

Не приходится и говорить, что когда нагрянул 1914 год, сам Франц Иосиф и его верный начальник Генштаба вовсе не противились войне, запамятовав свой неудачный военный опыт. Как раз наоборот.

Надо сказать, что благостная Вена, столица вальсов, весь тот мир и спокойствие начала века, о которых с таким умилением вспоминали позже, на полях сражений, были не чем иным, как отраженным теплом пламени, вспыхнувшего яркими языками перед тем, как погаснуть. Многое предвещало конец двуединой империи и Габсбургского дома: судьба брата императора Максимилиана, который дал согласие на коронацию в качестве мексиканского императора и закончил свою жизнь под пулями военного трибунала, и прежде всего судьбы двух наследников – Рудольфа, покончившего с собой, и Фердинанда д’Эсте, смерть которого в Сараево послужила поводом для чудовищной бойни.

В войсках, в народных массах, в аристократических и придворных кругах – словом, во всех слоях общества Франца Фердинанда д’Эсте терпеть не могли. Конрад фон Гетцендорф хорошо знал Фердинанда, долго служил под его началом и вскоре после убийства эрцгерцога – таков был официальный титул наследника австро-венгерского престола – прославился на всю империю примечательной фразой, так охарактеризовав своего покойного шефа: «Он был невыносим потому, что был несчастен».

Сегодня в своем передвижном штабе фон Гетцендорф принимал высокого гостя – Верховного главнокомандующего австрийскими войсками эрцгерцога Фридериха, который сел на командный бронепоезд в Лемберге, куда специально приехал на встречу с начальником Генерального штаба из Кайзер-Эберсдорфа, венской императорской резиденции.

Везло старому вояке фон Гетцендорфу на эрцгерцогов! И, что характерно, один другого лучше…

Фридерих, который был на четверть века моложе фон Гетцендорфа, обладал типичной для Габсбургов внешностью: немного скошенным лбом с хорошо выраженными надбровными дугами, массивной нижней челюстью с тяжеловатым подбородком, прикрытым аккуратно постриженной бородой. Волосы, изрядно поредевшие на лбу и висках, припорошены ранней сединой. Его темно-серые, чуть навыкате глаза казались странно неподвижными, какими-то стеклянными. Не красавец, конечно, однако выглядел солидно.

К сожалению, по глубокому убеждению фон Гетцендорфа, эрцгерцог и Верховный главнокомандующий разбирался в искусстве войны, как кошка в алгебре. Говоря совсем уж откровенно, фон Гетцендорф считал наследника австро-венгерского престола самоуверенным титулованным болваном…

Поэтому беседа их складывалась непросто. Разговор вертелся вокруг возможного русского наступления по всему Юго-Западному фронту. Зря Брусилов с Калединым надеялись, что небывалая концентрация их войск останется без внимания противника; австрийские разведывательные службы тоже не зря свой паек ели.

Фридерих напирал на то, что у австрийцев даже сегодня, в условиях глубоко эшелонированной обороны, недостаточно сил, чтобы противостоять дикой азиатской орде:

– Русских слишком много… И мы ничего не сможем с ними поделать в случае наступления! Они завалят наши траншеи трупами и пойдут дальше, нацеливаясь на Лемберг…

Франц Конрад фон Гетцендорф с легкой усмешкой заметил:

– А вот наши союзники в Берлине предложили попробовать этот минус обратить в плюс.

– Вы о чем?

– Я о концентрации русских… Очень неплохо, если русские завалят траншеи трупами. При условии, что это будут их траншеи, а не наши.

Фридерих удивленно поднял брови:

– Я все же не понимаю…

– Сейчас поймете. Наши берлинские союзники и гм-м… друзья… – фон Гетцендорф сделал многозначительную паузу. Он недолюбливал пруссаков и считал себя в куда большей степени немцем, нежели они. – Так вот, наши друзья полагают, что скопление большого числа людей в одном месте – прекрасная среда для развития инфекций. Если кто-то один заболеет чем-нибудь эдаким, смертельно опасным… Где один, там и два, и сто, и тысяча, и… Понимаете? Русским придется забыть о наступлении.

– Но наши солдаты и офицеры тоже изрядно сконцентрированы на узкой полосе фронта, они окажутся в столь же плачевном положении, – возразил эрцгерцог.

– Отчего же?.. Они надежно отгорожены от русских варваров нейтральными полосами, рядами колючей проволоки, окопами, траншеями и всем прочим. Так что все будет зависеть от того, с какой стороны линии фронта заболеет этот «кто-то». Германский Генштаб предлагает… Как бы это выразиться поделикатнее, слегка помочь судьбе и Господнему промыслу направить действие высших сил в… э-э… нужную сторону. Но если честно, мне не очень-то нравится их предложение!

– Могу себе представить! – поморщился Фридерих, тоже пруссаков не слишком жалующий.

Стоит заметить, что геополитическая ситуация в Европе начала двадцатого века запуталась до последней степени. Власти Австро-Венгрии, в частности, терпеть не могли северного соседа, молодой и нахальный рейх, крепнущий год от года. «Выскочки и плебеи Гогенцоллерны лишили нас, Габсбургов, императорского титула в империи всех немцев!» – так считал престарелый Франц Иосиф, и эрцгерцог Фридерих такую точку зрения всецело разделял. Но…

Геополитика – хитрая штука, и грязи в ней еще больше, чем в политике обыкновенной. Слаба была одряхлевшая Австро-Венгрия против кайзеровской Германии, приходилось дружить из-под палки, принимать позу подчинения.

– Боюсь, что до конца вы представить этого не можете. Впрочем, выслушайте сами господина полковника Хейзингера, он, должен заметить, умеет убеждать, – буркнул в усы Гетцендорф и нажал кнопку вызова адъютанта.

– Отто, скажите герру полковнику, что эрцгерцог готов выслушать его соображения и предложения.

Через минуту в походный кабинет вошел высокий, худощавый и сутулый мужчина среднего возраста в мундире полковника медицинской службы рейхсвера. У него было холеное бесстрастное лицо с маленькими колючими, как бы ощупывающими все вокруг себя глазками. Ощущалась в его взгляде какая-то пугающая, холодно-расчетливая решимость.

– Полковник Рудольф Хейзингер.

Немец явно не любил терять времени даром: уже через пять минут после того, как он начал «излагать свои соображения и предложения», эрцгерцог Фридерих и фон Гетцендорф почувствовали, что, во-первых, это говорит не дилетант, а человек, обладающий полнотой научного знания о предмете, а во-вторых, что сами они едва понимают смысл одного слова из десяти.

Еще бы! Рудольф Хейзингер все ж таки был не только полковником германской армии, но и профессором Берлинской Императорской Военно-медицинской академии, а это очень серьезное учреждение.

На двоих австрийцев обрушился настоящий град из малопонятных и заковыристых терминов. Некоторые звучали просто неприлично, некоторые – устрашающе. «Колиэнтерит», «каловый перитонит», «патогенность», «вирулентность», «боевые штаммы тифозного микроба» и так далее, и тому подобное.

Послушав некоторое время всю эту грозно звучащую абракадабру, фон Гетцендорф подумал, что Рудольф Хейзингер специально подавляет их своей ученостью и эрудицией, чтобы сломить возможное сопротивление. Ведь он предлагал очень грязное и дурно пахнущее дело, как в прямом, так и в переносном смысле слова. Начальник австрийского Генштаба был в самых общих чертах осведомлен о замыслах Хейзингера, санкционированных германским Генштабом.

«Вот и занимались бы подобной пакостью у себя, на Восточном фронте, – угрюмо подумал Конрад фон Гетцендорф. – Так нет, господа из Берлина опасаются сами изгваздаться в этом жутком дерьме, если правда вдруг всплывет! А нас, нашей чести и нашей репутации им не жалко…»

– Остановитесь, господин полковник! – протестующе поднял руку эрцгерцог. – Вы можете кратко, четко и ясно, на обычном человеческом языке объяснить нам самую суть вашего плана? Без всяких там патогенностей и вирулентностей, провалиться мне в преисподнюю, если я в состоянии уразуметь, что это такое.

– Конечно, могу. – Уголки тонкогубого рта чуть приподнялись вверх, обозначая улыбку. – Кстати, ничего сложного в упомянутых вами терминах нет. Вирулентность – это, проще говоря, степень заразности микроба. А патогенность – степень вредности. Ясно, что для наших целей необходимы, возможно, более патогенные и вирулентные возбудители, а вместе два этих замечательных свойства встречаются редко. Но ничего: для наших русских друзей мы подобрали то, что нужно. Мало им не покажется.

«Надо же, он уже говорит о «наших» общих целях», – мелькнула у фон Гетцендорфа совсем уж невеселая мысль.

Рудольф Хейзингер не нравился барону Конраду фон Гетцендорфу. С самого начала, с первого взгляда полковник медицинской службы не вызвал у него симпатии, а его дальнейшее поведение отнюдь не способствовало повышению доверия. Вскоре Хейзингер стал вовсе неприятен австрийскому аристократу.

То, что предлагал этот малосимпатичный немец, было воистину омерзительным и не имело ничего общего с неписаными и писаными правилами ведения войны. Но… Мерзость могла оказаться очень и очень эффективной, это Конрад фон Гетцендорф уловил сразу.

Суть замысла сводилась к предельно простому соображению: большинство рек, речушек, ручьев и подпочвенных потоков, протекающих по ту сторону фронта, на русской территории, берут начало в Карпатских горах. А горы эти находятся по эту сторону линии фронта, на австрийской территории. Течение стоковых поверхностных вод и падение водоносных пластов идет, естественно, сверху вниз. То есть в данном конкретном районе Европы – с запада на восток.

Тогда, если заразить воду болезнетворными микробами на австрийской стороне, то чуть позже зараза окажется по ту сторону, ее просто течением снесет к русским. И дело в шляпе!

Конечно, все не так просто, нужен точный расчет дозы и того самого «чуть позже», которое потребуется микробам, чтобы оказаться там, где они начнут свое жуткое воздействие на людей. Важно, чтобы они не потеряли пресловутой вирулентности! Но если за дело возьмется такой ас, специалист и профессионал, как профессор микробиологии, а по совместительству полковник медслужбы рейхсвера Рудольф Хейзингер…

Тогда шансы на успех акции становятся весьма велики!

– Брюшной тиф, – мертвенно улыбнулся Хейзингер, – способен выкосить тысячи русских. А представьте, какое моральное воздействие это окажет на противника!

– Это – низость, полковник! – мрачно произнес Фридерих. – Это против законов морали и правил цивилизованного ведения войны.

– Да неужели? А на мой, и не только мой, взгляд, моральны и цивилизованны все способы, которые дешевы, просты и выводят из строя возможно больше солдат противника в самые кратчайшие сроки. Мы уже провели подобную операцию против русских в Восточной Пруссии. Эпидемия сапа, инициированная нами, выкосила едва ли не три четверти кавалерийских лошадей, в результате чего большинство русских кавалерийских частей было преобразовано в пехотные. Очень удачная акция получилась.

– Но ведь тут люди станут болеть и умирать, а не лошади!

– Люди? Недочеловеки, варвары, азиаты, – пренебрежительно пожал плечами Хейзингер. – Туда им и дорога. Его Величество кайзер Вильгельм полностью одобряет этот план. Цистерна с зараженным материалом уже на подходе к Лембергу.

– Без согласования с нами?! Что вы себе позволяете? Вы не в Германии! – В голосе эрцгерцога слышалось сильнейшее раздражение.

Рудольф Хейзингер ни на секунду не промедлил с ответом:

– Если русские начнут успешное наступление на юго-западе, нам придется перебрасывать из-под Вердена и из Восточной Пруссии десятки дивизий и сотни орудий, чтобы заткнуть «дыру». Извините за резкость, ваша светлость, но в Берлине многие уверены, что подданные Его Величества Императора Франца Иосифа умеют лишь вальсы Штрауса танцевать да кофе по-венски варить. Кстати, не припомните, каков национальный долг Австро-Венгрии Берлину? – завершающую фразу Рудольф Хейзингер произнес очень вежливо. Но с таким оттенком вежливости, что звучит страшнее любой угрозы.

Эрцгерцог Фридерих и фон Гетцендорф переглянулись. Еще бы им не помнить, что уже к 1915 году долг Австро-Венгрии своим германским союзникам составлял несколько десятков миллионов марок. По сути, австрийцы воевали за немецкие деньги… А кто платит деньги, тот и заказывает музыку, в политике это правило неукоснительно соблюдается.

– Мы… Мы подумаем над вашим предложением. – Эрцгерцог выглядел весьма подавленно.

– Каков наглец, однако! – раздраженно сказал Франц Конрад фон Гетцендорф, когда Рудольф Хейзингер покинул его кабинет. По мнению барона, представителя старинного аристократического рода, «прусское дворянство» называлось дворянством по чистому недоразумению. – Сразу видно, что пруссак неотесанный. Разговаривает с нами, как с равными, а ведь у него на физиономии написано, что сын лавочника или пивовара.

– Если бы как с равными! – грустно усмехнулся Фридерих. – Он прямо-таки диктует нам условия. Но, судя по всему, нам ничего не остается, как согласиться с этим хамом.

6

Командующий Юго-Западным фронтом генерал-лейтенант Алексей Алексеевич Брусилов славился своей скромностью и неприхотливостью в быту. Он снимал небольшой, словно бы затерянный в старом яблоневом саду домик на окраине Ровно. В этом саду, под отцветающей яблоней, генерал и встретил двух молодых гусарских офицеров.

– Вот что, господа, мы с вами не на плац-параде, а в насквозь нестроевой обстановке, так что оставьте «ваше высокопревосходительство». А то у меня, право, в ушах звенит. Можете обращаться ко мне «господин генерал», а еще лучше «Алексей Алексеевич». – Брусилов указал на два плетеных стула, стоящих рядом с небольшим садовым столиком, обильно усыпанным опавшими яблоневыми лепестками. – Сейчас чаю попьем и побеседуем о делах наших.

– Не скорбных, надеюсь, господин генерал? – Сергей позволил себе улыбнуться. Спокойное дружелюбие прославленного полководца пришлось очень по душе поручику.

– Господь покамест сберегает от тяжких скорбей, – серьезно ответил Брусилов, – но вскоре мы начинаем большое дело, переходим в наступление. Придется нелегко.

Денщик Алексея Алексеевича поставил на столик большой самовар. Николай Гумилев чуть заметно усмехнулся, легким кивком головы указав Голицыну на пышущую жаром посудину. Сергей в ответ подмигнул, они поняли друг друга без слов. Да, на этот раз в самоваре явно не искристое «Адле»… Все правильно, здесь не «Бродячая собака», здесь до передовых позиций меньше пяти верст. Ничего, вот вернемся с победой – наверстаем. Никуда от нас «Собака» не «убредет»…

– Вот вы, господа офицеры, из молодых да ранних, – улыбнулся Алексей Алексеевич. – Читал я ваши корреспонденции, господин Гумилев, со знанием дела написано. Из вас превосходный кадровый военный получился бы.

– Благодарю, господин генерал, – коротко поклонился Николай Степанович. – Не скрою, ваша оценка особенно приятна мне.

– О ваших, поручик, боевых делах я тоже немало наслышан, – продолжал Брусилов. – Вот послушайте, господа, как вам на свежий взгляд покажется наш с генералом Калединым план…

Говорил Брусилов не более четверти часа, но сумел дать четкую и довольно подробную картину предстоящей операции по прорыву австрийского фронта. Сергей Голицын и Николай Гумилев слушали генерала очень внимательно.

Князь Сергей Голицын был далеко не так прост, как казалось некоторым. За его внешней, чуть напускной веселостью и гусарской бравадой скрывались ясный, твердый ум, способность разбираться в весьма сложных, запутанных проблемах военной тактики и стратегии, накрепко переплетенных к тому же с вопросами внешней и внутренней политики Российской империи. Мало ли, что поручик! Невелик чин, но год тому назад старый стреляный лис, министр Двора, член Государственного совета, граф Владимир Борисович Фредерикс сказал Сергею в доверительной личной беседе, что такой поручик двух полковников стоит. Все правильно, и совсем неспроста поручик Сергей Голицын пользовался в частях русской кавалерии громкой и заслуженной известностью.

Николай Гумилев не уступал поручику в остроте ума, хотя и не столь свободно ориентировался в хитростях военной науки.

– Превосходный план! – сказал Голицын, когда генерал закончил и предложил им высказаться. – Смелый, красивый. И если он успешно реализуется, противнику не поздоровится. Причем солоно придется не только австрийцам, но и германцам.

Гумилев только кивнул в знак согласия с мнением Голицына.

– Только простите, Алексей Алексеевич, не слишком мне верится в то, что неприятель не заметил наших приготовлений, – продолжил Сергей. – Как бы не нарваться на какую-нибудь каверзу. Австрийцы, а пуще того германцы, на всякого рода подлые трюки те еще мастера.

– Верно, – поддержал его Гумилев. – Они на все пойдут, чтобы наше наступление сорвать.

– Да ведь и я того же мнения, – озабоченным тоном произнес Брусилов. – И вот в связи с этим… Поручик, вы, надо понимать, не опознали в том сбежавшем из плена офицере своего знакомца?

– Нет, господин генерал. Сам он представился Анатолием Щербининым, сводным братом того офицера, которого я знал. И Николай Степанович, – Голицын кивнул в сторону Гумилева, – косвенно подтверждает его слова.

– Именно что косвенно, – развел руками Гумилев. – С тех пор прошло более пяти лет, да и досталось ему… После таких ожогов… Я же не родная матушка, которая сына хоть каким узнает. Но к чему бы ему лгать?

Алексей Алексеевич вздохнул, отхлебнул крепкого красноватого на просвет чая и задумчиво сказал:

– Действительно, к чему? Я предпочитаю доверять людям. Да, нам с Алексеем Максимовичем он тоже представился поручиком 5-го конно-егерского полка Анатолием Щербининым. И упомянул, что у него есть сводный брат Владимир, пропавший недавно без вести.

– Вот как? – чуть удивленно сказал Голицын. – Получается, что в одном полку служили два брата Щербининых и с обоими стряслось несчастье: один был тяжело ранен и угодил в австрийский плен, другой и вовсе без вести пропал… Впрочем, чего на войне не бывает. Ох, не позавидую я отцу этих сводных братьев!..

– Дело в том, господа, что этот офицер поведал нам с Калединым о загадочных и весьма настораживающих меня вещах, – сказал Брусилов. – В плену Щербинин назвался прапорщиком запаса, закончившим Императорское Училище правоведения, хоть он – кадровый офицер. И скрыл знание немецкого языка.

Поручик Голицын понимающе кивнул: ясное дело, к человеку, который совсем недавно надел военную форму, а до того был насквозь штатским юристом, отношение не такое бдительное. Проще говоря, стеречь его будут не слишком строго, тем более если он немецкого не знает.

– Лагерь, куда угодил Щербинин, был в Лемберге, – продолжал генерал. – Условия оказались более чем сносные: вы наверняка осведомлены о том, что плен у австрийцев куда гуманнее, чем у германцев или турок. Под «честное слово офицера» пленным даже давали иногда что-то вроде увольнительной в город. На час, на два. Впрочем, ничего удивительного: мы с пленными австрийскими офицерами поступаем точно так же. Так вот, на одной из таких нечастых прогулок по городу Щербинин совершенно случайно столкнулся с немцем, полковником медицинской службы Рудольфом Хейзингером, которого знал еще до войны. Откуда знал? По словам Щербинина, он серьезно увлекался современной биологией, особенно идеями Ильи Мечникова, подумывал даже о том, чтобы выйти в отставку и посвятить себя медицинской микробиологии. В 1912 году Щербинин записался в вольнослушатели Берлинской Императорской Военно-медицинской академии, а упомянутый Хейзингер был в то время ее профессором. Словом, Щербинин учился у него. Посещал лекции Хейзингера, его семинары, участвовал в клинических исследованиях. На взгляд Щербинина, Хейзингер – исключительно эрудированный и сильный ученый, причем не только теоретик, но и практик.

– Так что, этот немецкий профессор не признал при встрече своего ученика? – перебив Брусилова, поинтересовался Сергей.

– С такими шрамами? – покачал головой генерал. – Нет, не признал. А сам Щербинин не торопился представляться своему бывшему профессору, и вот почему: у него есть основания подозревать, что Хейзингер – опасный негодяй, который может принести нам колоссальный вред. Щербинин был осенью прошлого года на Западном фронте, в Восточной Пруссии. Там начался внезапный падеж наших кавалерийских лошадей. Эпидемия сапа. А командование фронта знало о довоенных научных интересах и увлечениях Щербинина, ему дали ознакомиться с некоторыми материалами контрразведывательного отдела Генштаба. Эпидемия началась внезапно, и ее начало как раз совпало с появлением в прифронтовой полосе загадочного санитарного отряда под командованием… Кого бы вы думали?

Алексей Алексеевич сделал многозначительную паузу. Была у Брусилова такая невинная слабость: любил он театральные эффекты.

Отчего бы не подыграть?

– Неужели того самого профессора из Берлина? – чуть преувеличенно удивленным тоном осведомился Гумилев.

– Вот именно! И Щербинин предположил, что эпидемия – его рук дело!

– А доказательства? – подал голос Голицын.

– Прямых нет, но имеется масса косвенных. И мы же не в суде! – воскликнул генерал. – Мне тоже не хочется верить в этакую подлость, однако… Словом, Щербинин повел себя умно: он скрытно проследил за Хейзингером. Германец направился к Лембергскому вокзалу, а там по запасным путям пробрался к командно-штабному австрийскому бронепоезду. Замечу, что этот бронепоезд – наша с Алексеем Максимовичем непроходящая головная боль. Как утверждают наши воздушные разведчики, бронепоезд примерно с той поры, как Щербинин наткнулся на Хейзингера, постоянно и совершенно несистемно курсирует в прифронтовой полосе. Болтается, прости господи, как дерьмо в проруби. И что бы это все значило? Щербинин предположил, что дело здесь нечисто, что против нас замышляется биологическая диверсия. Да, как в Восточной Пруссии, а возможно, и более масштабная. Он решил бежать, не считаясь с опасностью перейти через линию фронта и поставить в известность командование. То есть меня с Калединым.

– Надеюсь, из той «увольнительной» Щербинин вернулся? – спросил Сергей. – Негоже русскому офицеру нарушать слово, даже если оно дано неприятелю.

– Вернулся, – кивнул Брусилов. – Не захотел нарушать законов чести и подводить своих товарищей по плену. Затем двое суток выжидал подходящего момента. В детали своего побега он меня посвящать не стал, сказал лишь, что это было не особенно сложно.

«Скромный, однако, – подумал Голицын. – Убежать из лагеря – в самом деле не такая уж проблема, но вот добраться до линии фронта и перейти через нее…»

– Словом, господа, не исключено, что в лице Рудольфа Хейзингера мы столкнулись с хладнокровным, безжалостным негодяем, а то, что он еще и незаурядный ученый, делает его вдесятеро опаснее, – невесело сказал командующий фронтом. – Кто знает, какие у него черные замыслы? Или, если поставить вопрос более грамотно: каким образом мы можем это узнать? Хотя, скажу по совести, мне не очень верится, что австрийцы пойдут на такое вопиющее нарушение законов цивилизованного ведения войны. Не дикари же они, в самом деле! Не людского суда, так хоть Господа должны побояться!

Алексей Алексеевич набожно перекрестился.

– Ваше высокопревосходительство! – мягко произнес поручик Голицын, тем не менее обращаясь к Брусилову официально. – Вы, я вижу, сомневаетесь, что наши враги способны на столь подлый трюк. Напрасно. Не сомневайтесь: так оно и есть.

– Я полностью согласен с князем Сергеем, – решительно произнес Николай Гумилев. – Ладно еще австрийцы, у тех какая-никакая совесть осталась. Но тевтоны… Со времен князя Александра Невского они извечный, неисправимый и заклятый враг славянства вообще и русского народа в частности. Да они же к нам относятся как к варварам, людям второго сорта! Господин генерал, по моему скромному мнению, ситуацию с немецким полковником и шныряющим туда-сюда бронепоездом необходимо прояснить. Пока не поздно.

– Оно бы замечательно, – уныло ответил Алексей Алексеевич. – Только как?

– А я, пожалуй, знаю, как захватить бронепоезд вместе с полковником, – задумчиво сказал Голицын. – Если, конечно, этот Хейзингер еще там. И прошу вас, ваше высокопревосходительство, поручить мне эту задачу.

– Со своей стороны почту за честь помочь поручику Голицыну в этом предприятии, рад буду послужить под его командованием, – тут же добавил Гумилев.

Командующий посмотрел на двоих офицеров с изумлением:

– Да одну линию фронта чего стоит перейти! – воскликнул он. – Окопы, колючая проволока, минные поля… Вражеские секреты, наконец! А затем еще добраться до бронепоезда, разведать… Это же невыполнимо!

– Не только добраться и разведать, – невозмутимо добавил Сергей. – Я берусь захватить бронированную дуру вместе со всем содержимым.

Брусилов только головой покачал:

– Знаете, милейший поручик, как характеризовал вас мой хороший приятель, генерал Николай Николаевич Юденич? Он сказал, что вы умны, фантастически везучи и что ваша безоглядная отвага граничит с безрассудством! Что вы человек незаурядный, но с авантюристической жилкой и склонный к поступкам самым неожиданным. М-да… Истинный гусар, ничего не скажешь.

– О! – рассмеялся Сергей Голицын. – Это весьма лестная характеристика! Так вы поставите мне такую боевую задачу, ваше высокопревосходительство?

Голицын всегда считал, что нужно ковать железо, пока горячо. Вот он – шанс сразу заняться настоящим, важным, рискованным делом! Пусть Брусилов посчитает его несколько назойливым, даже нахальным… Ведь не в тыл же он просится, в конце-то концов! А победителей не судят.

Князь Голицын обладал счастливой особенностью характера: в свою победу он верил безоговорочно, хоть осмотрительности и трезвости рассудка при этом не терял.

– Я… – помедлил Брусилов, – я подумаю. Скорее да, чем нет.

Гостеприимный дом командующего Голицын и Гумилев покинули уже поздним вечером. На черном бархате южного неба зажглись первые звезды: Арктур в созвездии Волопаса, колючая Спика в Деве. А совсем низко над западной стороной горизонта мрачным свинцовым блеском отсверкивал Юпитер.

– У нас на Неве таких ярких звезд не увидишь, – сказал Гумилев. И, поежившись, добавил, указав на диск Юпитера: – Не люблю эту планету. Она предвестница бед и тревог.

– Нам к бедам и тревогам не привыкать, – отозвался Сергей Голицын.

7

Лемберг (в России его привычно называли Львовом) – город небольшой, но очень старинный и необычайно красивый. Чем-то он напоминает прекрасную Прагу, но без готической строгости и чуть мрачного колорита старинной столицы Чехии.

Совсем рядом с Рыночной площадью, посреди небольшого сквера, под кроной могучего двухсотлетнего платана, расположилась кавярня – так в Лемберге называли уютные маленькие кафе, окруженные открытыми верандами.

Воздух этого раннего майского вечера был свеж и прохладен, сладко пахло молодой листвой, цветущей жимолостью и жасмином. Солнечные лучи наискосок просачивались сквозь нежную туманную дымку, повисшую среди деревьев и кустов сквера, свет приобретал янтарный оттенок. Под жимолостью раскинулся ковер из темно-зеленых кожистых листьев, среди которых виднелось множество небесно-голубых цветов. Знаменитые, воспетые в народных галицийских и украинских песнях барвинки…

Легкий ветерок лениво шевелил батистовые занавески с воланами на окошке кавярни, дышал нежными ароматами зрелой весны, доносил с Рыночной площади немного печальный звук скрипки.

За угловым столиком пустой кавярни сидела в одиночестве молодая женщина в жемчужно-сером платье с искрой простого и благородного покроя без всяких украшений. Прямая и стройная, может быть, чуть полноватая в плечах фигура этой женщины, ее гордо поднятая голова с уложенными короной волосами цвета темной меди, изысканность ее манер – все это сразу привлекало к ней внимание. В молодой даме чувствовался аристократизм, подкрепленный богатством, хоть в наше время эти вещи редко сопутствуют друг другу.

Прическу дамы венчала изящная черная шляпка с пером, лоб и глаза были закрыты прикрепленной к шляпке полупрозрачной тоненькой вуалькой. На столе перед дамой лежал раскрытый на третьей полосе номер берлинской «Die Welt am Sonntag» и номер венской «Unsere Zeit».

К столику с одинокой посетительницей подошел толстый австриец в черном сюртуке. Это был хозяин кавярни, в правой руке он нес небольшой поднос, через левую была перекинута белоснежная салфетка.

– Ваш кофе, бисквитный рулет и меренги, фрейлейн!

– Благодарю вас. – Молодая дама за столиком подняла на толстяка спокойный взгляд больших серых глаз.

– Какой у вас странный акцент, фрейлейн! Очень певучий немецкий, вы, наверное, с юга? Из Баварии? – почтительно поинтересовался любопытный ресторатор.

Дама чуть заметно улыбнулась:

– Вы почти угадали. Меня зовут Магда фон Дроттнингхольм, я происхожу из старинного рода силезского канцлера Карла Отто фон Дроттнингхольма, но с раннего детства живу в Швейцарии, в Базеле. Отсюда и удививший вас акцент. Я представляю Международный Красный Крест. Вам доводилось слышать о такой организации?

– О, да! Конечно! Я всецело и душевно одобряю вашу человеколюбивую деятельность. Могу я еще чем-либо служить вам, фрейлейн?

– Можете. – Она улыбнулась более сердечно. – Подскажите, где у вас тут лагерь для пленных офицеров?

– Вы о русских? Недалеко от вокзала. Хотите им помочь?

– Именно. Это цель моего приезда в Лемберг.

– О, это в высшей степени достойная и гуманная миссия! Но, поверьте, фрейлейн, пленным русским у нас живется весьма неплохо. Во всяком случае, куда лучше, чем у немцев. Помнится, в мою кавярню даже заходили пленные русские офицеры, ведь администрация лагеря иногда отпускает их прогуляться по городу.

– Вот как? – с непритворным удивлением спросила женщина. – Без конвоя?

– Господь с вами, фрейлейн, о чем вы говорите? Конечно, без всякого конвоя, под честное слово офицера…

Любезный ресторатор подробно объяснил фрейлейн из Базеля, как той добраться до вокзала и лагеря русских военнопленных, даже схемку на салфетке набросал. Магда фон Дроттнингхольм поблагодарила хозяина кавярни, расплатилась.

Выпив чашку превосходного кофе по-венски и съев две свежих меренги, она встала из-за столика и неспешной плавной походкой двинулась к выходу. Бисквитный рулет так и остался нетронутым.

Беглым взглядом она окинула свое отражение в огромном зеркале, висевшем рядом с дверью. Недовольно покачала головой, крепче сжала красивые чувственные губы, чуть нахмурилась.

Только очень опытный и наблюдательный человек, заметив, как под тонкой кожей ее виска пульсирует голубая жилка, догадался бы, что молодая женщина не на шутку взволнована…

8

Оба паровоза командно-штабного австрийского бронепоезда, стоявшего на запасном пути товарной станции небольшого галицийского городка Станислав, разводили пары. Запас воды, угля и масла уже был загружен в баки, котлы и тендеры, бронепоезд готовился к отбытию. Кроме блиндированного штабного вагона, двух бронеплощадок с пулеметными казематами и орудийными башнями, в ордере поезда появился вагон с красными крестами в белых кругах на стенках. Санитарный? В составе бронепоезда? Более чем странно…

Чуть в стороне от пути, на котором пыхтели паровозы бронепоезда, стоял черный шестицилиндровый «Хорьх», лучи яркого галицийского солнца бликовали, отражаясь от лакированных боков автомобиля.

На заднем пассажирском сиденье машины сидели двое: эрцгерцог Фридерих и начальник австрийского Генштаба Франц Конрад фон Гетцендорф. Шофер прогуливался неподалеку от «Хорьха», чтобы не мешать разговору высокопоставленных персон.

Разговор между тем был куда как непростым.

– Прицепной вагон с красным крестом – нарушение всех международных конвенций, медицинские вагоны к бронепоездам цеплять нельзя. С тем же успехом на дредноуте можно нарисовать красные кресты и палить во врага изо всех пушек, прикрываясь медицинским статусом, – с нескрываемым сарказмом заметил фон Гетцендорф, указывая собеседнику на красные кресты. – Видимо, герр полковник Хейзингер думает, что таким образом введет в заблуждение русских!

Эрцгерцог Фридерих посмотрел прямо в глаза начальнику Генштаба и очень твердо, словно подчеркивая каждое слово, произнес:

– Меня это не касается. Вас – тоже. Я сегодня отбываю в Кайзер-Эберсдорф, к императору. Самое умное, что мы можем сделать в сложившейся ситуации, – это предоставить наглому пруссаку полную свободу действий. Умыть руки.

– Пожалуй, вы правы, – усмехнулся в седые усы фон Гетцендорф. – Рудольф Хейзингер, конечно же, скотина еще та, но…

– Но его скотство может принести нам ощутимую пользу, – кивнул Фридерих. – А вот если его схватят за руку и Хейзингер окажется по уши в грязи… Мы не станем его вытаскивать.

– Кстати, поездная прислуга и расчеты – боснийцы, – нейтральным тоном произнес фон Гетцендорф и остро посмотрел на эрцгерцога: поймет тот прозрачный намек?

Фридерих понял и оценил. Он благосклонно кивнул:

– О! Вы даже это предусмотрели? Похвально…

– Что ваше высочество имеет в виду? – спросил фон Гетцендорф, прекрасно зная ответ. «У эрцгерцога часто не хватает смелости додумывать мысли до конца, – сказал себе он. – Надо подтолкнуть его, пусть выскажется определеннее».

– Если они погибнут… или попадут в плен. Пусть лучше это будут мусульмане-босняки, чем наши австрийцы! – пояснил свою похвалу эрцгерцог.

Фон Гетцендорф довольно улыбнулся.

В австро-венгерской армии было несколько дивизий, сформированных из боснийцев, то есть славян-мусульман. Офицерами у них, как правило, были словенцы, чехи, хорваты и сербы. Боснийские части отправляли на самые опасные участки фронта, австрийцы считали их людьми второго сорта.

– И все же, – недовольно пробурчал Фридерих, – какая мерзость затевается! Брюшной тиф, фу! Хоть бы что другое, право!

Конрад фон Гетцендорф сочувственно опустил взгляд: в роду Габсбургов к брюшному тифу отношение было особое. Брат Франца Иосифа, отец незадачливого Франца Фердинанда д’Эсте, эрцгерцог Карл Людовик скончался именно от этой болезни. По пути в Палестину, куда он совершал паломничество, Карл Людовик напился воды из Иордана и заразился. Дурацкая смерть…

9

Утром следующего дня, посоветовавшись с генералом Калединым, Брусилов принял решение поддержать инициативу поручика Голицына и дать «добро» на акцию по захвату вражеского бронепоезда. В результате Сергей Голицын получил под начало роту пластунов. Должность была, вообще говоря, штабс-капитанская, но Брусилов, когда этого требовали интересы дела, не обращал особого внимания на звания. Николай Гумилев также поступал под командование Голицына, Сергей назначил его своим заместителем.

«Пластуны» – название неофициальное. Так в русской армии называли пехотинцев, которые занимались разведкой за линией фронта, захватом «языков», сбором топографической информации, подрывом мостов и железнодорожных стрелок. Они отличались необычайной дерзостью. Обычным для них делом было ночное пересечение нейтральной полосы ползком, по-пластунски, – отсюда и название, – незаметное проникновение в первые траншеи с последующим вырезанием всех, кто там находится. Лучшими пластунами считались уроженцы Северного Кавказа: чеченцы, ингуши, лезгины, аварцы, осетины.

Рота, полученная Сергеем Голицыным, сплошь состояла как раз из таких солдат. Поручик Голицын высоко оценивал боевые качества и неустрашимость горцев. Правда, их мрачное мужество основывалось на чуждом Сергею фатализме: дескать, выживем, значит, так угодно высшим силам, а убьют – тоже слава Аллаху, тут же окажемся в раю среди прекрасных гурий. Но пластунами и разведчиками уроженцы Северного Кавказа были отличными, смелыми и дерзкими. У них было немало недостатков: резкие до грубости, вспыльчивые, порой непредсказуемые. Но хитрости, своекорыстия в них не было, за это в русской армии им многое прощали.

А в вероисповедных вопросах поручик Голицын был очень терпим, как и большинство русских офицеров. Если ты честно служишь России, можешь верить во что угодно.

– М-да, звероватого вида народец, – тихо сказал Гумилев Сергею после того, как они обошли повзводно всю роту. До сего дня с кавказцами Николаю Степановичу на фронте встречаться не доводилось. – Чем-то они мне абиссинцев напоминают. Даже внешне: сухие, горбоносые.

– Звероватого? Ха-ха-ха… – так же тихо рассмеялся Голицын. – Ну, не без того, это вы точно заметили. Ничего, мы с вами, надеюсь, покажем себя хорошими укротителями. А если серьезно, то доверие этих людей нам еще предстоит заслужить. Но сейчас на это нет времени! Поэтому я собираюсь поступить так: во-первых, кликнуть охотников. Добровольцев.

– Разумно, – согласился Гумилев. – Целая рота для захвата бронепоезда просто не нужна. А вот мобильная группа крепких и отчаянных молодцов… Но мы же не видели их в деле! Как станем выбирать?

– А здесь следует «во-вторых». – Поручика обрадовало то, что Гумилев сразу согласился с ним по первому пункту. – Из тех, кто вызовется, я присмотрю какого-нибудь немолодого и опытного унтера, лучше бы всего – фельдфебеля. Фельдфебель близок к солдатам, он с ними одну кашу ест. Такой знает, кто чего стоит. Вот он и поможет нам с окончательным выбором.

– Отличная мысль, – вновь согласился Николай Степанович. – Тем более что кавказцы с большим уважением относятся к старшим по возрасту. А как унтера выбирать станем?

– Просто, – улыбнулся Сергей. – По боевому опыту. По наградам. Вон, посмотрите, какие у некоторых на груди иконостасы…

– У многих. Что ж, снова согласен. Похоже, Сергей Михайлович, вы нравитесь мне как начальник. Славно повоюем…

Выстроив всю роту в одну шеренгу, поручик Голицын обратился к своим солдатам, унтерам и младшим взводным офицерам с короткой, энергичной речью.

– Так что, молодцы, по данным аэропланной разведки, неподалеку, верстах в пятидесяти отсюда, находится вражеский бронепоезд. Его следует захватить и на нем же прорваться назад, к своим. Главное – не упустить одного матерого супостата, который там, в бронированной дуре, может находиться. Скрывать не стану: задача сложная, дело опасное. Знайте: на этом пути нельзя будет остановиться, повернуть назад. Мы пойдем до конца! Поэтому вызываю я только охотников, кто костлявой старухи с косой не боится, кому или грудь в крестах, или голова в кустах! Эй, взводные! Если кто из ваших орлов по-русски плохо понимает, так поясните, что я сейчас сказал. Даю минуту на размышление, – закончил Голицын.

Он достал из кармана кителя позолоченную луковицу «Мозера», щелкнул крышкой. Эти швейцарские часы подарил Сергею год тому назад командующий Юго-Западным фронтом генерал Николай Николаевич Юденич, как знак своего одобрения и благодарности за уникальную по степени риска операцию, которую Голицын провел в турецком тылу.

Солнечный лучик отразился от блестящего выпуклого бока хронометра, веселым зайчиком запрыгал по плацу. Прошла минута.

– Охотники, шаг вперед! – громко скомандовал поручик.

Вперед дружно шагнула вся шеренга…

– А вы чего хотели, князь? – усмехнулся стоящий рядом с поручиком Николай Гумилев. – Я же говорю: здорово на абиссинцев смахивают. Чтобы кто вперед не шагнул? Да это же стыд, такого за труса держать станут, что для них страшнее смерти. Вон, кстати, и фельдфебель, точно по заказу, видите? Георгий IV степени, медаль «За храбрость», да еще и крест ордена Святой Анны III степени… А уж выглядит-то как! Этакая диковатая суровость во взоре…

– Да, хорош, – согласился Голицын. – Хоть картину с него пиши. Лишь бы по-русски прилично говорил.

Удача улыбнулась Голицыну: приглянувшийся им с Гумилевым фельдфебель превосходно понимал русский язык и вполне прилично, хоть с характерным клекочущим акцентом, говорил на нем.

Ибрагиму Юсташеву в этом году исполнилось сорок лет. Для горца это возраст зрелого расцвета, лучшие годы мужчины, когда сил еще немерено и уже приобретен драгоценный опыт.

Юсташев был высокого роста, очень плотного телосложения. Его густые черные волосы с легкой проседью чуть курчавились, нос с характерной горбинкой хищно выдавался вперед, напоминая клюв ястреба. Крепкие, точно литые скулы довершали лепку его запоминающегося лица. Темно-карие, чуть навыкате глаза поблескивали из-под сросшихся на переносице густых бровей. Правую щеку Ибрагима пересекал бугристый шрам, придавая его лицу свирепое выражение. Конец шрама терялся в густой черной бороде.

Бороды в русской армии нижним чинам и унтерам не полагались, но для уроженцев Кавказа делалось исключение: национальная традиция, что за черкес без бороды?

Завершающим штрихом внешнего облика Ибрагима Юсташева служил длинный кинжал, висевший на его ремне в кожаных ножнах. Кинжал оказался непростым, чем фельдфебель не преминул похвастаться перед поручиком: это было наградное оружие от генерала Каледина, на рукоятке которого сверкала бронзовая пластинка с гравировкой золотом: «Фельдфебелю Ибрагиму Юсташеву от генерала Каледина. За примерную доблесть и неустрашимость». Кинжал Юсташев получил за подрыв австрийского склада боеприпасов. Он и еще двое горцев вырезали полтора месяца назад охрану склада – не меньше взвода! – и устроили знатный фейерверк.

Общее впечатление от внешнего вида Юсташева было, конечно, таким: «Не дай бог встретиться в лесу ночью!»

При всем том Юсташев оказался толковым и понятливым воякой; замысел, который изложил ему Сергей Голицын, очень фельдфебелю понравился.

Как же собирался поручик с небольшим диверсионным отрядом пробраться за линию фронта, через глубоко эшелонированные оборонительные порядки противника?

План Голицына, который Сергей предварительно обсудил со своим заместителем Гумилевым, отличался простотой и дерзостью. Сравнительно неподалеку русские и австро-венгерские позиции на не слишком протяженном участке фронта разделяла галицийская речка Стырь. Стырь текла на север, так что на правом, пологом, берегу располагались русские, а на левом, обрывистом, – австрийцы. Сергей собирался воспользоваться способом, описанным еще византийскими историками в повествовании о древних славянах: его диверсанты должны были незаметно проплыть под водой, удерживая во рту полый камышовый стебель, чтобы через него дышать. Сделать это следовало, естественно, ночью. Кстати говоря, на той стороне реки охрана была слабее, чем на сухопутных участках передовой, что вполне понятно: противник надеялся на водный рубеж. К тому же на соседнем участке фронта русские смогут сымитировать ночную атаку, для отвлечения внимания неприятеля.

Лишь бы оказаться в австрийском оперативном тылу, на неприятельской территории, а там дело легче пойдет.

– Словом, орел, – обратился Голицын к звероватому фельдфебелю, – подбери мне отборных молодцов! Знаю, что все отличные солдаты, бывалые вояки с немалым боевым опытом. Знаю, что они наверняка не раз участвовали в горячих делах. Но мне нужны лучшие из лучших. И чтобы плавать каждый умел.

– Сдэлаю, ваше благородие! – козырнул тот. – Джигитов падбэру!

– А ты, Ибрагим, обращайся ко мне проще, – улыбнулся Сергей. – Мы не на смотр собираемся, нам вместе жизнью рисковать. Можешь «господин поручик», а еще лучше – «командир». Коротко и ясно. И подбери таких, чтоб по-русски хоть мало-мальски понимали и объясниться могли. Там ведь у нас каждая секунда на счету будет, каждое слово – на вес золота. Чтоб приказал я или прапорщик Гумилев – и без промедления все исполнялось. Понял?

– Так точно, камандыр!

– Вот так-то лучше. Приступай, Ибрагим-оглы.

Своих земляков и соратников по пластунской роте Ибрагим Юсташев знал превосходно, поручик Голицын не ошибся с выбором помощника. Но представления о боевой ценности людей у горца были своеобразные. Юсташев пружинисто шагал вдоль шеренги, изредка роняя одну-две коротких фразы:

– Ты нэ пойдешь, в ауле три жены и дэвять детэй. А у тэбя мать одна. А ты по-русски нэ понимаешь. Э, нэт! Ты храбрец, но соображаешь туго. Тупо сковано – нэ наточишь! А вот ты молодой, надо опыт, надо мужчиной становиться. Ты, кроме барашка, кого-нибудь рэзал?

– Я всэх рэзать могу! Клянусь мечетью! – обидчиво вскинулся молодой аварец. – На ком показать?

– Вах! Горячий какой! На враге покажешь! Тэперь ты. Храбрец, да? Умный – хитрый, как лиса, да? А плаваешь, как топор. Нэт, и нэ проси. Нэ пойдешь: зачем камандиру утопленник?

– Ну, подберет он нам отборных головорезов! – незаметно, чтобы не обидеть Юсташева, посмеиваясь, шепнул Гумилев Сергею.

– Вот и славно! – кивнул Голицын. – Нам башибузуки и потребны в таком лихом деле.

В этот момент к Голицыну и Гумилеву подошел высокий стройный мужчина в новой форме поручика конно-егерского полка. Сейчас Щербинин выглядел не в пример лучше, чем сутки тому назад, когда двое молодых казачьих хорунжих доставили его в штаб Юго-Западного фронта, огородное пугало он уже не напоминал. И все же от его лица, обезображенного грубыми ожоговыми шрамами, тянуло отвести взгляд.

Он коротко козырнул:

– Господин поручик Голицын? Позвольте представиться: поручик Анатолий Щербинин. Командирован генералом Брусиловым в ваш отряд, поступаю под ваше начало.

Голицын и Гумилев переглянулись: о таком своем решении Алексей Алексеевич ничего им не говорил.

– Что ж, превосходно, – сказал Сергей. – Ведь вы сможете опознать этого подлеца Хейзингера, не так ли?

– Именно для этого генерал и направил меня сюда, – с достоинством отозвался Щербинин.

– Я рад, – улыбнулся Голицын. – Повоюем вместе. Но, господин поручик, моим заместителем по-прежнему остается прапорщик Николай Гумилев, хоть он и младше вас по званию. Чтобы без обиды, договорились? Кстати, вы ведь до войны были знакомы с Николаем Степановичем?

– О каких обидах может идти речь? – чуть высокомерно произнес Анатолий. – Я, господа, не страдаю излишним честолюбием, для меня дело прежде всего. Что до знакомства… Нет, не припомню. Не имел чести.

Сергей Голицын и Николай Гумилев вновь переглянулись. И у того, и у другого возникло несколько вопросов к Щербинину, но пока что оба они, не сговариваясь, решили с этими вопросами повременить.

10

Яркое полуденное солнце раскалило броневые листы обшивки штабного вагона, пулеметные казематы и орудийные башни так, что не дотронешься – руку обжечь можно. Уже вторую неделю на небе не появлялось ни облачка. Конец весны в центральной Галиции – время жаркое, и только свежий ветерок, дующий с отрогов Восточных Карпат, немного смягчал знойную духоту. Однако дышать все равно было трудно: в воздухе витал одуряющий запах креозота, пропитки для шпал, который мешался с дымом сгоревшего каменного угля и густым ароматом разогретого машинного масла.

Бронепоезд, за которым собирался охотиться поручик Голицын со своими головорезами, стоял на разъезде между местечками Збаражем и Гримайлово. Разъезд был пустынным и захламленным. Солнечные лучи освещали унылые бетонные плиты оград и заборов, некоторые из которых были увиты поверху ржавой колючей проволокой, не то еще недостроенные, не то уже разрушающиеся будки неизвестного назначения, глухие стены складов и ангаров, ветвящуюся паутину рельс, стрелки, семафоры, заброшенные вагоны инвалидного вида на заросших травой дальних путях… Все это выглядело невзрачно и неприглядно.

Словом, никак не скажешь, что на захолустном разъезде кипела жизнь.

Людей совсем не видать. Так, изредка промелькнет угрюмый путевой обходчик с молотком на длинной ручке или вислоусый галичанин, железнодорожный рабочий в промасленной насквозь черной тужурке. И снова вокруг все тихо, пусто и безлюдно. Даже тощие галицийские дворняги куда-то попрятались от жары, даже нахальные воробьи не чирикали.

Полковник медицинской службы рейхсвера Рудольф Хейзингер медленно прохаживался вдоль бронированной стенки командно-штабного вагона. Он испытывал законное удовлетворение: место выбрано отлично, именно такой захолустный, заброшенный и безлюдный разъезд необходим для его целей. Скрытность и осторожность исключительно важны, не в Лемберге же или в Станиславе цеплять к бронепоезду «дополнительную единицу подвижного состава», некую особую цистерну. Там слишком много любопытных глаз.

«Хотя, – усмехнулся про себя Хейзингер, – в данном случае важнее не глаза, а носы! Внешне, на первый взгляд, ведь цистерна ничем от обычных не отличается… Кстати, пора бы цистерне уже прибыть. Нет, недаром я недолюбливаю австрийцев: не хватает им истинно германской точности, пунктуальности и обязательности. Хромает дисциплина! Уже на десять минут опаздывают ко времени рандеву, что за легкомыслие!»

Но тут со стороны дальних подъездных путей послышался тонкий, несерьезный какой-то свист, и Хейзингер увидел небольшой маневровый паровозик, который, попыхивая трубой, тащил за собой одну-единственную пульмановскую цистерну грязно-бурого цвета. На фоне громадных паровозов бронепоезда маневровый паровозик смотрелся, как барашек рядом со слонами. Он еще раз свистнул и остановился, пустив из-под колес две струйки перегретого пара.

Цистерна, вопреки мнению полковника Хейзингера, все же выглядела не совсем обычно: к ее торцу крепилось странного вида приспособление, напоминавшее то ли пожарную помпу-переросток, то ли здоровенный ассенизационный насос.

Последнее уподобление возникало отнюдь не случайно: от цистерны несло такой густой вонью, что невольно приходили в голову мысли о золотарях, канализационных стоках, скотомогильниках и армейских нужниках на полтысячи солдат. Какой там креозот с угольным дымом, их запах по сравнению с тошнотворным зловонием, исходящим от бурой цистерны, сошел бы за аромат роз или лучших парижских духов!

Но вот ведь что интересно: Рудольф Хейзингер словно бы не чувствовал гнусного смрада, он смотрел на цистерну с нежностью во взоре, точно пылкий юноша на потерянную и вновь счастливо обретенную возлюбленную. Полковник даже погладил вонючую цистерну по цилиндрическому стальному боку, точно приласкал ее.

Через четверть часа Хейзингер уже сидел за столом в своем отсеке штабного вагона. Перед полковником стоял комендант бронепоезда, майор Войтех Ванчура, чех по национальности. Теперь, после недвусмысленного приказа Конрада фон Гетцендорфа, Ванчура поступал в подчинение Рудольфа Хейзингера.

Майору железнодорожных войск австрийской армии Войтеху Ванчуре недавно исполнилось пятьдесят лет. Рядом с полковником Хейзингером комендант смотрелся весьма невзрачно. Это был низенький пухловатый толстяк с обширной лысиной и печальными глазами, который заслуженно считался лучшим на русском фронте специалистом по обслуживанию и проводке бронепоездов. Комендант страдал от жары. На его раскрасневшемся лице обильно выступили капли пота. А тут еще вонь от проклятой цистерны, которая ощущалась даже здесь, внутри штабного вагона. И так дышать нечем… Ванчура даже не пытался скрыть своего дурного настроения.

По натуре комендант был законченным мизантропом, из всего рода человеческого он тепло относился только к своей дочке Младе.

Немцев и австрийцев Ванчура не любил. Особенно ему не нравился этот конкретный германец, перед которым он сейчас был вынужден стоять чуть ли не навытяжку. В детали зловещего замысла Хейзингера комендант посвящен не был, но несколько намеков, оброненных фон Гетцендорфом как бы вскользь, о многом сказали опытному и сообразительному чеху.

Хейзингер поднял на коменданта холодный взгляд своих колючих глаз:

– Майор, как долго еще будут возиться ваши люди? Когда цистерна будет, наконец, прицеплена?

– Не такие уж они мои, герр полковник, – с независимым видом откликнулся Ванчура. – У меня была отличная команда, но почему-то моих людей заменили босняками. Да, по личному распоряжению господина барона фон Гетцендорфа. За диких босняков я не ответчик.

– Отличная команда… – с явственной ноткой иронии повторил Хейзингер. – Так я вам и поверил! Небось вся ваша команда была из чехов. Те же братья-славяне, что и босняки.

Ванчура даже засопел от возмущения, на полных щеках коменданта выступили красные пятна. Он с неимоверным трудом удержался от грубого ответа. Да, среди его людей, которых фон Гетцендорф неведомо зачем приказал заменить на босняков, было много уроженцев Чехии. Но это нужно быть тупой прусской образиной, чтобы сравнивать их с босняками!

Босняков комендант бронепоезда, как и подавляющее большинство чехов, терпеть не мог, считая их разбойничьим сбродом. Самый вид босняков, не говоря уж об их языке, вызывал в нем отвращение. Хороши братья-славяне, нечего сказать! Какие ж, к дьяволу, славяне, ежели они магометанской веры?! И рожи у них совершенно бандитские…

– Где-то через полчаса закончат, – буркнул комендант. – Работа нелегкая, герр полковник. Один запашок чего стоит, ведь с ног валит! Хотел бы я знать, что там, в вашей любезной цистерне. Похоже, канализационные стоки…

Войтех Ванчура мог позволить себе слегка по-фрондировать, вести себя по отношению к Хейзингеру довольно дерзко: в конце-то концов, комендант бронепоезда не состоял в прямом субординационном подчинении немцу. Они служили хоть в союзнических, но разных армиях и присягу приносили разным императорам. Ванчура – Францу Иосифу, а Хейзингер – кайзеру Вильгельму II. Военный человек прекрасно поймет этот нюанс.

Понимал его и Рудольф Хейзингер. Слова Ванчуры весьма разозлили полковника, но вида он не подал, лишь нижняя губа немца презрительно оттопырилась.

– Это, милейший, совершенно не ваше дело, – резко ответил он. – А любопытство, знаете ли, кошку сгубило.

Не объяснять же этому толстому дураку, что в цистерне – действительно фекальные воды, но не простые канализационные стоки, а с добавкой заботливо выращенной культуры тифозного микроба! Теперь его концентрация – титр, как говорят микробиологи, – в десятки, а то и в сотни тысяч раз выше, чем бывает в обычных природных условиях. Что же поделаешь, если питательной средой для микроба брюшного тифа являются именно фекалии?

С минуту оба молчали. Затем полковник счел выдержанную паузу достаточной. Он поднял на коменданта бронепоезда свой ледяной взгляд, изобразил улыбку.

– Вот, кстати, от Конрада фон Гетцендорфа никаких новостей? – вроде бы нейтральным тоном поинтересовался Хейзингер. Его вопрос содержал совершенно очевидный подтекст: мол, вспомни, чешская свинья, что приказывал тебе фон Гетцендорф, и осознай, кто тут главный.

Войтех Ванчура прекрасно этот подтекст уловил:

– Он проводил Его Высочество эрцгерцога в Вену и пожелал вам успехов.

– Успехи будут. Еще какие! – уверенно сказал Хейзингер. – Но в том только случае, если вы станете помогать, а не мешать мне. Это, кстати, ваш прямой долг. Вы поняли меня, не так ли?

– Так точно! – мрачно откликнулся Ванчура. Возразить было нечего. Этот раунд остался за Хейзингером.

На столе перед полковником лежала топографическая карта восточной Галиции, причем на обычную трехверстку были нанесены гидрографические данные: значки водоразделов, углы падения водоносных горизонтов. На нижнем срезе карты виднелась полоска цветной шкалы относительных высот.

– Посмотрите, майор, – Хейзингер указал кончиком карандаша точку на карте. – Наш бронепоезд сейчас находится вот здесь. А вот, поблизости от разъезда, два речки: Горынь и Серет. Бог мой, что за варварские названия, не выговоришь! Речки текут с запада на восток. Чуть дальше, примерно в пяти-шести часах полного хода, имеется железнодорожный мост через Серет. Ваша задача: немедленно и возможно скорее добраться до этого моста и опорожнить цистерну прямо в воду. Для этого цистерна имеет специальное приспособление – насос.

«И тогда не пройдет и суток, как зараженные фекальные воды окажутся на русской стороне», – подумал про себя Рудольф Хейзингер.

– Что касается немедленно, то ничего не выйдет, – развел руками Ванчура, почувствовав при этом злобноватое удовлетворение. – В котлах мало воды, да и запас угля нужно пополнить.

– Как мало?! – удивился полковник. – Вы же заправлялись в Лемберге!

– А вы по своей карте посмотрите, где Лемберг, а где мы, – откликнулся комендант. – Сто двадцать верст! Паровоз потому и называется паровозом, герр полковник, что выпускает пар, расходуя при этом воду. Тем более что наши паровозы тащат не обычный состав, а тяжеленную бронированную махину. Нет, воды осталось в обрез, да и угля в тендерах – кот наплакал. До вашего моста мы, конечно, доберемся, но вот потом… Придется солдатскими котелками воду из Серета носить, иначе встанем. Да все едино встанем, чем загружать паровозные топки?

Нет, перспектива встать, да еще сразу после совершения «акции», Хейзингеру совершенно не улыбалась. В паровозах полковник разбирался примерно так же, как Войтех Ванчура в микробиологии, так что ему ничего не оставалось, кроме как поверить коменданту бронепоезда на слово.

– Где, в таком случае, ближайшая водонапорная башня и угольный склад? – недовольно спросил он.

– В Збараже. Это пятнадцать верст. Но в противоположную от моста через Серет сторону.

– Так не тяните время, черт бы вас побрал! Отправляйтесь в этот Зб… Збр… Великие небеса, нормальному человеку такое нипочем не выговорить! Шевелитесь и заставьте пошевеливаться вашу вшивую команду, содержимое цистерны может испортиться!

«Куда ж ему больше-то портиться, этакому гнилью?» – подумал Ванчура, но промолчал.

…Полковник Рудольф Хейзингер в нетерпении прохаживался по грязному, заплеванному шелухой подсолнечных семечек перрончику станции Збараж, дожидаясь, пока бронепоезд будет заправлен. Задержка раздражала его необычайно, но ничего нельзя было поделать. Да еще обслуга бронепоезда двигалась, точно сонные осенние мухи!

И здесь воздух был пропитан густыми запахами креозота и каменноугольной смолы, к которым теперь добавлялась идущая от прицепленной к бронепоезду цистерны гнилостная вонь. Но полковник давно притерпелся к этому запаху, не замечал его.

Сверху вдруг послышался странный рокочущий звук. Хейзингер запрокинул голову, посмотрел в зенит. Прямо над станцией, снижаясь по широкой спирали, летел аэроплан с изображением двуглавых орлов на нижних плоскостях.

Русский аэроплан.

11

К намеченному Голицыным месту переправы через Стырь его отряд выдвинулся в три часа пополуночи, поручик специально подгадал к этому времени, которое у караульных русской армии называлось часом «между волком и собакой». Человеческую физиологию трудно обмануть! Давно известно, что именно в это время перед рассветом спать хочется сильнее всего, внимание рассеивается, движения замедляются… Самые трудные вахты и караульные смены приходятся на это время! На сонных осенних мух становятся похожи в этот час вахтенные и часовые, особенно если они из «молодых» и к службе непривычных.

Что верно для русских, то верно и для австрийцев, то есть выбор времени, по мысли Голицына, станет дополнительным фактором, обеспечивающим скрытность. Ведь лучше всего было бы пройти передовые заставы противника тихо, без боя, ужом проскользнуть.

Стырь – река неширокая, ловкий человек камнем перекинет. И неглубокая: там, где поручик намеревался ее форсировать, не больше двух сажен. Дно плотное, песчаное. Как раз то, что необходимо.

– Как переправляться будем? – спросил у Сергея Щербинин, которому о придуманной, точнее, подсмотренной у древних скифов хитрости никто еще не сказал. – Вплавь? На плотах?

Голицын отрицательно покачал головой:

– Пешим ходом перейдем.

У Щербинина даже глаза округлились от изумления:

– Вброд? Но здесь слишком глубоко! А для хождения по водам нам, боюсь, святости недостанет.

– Зачем же по водам? – рассмеялся Сергей. – По дну.

И он рассказал Щербинину о своей выдумке.

– Масса преимуществ: бесшумно, скрытно, нет необходимости раздеваться и снимать сапоги, можно не опасаться утопить что-то из оружия и снаряжения. Словом, тридцать три богатыря, а я вроде дядьки Черномора, – закончил Сергей.

Богатырей, правда, было тридцать, включая Голицына, Гумилева и Щербинина.

– А винтовки? Боеприпасы, опять же, намочим и, если с ходу в бой… – Щербинин не договорил, все и так понятно.

– Я это учел, – успокоил его Голицын.

Действительно, учел. На последнем привале каждому пластуну были розданы провощенные очесы-пакли: ими следовало плотно заткнуть дула трехлинеек и армейских наганов. Для патронов предназначались особые непромокаемые подсумки из того же провощенного брезента, в них же следовало упрятать спички и курево. Аппарат беспроволочного телеграфа с двумя сухими батареями тоже надежно упаковали в водонепроницаемый чехол. А гранаты-лимонки – что с запалом, что без него – воды не боятся.

Что до обмундирования – так высохнет, а из сапог воду вылить можно.

Тростниковые трубки длиной по два аршина тоже были срезаны, хорошенько прочищены и готовы к действию.

Было тихо, лишь слабо журчала у берега вода. Комары звенели в неподвижно-теплом воздухе. Стремительные черные тени бесшумно пересекали столбы лунного света: летучие мыши охотились на комаров и ночных бабочек. От реки веяло сыростью, запахом подгнивших водорослей. Изредка слышался звук, точно по воде сильно ударили веслом: то била крупная рыба.

– Немного подождем, – сказал Голицын, обращаясь к Гумилеву и Щербинину. – Сейчас наши должны начать небольшой концертик справа по берегу.

И точно: верстах в двух по течению реки с русской стороны ударила батарея полевых трехдюймовых гаубиц, затрещал пулемет, в воздух поднялись шипящие, как рассерженные гадюки, осветительные ракеты. Нет, русские части не собирались после артподготовки форсировать Стырь, это была демонстрация, отвлекающий маневр. С австрийского берега ответили огнем.

– Пора! С Богом! Вперед! – скомандовал Голицын и первый шагнул в речную воду.

Шли тремя группами по десять человек, две другие возглавляли Гумилев и Щербинин. Холодная речная вода сомкнулась над головами храбрецов, теперь лишь тростниковые трубки на вершок-полтора выступали над поверхностью. Ориентироваться под водой не составляло труда: нужно просто было идти поперек течения – и мимо берега не пройдешь. Движения под водой замедляются, так что на преодоление нескольких десятков саженей по дну реки у пластунов ушло около четверти часа. Но вот дно стало сначала плавно, а затем уступом подниматься, над водой возникли мокрые головы. Тихо, стараясь не издавать плеска, пластуны стали выходить на прибрежную отмель.

Пока переправа проходила успешно, но поручик Голицын знал: самый опасный момент – это выбраться на неприятельский берег. Если бы еще не луна, которая светила, как на грех, во всю ивановскую!

«Проскочить ужом» все же не удалось. Десятка Голицына напоролась на секрет – у кого-то из австрийцев оказались зоркие глаза, и службу он нес, как полагается, бдительно. Пулеметное гнездо на гребне берегового обрывчика было замаскировано настолько грамотно, что при первичной рекогносцировке, выбирая место предстоящей ночной переправы, Голицын с Гумилевым его не заметили.

По счастью, первые очереди австрийцев прошли мимо, пули вспороли воздух над головами пластунов, посыпались градом в воду, вздымая фонтанчики. Опытные солдаты вжались в землю, слились с ней. Стрекот австрийского «MG-100» был не слишком громким и терялся в грохоте перестрелки, что разгорелась в двух верстах ниже по течению, в этом замысел предусмотрительного Голицына удачно оправдался.

Пока хаотичный неприцельный огонь не приносил ущерба, но все же пулемет следовало возможно скорее подавить. Он не давал толком голову от земли поднять, сковывал бросок пластунов, лишал их мобильности. А весь смысл плана Голицына состоял в быстром, как прокол, проникновении за спины передовой линии противника. Там, даже в ближнем оперативном тылу, поймать летучий отряд станет неизмеримо сложнее. К тому же пулеметные очереди непременно привлекут внимание соседних застав и секретов, к пулеметчикам подоспеет подмога. Тогда придется ввязываться в затяжной бой, что Сергея совершенно не устраивало.

Поручик Голицын решил действовать сам: проползти вдоль берега, незаметно вскарабкаться на невысокий береговой обрывчик и швырнуть в пулеметную ячейку гранату. Это было рискованно: заметь его пулеметный расчет в полосе лунного света, и первая же очередь с такого близкого расстояния пополам поручика перережет. Но, в конце концов, вся операция была сплошным риском.

Голицын вставил в лимонку запал и быстро пополз вперед, не обращая внимания на свистевшие над головой пули, стараясь держаться подальше от уреза воды, прижимаясь к подножию обрыва. Поручику повезло: сверху его не заметили.

«Проворонили, раззявы!» – подумал Голицын, выдергивая кольцо лимонки.

В отнорке пулеметного гнезда отрывисто грохнул взрыв, путь был свободен!

Сергей вскочил на ноги, и тут же из темноты на Голицына буквально вывалился австриец, тоже поручик, с перекошенным лицом, белеющим в лунном свете. В руке австрийский офицер сжимал «парабеллум». Выхватить свой «наган», в котором, кстати, еще не было упакованных в непромокаемый подсумок патронов, Голицын не успел.

Быстрота реакции – одно из главных его достоинств – не раз выручала поручика, но сейчас…

Вот это и называется – в упор посмотреть в глаза костлявой! Австриец вскинул руку с пистолетом…

Но вместо того, чтобы выстрелить, вдруг схватился обеими руками за горло и захрипел. За мгновение до этого в воздухе что-то тускло блеснуло, и теперь под кадыком австрийца торчала рукоять кинжала.

Кто-то снизу успел точно бросить оружие и тем самым спас Голицына от неминуемой гибели.

Не «кто-то», а фельдфебель Ибрагим Юсташев; в призрачном свете луны Сергей разглядел внизу, на берегу, черную бородищу горца, его яростно оскаленный рот и руку, которая словно бы еще продолжала снайперский бросок.

Австрийский офицер между тем мягко, как тряпичная кукла, согнулся пополам и рухнул с обрывчика в воду. Течение быстро отнесло труп на стрежень реки, в темноту.

– Спасибо, джигит! – Голицын крепко сжал руку Ибрагима Юсташева, когда тот вместе с остальными пластунами поднялся на обрывчик. – Я твой должник.

Фельдфебель только пожал широкими плечами и буркнул:

– Жалко!

– Австрияка, что ли? – спросил порядком изумленный Сергей. Мягкосердечие как-то не числилось среди характерных черт уроженцев Северного Кавказа.

– Кынжал жалко. Генерал Каледин подарил. За храбрость.

Голицын рассмеялся:

– Если живы останемся, тебе генерал Брусилов два таких подарит. И «маузер» именной.

– Зачем «маузер»? Кынжал надо. Кынжал не подведет. Не промокнет.

…Всего через полчаса после начала переправы через Стырь маленький диверсионный отряд Голицына, не потеряв ни одного человека, оказался уже за спинами передовой линии австрийцев. Поручик не дал своим людям ни минуты передышки: он сразу же форсированным маршем повел пластунов в глубь позиций противника.

Поручик прекрасно представлял, куда вести пластунов: отряд был оснащен подробнейшими картами, которые Голицын и Гумилев хорошенько изучили перед началом своего дерзкого рейда.

А еще – и этому поручик Голицын придавал первостепенное значение – у них был портативный аппарат беспроволочного телеграфа с источниками питания. Используя возможности этого аппарата, штаб Юго-Западного фронта собирался информировать Голицына о местонахождении и продвижении бронепоезда.

12

Желтый солнечный диск катился по безоблачному синему небосводу. Теплый ветерок оглаживал кроны могучих вязов и каштанов, в густой листве весело пересвистывались птицы.

Города, как и люди, имеют свое выражение лица. У Лемберга оно было добрым и задумчивым. Лемберг – нарядный город, даже сегодня, после полуторагодовалого военного лихолетья, он все же выглядел празднично и весело.

Правда, не всюду. Лагерь военнопленных, который – не соврал хозяин кавярни! – располагался за городским железнодорожным вокзалом, выглядел достаточно угрюмо и уныло.

Нет, ничего инфернального, наводящего на мысль о мучениях, в этой плотно утрамбованной квадратной площадке со сторонами по полверсты не было. Просто очень уж неприглядно смотрелись по сравнению с зелеными улицами города мрачные серые бараки, что вытянулись в цепочку по центру площадки, огороженной колючей проволокой. Да еще четыре караульные вышки по углам… И пахло здесь не кофе, не цветами поздней весны, а хлоркой и кислой капустой. Собственно, чего еще ожидать? Тут все же не горный санаторий для чахоточных.

Красивую молодую женщину в жемчужно-сером платье на территорию лагеря для русских военнопленных провел начальник галицийского куста лагерей подполковник Фридрих Венцлов. Это был довольно молодой для такой должности и звания австриец, высокий, худощавый и весь как бы выгоревший, выцветший на солнце. Белесые редковатые волосы под форменной фуражкой, белесые усики перышками, белесые брови и даже глаза какие-то белесые. Среди офицеров лембергского гарнизона Венцлов был известен под кличкой Бледный Фриц. Его недолюбливали и не слишком охотно приглашали в офицерское собрание, считая тыловой крысой. И потом: по-настоящему благородный человек не станет возглавлять такую службу.

За австрийцем и Магдой фон Дроттнингхольм топал по пыльному аппельплацу лагеря денщик Венцлова. Он чуть не пополам сгибался под тяжестью двух здоровенных баулов, в них лежали подарки и «наборы помощи» для пленных, привезенные Магдой.

Фридрих Венцлов посматривал на свою спутницу со сложным чувством: ему одновременно хотелось произвести впечатление на такую красивую молодую женщину и как можно скорее сплавить ее с подведомственной ему территории. Нет, это, конечно же, не инспекция, никакими полномочиями контролера Магда фон Дроттнингхольм не обладает, и все же…

– Фрейлейн, вы можете сами убедиться, что пленные русские офицеры чувствуют себя здесь неплохо. Мы же, австрийцы, цивилизованная нация… Какой странный у вас выговор, никогда раньше не слышал такого акцента. Может, лучше будет перейти на французский?

– Как вам будет угодно. Но мой родной язык – немецкий, – ответила женщина с едва заметной ноткой раздражения.

В бараке, куда Магда вошла в сопровождении Бледного Фрица с денщиком, ее уже ждали пленные русские офицеры. Объемистые баулы были распакованы, женщина, под присмотром австрийца, начала раздавать пленным их содержимое. Тут были пачки папирос и сигарет, плитки шоколада, галеты. Люди, готовившие подарки и «наборы помощи», позаботились и о пище духовной: Магда доставала из своего багажа книги на русском, французском и немецком языках. По большей части это было Священное Писание и другая религиозная литература, хоть попадались и вполне светские издания. Особый интерес у обитателей барака вызвали номера довольно свежих газет: французских «Нувель обсерватер» и «Монитер юниверсаль», английской «Дейли ньюс» и русской «Биржевки».

– Не знаю, должен ли я позволять вам раздачу пленным газет тех стран, с которыми мы находимся в состоянии войны, – неуверенно промямлил Венцлов, не делая, впрочем, никаких попыток помешать Магде.

– Австрийские и германские газеты они могут прочитать и без нашей помощи, – резонно возразила женщина, пожав плечами.

– Но… В этих номерах есть карикатуры на самого кайзера Вильгельма и нашего любимого императора Франца Иосифа, – по-прежнему неуверенно продолжил Бледный Фриц. – Впрочем… Я полагаю, что венценосные особы это переживут.

– Вот и я такого мнения, – иронично улыбнулась фон Дроттнингхольм.

Внимательный наблюдатель непременно заметил бы, что Магда тяготится опекой Фридриха Венцлова, что она предпочла бы поговорить с пленными с глазу на глаз.

И все-таки, как бы сам собой, разговор возник. Велся он на немецком языке, Венцлов сразу оговорил это условие, но довольно многие русские офицеры знали этот язык вполне прилично, так что проблем с общением не возникало.

Женщина расспрашивала пленных о быте, о питании, медицинском обеспечении, о режиме содержания. Те охотно отвечали. Завязалась довольно оживленная беседа, даже угрюмый Венцлов, не особо довольный происходящим, изредка вставлял реплику-другую. Он, в частности, подтвердил, что военнопленных иногда отпускают в Лемберг без всякого конвоя, под честное слово офицера.

– Ясное дело, – усмехнулся, обращаясь к Магде, один из пленных с погонами артиллерийского капитана. – Они же знают: слово русского офицера твердо. Да и как можно подвести своих товарищей по несчастью? Если бы не надежда на такие вот увольнения, фрейлейн, то тут можно запросто умом тронуться. От скуки и безделья. Врать не стану: кормят вполне прилично, обращение вежливое, но заняться здесь решительно нечем. Впору строевые смотры на аппельплаце проводить.

– Так и проводите на доброе здоровье, кто бы вам мешал? – живо откликнулся Бледный Фриц. – Мы, австрийская администрация, фрейлейн, не вмешиваемся во внутренние дела лагеря, русским пленным предоставлено самоуправление.

– Господа офицеры, – обратилась к пленным Магда в самом конце своего визита, перед тем как попрощаться, – у меня к вам личная просьба. Точнее, не совсем личная…

Она немного смутилась, щеки женщины тронул легкий румянец.

– Одна моя подруга, она из России… Мы познакомились с ней еще до войны, в Базеле, затем вместе отдыхали на Женевском озере… Так вот, она просила меня в письме при случае узнать… Словом, не встречался ли кому-нибудь из вас на фронте или… э-э… уже здесь такой поручик Щербинин? Это ее родственник, кузен. Она давно не имеет от него никаких известий.

Обитатели барака оживились, заговорили друг с другом по-русски. Всем хотелось помочь симпатичной молодой женщине, которая так по-доброму отнеслась к ним.

– Это какой Щербинин? – послышался вопрос. – Их вроде бы двое было. Ну да, конечно, Владимир и Анатолий.

– Ага, точно! – раздалось поблизости. – По-моему, они сводные братья. Нет, милая фрейлейн, лично мне с ними встречаться не приходилось, но что-то я такое про братьев слышал. Не совсем м-м… благоприятное.

– Я тоже, – подключился к разговору светловолосый уланский ротмистр. – Они оба из конных егерей. Помнится, ходили слухи, что обоим не повезло. Кажется, Владимир пропал без вести, Анатолий же угодил в плен. Или наоборот? Нет, точно сказать не могу, прошу прощения, фрейлейн!

– Но здесь, в этом лагере, никого из братьев не было? – взволнованно спросила Магда фон Дроттнингхольм.

Нет, похоже, что не было. И в списках, которые затребовал из канцелярии Фридрих Венцлов, фамилии «Щербинин» не обнаружилось. Магда огорченно вздохнула, видимо, ей очень хотелось оказать любезность своей русской подруге…

– Не расстраивайтесь, фрейлейн Магда, – сказал ей Бледный Фриц, когда они уже покинули лагерь и сели в «Опель Кадет» Венцлова. – Этот лагерь не единственный, под моим началом еще несколько таких. Я буду счастлив сопроводить вас и туда. Возможно, вы сможете помочь своей русской подруге.

Магда фон Дроттнингхольм посмотрела на Венцлова довольно прохладно:

– Я тронута, но не стоит так беспокоиться, это только одна из просьб ко мне, таких десятки…

Автомобиль Венцлова затормозил у крыльца гостиницы, в которой остановилась Магда. Бледный Фриц помог женщине выйти из «Опеля», почтительным жестом склонился к ее руке, обозначил поцелуй:

– Очаровательная фрейлейн Магда, в Лемберг приехала Венская опера, сегодня вечером дают «Волшебную флейту» Моцарта. Ожидается аншлаг! Вы любите Моцарта?

Женщина утвердительно кивнула.

– Тогда я имею честь пригласить вас на этот спектакль!

После некоторого раздумья Магда фон Дроттнингхольм кивнула вновь. Еще бы! «Волшебная флейта», да в исполнении прославленной труппы Венской оперы… О таких спектаклях их зрители рассказывают своим детям, а порой и внукам.

13

Отряд шел быстро, пластуны были народом тренированным. Двигались строго на запад, пока совсем не рассвело, и успели за четыре часа углубиться во вражеский тыл почти на двадцать пять верст. Без единого привала, зато и без единого же выстрела. Голицын держался в центральной группе. Двоих пластунов и Гумилева поручик выслал вперед в качестве головного дозора, еще по паре – на фланги, и еще двое со Щербининым были назначены в тыловой дозор. Такой походный порядок обеспечивал основной группе надежное прикрытие.

Но вот солнце поднялось над горизонтом градусов на пять, разогнав последние остатки утренних сумерек, и поручик Голицын, заметив вовремя подвернувшийся лесок, приказал укрыться в нем, замаскироваться и отдыхать.

Передвигаться днем было небезопасно: линяя фронта оставалась еще совсем недалеко, здесь располагались самые ближние оперативные тылы австрийцев. Поэтому нарваться на солдат и офицеров противника можно было запросто, а Голицын хотел этого по возможности избегать. Даже если на их пути попадется небольшой отряд, с которым пластуны легко справятся, нашинковав австрийцев в капусту, те могут успеть поднять тревогу. Тогда – прощай скрытность, а она, как считал поручик, оставалась главным их козырем в предстоящей непростой игре. Скрытность и внезапность – основы диверсионной тактики: не ввязывайся в бой, возникай из ниоткуда, наноси стремительный удар и вновь уходи в никуда.

Лесок был не особенно густым, типично галицийским, широколиственным: подрост дубняка, буки, вязы, довольно густой подлесок из бересклета и лещины. Настоящие мощные чащи начинаются западнее, в отрогах Карпат, в Буковине и Полесье, но и здесь можно было отсидеться, укрываясь от глаз врага. Шесть человек под командой Щербинина пошли в боевое охранение, остальные блаженно вытянулись на шелковистой траве в тени древесных крон. Пришла пора перевести дух, отдохнуть. Форма и сапоги после четырехчасового форсированного марша просохли, теперь необходимо заняться чисткой и смазкой оружия. Но сперва, само собой, перекурить.

Над небольшой полянкой, на которой расположился отряд Голицына, повис махорочный дым. А вот с едой опытные пластуны решили подождать: когда вскоре может возникнуть необходимость активных боевых действий, лучше, чтобы желудок оставался пустым.

Сергей Голицын и Николай Гумилев уселись на поваленный ствол большого бука, достали трехверстку, точно определились с местонахождением отряда и принялись обсуждать сложившуюся ситуацию и возможные дальнейшие действия. Оба прекрасно знали: в таком вот летучем диверсионном рейде точно спланировать и предугадать развитие событий невозможно, реальность быстро внесет коррективы. Но ближайшие задачи нужно было определить.

Существовала еще одна причина, по которой поручик Голицын решил выждать по крайней мере до полудня. Связь по аппарату беспроволочного телеграфа была односторонней, аппарат работал лишь на прием. Изначально было оговорено, что с русской стороны, с той линии фронта, в определенные часы пойдет передача. Главное, что интересовало Голицына и Гумилева: текущие координаты бронепоезда и направление его движения, которые получала воздушная разведка Юго-Западного фронта.

Теперь командир отряда и его заместитель ждали первого сеанса связи. От той информации, которую они получат, будет зависеть очень многое.

С аппаратом в отряде умели обращаться только два человека: сам Сергей Голицын и Николай Гумилев. Но Гумилев плохо считывал морзянку, в его африканских экспедициях аппарат позволял держать голосовую связь, как телефон. Голицын же премудрость точек и тире азбуки Морзе освоил вполне прилично еще на турецком фронте, у Юденича. Зато Гумилев лучше разбирался в самой «железке», в техническом устройстве аппарата.

Так что роли связистов командир отряда и его заместитель распределили так: Гумилев раскидывал антенну, запитывал аппарат и производил настройку на нужный диапазон. А Голицын принимал саму радиограмму.

…Первый сеанс связи ничего не дал, да Голицын и не слишком рассчитывал на первый сеанс: какое может быть наблюдение и разведка с аэропланов ночью? Кто может знать, куда укатил вражеский бронепоезд под покровом темноты? Теперь, когда рассвело, его нужно еще найти, а на это требуется время. Так что придется подождать следующего сеанса, штабные связисты сообщили, что он состоится через три часа.

– Эх! Хуже нет, как ждать да догонять, – с усмешкой сказал Гумилев. – А мы сейчас именно этим занимаемся. М-да, жаль, что связь односторонняя. Хорошо бы посоветоваться со штабными аналитиками, а заодно узнать, насколько мы наследили при переправе и нет ли за нами погони. Но не спросишь! Ладно, сами станем думать. Как используем три часа до сеанса?

– Судя по карте, лесной массивчик, на восточном краю которого мы расположились, тянется на семь верст в западном направлении. – Голицын провел по трехверстке карандашом. – Стоит пройти его насквозь. Тогда, выйдя на западный краешек, мы окажемся совсем рядом с железнодорожным полотном. Вышлем вперед авангардную разведгруппу, человек пять. Чтобы не напороться случайно на австрийцев, хоть вроде бы нечего им делать в лесу.

– Это точно, – рассмеялся Гумилев, – для грибов еще рановато. С авангардом пойду я?

– Да. Я должен находиться в основной группе, а поручику Щербинину нужно отдохнуть после боевого охранения. К тому же у вас опыт разведки больше, вы – гусар, а Щербинин все же из конно-егерского, у них своя специфика.

Гумилев кивнул, он понял Голицына с полуслова. Оба считали, что тяжелая кавалерия, к которой принадлежали конные егеря, отжила свой век: сейчас не Средневековье, совсем другая война пошла. Драгуны и конные егеря – это, по сути, пехота, посаженная на лошадей. И драться они могут сколько-нибудь прилично только в спешенном строю. Неоткуда взяться у поручика Щербинина навыкам боевых действий в стремительных разведывательно-диверсионных рейдах.

– Вот, кстати, как он вам, Николай Степанович? По первому впечатлению?

Гумилев поднял глаза, встретился с Голицыным взглядом:

– Трудно сказать. Очень замкнут, вы не находите? Я бы даже сказал, зажат. Держится с достоинством, во время переправы грамотно командовал своей группой. Но… Вот кажется мне, что у Щербинина в глубине души пробуют коготки некие кошки. Впрочем, посмотрим его в деле, оно всех по местам расставит.

– Зажат? Замкнут? Да, я с вами согласен, это заметно. И, пожалуй, вполне понятно, – задумчиво откликнулся Сергей. – Будешь тут замкнут и со скребущими кошками на душе, когда такие шрамы. Они, конечно, гм-гм… украшают мужчину и воина, но… Не в таком количестве.

«И не такого жуткого качества, – мысленно договорил Гумилев. – Очень может быть, что именно из-за своей кошмарной внешности Щербинин тяжело переживает, но, как благородный человек, как офицер и дворянин, показать этого не хочет. Отсюда и замкнутость, и некоторое высокомерие. Вот только все же очень странно, что Анатолий меня не признал. Я, конечно, с лордом Байроном себя не равняю, на это ума хватает. Однако среди посетителей «Бродячей собаки» я пользовался довольно громкой известностью… Ну не может Щербинин меня не помнить! Или не хочет вспоминать?»

– Хотел бы я расспросить графа, при каких печальных обстоятельствах он получил такие ужасные ожоги. Но, полагаю, с этим стоит повременить, – сказал Голицын. – Вот когда и если, даст Господь, живы останемся и задачу свою выполним…

«Правильно полагаете. Я тоже со своими расспросами и напоминаниями подожду. А то, глядишь, с нашей задачей расспрашивать станет некого. И некому», – подумал Гумилев.

По достаточно густому лесу отряд Голицына двигался, конечно, не так быстро, как по пойменным луговинам от берега реки, но ко времени, назначенному штабными связистами, поручик со своими людьми вышли на намеченный рубеж. Теперь между пластунами и железнодорожной насыпью осталось не более версты.

– Раскидывайте антенну! – приказал Голицын.

Выслушав писк морзянки, поручик расстелил прямо на траве карту, жестом подозвал поближе Гумилева и Щербинина. Господа офицеры склонились над трехверсткой.

– Авиаторы обнаружили бронепоезд? – нетерпеливо спросил Щербинин.

– Обнаружили. – Голицын тронул угол одного из квадратов карты кончиком карандаша. – Вот здесь он был полчаса назад. Збараж – маленький городишко. Что исключительно важно: по данным штаба, постоянного гарнизона там нет.

– Так мы совсем рядом! – довольно сказал Гумилев, в свою очередь указывая на западную оконечность леса. – Здесь. Ай да интуиция у вас, господин поручик! Шли, куда Господь направил, разве что на запад, а пришли точнехонько к нашей… гм-гм… будущей добыче. Ну-ка, прикинем… Три четверти часа быстрым пешим ходом, полчаса – бегом. Чего дожидаться? Командуйте, князь, и с Богом – вперед! Пока бронированная дура куда-нибудь не укатила, лови ее потом.

– Э-э, не все сразу, – охладил Голицын пыл своего заместителя. – А если уже укатила? Только зря демаскируем себя. Нет, выдвигаемся к станции прямо сейчас, но не церемониальным маршем, а втихаря. Вперед пошлем дозор, а сами – в полуверсте сзади.

– Разумно, – поддержал его Щербинин. – Кто из нас пойдет с дозором?

– Из нас – никто. Вы оба мне нужны в основной группе, тем более что вам, господин поручик Щербинин, рисковать сейчас нельзя. Сами же говорили, что только вы сможете опознать ту большую сволочь, за которой мы охотимся. И не возражайте, это приказ! Пойдут два человека, а старшим…

Голицын быстрым взглядом окинул крохотную полянку, на которой расположились пластуны.

– Фельдфебель Юсташев!

– Я! – козырнул подскочивший Ибрагим.

– Подбери себе надежного человека. Карту читать умеешь? Очень хорошо, тогда смотри: пойдете впереди нас, вот сюда, к станции, видишь?

– Так точно, командыр!

– Ввязываться в стычки категорически запрещаю, – завершил Голицын короткий инструктаж. – Главное – скрытность. Никакой стрельбы и поножовщины. Если заметишь что-то опасное или просто необычное – мухой назад и докладываешь мне. Все понял?

– Так точно, командыр!

– Тогда вперед!

…Не прошло и четверти часа, как фельдфебель, словно из-под земли, вынырнул перед поручиком. Юсташев заметил впереди, на самом выходе из леска, нечто не то чтобы опасное и по военному времени никак не необычное, но неожиданное.

– Кровь. Совсем близко. Совсем свежая, – коротко доложил Ибрагим. – Ранили кого-то. Сильно ранили. Сильно кровь текла. Надо посмотреть?

Последнюю коротенькую фразу Юсташев произнес с вопросительной интонацией.

Да, на траве виднелся свежий кровавый след, череда вытянутых капель вела к густым кустам бересклета и акации. Капель было много, местами они сливались в единую полосу. Да-а, раненому не позавидуешь, с таким кровотечением ему далеко не уйти. Странным было то, что кровь еще не успела свернуться. Значит, ранение кто-то получил буквально несколько минут назад. Тогда почему Юсташев с напарником не слышали выстрела? Кто мог ранить? Чем? Кого?

Голицын решил прояснить эти вопросы. Двигаться дальше, оставляя в тылу маленького отряда непонятно кого с неизвестными намерениями, было бы опрометчиво.

В кустах, куда вел след, Сергей сразу же обнаружил еще теплую тушу небольшой косули, с торчащей из-под лопатки стрелой. Косули нередко встречаются в лесах Галиции, они – желанный охотничий трофей, но стрела?.. Двадцатый век все-таки!

– Что еще за Шервудский лес? – озадаченно пробормотал Голицын. – Местные Робин Гуды шалят?

– Ничего удивительного, – сказал подошедший Гумилев. – Крестьяне тут живут бедновато, на грани голода. Картина ясная: какой-то местный браконьер решил в прямом смысле втихаря, беззвучно поохотиться в помещичьем лесу. К тому же ружья у него наверняка просто нет: оно немалых денег стоит. И порох дорогой, вот он в Вильгельмы Телли и подался, бедолага. Ухлопал козочку, а тут мы. Он увидел людей с оружием, испугался, бросил добычу и спрятался. Или совсем удрал. Хорошая косуля, молоденькая! Жаль, времени нет, а то можно было бы отличным жареным мясцом полакомиться.

Нет, не удрал! Жалко, видимо, стало бросать удачно подстреленную дикую козочку, решил переждать. Ибрагим Юсташев своими зоркими глазами заметил легкое шевеление верхушек лещины саженях в ста. Не дожидаясь приказа, фельдфебель бросился к кустам.

Еще через две минуты Юсташев подтащил к Голицыну слабо трепыхающегося мужичонку самого замурзанного вида. На горе-охотнике была надета грязная свитка, рваные холщовые порты и просящие каши чеботы, на голове мужичка была напялена бесформенная шапчонка, похожая на воронье гнездо. Лицо «пленного», заросшее густой пегой бородой, выглядело донельзя испуганным, но в правой руке браконьер крепко держал свое оружие – дрянненький лук из ветки лесного орешника. Худ мужичок был настолько, что хоть устройство скелета на нем изучай.

– Ты из этого барахла косулю подстрелил? – с изумлением спросил Сергей, покрутив в руках смертоубойную снасть. – С ума сойти, как исхитриться надо, Робин Гуд от зависти удавится!

– Жрать захочешь – еще не так исхитришься, – философски заметил Гумилев. – Не дрожи, мужичок, мы не австрияки. Мы русские, не обидим.

Заслышав русскую речь, мужичонка немедленно бухнулся на колени, точно ему ноги подрубили. На лице его расцвела улыбка неподдельной радости и облегчения.

Браконьера звали Грицко Круком, по национальности он был русином – есть такой невеликий славянский народ, живущий в Восточных Карпатах и Галиции. Изъяснялся он на жутковатом суржике, малопонятной смеси диалектов, в которой присутствовали русский, малоросский, польский и даже, кажется, румынский языки.

Австрийцев и немцев Гриц, как и все русины, на дух не переносил, а к русским относился с величайшим пиететом, как к посланцам Божьим и будущим освободителям. Правда, на Ибрагима и прочих горцев он косился с опаской: никак те на русских не походили. То ли дело паны офицеры!

– Звиняйте, ласкавы шановны панове, шо втик, – мял он свой невообразимый головной убор, – спужался!

Фортуна улыбнулась поручику Голицыну: Крук оказался жителем окраины того самого Збаража, на станции которого, по данным аэроразведки, находился бронепоезд. Мало того, расспросив словоохотливого русина, очень желавшего помочь русским офицерам, выяснилось, что час тому назад он видел бронепоезд своими глазами.

– Вин посейчас тамотка! – уверял Гриц.

Русин сам вызвался показать место, где лес подходит почти вплотную к железнодорожному полотну. Голицын его предложение с благодарностью принял.

Оказавшись на месте, поручик обратил внимание Гумилева и Щербинина на рельсы, по которым пойдет бронепоезд, если ему предстоит двигаться в сторону линии фронта. Рельсы были уложены в две колеи, а невдалеке над ними возвышался мост-виадук узкоколейки, в мирное время обслуживавшей вывоз древесины с лесозаготовок.

– Есть план, – коротко сказал Голицын, кивком головы указав в сторону моста.

– Кажется, я догадываюсь, князь, какой именно, – довольным тоном отозвался Гумилев.

Щербинин промолчал. Он разговорчивостью не отличался.

14

Верстах в пяти ниже по течению от места ночной переправы отряда пластунов через Стырь двое австрийских артиллеристов-ездовых мыли в небольшой заводи своих першеронов, а заодно купались сами: жара установилась с самого утра.

Картина была мирная, прямо идиллическая, точно нет никакой войны. Тяжелые, блестящие от воды туши довольно фыркающих тяжеловозов, кусты зеленеющего тальника на берегу, щетина камыша, с которой то и дело снимались громадные бирюзовые стрекозы. Плеск речной воды, брызги, драгоценными камнями вспыхивающие в солнечных лучах, смех довольных ездовых.

Вдруг один из австрийцев заорал, точно на рака под водой наступив. Напарник бросился к нему и тоже не смог удержать испуганного вскрика: под самой поверхностью спокойной воды, лицом вверх, плыл утопленник.

Ездовые было рванулись на берег, но тут же оба остановились, пересиливая страх и отвращение. Так бы, конечно, плыви труп дальше, но… Но оба заметили, что на утопленнике была надета австрийская офицерская форма!

Труп вытащили на берег и тут же заметили торчащий в горле мертвого поручика кинжал. Ого! Это не шутки! Один из ездовых остался охранять страшную находку, другой поскакал в свою часть, благо располагалась гаубичная батарея недалеко.

Не прошло и получаса, как на берегу показались австрийские военные жандармы. Старший из них аккуратно извлек кинжал из горла утопленника, внимательно осмотрел его, пожал плечами и коротко скомандовал что-то.

Связь в австрийской армии была налажена весьма неплохо, поэтому еще через полчаса о том, что в реке Стырь обнаружен труп австрийского поручика с кинжалом в горле, стало известно в штабе галицийской группировки в Лемберге. Военные жандармы сработали оперативно, по аппарату беспроволочного телеграфа в Лемберг ушло детальное описание кинжала и надписи на бронзовой пластинке, по буквам.

Франц Конрад фон Гетцендорф, пребывавший в этот момент в Лемберге, вызвал к себе начальников разведывательного и оперативного отделов штаба и двух младших офицеров, экспертов, хорошо знающих русский язык. «Подарочек», принесенный речным течением, сильно обеспокоил его: если бы несчастный поручик погиб от пули, осколка, наконец, попросту утонул, ничего особенного в этом не было, на то она и война, передний край! Но кинжал? Да еще с явно русской надписью золотой гравировкой?.. Это наводило на крайне неприятные мысли.

– Что означает эта надпись? – раздраженно спросил Франц Конрад фон Гетцендорф. – И что вы можете сказать об этом оружии?

– Отличный кинжал, – отозвался один из экспертов. – Такие обычно носят уроженцы российского Кавказа. Лезгины, осетины, черкесы, аварцы. Кинжал сделан недавно, вероятно, на заказ: он точно копирует особенности традиционного оружия горцев. Дорогая вещь! Вот, посмотрите, герр Гетцендорф, здесь клинок характерно сходится на конус, а на переходе к рукоятке…

– Оставьте детали! – раздраженно перебил эксперта начальник австрийского Генерального штаба. – Главное мне понятно. Что с надписью?

– Она гласит: «Фельдфебелю Ибрагиму Юсташеву от генерала Каледина. За примерную доблесть и неустрашимость», – сказал второй эксперт. – Видимо, это наградное оружие.

Конечно же, Франц Конрад фон Гетцендорф прекрасно знал, что генерал Каледин командует 8-й ударной армией Юго-Западного фронта.

– Осмелюсь доложить, господин генерал, – продолжил эксперт, – что стилизация кинжала под старинные кавказские образцы и… э-э… имя вкупе с фамилией того, кто был награжден… Юс-та-шев. Ибрагим – да, такое имя часто встречается на Северном Кавказе. Я полагаю, что этот фельдфебель – из горцев.

– Я тоже так полагаю, – пробурчал в густые усы начальник разведотдела. – И мне это очень не нравится. Заметьте, господа: труп совсем свежий, по данным жандармерии, он пробыл в воде не более трех-четырех часов.

– Можете идти, – отправил экспертов фон Гетцендорф. Он понимал причину тревоги главного разведчика фронта.

– Горцы служат у русских, главным образом, в отрядах пластунов. Это диверсанты, – сказал толстый одышливый начальник оперативного отдела, дождавшись, когда за младшими офицерами закрылась дверь. – Мы от них натерпелись, взять хотя бы недавний взрыв склада боеприпасов. Совершенные дикари, варвары! И если сейчас отряд этих головорезов проник на нашу территорию, в оперативные тылы…

Он не стал договаривать фразу, только головой покачал сокрушенно.

– Скорее всего так оно и есть, – подал реплику начальник разведывательного отдела. – Тогда становится понятным внешне бессмысленный ночной артналет через речку Стырь.

– Вы хотите сказать, что это являлось акцией отвлечения? – нахмурился фон Гетцендорф.

– Да. Под прикрытием артналета, во время завязавшейся артиллерийской дуэли, которая, кстати, просто не могла иметь сколько-нибудь разумного тактического обоснования, русские переправили на наш берег пластунов-диверсантов. Боюсь, что теперь их отряд движется в глубь наших тылов. Вот только с какой целью?

– Мало ли? Уж конечно, не с целью одарить нас букетами роз. Еще что-нибудь взорвать. Разгромить один из наших полевых аэродромов. Перерезать рокадную железнодорожную ветку. Разрушить узлы связи. Освободить своих военнопленных. Захватить в плен или убить кого-нибудь из наших старших офицеров, – недовольным тоном произнес фон Гетцендорф. Про себя он подумал, что русские могли каким-то чудом прознать о готовящейся Рудольфом Хейзингером акции и теперь решили принять контрмеры. Конечно, делать столь далеко идущие выводы на основании всего-то одного трупа с кинжалом в горле и бессмысленного артналета русских минувшей ночью – не совсем корректно. Но сейчас, полагал фон Гетцендорф, тот случай, когда лучше пересолить, чем недосолить.

– В любом случае группу диверсантов следует возможно быстрее обнаружить и уничтожить, – резюмировал начальник австрийского Генерального штаба.

Еще через полчаса об отряде русских пластунов-диверсантов были оповещены все отделения военной жандармерии на территории Галиции. Для поимки пластунов был отправлен специальный отряд: рота австрийцев под командованием капитана. Одновременно во все военные службы Восточного (или Русского) фронта была разослана шифрограмма с приказом незамедлительно сообщать обо всем подозрительном и усилить бдительность. Удвоить караулы, поставить новые секреты…

15

На Лемберг опускались нежные сиреневые сумерки. Солнце уже зашло, но закатное сиянье еще окрашивало западную сторону горизонта желто-багровым светом. Казалось, там, над Карпатами, никак не может погаснуть горн огромной небесной кузницы. В мягком вечернем воздухе сильнее запахли цветы розовой маньчжурской акации и жасмина.

Парадный подъезд лембергского театра был ярко освещен, по сторонам крыльца, ведущего к дверям подъезда, сидели гривастые каменные львы с глупыми и добродушными мордами – символ города.

Фридрих Венцлов не ошибся: сегодня в театре был аншлаг, желающих послушать и посмотреть «Волшебную флейту» Моцарта в исполнении знаменитой венской труппы оказалось более чем достаточно. К театру то и дело подъезжали экипажи, по лестнице поднимались дамы в вечерних платьях, сопровождаемые мужчинами в строгих гражданских костюмах и мундирах. Среди мужчин было много австрийских офицеров.

«Опель Кадет» подполковника с денщиком Венцлова за рулем тоже остановился недалеко от театрального подъезда. Бледный Фриц галантно подал руку Магде фон Дроттнингхольм, они под одобрительными взглядами каменных львов поднялись по лестнице и вошли в фойе.

Там было уже многолюдно, сегодня в театре собрался весь бомонд Лемберга: приезд знаменитой Венской оперы – событие в светской жизни. Среди фланирующей и обменивающейся любезностями публики расположился в фойе и фотограф местной газеты со своей неуклюжей треногой, на которой был закреплен похожий на миниатюрный гроб ящик камеры. Правой рукой фотограф сжимал магниевую вспышку. Он нырнул под черное покрывало, приник глазом к окуляру своего аппарата и приготовился снимать.

Увидев изготовившегося к работе фотографа, Магда фон Дроттнингхольм чуть заметно поморщилась: ей несомненно не хотелось попадать на страничку светской хроники лембергской газетенки.

– Я не очень хорошо себя чувствую, – сказала она своему спутнику нарочито капризным тоном, – лучше будет, если мы сразу пройдем на места.

Фридрих Венцлов кивнул, и они поднялись на второй этаж; там австриец, будучи поклонником Терпсихоры и Мельпомены, снимал именную ложу.

Опустившись в кресло, Магда принялась рассматривать зрительный зал в отделанный перламутром театральный бинокль, который достала из сумочки. До начала спектакля о