КулЛиб электронная библиотека 

Маргелов [Сергей Михеенков] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Маргелов Сергей Михеенков



Спонсорами издания являются АО «Авиаагрегат» и АО «УАП «Гидравлика».

Издательство благодарит за предоставленные иллюстрации Виталия Васильевича Маргелова, Михаила Витальевича Маргелова, Лидию Константиновну Маргелову и Виктора Васильевича Хоменко.

Часть первая ВОЙНЫ



На войне себя забудь.
Помни честь, однако.
Рвись до дела — грудь на грудь.
Драка — значит, драка.
А. Твардовский. Василий Теркин

Глава первая Польский поход

Еще в июне 1939 года 8-я стрелковая дивизия им. Ф. Э. Дзержинского покинула свои зимние квартиры и выехала в летние лагеря, расположенные близ Бобруйска. Командиром разведывательного батальона в ней служил капитан Василий Маргелов.

В начале сентября пришло известие: немцы напали на Польшу, быстро продвигаются своими танковыми и моторизованными соединениями вглубь польской территории.

Понимая, что схватка с вермахтом для Красной армии, а значит, и для страны будет убийственной, советское правительство подписало с Германией договор о ненападении и секретный протокол к нему. В истории Европы существовала целая эпоха, по времени непродолжительная, но все же — эпоха, когда соседи Польши не сочувствовали полякам. В том числе и восточные. Начальник нового Польского государства маршал Юзеф Пилсудский заявил: «Мы не желаем существовать рядом с Советской Россией». Поляки, захваченные волнами национального подъема, жаждали создания новой Великой Польши от моря до моря. В 1919–1920 годах Польша активно расширяла свои территории за счет восточных соседей — Белоруссии, Литвы, Украины. В 1939 году все изменилось. Когда карлику дали понять, что могущество его закончилось, он в это не поверил. И тогда с запада в его царство вошли чужие танки. Он не смог их остановить. Танки кромсали его пехоту и кавалерию. Они заползали все глубже и глубже в пределы царства растерявшегося карлика. И тогда, чтобы остановить их движение на восток, навстречу вышли другие танки и другая пехота.

По секретному дополнительному протоколу «в случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Польского государства, границы сфер интересов Германии и СССР будут проходить по линии рек Нарева, Вислы, Сана. Вопрос, является ли в обоюдных интересах желательным сохранение Польского государства и каковы будут границы этого государства, может быть окончательно выяснен только в течение дальнейшего политического развития».

Карлика держали за бороду, приподняв над землей, и ноги его болтались в пустоте.

Союзники, защищавшие в Польше свои интересы, не доверяли друг другу. Маршал Жуков пишет в воспоминаниях: «Что касается оценки пакта о ненападении, заключенного с Германией в 1939 году, в момент, когда наша страна могла быть атакована с двух фронтов — со стороны Германии и со стороны Японии, нет никаких оснований утверждать, что И. В. Сталин полагался на него. ЦК ВКП(б) и Советское правительство исходили из того, что пакт не избавлял СССР от угрозы фашистской агрессии, но давал возможность выиграть время в интересах укрепления нашей обороны, препятствовать созданию единого антисоветского фронта. Во всяком случае, мне не приходилось слышать от И. В. Сталина каких-либо успокоительных суждений, связанных с пактом о ненападении».

В пограничных областях шла мобилизация. Призывные возраста спешно ставили под ружье для срочного доукомплектования дивизий, направляемых на запад.

В 8-ю Минскую верстали из Жлобина, Рогачева, Бобруйска и окрестных сел и деревень. Транспортные средства должны были прийти из центральных областей России. Но в это время шла уборка урожая. Колхозы и совхозы сами нуждались в дополнительном транспорте. Когда начали пополнять некомплектные подразделения до положенных штатов, выяснилось, что некоторые из запасников еще не принимали присяги. Маргелову тут же поручили выявить всех неприсягнувших и провести ритуал в соответствии с уставом и полным пониманием того, когда и в каких обстоятельствах бойцы клянутся на верность социалистическому Отечеству. Дивизионная газета об этом не рядовом событии в жизни 8-й Минской писала: «Могучее красноармейское “ура” в честь мудрого Сталина, в честь любимого наркома тов. Ворошилова далеко и гулко прокатывалось по сосновому лесу».

Маргелов был честолюбив, и служба давала ему возможность утолить эту жажду, в той или иной мере свойственную любому служивому человеку. Он понимал, что служба состоит в постоянной, каждодневной, ежечасной и ежеминутной работе, что работа эта бывает разной, но красному командиру, офицеру, нельзя делить ее на черную и белую, а потом выбирать лучшую. Надо уметь делать всё и всё научиться любить и ценить. И еще: он получал очередное звание, новую, более высокую должность, но при этом не переставал быть солдатом, готовым выполнить любое задание, какое обычно поручают рядовому или сержанту. И так — до генерала. До лампасов.

К началу сентября дивизия была почти полностью укомплектована, доведена до 15 011 человек и вскоре сорока восемью составами переброшена к государственной границе. Полки расположились по линии Большая Раевка — Дубровичи — Конотоп — Пруссы. Дивизия вошла в состав 4-й армии Белорусского фронта и нацеливалась на Барановичское направление. Армия была создана в кратчайшие сроки на базе Бобруйской армейской группировки.

К середине сентября немцы захватили Брест и Белосток. Польские войска не могли противопоставить их танковому блицкригу ничего, кроме отчаянных контратак своих улан.

Тем временем на Дальнем Востоке в районе реки Халхин-Гол комкор Г. К. Жуков со своей 1-й армейской группой наголову разбил 6-ю армию японцев. 16 сентября боевые действия были прекращены. Японцы запросили перемирия, чтобы собрать тела своих солдат и похоронить их согласно кодексу бусидо. Дальневосточная победа конечно же подстегнула командование Красной армии, вдохновила Сталина на новые свершения. Сроки окончания военных действий на Дальнем Востоке и начала их на западе к северу и югу от Припятских болот совпали не случайно.

Семнадцатого сентября нарком иностранных дел СССР В. М. Молотов вручил послу Польши ноту Правительства Советского Союза:

«Господин посол!

Польско-германская война выявила внутреннюю несостоятельность польского государства. В течение десяти дней военных операций Польша потеряла все свои промышленные районы и культурные центры. Варшава как столица Польши не существует больше. Польское правительство распалось и не проявляет признаков жизни. Это значит, что польское государство и его правительство фактически перестали существовать. Тем самым прекратили свое действие договоры, заключенные между СССР и Польшей. Предоставленная самой себе и оставленная без руководства, Польша превратилась в удобное поле для всяких случайностей и неожиданностей, могущих создать угрозу СССР. Поэтому, будучи доселе нейтральным, Советское правительство не может нейтрально относиться к этим фактам.

Советское правительство не может также безразлично относиться к тому, чтобы единокровные украинцы и белорусы, проживающие на территории Польши, брошенные на произвол судьбы, оставались беззащитными.

Ввиду такой обстановки Советское правительство отдало распоряжение Главному командованию Красной Армии дать приказ войскам перейти границу и взять под свою защиту жизнь и имущество населения Западной Украины и Западной Белоруссии.

Одновременно Советское правительство намерено принять все меры к тому, чтобы вызволить польский народ из злополучной войны, куда он был ввергнут его неразумными руководителями, и дать ему возможность зажить мирной жизнью. Примите, господин посол, уверения в совершенном к Вам почтении».

Уже больше двух недель шла война. Ее тогда еще не называли Второй мировой: в советских официальных документах той поры она упоминалась как «вторая империалистическая». Но она уже гремела, полыхала, растекаясь по Европе и захватывая всё новые земли и государства. Остановить это расползание никто уже не мог да и не желал.

Англо-франко-советские переговоры не дали положительного результата. Ни Великобритания, ни Франция не приняли предложений Советского Союза о совместных действиях. В результате появился пакт с Германией. Ненадежный, во многом двусмысленный, он все же длился почти два года. Красная армия, военная промышленность Советского Союза получили целых два года на подготовку, перевооружение и переоснащение войск.

Европа тем временем уже полыхала в огне, и тот огонь перерастал в нечто большее, чем Европа и ее интересы.

Первого сентября Германия объявила войну Польше.

Третьего сентября Германии объявили войну Великобритания, Франция, Австралия, Новая Зеландия, Британская Индия.

Шестого сентября к антигерманской коалиции примкнул Южно-Африканский Союз.

Десятого сентября — Канада.

Через несколько лет благодаря стойкости бойцов и командиров Красной армии, а также усилиям советской дипломатии все эти страны станут союзниками Советского Союза в войне против Германии и общеевропейского фашизма.

А пока Советский Союз стоял перед лицом истории один на один. И польская армия в оперативных резервах держала против Красной армии 15 дивизий.

Четвертая армия комкора Чуйкова имела четыре стрелковые дивизии, две танковые бригады, батальоны охраны и связи, другие армейские части. 15 сентября командарм прибыл в расположение Минской дивизии, привез усиление. 8-й стрелковой дивизии передавалась 29-я танковая бригада вместе с долгожданным приказом о выступлении: перейти советско-польскую границу 17 сентября в 5.00 на участке Оступ — Дегтяны.

Дивизионная газета с присущим моменту пафосом писала о переходе границы и первой атаке: «Это был неожиданный переход, отделяющий светлый социалистический мир от мира нищеты и эксплуатации. Красноармейцы с мыслью о Сталине и с мыслью о родине начали резать проволоку».

Капитан Маргелов в ту ночь с 16-го на 17-е находился в первом эшелоне во главе разведбата дивизии. И проволоку первыми довелось резать именно его разведчикам. Батальон Маргелова пересек границу еще до начала общего наступления. К польской погранзаставе разведчики подошли скрытно, сняли часовых, окружили казарму. Во время короткой стычки не обошлось без пальбы. Размен оказался таким: один поляк убит, трое разведчиков ранены. Вся погранзастава — 35 человек — разоружена и захвачена в плен. Дальше дивизия двигалась без значительных помех, в походной колонне. Разведбат капитана Маргелова — в авангарде.

В Несвиже колонну красноармейцев встретили хлебом-солью. К городской ратуше с разных концов города быстро сбежался духовой оркестр и заиграл бравурный марш. Бойницы Несвижского замка князей Радзивиллов смотрели на идущие с востока советские войска с угрюмым спокойствием. Ни одного выстрела не прозвучало. Местная администрация разбежалась. Горожане, как всегда, разделились на тех, кто встретил солдат сопредельного государства как освободителей, и на тех, кто смотрел на происходящее враждебно. Одни ликовали, другие молчали и ждали, что будет дальше. Русские войска входили в Несвиж не в первый раз…

Вскоре поступили тревожные сведения: гарнизон Ляховичей приведен в полную боевую готовность и намерен сражаться до последнего солдата. Ляховичи, небольшой белорусский городок, лежали в нескольких десятках километров юго-восточнее Барановичей, которые оставались справа. Что произошло дальше, впоследствии рассказал сам Маргелов:

«— Василий Филиппович, — обратился ко мне комдив. — Ни о том, какой в Ляховичах гарнизон, ни об обороне поляков сведений нет. Дерзости тебе не занимать. Бери броневик, отделение автоматчиков. Но только, прошу, не лезь на рожон и действуй аккуратно. Город мы должны взять малой кровью. Задача ясна?

— Так точно! — ответил я.

— На знакомство с группой и подготовку к выполнению боевой задачи даю один час, а затем — вперед.

— Есть, — козырнув, ответил я.

Водитель и автоматчики были не новичками в Красной армии, и долго объяснять им суть предстоящего не пришлось. На мой вопрос, есть ли у них какие-либо предложения или просьбы, они попросили взять побольше боеприпасов.

Убедившись в надежности своих бойцов, я проверил, как они подготовились к выполнению боевой задачи, после чего доложил командованию о том, что через пять минут отправляемся на выполнение задания.

Получив “добро”, мы двинулись в путь. Дорога была длинной. Спустя некоторое время увидели скелет сгоревшей легковушки, а через несколько километров — взорванную танкетку. Остановились, огляделись. Мост через речушку был свободен. Пролетев его на бешеной скорости, выехали на окраину. На улицах — ни единой души. Казалось, город знал, что скоро штурм. Жители попрятались как перед бурей, магазины были закрыты.

Вдруг, откуда ни возьмись, к броневику подбежал мальчонка лет двенадцати.

— Вы советские? — спросил он.

— Да. А ты кто такой? — спросил я.

— Советские — значит, наши. А я местный, — ответил паренек, — зовут Янко.

— Ладно, Янко, раз ты местный, то и показывай дорогу. Мальчонка проворно вскарабкался на переднее сиденье, и спустя некоторое время броневик подскочил к ратуше. Поблагодарив хлопчика и пожав ему на прощание руку, я с автоматчиками направился к входу в здание, условившись с водителем о том, чтобы минут через десять он дал из пулемета очередь в воздух.

Возле входной двери стояли два полусонных полицейских, которые, завидев нас и броневик со звездой на башне, стали изумленно протирать глаза. Сообразив, что это не сон, они бросили оружие и пустились наутек.

Путь в ратушу был свободен, и мы смело шагнули в здание. На первом этаже никого. На втором — тоже. На третьем путь нам преградили два польских жандарма, но направленные дула автоматов поумерили их пыл. Я понимал польский и уяснил, что сейчас у бургомистра идет совет, решавший, как и чем предстоит оборонять городок.

Связав на всякий случай перепуганных до смерти жандармов, мы ворвались в большую комнату.

— Шановне панове! Руки вверх! — громко скомандовал я. — Вы арестованы! Сопротивление бесполезно. Наши войска уже заняли все подходы к городу. Вам, полковник, советую прямо сейчас связаться со своим полком и распорядиться о сдаче частям Красной армии.

И тут, в подтверждение моих слов, прогремела длинная пулеметная очередь. Эффект ее был впечатляющим. Трясущимися руками командир польских жолнежей взял телефонную трубку и слово в слово повторил в нее мой ультиматум. Мы вывели из ратуши городского голову, начальника полиции, полковника, дав еще для острастки вверх несколько очередей, отправились в обратный путь. Город был занят нашей дивизией без единого выстрела».

Разные биографы живописуют этот эпизод по-разному. Но все сводят к единому результату: благодаря дерзким и стремительным действиям группы автоматчиков под командованием капитана Маргелова городок Ляховичи был занят без пролития крови. За столь блестяще проведенную операцию в другое время командира подразделения, проводившего ее, конечно же представили бы к боевой награде. Но на той войне награждали крайне редко. Да и войной она не считалась. В официальных документах той поры польская кампания именовалась то «большими маневрами», то «учебными сборами». Затем появился термин «освободительный поход», нынешние историки чаще пишут о просто «походе». Поход 1939 года в Западную Белоруссию, Западную Украину, Виленскую область, Бессарабию и Северную Буковину.

Дальше дивизия двинулась на Барановичи, крупный город и железнодорожный узел. На станции в тупиках обнаружили целые составы, груженные продовольствием, оружием, техникой. Польская армия покидала белорусские города, не успевая вывозить свои склады. В Барановичах трофеями 8-й дивизии стали 850 винтовок, 80 пистолетов, 15 тысяч патронов, 35 легковых машин, 15 грузовиков, два эшелона с продовольствием, четыре противотанковых орудия. Было захвачено в плен пять тысяч солдат и офицеров польской армии. Линию укреплений в районе Барановичей польские войска занять так и не осмелились, опасаясь штурма со всеми вытекающими последствиями.

Дальше были Пружаны, Каменец и Западный Буг. Все чаще случались перестрелки с отходящими польскими гарнизонами. Батальон капитана Маргелова был усилен стрелковым батальоном и бронемашинами. Из донесения командира сводного передового отряда: «В д. Стриженец обнаружил небольшую группу конных. При перестрелке они отошли, оставив убитыми 2-х польских драгун. Разведкой под командой начальника 2-й части штадива капитана Маргелова было установлено наличие мелких групп конницы. В перестрелке ранен один красноармеец».

Очень скоро польско-белорусские леса и глухие дальние хутора заполнят солдаты и офицеры разбитых польских дивизий и полков, бывшие полицейские, осадники[1], служащие лесной охраны, помещики, предприниматели и чиновники разогнанных Красной армией и вермахтом учреждений. Уже 27 сентября 1939 года они создадут организацию «Служба победы Польши», затем, через две с половиной недели, реорганизуют ее в Союз вооруженной борьбы, из которого выйдет партизанская Армия Крайова. Она будет выполнять приказы так называемого польского правительства в изгнании, находящегося в Англии. Другая часть польских патриотов вольется в Гвардию Людову, Крестьянские батальоны, «Народове силы збройне» и подобные им формирования.

Армия комкора Чуйкова надвигалась на Брест. Минская дивизия вышла к Бугу севернее Бреста. В Брест вошла 29-я танковая бригада комбрига С. М. Кривошеина. 22 сентября командир 19-го моторизованного корпуса вермахта генерал Гейнц Гудериан передал Кривошеину город со всей инфраструктурой, цитаделью и складами, которые, к чести германской армии, оставались нетронутыми после ухода поляков.

Если комбрига Кривошеина немцы встретили хлебом-солью и дружеским коньяком, то разведбат капитана Маргелова у Видомля — осколочными снарядами. Стреляли сразу несколько танков. Все произошло неожиданно. Разведчики, не предполагая такой встречи с союзниками, шли открыто, колонной. Огонь открыли экипажи 10-й танковой дивизии. Сразу появились убитые и раненые. Капитан приказал батальону развернуться в боевой порядок и открыть ответный огонь. После непродолжительной перестрелки из немецкого стана пустили красную ракету, что означало: «Я — свой». Маргелов отрядил грузовик, в него сложили убитых, погрузили раненых. Водителю передал донесение: «23.10.1939 г., 16.00 конный разъезд РБ[2] был обстрелян пулеметным огнем из немецких танков. Есть убитые и раненые, убиты 2 и ранены 2 человека и убиты 3 лошади… В ответ на это из бронемашин батальона был открыт огонь по германским танкам, ответным огнем разбит один германский танк и уничтожен экипаж».

В этот день батальон капитана Маргелова вошел в Пру-жаны. Соседняя 143-я стрелковая дивизия 4-й армии, которая двигалась параллельным маршрутом, заняла Березу-Картузскую.

Двадцать четвертого сентября, подождав отхода танков 10-й танковой дивизии вермахта, разведбат и бронемашины двинулись вперед. Вторые эшелоны зачищали местность от остатков польских частей и подразделений.

Двадцать шестого сентября батальон вошел в Бялу-Подляску, занял Янув-Подляски и остановился. В этот день соседний 6-й кавалерийский корпус 4-й армии вошел в городок Высоке-Мазовецк. Городок оказался почти целиком выжжен — месть 10-й танковой дивизии за убитого поляками немецкого солдата.

В полночь 27 сентября накануне «приема городов Седльце и Лукув» от союзников командир 23-го стрелкового корпуса, в состав которого несколько дней назад влилась 8-я Минская дивизия, издал приказ. Комбриг С. Д. Акимов[3], учитывая обстоятельства и события тех дней, когда немецкие части неохотно покидали захваченные вопреки договоренностям города и территории, строго предписывал: «Высланные представители должны в корректной форме потребовать от представителей немецкой армии освободить 29.9 город Седлец[4], Лукув и предупредить, что Красная армия эти пункты займет, если даже они и не будут полностью освобождены частями немецкой армии. Конфликтов с немецкой армией избегать, но требовать увода немецких войск настойчиво и с полным достоинством, как подобает представителям Великой Непобедимой Рабоче-Крестьянской Красной армии».

Когда командир 8-й стрелковой дивизии В. Я. Колпак-чи получил приказ, он тут же потребовал к себе начальника своего 2-го отделения. Ибо знал на деле: самым способным представителем дивизии является начальник дивизионной разведки капитан Маргелов. Именно он мог выполнить этот приказ быстро и, как того требовал приказ комкора Акимова, «настойчиво и с полным достоинством».

Еще 20 сентября, после переговоров по дипломатическим каналам, Гитлер подписал приказ об отводе германских войск к демаркационной линии по рекам Тиса, Нарев, Висла и далее по железной дороге вдоль Сана к Перемышлю. Таким образом, немцы отводили свои части и боевую технику далеко от той линии, к которой они фактически вышли до ввода советских войск на территорию Польши. Директива фюрера предписывала немецким частям немедленно прекратить боевые действия против поляков, которые кое-где еще продолжали сопротивление.

Отвод войск союзников был сопряжен с рядом трудностей: эвакуацией нетранспортабельных раненых, находившихся в местных госпиталях, и вывозом трофеев (военной техники, вооружения, снаряжения и военных складов с продовольствием и фуражом). Командованию немецких частей делегировалось право вести переговоры с командованием советских войск, если те будут обгонять немецкие. Особо договорились о порядке эвакуации раненых: их предполагалось оставлять на неопределенное время на месте до возможности их перевозки, обеспечив на это время всем необходимым. Уход за ними и лечение продолжал немецкий медперсонал. В случае невозможности вывезти захваченные трофеи предполагалось оставлять их русским. Что же касается имущества германской армии, то, по договоренности с советской стороной, оно оставалось на складах до момента вывоза. Поврежденные новейшие танки Т-ІѴ, которые, по классификации того времени, относились к категории тяжелых, Гитлер приказал эвакуировать во что бы то ни стало. Либо взрывать, уничтожая каждую деталь до состояния невозможности ее идентификации.

Двадцать третьего сентября газета «Правда» опубликовала советско-германское коммюнике об установлении демаркационной линии между войсками Красной армии и вермахта по вышеназванным рекам. В тот же день газету доставили во все батальоны и роты действующей армии.

К исходу дня 29 сентября авангарды корпуса комкора Акимова вышли на линию Соколув-Подляски — Седльце — Лукув. Колонны были остановлены на ночевку. Вперед ушли разведбаты, усиленные бронетехникой. В штаб корпуса поступали тревожные вести с левого фланга — там части 143-й стрелковой дивизии вели бой с оперативной группой польских войск «Полесье».

В Седльце боевая группа капитана Маргелова влетела на предельной скорости. Немецкие патрули едва успевали передавать в свой штаб по проводам с промежуточных пунктов о стремительном продвижении советской колонны. Коменданту немецкого гарнизона было вручено предупреждение: «Красная армия займет этот пункт, даже если он не будет освобожден частями немецкой армии». Комендант гарнизона принял бумагу из рук начальника штаба Минской дивизии майора Концевого, прочитал «предложения». Подошел к окну. Там, внизу, возле ратуши стояли советские бронемашины. По брусчатке ходил стройный капитан, затянутый ремнями и с массивной деревянной колодкой кобуры, из которой, как рычаг, высовывалась рукоятка маузера. Капитан прохаживался вдоль каре бронемашин, что-то говорил, останавливаясь возле каждого экипажа. Походка и жесты его, спокойная манера отдавать приказы источали уверенность на грани нахальства.

Комендант еще раз попросил переводчика зачитать ему привезенный советским майором документ и после короткой паузы сказал:

— Gut, Herr major, Geben Sie uns noch ein paar Stunden, und am morgen die Stadt letztzer deutscher Soldat verlasst dise Stadt[5].

Переводчик завершил фразу вежливой улыбкой. Майор Концевой кивнул и тоже улыбнулся. Им оставалось пожать друг другу руки, и два майора, русский и немец, это сделали.

В первых числах октября полки 8-й стрелковой дивизии начали строить оборону вдоль линии демаркации. Из немецкой зоны оккупации через Буг массово бежали белорусы и евреи. Пришлось договариваться с немцами о том, чтобы процесс добровольного переселения прошел как можно более безболезненно. В свою очередь, за Буг уходили поляки, которые ненавидели большевиков, советские законы и порядки. Были среди них и бывшие граждане Российской империи, которые в годы Гражданской войны с оружием в руках сражались против Красной армии на различных фронтах. Маргелову было поручено всячески способствовать переселению белорусов из Белостокского воеводства.

Вскоре Минская дивизия передала свой участок обороны пограничникам и отошла на тыловой рубеж — в район городка Высокое севернее Бреста. Операция длилась около двух недель. Командование подвело итоги. Поделило награды. Капитану Маргелову и его боевым товарищам, с кем он шел впереди Минской дивизии, за весь этот рейд от Не-свижа до Седльце достался веселый ужин за свой счет в ресторане польского городка.

«Вся группа, — рассказывал о своей первой войне генерал Маргелов, — получила благодарность от командира дивизии за образцовое выполнение боевой задачи и была представлена к правительственным наградам.

На радостях мои друзья-сослуживцы собрались вечером в ресторане городка, уже занятого к тому времени без единого выстрела нашими войсками. Отметив мою удачу, которую боевые друзья единодушно назвали подвигом, обильными возлияниями, мы захотели потанцевать с местными паненками, оставшимися в городке. Девушки с удовольствием танцевали с молодыми статными офицерами и с неменьшим удовольствием присаживались за наш стол выпить и закусить в веселой компании.

Веселье наше расстроили, судя по всему, зажиточные местные граждане еврейской национальности, тоже находившиеся в ресторане и праздновавшие что-то.

— Вася, — сказал один из моих товарищей, — над тобой жиды смеются.

Действительно, за одним из столов еврейская компания показывала на мою перевязанную щеку и легкомысленно между собой пересмеивалась.

Офицеры схватились за пистолеты, а я — за свой маузер, который направил вверх. Выстрел прозвучал неожиданно — люстра, висевшая под потолком, разлетелась вдребезги. Насмешников как ветром сдуло. Зато почти мгновенно появились наши ребята из военной комендатуры и препроводили всех на гауптвахту, где оставили нас отдохнуть до утра на свежем сене.

Утром при разборе происшествия я взял вину на себя. Боевую награду мне не дали, но зато для моих друзей все закончилось без последствий».

Не баловали наградами и однополчан капитана Маргелова.

Минская дивизия начала демобилизовывать резервистов. Однако увольняли не всех, кого призвали в «западный поход», а только тех, «кто занят на производстве и в учреждениях наркоматов боеприпасов, вооружения, авиации, химической промышленности». Численность дивизии по новому штату сократили до 14 тысяч человек. Демобилизованным в военных билетах делали отметку как призванных на «большие учебные сборы». Выдавалось предписание: «Приписку военнообязанного сохранить». Всем остальным: «Призванных 7 сентября на сборы военнообязанных запаса начальствующего и рядового состава в порядке специального распоряжения по Московскому, Калининскому, Ленинградскому, Белорусскому, Киевскому, Харьковскому и Орловскому округам, ввиду особых внешних условий, считать мобилизованными до особого распоряжения…»

В «польском походе» Красная армия потеряла 1173 человека убитыми, 2002 ранеными и 302 пропавшими без вести. 8-я стрелковая дивизия потеряла девять человек убитыми и 21 — ранеными. Капитан Маргелов попал в последнюю графу. Хотя ни дивизия его, бравого капитана, ни он свою дивизию не потеряли.

Сталин весной 1940 года, уже после «зимней войны» с финнами, которые, в отличие от поляков, дрались за каждый метр своей земли, сказал своим краскомам: «Нам страшно повредила польская кампания — она избаловала нас. В войсках и командном составе возникли шапкозаки-дательские настроения. Это помешало нашей армии перестроиться и понять свои недостатки. Наша армия не сразу поняла, что война в Польше это не война, а военная прогулка».

Василий Филиппович Маргелов польскую историю вспоминать особо не любил. Об ордене, который пронесли мимо него, не тужил. Впоследствии, на других войнах, такое случалось часто, и не только с ним. По этому поводу он любил пересказывать, и всякий раз с разным оттенком, один анекдот:

— Было у матери с отцом двенадцать дочерей. Одиннадцать — строевых, одна — нестроевая…

Глава вторая ДЕТСТВО, СЕМЬЯ, РОДИТЕЛИ

Первую войну капитан Маргелов отвоевал, по сути, на родине.

Родился он в Екатеринославе, куда его родители приехали на заработки из родных Костюковичей Могилевской губернии. Дата рождения, как почти у всех людей этого поколения, спорна. Сам Василий Филиппович в автобиографии 1939 года писал: «Родился в 1906 году 27 декабря в г. Днепропетровске…» Послевоенные справочники и биографы называют другую дату — 1908 год. Этой же даты придерживались автор книги об отце Александр Васильевич Маргелов и все семейство Маргеловых.

Первоначально фамилия писалась с «к» — Маркелов. Буква «г», по словам Александра Васильевича, появилась позже, когда Василию Филипповичу оформляли партбилет. Такому варианту написания фамилии он не воспротивился, напротив, неправильная согласная придавала фамилии, как ему казалось, то, чего в ней недоставало, — звучность.

Семья Маркеловых была большой — трое сыновей и дочь: Иван, Василий, Николай и Мария. Отец Филипп Иванович работал в горячем цехе — литейном. Характер имел крутой, порывистый. Хорошо сохранившийся портрет Филиппа Ивановича, который, по всей вероятности, относится к году призыва его на военную службу в 1914 году, свидетельствует именно об этих ярко выраженных чертах его характера.

В Екатеринославе семья литейщика занимала небольшую комнату в рабочем бараке. Здесь и родился будущий десантник № 1. Мать Агафья Степановна вела домашнее хозяйство, готовила еду, обстирывала растущую семью. В 1913 году Маркеловы оставили рабочий барак и вернулись в родные Костюковичи. Причина отъезда из Екатеринослава неизвестна. Возможно, растущей семье стало слишком тесно в казенной комнате. А тут еще Агафья Степановна получила наследство — дом с обширным огородом на Муравильской улице и налаженное хозяйство. На скопленные деньги Филипп Иванович отремонтировал и надстроил дом, занялся хозяйством. Домашнюю скотину, которой были полны закуты, надо было кормить, поить, обихаживать. Зажили в достатке и сытости.

Война всегда приходит не вовремя.

Двадцатого июня 1914 года забил большой колокол Крестовоздвиженской церкви в центре Костюковичей. Его неурочный и настойчивый бас быстро собрал православный люд на главную городскую площадь. Из храма вынесли иконы, готовились к молебну. Пожарная команда и полицейские выстраивали народ в правильное каре для чтения важного сообщения. Обычно так извещали граждан Костюковичей о прибавлении в царской семье или о войне. Так было, когда подданным сообщали о рождении наследника и о войне с Японией.

И вот начали читать:

«Божию милостию, Мы, Николай Второй, Император и Самодержец Всероссийский, царь Польский, великий князь Финляндский и прочая, прочая, прочая… объявляем всем верным Нашим подданным: следуя историческим заветам, Россия, единая по вере и крови с славянскими народами, никогда не взирала на их судьбу безучастно. С полным единодушием и с особой силою пробудились братские чувства русского народа к славянам в последние дни, когда Австро-Венгрия предъявила Сербии заведомо неприемлемые для державного государства требования… Вынужденные в силу создавшихся условий принять необходимые меры предосторожности, Мы повелели привести армию и флот на военное положение, но, дорожа кровью и достоинством Наших подданных, прилагали все усилия к мирному исходу начавшихся переговоров… Ныне предстоит уже не заступаться только за несправедливо обиженную родственную нам страну, но оградить честь, достоинство и целостность России и положение ее среди великих держав. Мы непоколебимо верим, что на защиту Русской Земли дружно и самоотверженно встанут все Наши подданные.

В грозный час испытаний да будут забыты внутренние распри, да укрепится еще теснее единение Царя с Его народом, и да отразит Россия, поднявшаяся как один человек, дерзкий натиск врага… Мы молитвенно призываем на Святую Русь и доблестные войска Наши Божие благословение».

Народ выслушал царский манифест и вздохнул единым вздохом:

— Война…

Тут же отслужили молебен.

А уже на следующий день заиграли в Костюковичах гармошки, захлопали двери кабака, запели то заунывные, то бодрые песни в местной пивной старые солдаты-инвалиды, ветераны Русско-японской войны. Девки во дворах пели озорные частушки, а бабы выли и бились оземь. Так что и не понять, то ли великая радость пришла на Русскую землю, то ли великое горе.

Филиппа Ивановича, как и всех годных мужиков первой категории, приписанных к призывным участкам Кли-мовичской волости Могилевской губернии, под «красну шапку» определили сразу, в первые же дни. На хмельных проводах родня наставляла: «Помни, Филюшка, у нас, у Маркеловых, все мужики служили! И служили так: либо грудь в крестах, либо голова в кустах!»

Голову свою на фронте Филипп Иванович сберег. Понапрасну ее германской пуле не подставлял, всё же дома четверо по лавкам и жена. Кто без него их кормить будет? А кресты при его храбрости, которую в минуты боя сдержать было невозможно, при огромной физической силе и умении держать в руках винтовку, — его кресты, казалось, сами пришли к нему. К осени 1917 года на гимнастерке Филиппа Ивановича позвякивали боевым серебром два солдатских Георгия. Был представлен и к третьему, но представление к Георгиевскому кресту 1-й степени начальство затерло после одного случая. Полк тогда готовился к очередной атаке. Две закончились ничем. Предполье перед траншеей было усеяно серыми бугорками убитых. Немецкие пулеметчики на той стороне, за колючей проволокой в три кола уже изготовились, зарядив свежие ленты, чтобы точно таким же манером положить перед проволокой и третью лаву русских. И вот по траншее пошел полковой командир со свитой штабных офицеров. Подошел к рослому солдату, который прилаживал к винтовке штык, и спросил его:

— Ну что, голубчик, на этот-то раз добежите до германца? Посадите его на штык?

Солдат взглянул на полковника тяжелым взглядом. Вытягиваться перед ним не стал. Достал портсигар и сказал угрюмо:

— До немца, ваше высокоблагородие, господин полковник, мы и на этот раз не добежим, а вот того, кто разрабатывал эту операцию, на штык посадить бы надобно. Либо впереди нашей цепи пустить.

— А может, ты, солдат, и полком сможешь командовать?

— Нет, ваше высокоблагородие, господин полковник, не смогу. Над нами и полком вы царем поставлены и командованием. Вы образование имеете, штаб, офицеров. Вот и решите со своим штабом, как нам этого немца взять без лобовых атак, да чтобы православной кровушкой ковыль не удобрять понапрасну. А мое дело — солдатское. — И Филипп Иванович погладил широкой ладонью штык.

Третью атаку отменили. Но и представление к награде отозвали.

Однако авторитета георгиевскому кавалеру та стычка в траншее заметно прибавила. Товарищи стали больше уважать его, избрали в полковой комитет.

Неизвестно, какой дорогой вернулся Филипп Иванович в родные Костюковичи. То ли полк расформировали и нежелающих служить распустили по домам. То ли он дезертировал, что было тогда не редкостью и в обществе не порицалось. Известно лишь, что вскоре он был снова призван, воевал в Красной армии и вернулся домой, к семье и детям, лишь в 1920 году.

Дома, в Костюковичах снова занялся хозяйством. Дел за время отсутствия хозяина в доме накопилось много. Дети взрослели. Их надо было не только кормить, но и учить. В 1921 году второй его сын, Василий, окончил школу.

Революция революцией, но городок и после великих потрясений, чуть только они унялись, зажил спокойной патриархальной жизнью. Новая власть пыталась встряхнуть это провинциальное болото, но это было не так-то просто. Обещаниям большевиков народ вроде бы верил, но верил осторожно. К примеру, несколько раз Филиппу Ивановичу предлагали проявить сознательность и вступить в ряды ВКП(б), но старый солдат, повидавший на фронте не только большевиков, но и эсеров, анархистов и прочих, от агитаторов отмахивался проверенным универсальным средством: «Еще не созрел…» Многое в новой жизни ему нравилось, он с удовлетворением понимал, что советская власть даст дорогу его детям, не оттолкнет, не отодвинет в сторону. Особенные надежды старый солдат возлагал на второго сына, Ваську. И смышлен, и учится в школе с отличием, и статью пошел в маркеловский корень, от трудностей не увиливает, невзгоды принимает спокойно и хладнокровно перемалывает их, перед несправедливостью шапку не ломает и всегда готов ее встретить в кулаки.

Однако многое из того, чем жила молодежь, Филиппу Ивановичу было не по душе. С Крестовоздвиженской церкви сняли колокола. Сбросили и большой вечевик, и густой его бас уже не звал Костюковичи на праздники, не предупреждал о бедах. Онемела жизнь тихого городка. Но этим разор не закончился. Пришли активисты и начали ломами и кувалдами крушить стены храма. А ведь в нем Филиппа Ивановича венчали с верной его подругой и матерью его детей, а тогда простой девушкой с Муравильской улицы Агашей, за которую он не раз дрался с городскими парнями. В этой церкви крестил он всех своих детей и отпевал стариков. Закрыли церковно-приходскую школу…

В 1931 году Маркеловы вступили в колхоз «Парижская коммуна». Филипп Иванович отвел на общественный двор коня и другую животину помельче. Но, видимо, колхозная жизнь пришлась ему не по душе. Чуть позже он перешел на работу в леспромхоз, работал там на лесопильном заводе.

Жизнь вокруг все же наполнялась новыми, молодыми силами. В больших городах заработали фабрики и заводы, ожили шахты. Новая власть стала создавать МТС. На колхозные поля выехали тракторы, заработали жнейки, молотилки, лобогрейки. Девчата по вечерам пели веселые песни. Войны затихли. И слава богу, думал старый солдат. Он не хотел, чтобы его сыновья испытали и сотую долю того, что довелось испытать ему на двух войнах. Поглядывал на внука, и сердце его холодело за судьбу мальчонки. Видел не раз, что от войны больше всего страдают самые беззащитные — дети, женщины, старики.

Но вот пришла весточка от Василия. Сын писал о своей службе уклончиво, общо — мол, все хорошо, победа будет за нами. Только что отгремело на Дальнем Востоке, зато загремело на западе. И Филипп Иванович сердцем отца и старого солдата понял: Василий — там.

Лето 1941 года было жарким, каким-то торопливым: быстро поднялись травы и к середине июня выстоялись для косы. Хлеба тоже заколосились и обещали хороший урожай. Утром 22 июня на площади городка черная «тарелка» Московского радио голосом Левитана известила: «Внимание! Передаем важное правительственное сообщение…»

Так началась вторая германская.

Из сводок первых дней толком ничего понять было нельзя. Передавали: идут приграничные бои… Красная армия дает отпор… сбито столько-то самолетов… Филипп Иванович молча выслушивал очередную сводку с фронта и молча шел с площади домой. Дома заставал Агафью Степановну в темном углу возле икон. Пахло лампадным маслом. На душе было лихо. Думал о сыновьях, и больше всего о Василии. Он уже майор, командир полка. Таких погонят первым потоком… Внук играл на улице, скакал на деревянном коне, рубил деревянной шашкой врагов…

Через неделю немецкие танки вошли в столицу Белоруссии. Слухи бродили нерадостные: что западнее Минска в Налибокской пуще немцы окружили несколько наших корпусов или даже армий, что фронт рухнул, Красная армия разбита и скоро немцы будут в Могилеве. Слухи были не напрасными: под Белостоком и Минском оказались в окружении сотни тысяч наших солдат и командиров. Приграничное сражение стало трагедией для войск Западного фронта. Сталин в те дни сказал членам Политбюро: «Ленин оставил нам великое наследие, а мы, его наследники, все это просрали…» Вскоре за обвал фронта в горячке расстреляют почти все командование Западного фронта, семерых генералов, в том числе командующего генерала армии Д. Г. Павлова, начальника штаба фронта В. Е. Климовских, начальника связи А. Т. Григорьева, командующего 4-й армией А. А. Коробкова. Некоторые генералы и старшие офицеры покончат с собой.

В один из вечеров Филипп Иванович и Агафья Степановна на семейном совете решили так: ей надо уезжать в Россию, в тыл, увозить подальше от войны внука Генку, а он останется здесь, в Костюковичах, присматривать за домом и хозяйством. Решал, конечно, Филипп Иванович. Агафья Степановна безропотно подчинилась его решению.

Семейная жизнь у Василия не заладилась, с женой он развелся. Внук жил с дедом и бабкой в Костюковичах.

Глава третья ЮНОСТЬ В СЕРОЙ ШИНЕЛИ

В те годы подростки рано становились юношами, а юноши — мужчинами. Раннее взросление происходило не только по причине того, что человек рано начинал взрослую жизнь — работать, зарабатывать хлеб насущный для себя и своей семьи. То поколение рано осознало себя ответственным за своих близких, братьев и сестер, за свою родину.

В 13 лет Василий Маргелов уже работал учеником мастера в кожевенной мастерской. Он быстро осваивал скорняжное дело и вскоре стал помощником мастера. Но в кожевенной мастерской Василий не задержался. В 1923 году он поступил чернорабочим на костюковичскую фабрику «Хлебопродукт». Хорошо развитый физически, прямодушный и честный, он сразу влился в рабочий коллектив, заслужил уважение. В 15 лет его уже называли по имени-отчеству.

В это время комсомольцы предложили ему вступить в их ячейку. Василий готовился к вступлению основательно, штудировал устав и программу комсомола. Но на собрании произошел казус. Кандидат вступил в принципиальный спор с секретарем ячейки по вопросу, не относящемуся ни к теме собрания, ни к положениям устава и программы Коммунистического союза молодежи, и его прием был отложен.

В комсомол Василия все же приняли — и вместе с членским билетом вручили комсомольскую путевку на шахту. Промышленность Советской республики, города и поселки нуждались в угле, в топливе. В те годы именно каменный уголь был мерилом всего в экономике, как сейчас баррель нефти. И Василий едет в Екатеринослав, на шахту имени М. И. Калинина. Поскольку профессии он не имел, его берут чернорабочим, затем назначают коногоном. На лошадях, запряженных в вагонетки, по узкоколейке он вывозил из забоя уголь — работа непростая. Затем стал забойщиком.

Основными орудиями труда шахтера-забойщика в то время были кайло и лопата. А значит, для того чтобы отработать смену, он должен был обладать силой и выносливостью. Каждое утро Василий начинал с зарядки. Тело свое держал в чистоте и постоянном физическом напряжении. Природа наделила его гвардейским ростом и хорошим сложением, и он усиленно развивал свои физические данные.

Однажды бригада пробивала новый штрек. То ли слабым оказался крепеж, то ли давление грунта слишком сильным, но произошел обвал. Забойщики оказались отрезаны от внешнего мира толстым слоем земли и породы. Попытались найти выход — тщетно. Некоторые стали падать духом. Другие молились, стараясь смириться с концом и без ропота принять его. Но Василий собрал вокруг себя группу, и шахтеры продолжали упорно разбирать завал. Более трех суток без воды и пищи они пробивались из забоя. И вот после очередного удара кайлом в стену завала в глаза ударил свет. С той поры Маргелов усвоил один из жизненных принципов: если обстоятельства загнали в угол и отрезали все пути для отхода и выхода, никогда не сдавайся.

Шахтеров поместили в больницу. После курса лечения медкомиссия признала Василия негодным для работы в шахте. Несколько суток, проведенных в замкнутом пространстве, в полной темноте, без притока свежего воздуха, притом что организм не получал воды и пищи… Всё это сказалось на здоровье. Врачи советовали какое-то время находиться на свежем воздухе, вне замкнутого пространства, на природе, на просторе. И его направили на родину, в Белоруссию, в леспромхоз, который поставлял шахте крепежный материал.

Василия назначили лесником. Обход оказался довольно обширным — сотни квадратных километров. По чернотропу на лошади, зимой — на лыжах. Лыжи для восемнадцатилетнего юноши, который всерьез увлечен совершенствованием своего тела, — не только забава, но и отличное средство для достижения цели. Великолепно овладел он и навыками верховой езды. Начальство, видя его успехи в охране леса от самовольных порубщиков и браконьеров, подарило молодому объездчику новенькое кавалерийское седло.

Пройдут годы, и на фронте солдаты из сибиряков-охотников будут считать его своим, а казаки — своим.

И это тоже черта характера Маргелова — куда бы ни бросала его судьба, на какой участок ни ставило руководство, везде он старался дойти до самых глубин порученного дела, изучить его досконально, чтобы выполнять работу быстро, безупречно, с азартом.

Иногда выходил из сторожки затемно, пробегал с полсотни километров по кварталам и возвращался под звездами. В пути изучал следы. В основном звериные, но случалось, и человечьи. Не раз настигал браконьеров. Забирал ружья, составлял протоколы. Вскоре о молодом лесном обходчике по округе пошла молва: этого не подкупить, не запугать.

В Костюковичском леспромхозе Василий проработал до 1928 года. За эти годы сделал неплохую карьеру, став председателем рабочего комитета леспромхоза. Рабочие избрали его членом местного совета и председателем налоговой комиссии. По комсомольской линии назначили уполномоченным по работе среди батраков и по военной работе. Коммунисты на одном из собраний приняли его кандидатом в члены партии. В те времена это открывало самую широкую дорогу вперед. Только вот куда выведет его эта дорога, Василий еще и не догадывался.

Повестку в армию он получил в 1928 году. Военком внимательно изучил его документы и порекомендовал: за плечами семилетка, хороший трудовой опыт, положительные характеристики, комсомолец, да еще и кандидат в действительные члены ВКП(б)… «Хочешь стать красным командиром?» Согласился. Правда, высказал военкому свою заветную мечту: нельзя ли направить в танковые войска? Однажды он наблюдал марш танковой колонны, видел танкистов в кожаных шлемах и промасленных комбинезонах. «Да ты посмотри на себя! — изумился военком. — С таким ростом, гвардеец ты мой, ни в один танк тебя не засунешь!» Подключился уком комсомола, и из Костюковичей Маргелов был направлен по комсомольской путевке на учебу в Минск — в Объединенную Белорусскую военную школу.

Родители устроили проводы. Собрались родня, соседи, сослуживцы из леспромхоза, охотники. Рядом сидела Мария, можно сказать, невеста. Она жила в деревне неподалеку от Костюковичей, обещала ждать.

Во время застолья, когда уже махнули не по первой, старый дед Лученок, служивший еще при генерале Скобелеве и ходивший в штыковую атаку на Шипке, вскинул над своей белой, как одуванчик, головой стопку с самогоном и воскликнул голосом заправского унтера:

— Ты, Василь Филипыч, к службе повнимательней присматривайся! И без лампасов и аксельбантов домой не ворочайся!

Знал бы старый шипкинский ветеран, что Василий в точности исполнит его пожелание, должно быть, завернул тост поцветистее…

Отец же, все время молчавший, пока родня пила да гуляла, когда вышли из-за стола, сурово посмотрел сыну в глаза и то ли всерьез, то ли желая хоть чем-то развеселить, поскольку хмельное не брало, сказал:

— Смотри, сынок, не обосри родную деревню, — и кивнул на веселящуюся родню.

Шутку отца Василий принял с юмором. Но потом задумался и запомнил на всю жизнь.

Объединенная Белорусская военная школа им. ЦИК БССР размещалась в здании бывшей духовной семинарии, где после Гражданской войны действовали Минские пехотные курсы. Учебный процесс был налажен хорошо. Преподаватели набраны из бывших военспецов. Курсанты получали достаточно глубокие знания не только по основным дисциплинам, но и по предметам, касающимся общего развития.

Василий Маргелов учился в Минске с сентября 1928 года по апрель 1931 года. 7 ноября 1928 года принял присягу — это событие в школе приурочили к празднованию 11-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. В Советском Союзе до последних лет его существования этот праздник отмечали с особым торжеством, ему посвящали трудовые и ратные победы, подводили трудовые итоги, награждали лучших. Достаточно вспомнить парад 7 ноября 1941 года, когда войска с Красной площади уходили прямо на фронт, в подмосковные поля, где стоял враг.

С первого же курса Василий Маргелов начал выделяться из курсантской среды своим рвением к службе и природными качествами: жаждой к знаниям, легкостью их усвоения, высокими физическими данными. Со второго курса его назначили старшиной пулеметной роты. И тут сокурсники почувствовали в нем не только надежного товарища по боевой учебе, но и требовательного командира. За год он вывел роту в число лучших по физической и боевой подготовке, особенно хорошо она ходила на лыжах. Курсанты школы, а точнее, роты старшины Маргелова, неоднократно становились победителями городских лыжных кроссов и окружных соревнований.

Партийные поручения Маргелов выполнял с той же аккуратностью, и в 1929 году на партсобрании школы его перевели из кандидатов в действительные члены ВКП(б). Членство в партии большевиков тогда решало многое. Как говорят теперь, социальные лифты в годы строительства социализма работали безотказно во всех сферах народного хозяйства, в культуре и искусстве и в РККА тоже. Из самых глубин народа выбивались такие самородки, таланты и трудяги, что уже в молодые годы показывали высокие, а порой и великолепные результаты. Изобретатели, артисты, инженеры, рабочие, агрономы, спортсмены, летчики, полярники, геологи, красные командиры, строители, металлурги, врачи…

В самом начале 1931 года в Белорусской школе родилась инициатива: совершить лыжный пробег из района дислокации в Москву. Столицу оповестили заблаговременно, и она ждала команду минских воинов-спортсменов 23 февраля, к очередной годовщине Красной армии и, что особенно важно, к пятидесятилетнему юбилею наркома по военным и морским делам, председателя Реввоенсовета СССР К. Е. Ворошилова. В стране объявили всенародный сбор средств на дирижабль «Клим Ворошилов». Курсанты Белорусской военной школы готовили свой подарок к юбилею наркома и годовщине РККА.

Тогда это было модно: трудовые подвиги Алексея Стаханова, Паши Ангелиной, рекорды Валерия Чкалова. В те же годы курсант Ленинградских кавалерийских курсов усовершенствования командного состава Георгий Жуков со своими однокурсниками совершил тысячеверстный марш на лошадях, поставив своеобразный рекорд. Курсантам же Белорусской военной школы предстояло пройти 800 километров по лыжне и без лыжни.

Команду лыжников формировал старшина Маргелов. Отбирал строго, учитывал все качества — выносливость, умение подчиняться командам, способность сохранять чувство товарищества в любых обстоятельствах. Во время формирования группы произошел эпизод, о котором ему, бывшему курсантскому старшине, напомнят через десятилетия. Из всех кандидатов он отобрал девятерых. Команду возглавил командир курса Федорович. Из списка кандидатов, в чем-то усомнившись, Маргелов вычеркнул даже своего друга и однокурсника Ивана Якубовского. Уже занимая пост заместителя министра обороны СССР, Якубовский напомнит своему бывшему старшине:

— А помнишь, Василий Филиппович, как ты не взял меня в лыжную команду?

— Не жалей, Иван Игнатьевич, — ответил Маргелов. — Зато ты маршалом стал!

В лыжной команде тогда бежал и курсант Иван Лисов, впоследствии генерал-лейтенант и заместитель командующего Воздушно-десантными войсками. Он вспоминал: «Тогда у нас не было спортивных лыж, хорошего крепления, одежды и обуви, хоть приблизительно похожих на нынешнее снаряжение спортсменов. Шли мы на армейских лыжах-досках, с плохим креплением, в сапогах, в буденовках.

Февраль был снежный и морозный. Шли мы вдоль железной дороги, по обочине. Был случай, когда курсанта Володю Котова, крепенького паренька небольшого росточка, порывом сильного ветра сорвало с насыпи под откос в глубокий снег и тут же занесло. Он шел в группе последним, и в пургу никто не заметил этой потери.

Уже прошли порядочно от места исчезновения курсанта, и Маргелов, пропуская мимо себя цепочку ребят, обнаружил “недостачу” в строю и, доложив курсовому командиру, старшему нашего перехода, тут же повернул всех назад на поиск “самовольщика”, оставившего без разрешения строй. Долго мы искали его в этой метельной круговерти, рассыпавшись по всей насыпи, и только случайно перед наступлением темноты по торчащей из сугроба лыже нашли его. Видимо, от усталости Володя нечаянно уснул, укрыв лицо подшлемником.

После этого случая Маргелов не шел по старшинству впереди за курсовым командиром, а по своей инициативе стал замыкающим. Больше до самой Москвы у нас не было отстающих. В столицу пришли без обмороженных или исхудавших, крепкими, загорелыми. Только лыжи наши превратились действительно в гладкие доски, даже продольные борозды стерлись до основания, но задачу мы свою выполнили, в Москву прибыли вовремя.

Мы не раз вспоминали с Василием Филипповичем этот далекий поход тридцатых годов и нашу курсантскую жизнь, отправляясь на лыжную прогулку, уже будучи в больших чинах и званиях».

В начале каждого дня перехода Маргелов намечал маршрут, вечером записывал количество пройденных километров. Дневная норма была 60–70 километров, а в последний день поставили рекорд — 104 километра!

Иван Лисов вел нечто вроде дневника, чтобы потом подготовить подробный отчет. Вот одна из записей перед финишем: «Участники лыжного пробега достигли Медыни! Все здоровы. 243-м полком и общественными организациями была организована торжественная встреча. Отлично проведен митинг. Переход совершается в полосе метелей и заносов, в среднем команда двигается по 60 км в сутки. В Юхнове проведен сбор средств на дирижабль “Клим Ворошилов”. Собрано 430 рублей. Прибытие в Москву 21 февраля в 4:00 часов».

Старшина Маргелов доложил наркому об успешном завершении 800-километрового лыжного пробега и от имени курсантов Объединенной Белорусской военной школы вручил растроганному маршалу рапорт. Нарком, восхищенный мужеством и высокой физической подготовкой белорусских лыжников, наградил всю команду памятными подарками. Маргелову вручил серебряные часы-луковицу, с которыми он не расставался все годы войны.

К оружию Маргелов всегда относился бережно, с любовью и заботой. Еще когда служил лесным обходчиком, получил казенную одностволку, изготовленную на Тульском оружейном заводе. Маргелов всегда содержал ее в чистоте, трущиеся части смазывал. Никогда у него не было ни единой осечки. Ему нравилось прикасаться к оружию. Запах смазки и деревянных частей бодрил, возбуждал. Нравилась та прочность, с которой была изготовлена винтовка системы Мосина, которую он получил в военной школе как личное оружие. Нравилось разбирать ее. Потом начали изучать пулемет системы «максим». Пулемет восхищал своей мощью и огневой силой, способностью в умелых руках и на правильно занятой позиции решить задачу целого взвода и роты, а в некоторых обстоятельствах и батальона.

В военной школе никто не мог сравниться со старшиной Маргеловым в умении владеть револьвером, винтовкой, пулеметом. Во время стрельб он неизменно демонстрировал наивысшие результаты, восхищая даже опытных инструкторов. Успехи его были поощрены: Маргелова зачислили в группу снайперов. Револьвером он владел виртуозно. И руководство военной школы это отметило особо, вручив ему личное оружие — пистолет ТК, «тульский Коровина». Как вспоминал один из сыновей генерала Маргелова, «этот маленький пистолет в начале 30-х годов очень любили командиры Красной армии, и отец, доставая свой ТК, неоднократно замечал восхищенные, а иногда и завистливые взгляды товарищей».

На втором курсе Маргелов женился — съездил в Костю-ковичи и привез Марию. Курсанты часто устраивали вечера отдыха, танцы. В праздники к ним приходили целыми курсами студентки минских вузов. Да и сами они бывали в подшефных коллективах. Ходили в увольнения. Знакомились. Заводили романы, которые часто перерастали в семьи. Были знакомые и у Василия, но сердце уже прильнуло к Марии. Подумал: учиться еще долго, уведут Марию ко-стюковичские женихи. Впрочем, впоследствии так оно и случилось.

Началась другая жизнь. Надо было успевать и службу служить, и семью строить. Не так-то это просто…

Семьи с Марией у него не сложилось. Ее стала тяготить участь жены военного: постоянные переезды, неустроенность, долгое, порой по несколько суток, отсутствие мужа дома. Частые отлучки мужа стали раздражать — молодость проходит… Женщина есть женщина.

* * *
Весна 1931 года для выпускников Белорусской военной школы была радостной. Вчерашние курсанты переоделись в новенькие мундиры. В малиновых петлицах поблескивали кубики командиров РККА — лейтенантских званий тогда еще не было. Выпускникам школ присваивалась третья служебная категория с правом занимать должность командира взвода. Маргелов окончил курс «по первому разряду», то есть с отличием. Минский горисполком, проявляя материальную заботу о молодых кадрах РККА, приготовил выпускникам солидное «приданое»: матрац, подушку, одеяло, комплект постельного белья и пару добротных командирских хромовых сапог.

После окончания военной школы Василия Маргелова направили в 33-ю стрелковую дивизию командиром пулеметного взвода 99-го стрелкового полка. В короткий срок по всем показателям он вывел свой взвод в передовые: лыжные кроссы, физподготовка, стрельбы. Дни напролет он проводил со своими бойцами в учебных классах и на полигоне. Вскоре последовал перевод: «Назначить командиром взвода в полковую школу».

Полковые школы — великое детище Красной армии. Через них прошли многие командиры, будущие Герои Советского Союза, выдающиеся солдаты, специалисты — пулеметчики, минометчики, саперы, санитары, командиры отделений, взводов, рот, командиры расчетов и экипажей, механики-водители танков и самоходок. Полковые школы готовили специалистов самых массовых и ходовых армейских профессий для фронта в годы войны.

Шел 1932 год. В войсках начался массовый призыв бойцов, младших командиров и офицеров в Военно-воздушные силы. Отбирали наиболее грамотных, физически крепких, «способных к летно-подъемной работе». Возраст добровольцев ограничивался. Некоторые биографы Маргелова предполагают, что именно тогда, подавая рапорт о переводе в ВВС, он «помолодел» на целых два года.

В тот же год Маргелова зачислили в Оренбургскую школу летчиков и летнабов. Новую военную профессию он осваивал легко, азартно, и, видимо, вскоре Военно-воздушные силы РККА обрели бы еще одного талантливого военлета и лихого аса, но, как впоследствии пояснял сам Маргелов, «случилась неприятность».

Сидел он в учебном классе и чистил пистолет. Со своим именным ТК он не расставался. Вполголоса напевал популярную тогда в курсантской среде шуточную песенку о Буденном и Ворошилове на мотив «Песни о Конармии»:

Сидел бы ты, Буденный, на коне верхом,
Держался с Ворошиловым за хвост вдвоем.
Сидеть вам на кобыле, Не летать на «Либерти».
Зануды вы, зануды, мать вашу ети…
Курсанты ему подпевали хором, посмеивались. Красная армия менялась, кавалерия уходила в прошлое, эскадроны пересаживались на колеса. На смену клинку пришло автоматическое оружие. Легендарных краскомов, героев Гражданской войны числили по разряду ретроградов. И это выплескивалось в том числе и в солдатский фольклор. Но, на беду певцов, в учебный класс тихо вошел комиссар. И как всякий бдительный комиссар, обязанный следить за чистотой нравов личного состава вверенного ему подразделения, зафиксировал проступок курсантов и дал делу ход.

Можно, конечно, и усомниться в правдивости легенды о песне — никаких подтверждений ей нет. Но как бы там ни было, спустя несколько дней Маргелов снова появился в Минске в родной военной школе, которая называлась уже Минским военно-пехотным училищем им. М. И. Калинина. Теперь училище расширилось и готовило кадры не только для Белорусского военного округа, но и для всей Красной армии.

В феврале 1934 года со взвода Маргелова перевели на должность помощника командира роты, в мае 1936 года назначили командиром 4-й пулеметной роты. Одновременно он исполнял обязанности политрука роты. Вот расписание занятий в училище той поры:

«Огневая подготовка

Темы: “Управление огнем” (3 часа). “Приборы управления огнем” (3 часа). “Внутренняя и внешняя баллистика” (3 часа).

Преподаватель: Маргелов.

Тактическая подготовка

Темы: “Пулеметный взвод в наступлении и обороне” (6 часов). “Взаимодействие со стрелковыми подразделениями” (6 часов).

Преподаватель: Маргелов.

Строевая подготовка

Тема: “Парадные строи”.

Старший лейтенант Маргелов.

Физическая подготовка

Темы: “Упражнение на гимнастических снарядах”. “Трамплин и лыжи”.

Преподаватель: Маргелов».

В училище часто приезжали военачальники, командующие армиями, командиры корпусов и дивизий Белорусского особого военного округа. Их лекции, беседы, встречи с курсантами и преподавателями были незабываемыми. Семен Константинович Тимошенко, Иван Степанович Конев, Константин Константинович Рокоссовский…

Трудолюбивому и добросовестному командиру работы всегда хватает. Занятия, подготовка, самоподготовка, аттестация, подготовка к аттестации.

Вот одна из аттестаций, которую старший лейтенант Маргелов, объективно оценивая все достоинства и недостатки, написал на своего непосредственного подчиненного старшего лейтенанта Ф. И. Вепринского: «Технически подготовлен хорошо. Дисциплинирован. Но недостаточно выдержан. Плохо разграничивает как командир отношения на службе и вне службы к подчиненным. На работе бывает недостаточно серьезен. Должности соответствует вполне. Желательно перевести в воинскую часть на должность помощника командира батальона».

В то же время сам Маргелов в это время получил следующую аттестацию: «Старший лейтенант Маргелов, командир пулеметной роты (Приказ НКО № 878 от 21. 05. 1936 г.), с должности помощника ком. роты, 1906 г. р., рабочий из крестьян, русский, закончил нормальную военную школу в 1931 году. Политически подготовлен хорошо. В партийной жизни активен. Парторг, член бюро. В училище с 1933 года. Военная подготовка хорошая. Энергичный, подвижный. Выдержанный и напористый в работе, растущий командир. Занимаемой должности вполне соответствует. Может быть выдвинут помощником комполка по строевой части».

Личная жизнь между тем пошла под откос. Женщина требует внимания — а что он мог дать своей Марии, когда день и ночь на службе? В какой-то момент ей показалось, что жизнь проходит мимо, что муж настолько одержим службой, что сделать жену счастливой не сможет. И она ушла. Сына оставила отцу. Немного погодя он отвез мальчика в Костюковичи. Родители были рады, что внук теперь будет жить с ними — Генка был копией отца. Когда случались выходные, Маргелов навещал сына. Теперь к родителям в Костюковичи он стал приезжать почаще.

* * *
Двадцать лет спустя, в 1957 году, уже генерал-лейтенант, командующий ВДВ Советской армии. Маргелов приехал в Белоруссию на войсковые учения. В учениях принимали участие его десантники. Когда случился свободный день, он поехал в ту деревню на Могилевщине, куда уехала от него Мария. Он знал, что там она вышла замуж, что у нее родилась дочь и что муж погиб на войне. Все он знал о ней. Знал и свекра Марии, и тот знал его, лесного объездчика.

Когда встретились, старик не узнал его, но пригласил в дом. усадил за стол. Василий Филиппович достал выпивку, закуску. Старик, растроганный таким вниманием незнакомого генерала, поведал ему свою боль: сын его, командир Красной армии, майор, пропал без вести в самом начале войны, но раз без вести, то ему, старику, отказали в пенсии по потере кормильца, и живет он кое-как с невесткой и внучкой…

Вошла внучка. У генерала в глазах потемнело — так похожа она была на ту давнюю Марию, которую он когда-то любил и носил на руках.

Засиделся он со стариком за выпивкой да за разговорами о горьком деревенском житье-бытье допоздна. Хотелось дождаться Марию, посмотреть на нее. Дождался. Мария увидела генеральские погоны на плечах своего бывшего мужа, всплакнула.

Он смотрел на нее, молчал. Сердце дрожало, как когда-то в юности. Она постарела, от девического, давнего, и следа не осталось. Все куда-то ушло, будто той Марии, веселой красавицы, и не было вовсе. Деревенская жизнь трудная. Ничего не осталось, всё ушло, всё…

— Что ж ты о сыне не спросишь? — сказал он, преодолевая тяжесть.

— Так я же знаю, что он с тобой, — тихо произнесла она. Он молча покачал головой. Больше они не виделись.

Генерал разыскал свидетелей, подтвердивших факт гибели мужа Марии, и ей со стариком-отцом вскоре начали выплачивать небольшую пенсию по потере кормильца.

* * *
С 1933 года по 1936-й в стране шла «генеральная уборка» в партийном хозяйстве — чистка партийных рядов. Это была грандиозная операция, масштабная, тотальная и бескомпромиссная. Летели и партбилеты, и портфели, и головы. В парторганизациях обменивали членские билеты, заменяя образец 1926 года на новый. Во время обмена большевики выявляли «карьеристов и шкурников», «потерявших большевистскую бдительность», всякого рода приспособленцев и изгоняли их из своих рядов. Некоторых действительных членов партии переводили в разряд кандидатов.

В Минском военно-пехотном училище эта кампания прошла спокойно, бескровно. На собраниях пошумели, нескольких курсантов перевели в кандидаты, на том и остановились. Но у заместителя секретаря партбюро училища произошла неприятность: то ли по небрежности, то ли умышленно при оформлении партбилета фамилию написали через «к» — Маркелов.

В 1938 году ему присвоили очередное воинское звание «капитан». В декабре он получил назначение в войска — командиром батальона в 8-ю стрелковую дивизию им. Ф. Э. Дзержинского. В приказах периода Финской кампании по 596-му полку 122-й стрелковой дивизии он значится капитаном Маркеловым.

Глава четвертая «ЗИМНЯЯ ВОЙНА»

Финская кампания абсолютно не была похожа на польскую. Наши войска столкнулись с сильной армией, которая хорошо управлялась. Финский солдат, в отличие от польского, ни одной позиции не отдавал без боя. И относительная победа в советско-финляндской войне, по сути дела, не являлась таковой. Слишком большую она забрала цену: по одним данным, 95 348 человек убитыми, замерзшими, умершими от ран и пропавшими без вести, по другим — больше 120 тысяч. Но граница была отодвинута от Ленинграда с 18 до 150 километров. Заняты часть Лапландии, часть полуостровов и островов, имеющих важное стратегическое значение. Прорвана и захвачена линия Маннергейма — мощный укрепрайон, угрожавший второй столице с севера.

Жизнь и служба Василия Филипповича Маргелова начиная с 1939 года так и пойдет по самому стрежню событий, которые будет переживать страна, — с войны на войну.

Во время советско-финляндской войны он командовал разведывательным лыжным батальоном 596-го стрелкового полка 122-й стрелковой дивизии 9-й армии. Дивизией командовал комбриг П. С. Шевченко[6]. Командиром он был опытным, осторожным. Во время наступления дивизия активно действовала артиллерией и приданными ей танками. Поэтому больших потерь удалось избежать. В Северную Карелию 122-я стрелковая дивизия была переброшена из Брест-Литовска, где она дислоцировалась после Польского похода. Наступала в Лапландии на Салльском направлении. Сложность ее положения заключалась в том, что из-за чрезмерной растянутости фронта действовать ей пришлось с открытыми флангами, что создавало предпосылки для внезапного удара противника. Тем не менее именно 122-я стрелковая дивизия из всей 9-й армии, которую финны потрепали особенно сильно, к окончанию зимы вышла из боев с наименьшими потерями.

Перед наступлением в полках, батальонах и ротах зачитали приказ командующего войсками Ленинградского военного округа К. А. Мерецкова и члена Военного совета А. А. Жданова:

«Терпению советского народа и Красной армии пришел конец. Пора проучить зарвавшихся и обнаглевших политических картежников, бросивших наглый вызов советскому народу, и в корне уничтожить очаг антисоветских провокаций и угроз Ленинграду!

Товарищи красноармейцы, командиры, комиссары и политработники!

Выполняя священную волю Советского правительства и нашего великого народа, приказываю:

Войскам Ленинградского военного округа перейти границу, разгромить финские войска и раз и навсегда обеспечить безопасность северо-западных границ Советского Союза и города Ленинграда — колыбели пролетарской революции.

Мы идем в Финляндию не как завоеватели, а как друзья и освободители финского народа от гнета помещиков и капиталистов.

Мы идем не против финского народа, а против правительства, угнетающего финский народ и спровоцировавшего войну с СССР.

Мы уважаем свободу и независимость Финляндии, полученную финским народом в результате Октябрьской революции и победы Советской власти.

За эту независимость вместе с финским народом боролись русские во главе с Лениным и Сталиным.

За нашу любимую Родину! За великого Сталина! Вперед, сыны советского народа, воины Красной армии, на полное уничтожение врага!»

Капитан Маргелов шел со своими разведчиками в авангарде 596-го полка. Задача его батальона заключалась в следующем: вести разведку, при необходимости проникать в тыл противника, устраивать засады с целью взятия «языков» и нанесения врагу наибольшего урона, захватывать важные объекты, мосты, переправы, атаковать с тыла опорные пункты.

— Проникнуть в тыл противника было крайне сложно, — вспоминал Маргелов, — финны были превосходными солдатами.

В разведбат он собирал лыжников, подрывников, ворошиловских стрелков и спортсменов со всего полка. Были в его батальоне выпускники и студенты спортивных институтов страны, мастера спорта, лыжники-марафонцы. Так что с финнами, о которых говорят, что они рождаются с лыжами на ногах, они могли тягаться по меньшей мере на равных.

Батальон Маргелова лыжами и теплой одеждой обеспечили полностью, но дивизия нуждалась буквально во всем. Когда первые эшелоны прибыли на станцию Кандалакша, командующий 9-й армией комкор М. П. Духанов, осмотрев строй новоприбывших, одетых в буденовки, шинели и ботинки, невесело заметил:

— Это вам не по Белостоку дефилировать. Вы прибыли на север Карелии!

Все попытки переобмундировать личный состав прибывших и постоянно прибывающих из глубины страны дивизий окончились ничем. «По-зимнему» удалось только перековать лошадей.

В штаб Северо-Западного фронта поступила телефонограмма за подписью наркома Ворошилова и начальника Генерального штаба РККА Шапошникова: «На ухтинском и петрозаводском направлении… наступили морозы, достигшие 10 градусов. Какие меры приняты во всех армиях по сохранению бойцов от обмораживания, имеют ли бойцы на руках валенки и теплые вещи?» Из Москвы спрашивали то, что сами же не послали в войска вовремя. Проще говоря, прикрывали свои задницы, понимая, что на фронте наступает время поражений и катастроф и за это придется кому-то ответить головой. Что вскоре и произошло. В соседней дивизии расстреляли командира, комиссара и еще нескольких офицеров. Правда, расстреливали не за то, что солдаты шли в бой разутыми и раздетыми, а за оставление позиций, за малодушие и трусость.

Ходили слухи, что составы с зимней одеждой застряли где-то в тылу, что там же находятся и вагоны с лыжами. В 122-ю дивизию поступило лишь 2500 пар лыж, и ими был обеспечен лишь каждый пятый. В условиях финских снегов это хуже, чем одна винтовка на двоих, — остальным четверым угрожало либо замерзнуть, либо стать легкой добычей финских лыжников.

С первых же дней после пересечения советско-финляндской границы советское наступление начало натыкаться на упорное сопротивление финнов. Вначале тактика контрударов была чисто партизанской. Никакого открытого противостояния. Никакого позиционного боя. На колонну, с трудом продвигающуюся по глубокому снегу, с разных сторон одновременно налетают финские лыжники. Прицельный огонь в упор — чаще всего в таких операциях финские солдаты использовали автоматическое оружие, пулеметы или легкий и удобный в обращении пистолет-пулемет «Суоми». Барабанный магазин на 75 патронов, деревянный приклад с пистолетной ложей — точная копия нашего ППД. Колонну сразу охватывает паника. Пока командиры наводят порядок и организуют отпор, лыжников-диверсантов уже и след простыл. Лыжные следы уводят в лес. Преследовать поздно, да и бессмысленно. Простой красноармеец, призванный откуда-нибудь из-под Рязани или даже из Костромы, вряд ли сравнится с финским солдатом в умении ходить на лыжах, ориентироваться в лесу, преодолевать большие расстояния.

9-я армия наступление начала успешно. Неудачи начались потом, а в январе 1940 года произошла настоящая катастрофа. 44-я стрелковая дивизия была направлена для нанесения деблокирующего удара в район восточнее Суо-мусальми с целью вызволить из окружения 163-ю стрелковую дивизию. 122-я тем временем держала фронт прочно, активно действовала своими авангардами и не позволяла противнику проникнуть в свои тылы. Колонна 44-й дивизии выдвинулась по единственному маршрутному пути, растянулась на 30 километров. Финская разведка сразу же обнаружила забитую транспортом и войсками коммуникацию. Мгновенно отреагировали штабы противника. Колонну атаковали лыжные батальоны и отдельные группы, разорвав ее на части. Управление в полках было нарушено, началось хаотичное отступление, остальное доделала финская артиллерия.

Операцией по расчленению и последующему уничтожению колонны 44-й дивизии руководил полковник финской армии Ялмар Сииласвуо. Недавно в печати появился русский перевод его мемуаров. Вот как он описывал происходившее на дороге, которую атаковали его солдаты: «Паника окруженных все росла, у противника больше не было совместных и организованных действий, каждый пытался действовать самостоятельно, чтобы спасти свою жизнь. Лес был полон бегущими людьми. Бойцы бросали не только пушки и пулеметы, но и винтовки. Многие красноармейцы погибли, застигнутые бураном. Их тела нашли и захоронили весной, после схода снега. В полдень 7-го числа противник начал сдаваться, в основном это были раненые. Голодные и замерзшие люди выходили из землянок. Одноединственное гнездо продолжало сопротивляться, на время его оставили в покое… Мы захватили немыслимо большое количество военных материалов, о которых наши части не могли мечтать даже во сне. Досталось нам все вполне исправное, пушки были новые, еще блестели… Трофеи составили 40 полевых и 29 противотанковых пушек, 27 танков, 6 бронеавтомобилей, 20 тракторов, 160 грузовых автомобилей, 32 полевые кухни, 600 лошадей».

К вечеру 7 января командир 44-й стрелковой дивизии Виноградов со своим штабом вышел из окружения. Отдельные группы выходили из «котла» еще несколько дней — голодные, обмороженные, злые. Они знали, что были брошены своими командирами на произвол судьбы в самый трудный час. По финским данным, в плен попало около 1300 человек. 44-я дивизия лишилась почти всего вооружения и боевой техники. По данным штаба 9-й армии, потери личного состава 44-й дивизии составили 70 процентов, а первоначальная ее численность была 17 500 человек. Каждый второй из вышедших был без винтовки, а это сурово каралось. Многие солдаты и командиры, вышедшие из окружения, прямым ходом попадали в руки НКВД.

Так закончилась одна из наступательных операций Северо-Западного фронта. По замыслу командования, две дивизии 9-й армии должны были соединиться для последующего стремительного броска к западной границе Финляндии.

Девятнадцатого января 1940 года вышел приказ Главного военного совета: «В боях 6–7 января на фронте 9-й армии в районе восточнее Суомусальми 44-я стрелковая дивизия, несмотря на свое техническое и численное превосходство, не оказала должного сопротивления противнику, позорно оставила на поле боя большую часть ручного оружия, ручные и станковые пулеметы, артиллерию, танки и в беспорядке отошла к границе. Основными причинами столь постыдного для 44-й стрелковой дивизии поражения были:

1. Трусость и позорно-предательское поведение командования дивизии в лице командира дивизии комбрига Виноградова, начальника политотдела дивизии полкового комиссара Пахоменко и начштаба дивизии полковника Волкова, которые вместо проявления командирской воли и энергии в руководстве частями и упорства в обороне, вместо того, чтобы принять меры к выводу частей, оружия и материальной части, подло бросили дивизию в самый ответственный период боя и первыми ушли в тыл, спасая свою шкуру.

2. Растерянность старшего и среднего начсостава частей дивизии, которые, забыв о долге командира перед Родиной и Армией, выпустили из рук управление своими частями и подразделениями и не организовали правильного отхода частей, не пытались спасти оружие, артиллерию, танки.

3. Отсутствие воинской дисциплины, слабая военная выучка и низкое воспитание бойцов, благодаря чему дивизия в своей массе, забыв свой долг перед Родиной, нарушила военную присягу, бросила на поле боя даже свое личное оружие — винтовки, ручные пулеметы — и отходила в панике, совершенно беззащитная.

Основные виновники этого позора понесли заслуженную кару советского закона. Военный трибунал 11 и 12 января рассмотрел дело Виноградова, Пахоменко и Волкова, признавших себя виновными в подлом шкурничестве, и приговорил их к расстрелу».

В тот же день комкор М. П. Духанов был отстранен от должности. Командующим армией назначили комкора В. И. Чуйкова.

Новый командарм выправлял положение железной рукой:

«СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО.

НАЧАЛЬНИКУ ГЕНЕРАЛЬНОГО ШТАБА КРАСНОЙ АРМИИ

т. ШАПОШНИКОВУ (для Ставки).

Докладываем: суд над бывшим командиром 44 сд ВИНОГРАДОВЫМ, начальником штаба ВОЛКОВЫМ и нач-политотдела ПАХОМЕНКО состоялся 11 января в ВАЖЕН-ВАРА под открытым небом в присутствии личного состава дивизии. Обвиняемые признали себя виновными в совершенных преступлениях. Речи прокурора и общественного обвинителя были одобрены всеми присутствующими. Суд тянулся пятьдесят минут. Приговор к расстрелу был приведен в исполнение немедленно публично взводом красноармейцев. После приведения приговора в исполнение состоялось совещание начсостава, на котором намечена дальнейшая разъяснительная работа. Выявление всех предателей и трусов продолжается. В 44 сд работает комиссия Военсове-та, на обязанности которой лежит детальное расследование всех причин и обстоятельств поражения 44 сд.

11 января ЧУЙКОВ, МЕХЛИС».

Мехлис был палачом, «черным вороном» Сталина. Когда он появлялся в войсках, у солдат и командиров кровь стыла в жилах. Каждая его командировка из Главного политического управления на фронт — это, как правило, карательная экспедиция. Виновные обычно определялись в Москве. На месте он «разбирался» коротко. Всё заканчивалось скорым судом под открытым небом, перед строем потрясенных бойцов и командиров.

Счастливая случайность, что в ледяные мяла «зимней войны» не попала 122-я стрелковая дивизия. Хотя направление, на котором действовала она, спокойным назвать было невозможно.

Из боевого донесения 596-го полка в штаб 122-й стрелковой дивизии: «Разведка ведется непрерывно. 2-й батальон выполняет особую задачу». Второй батальон 596-го полка — батальон капитана Маргелова. А если учесть личностные качества его командира и то обстоятельство, что этот батальон выполнял функции разведбата дивизии, то остается принимать, как военные принимают уставную норму, что подразделение капитана Маргелова постоянно выполняло особую задачу.

Однажды 122-я стрелковая дивизия едва не попала в засаду. Случилось это незадолго до трагедии с 44-й дивизией. Финны отрабатывали тактику боя на рассечение маршевых колонн, вытянутых в одну нитку, с последующим уничтожением разорванных групп по одной.

Дивизия продвигалась вперед по глубоким снегам. Колонны опасно вытянулись на многие километры. Чтобы избежать фланговых атак из леса финских лыжников, комбриг Шевченко постоянно отряжал в боковые охранения хорошо вооруженные группы. Они отгоняли финские отряды от коммуникации, связывали их боем, вызывали подкрепление и таким образом не позволяли противнику препятствовать продвижению полков вперед.

После захвата Алакуртти батальон капитана Маргелова снова выдвинулся вперед. Через несколько часов неподалеку от поселка Куолоярви передовое охранение вступило в бой. Комбат остановил движение рот.

Из передового охранения прибежал лыжник и доложил:

— Отряд завязал бой с группой финских лыжников, начал преследование, но вскоре на опушке леса заработали сразу несколько пулеметов. Отряд залег и окопался в снегу. Лейтенант Петров просил передать, что похоже на засаду. Впереди — укрепрайон. Пока нас перед ними мало, сил своих не обнаруживают.

— Потерь нет?

— Нет.

— Молодцы. Так и передай Петрову. Сейчас подойдет рота, проведем разведку боем. Вы наблюдайте. Пусть работают снайперы. Лейтенанту скажи, чтобы наметил пути отхода. Но главная ваша задача — наблюдать.

Маргелов поставил задачу командирам рот. Сам вместе с начальником штаба залег на высотке, заросшей кустарником, откуда хорошо просматривалась окрестность. Вот по красной ракете поднялись в атаку две роты. Третью он на всякий случай оставил в резерве — два взвода присматривали за тылами. Воевать с финнами — ухо держать вострб, иначе чуб состригут вместе с головой…

И — пошли закидывать «наступающих» минами из всех стволов. Не выдержали, поверили. Раза два пальнула полевая пушка.

— И правда, Василий Филиппович, у них тут все серьезно, — сказал начальник штаба, нанося на карту огневые точки противника. — Похоже на промежуточный укрепрайон.

— У них разведка не хуже нашей. И передвигаются они быстрее нас. Поджидают нашу колонну. Засада. Остановят и навалятся с флангов.

Он отдал приказ ротам отходить. Отошли без потерь. Во время разведки боем это — самое лучшее, что может быть после того, как на карту нанесены основные огневые точки и выявлена система огня противника.

Карта в штабе батальона капитана Маргелова необычная. Выданную в разведотделе штаба дивизии он сунул за голенище валенка и больше не вытаскивал. Пользовался туристической, найденной в Алакуртти — она оказалась более точной и очень подробной.

За спиной заскрипел снег, послышались голоса. Прислушался — свои. Сунул настывший на морозе маузер обратно в глубокую деревянную кобуру. Два сержанта из взвода лейтенанта Петрова вели финна. Пленный тоже передвигался на лыжах, но руки его были связаны за спиной, один из сержантов держал конец сыромятного ремешка в руке.

Финна тут же допросили. Догадки подтвердились: перед ними был укрепрайон.

Пленного вместе с донесением отправили в штаб полка.

Утром полк вышел на исходные и атаковал при поддержке артиллерии. Бой продолжался почти двое суток. Комбриг Шевченко провел перегруппировку, подвел гаубичный дивизион, а 273-й полк атаковал финскую оборону с фланга, где разведчики капитана Маргелова обнаружили слабо защищенный участок.

Во время одной из атак погиб командир 569-го стрелкового полка майор Степан Терентьевич Казаков. Полк атаковал с фланга господствующую высоту, на которой укрепились финны, и сбил их с позиций, чем обеспечил наступление основных сил дивизии и решил успех боя. Майор Казаков во время атаки шел в цепи, подавая пример своим бойцам, когда его сразила пуля. В 1940 году он был награжден орденом Ленина посмертно. А в мае 1941 года, перед самой войной, вышел указ о присвоении майору Степану Терентьевичу Казакову звания Героя Советского Союза.

Каждый день шли упорные бои.

Начальник оперативного отдела 146-го стрелкового полка 122-й дивизии капитан А. А. Аппель вел дневник. Вот некоторые странички поденных его записей:

«8 декабря. Противник сжег Куолоярви. Жаркий двухчасовой бой. Засады».

«9 декабря. Вылазки в тылу».

«15, 16, 17 декабря. Противник отбил все атаки наших частей».

«23 декабря. Полк начал отход. Противник, активно действуя на флангах и в тылах, нападал на обозы и портил линии связи».

«25 декабря. В налете на штаб и тылы дивизии принимал участие 1-й Салльский батальон финнов».

Враг был везде — перед фронтом и на флангах, в тылу, в каждом лесу и перелеске, в оврагах и на высотках. Он контролировал каждую мызу, каждую дорогу и тропу. Слухи о «кукушках» сводили с ума. Вдобавок ко всему полярные морозы до 40 градусов и негодное обмундирование. Солдаты замерзали на посту, в окопах.

Однажды финский отряд лыжников напал на полевой медсанбат. Сняли охрану, затем принялись за медперсонал и раненых. Вырезали всех, не пощадив ни тяжелораненых, ни лежачих. Комбриг Шевченко вызвал к себе командира разведбата и сказал, показывая на окоченевшие в снегу трупы медсестер:

— Смотри, капитан.

— Нужен ответ, товарищ комбриг, — стиснув зубы, сказал капитан Маргелов, вглядываясь в остекленевшие глаза молоденькой санитарки. — Я знаю, кто это сделал. Салль-ский батальон четвертого корпуса.

— Ответить нужно так, чтобы ближе чем на сто шагов они боялись подходить к нашим раненым и санчастям.

— Понял, Петр Семенович.

Через час батальон уже стоял на лыжах, ждал приказа. Капитан Маргелов привел роты к бывшему медсанбату, построил перед шеренгой мертвых, сложенных на парусиновых палатках, и зачитал приказ.

К исходу дня они были уже в тылу 4-го армейского корпуса финнов. Разведка сообщила: в лесу обнаружен банно-прачечный отряд, охрана небольшая, личный состав отдыхает в землянках и палатках. Маргелов вздохнул с облегчением: слава богу, не санчасть…

Окружили лесную поляну. Перерезали телефонный провод. Бесшумно сняли часовых. А затем…

Уходя, оставили записку, финкой прикололи ее к двери землянки: «Салльцам — за русский медсанбат».

Весть о резне в тылу 4-го корпуса мгновенно облетела финские войска. Налеты на тыловиков прекратились. Не трогали тыловые службы и разведчики капитана Маргелова. Размен был произведен, и негласный договор действовал до окончания «зимней войны».

Как-то во время очередного рейда обнаружили на снегу свежую лыжню. Лейтенант Петров тут же предложил:

— Товарищ капитан, давайте устроим засаду. Смотрите, они ушли в нашу сторону, значит, скоро вернутся. Засады со своей стороны опасаться не будут.

Решение Маргелов принял мгновенно: первая рота — направо, вторая — налево, третья — 200 метров вперед и занять позицию фронтом на восток. Огонь вести на поражение. В плен брать только офицеров.

Заняли позиции. Замаскировались. Ждали недолго. Вот они, идут, шуршат лыжами по своей лыжне назад. Числом до полувзвода. Идут плотно. Мягко скользят среди заснеженного молоденького подлеска. По всему видать — разведка.

Бой был коротким. Белые маскировочные куртки лыжников покрылись красными пятнами. Когда лыжники заметались в перелеске, ища укрытия, капитан Маргелов обратил внимание на их необычную форму. И шапки другие, и обувь, и подсумки. Разрядил из маузера очередную обойму и поднял руку. Стрельба сразу прекратилась. Лейтенант Петров со своими молодцами пригнал четверых пленных.

Еще издали лейтенант Петров крикнул:

— Товарищ капитан, финны-то наши на шведов похожи!

Действительно, форма на них не финская. Начали допрашивать — и язык не финский.

— Ты кто?! — встряхнул капитан Маргелов рослого пленного, который расстегнул белую маскировочную куртку, перепоясанную таким же белым широким поясом, и показал ему зеленую пуговицу с латинской литерой.

— Немцы, что ли? — нахмурился лейтенант Петров, разглядывая со всех сторон своих пленных.

— Нет, это не немцы. Немцев я видел. Форма у них другая. И язык тоже.

— JagarSvensk, — тряся пуговицей, заговорил швед, видимо, поняв, что от него хотят русские. — Jag ar Svensk[7].

Удивленные разведчики некоторое время молчали. Молча смотрели то на пленных, то на убитых, которых стаскивали в ельник и укрывали лапником.

— Петров, ты понял, кого мы тут мордой о снег потерли?

— Шведы! А то я гляжу…

Начали совещаться. Кто-то из командиров предложил расстрелять пленных, закопать трупы в снегу и не докладывать начальству по прибытии в полк, иначе, мол, с этими шведами беды не оберешься.

— У нас со шведами нейтралитет, — вслух размышлял капитан Маргелов. — А эти в форме и при оружии. На нашем участке фронта. На линии финской обороны. И что они тут делают?

Начали допрашивать. Позвали переводчика-карела, который хорошо знал финский язык. Выяснилось, что на их участок фронта прибыл Шведский добровольческий корпус — Svenska frivilligkaren — около тысячи граждан Швеции, что они подготовлены в специальном лагере на территории Швеции и сюда прибыли своим ходом, на лыжах, что на днях на это направление, в район Салла, прибудут еще несколько тысяч и тогда корпус вступит в бой.

— Нет, ребята, — решил капитан Маргелов, — этих вояк под снег не надо. Тащите их в штаб полка, и побыстрее!

В батальоне тоже были потери — двое убитых, пятеро раненых. Раненых привязали к волокушам и по очереди тащили в центре колонны. Убитых Маргелов приказал закопать в снег в приметном месте. Место отметили на карте. Решили: когда случится проходить здесь налегке, забрать тела домой. А сейчас предстоял непростой переход через линию фронта. Пятеро раненых, четверо пленных, которых, возможно, тоже придется тащить через проволоку волоком…

Так оно и случилось. Когда в тылу вспыхивала стрельба или патруль обнаруживал чужую лыжню, финны обычно наглухо запирали участок фронта, где могла выходить русская разведка. На выходе снова вспыхнула перестрелка. Финский патруль обнаружил колонну разведбата, но близко подходить не осмелился, вел огонь издали. Комбат отрядил взвод, и разведчики отогнали финнов на безопасное расстояние.

Когда капитан Маргелов доставил пленных в штаб полка, при этом коротко пояснив: «шведы», выложил на стол перед командиром полка их документы и оружие, сразу же, как и ожидалось, поднялся переполох. Тут же инициативу перехватили сотрудники НКВД, начавшие допрашивать, где да при каких обстоятельствах были захвачены шведские офицеры. То обстоятельство, что они были обмундированы не так, как финны, еще сильнее взвинчивало особистов. В какой-то момент они даже заподозрили, что офицеров шведской армии разведчики захватили на их же, шведской, территории, ведь капитану с его спортсменами ничего не стоило отмахать 200 верст по прямой до западной границы Финляндии и по ошибке, а может, и намеренно забежать за контрольно-следовую полосу…

Масла в уже полыхающий огонь подлило содержимое офицерской полевой сумки, захваченной разведчиками. В ней лежала аккуратно сложенная топографическая карта с грифом Генерального штаба вооруженных сил Швеции.

Особист схватился за голову:

— Да ты, капитан, хоть соображаешь, что натворил?! Это же нейтралы! Шведы! Это же международный скандал!

В какой-то момент Маргелов пожалел, что не послушал своих командиров рот и не закопал этих шведов вместе с их сумкой и топографической картой в снег.

— Послушайте, — пытался оправдаться комбат, — я вам в который раз говорю: шел бой, там некогда было разбираться, где финн, а где швед, они вели огонь в нашу сторо-ну, и у нас были убитые и раненые, мы тоже вели огонь в их сторону… А этих захватили живыми.

Особист стоял на своем:

— Как командир батальона ты, капитан, превысил свои полномочия.

— В чем?

Дознавателю нужна была формальная зацепка. Но ее-то и не было.

— В том, что это — шведы. Офицеры нейтральной страны.

Маргелов подумал и брякнул:

— Маннергейм тоже, говорят, швед.

Дознавателя это привело в ярость, но грань он все же не переходил. Возможно, побаивался ответной вспышки ярости со стороны командира разведбатальона. О капитане Маргелове в полку ходили разные слухи: лихой, сорвиголова, здоровый, как лось, мог за день отмахать несколько десятков километров, а потом несколько часов руководить боем. Пока при нем личное оружие, ничего от него не добьешься, решил особист.

Маузер в деревянной изрядно поцарапанной кобуре лежал на коленях у командира разведчиков. Капитан бережно, как скрипку в футляре, придерживал кобуру огромными ручищами.

Вскоре о пленных шведских офицерах и топографической карте Генерального штаба Швеции доложили комкору Чуйкову. Он срочно затребовал пленных и всё, что было захвачено вместе с ними. Командира разведбата тоже вызвал к себе. Через несколько часов всех и всё, затребованное командармом, кроме капитана Маргелова, отправили срочным бортом прямиком в Москву.

Орден снова пролетел мимо командира разведбата. «Было у матери с отцом двенадцать дочерей. Одиннадцать — строевых, одна — нестроевая…»

* * *
Шведам повезло: в 1940 году после подписания мира между Финляндией и СССР их живыми и невредимыми вернули на родину.

Шведский добровольческий корпус был сформирован из граждан Швеции на территории Швеции и на средства Швеции для участия в боевых действиях на стороне финской армии. Корпус насчитывал 9640 человек. Швеция официально придерживалась статуса нейтралитета, но симпатии ее были на стороне Финляндии, поэтому на войну против СССР она могла направить только добровольцев. Корпус принял участие в боях в районе Салла. Кроме того, зенитная батарея шведов действовала в Турку. Из шведских пилотов был сформирован 19-й авиаполк ВВС Финляндии. К концу «зимней войны» в составе корпуса насчитывалось 8260 шведов, 725 норвежцев и 600 датчан. Корпус был символом скандинавского единства, на его знаках отличия изображались четыре крепко сжатые руки, которые образовывали прочный, без зазоров, квадрат-монолит. Этот же символ был и на пуговицах добровольцев.

Обстановка на участке фронта, принятом шведами от своих финских собратьев, была достаточно спокойной. Тем не менее воинственные добровольцы, потомки викингов, рвались в бой и предприняли вылазку силами до полувзвода. Отобрали для рейда лучших лыжников и стрелков — и сразу же нарвались на разведбат русских. Это был батальон капитана Маргелова. Четверо захваченных в плен, остальные убиты. Неудачная операция впечатлила шведов. К тому же в первые же дни пребывания в районе Салла погиб командир первой группы корпуса подполковник Дюрссен — во время огневого налета русской артиллерии осколок попал ему в голову.

Шведскому добровольческому корпусу повезло — он не попал в крупные сражения. Тем не менее потерял, по данным шведской стороны, 37 человек убитыми, 45 ранеными и 140 обмороженными. Пятеро попали в плен и были возвращены на родину, как уже говорилось, в 1940 году.

Москва высоко оценила захват разведкой 9-й армии шведских офицеров. Отметили это наградами бойцам и командирам 122-й стрелковой дивизии. Правда, «хамство» командира разведбата не забыли, и капитана Маргелова из наградного списка вычеркнули.

Что и говорить, не везло ему на награды.

Вспоминая ту историю, Маргелов шутил:

— Бог с ним, с орденом, зато Швецию напугал! Думаете, почему она в войну так и не вступила?..

Но «шведская» история на этом не закончилась.

Во время схватки с разведгруппой шведов без вести пропали трое красноармейцев. Всех их комбат знал в лицо и не раз испытал в деле. Хорошие лыжники и умелые воины. Через трое суток, когда только-только успокоились оперативники из НКВД, пропавшие вернулись. При всем снаряжении, даже с винтовками, правда, без патронов и штыков. Поведали невероятное — даже капитану Маргелову потребовалось какое-то время, чтобы поверить в искренность их слов.

Оказалось, во время боя они увязались преследовать группу шведов, проскользнувших в «мертвое» пространство. Догнать их не смогли, но попали в расположение финской части. Пока были патроны, отстреливались. Финны подошли совсем близко, тогда они кинулись на них со штыками. Трое — на целый взвод. Началась свалка. Наконец, их обезоружили и повели куда-то. Вдруг в дороге финский офицер по-русски скомандовал им: «Взять оружие! Кругом — марш!»

За разведчиками пришли оперативные работники НКВД. Всех троих посадили под замок. Начали допрашивать. Маргелов поехал в штаб армии и убедил командующего армией комкора Чуйкова, начальника штаба и члена Военного совета в искренности своих разведчиков. Потом начались долгие беседы с особистами. Чекисты поверили храброму комбату и махнули рукой: у этого капитана всё не как у людей, то шведов приволок, чуть до международного скандала не дошло, то его разведчиков финский офицер отпускает…

Ранней весной 1940 года 9-я армия Чуйкова провела перегруппировку, пополнила личным составом поредевшие батальоны и роты, усилилась артиллерией и авиацией и сосредоточилась в исходных районах для нанесения концентрированного удара в направлении Куусамо — Кемиярви — Рованиеми — Кемь.

«2-й батальон подготовлен для маневра и нанесения удара», — доносил командир 596-го стрелкового полка, отчитываясь о готовности полка к предстоящей операции.

Пять стрелковых дивизий и большое количество вспомогательных частей сосредоточились перед фронтом Шведского добровольческого корпуса и финских войск.

Комбриг Шевченко вызвал к себе командира 2-го батальона и определил ему, как всегда, особую задачу. Маргелов начал готовить свои роты к наступлению.

В ночь с 12 на 13 марта 1940 года капитан так крепко спал, что радостный крик начальника штаба принял за сигнал тревоги. А между тем начштаба кричал:

— Вставай, комбат! Войне — конец!

Он застегнул ремни и вопросительно посмотрел на адъютанта:

— Ты что?

— Войне, говорю, конец! Только что по радио сообщили!

В 7.00 после совещания у комбрига Шевченко объявили построение. В строй согнали всех, кто находился на КНП, и вдруг плац и окрестный лес накрыла серия снарядов. Огневой налет длился несколько минут. Маргелов бросился на затоптанный снег, почувствовал удар. Когда взрывы стихли и ветер развеял пороховую гарь, забегали санитары, начали перетаскивать в безопасное место раненых и перевязывать их.

Очнулся Маргелов в полевом госпитале.

— Что со мной? — спросил он медсестру. — Где мой батальон?

— Вы ранены. Ранение средней тяжести. Все страшное позади. Ваши товарищи правильно вас перевязали и вовремя доставили к нам. Но полежать придется.

А батальон вскоре сам пришел к нему. Разведчики заполнили палату и коридор. Лейтенант Петров рассказал, что их отвели километра на два восточнее, на новую государственную границу, где пришлось долбить новые землянки и ходы сообщения.

Из рассказов разведчиков, которые постоянно навещали его в санчасти, он узнал, что утром 13 марта, в день окончания войны, Красная армия штурмом овладела Выборгом. Хотя по договору о мире Выборг и без того отходил советской стороне.

В полевом госпитале Маргелова разыскала жена.

С Феодосией Ефремовной он познакомился в Минске, уже расставшись к тому времени с Марией. Она была студенткой Белорусского государственного университета. Ухаживал настойчиво, но Феодосия оказалась девушкой с характером. Встречались каждые выходные, Василий задабривал ее подарками, по выходным дням ремонтировал ветхий домишко, в котором снимали комнату сестры Селицкие. Феодосия Ефремовна снисходительно принимала его ухаживания, называя «нежным и преданным солдафоном», и уступила только через год. Поженились они в 1934 году. Родился сын, назвали Анатолием. Но мальчик не прожил и года, заболел и умер. Следующего сына тоже назвали Анатолием. Мальчик рос здоровым, крепким. Жизнь налаживалась. Потом пошла череда вынужденных разлук — война за войной.

Вспоминая об отце и матери, Виталий Васильевич рассказывал:

— Мама была родом из Белоруссии. Ее родина — деревня Микуличи Бобруйского уезда Могилевской губернии. Батя тогда был кто? Простой Ванька-взводный. А мама училась в аспирантуре. Вначале она окончила педагогический техникум в Бобруйске, а потом биофак Минского государственного университета. Когда началась война, мама бежала из Муравьевских казарм, из гарнизона до самого Урала с трехгодовалым Толиком и мною в животе. В Молотове отыскала сестру Марию. Сестра приняла родных, приютила, а 1 декабря 1941 года родился я. Родители переписывались. Письма, к сожалению, не сохранились. Кто тогда думал об этом? В 1944 году после освобождения Таганрога мама перевезла нас туда. В это время отец писал ей: «Фаина, приезжай ко мне на фронт». А она: как же, мол, я поеду? Как брошу детей? Он, видимо, понял, что семья рушится. А она считала, что любовь у них навеки, что порукой их взаимной верности — дети. Отец дважды приезжал к нам в Таганрог. В первый раз во время войны. Второй — в 1946 году. Второй его приезд я запомнил. И вот по какому случаю. Батя с дядей Володей, мужем тети Маши, хорошенько хряпнули и уснули. А я свинтил с отцова кителя звезду Героя, прицепил ее себе на грудь и вышел во двор похвастаться пацанам. Тем звезда понравилась, окружили меня: «Дай поносить». Первый приезд не помню, но хорошо знал его лицо по фотографиям. И познакомился с батей я в сорок пятом. Напротив нашего дома был кинотеатр «Рот Фронт», и мы, пацаны, не имея денег заплатить за билет, проникали в зал различными способами. Перед каждым сеансом — киножурнал, крутят хронику. И вот однажды показывают Парад Победы в Москве. Я смотрю: в шеренге победителей, в первом ряду стоит мой отец. Я и закричал: «Батя! Это мой отец!» Киномеханик включил свет, подошел ко мне. После сеанса сказал: «Можешь теперь приходить на все дневные сеансы бесплатно. Как сын Героя». Я спросил: «А пацанам со мной можно?» Киномеханик усмехнулся и сказал: «Можно. Только не больше двоих».

Бесплатные дневные сеансы в таганрогском кинотеатре «Рот Фронт» — пожалуй, единственная в жизни привилегия, которой воспользовался сын Героя Советского Союза генерала Маргелова. Всего остального в жизни он добивался сам. С золотой медалью окончил школу им. А. П. Чехова, затем учился в МГУ. Но об этом чуть позже.

Феодосия Ефремовна впоследствии вышла замуж за Бориса Григорьевича Лимонова, заслуженного учителя РСФСР. Сменила фамилию. Переехала к мужу в Ростов-на-Дону. Преподавала в школе литературу и историю, была завучем. Совместных детей с Лимоновым у нее не было.

* * *
Вторая война для Маргелова закончилась ранением и госпиталем.

Рассказывать о «зимней войне», как и о Польском походе, он не любил. Но часто вспоминал дни и ночи, прожитые в душных сырых землянках, бесконечную снежную даль, ослепительно искрящуюся на солнце, которую тонкой вибрирующей нитью пересекает его разведбат, ощущение постоянной опасности в лесу…

Главной причиной больших потерь Красной армии в «зимней войне» было то, что советские войска столкнулись с хорошо организованной силой, которой противопоставить ничего подобного не смогли. На Халхин-Голе летом-осенью того же 1939 года Красная армия тоже встретилась с хорошо организованной силой Квантунской армии. Но там нашелся талантливый комкор Жуков, который, воюя «неправильно», иногда отдавая приказы, противоречащие уставам, дерзко и решительно утопил в огне и крови атаки японцев, в конце концов разгромил их группировку и не допустил больших потерь своих войск. Ни на Кандалакшском, ни на Выборгском, ни на Лапландском, ни на других направлениях, ни в штабе Северо-Западного фронта такого комкора, к несчастью, не нашлось.

Сталин не скупился на награды. Почти все командующие, несмотря на большие просчеты, получили повышение.

Мехлис сделал свои выводы: столкновение с зарубежной действительностью «размагничивает» нашего бойца и командира.

Свои выводы сделал и германский Генеральный штаб. Гитлер и его генералы из столкновения Советского Союза и Финляндии вывели заключение: СССР — «глиняный колосс без головы».

Как показало время, все они ошибались.

Сталин сменил наркома обороны. Вместо Ворошилова этот пост занял Семен Константинович Тимошенко («Тимошенко лучше знает военное дело»). В апреле в Москве состоялось совещание Центрального комитета партии с приглашением военных. Шел подробный разбор действий армий, дивизий, оперативных групп. Оценили и действия 122-й стрелковой дивизии 9-й армии. Из стенограммы:

«Чуйков: Нужно сказать, что такой дикой местности, как на участке 9-й армии, нигде не было. Это сплошные леса, озера, болота, и, кроме того, как ни удивительно, компас изменял направление ввиду наличия магниторудных озер. Вместо того чтобы показывать на запад, компас показывал на восток.

Сталин: Все-таки чем объяснить, что 122-я дивизия, имея такие условия, неплохо действовала?

Чуйков: Она дралась с одним Салльским батальоном, и когда противник подбросил силы, она уже сделать ничего не могла.

Сталин: Сколько было в 122-й дивизии?

Чуйков: В 122-й дивизии было около 12 тысяч человек.

Сталин: И все же 130 километров она прошла…

Чуйков: Товарищ Сталин, если бы эту дивизию не отвели, то уже в направлении с юга финны готовили сделать этой дивизии то, что было с другими дивизиями. Она отошла на 35–40 километров.

Сталин: Она остановилась на 120-й версте от границы, 20 раз ее можно окружить. От командира дивизии зависит все».

Летом 1940 года комбриг Шевченко в соответствии с новой аттестацией получил звание генерал-майора.

122-я стрелковая дивизия будет стоять на тех же рубежах и летом 1941 года. Она встретит напор 169-й пехотной дивизии вермахта и 6-й финской дивизии «Норвегия» из группы армий «Север».

Глава пятая КОМАНДИР ДИСЦИПЛИНАРНОГО БАТАЛЬОНА

Свое повышение получил и Маргелов: майорское звание и должность командира 15-го отдельного дисциплинарного батальона Ленинградского военного округа. На новые назначения ему всегда «везло»: как правило, это были подразделения и части с запущенной работой, где все дела нужно было либо основательно выправлять, либо начинать с нуля.

Итак, 15-й отдельный дисбат. В любой армии есть военнослужащие, судьба, обстоятельства и особенности характера которых выходят за рамки не только устава, но и существующих законов. Для таких в РККА существовали дисциплинарные батальоны. По настоянию М. В. Фрунзе и его непосредственном участии был разработан «Временный дисциплинарный устав РККА», который действовал с 1925 года по 1940-й. Дисбаты в основном пополнялись дезертирами и военнослужащими срочной службы, осужденными на срок до одного года. После советско-финляндской войны появилось Положение о дисциплинарных батальонах РККА, согласно которому должность командира дисбата приравнивалась к должности командира полка. Численность батальона тоже вполне соответствовала линейному полку — 2500 человек. Формировался батальон из солдат и младших командиров, осужденных военным трибуналом за невыполнение приказов старших начальников, за самовольное оставление расположения воинской части и злостное нарушение уставов, приводимое к тяжким последствиям. Сроки — от шести месяцев до двух лет.

Дислоцировался новый батальон майора Маргелова в Муравьевских казармах на левом берегу Волхова в 20 километрах от Великого Новгорода. Из рассказа Александра Васильевича Маргелова: «Отец вспоминал, как он принимал батальон. Прибыл он в его расположение с тремя офицерами, своими заместителями. Никто их не встречал. Остановил он одного бойца и спрашивает: где командование батальона? Тот как-то странно дернулся и указал на стоявший невдалеке блиндаж. Майор Маргелов приказал офицерам ждать его у входа, а сам смело шагнул вовнутрь. Он конечно же знал, что фактически заправляет батальоном какой-то уголовник, что дисциплина в батальоне отсутствует напрочь, что никакой боевой подготовки не ведется. В общем, в Муравьевских казармах — сплошная анархия. При этом в батальоне было немало боевых офицеров, в том числе старших, а также младших командиров и солдат. И все они попали под влияние бывших уголовников, которые решили установить в дисбате свои порядки, основанные на законах преступного мира.

Маргелов вошел в блиндаж, увидел здоровенного верзилу, вокруг него еще несколько человек. Все они по-хозяйски сидели за столом. На столе бутылки с самогоном, закуска. “Вожачок” настороженно посмотрел на него и спросил:

— Чего тебе, дядя?

— Я новый командир батальона, — спокойно сказал отец. В ответ — непотребная брань, означавшая пожелание убираться подобру-поздорову в известном направлении, и как можно скорее.

— А ну, живо строиться! — рявкнул отец и заехал кулаком в ухо “вожачку”.

Тот мгновенно пришел в себя, понял, кто он и кто перед ним. Пулей вылетел из блиндажа и живо продублировал команду:

— Братва, стройся! Новый командир прибыл!»

Построились. Шеренги ровные. Со стороны посмотреть — образцовая строевая часть.

— Товарищи бойцы! Солдаты Красной армии! — начал новый комбат. — Пусть вам сегодня тяжело и морально, и физически. Но это не самое худшее, что случилось с вами. Это — первое. Второе: в первом же бою вы сможете показать и себе, и командованию, и родине, что вы настоящие воины. Против вас будет умелый и жестокий враг. Но с вами будут ненависть к врагу и умение побеждать. А для этого — и это третье — вы должны овладеть наукой побеждать. Когда вы овладеете армейскими навыками и станете настоящими солдатами, никакой враг не сможет одолеть вас в бою. А значит, скоро вы смоете позор и вернетесь в свои части. И это — четвертое. А пятое: в это верю я, ваш командир! Я верю в вас! В каждого, кто стоит в этом строю! А значит, я сделаю всё, что от меня зависит, чтобы помочь вам стать настоящими воинами, защитниками нашей социалистической родины! Все ясно?

Несколько мгновений длилась напряженная тишина. И шеренга вздрогнула и рявкнула тысячами глоток:

— Так точно, товарищ комбат!

— Вопросы есть? — спросил он, уже почувствовав, что лед тронулся.

Вопросов не было.

Народ в батальоне подобрался непростой. У каждого — своя история, своя беда и тоска. 15-й ОДБ находился под постоянной опекой не только командования и политуправления округа, но и военной прокуратуры и конечно же НКВД. Маргелов хорошо понимал, что ухо надо держать востро, с особистами у него была уже целая история не совсем хороших взаимоотношений.

Командиров рот и взводов, а также своих заместителей майор подбирал сам. Только несколько должностей оставались в ведении вышестоящих структур, в их числе заместитель командира батальона по политической части и начальник особого отдела. Из политуправления округа в помощники комбату Маргелову прислали старшего политрука Николая Петровича Бастина. На первом же собрании его избрали секретарем партийной организации. Все офицеры были коммунистами или комсомольцами.

Вскоре стали прибывать этапы. В каждом — до ста человек. По факту — рота. Народ валил в батальон пестрый. Кто в наколках, в синих «перстнях» на каждой руке, с похабной ухмылкой на губах, отражающей глубокую ущербность души. Кто босиком — проигрался на этапе в карты. Кто с гнетущей тоской в глазах. Кто, напротив, с веселым огнем, свидетельствующим о том, что такому все на свете трын-трава. Кто с расквашенной физиономией и выбитыми зубами. Попадались совсем дикие, которых надо было усмирять самыми решительными мерами. Каждую партию комбат встречал сам. Новоприбывших сразу надо было встряхнуть, промыть им глаза: прибыли они не в колонию, не в тюрьму, а в воинское подразделение, и труд здесь соседствует с боевой учебой. В отремонтированных помещениях заработали сапожный и пошивочный цеха. Заказы шли из Ленинграда, Пскова, Великого Новгорода, из воинских частей, дислоцированных в различных точках округа. К весне 1941 года батальон отгружал в Москву и Ленинград каждые сутки по сотне тонн щебня.

К концу года 15-й ОДБ майора Маргелова насчитывал около двух с половиной тысяч человек переменного состава. Полк! И это обстоятельство щекотало самолюбие, разжигало желание сделать из «полка» образцовую часть, которая, в определенных обстоятельствах, могла бы выполнять особые задания командования.

Когда-то в Муравьевских казармах квартировал уланский полк, потом стояла 1-я резервная артиллерийская бригада. Маргелов как-то в разговоре со старшим политруком пошутил: мол, артиллеристов мы из своих архаровцев вряд ли сделаем, но улан можно постараться…

Бойцы ремонтировали помещения, белили известью конюшни, латали кровли. Занимались строевой подготовкой, боевой учебой. Физподготовка, марш-броски с полной выкладкой, стрельбы. Из донесения командира 15-го ОДБ в штаб Ленинградского военного округа: «Добиться полного исправления осужденного — дело чести ОДБ, вернуть его в свою часть, полностью загладив вину перед родиной честной боевой работой».

Внутренняя дисциплина в батальоне была железной и поддерживалась жесткой рукой комбата и его заместите — лей, командиров рот и взводов. Особенно каралось воровство. Все ценные личные вещи, чтобы они не стали предметом для карточных турниров и причиной боев местного значения, Маргелов приказал изымать и по описи сдавать на склад. Прибывал очередной этап, и все ценное: деньги, облигации и тому подобное — складывали в отдельный чемодан. Если на личные вещи бойцов ОДБ посягал кто-либо из постоянного состава, вору грозил трибунал. Если «боевые товарищи» из переменного состава — срок пребывания в дисбате увеличивался вдвое.

Дисциплинарный устав РККА, принятый приказом НКО СССР № 356 от 12 октября 1940 года, предписывал: «Советская военная дисциплина зиждется на однородности классовых интересов всего личного состава Красной армии, на беззаветной преданности своему народу и на чувстве высокой ответственности каждого военнослужащего за вверенное ему дело обороны Социалистической Родины». Там же, статья 6-я: «В случае неповиновения, открытого неповиновения или злостного нарушения дисциплины и порядка командир имеет право применить все меры принуждения, вплоть до применения силы и оружия».

Верный боевой товарищ маузер всегда был при нем. Но из кобуры его майор Маргелов вытаскивал только для того, чтобы в очередной раз почистить, смазать и подышать ружейным духом. Правда, не пропускал и батальонные стрельбы. Не раз демонстрировал бойцам и командирам «делай как я», разбивая центральную часть мишени так, что уже нельзя было понять, «десятка» там выбита или все же «девятка». Делал это без форса, но впечатление производил сильное.

Когда выпал снег, батальон встал на лыжи. Началась отработка длинных дистанций на компактность взвода, роты, в том числе в ночное время. Действия батальона в обороне, в наступлении. Майору Маргелову хотелось сделать из «проштрафившихся» и «исправляющихся» батальон не хуже того, какой у него был под Куолаярви, а может, даже и лучше, более решительным в бою. Предпосылки к этому были.

Семьи постоянного состава жили тут же, в домах близ казарм и на квартирах в окрестных деревнях — Кирилл овке, Горбах, Дубровках. Дети учились в школе, а жены стали организаторами культурной жизни батальона. Расчистили и отремонтировали помещение, в котором открыли клуб воинской части, библиотеку. В выходные и праздничные дни в батальонном клубе устраивались танцы. Маргелов привез из Ленинграда баян и другие музыкальные инструменты. На танцы потянулись девчата и парни из соседних деревень. Заработала библиотека. Для пополнения ее фондов Феодосия Ефремовна передала большую часть книг, которые Маргеловы покупали еще в Минске, а потом постоянно перевозили с места на место.

После долгой разлуки семья наконец-то собралась под одной крышей. Весной 1941 года жена сказала ему, что беременна.

— Будет сын, — сказал он ей.

— Я хочу дочку, девочку.

— Будет сын, — настаивал он.

— Откуда ты знаешь?

— Стране нужны солдаты.

Говорят, что перед войной с Германией действительно родилось много мальчиков. Бойня еще не началась, а природа уже начала свою работу по спасению генофонда одного из самых красивых народов мира, которому угрожал геноцид.

Феодосия Ефремовна помогла организовать самодеятельность и с шумным успехом, на бис, провела вместе с другими офицерскими женами первые концерты. Бойцы и офицеры играли на гармошках, балалайках, мандолинах. Постепенно собрали целый ансамбль. Как всегда, нашлись среди бойцов подлинные виртуозы и артисты. Художественная самодеятельность, репетиции, концерты стали частью гарнизонной жизни, которую любили и которой особенно дорожили.

Маргелов любил хоровое и сольное пение. Имел хороший слух и приятный голос. Вот тогда-то и разучили бойцы привезенную им из финского Заполярья песню, которую на досуге сочинили его разведчики и в дни глухой обороны распевали в землянках на мотив «Раскинулось море широко…». Эта песня с годами станет семейной. Ее будут петь, собираясь вместе, сыновья Василия Филипповича, а потом и внуки.

Много песен слыхал на родной стороне,
Много слышал в них горя и стона,
Но запомнилась очень мне только одна —
Это лыжного песнь батальона.
Раскинулись ели широко,
В снегу, как в халатах, стоят.
Засел на опушке глубоко
В снегу белофинский отряд.
Вот рвутся гранаты, вот рвется шрапнель,
Все ближе и ближе пехота,
И вот офицер, распахнувши шинель,
Ползет на карачках из дота.
Напрасно работает их миномет,
Напрасно бросает он мины,
Советское войско идет и идет,
От страха бегут белофинны.
Саперы под снегом проводят шнуры,
В ответ им зажглась наша спичка,
И доты, стоявшие там до поры,
На воздух взлетают, как птички.
А сам Маннергейм, карел-финский подлец,
Два дня уж сидит без обеда.
Предчувствует маршал свой близкий конец
И помощи просит у шведа.
Сидеть ему с войском своим ни к чему,
Зря точит заржавленный ножик.
Конец его ясен, ведь нынче ему
Никто все равно не поможет.
Товарищ, споем эту песню с тобой,
Споем эту песню простую,
Споем эту песню и двинемся в бой
За Родину нашу святую!

Невеликим поэтом был автор слов этой песни, но суть пережитого и настроение солдат «зимней войны» передал точно.

«Вожачков» и «шестерок» из социальной жизни дисбата напрочь изгнать не удалось. Там, где неволя, тяжелый физический труд и колючая проволока хотя бы в одну нитку, эта плесень если уж и не разрастается, будучи всячески вытравливаема администрацией, то, во всяком случае, находит укромные уголки и щели, чтобы удержаться пусть даже в уродливой, пародийной форме. Командир батальона вникал во все сферы жизни, труда, службы и быта личного состава и порой, дабы не доводить дело до публичного разбора, дисциплинарных мер и заседаний выездного трибунала, решал проблему на месте. Кулак у него был железный. Удовольствия от этого не получал, но порядок и дисциплина водворялись немедленно, а это не могло не приносить удовлетворения.

Но при этом следил за тем, чтобы его офицеры не увлекались крайним способом воспитания и не переходили черту. Однажды узнал, что один из ротных политруков избил красноармейца, при этом выхватил револьвер и выстрелил поверх головы. Опросил того и другого, потом свидетелей. Провел беседу с каждым в отдельности. Красноармейцу сказал: «В следующий раз выстрела поверх головы может не случиться. Понял? Политрук просто пожалел тебя. И за это будет наказан. Он сделает правильные выводы и больше такой ошибки не повторит». Политруку: «Если вытащил пистолет, стреляй прямо в лоб! Или не вытаскивай револьвера никогда, когда нет крайней необходимости». Политрука своим приказом перевел в командиры взвода, на собрании настоял на исключении его из партии.

Первомай 1941 года в 15-м ОДБ отмечали с особым торжеством и душевным подъемом. Украсили клуб и казармы флагами и лозунгами. Пели под гармошку «Кудрявую» и другие веселые песни, наполненные энтузиазмом созидательного труда и ощущением духовного и физического подъема, которым была охвачена вся страна. Батальон по представлению майора Маргелова отправлял в родные воинские части первую роту исправившихся. На построении командир сам зачитал свой приказ, подготовленный штабом еще накануне: «Красноармейцев, отбывших одну треть срока наказания и показавших высокую воинскую дисциплину и образцовое отношение к работе, перевести в разряд исправившихся и направить для прохождения службы в свои части». Далее шел список.

Еще зимой Феодосия Ефремовна положила Маргелову на стол книгу А. С. Макаренко «Педагогическая поэма». Он прочитал ее с увлечением, некоторые страницы заложил закладками, отчеркнул особо важные места. Теория педагога Макаренко работала не только в школе, но и здесь, в дисциплинарном батальоне. Накипь оседала, проказа подсыхала и опадала шелухой, обнаруживая под собой иное, человеческое выражение лиц и характеров.

Педагога из майора Маргелова, конечно, не получилось. Армия все же не школа. Но многое из вычитанного у великого советского педагога он применял, уже имея генеральские погоны и должность командующего Воздушно-десантными войсками страны.

Батальон имел большое подсобное хозяйство — коровы, свиньи, куры. Поддерживалась тесная связь с окрестными колхозами. Имея хорошо оборудованные мехмастерские и кузницу, Маргелов в горячую страдную пору помогал колхозам в ремонте техники, плугов. Распорядился, чтобы колхозники имели возможность покупать в военторге, расположенном на территории части, нужные им товары. Завоз в военторг был всегда хороший — и за этим он успевал следить.

В субботу 21 июня майор Маргелов после утреннего развода выслушал доклад своего заместителя по строевой части и сказал лейтенанту:

— Гусев, а вы выполнили мой приказ по поводу оборудования купальни?

— Так точно. Купальня на Волхове готова. Только вода еще холодновата.

— А ну пойдем испробуем, — тут же предложил командир.

Лейтенант Гусев помялся, украдкой вздохнул, но делать нечего, следовать примеру командира надо, а слабаков среди комсостава майор в батальоне не держал. Перед осмотром купальни командир подписал несколько срочных документов, среди прочих — приказ № 216 от 22 июня 1941 года: «Дежурным по гарнизону назначить старшего лейтенанта Поддубного, дежурным по кухне и красноармейской столовой — помощника политрука Зыбина, дежурным по штабу — ефрейтора Анисимова…»

Еще в феврале вышел указ Президиума Верховного Совета СССР о некоторых изменениях в регламентах внутренней жизни дисциплинарных подразделений. Указ позволял «командиру дисбата самому принимать решение о зачислении в списки постоянного состава красноармейцев, отбывших наказание». Некоторые из «отбывших» по разным причинам не желали возвращаться в свои части. Любой командир при любой возможности склонен оставить при себе хорошего солдата, толкового специалиста и просто военнослужащего, добросовестно выполняющего порученное дело. Многих «отказников» комбат оставлял в батальоне. Хозяйство разрасталось. Однако основной работой по-прежнему оставалась боевая учеба. Маргелов готовил свой батальон к войне. Роты отрабатывали различные тактические приемы. Наступление. Отход. Стрелковый батальон в авангарде при подходе к оборонительной полосе противника. Особенности атаки укрепленных районов и сильно укрепленных позиций. Особенности наступления ночью. Стрелковый батальон во встречном бою. Позиционная оборона. Особенности маневренной обороны. Особенности обороны реки. Стрелковый батальон в походном охранении. Отрабатывалось всё.

Газеты писали о долгосрочном мирном договоре с Германией, о военных действиях где-то далеко, в проливах и океанах. Но разговоры среди офицеров и в штабе Ленинградского военного округа, где приходилось часто бывать по различным делам, были другими. Как-то Маргелов встретил своего сослуживца по 8-й Минской стрелковой дивизии. Обнялись, вспомнили лихой поход до Западного Буга. Поговорили о том о сем. И между прочим:

— А помнишь, когда нас отвели в Брест, в штат полков прислали специалистов-переводчиков. С какого языка?

— С немецкого.

— А потом открыли курсы немецкого языка для офицерского состава.

— Говорят, танки у них мощные. И танковые дивизии сведены в корпуса, корпуса — в группы. А ты, Маргелыч, все с маузером ходишь…

— Пистолет — лучшее оружие ближнего боя. А пока мы с тобой не генералы… — И Маргелов похлопал ладонью по деревянной кобуре.

— Сейчас всё будут решать артиллерия, самолеты, танки. Война будет другой. Война техники, моторов, тяжелого вооружения, большого калибра. А ты, Маргелыч, — ближний бой, ближний бой…

* * *
Батальон купался поротно. Роты — повзводно. Сержанты следили за своими отделениями, чтобы в сутолоке и азарте кого ненароком не притопили.


Майор Маргелов с удовлетворением окидывал взглядом вспененный у берега Волхов, поглядывал на западный горизонт. Он так и притягивал к себе, словно тая некое откровение, которое беспокоило не только его.

В полдень на купальню прибежал посыльный из штаба части. Солдата с красной повязкой на рукаве заметили еще издали.

— Смотри-ка, Василий Филиппович, как вестовой спешит, — сказал старший политрук Бастин.

— С хорошей вестью так спешить не будет…

В записке, второпях написанной дежурным по штабу ефрейтором Анисимовым, было одно слово: «Война».

Войну ждали. Но не думали, что она придет так обыденно и совершенно неожиданно. Думали, что они, офицеры, будут как-то предупреждены заранее, начнут готовиться, готовить личный состав… Ничего этого не было, была лаконичная, как выстрел из винтовки, записка дежурного офицера.

Пока дошли до штаба, телетайп отстучал еще одну ленту: «Собрать батальон в казармы. Зачитать речь В. М. Молотова. Усилить караулы. Подать в штаб ЛенВО сведения о связистах, шоферах, танкистах, артиллеристах».

«Началось, подумал Маргелов, сейчас растащат батальон по частям, по клочкам, и не станет единой части, вполне способной выполнять задачи оперативного характера».

Так и произошло.

Вечером 22 июня майора Маргелова и заместителя по строевой части лейтенанта Гусева вызвали в Ленинград. В штаб округа они должны были прибыть в 18.00. До назначенного часа оставалось время, и они решили пройтись по городу. Еще не был введен комендантский час, но ленинградские улицы к концу дня опустели, насторожились, будто предчувствовали, что их ждет в ближайшие годы.

За месяц от батальона остались одни хозяйственники, караульный взвод да санитарная рота. Их не тронули, и вскоре комбат узнал почему. В распоряжение Северного фронта только с первым набором было направлено 16 человек в разведбат, 120 человек в стрелковый полк, 76 человек в рембат, девять человек на авиабазу, 11 человек в автобат. Ленинград и область формировали дивизии народного ополчения. Часть людей влилась в эти дивизии, остро нуждавшиеся в военных кадрах.

Таял его батальон, пополняя нужными специалистами дивизии народного ополчения Ленинграда. Начали забирать и комсостав. Первым, уже поздним вечером 22 июня, отбыл в распоряжение политуправления округа старший политрук Бастин. Попрощались накоротке, уже у машины. Тогда они еще не знали, что война будет жестокой и долгой и что фронтовая судьба еще сведет их. А ближайшая встреча произойдет через месяц в Ленинграде.

Однажды в штабе округа начальник Управления НКВД по Ленинграду и Ленинградской области генерал П. Н. Курбаткин[8], почувствовав, что майор придерживает лучших бойцов, сказал ему:

— Не лезь на вышку, комбат, не вздумай сплавлять нам всякую шваль. Время-то военное…

Растащили его батальон. Особенно жалко было расставаться с разведротой. Таких молодцов собрал! С ними можно было по тылам бродить хоть неделю, хоть две. Отлично стреляли из всех видов оружия. На лыжах могли пройти до 100 километров за сутки. Владели приемами ближнего боя — ножом, прикладом, саперной лопатой, солдатским ремнем. После окрика генерала Курбаткина пришлось разорить и святая святых — разведроту. Но два взвода он на свой страх и риск всё же оставил. Распихал кого куда: кого в свинопасы, кого в кладовщики, кого на коровник, кого в гарнизонную охрану. К концу июля 15-й ОДБ Ленинградского военного округа прекратил свое существование. В Муравьевских казармах расположился военный госпиталь. Гарнизон перешел в подчинение Северного фронта.

Глава шестая ГВАРДЕЙСКИЙ ПОЛК

На Невском было тихо и безлюдно. Памятники и дворцы скрывали холщовые полотнища с намалеванными аляповатыми пейзажами, камуфляжные накидки и маскировочные сетки. Видимо, это должно было сбить с толку штурманов немецких бомбардировщиков. Самолеты люфтваффе налетали почти каждый день. На площадях там и тут дежурили возле своих орудий зенитные расчеты. Наблюдатели маячили на крышах зданий.

В городе уже ввели карточки. С продуктами становилось все тяжелее. Но, к удивлению офицеров, в Елисеевском прилавки были завалены, и они свободно отоварились по коммерческим ценам. Во время войны деньги теряют свою ценность, особенно когда возникает дефицит продуктов. Мерилом человеческой жизни становится не сама жизнь, потому что она тоже ничего не стоит, а — хлеб. Хлеб, масло, картошка, водка.

Они уселись в Летнем саду на скамейке и принялись за обед.

Неподалеку прямо на газонах среди аллей то ли саперы, то ли рабочие какого-то учреждения отрывали траншеи и бережно укладывали на дно укутанные в материю скульптуры. Они изредка переговаривались, понимая друг друга с полуслова. На офицеров не обращали никакого внимания.

Завыли сирены. Офицеры начали собирать обед в пакеты, но увидели, что рабочие совершенно не реагируют на сигнал воздушной тревоги, продолжая свою работу, и тоже прекратили сборы. С Марсова поля захлопали зенитки.

— Любопытно наблюдать за всем этим со стороны, — сказал Маргелов, прислушиваясь к гулу неба и разрывам бризантных снарядов. — Когда не в окопе, не на НП и не в боевых порядках, чувствуешь себя голым в крапиве…

В Смольном дворце, где располагался штаб фронта, они быстро отыскали кабинет начальника штаба полковника Н. В. Городецкого[9]. Полковник выглядел усталым. Посмотрел на вошедших и молча протянул Маргелову предписание: «Майору Маргелову немедля прибыть в райком ВКП/б/ Невского района и приступить к формированию полка 1-й гвардейской дивизии народного ополчения». Только когда майор поднял голову, полковник Городецкий сказал:

— В райкоме вас уже ждут.

— Приказ понятен. У меня одна просьба.

— Говорите.

— Могу ли я использовать остатки 15-го отдельного дисциплинарного…

— Да, можете. Можете забрать с собой всех, кого посчитаете нужным и кто вам будет полезен на новом месте. — Усмехнувшись, полковник добавил: — Значит, перехитрили Петра Николаевича?

Городецкий напомнил ему разговор с генералом Кур-баткиным. Перехитрил — не перехитрил, а без надежных и обученных военному делу людей — как и чем воевать? У начальника Управления НКВД по Ленинграду и Ленинградской области Курбаткина свои заботы, у начальника штаба Северного фронта — свои. А у него, майора Маргелова, только что получившего назначение на полк, которого еще нет в природе, — свои.

— Даю двое суток на передислокацию, — завершил беседу полковник Городецкий.

Лейтенанта Гусева у него забрали. Попытался протестовать, мол, как же так, у него приказ полковника Городецкого… Бесполезно. Гусев в тот же вечер уехал на Волхов.

Надо было где-то ночевать. Не в Летнем же саду на лавочке… Он отыскал квартиру Бастина, тот обрадовался. Полночи проговорили за рюмкой чаю. Поделились новостями. Маргелов рассказал своему бывшему комиссару, как жадно война поглощала их батальон. Роту за ротой, взвод за взводом отправлял он в распоряжение вновь образованного Северного фронта. И фронту все было мало и мало.

— Да, эта война поглотит миллионы…

* * *
Из автобиографии Василия Филипповича Маргелова: «Июль 1941 по октябрь 1941 г. командир 3-го гвардейского полка 1-й гвардейской дивизии Ленфронта. Действовал в районе Луги, Волосово, Ропши, Ораниенбаума. Два раза был в тылу противника с полком по приказу вышестоящего командования».

Ленинград, как и Москва, как другие большие и малые города России, перед лицом надвигающейся опасности формировал ополчение. Первая волна ополченческих дивизий — их было четыре — уже ушла на фронт. Ополченцы с берегов Невы и Волхова уже дрались на дальних подступах к Ленинграду. Маргелов попал во вторую волну. К советской гвардии, родившейся в сентябре 1941 года на смоленских полях под Ельней, ленинградские дивизии народного ополчения никакого отношения не имели. Гвардейскими их именовали по аналогии с красногвардейскими отрядами, которые формировались в 1917 году в Петрограде для отпора белым, которые надвигались на город первой русской революции примерно с тех же рубежей, откуда теперь двигались танки вермахта.

Исследователи Санкт-Петербурга утверждают, что «если первые четыре дивизии формировались реально из добровольцев — причем иногда даже приходилось отбирать самых достойных, — то позже ситуация была иной. Комплектование дивизий второй волны пришлось вести по добровольно-принудительному методу, рассылая в организации разнарядку по числу добровольцев». Что ж, верно, по разнарядке лучших не пошлют. Заводам надо было продолжать работу. Начальники цехов уже расстались со всеми, с кем можно было расстаться и при этом не остановить производственный процесс.

1-я гвардейская дивизия имела в своем составе танковый полк и по документам проходила как мотострелковая. Майор Маргелов формировал 3-й гвардейский полк этой дивизии. Основу и костяк ее составили бойцы и офицеры, которых он привел с собой из Муравьевских казарм. Два взвода разведчиков, третий — сборный. Офицеров, правда, среди них оказалось всего трое. Но надо признать, что в тех непростых обстоятельствах каждый красноармеец из 15-го дисбата был не хуже офицера. Это были кадровые солдаты довоенного призыва — возрастом чуть больше двадцати, здоровые, годные без ограничений, хорошо обученные, не только прошедшие школу Маргелова, но и отобранные им для особо важных дел. Маргелов-ская элита, вышколенная им на полигонах и стрельбищах близ Муравьевских казарм, закаленная на камнедробилке и строительстве дорог.

Полки 1-й гвардейской дивизии формировались, эки-пировывались, обучались и сколачивались спешно. На все про все командование и обстоятельства отвели дивизии три дня. На четвертый маршем полки были выдвинуты в район Красного Села и брошены в бой.

В 3-м полку при всего лишь трех кадровых офицерах был и еще один опасный некомплект: одна винтовка на двоих. Огромные склады, сотни тысяч комплектов обмундирования и снаряжения, миллионы винтовок оказались брошенными отступающими войсками Красной армии в Белостоке, Каунасе, Минске. Кроме того, малые склады, где хранилось вооружение и снаряжение, которым можно было экипировать полк, батальон, достались врагу в небольших городах и городках.

Битва за Ленинград стала самой длительной в ходе Великой Отечественной войны. Она началась 10 июля 1941 года и длилась, перемалывая войска обеих сторон, до 9 августа 1944 года.

Падение Ленинграда означало полную изоляцию северных районов СССР, невозможность флота базироваться в Балтийском море. Страна лишилась бы крупнейшего политического и экономического центра, второй столицы. Кроме того, успех в районе Ленинграда воодушевил бы финнов. Открывались пути для наступления на северные области — Вологодскую, Костромскую, Кировскую…

Группа армий «Север» в составе 16-й, 18-й полевых армий, 4-й танковой группы и финской армии атаковала город с разных сторон. Противник сосредоточил против защитников Ленинграда 725 тысяч солдат при 13 тысячах орудий и минометов, а также 1500 танков. С воздуха армию вторжения поддерживал 1-й воздушный флот люфтваффе, с моря немецкий флот блокировал единственный оставшийся советский порт — Кронштадт.

Десятого июля немецкие и финские войска нанесли согласованные удары на Лужском, Новгородском и Старорусском направлениях, в Эстонии и Карелии.

Четырнадцатого июля 11-я армия Северо-Западного фронта внезапно контратаковала и отбросила противника.

Восьмого августа немцы атаковали на Красногвардейском направлении, 10-го — на Лужско-Ленинградском и Новгородско-Чудовском. Армии Северо-Западного фронта снова контратаковали и опасно нависли над флангом немецких войск. Немцы снова вынуждены были приостановить наступление. Этим воспользовались защитники Ленинграда. Временная передышка помогла провести частную перегруппировку, подвести резервы.

Майор Маргелов со своим полком в составе ополчен-ческой дивизии прибыл на передовую между 26 и 27 июля. Первая гвардейская дивизия народного ополчения фактически была лишь частично боеспособной. Артиллерийский полк комплектовали тоже из ополченцев. Отдельный батальон связи состоял из студентов, преподавателей и научных сотрудников Института инженеров связи. Противотанковый дивизион на 80 процентов укомплектовали «артиллеристами», которые в армии вовсе не служили. Остальные 20 процентов служили в пехоте и кавалерии. На весь дивизион был один зенитчик, хорошо знавший материальную часть и как вести себя в бою.

До 10 августа дивизия проходила ускоренный курс обучения в районе Красного Села. 11 августа выступила к железнодорожным станциям Волосово и Молосковицы и с ходу вступила в бой. Несмотря на явное превосходство противника, особенно в тяжелом вооружении, дивизия продержалась на этом рубеже целую неделю и даже контратаковала. Воевала дивизия, если так можно сказать, неровно. Некоторые подразделения, не выдерживая давления противника, теряли управление, «в результате чего начиналась паника и бегство с позиций». А рядом насмерть стояли артиллеристы противотанковой батареи лейтенанта Кузанова. 18 августа, в самый трудный день обороны, батарея отбила атаку 24 танков.

До 5 сентября длилась передышка. Хроника обороны Ленинграда сообщает: «После небольшой передышки 5 сентября 1-я гвардейская дивизия народного ополчения вступила в бой. Будучи выбитой из поселка Ропши, 11 сентября вновь атаковала и отбила его. Атаку возглавил командир 3-го полка В. Ф. Маргелов».

Когда бои немного утихли, остатки ополченческой дивизии вывели во второй эшелон для приведения в порядок и пополнения.

В начале сентября дивизия получила общевойсковой номер — 80-я стрелковая. Полк майора Маргелова стал 218-м стрелковым.

Из служебной характеристики на командира полка майора Маргелова, данной в период ожесточенных боев за Ленинград: «Бойцы и командиры 218 с.п. 80-й с.д. с основания полка, организатором которого является тов. Маргелов, по праву гордятся званием маргеловцев.

На всем протяжении боевых действий полка личный состав любил его как принципиального, отважного командира, зажигательного агитатора и как честнейшего товарища.

В период боев у станции Молосковицы тов. Маргелов вместе с небольшой группой бойцов уничтожил 7 танков противника. В течение семи дней тов. Маргелов сковал и продержал с группой бойцов превосходящего по силе противника у поселка Ропши. Дважды попав в окружение, он вывел оставшихся с ним бойцов.

Под его руководством полк организовал и оснастил неприступную для противника линию обороны.

Дважды раненный, тов. Маргелов уходил с поля боя тогда, когда получал строжайшее указание вышестоящего командования».

«Небольшая группа бойцов» — это, по всей вероятности, остатки его разведроты. С Муравьевских казарм они держались всегда рядом. Однажды немцы предприняли очередной огневой налет, как всегда, неожиданный, короткий — несколько серий мин по площади. Накрыло лесок, где размещался полковой КП. Маргелов как раз вышел из землянки и наблюдал в бинокль за передовой. Когда послышался характерный свист подлетающих мин, разведчики сбили его с ног и прикрыли своими телами.

Этот случай он вспоминал часто. В последние годы жизни — со слезами на глазах. Муравьевская братва. Надежнейшие солдаты. Верные боевые товарищи…

Двенадцатого сентября, через четверо суток после того, как немцы захватили Шлиссельбург и замкнули кольцо окружения, в блокированный Ленинград прилетел из Ставки генерал армии Г. К. Жуков, возглавивший оборону города. Положение вскоре стабилизировалось. К концу сентября немцы окончательно выдохлись и перешли к обороне. Не имея сил взять город штурмом, они ужесточили блокаду и начали методичные авиационные бомбардировки и обстрелы города и окрестностей тяжелой артиллерией. В конце сентября Гитлер подписал директиву «О будущем города Петербурга». В директиве говорилось: «После поражения Советской России нет никакого интереса для дальнейшего существования такого населенного пункта. Предложено жестоко блокировать город и путем обстрела из артиллерии всех калибров и беспрерывной бомбежки с воздуха сравнять его с землей…»

Директива Гитлера имела самые чудовищные последствия, особенно для мирных жителей города. Но Ленинград выстоял. В том числе благодаря таким офицерам, как майор Маргелов, и его бойцам.

Из рассказа адъютанта командира 218-го полка Григория Бабочкина: «Перед лавиной танков и самолетов ополченцы оказались безоружными. Надежда на новенькие пушки не оправдалась — в зарядных ящиках не оказалось ни единого снаряда.

Навряд ли кому-то из нашего полка удалось бы уцелеть, не имей мы такого командира, как Маргелов. В безнадежных, казалось бы, ситуациях, а было их немало и на Дороге жизни, и на Ораниенбаумском пятачке, сохранял хладнокровие и находил решения. От полка осталась горсточка, но и она стала силой, достаточной, чтобы вырваться из окружения, укрыться в лесах и болотах, чтобы мобилизоваться для сопротивления, а затем и наступления. Уж этот жизнью солдата дорожил.

Дорожил он чужими жизнями. Не сидел бы я сейчас с вами, если бы в крутые моменты не только я заслонял Маргелова от пуль и осколков, но и он меня».

Еще одно свидетельство — бывшей санитарки полковой санчасти Полины Степановны Бабочкиной: «Помню, во время бомбежки подскочил на коне к нам, девчатам, плеткой размахивает, гонит в укрытие, кричит: “Не допущу, чтобы вы стали пушечным мясом!” Раненых на этот раз выносили мужчины. Нам приказал сидеть, пока не улетели самолеты, в укрытии. Однажды в лютый мороз стою по колено в снегу в карауле и вижу: приближаются две тени. Вскинула винтовку, щелкнула затвором: “Стой, кто идет?!” Молчание. Изготовилась к выстрелу. И тут голос Маргелова: “Свои”. А рядом с ним мой благоверный. Чуть в мужа не выстрелила… Вошел комполка в палатку. В палатке тепло, благодать! Начальник санчасти перед комполка — навытяжку. А Маргелов ему такой разгон учинил, мол, девчонку на часах поставил в такой лютый мороз. Приказал тут же занять пост самому. Вот какой был у нас командир полка».

Именно в эти дни произошло знакомство комполка майора Маргелова с Г. К. Жуковым. Однажды командующий войсками фронта, объезжая передовую, прибыл на позиции 218-го стрелкового полка. Комполка встретил командующего в только что отрытой траншее, доложил. Доклад Жукову понравился. Майор выглядел молодцом, глаза живые, обстановку излагал со знанием дела, задачу полка понимал, понимал и силу, которая приближается к позициям его батальонов. Перед начальством не робел. Перед отъездом Жуков пожал командиру полка руку и сказал:

— Учти, майор, немцев к Ленинграду дальше вот этого моста пропустить нельзя. — И командующий указал на деревянный мост через речушку позади полкового НП. — И никаких резервов не ждите. У Ленинграда вся надежда на этом участке на вас. Никто, кроме вас, немцев здесь не остановит. Учтите это и доведите до каждого бойца. Задача ясна?

— Так точно, ясна, — ответил Маргелов. — Никто, кроме нас.

Глава седьмая ПОЛК ИМЕНИ ЛЕНСОВЕТА

И тут снова, в который уже раз, происходит то, что буквально выталкивает Маргелова из общей шеренги командиров полков, сражавшихся в те дни на ленинградских рубежах.

Штаб Ленинградского фронта в той сложной обстановке, требующей действовать оперативно и нешаблонно, начал создавать специальные отряды и части для выполнения точечных ударов, локальных задач и операций в интересах фронта.

Одной из таких частей, как сообщают ленинградские хроники, стал 1-й Особый лыжный полк моряков Краснознаменного Балтийского флота. Командиром полка назначили майора Маргелова.

Во время обороны Ленинграда часть флотских экипажей вынужденно сошла на берег и воевала в пехоте, в артиллерии. Значительную часть бойцов береговой обороны составляли моряки КБФ, из них-то и сформировали лыжный полк. В него вошли в основном добровольцы-моряки береговой обороны, а также недавно прибывшие на материк защитники полуострова Ханко и островов Моонзунд-ского архипелага.

Моряки порядком оборвались в боях, и после зачисления в новую часть их обмундировали в зимнее: ватные стеганые брюки цвета хаки и такие же стеганые бушлаты, проще — ватники. Точно так же одевали на зиму и пехоту. Отличие составляла нашивка на левом рукаве — красная звездочка. Для моряков этого, как и следовало ожидать, оказалось мало. Некоторые сохранили свою форму и все — тельняшки.

Морякам Особого полка выдали лыжи и шерстяные вязаные подшлемники. Записали места, откуда призывались, и прочее, вплоть до адресов близких родственников. Для чего — не поясняли, но и без пояснений было понятно — полк-то формировался особый. Каждого сфотографировали. Все шло более или менее гладко, до момента выдачи зимнего комплекта одежды.

— А где тельняшки? Где черные бушлаты? — зашумели «братишки».

Некоторые переодеваться «в пехоту» отказались категорически и, когда прибыл новый командир полка, как оказалось, тоже из пехоты, в строй встали в своем, флотском.

— Смирно!

Шеренги подровнялись, замерли.

В свое время с «братвой» майор Маргелов договорился в один миг. Теперь предстоял разговор с «братишками». Как они его встретят?

Маргелов вышел на середину плаца, принял рапорт, осмотрел строй. Полк выглядел как с перепоя. Моряки стояли хмурые, настороженно смотрели на него, нового командира, ничего хорошего от него, пехоты, не ожидая… Но тем не менее новый командир вызывал любопытство. Высокий, подтянутый, с неуставной бородкой «под Щорса», широкоплечий, ручищи огромные, мизинец на оттопырку, у колена болтается потертая, видавшая виды деревянная кобура маузера. Лицо обветренное, суровое, шкиперское. Малиновый шрам на щеке.

— Здорово, клешники! — сказал он.

Лед был сломан в одно мгновение. Батальоны захохотали. Смеялся и командир полка.

Один из флотских оделся особенно картинно, с вызовом: поверх ватных брюк были натянуты флотские клеши, напуском свисавшие на голенища сапог. Из-под расстегнутого бушлата на фоне тельняшки торчал наган и свисали ленточки от спрятанной бескозырки. На маскхалате — ремень с торчащими под ним гранатами, за голенищем сапога — финский нож.

Маргелов для себя отметил: гранаты и финка — трофейные, а значит, «братишка» побывал в боях. Глядя на него, добродушно покачал головой. Поднял руку — смех утих. Теперь настала другая минута — всё расставить на свои места.

— Я понимаю ваше недовольство и уважаю флотские традиции, — сказал Маргелов. — Но сейчас, когда нам предстоит драться в белом поле, вы должны понимать, что в черной форме для противника вы — каждый из вас! — прекрасная мишень. Немец не позволит вам ступить и нескольких шагов. А вы мне нужны живые.

Он сделал паузу. Послышался ропот, но его пресекли сами же «братишки». Наступила тишина.

— Приказываю начать подготовку к походу. Первое: переодеться в зимнее обмундирование. По пехотному варианту, другого не будет. Примерить маскировочные халаты. Второе: подготовить лыжи и крепления. Третье…

Как вспоминал Николай Шувалов, матрос Особого полка майора Маргелова, «ночью полк собрался на берегу Ладожского озера, в районе поселка имени Морозова, в месте нового сосредоточения дивизии, с которой моряки должны были наступать. На подготовку к наступлению даны одни сутки. На следующий день выясняется, что лед на озере еще тонок, он плохо держит людей. Наступление дивизии задержано на один день. Но и через сутки состояние льда не изменилось. Наступление вновь отложено, опять на сутки. Принято решение — орудия всех батарей артполка оставить на берегу. Командиры же батарей пойдут с пехотой и связь со своими батареями будут держать по радио. Дубенецкому, командиру батареи, в которой находились самые дальнобойные орудия, приказано немедленно с несколькими разведчиками и связистами добраться до Буг-ровского маяка на южном побережье озера и оттуда вести корректировку огня по побережью».

По условиям намеченной операции, батальон вступал в дело после того, как бой завяжут пехотные полки. Но полки в атаку не поднимались. Не поднимались и моряки. Из штаба армии грозили расстрелом. Тогда Маргелов просто не знал, что полки 80-й стрелковой дивизии, усталые и измученные, находились еще на марше, далеко отсюда.

— У меня приказ наступать после начала схватки пехотных полков с противником, — пытался настоять на своем командир Особого полка. — Бросить в атаку одних моряков означает отправить их на верную смерть. Я должен с ними поговорить.

В штабе фронта обсуждать с майором сложившиеся обстоятельства не стали. Не подошли полки? Выполнить приказ без полков! Немедля и любой ценой! Любой, и точка!

Маргелов собрал командиров батальонов и рот и, объяснив обстоятельства, в которых они оказались, сказал:

— Наступать предстоит без стрелковых полков. Полки либо еще не подошли, либо попросту не способны атаковать. У меня о них никаких сведений нет. Если вы откажетесь идти в атаку, я вас насильно не поведу. Сам пойду под расстрел!

С наступлением сумерек полк майора Маргелова встал на лыжи и спустился на лед Ладоги. За последние сутки мороз замостил переправу толстым льдом. И все же и машины, и даже санные повозки на Дороге жизни проваливались то на одном километре, то на другом. Моряки шли вдоль наезженной трассы. Дымились свежие полыньи, возле них, как изваяния, стояли сани и замерзшие лошади в упряжи.

На острове Зеленец устроили привал.

— Не рассиживаться, не рассиживаться, ребята, — торопил Маргелов моряков. — На место должны прибыть затемно.

К намеченному рубежу прибыли благополучно, тихо и заблаговременно. Дивизии на исходных позициях, как он и предполагал, не оказалось. Немного подождали, прислушиваясь к звукам ночи. Была надежда, что подойдут передовые боевые охранения. Нет, никто не спешил к ним от Зеленца.

Ранним утром, задолго до рассвета, поступил приказ: снять лыжи и развернуться вдоль побережья фронтом к поселку Липки. В районе Липок была окружена и дралась из последних сил наша часть. Ее и предстояло выручить деблокирующим ударом.

Развернулись. Пошли.

Из воспоминаний адъютанта командира полка Н. Шувалова: «Где-то слева от полка должен был располагаться Бугровский маяк. Под ногами моряков глубокий снег, из него выступали сухие стебли прибрежной травы. Перед полком простиралось гладкое заснеженное пространство. Стояла звенящая тишина. 1-й батальон располагался в центре атакующего полка. Матрос Орлов находился в нескольких метрах левее капитана Петрищева, а чуть правее его впереди шел майор Маргелов.

По рядам вполголоса пролетела команда:

— Приготовиться к атаке! Гранаты — к бою!

Полк продвигался быстрым шагом, соблюдая полнейшую тишину.

Вдруг Орлов скорее увидел, чем услышал, капитана Петрищева с поднятой правой рукой. Комбат взмахнул автоматом и закричал:

— За Родину! За Сталина! Вперед! Ура!

Внезапно капитан упал, сраженный автоматной очередью. В сознании Орлова промелькнула мысль: “Надо было еще ближе подойти. Рано бросились в атаку”. Но лавина моряков, сбросив несвойственную им форму и оставшись в родных черных бушлатах, в тельняшках, сбросив каски и надев запрятанные бескозырки, в полный рост рванулась черной волной на позиции врага с криками:

— Ура! Полундра! За Родину! За Сталина!

Бежали. Падали. Вставали и опять падали. Ползли. Только вперед! Не было такой силы, которая остановила бы наступательный порыв “братишек”. Все вокруг стонало от разрывов. Откуда-то справа с характерным свистом пролетели и разорвались с большим интервалом позади наступающих несколько одиночных снарядов. Тут же на наступающих посыпались мины. Несмотря на шквал минометного и пулеметного огня, полк упорно продвигался вперед. Раненые оставались в строю. Немцы, в панике выбегая из землянок, вели беспорядочную автоматную стрельбу.

Прошел слух, что в начале атаки тяжело ранен командир полка, позже стало известно, что его на волокуше отвезли на баржу, вмерзшую в озеро недалеко от берега.

Бой продолжался».

Известно было, что командиры полков в бой не ходят — запрещает устав. Но Маргелов почти всегда воевал не по уставу.

Этот бой не удался. Лыжный полк с ходу выбил немцев с их позиций, но развить наступление не смог из-за неявки на исходные стрелковых полков. Немцы, напротив, наращивая удар, ввели в бой артиллерию, минометы, танки и даже авиацию. В том бою уцелели немногие. Атака полка моряков была дерзкой, храброй, но без поддержки основных сил почти бессмысленной. Своей цели она не достигла, а потери оказались огромными.

Второй полк терял майор Маргелов под Ленинградом.

Военный трибунал приговорил командира и комиссара 80-й стрелковой дивизии полковника И. М. Фролова и полкового комиссара К. Д. Иванова к высшей мере.

Суд был показательный, состоялся он 9 декабря 1941 года. На суд привезли из госпиталя майора Маргелова. В зал заседаний он зашел на костылях. Его опрашивали как свидетеля. Вначале он негодовал, потому что знал: его полк бросили в бой по неразведанному маршруту без поддержки артиллерии, без обещанных стрелковых полков. По сути дела — на убой. Потом, когда в ходе судебного разбирательства выяснились обстоятельства и подробности марша 80-й стрелковой дивизии, а затем и ее бессмысленной атаки по льду Ладожского озера на немецкие пулеметы, он задумал-ся. Вина командира и комиссара 80-й дивизии казалась ему сомнительной.

Военный историк В. В. Бешанов пишет: «В полосе 54-й армии Хозин и Жданов, не терявшие надежду порадовать Вождя успехами, задумали провести отдельную “очень интересную и способную принести быстрое решение операцию”. Суть идеи заключалась в том, чтобы воспользоваться установившимся на Ладоге ледовым покровом и силами одной стрелковой дивизии с лыжным полком, без тяжелого вооружения, нанести удар навстречу войскам, атакующим с Невского “пятачка”. 80-й дивизии была поставлена задача: со стороны “Дороги жизни” нанести удар, совместно с полком моряков-лыжников, по немецким позициям в районе “бутылочного горла”, захватить 1-й, 2-й и 3-й Рабочие поселки и двигаться дальше в направлении Синявинских высот. На подготовку операции давались сутки. Одновременно предполагались вспомогательные удары с Невского “пятачка”. ВЫПОЛНИТЬ ПРИКАЗ ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ!

Командование 80-й дивизии прекрасно знало реальное состояние своих бойцов и отдавало себе отчет в том, что к подобному наступлению дивизия не готова, а если оно состоится, то понесет бессмысленные жертвы. Поэтому Фролов сообщил начальнику штаба фронта генералу Гусеву, что “дивизия к выполнению поставленной боевой задачи не готова”. Однако в штабе фронта рассудили по-своему: выполнить приказ любой ценой. Комдива Фролова и комиссара Иванова отстранили от командования, а новое командование дивизии во главе с комдивом Павлом Брыгиным приступило в ночь на 25 ноября 1941 года к выполнению той же боевой задачи. Все бойцы дивизии получили по одному комплекту боеприпасов (45 патронов) и продовольствия сухим пайком на трое суток. По воспоминаниям ветеранов, часть бойцов посадили на грузовики-полуторки и высадили на льду Невы, не доезжая шести-восьми километров до немецких позиций. Остальные двигались пешком около 30 километров при 30-градусном морозе и сильном ветре. Затем, без артиллерийской и минометной поддержки, они пошли на вражеские дзоты и в двух километрах от берега попали под прицельный огонь противника. На открытом пространстве заснеженного Ладожского озера укрыться было практически негде. В результате дивизия понесла большие потери. 28 ноября дивизия повторила атаку совместно со 128-й дивизией и опять потерпела неудачу. В тот же день 80-ю дивизию вывели из боя…»

Когда полковнику Фролову и полковому комиссару Иванову зачитали приговор, они подошли к командиру погибшего полка моряков, попросили у него прощение. Маргелов только покачал головой. Они обнялись и расцеловались. У всех у них тогда была одна судьба. Немногих бог войны приберегал для новых испытаний и наибольших страданий, зная, что они выдержат.

Полковника и комиссара расстреляли на следующий день.

Полки остались лежать на ладожском льду и на берегу озера.

Глава восьмая СТАЛИНГРАДСКАЯ ИСТОРИЯ

По армейским меркам в майорах Маргелов явно засиделся. При том, что он имел солидный фронтовой стаж, занимал полковничьи должности, звание подполковника ему присвоили только в июне 1942 года. Из наградных списков его тоже постоянно вычеркивали. Первую свою боевую награду — медаль «За оборону Ленинграда» — он получил в декабре того же года, когда со своим полком был уже под Сталинградом.

3-я гвардейская стрелковая дивизия 54-й армии с конца августа и почти весь сентябрь не выходила из боев. Войска Волховского и Ленинградского фронтов проводили Си-нявинскую наступательную операцию с целью прорыва блокады. При попытке прорыва в районе рощи «Круглой» основная тяжесть легла на 3-ю гвардейскую дивизию. 13-м гвардейским полком этой дивизии командовал подполковник Маргелов. К концу сентября в батальонах этого полка в строю оставалось по 50–60 человек. Блокаду так и не прорвали. Огромными потерями оплатили срыв очередной попытки 18-й полевой армии ГА «Север» захватить Ленинград.

В начале декабря 1942 года дивизия была выведена из резерва Ставки ВГК, основательно пополнена и переброшена под Сталинград. Пополнение Маргелова радовало: ему удалось заполучить в полк остатки 1-го Особого лыжного полка вместе с группой разведроты 15-го дисциплинарного батальона. «Братва» и «братишки» теперь были сведены в одно подразделение. А еще в полк прибыла группа бойцов и младших командиров — ветеранов боев 1940 года на Кандалакшском направлении.

Новоприбывшая 3-я гвардейская стрелковая дивизия вошла в 13-й гвардейский стрелковый корпус генерала П. Г. Чанчибадзе 2-й гвардейской армии Сталинградского фронта. По поводу совпадения чисел над командирами полка и корпуса солдаты посмеивались, называя их «командирами чертовой дюжины».

На железнодорожную станцию Большие Липки дивизия начала прибывать в один из самых тяжелых периодов Сталинградской битвы, когда немцы предприняли решительную попытку[10] деблокировать окруженную в районе Сталинграда 6-ю полевую армию ударом танкового клина со стороны Котельникова. 19 декабря танки Гота прорвали оборону советских войск и устремились к Сталинграду на выручку своей группировке, зажатой в огромном «котле». Но неожиданно натолкнулись на мощный противотанковый рубеж нашей 2-й гвардейской армии, брошенной по приказу Ставки навстречу этой лавине. В состав армии входили три корпуса — два стрелковых и один механизированный. В результате встречного сражения немцы вынуждены были отойти на рубеж, откуда они начинали операцию. Они потеряли всю технику и более 40 тысяч солдат и офицеров.

Бросок армии генерала Р. Я. Малиновского на реку Мышкову навстречу танкам Гота — одна из ярких героических страниц Великой Отечественной войны. О ней мы знаем по роману Юрия Бондарева «Горячий снег». В 1970-е годы прошлого века был снят одноименный фильм. Автор романа сам, лейтенантом, командиром огневого взвода дивизионных пушек ЗиС-З, пережил эти события. Рядом с героями романа и художественного фильма в горячем снегу на рубеже реки Мышковой в декабре 1942 года насмерть стояли стрелковые батальоны подполковника Маргелова.

Еще когда полк стоял на Рязанщине в районе городка Раненбурга (ныне Чаплыгин), занимаясь доукомплектованием и боевой учебой, Маргелов особое внимание уделил обучению истребителей танков. На фронте это была одна из самых опасных и героических специальностей. Действовали расчеты противотанковых ружей непосредственно на передовой, в рядах пехоты, в ближнем бою.

Александр Васильевич Маргелов со слов отца пишет об этих днях так: «Нередко командир полка сам показывал бронебойщикам, как отрыть индивидуальный окоп, как лучше “работать” с противотанковым ружьем, как метать гранаты и бутылки с зажигательной смесью. Полк учился действовать в любое время суток и в любую погоду. Не забывали в полку и о физической подготовке бойцов. Каждый день проводили пешие марш-броски с полной выкладкой на расстояние 10–15 километров, а раз в неделю совершали суточные переходы на 30–40 километров и обязательно с боевой стрельбой. Порой боевая учеба продолжалась по 15–20 часов в сутки, причем треть времени отводилась на ночную подготовку».

Всякое новое оружие и снаряжение, поступающее в полк, Маргелов проверял и опробовал сам. Освоил стрельбу из противотанкового ружья. Знал особенности этого оружия, в умелых руках ставшего хорошим подспорьем пехотных подразделений в борьбе с танками и бронетехникой противника. Поэтому обучал владению противотанковыми ружьями своих бойцов со знанием дела, правильно расставлял расчеты перед боем. Зная вес ружья и его отдачу при стрельбе, подбирал первыми номерами наиболее пригодных для этого непростого дела солдат и сержантов.

Командиров рот и батальонов наставлял вот чему: вникать в жизнь солдат, в каждую мелочь. «Каждый, кто воюет, должен испытать на себе то, что испытывает рядовой пехоты. Неплохо бы сходить и в атаку», — говорил подполковник Маргелов. К взводным лейтенантам он относился с тем же вниманием и человеческим пониманием, что и к простым бойцам-окопникам. Это были офицеры первого уровня, во всех смыслах этого слова, те, кто в окопах порой выправлял своей кровью и потом ошибки штабов, в том числе и штаба полка.

Все это пригодилось на Мышковой.

В Рязани полк погрузился в теплушки. После полевых занятий, марш-бросков и бесконечных окапываний, от которых саперные лопатки побелели до заклепок, жизнь в вагонах показалась бойцам раем. Печка. Обед по расписанию. Политруки и комсомольцы читают вслух газеты. Старшины твердят свое: чтобы держали в сохранности рукавицы и берегли как зеницу ока запасную пару портянок, поскольку на морозе без того и другого солдату каюк. Из газетных сообщений было ясно, что на фронте особенно жарко сейчас в двух местах: под Ржевом и на Волге, в районе Сталинграда. Старые солдаты, уже побывавшие в боях и вернувшиеся из госпиталей, чувствовали войну особенно чутко и сразу определили: или туда, или туда. В каждом вагоне была гармошка. К фронту двигались не унывая, с песнями и плясками. Пуля уже отлита и в патрон впаяна, и если она твоя, то мимо не пролетит. А если не суждено, то и слава богу…

Там же, в теплушках, в офицерской среде обсуждали пьесу Александра Корнейчука «Фронт». Пьеса была опубликована в газете «Правда» с 24 по 27 августа 1942 года и сразу стала предметом широкой дискуссии в войсках. «Фронт» читали все, от маршала до рядового солдата. Известно, что Александр Корнейчук написал острозлободневную пьесу по рекомендации Сталина. Более того, Верховный главнокомандующий правил текст и вносил свои изменения, которые особенно касались характеров и действий главных героев произведения — Горлова и Огнева.

Горлов — командир старой школы. Его поколение проявило свою волю и умение побеждать в годы Гражданской войны. Новая война выявила несостоятельность устаревшей тактики и методов руководства войсками и боевыми операциями. Огнев мыслит и действует более гибко, с учетом тех условий, которые диктуют время, новые обстоятельства и новая война. В финале командование смещает Горлова и ставит командовать войсками фронта Огнева.

Во-первых, сама дискуссия по поводу такой темы, которая касалась высшего эшелона командиров РККА, серьезный разговор о недостатках и просчетах в управлении войсками — всё это было необычным для сложившихся отношений в армии и обществе, новым, как сказали бы сейчас — прогрессивным. Во-вторых, критика отжившего направлялась в русло явно обозначенной воли Ставки изменить положение на фронте к лучшему. А для этого — реформировать полевые управления и выдвинуть на командные должности новаторов Огневых.

— Наш командир из них и будет, из Огневых, — рассуждали командиры рот и батальонов.

Номера «Правды» были зачитаны до дыр. С августа прошло уже несколько месяцев, а газеты на раскур не пускали. Читали и перечитывали.

— Наш батя о солдате не забывает. И мыслит нешаблонно. На всякий случай, не предусмотренный уставом, у него всегда есть какая-нибудь придумка.

— Да, война не всегда идет по уставу…

Вскоре эшелоны повернули на юг, и всем стало понятно — в Сталинград.

Но попала 3-й гвардейская дивизия не в Сталинград. Эшелоны погнали на юго-запад и разгрузили на станции Большие Липки в 100 километрах северо-западнее Сталинграда. Выгружались ночью. Прямо из теплушек — в походные колонны и «шагом марш!». Форсированным маршем дивизию погнали на рубеж реки Мышковой навстречу немецкой группировке, которая уже форсировала реку Аксай и набирала разбег в направлении Сталинграда по кратчайшему пути. Как пишет немецкий историк Пауль Крель: «12 декабря Гот начал атаку. Задача перед его опытными, изобретательными и смелыми танковыми командирами была трудной, но выполнимой».

И далее: «После незабываемого ночного марша ранним утром 20 декабря танковая группа 6-й танковой дивизии[11] вышла на участок реки Мышкова в районе Васильевки. Но 2-я гвардейская армия Сталина уже находилась там. Несмотря ни на что, частям генерала Рауса удалось создать плацдарм глубиной три километра. Всего от 50 до 55 километров по прямой отделяло острие рейда Гота от передовых постов Сталинградского фронта».

Головную колонну 3-й гвардейской дивизии и всей 2-й гвардейской армии составлял 13-й гвардейский стрелковый полк подполковника Маргелова. Экипированы батальоны полка были хорошо: белые полушубки, теплые рукавицы, шерстяные подшлемники, валенки. За батальонными колоннами тянулись полевые кухни, артиллерийские запряжки, санитарные части, обозы. Полку Маргелова предстояло пройти более 200 километров. Шли с короткими привалами по выжженной войной и ограбленной местности. Ни обогреться, ни обсушиться, ни уснуть под крышей в недолгие часы отдыха.

Во время первого же перехода командир полка приказал высвободить некоторое количество саней, достаточное для того, чтобы посадить на гужевой транспорт 1-й батальон. Перегрузили на солдатские плечи пулеметные станки и тела, минометные плиты и трубы, коробки с минами и ящики с патронами. Отыскали сержанта, недавно прибывшего из госпиталя, который летом воевал в этих местах. Местность и дороги он знал и повел головной батальон прямиком к месту сосредоточения — к деревне Васильевке. В головной батальон Маргелов включил своих надежных муравьевцев, моряков и взвод кандалакшцев.

Части 3-й гвардейской стрелковой дивизии еще продолжали разгружаться на степной станции, а 1-й батальон и разведрота уже подлетели на усталых конях к Васильевке, заняли ее и старые окопы по реке Мышковой и принялись долбить ломами и саперными лопатками мерзлую землю для запасных позиций бронебойщиков и пулеметчиков.

На помощь нашим бойцам пришли жители деревни Васильевки и хутора Капкинского. Старики, подростки, женщины днем и ночью копали ходы сообщения, укрепляли досками и бревнами блиндажи. Край по берегам Мышковой степной, пустынный — ни лесов, ни даже кустарника. Поэтому на блиндажи и доты разбирали деревенские постройки. Люди готовы были разобрать для строительства укрепрайона и свои дома, отдать Красной армии последнее, лишь бы немецкий солдат не пришел в их родные края снова.

К исходу 18 декабря 13-й гвардейский полк занял оборону на четырехкилометровом фронте от Васильевки до хутора Капкинского. Усталые, измотанные долгим маршем по безлюдной, продутой калеными ветрами степи бойцы спрыгивали в окопы, снимали с плеч вьюки и мгновенно засыпали. Но спать было нельзя. Через шесть часов на другом берегу Мышковой показалась вражеская разведка. По немецкому бронетранспортеру ударил пулемет. Немцы повернули назад.

Ранним утром 19 декабря началась артиллерийская подготовка. После обработки нашей обороны из орудий и минометов позиции 13-го гвардейского полка атаковали танки и мотопехота 6-й танковой дивизии. Удар пришелся на 2-й батальон. Немцы оставили на южном берегу несколько горящих боевых машин, десятки трупов и после неоднократных попыток пробить брешь в нашей обороне отступили для перегруппировки.

Фельдмаршал Манштейн, размышляя о своих утерянных победах, писал: «Если когда-либо с конца ноября… имелась возможность спасти 6-ю армию, то это было 19 декабря».

Полк Маргелова, как и вся 3-я гвардейская стрелковая дивизия, удержал свои позиции.

Первый день для армейской группы «Гот» был пристрелочным. Но вышло так, что он-то все и решил. Передовые части 2-й гвардейской армии вгрызлись в землю. Успели. Закрепились.

На следующий день атака повторилась с новой силой.

Из записи в журнале боевых действий 1-го танкового полка 6-й танковой дивизии: «Васильевка, 20 декабря 1942 года. Постепенно возрастающее сопротивление русских в течение ночи становилось все сильнее. Собственные силы были слабы, 21 танк без горючего и две слабые роты мотопехоты на бронетранспортерах — недостаточно, чтобы расширить плацдарм и сделать возможным дальнейшее продвижение. Поэтому отдан приказ занять круговую оборону на северном берегу. Под постоянно усиливающимся нажимом врага, под обстрелом его пехоты, артиллерии и минометов все же удалось отбить многочисленные атаки и удержать плацдарм в надежде, что на следующий день поступят подкрепления и от группы Цолленкопфа.

В 4 часа 30 минут отбита первая сильная атака врага…

Экипажи подбитых танков используются для усиления мотопехоты.

В 16 часов 45 минут подошла первая рота из батальона Гаушильда, но с малым числом людей. До 19 часов на плацдарме появилось всего два взвода. Поэтому вклинение противника в северо-западную часть плацдарма еще не ликвидировано. Очень тяжело переносится полное отсутствие воды, особенно ранеными. Со вчерашнего полудня выбыло из строя 25 танков, частично по техническим причинам, но главным образом из-за боевых повреждений. 1-й батальон имеет всего 7 танков.

На исходе дня группа Цолленкопфа заполнила плацдарм, но все еще не удавалось отбросить малочисленного, но упорного противника с южной окраины города.

Части 23-й танковой дивизии — справа от 6-й дивизии на рубеже Бирзовой, левее наступает на Громославку 17-я танковая дивизия, пока еще не достигшая рубежа реки Мышкова.

Главной задачей было очистить часть Васильевки на южном берегу. Русские засели здесь в домах, создав между ними хорошо развитую систему обороны. Этому противнику, так же как и находящемуся на возвышенном северном берегу, до сего времени удавалось воспретить доставку на плацдарм материалов и людских пополнений на бронетранспортерах. Находясь на северных высотах по обе стороны деревни, русские господствовали и своим обстрелом, особенно из ПТО, контролировали южный берег. На южном берегу, на открытом пространстве почти невозможно было найти хороших позиций для артиллерии».

К исходу дня противник перегруппировал 17-ю танковую дивизию в район Васильевки. Был создан бронированный кулак из двух танковых дивизий, которым немцы решили пробить оборону русских на кратчайшем направлении к Сталинграду. В августе 1942 года немцы шли к городу именно этим маршрутом, через броды в районе Васильевки. Полк отразил атаку 80 танков и мотопехоты — основных сил армейской группы «Гот». Бой длился восемь часов. Противнику на этот раз удалось потеснить полк и занять часть деревни Васильевки, но во втором эшелоне обороны немцы завязли.

Ветераны Мышковского сражения свидетельствуют, что в этот день немецкие танкисты использовали во время атаки грязный прием. Впереди танков гнали пленных красноармейцев, а на лобовой броне сидели женщины с детьми…

Вот как генерал Маргелов вспоминал ту атаку: «Посмотрев на замерзших в окопе бойцов, я понял, что они испытывают те же чувства, что и я. Многие из них, прильнув к прицелам ПТР и пулеметов, с яростью сжимали в руках до побеления пальцев противотанковые гранаты, были готовы растерзать фашистов.

— Внимание! — подал я команду бойцам. — Первый залп в воздух! Как только люди попадают — стреляйте по зверям!

Гвардейцам не надо было пояснять, кто тут был кто. Они меня поняли сразу.

Когда первый наш залп в небо разорвал воздух над заснеженной степью, двигавшиеся впереди танков люди, словно поняв наш замысел, как по команде, упали на землю. Словно ветром сдуло и женщин с брони головных машин. А еще через мгновение меткие выстрелы наших бронебойщиков превратили несколько танков в чадящие костры».

Двадцатого декабря в журнале боевых действий полка появилась лаконичная запись: «Полк продолжал вести бои с фашистскими танками. В бою отличились: Анучин А. И., Андреев А. А., Азизбеконян Н. С., Юдин И. Г., Щерба А. Е., Баймуратов М. А., Богданов Б. Н., Вахрушев И. И., Фролов П. М., Галкин М. А., Бакулин К. И….» Всего 98 человек. Комполка приказал начальнику штаба собрать сведения во всех ротах и батареях и вписать в журнал всех отличившихся. Всех!

Выписка из журнала боевых действий за 21 декабря: «Полк продолжал бои с танками 6-й и 17-й танковых дивизий противника. В бою отличились все роты и батареи полка. Командиром полка отличившиеся гвардейцы представлены к наградам».

К полудню 22 декабря 13-й полк усилили артиллерией. Артиллеристы и стрелки отбили все атаки врага и вынудили его перейти от активных действий к обороне. А вскоре и сами провели ряд контратак. Два часа шел бой, в результате которого северный берег от Нижне-Кумского, где держали оборону соседи, до Васильевки был очищен от вражеских частей. Части 6-й и 17-й танковых дивизий продолжали удерживать Васильевку и Капкинский. Немцы окопали танки между домами, в глубине проулков и своим огнем пресекали каждую атаку 3-й и 49-й гвардейских стрелковых дивизий.

Из донесения штаба 13-го гвардейского стрелкового корпуса: «22.12. 42 г. Весь день в Васильевке и Капкинском шел напряженный уличный бой. Вначале части 13-го гвардейского стрелкового корпуса внезапной атакой овладели западной и северо-западной окраиной Васильевки. Но в 17 часов группа пехоты противника при поддержке танков и артиллерии перешла в атаку и после 30-минутного боя выбила наши части из этого населенного пункта. При этом один из батальонов 13-го гвардейского стрелкового полка 3-й гвардейской стрелковой дивизии был отрезан от своих войск и окружен в Капкинском. Окруженные продолжали упорное сопротивление, уничтожив до 200 человек и 8 танков противника».

В окружение попал 2-й батальон. Немцы еще не успели его отрезать, когда в его расположение пробился подполковник Маргелов со взводом разведчиков, часть которых была одета в флотские бушлаты. Комполка мгновенно оценил ситуацию и начал действовать. Первое, что надо было сделать, — восстановить связь, и она была восстановлена связистами. Второе, и решающее: собрать батальон в кулак и контратаковать, чтобы либо выбить немцев с хутора, либо прорваться отсюда самим основными силами.

Именно в те минуты состоялся его разговор с командиром корпуса генералом Порфирием Георгиевичем Чанчи-бадзе. Зазвонил телефон. Маргелов снял трубку и услышал знакомый голос с кавказским акцентом:

— Маргэлов, сколько вас нужно искать? Гдэ вы сэчас сидите?

— Я не сижу, а командую с КП комбата-2.

— Почему нэ на своем мэсте?

— Мое место сейчас здесь, товарищ командир корпуса.

— Спашиваю: гдэ ваше мэсто?

— Товарищ командир корпуса, командую полком я. Мое место там, где я больше всего нужен полку.

— Ну-ну… Как дэла? — Тон Чанчибадзе смягчился.

Спокойнее заговорил и Маргелов:

— Полк стоит на своем месте. А второй батальон готовится к удару на выход из окружения.

С командиром корпуса у Маргелова были сложные отношения.

Из журнала боевых действий 13-го гвардейского полка: «22.12.42 г. Полк продолжал отражать беспрерывные танковые атаки противника. По-прежнему удерживает свои оборонительные позиции. Командир полка был тяжело контужен, но с НП не ушел, продолжал командовать подразделениями».

Двадцать третьего декабря немцы ввели в бой новые силы. Но и сопротивление защитников рубежа на Мышковой усилилось. 3-я и 49-я гвардейские стрелковые дивизии атаковали населенные пункты Васильевка и Капкинский, ворвались на улицы и завязали ближний бой, местами переходящий в рукопашные схватки. Бой не утихал всю ночь на 24 декабря. Ударные группы 13-го гвардейского стрелкового корпуса под прикрытием ночной темноты приблизились к позициям немцев и забросали их гранатами. Все попытки командования 6-й танковой дивизии контратаками танков и мотопехоты выбить советские части из деревни Васильевки успеха не имели. Полк подполковника Маргелова зубами вцепился в северный берег Мышковой, пресекая всякую попытку немецких танков и мотопехоты переправиться и закрепиться на нем.

Сосредоточение всех сил 2-й гвардейской армии генерала Малиновского на рубеже реки Мышковой завершилось 23 декабря. Ее дивизии наглухо закрыли участок фронта в 25 километров между хуторами Шабалинский и Капкинский. 122 тысячи человек, 2325 орудий и минометов, 84 реактивных установки БМ-13 и 469 танков за несколько дней были переброшены за сотни километров, иногда пешим маршем, и решили исход сражения за Мышковой. Соотношение сил изменилось в пользу Красной армии. Генерал Гот вынужден был остановить атаки, которые уже не имели смысла, а только перемалывали собственные войска. Армейская группа «Гот» с 12 по 23 декабря продвинулась в направлении Сталинграда на 58 километров. Средний темп наступления — пять километров в сутки. Потери составили восемь тысяч солдат и офицеров убитыми, 160 танков, 92 орудия, 82 самолета.

3-я гвардейская стрелковая дивизия как вкопанная продолжала стоять на участке от Васильевки до Капкинского. Вторым эшелоном за ней сосредоточился 2-й гвардейский механизированный корпус. Теперь маргеловцы на берегу Мышковой были не одни.

Судьба 6-й полевой армии Паулюса за спинами подполковника Маргелова и его товарищей была решена. Армии Донского фронта генерал-лейтенанта Рокоссовского начали сжимать кольцо.

Третью войну Маргелов не расставался с маузером. Деревянная кобура-приклад всегда болталась на свободном ремешке рядом с командирской сумкой. В один из дней мышковской обороны немецкие автоматчики прорвались к передовому НП дивизии. Командир дивизии, к счастью, в это время был на основном НП. Маргелов быстро, как в разведке, организовал вокруг себя группу: двое разведчиков, оказавшихся рядом, офицеры оперативного отдела, несколько офицеров-тыловиков со своим водителем, у которого оказался ППШ с тремя запасными дисками, связисты. Раздал всем гранаты. Предупредил, чтобы подпускали немцев поближе, на бросок гранаты. Все всё делали так, как он наставлял перед схваткой. Во время боя он расстрелял три обоймы. А когда отбились, выбрасывая трупы немцев за бруствер, сказал начальнику штаба дивизии, ординарец которого, сержант-автоматчик, куда-то унырнул во время схватки вместе со своим новеньким автоматом:

— Вот что, Петр Николаевич, пока вам не присвоили генеральского звания, примите совет: заведите себе вместо автоматчика надежный пистолет. И чистите его сами, — и потряс в воздухе своим маузером с перегретым стволом. — Самая надежная штука в ближнем бою. А эти сержанты с автоматами, сами видите, иногда дают осечки…

Двадцать четвертого декабря 1942 года после мощного артналета по порядкам немецкой обороны полки 3-й гвардейской стрелковой дивизии генерала К. А. Цаликова[12] перешли в наступление по своему фронту в направлении на Котельниково. Наступала вся советская группировка, сосредоточенная к западу от Сталинграда. В какой-то момент немцам, удерживавшим здесь фронт, стало не до 6-й армии.

Полк Маргелова наступал на левом фланге дивизии. В новогоднюю ночь он направил своих лыжников в разведку. Разведка донесла: впереди редкие немецкие дозоры, сплошной линии фронта нет, окопы пустые, шоссе Ростов — Сталинград охраняется малочисленными патрулями. Такие вести заставляли действовать немедля.

Чтобы не оголять фланг, полк оставил прикрытие, а главными силами по разведанному маршруту бросился вперед. Батальоны, сбивая небольшие гарнизоны противника, благополучно обошли Котельниково с юго-запада и оседлали участок шоссе, ведущего из Ростова на Сталинград. Когда Маргелов доложил о положении полка, генерал Цаликов не поверил. Получалось, что дивизия охватила немецкую группировку с фланга и одним полком вышла на его тылы.

Командир дивизии, предполагая бурную реакцию генерала Чанчибадзе, доложил об успехе в штаб корпуса не сразу. Хотя от Маргелова всего можно было ожидать, генерал Цаликов вначале все же проверил достоверность информации, полученной из штаба 13-го полка. Полк действительно стоял на шоссе. А в Котельникове, как сообщила дивизионная разведка, уже поднялась паника по поводу перехвата тылов русскими.

Чанчибадзе несколько раз просил повторить донесение. Потом разразился бранью в адрес командира дивизии, Маргелову угрожал расстрелом. Он не верил новостям, но вскоре авиационная разведка зафиксировала батальонные колонны 13-го гвардейского полка юго-западнее Котельникова и боевые порядки с артиллерией и минометами непосредственно на занятом шоссе. Полк во избежание путаницы и удара по своим обозначил себя условным сигналом — пуском зеленой и красной ракет.

Чанчибадзе, следуя новому порыву горячей кавказской крови, тут же принялся писать представление на своего непредсказуемого и такого же порывистого, как он сам, командира полка.

«Командир 13 Гвардейского стрелкового полка Гвардии подполковник МАРГЕЛОВ В. Ф. своим умелым руководством обеспечил успешное выполнение боевых задач. Под его руководством 13 гв. сп сдержал наступление крупных сил противника, которые пытались при поддержке 70 танков прорвать оборону полка в районе дер. Васильевки и выйти на соединение с вражеской группировкой, окруженной в районе Сталинграда.

В 3-х дневных боях, с 20 по 23.12.42, 13 гв. сп нанес противнику большие потери в живой силе и технике. Этим самым полк блестяще выполнил задачу сдержать противника до подхода главных сил 2 Гвардейской Армии.

Руководимый Маргеловым полк не менее успешно провел последующие наступательные операции против укрепившегося противника в дер. Антоновка, Кругляков, Шестаков. В результате этих боев 13 гв. сп захватил в качестве трофеев 2 танка, 12 пушек, 2 зенитных установки, 6 пулеметов и уничтожил более 900 солдат и офицеров противника, 36 танков и бронемашин.

В бою за хут. Шестаков тов. Маргелов был серьезно контужен, но через двое суток вернулся в строй. Волевой и бесстрашный командир. Полк своими успехами обязан его твердому и умелому руководству.

Достоин награждения орденом “КРАСНОЕ ЗНАМЯ”».

В книге А. В. Маргелова эта история изложена так: «Едва он вошел в кабинет[13], как генерал Чанчибадзе набросился на него с кулаками. Устояв от неожиданного удара, комполка развернулся и со всей силой врезал в челюсть комкору. Чанчибадзе буквально рухнул. Медленно поднявшись, он подошел к командиру полка и, потирая подбородок, сказал с сильным грузинским акцентом:

— Маргэлов, вэрю — будэшь командыром дывызии. Хороший удар. Маладэц!

Затем, внимательно выслушав доклад подполковника, обнял его и пожелал на прощание новых побед. Во искупление своей вины и отмечая подвиг командира полка, тут же дал указание подготовить наградной лист на награждение орденом Красного Знамени».

Сыновья генерала подтверждали, что роман Юрия Бондарева «Горячий снег» отец прочитал с удовлетворением и сказал, что «картина тех боев» в нем «отражена правдиво». Василий Филиппович понимал, что книга замечательного русского писателя-фронтовика и о его горячем снеге. Кто лежал в том снегу и выжил, тот никогда его не забудет. А убитым — вечная слава!

На Мышковой его полк стоял непреодолимой глыбой, противотанковым ежом посреди дороги — ни сдвинуть, ни объехать. Оборону Маргелов выстроил так, чтобы, в случае прорыва первой линии, танки и мотопехота противника завязли во второй линии, в глубине батальонных районов. Противотанковые средства сосредоточил на наиболее вероятных направлениях танковых атак. От бронебойщиков требовал, чтобы они открывали огонь по танкам и бронетранспортерам только с дистанции действенного огня, чтобы не обнаруживать себя раньше времени и не дать возможности немецким танкистам и артиллеристам уничтожить себя задолго до сближения. Стрелкам и пулеметчикам приказывал отсекать пехоту от танков, прижимать ее к земле, не позволять приблизиться к своим окопам. Танки иногда пропускали через окопы и уничтожали связками гранат и бутылками с горючей смесью. Когда на берегах Мышковой застыли первые танки и на их горелые сизые борта лег снег, Маргелов прошел по окопам полка и говорил своим бойцам: «У Манштейна много танков. Его расчет на силу танкового удара. Вон она, его сила! — И он указывал в белое поле, где чернели горелые коробки танков и самоходок. — Ребята, не робеть! Главное — выбить у них танки. Каждый из вас должен подбить по одному танку! Пехоту отсекать, заставлять прижаться к земле! Уничтожать!» После краткого монолога раздавал бойцам гвардейский знак.

Нагрудный знак «Гвардия» был красивым, похожим на орден Красного Знамени. Гвардейцы с удовольствием и гордостью, как награду, тут же привинчивали его на гимнастерки, весело намекая комполка на необходимость обмыть боевые награды…

У Маргелова в полку были надежные помощники из числа офицеров и политработников. Штаб работал, как муравейник. Каждый знал свое дело.

Начальник артиллерии гвардии старший лейтенант Николай Шевченко, порывистый, храбрый, образованный, артиллерист, как говорят, от бога, расставлял орудия так, что немецкие танки так и не смогли укрыться в «мертвом» пространстве и действовать более или менее свободно. Всегда они оказывались в прицеле его надежных расчетов. Когда артиллеристы отрыли основные и запасные позиции, старший лейтенант Шевченко обошел свои расчеты и в качестве последнего приказа зачитал из записной книжки приказ генерал-майора русской артиллерии А. И. Кутайсова 1812 года перед одним из решающих сражений русской армии: «Подтвердить от меня во всех ротах, чтобы они с позиций не снимались, пока неприятель не сядет верхом на пушки. Артиллерия должна жертвовать собой… Последний картечный выстрел выпустите в упор, и батарея нанесет неприятелю вред, вполне искупающий потерю орудий».

Гвардии капитан В. Дацко организовал работу штаба так, что батальоны мгновенно реагировали на всяческое изменение обстановки на боевых участках полка.

Начальник связи гвардии капитан А. Затолока сумел поддерживать постоянную связь между батальонами и ротами. Прорывы устранялись в считаные минуты. Связь во время боя была обеспечена.

Саперными подразделениями умело управлял гвардии капитан М. Белокосков. Саперы минировали танкоопасные участки, броды, места, которыми противник мог воспользоваться, чтобы перебросить бронетехнику на берег, занимаемый маргеловцами. Во время боя выдвигались вперед и подрывали подбитые немецкие танки, которые ремонтные бригады противника могли отбуксировать в тыл и восстановить для боя. Продолжали совершенствовать инженерные сооружения линии обороны.

Подвиг бронебойщика Ильи Каплунова потряс всех. В один из дней расчет ПТР красноармейца Каплунова оказался на острие танкового удара северо-восточнее хутора Нижне-Кумский. В самом начале боя второй номер был ранен. Илья Каплунов продолжал бой в одиночку. Пять немецких танков подбил он метким огнем своего ружья. Пуля перебила руку, осколком снаряда оторвало ступню. Илья перетянул ногу ремнем, чтобы не истечь кровью, и продолжил вести огонь. Вскоре перед его позицией замерли еще три танка. Некоторые из них горели. Девятый танк вышел на окоп бронебойщика. Илья Каплунов взял в здоровую руку противотанковую гранату, выполз навстречу танку, собрал последние силы и бросился под набегающие гусеницы.

Указом Президиума Верховного Совета СССР Илье Макаровичу Каплунову было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. По представлению подполковника Маргелова имя гвардейца-бронебойщика навечно занесено в списки полка.

Храбро сражалась батарея капитана Николая Сумина. В один из самых напряженных дней мышковского противостояния на позиции артиллеристов и пехотного охранения двинулось до двадцати танков с мотопехотой. Батарейцы еще не оправились как следует от налета авиации — несколько десятков пикировщиков Ю-87 волнами отбомбили их окопы и замаскированные орудия. Расчеты сразу же понесли большие потери: были ранены и убиты многие подносчики снарядов, заряжающие и даже наводчики и командиры орудий. У двух пушек оказались поврежденными станины. Когда передовые танки подошли на кинжальный выстрел — 400 метров! — батарея, которую немцы считали погибшей от прицельного бомбометания пикировщиков, неожиданно открыла огонь. Сразу же пять танков остановились и начали гореть. Несколько трассирующих снарядов тут же угодили в орудие сержанта Шестакова, но уцелевшие артиллеристы откопали свое орудие и снова открыли огонь. Еще один танк загорелся. И снова несколько трасс впились в ожившее орудие. Расчет успел укрыться в окопе. Была пробита станина. Огромная рваная дыра в щите. Разбит привод поворотного механизма. Артиллеристы подползли к орудию и начали копошиться возле казенника и прицела. Не все еще пропало, поняли они, стрелять можно.

Подполковник Маргелов после боя, обходя позиции, обнял уцелевших и спросил:

— Как же вы стреляли из такого орудия?

Сержант Шестаков вскинул к обрезу каски перевязанную ладонь и бодро, как перед боем, когда никто еще не знает своей судьбы, отрапортовал:

— Наводили за люльку противооткатных устройств, товарищ подполковник!

— А как же справлялись? — И Маргелов окинул взглядом поредевший наполовину расчет.

— Каждый работал за двоих! Повезло нам, товарищ подполковник, — неожиданно пояснил сержант.

— Чем же?

— Да вот… — И Шестаков похлопал по пробитому щиту. — Стреляли они не осколочно-фугасными, а бронебойными. Точно, но неэффективно. Толи руки у них тряслись, то ли с боеприпасами дело швах.

— Они приготовились к бою с нашими танками, вот и затарились бронебойными.

Всех отличившихся командир полка представил к наградам.

Глава девятая ОТ ВАСИЛЬЕВКИ ДО МИУСА

Итак, гвардейский корпус наступал. Полк Маргелова шел в авангарде.

Его батальоны контролировали шоссе, перехватывая небольшие группы немцев, курсировавших по маршруту Котельниково — Ростов. Захваченные пленные показывали, что группа армий «Дон» начала отвод своих танковых, моторизованных и артиллерийских частей из района Котельникова. Именно отсюда армейская группа «Гот» несколько дней назад начала свое наступление в направлении на Сталинград на выручку 6-й армии Паулюса и вскоре схватилась со 2-й гвардейской армией на Мышковой.

Котельниково обороняли в основном румынские части. Маргелов решил атаковать город в новогоднюю ночь.

Когда батальоны поднялись, он вместе с солдатами шел в цепи со своим верным маузером в руке.

Навстречу им с востока и северо-востока город атаковали части 2-й гвардейской армии.

«Зимнюю грозу» загнали туда, откуда она начиналась. Гвардейцы генерала Малиновского придушили ее в железном кольце своих атакующих частей. Гроза грозу ддлит…

Из письма обер-ефрейтора 17-й танковой дивизии невесте на родину в Германию: «Весь декабрь мы беспрерывно в боях. Роты сводятся в отделения, батальоны — в роты. Ты себе представить не можешь, что здесь происходит. Одиннадцать наших дивизий устремились к Сталинграду, чтобы вызволить свои войска из окружения, но в 35 километрах от него мы вынуждены были повернуть назад. Нам удалось овладеть одной высотой, в боях за которую мы потеряли 50 человек. Но соседи справа и слева не смогли нас поддержать, и нам пришлось ее оставить. С этой высоты мы уже видели город и мысленно обещали своим окруженным товарищам завтра их освободить. Но на следующий день мы оказались далеко от них. Вместо продвижения вперед мы вынуждены были отступать все дальше и дальше на запад.

От нашей дивизии в количестве 12 тысяч человек осталось 3–4 сотни и немного танков. Нам теперь все безразлично, ибо так или иначе настанет и для нас последний час».

Обер-ефрейтор конечно же заливал своей Fraulein по поводу того, что с занятой высоты они видели город, где были окружены их товарищи. В письмах любимым солдаты любят сгущать краски. Но финал письма — жестокая правда войны. Письмо было найдено в кармане убитого солдата 17-й танковой дивизии.

За эту операцию 13-й гвардейский стрелковый полк был награжден орденом Красного Знамени. Орденами и медалями наградили многих солдат и офицеров полка. Кроме того, всем вручили медали «За оборону Сталинграда». Первый свой орден получил и подполковник Маргелов. А жители Васильевки на первом же сходе вынесли единогласное решение присвоить храброму командиру полка, который в бою отстоял их родную деревню от оккупантов, звание «почетный гражданин деревни».

В те дни в полку произошел инцидент, который запомнился всем бойцам и особенно командирам.

Еще по прибытии в полк Маргелов заметил, что старшие офицеры, командиры батальонов, штабные питаются отдельно от солдат. Гвардейское офицерское довольствие предполагало получение сливочного масла, рыбных консервов, печенья или галет, табака «Золотое руно» или «Казбек». Некурящим табак заменяли шоколадом. Постепенно некоторые офицеры стали отделяться от общей кухни, завели своих поваров. Те прихватывали еще и от солдатского котла. Вскоре это стало известно Маргелову. Комполка начал с обхода батальонных кухонь. Перед обходом предупредил офицерский состав, чтобы покончили со своими персональными кухнями, а питались бы из общего котла и навели бы там надлежащий порядок. Однако пожелание Маргелова офицеры выполнять не торопились. Помог случай.

Уже на следующее утро офицеры уединились возле своего котла, мирно завтракали. Вдруг из расположения ближайшего батальона прибежал солдат и что-то шепнул повару. У того затряслись руки.

Оказалось, в батальон с утра прибыл комполка, сразу зашел на кухню и поинтересовался у повара, чем тот кормит солдат. Каша у него подгорела, и сильно.

— Пшенная каша с тушенкой, — бодро ответил повар.

— А пахнет вроде паленой шкурой, — заметил комполка. — Ну, ладно, накладывай и мне, раз говоришь, что солдаты довольны.

— Так точно, — приободрился повар, — едят, аж ушами шелестят!

Повар живо отвесил ковшиком пайку в чистый котелок, подал командиру полка. Маргелов сел за стол. Рядом усадил повара. Проглотил ложку — шрам на щеке побагровел. Проглотил другую — лицо его исказилось гримасой негодования.

— Ты сам-то пробовал? — спросил он повара.

— Никак нет, — честно признался повар и опустил повинную голову.

Тогда командир полка надел котелок с кашей на понурую голову повара.

— Как ты смеешь этим кормить моих гвардейцев, сукин ты сын!

Бойцы вокруг хохотали. Посыльные понеслись в роты: «Батя в шестой роте повара в котел бросил!» Не зря же тряслись руки у батальонного повара.

Пошли на кухню. Маргелов заглянул в большую кастрюлю — рисовая каша на масле и куски мелко порубленного мяса.

— Это что?

— Это для комбата, — живо, как во время допроса с пристрастием, ответил повар.

— И что, он все съедает? — усмехнулся комполка.

— Да нет, — простодушно признался повар, — у него же помощников много.

— И кто они?

— Штаб. Командиры рот, начальник санчасти, начальник…

Уже на следующий день все офицеры ели из солдатского котла. Кроме чая с травой ничего они себе больше не позволяли.

Солдаты потом вспоминали, как по воскресеньям и в большие праздники в роты после завтрака приносили табак «Золотое руно» и раздавали всем бойцам по щепотке на заверточку. Кто не курил — плитку шоколада. Поэтому каждое воскресенье в полку было Пасхой…

* * *
Генерал Малиновский гнал свои войска вперед на Дубовское, Кутейниково, Батайск, Ростов. Успех Мышковского сражения, а потом взятие Котельникова создали благоприятные условия для наступления войск Южного фронта вдоль Дона на Ростов. Под ударом оказывались коммуникации и пути отхода всей группировки немцев, сосредоточенной на Северном Кавказе. Остатки 4-й армии генерала Гота (17-я и 23-я танковые, 16-я моторизованная дивизии) были отброшены к реке Сал. К 1 января авангарды 2-й гвардейской армии оказались в 200 километрах от Ростова. Немцы спешно пополнили 4-ю танковую армию свежими и боеспособными дивизиями и частями. Но под давлением нашей группировки она медленно отходила на Ростов, имея задачей «упорными боями за населенные пункты, узлы дорог и на выгодных для обороны естественных рубежах сдерживать наступление советских войск на ростовском направлении».

После того как сталинградская группировка отклонила ультиматум штаба генерала Рокоссовского и отказалась капитулировать, ее вначале разрезали на две части, а потом уничтожили изолированно. К концу января 1943 года с 6-й армией Паулюса было покончено.

Одновременно с триумфом на Волге наметился успех на Воронежском и Ростовском направлениях. 26 января Ставка ВГК в директиве войскам указывала: «Сопротивление противника в результате успешных действий наших войск на Воронежском, правом крыле Юго-Западного, Донском, Северо-Кавказском фронтах сломлено. Оборона противника прорвана на широком фронте. Отсутствие глубоких резервов вынуждает врага вводить подходящие соединения разрозненно и с ходу. Образовалось много пустых мест и участков, которые прикрываются отдельными небольшими отрядами. Правое крыло Юго-Западного фронта нависло над Донбассом, а захват Батайска приведет к изоляции кавказской группировки противника. Наступила благоприятная обстановка для окружения и уничтожения по частям донбасской, кавказской и черноморской группировок противника».

Вместе с первым орденом подполковник Маргелов получил повышение — его назначили начальником штаба 3-й гвардейской стрелковой дивизии.

Дивизия с боями продвигалась на Дубовское и Кутей-никово. Противник отходил. 13-й гвардейский корпус неотрывно преследовал его, сбивал арьергардные заставы и пытался навязать бой основным силам. Иногда это удавалось.

Северо-западнее Кутейникова батальоны 5-го гвардейского стрелкового полка, сбив заслоны, атаковали поселок Савельев, из которого не успели уйти немецкие обозы. Нач-штаба дивизии шел в боевых порядках полка с маузером в руке и подбадривал бойцов. Видя, что «батя» рядом, те короткими перебежками обгоняли его, стараясь хоть как-то прикрыть от пуль и осколков. И тут выяснилось: немцы, чтобы спасти положение, контратаковали тридцатью танками и пехотой до батальона. Вот танки появились в поле. Бойцы дрогнули, заметались, ища укрытие.

— Спокойно, ребята! Не ссать! Они там, в своих железных коробках, трясутся сильнее нашего! Бронебойщикам — занять позиции! Артиллеристы — к бою! Остальным приготовить гранаты! Огонь по пехоте открывать по моему сигналу!

В этом бою взвод 45-мм противотанковых пушек лейтенанта И. Стрельцова подбил четыре головных танка. Произошло это в первые же минуты боя и мгновенно переломило его ход в пользу наступавшего 5-го гвардейского полка.

Еще более ожесточенный бой вспыхнул при сходных обстоятельствах в районе хутора Братский. Немцы, чувствуя, что их подпирают, на этот раз контратаковали как во время большого наступления: двадцатью танками из района Ку-тейникова и пятьюдесятью — из района Иловайского. По предложению подполковника Маргелова боевые порядки наступающей 3-й гвардейской стрелковой дивизии были построены таким образом, чтобы в любой момент можно было встретить артиллерийским огнем и огнем пехотных средств танковую контратаку противника. Инициатива и изобретательность начальника штаба дивизии в совокупности с боевой выучкой, опытом и стойкостью гвардейцев принесли плоды в первом же встречном бою. Возле хутора Братский немцы оставили 24 своих танка и до трехсот трупов солдат и офицеров. Хутор очистили с ходу и двинулись дальше, как писал поэт «по дымному следу отступающего врага».

В бою за станицу Иловайскую погиб боевой товарищ Маргелова, командир 1-го батальона 9-го гвардейского стрелкового полка капитан А. П. Кондратец. Немцы укрепились в Иловайской основательно. Батальон провел несколько безуспешных атак и залег. Стало очевидным, что без предварительной подготовки станицу не взять даже полком. Маргелов по приказу командира дивизии прибыл в батальон. Выслушал доклад комбата, пробрался на ротные КП, осмотрел в бинокль позиции немцев, расположенные по внешнему обводу станицы.

Очередную атаку предприняли ночью. Без всякой артподготовки, скрытно, роты вплотную подошли к Иловайской и кинулись на головы противнику. Выбили его из обводной траншеи, завязали бой на окраинах хутора и начали постепенно продвигаться к центру. К утру Иловайская была полностью зачищена от противника. Маргелов приказал наступление на время прекратить, занять оборону и ждать. Шестое чувство не подвело. На рассвете немцы контратаковали танками и мотопехотой на бронетранспортерах с пулеметами.

— К бою! — пронеслось над окопами гвардейцев.

Захлопали бронебойки. Выждав момент, из укрытий ударила артиллерия. Десятки мин с истончающимся свистом улетели в поле, разрывая порядки наступавшей пехоты. Загорелись танки — первый, второй, третий, девятый, десятый…

Станицу Иловайскую 1-й батальон отстоял. Но в ходе боя смертью храбрых погиб капитан Кондратец. Посмертно, по ходатайству начальника штаба перед командиром дивизии, героя-комбата наградили орденом Отечественной войны 1-й степени.

Три месяца подполковник Маргелов исполнял обязанности начальника штаба 3-й гвардейской стрелковой дивизии. Когда генерал Цаликов был ранен, принял командование дивизией на себя.

Продираясь сквозь организованную оборону и отдельные опорные пункты, гарнизоны и посты, дивизии 2-й гвардейской армии очистили от противника левобережье Дона. В середине февраля 1943 года гвардейцы взяли Новочеркасск. Впереди был Ростов. Наступательный ресурс наших армий к тому времени уже иссякал. Любые операции, проводимые на исходе сил, как показывает история Великой Отечественной войны, опасны и чреваты возможностью получить ответный удар именно в тот момент, когда противостоять ему уже нечем. Немцы же, опасаясь нового Сталинграда, переправили свою 1-ю танковую армию через Дон и начали формировать новую линию фронта, начинавшуюся с побережья Азовского моря к востоку от Таганрога и затем проходившую по реке Миус. При этом Ростов немцы удержать не смогли. 7 февраля наши войска взяли Батайск. А 14 февраля 1943 года части соседней 28-й армии вошли в Ростов-на-Дону. Взятием города Красная армия завершила Ростовскую наступательную операцию 1943 года, в которой огромную роль сыграла 2-я гвардейская армия, в том числе 3-я гвардейская дивизия генерала Цаликова.

* * *
Весной 1943 года войска Южного фронта начали подготовку к наступлению. Полки пополнялись новобранцами и прибывающими из госпиталей ветеранами. Артиллеристы и минометчики получили новые орудия и минометы, в которые разработчики внесли существенные конструктивные изменения. В противотанковые дивизионы поступила «сорокапятка» с удлиненным стволом, а также новые боеприпасы, которые пробивали броню «тигров» и «пантер». Пехоту поддерживали самоходные артиллерийские установки. По сути дела, это были дивизионные 76-мм пушки, поставленные на лафет легкого танка. В первых же боях стрелковые роты почувствовали их огневую мощь, способность к необходимому маневру в ходе боя, когда, к примеру, надо было подавить немецкий пулемет или огневую точку минометчиков, дот, окопанный танк.

Немцы мощно укрепили «Миус-фронт», надежно, как им казалось, прикрывая промышленный Донбасс. Гитлер приказал не отдавать его ни при каких обстоятельствах. Оборону здесь держала воссозданная заново 6-я полевая армия. Ее сформировали из отборных дивизий, полнокомплектных, хорошо вооруженных и оснащенных. Новая 6-я должна была отомстить Красной армии за свою предшественницу, погибшую под Сталинградом. Немцы называли ее «армией мстителей». Однако «мстителям» не везло с самого начала, их дивизии и соединения, попадая под удар Красной армии, всегда несли большие потери, и своей миссии новая 6-я так и не выполнила, пока ее окончательно не разгромили в самом конце войны.

Командующий группой армий «Юг» фельдмаршал фон Манштейн спустя годы напишет: «Донбасс играл существенную роль в оперативных замыслах Гитлера. Он считал, что от овладения этой территорией, расположенной между Азовским морем и низовьями Днепра, простирающейся на запад (примерно по линии Мариуполь — Красноармейское — Изюм), будет зависеть ход войны. Гитлер утверждал, что без запасов угля этого района мы не сможем выдержать войну в экономическом отношении».

Пятнадцатого апреля Маргелову было присвоено очередное воинское звание — полковник.

В начале июля 1943 года полыхнула железным огнем Курская дуга, озарив сотни километров фронта, который долго стоял неподвижно. Вермахт накопил сил для решающего сражения на Восточном фронте с целью переломить ход войны, разбить Красную армию на одном гигантском поле в ходе одной операции. Для этого с разных участков советско-германского противостояния в этот район были стянуты немецкие дивизии. Большинство из них уже втянулись в ожесточенные бои, когда южнее, из района небольшой деревушки Степановки в атаку кинулась 3-я гвардейская стрелковая дивизия. Она наступала в составе 2-й гвардейской армии Южного фронта с целью таранить и взломать обе линии «Миус-фронта».

Шестнадцатого июля в окопах под Степановкой зачитали приказ командующего войсками Южного фронта генерал-полковника Ф. И. Толбухина: «Товарищи красноармейцы, командиры, политработники! На советско-германском фронте начались решающие сражения. Временное затишье кончилось.

Приказываю:

Войскам Южного фронта перейти в наступление против немецко-фашистских захватчиков».

Семнадцатого июля в 3 часа 30 минут на укрепления «Миус-фронта» обрушились сотни тысяч тяжелых снарядов, мин и ракет реактивных систем залпового огня. Бойцы, изготовившиеся для броска вперед, еще не видали артподготовки такой мощи и продолжительности. Два часа и тридцать минут, пока не раскалились стволы пушек, била наша артиллерия по инженерным сооружениям противника. После артиллерии за дело принялась авиация.

И вот настал час подниматься матушке-пехоте. Взревели моторы танков и самоходок, и вперед пошли части трех гвардейских механизированных и двух гвардейских стрелковых корпусов. Участок неприступного «Миус-фронта» был взломан. «Мстители» 6-й немецкой армии дрогнули и расступились. Захваченный во время атаки командир одного из немецких пехотных батальонов показывал во время допроса: «Ваша артиллерия стреляла метко, и начало наступления советских войск было неожиданным. Я потерял девяносто процентов состава батальона убитыми и ранеными. Снаряды рвались, люди сходили с ума и тут же гибли, пораженные осколками снарядов».

Вклинение в немецкую оборону было значительным — глубина его в отдельных местах составляла до десяти километров.

Немцы отреагировали следующим образом. Чтобы остановить наступление Красной армии на этом участке фронта, прорыв которого никак не входил в планы немецкого командования, сюда срочным порядком были переброшены из-под Харькова танковые дивизии СС «Дас Рейх» и «Тотенкопф» — и это несмотря на то, что бои в районе Харькова еще продолжались. В бой была брошена также 23-я танковая дивизия, недавно переформированная, укомплектованная и стоявшая в резерве командующего 6-й армией генерала пехоты Холлидта.

На участках прорыва закипели упорные бои.

Девятнадцатого июля была атакована 3-я гвардейская стрелковая дивизия. До шестидесяти танков при поддержке полка мотопехоты наступали на оборону гвардейцев из района Первомайска. Первый приступ танковой армады отбили с большими потерями с обеих сторон. После неудачи немцы обошли Степановку с северо-запада.

На НП командира дивизии стояло напряженное молчание. С высотки хорошо просматривались окрестности Степановки, атакующие танки немцев и окопы гвардейцев. Горело уже несколько танков, но остальные обходили деревню кругом, стараясь уйти от артиллерийского огня.

— Василий Филиппович, — не выдержал генерал Цаликов, — тяжеленько приходится твоему тринадцатому гвардейскому. Эту атаку они отобьют. Возможно, отобьют и очередную. Но к вечеру их сомнут.

Полковник Маргелов понял, к чему клонит командир дивизии. И тут же сказал:

— Разрешите отправиться в расположение тринадцатого?

— Разрешаю.

Он знал, куда надо идти в первую очередь.

На западной окраине Степановки окопалась рота истребителей танков и до взвода стрелков прикрытия с ручным и станковым пулеметами. Он наблюдал за их боем — действовали они так же умело и уверенно, как на Мышковой. Коллективным огнем подожгли головной танк, устроили показательный факел, положили пехоту и, таким образом, сломали темп атаки, сбили с немцев спесь. А когда танки начали пятиться и разворачиваться, подожгли еще два. Но без артиллерийской поддержки выстоять им было непросто. К ним-то и побежал заместитель командира дивизии. Маргелов, оценивая ситуацию с учетом рельефа местности и наличия сил, понял, что следующая массированная атака немецких танков, скорее всего, произойдет именно здесь.

Бронебойщики и пехота только что отбили атаку, оттащили в ровик убитых, отправили в тыл раненых и отдыхали.

Командир роты бронебойщиков старший лейтенант Ежков еще издали заметил пробирающегося к ним по ходу сообщения подполковника из штаба дивизии. Убрал в нишу котелок с недоеденной кашей, облизал ложку, сунул ее за голенище сапога и застегнул ворот гимнастерки.

— Вольно, вольно, Ежков, — махнул ему полковник и кивнул за околицу деревни, где догорали, густо чадя, танки: — Молодцы. Кто командует боевым участком?

— Я, товарищ полковник. — И старший лейтенант махнул черной от копоти ладонью.

— Как думаешь дальше обороняться?

— Нам бы сюда парочку противотанковых пушек, товарищ полковник. Потому как без усиления удержаться будет трудно. Одно ружье из строя вышло. Младшего сержанта Анохина убило осколком.

— Думаешь, снова сюда полезут?

Старший лейтенант немного помедлил, оглянулся в предполье, откуда затягивало маслянистый дым, пахнущий горелым металлом, и сказал:

— Полезут именно сюда. Место удобное, ровное.

Маргелов рассматривал в бинокль местность перед позициями истребителей танков. А старший лейтенант Ежков сказал:

— Вон он, который правее, танк Анохина. Подымил немного и все… Не загорелся. Ребята из пехоты хотели подорвать его. Я не разрешил.

— Почему? — спросил Маргелов.

— Я думаю, в нем полная боеукладка. Пушка цела. Экипаж выскочил. Вон он, весь в бурьяне лежит. Пулеметчик их по одному принимал… Анохин ему в моторную часть засадил две пули и гусеницу сбил. А больше мы в него не стреляли.

— И что, — махнул в сторону танка Маргелов, — кто-нибудь стрелять из него умеет?

— Я и умею. Там, на Мышковой, научился. Там мы тоже один подбили. У нас в роте тогда танкист был. После ранения пришел. Он в танке заряжающим был. Мы к танку по очереди ползали и через речку стреляли, пока снаряды не кончились. Добивали их танки. Чтобы ночью за Мышкову не ползать и не взрывать их.

Маргелов внимательно посмотрел на старшего лейтенанта. Совсем молодой, должно быть, последнего довоенного школьного выпуска. Внимательные серые глаза. Хорошее русское лицо.

— Ты какого года, Ежков?

— Двадцать второго.

— Жениться не успел?

— Да нет пока.

— А кто в армию провожал?

— Мать.

— Артиллерия вам будет, — сказал на прощание Маргелов и похлопал старшего лейтенанта по пыльному плечу. — А пока, Ежков, держись, как держался. Я на тебя надеюсь.

Маргелов пошел к НП батальона, который находился неподалеку. Оттуда связался по телефону с командиром дивизии и сказал, что западную околицу Степановки необходимо прикрыть огнем противотанковой артиллерии, что рота бронебойщиков держится, что боевым участком командует надежный командир, которого он знает еще по боям на Мышковой.

Вскоре из тыла по пыльному проселку к западной окраине Степановки пронеслись две конные артиллерийские запряжки. С батальонного НП было хорошо видно, как расчеты закатывали в ровики, отрытые немцами, приземистые длинноствольные противотанковые пушки. Потом на западную окраину пошли два бойца с термосами за плечами — кашевары понесли горячую кашу. Война войной…

Примерно через час немцы снова атаковали. Теперь впереди двигался тяжелый танк, поблескивая широкими гусеницами. Захлопали бронебойки. Пули со скрежетом отлетали от лобовой брони «тигра». Ударили противотанковые пушки. Но и они вскоре перенесли свой огонь на другие цели. И тут Маргелов увидел, как из окопа выскочил человек в вылинявшей гимнастерке и метнулся к подбитому танку, о котором они час назад разговаривали со старшим лейтенантом Ежковым. И солдат, метнувшийся к танку, был похож на ротного.

Длинный ствол с набалдашником пламегасителя вздрогнул и начал медленно вращаться вначале в одну сторону, потом остановился и, уже быстрее, пошел в другую, навстречу наползающему «тигру».

Неужели выстрелит, подумал Маргелов, и сердце его заколотилось. Как хотелось бы ему сейчас помочь старшему лейтенанту, хотя бы подавать ему снаряды!

«Тигр» остановился, с короткой остановки выстрелил. И Маргелов увидел, как взрывом фугасного снаряда подбросило одну из «сорокапяток», разбросало, как снопы, расчет. Вот тебе и артиллерийское усиление. Сейчас обнаружит второе орудие и вторым же снарядом накроет и его. Но дернулся ствол подбитого Т-ІѴ, струя огня почти в упор ударила в корму «тигра», и тотчас люки его открылись и горохом посыпались на землю черные фигурки экипажа. Еще один снаряд ударил в боковую броню «тигра». Из люков начало вытягивать черный дым.

— Вот тебе и Ежков! — почти вскрикнул Маргелов.

В минуты боя, когда его подчиненные, его боевые товарищи дрались в окопах первой линии, Маргелову было трудно удержать себя от желания немедленно ринуться туда, в дымную траншею, и там уже на месте руководить боем. Но теперь на нем лежала ответственность не только за западную окраину Степановки, не только за контроль над большаком, разрезавшим деревню надвое, а за правильные действия всей дивизии.

И все же рота старшего лейтенанта Ежкова и то, что происходило на ее участке, притягивали его внимание больше всего. Надо было перебираться в другой батальон, узнать, как там дела, в чем гвардейцы нуждаются и чем помочь им, но он не мог оторвать бинокля от глаз.

Вот из люка подбитого Т-ГѴ зеленым линялым кузнечиком выпрыгнул тот, кто только что несколькими точными выстрелами в упор поджег «тигр», спрыгнул в воронку, замер. Ранен? Убит? Или ждет? Еще один немецкий танк наползает на позиции роты. Он часто останавливается и стреляет по окопам бронебойщиков. Пехота, сопровождавшая его, уже отсечена пулеметным и ружейным огнем гвардейцев. Немец остался без прикрытия, он осторожен и нетороплив. Похоже, готов в любой момент дать заднюю скорость, но по-прежнему движется вперед. Выбирает цели и стреляет, стреляет, стреляет… Второе орудие замолчало. Похоже, и его накрыло танковым снарядом. У «сорокапятки» и ее расчета на фронте век недолгий. Не зря бойцы-артиллеристы называют свою пушчонку «Прощай, Родина!».

Вот линялый кузнечик шевельнулся. Живой! Переполз на другой край воронки. «Ты все делаешь правильно, дорогой ты мой старший лейтенант, — с теплотой и благодарностью подумал о зеленом линялом кузнечике полковник Маргелов. — Ты только голову сильно не высовывай». Танк будто почувствовал близкую опасность, которая затаилась где-то в воронках, и начал расчищать себе путь короткими очередями курсового пулемета. Когда стальная громадина, натужно выпуская струи выхлопных газов, выползла к воронкам, Ежков привстал, взмахнул рукой, и противотанковая граната, кувыркаясь, полетела под гусеницу. Взрыв! Танк резко развернуло, правая гусеница, поднимая пыль, начала стремительно слетать с катков. Всё. Теперь его добьют бронебойщики. Он, развернутый боком, неподвижный, стал отличной мишенью для истребителей танков. И тут же вся рота, почти залпом, обрушила свой огонь на обездвиженный танк.

Назад, в окопы, старший лейтенант Ежков полз медленно, тяжело. Пуля задела предплечье. Перед окопами его подхватили под руки, потащили.

В тот день рота бронебойщиков старшего лейтенанта Ежкова уничтожила 22 танка. Командир роты погиб во время одной из схваток с немецким танком в ближнем бою.

Девятнадцатого марта 1944 года Указом Президиума Верховного Совета СССР гвардии старшему лейтенанту Валентину Федоровичу Ежкову «за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецко-фашистскими захватчиками и проявленные при этом мужество и героизм» присвоено звание Героя Советского Союза посмертно. Представление на бронебойщика готовил сам Маргелов. Полистал его личное дело. Родился в мае 1922 года в городе Арске в Татарии. Работал на Харьковском тракторном заводе, куда приехал по комсомольской путевке. В июне 1940 года призван в Красную армию. Призывался из Казани, Молотовским райвоенкоматом. Окончил военно-пехотное училище. На фронте с июля 1942 года. Погиб в бою 19 июля 1943 года. Похоронен в братской могиле в деревне Степановка Шахтерского района Донецкой области. В личном деле офицера был подшит листок с адресом матери: Казань, ул. Песочная, д. 36. Курочкина Клеопатра Степановна.

Матери героя он написал письмо — рассказал о последних минутах жизни ее сына, о подвиге героя.

Бои на «Миус-фронте» длились до августа. Вводом в бой резервов и свежих частей при массированной поддержке авиации и танков противнику удалось потеснить наши войска, а на отдельных участках вклиниться в оборону 2-й гвардейской армии и охватить обороняющихся с флангов и тыла. В окружении оказались и части 3-й гвардейской стрелковой дивизии. И снова, как всегда в экстремальных ситуациях, обстоятельства вытолкнули в первые ряды Маргелова. Он возглавил одну из окруженных частей, занимавшую оборону на самом опасном участке.

Когда стало очевидным, что немцы прорвались на флангах и начали стремительно охватывать части дивизии, Маргелов, приняв командование на себя, завернул фланги фронтом к противнику и организовал оборону окруженных так, что дивизии, во-первых, удалось избежать больших потерь; во-вторых, немцы так и не смогли разорвать или сдавить кольцо; в-третьих, когда настал час прорыва, ударная группа, сформированная подполковником из самых надежных и энергичных, пробила брешь, расперла горловину, через которую 3-я гвардейская дивизия благополучно вышла к своим, вывела обозы с ранеными и имуществом. По итогам этой операции Военный совет 2-й гвардейской армии отметил: «Части 3-й гвардейской дивизии в течение суток отважно и храбро дрались в окружении, сковав своими действиями большие силы противника, чем облегчили действия армии».

Когда намечали участок прорыва, Маргелов решил «тряхнуть стариной» и пошел в поиск вместе с разведчиками. Дело было более чем рисковым. Противник конечно же знал, что окруженные в эту первую ночь будут активно действовать своими разведгруппами в поисках наиболее удобного места прорыва. Поэтому немцы выставили усиленные заслоны. Всю ночь пускали осветительные ракеты. Простреливали пространство пулеметным огнем. Как и предполагали, разведчики вскоре наткнулись на одну из немецких застав. Начался ночной бой. Немцы определили местонахождение разведгруппы и начали обстреливать ее из минометов. Уходили под огнем, уносили раненых, но задачу выполнили. Когда вышли, Маргелов быстро набросал на листке расположение огневых точек противника, рельеф местности, маршрутные пути возможного движения дивизии на выход.

Генерал Цаликов, заметив, что его верный «разведчик» прихрамывает и побледнел, спросил:

— Что с тобой, Маргелыч?

— Пустяк. Видимо, царапнуло во время минометного налета.

Сел, снял сапог, а из сапога полилась кровь. Военврач 3-го ранга Анна Куракина, которая в тот момент оказалась рядом, ахнула: в ноге торчал крупный осколок, а стопа уже начала синеть.

Из окружения он выходил на своих ногах, а потом по настоянию Аннушки пришлось лечь в санчасть.

Глава десятая ДОКТОР АННА

На войне как на войне. Но на войне в людях не исчезало и основное, главное человеческое — любовь. Хотя, казалось, все вокруг пропитано ненавистью и смертью и места для проявления человеческих чувств нет.

Маргелов не забывал свою семью. Высылал жене деньги, иногда какие-то посылки. Феодосия Ефремовна, поглощенная заботами о детях, была далеко. Напоминала о себе редко и скромно — письмами.

И здесь, на фронте, появилась другая. Как говорят, что в людях ведется, то и нас не минует. Тогда это было весьма распространенной историей: люди сходились на войне, иногда на несколько дней, иногда на месяц, на год, пока кого-нибудь не подхватывала на небеса пуля. Иногда оставались вместе до конца войны. Иногда — на всю жизнь.

У Василия Филипповича Маргелова и Анны Александровны Куракиной всё сложилось по последнему варианту. На всю оставшуюся жизнь.

С одной стороны — честно и благородно. С другой — как ни крути, бросил семью. Жену, детей. Хотя о детях не забывал. Но всё же, всё же, всё же…

Впрочем, не нам осуждать это огненное поколение. Время для жизни и счастья ему выпало суровое, жестокое. И все в их судьбах складывалось по жестоким правилам жанра.

Анна Александровна родилась 23 января 1914 года в крестьянской семье в деревне с необычным названием Морское Мышкинского уезда Ярославской губернии. Кроме нее в семье было пять сестер и брат. Брат — старший, Анна — четвертая по старшинству. В тридцатые годы, когда деревня и крестьянская жизнь прогнулись под тяжкой колхозной лямкой, старшие брат и сестры отправились в Ленинград, на заработки. Вскоре следом за ними в большой город поехала и Анна. Работать устроилась в типографию. Трудолюбивая, покладистая, исполнительная, она успевала и работать, и учиться. Окончила школу рабочей молодежи. Поступила в медицинский институт. Тут уж пришлось и поголодать — студенческая похлебка во все времена была жидкой…

Институт окончила в 1941 году, в самый канун войны. И сразу же поступила на курсы врачей-хирургов при Военно-медицинской академии. А уже 15 июля 1941 года военврач 3-го ранга Куракина Анна Александровна прибыла в 3-й стрелковый полк 80-й стрелковой дивизии на должность командира санитарной роты. Затем была переведена на такую же должность в 218-й полк. Туда ее «выхлопотал» Маргелов.

Случай — это до времени притаившаяся судьба. Потому-то ты ее и не ждешь, не видишь. И все происходит неожиданно.

Дивизия отступала. Некоторые полки — беспорядочно, теряя не только материальную часть, но и людей. Маргелов отводил свои подразделения более или менее собранно, по пути прихватывал и отставших соседей. Так и медсанбат военврача 3-го ранга Анны Куракиной оказался в расположении соседнего полка. Потом к ней прибежали с поля боя: «Ранен командир полка! Нужна срочная хирургическая помощь!» Раненых было много. «Братишки» лежали вповалку. Она и не разбирала, где командир, а где простой матрос, а он ее запомнил.

Весной 1942 года ее назначили ординатором 1-го хирургического отделения армейского полевого госпиталя легкораненых 54-й армии. Трудолюбивая и исполнительная Анна Александровна вскоре стала начальником этого отделения. К этому времени их отношения уже сложились. И осенью 1942 года Анна Александровна упросила командующего 54-й армией отпустить ее к любимому — под Сталинград.

Во время войны, и даже на фронте, жизнь не замирала. Она лишь уплотнялась, потому что в любое мгновение смерть могла оборвать всё. С 1943 года браки разрешили регистрировать на фронте. С фронта порой приезжали пары со справкой от командира дивизии или даже полка, свидетельствовавшей, что они муж и жена. Такую справку выдали и им. По свидетельству сыновей, документ о регистрации брака родители получили на фронте у военного юриста. «Только в 1947 году этот брак был зарегистрирован в ЗАГСе, при этом Анна взяла фамилию мужа». По свидетельству Виталия Васильевича Маргелова, Феодосия Ефремовна развод мужу не давала, и как «молодые» без этой необходимой формальности обошлись, неизвестно.

Отправляясь вслед за мужем под Сталинград, Анна догнала его часть в Тамбове. Там полк Маргелова доукомплектовывался, получал новое оружие и зимнее обмундирование.

На фронте ей привелось дважды оперировать мужа и возвращать его в строй. Зачастую побеги Маргелова из госпиталей и тыловых санчастей были связаны с тем, что он знал: там, на передовой, в полку, в дивизии Аннушка подлечит, поставит на ноги.

За умелые действия, за то, что сотням раненых она спасла жизни, а тысячам помогла вернуться в строй, а потом полноценными людьми возвратиться на родину, к своим семьям, солдаты любили «доктора Анну» особой любовью. Анна Александровна была награждена двумя орденами Отечественной войны, орденом Красной Звезды, медалями «За боевые заслуги», «За оборону Ленинграда», «За оборону Сталинграда», «За взятие Будапешта», «За взятие Вены».

Вместе, как писали в старинных повестях, они жили долго и счастливо.

Глава одиннадцатая В БОЯХ ЗА ДОНБАСС

Восемнадцатого августа 1943 года начался второй акт Миусской битвы. Сутками раньше под покровом ночной темноты 3-я гвардейская стрелковая дивизия вышла на исходные и приготовилась к атаке. Вперед пошли после полуторачасовой артподготовки. Артиллерия перенесла огонь в глубину обороны противника, и пехота двинулась вслед за огненным валом.

Гвардейцы одним стремительным рывком форсировали Миус и завязали бой в первой линии немецких траншей. Противник верил в несокрушимость своей обороны. Немцы подготовились к упорному и длительному сидению на линии «Миус-фронта», накопили большой ресурс. И когда на их головы обрушился огненный шквал советского артиллерийского наступления, а вслед за ним полуразрушенные окопы начали заполнять красноармейцы, уцелевшие солдаты 6-й армии изо всех сил пытались выправить положение, заделать бреши в своей обороне и даже отсечь прорвавшиеся в их тыл дивизии, полки и батальоны.

Гвардейцы 3-й стрелковой с боем брали каждый окоп, каждый дом и каждый блиндаж. Вперед продвигались медленно. Но как бы там ни было, а вскоре обе линии обороны «Миус-фронта» оказались позади.

Двадцать четвертого августа наши войска заняли села Артемовка, Кринички, хутор Семеновский. Перехватили дорогу на Таганрог, что лишило 6-ю армию возможности быстрого маневра своими резервами, а также регулярного подвоза.

К 27 августа советские войска вошли в Амвросиевку, Большое Мешково и Благодатное.

Штурм Саур-Могилы начался 28 августа. Несколько раз высота переходила из рук в руки, и, наконец, 31 августа над высотой взвился красный флаг. А наступление продолжилось в направлении на Снежное и Чистяково (ныне Торез). На своем пути гвардейцы 3-й стрелковой дивизии видели разрушенные шахтерские поселки, взорванные шахты, вместо деревень — ряды печей среди золы и уголья. В одной из шахт обнаружили сотни тел замученных красноармейцев и местных жителей. В директиве Гиммлера войскам СС и полиции на Украине предписывалось: «Необходимо добиться того, чтобы при отходе из районов Украины не осталось ни одного человека, ни одной головы скота, ни одного центнера зерна, ни одного рельса, чтобы не остались в сохранности ни один дом, ни одна шахта, которая бы не была выведена на долгие годы из строя; чтобы не осталось ни одного колодца, который бы не был отравлен. Противник должен найти действительно выжженную и разрушенную страну».

Тридцатого августа был освобожден Таганрог.

В хрониках войны отмечено: «В 1943 году июльское наступление Южного фронта заставило Германию перебросить с Курской дуги на “Миус-фронт” три танковые дивизии, что не могло не отразиться на результатах Курской битвы. При этом 30–31 июля 1943 года при попытке отбить прорыв Миус-фронта частями Красной армии, элитный танковый корпус СС потерял людей и техники больше, чем двумя неделями раньше под Прохоровкой».

Вспоминая наступление в Донбассе, генерал Маргелов говорил, что продвижение вперед к концу августа нарастало. Порой саперы и связисты только-только успевали оборудовать новые командные пункты, навести линии связи, как поступал приказ перебазировать их на десятки километров западнее. Но некоторые рубежи противник защищал с особым упорством. В конце августа пополненная дивизия была выведена из резерва командующего армией и брошена в бой в направлении Сухого Еланчика. Дивизию усилили одиннадцатью танками 511-го отдельного огнеметного танкового батальона. Передовые батальоны завязали бой с частями противника, прикрывавшими подходы к реке Кальмиус. В это время немцы подготовили сильный контрудар, направленный против всей группировки советских войск, наступающей в Донбассе. Удар 17-й танковой и 3-й горнострелковой дивизий 6-й армии пришелся на дивизию генерала Цаликова. Четверо суток шли кровопролитные бои. Двенадцать раз немцы предпринимали попытки разорвать боевые порядки нашей дивизии, но все атаки были отбиты.

Утром 2 сентября 9-й и 13-й гвардейские стрелковые полки неожиданной атакой сбили противника с позиций западнее Павловка — Светлый Луч, углубились в его оборону и после полудня овладели совхозом «Металлист» Ам-вросиевского района Донецкой области. Не прошло и часа, как немцы предприняли мощную контратаку при поддержке тридцати танков и тяжелых самоходных орудий «Фердинанд». Совхоз «Металлист» оборонял 13-й, бывший мар-геловский полк. Основной удар пришелся на него. Полк вскоре оказался отрезан от основных сил корпуса, занял круговую оборону и несколько часов сражался в полном окружении. Контратака немецких танков была погашена дивизионными и корпусными противотанковыми средствами. До 4 сентября на этом участке шли упорные бои с переменным успехом. 13-й гвардейский полк с большими потерями вышел из окружения. Совхоз «Металлист» несколько раз переходил из рук в руки. Судя по накалу, ожесточенности боев и интенсивности атак и контратак, здесь сошлись основные стратегические интересы противоборствующих сторон. Никто не хотел уступать.

Однако сила силу ломит, и 4 сентября, подавив огневые средства противника, дивизия снова пошла вперед, продвинулась за сутки до 17 километров и освободила 11 населенных пунктов. Среди них хутор Берестовой, хутор Ре-бриково, хутор Грабово. Авангарды передовых полков достигли берега реки Кальмиус.

Десятого сентября дивизия во взаимодействии с 5-й и 6-й гвардейскими механизированными бригадами и 14-м истребительным противотанковым артиллерийским полком РГК, сметая все на своем пути, ворвалась в город Волноваху и захватила одноименную железнодорожную станцию. Первыми в Волноваху вошли 13-й и 9-й гвардейские стрелковые полки. Ударной группой дивизии командовал только что прибывший из санчасти полковник Маргелов. Одним из штурмовых отрядов, сформированных по приказу начальника штаба дивизии, командовал гвардии лейтенант Голубев. Отряд действовал стремительно и дерзко. Вокзал на станции Волноваха захватили почти без боя. На путях в это время стояло несколько немецких эшелонов. Со станции они так и не вышли. Лейтенант Голубев вскоре доложил, что задача по захвату станции и блокированию путей выполнена.

Маргелов любил таких командиров, молодых, энергичных, умевших действовать расчетливо, решительно и дерзко. Всегда ставил их в пример, поощрял, продвигал как мог.

Началось освобождение Волновахского района. 10–11 сентября дивизия заняла Дмитриевку, Голубицкое, Затишное, Малиновку, Хлебодаровку, Веселое, Новопетропав-ловку, Златоустовку, Николаевку, Катериновку и станцию Зачатьевскую. Далее дивизии было приказано действовать в юго-западном направлении. Впереди лежала Запорожская область. Завязались бои на линии Вольное — Медовка — Вишневатое. В ночь с 13 на 14 сентября 13-й гвардейский корпус силами двух дивизий, усиленными танками и самоходками отдельных частей прорыва, сбил противника с их позиций и начал преследование его в направлении Розовки. В тот же день овладел этим крупным населенным пунктом. В последующие дни 3-я гвардейская стрелковая дивизия захватила Большой Токмак, Шевченко, Ленино-1. 21 сентября освободила Молочанск.

К двадцатым числам сентября 1943 года части и соединения 2-й гвардейской армии вышли к реке Молочной. Донбасская наступательная операция завершилась.

После ожесточенных боев 3-ю гвардейскую стрелковую дивизию, изрядно потрепанную, отвели на пополнение и приведение себя в порядок. Полки какое-то время стояли в Краснодоне. В эти дни дивизии было присвоено наименование Волновахская.

Здесь полковника Маргелова «догнал» еще один орден — Отечественной войны 1-й степени.

Биографы командующего ВДВ отыскали в архивах представление к ордену Красного Знамени на полковника Маргелова. Документ относится к периоду квартирования дивизии в Краснодоне. В представлении говорится:

«Полковник Маргелов… командир железной воли, требователен к себе и подчиненным. Решительный. В боевой обстановке вынослив, несмотря на четыре ранения…

В боях на реке Миус систематически находился в частях дивизии… осуществлял личный контроль и проверку исполнения всех приказов командования.

В трудную минуту боя помогал командирам частей в руководстве боем.

17.09.43 при выбытии из строя командира 9-го гвардейского стрелкового полка принял на себя командование полком. Смелым маневром полк под командованием тов. Маргелова успешно овладел крупным железнодорожным узлом Приазовья, станцией и городом Волноваха…

За личную отвагу и успешное выполнение боевых задач тов. Маргелов награжден правительственной наградой — орденом Красного Знамени и вторично представлен».

Вторичное представление, по всей вероятности, сделанное командованием дивизии по итогам Донбасской наступательной операции, в которой 3-я гвардейская стрелковая дивизия показала себя блестяще, затерялось. Как теряются подобные документы, истории давно известно — заволокитили штабные люди. Если бы они, как советовал Маргелов, время от времени ходили с солдатами в бой, отношение у них к боевым офицерам было бы другим…

Глава двенадцатая НА РЕКЕ МОЛОЧНОЙ

В сентябре — ноябре 1943 года 3-я гвардейская стрелковая дивизия дралась на реке Молочной. Полковник Маргелов исполнял должность командира дивизии.

После Донбасской наступательной операции Ставка Верховного главнокомандования поставила перед войсками Южного фронта новую задачу: прорвать оборону противника на рубежах Молочной, очистить от немецко-фашистских войск и их союзников Северную Таврию и, наступая в общем направлении на Каховку и Херсон, выйти к низовьям Днепра.

Впереди был Днепр, широкая, могучая река с крутым правым берегом. Но перед Днепром войскам Южного фронта, а значит, и 3-й гвардейской дивизии предстояло еще разбить противника на реке Молочной.

Как показывала разведка, плотность немецких войск и насыщенность оборонительных линий на Каховском и Херсонском направлениях были более высокими, чем на «Миус-фронте». Что и говорить, ударную мощь Красной армии противник начал оценивать по достоинству.

Перед началом операции 3-ю гвардейскую стрелковую дивизию полковника Маргелова, как действующую на фланге, передали в подчинение 1-го гвардейского стрелкового корпуса. Действовать ей предстояло плечом к плечу со 151-й гвардейской стрелковой дивизией и приданной артиллерией, а также 510-м отдельным танковым батальоном РВГК и 63-м инженерно-саперным батальоном.

Наступление началось утром 26 сентября. Оно оказалось неудачным. 30 сентября командование усилило ударную группировку 4-м гвардейским механизированным корпусом, авиацией и артиллерией, но проломить немецкую оборону опять не удалось. Командующий 2-й гвардейской армией генерал Г. Ф. Захаров отдал приказ: «Войскам армии перейти к обороне на занимаемом рубеже с целью организованно встретить наступление противника, устроить ему артиллерийскую “мясорубку”, перемолоть его боевую технику и главные силы».

Стороны затихли. На фронте наступила передышка. 3-я гвардейская стрелковая дивизия, как всегда после тяжелого наступления, пополнялась личным составом, получала из подвоза боеприпасы, продовольствие, медикаменты, обмундирование, снаряжение.

В один из дней исполняющий должность командира дивизии полковник Маргелов обходил порядки передового батальона. Зашел на позиции пулеметной роты. Обратил внимание на молодого пулеметчика, первого номера «максима». Пулеметчик, сержант, надраивая трущиеся части затвора своего пулемета, время от времени посматривал через бруствер за реку. Маргелов, подходя к нему, отметил его бдительность и заботу о рабочем состоянии оружия. Подошел. Сержант вскочил, вытянулся.

— Сидите, сидите, сержант, — сказал ему Маргелов. — Давно в нашей дивизии?

— С Миуса, товарищ полковник.

— А медаль за что?

— За отражение танковой атаки в совхозе «Металлист».

— И что же, подбили танк?

— Да нет, товарищ полковник. У нас в батальоне специалистов по танкам хватает и без меня. Мое дело — пехоту отсекать.

— А что ж, сержант, у вас такие изношенные сапоги? — спросил вдруг Маргелов.

На латаные-перелатаные сапоги пулеметчика заместитель командира дивизии обратил внимание сразу. Они-то и остановили его в пулеметном окопе.

Сержант посмотрел на свои сапоги, покраснел и сказал виновато:

— Виноват, товарищ полковник. Вот сейчас закончу с «максимкой» и сапогами займусь. Дратву я уже приготовил.

— Погоди с дратвой. — И Маргелов приказал ординарцу позвать начальника хозяйственной службы.

Тут же прибежал расторопный щеголеватый капитан. Маргелов сразу обратил внимание на его ладные сапоги. И сказал:

— Товарищ капитан, размер у вас, я вижу, одинаковый. — И кивнул на разбитые сапоги пулеметчика. — Поменяйтесь с сержантом. Ему завтра идти в бой. А себе сапоги вы, я думаю, в тылу найдете…

Ошеломленный капитан что-то хотел возразить, но Маргелов подмигнул ему и сказал:

— Знаете такой анекдот, капитан: было у матери с отцом двенадцать дочерей, одиннадцать — строевых, одна — нестроевая…

Капитан кивнул.

— Знаете. Ну, тогда рассказывать не стану. Время дороже.

* * *
В дни затишья особенно активизируется разведка. Каждую ночь очередная группа уходила на ту сторону. Вскоре, на основании наблюдателей и показаний, полученных от «языков», стало очевидным: оборона противника глубоко эшелонирована, с хорошо организованной системой огня. Населенные пункты приспособлены для длительной обороны и функционируют как отдельные опорные пункты, связанные между собой системой дорог и проводной телефонной связью. Танкоопасные направления перехвачены рвами и позициями противотанковой артиллерии. А еще «языки» показали, что всем солдатам и офицерам, обороняющимся по реке Молочной, выплачивается повышенное денежное содержание и что по приказу Верховного командования в Берлине отчеканена медаль «За оборону мелитопольских позиций».

Наступление началось 9 октября 1943 года после сорокапятиминутной артподготовки. Продвижение вперед, несмотря на все усилия, было незначительным. Противник стянул на угрожаемый участок все свои резервы и начал контратаковать. В это время южнее Мелитополя 28-я армия генерала В. Ф. Герасименко, атаковавшая на вспомогательном направлении, прорвала фронт и начала продвигаться в глубину немецкой обороны. Военный совет Южного фронта тут же принял решение основные подвижные силы — 19-й танковый, 4-й гвардейский кавалерийский корпуса и 51-ю общевойсковую армию — вводить там, на южном участке. Спустя несколько суток Мелитополь был взят. В этот же день войска Юго-Западного фронта освободили Запорожье.

Все это решило судьбу немецкой обороны на Молочной. Боясь окружения, немцы начали отход. Рубежи на Молочной все еще пытались удерживать, но под давлением армий Южного фронта вынуждены были оставить и их.

Началось преследование — непростой вид боя, требующий особой осмотрительности и постоянного напряжения сил, а также высокой организации тыловых служб. Подвоз в только что освобожденной от противника местности, где взорваны мосты и заминированы дороги, организовать не так-то просто. По предложению Маргелова, 3-я гвардейская дивизия сформировала две колонны, которые кинулись по следам отступающего врага, имея в авангардах танковые и саперные подразделения. В сутки передовые подразделения преодолевали по 13 километров. 31 октября на плечах отступающего врага гвардейцы 3-й дивизии ворвались в Каховку.

Чем ближе к Днепру, тем ожесточеннее становилось сопротивление немцев. Противник плотно прикрывал переправы, по которым эвакуировал свои войска и тяжелое вооружение на правый берег. Немцы пытались контролировать отдельные участки и на левобережье, в том числе Кинбургскую косу, Днепровский и Бугский лиманы. Но вскоре были прижаты к берегу Днепра и истреблены.

Началась подготовка к форсированию Днепра.

Генерал Маргелов вспоминал: «В войсках 3-й гвардейской стрелковой дивизии полным ходом развернулась подготовка к форсированию Днепра. Я целыми днями находился в частях, организовывая подручные средства для переправы, обучая воинов действиям в ходе форсирования широкой водной преграды, каковой являлся Днепр.

И вдруг меня вызвали в штаб армии. То, что я услышал от командующего, оказалось для меня большой неожиданностью. 2-я гвардейская армия получила боевой приказ Верховного Главнокомандующего ударом из Кула прорвать оборону противника на Перекопском перешейке, главными силами овладеть городом Армянск и к исходу первого дня операции выйти на рубеж южнее Суворове, Караджанай; к исходу второго дня — на рубеж южнее Заливная, озеро Янгул; в последующем развивать наступление во взаимодействии с соседней 51-й армией, наступавшей с плацдарма на Сиваше, уничтожить перекопскую группировку противника в районе города Ишунь и к исходу четвертого дня выйти на рубеж реки Четырлак.

Советское верховное командование придавало большое значение Крымской операции, и поэтому координирование действий сухопутных и военно-морских сил в ходе ее проведения осуществляли Маршалы Советского Союза А. М. Василевский и К. Е. Ворошилов. В авангарде наступающих на Крым войск шел 13-й гвардейский стрелковый корпус генерала П. Г. Чанчибадзе. И, откровенно говоря, я считал, что меня, заместителя командира 3-й гвардейской стрелковой дивизии, которая входила в 13-й гвардейский стрелковый корпус, вызвали для постановки боевой задачи по прорыву обороны на Перекопском перешейке и боям в Крыму. Однако я услышал совсем другое: приказом командующего фронтом я назначался командиром 49-й гвардейской стрелковой дивизии. Признаться, я несколько растерялся, услышав приказ о столь высоком для меня, тридцатипятилетнего полковника, назначении. Всего какой-то год назад я был майором — командиром полка под Сталинградом… От командующего фронтом, видимо, не укрылось то, что творилось в те мгновения в моей душе. И он, как бы поддерживая меня, крепко пожал руку и сказал:

— Командование фронтом, как и командование армией считает, что вы, товарищ Маргелов, будете достойным командиром 49-й гвардейской и под вашим командованием она одержит еще одну победу. Готовьтесь к форсированию Днепра и взятию Херсона».

Глава тринадцатая 49-Я ГВАРДЕЙСКАЯ

В штаб фронта Маргелова вызвали в середине декабря 1943 года. Первым затосковал генерал Чанчибадзе. Видимо, он что-то знал, и с Маргеловым ему расставаться не хотелось.

— Эх, Маргэлыч, забэрут тэбя у нас, с кэм воеват будэм? Днэпр впэрэди…

— Порфирий Георгиевич, — пошучивал в ответ Маргелов, — так вы меня по два раза в день расстреливаете. Не дожить мне с таким суровым командиром до Днепра.

— Это правда, слушай. Но нэ разу нэ расстрэлял! — смеялся и генерал Чанчибадзе.

Постепенно их отношения наладились. Оба были честными и добросовестными солдатами своей родины, а для бойцов — заботливыми отцами-командирами.

Когда Чанчибадзе узнал о назначении одного из самых храбрых своих офицеров в 49-ю гвардейскую дивизию, он был в восторге. Дело в том, что это была его родная дивизия. Она формировалась на Дальнем Востоке в 1932 году. Год формирования наложил отпечаток и на ее наименование, и на штаты, и на характер боевой учебы. Тридцатые годы в истории страны были годами коллективизации, трудового подъема и культурной революции на селе. «Вдоль деревни от избы до избы / Зашагали торопливые столбы, / Загудели, заиграли провода. / Мы такого не видали никогда», — писал поэт Михаил Исаковский, точно улавливая изменения, происходившие в консервативной прежде деревне.

Приказом наркома обороны вновь сформированной дальневосточной дивизии было присвоено наименование 3-я Колхозная. Она входила в состав 6-го Особого Колхозного корпуса Отдельной краснознаменной Дальневосточной армии. Дислоцировалась в окрестностях Благовещенска. Имела три полка, артполк, батальон связи, кавалерийский эскадрон и спецподразделения. Вскоре в штаты дивизии ввели автотракторные батальоны, укомплектованные не только тракторами и грузовиками, но и сельхозмашинами и прицепной техникой — плугами, сеялками, веялками, косилками, граблями и пр.

Страна всей силой навалилась на выполнение решений XVI съезда ВКП(б) — «увеличить производство продуктов сельского хозяйства в целях полного удовлетворения продовольственных потребностей страны». Но с удовлетворением не вышло. В 1932–1933 годах в Поволжье, Казахстане, на Украине случилась страшная трагедия, целые деревни вымирали из-за голода. Поголовная коллективизация, «конвейерный метод» уборки урожая, встречные планы, которые организовывали местные энтузиасты-головотяпы, подмели все амбары, и на прокорм народу не оставили ничего.

Вновь сформированной 3-й Колхозной дивизии нарезали земли и в первую очередь нацелили на «выполнение производственных сельскохозяйственных задач». Дивизия должна была и кормить себя, и выполнять планы по госпоставкам. Вполне возможно, что это был еще один непродуманный эксперимент. Столкнувшись с дефицитом продовольствия, страна и ее руководство искали новые пути быстрого и простого решения сложных проблем.

Восемь часов бойцы работали в поле и на фермах, два часа занимались боевой учебой. В 1933 году дивизия поставила государству сотни тысяч пудов хлеба, большое количество помидоров, капусты, картофеля, арбузов, других овощей. Развивались пасеки, деревообрабатывающие цеха по производству пиломатериалов. Все это вполне отвечало требованиям политического момента и в какой-то мере сглаживало социальную напряженность в обществе. Но армия разлагалась. Солдаты жили в деревнях как вольнопо-селенцы, многие завели семьи. Дисциплины не понимали и не знали. Оружием не владели. Только события у озера Хасан и на реке Халхин-Гол встряхнули Верховное командование и заставили взглянуть на войска глазами военных. За неудачи Хасанской операции маршал В. К. Блюхер был отстранен от командования войсками Дальневосточного краснознаменного фронта, а вскоре арестован. На командование 1-й и 2-й отдельными краснознаменными армиями на Дальний Восток прибыли комкоры Г. М. Штерн и И. С. Конев. Они быстро навели порядок в войсках.

Война потребовала новых и новых дивизий. Ставка вынуждена была бросать их в топку сражений, чтобы остановить движение немецких войск вглубь страны и стабилизировать фронт. Уже 28 июня 1941 года дивизия погрузилась в эшелоны и отправилась на запад. В бой вступила на Валдае как 107-я танковая. Дралась под Белым, Крапивней и Бату-рином, отходя с боями по смоленским землям к Подмосковью. Одним из полков командовал полковник П. Г. Чанчи-бадзе. В бою на реке Вотря его полк, действуя на главном направлении, уничтожил 28 танков, 22 орудия, 34 миномета, 45 автомашин, 42 станковых пулемета и до двух тысяч солдат и офицеров противника. В дни битвы за Москву дивизия входила в состав 16-й армии генерала К. К. Рокоссовского и дралась на Волоколамском направлении. Вместе с войсками Западного фронта участвовала в контрнаступлении под Москвой, первой вошла в Волоколамск. В январе 1942 года преобразована во 2-ю гвардейскую мотострелковую с вручением гвардейского знамени. До октября входила в состав ЗО-й армии Калининского фронта. В августе — сентябре дралась на северо-восточной окраине Ржева, очищая от противника дом за домом. В октябре преобразована в 49-ю гвардейскую механизированную дивизию и передана 13-му гвардейскому стрелковому корпусу 2-й гвардейской армии. В боях под Москвой дивизией командовал тот же генерал Чанчибадзе.

Они с Маргеловым были во многом похожи — энергичные, волевые, порывистые. И не зря во время очередной стычки генерал сказал полковнику:

— Будэшь командовать дывызией!

Обе дивизии, 3-я и 49-я, в боях часто действовали рядом, плечом к плечу. Вместе, как вкопанные, как смертники, стояли на рубеже между Васильевкой и хутором Капкинским на реке Мышковой. Обе имели в тех боях большие потери, но обе не пропустили через свои позиции ни одного танка, ни одного солдата армейской группы «Гот». В сорок первом за спиной у дивизии была Москва, в сорок втором — Сталинград.

После того как генерала Чанчибадзе назначили командиром корпуса, 49-ю гвардейскую дивизию принял генерал Д. П. Подшивайлов[14]. Маргелову не раз приходилось увязывать с Денисом Протасовичем совместные действия, прикрытие стыков флангов. О характере и стиле руководства дивизией в какой-то мере свидетельствуют воспоминания ветерана 151-й стрелковой дивизии Ивана Ильича Полищука: «17 июля 1943 года с целью отвлечения немецких сил с Курской дуги в наступление перешли войска Южного и Юго-Западного фронтов. Нашей дивизии предстояло форсировать Миус и овладеть высотой Черный Ворон. Перед наступлением комдив генерал-майор Подшивайлов, отличавшийся сквернословием, собрав в глубокой балке комсостав дивизии, стал раздавать приказы командирам частей, используя большой набор “крепких” слов, среди которых упоминания божьей матери были не самыми грязными. А в ходе начавшегося сражения от его “руководящей” матерщины теряли дар речи не только телефонистки, но и пожилые телефонисты. Комдив покрывал матом всех командиров полков и комбатов, но высоту мы так и не взяли, хотя соседи успешно продвигались вперед».

Не зря я процитировал Ивана Ильича Полищука. Дело в том, что и Маргелов был знатным матерщинником. Однако никто из знавших Василия Филипповича не сказал, что его фразеология была грязной. Матерился он всегда и везде, но выражался артистично. Поэтому когда в штабе 49-й гвардейской дивизии появился полковник Маргелов, телефонисты, а особенно телефонистки вздохнули с облегчением. А о случаях неуставных устных приказов и об экзотических диалогах комдива рассказывали как о курьезах, похожих на анекдоты.

* * *
В сентябре 1943 года из Ставки ВГК поступила директива, нацеливающая войска на форсирование рек, лежащих на пути наступающих армий: «Быстрое и решительное форсирование рек, особенно крупных, подобных реке Десна и реке Днепр, будет иметь большое значение для дальнейших успехов наших войск». В качестве поощрения Верховное главнокомандование доводило до сведения командиров частей и соединений, что за форсирование Десны начсостав будет награжден орденами Суворова разных степеней, а за форсирование Днепра офицеры и солдаты, первыми высадившиеся на правом берегу, закрепившиеся там и способствовавшие переправе через водную преграду основных сил, будут представлены к званию Героев Советского Союза.

Новый командир дивизии тут же с головой кинулся в новые заботы. И главная из них — подготовка личного состава полков и подразделений дивизии к предстоящей операции по преодолению водной преграды такой степени сложности, какой войска еще не знали. Началась боевая учеба. Подыскали озеро, по ширине сопоставимое с Днепром, и провели на нем тренировочные переправы. Каждым полком. Каждым батальоном. С тяжелыми пулеметами и минометами, с ящиками боеприпасов. С артиллерийскими орудиями, которые на камышовых плотиках не переправишь. Смекалку и изобретательность проявил капитан-инженер 144-го гвардейского полка Константин Жуков, который предложил совершенно неожиданный и одновременно простой способ переправы полковой артиллерии: скреплять бочки из-под горюче-смазочных материалов, вязать настил и закатывать на эти плоты орудия. На озере возле села Костогрызово опробовали эту кустарным способом построенную флотилию и пришли к выводу, что для переправы через Днепр не только полковой, но и дивизионной артиллерии она вполне годится.

Немцы, отступая, на десятки километров в глубину выжгли на левом берегу Днепра все населенные пункты, уничтожили всё, что могло послужить наступающей Красной армии средствами для переправы. Так что изобретение капитана-инженера полковник Маргелов оценил по достоинству.

Большую работу накануне форсирования проводили коммунисты и комсомольцы дивизии. Вечером 7 марта собрали совещание политработников на тему «Политическое обеспечение наступательных действий и форсирование водных преград». Все знали — в этой битве снова будет пущен в ход проверенный в предыдущих боях метод укрепления ударной силы частей и подразделений: коммунисты и комсомольцы — вперед!

Дивизионная газета «Гвардеец» в те дни опубликовала стихотворение дивизионного поэта капитана Валентина Дубровина «Мы пройдем!». Дубровина в дивизии любили, его стихи знали наизусть, вслух читали в окопах.


МЫ ПРОЙДЕМ!

Знаю я, ты ждешь меня, родная,
Может быть, не спишь у камелька,
Лишь в углях, тихонько догорая,
Бьется сердце друга-огонька.
Тихий вечер лег на нашу землю
И принес собою тишину.
Не затем ли ты, родная, дремлешь
И не спишь, хотя пора ко сну.
Потому что я в своем секрете
Буду ждать до самого утра,
До тех пор, как встанет на рассвете
Правый берег синего Днепра.
Пусть далек сегодня этот «правый»,
Но зато мечту я берегу:
Завтра мы пойдем по переправам,
Вступим в бой на правом берегу.
Я дружу сегодня с автоматом,
Он товарищ, преданный такой,
Не изменит он в бою солдату.
Не твоей ли сделан он рукой?
Мы пройдем Херсон и Николаев,
Точно так же, как пришли сюда.
Пусть в ночи сегодня буря злая
И в Днепре холодная вода.
Мы привыкли к разной непогоде,
Пережив бессонницу ночей,
Потому что с нами всюду ходит
Слава боевых гвардейских дней.
Мы пройдем! Порукой боевая
Наша слава в пройденном году.
Ведь, идя на запад, дорогая,
Я к тебе, на родину иду.
Жди меня, моя мечта живая,
Пусть пройдет еще одна зима.
Каждый шаг победу приближает,
Встреча наша близится сама.

Не будем судить капитана Дубровина за несовершенство стиля и слабость рифм, за то, что в этих стихах чувствуется явное влияние известных поэтов Алексея Суркова («Землянка») и Константина Симонова («Жди меня»). Капитан для гвардейцев был своим. И любая строка его стихотворения, пусть самая несовершенная, выражала душу каждого из них, от рядового солдата до полковника.

Боевой приказ на форсирование Днепра в штаб 49-й гвардейской стрелковой дивизии поступил в начале марта 1944 года. Приказом предполагались не только переправа на правый берег, но и овладение городом Херсоном, позволявшее отрезать от основных сил немецкую группировку в Крыму.

Глава четырнадцатая «ПОТОНУВШИХ НЕ СЧИТАЛИ…»

Днепр в низовьях — река широченная. Настоящее море.

Военный совет армии хорошо отдавал себе отчет в том, что пересечь могучую реку и тут же атаковать большой город — задача не из простых. Можно предположить, что первая атака заранее планировалась как пробная, своего рода разведка боем. Фронт наступления дивизии был дан необычно широкий. Поэтому в приказе по поводу Днепра имелась существенная оговорка: «Форсировать по мере возможности».

Генерал Маргелов вспоминал: «Но что значит — “…по мере возможности”? Мне было известно, что ранней весной 1944 года Красная армия на всех главных стратегических направлениях разворачивала крупномасштабные наступательные операции. В том числе и наш 3-й Украинский фронт. И если командование приказывало наступать, хотя и “…по мере возможности”, то я, как командир дивизии, понимал, что надо сделать все возможное — форсировать Днепр — на то мы и гвардейцы!»

Сложность Днепровской операции для дивизий 2-й гвардейской армии заключалась в том, что, отходя за Днепр, немцы оставили на левом берегу плацдармы и основательно их укрепили. Плацдармы были ликвидированы зимой.

Из воспоминаний генерала Маргелова: «9 марта 1944 года я дал приказ своему правофланговому 149-му гвардейскому стрелковому полку гвардии подполковника Тюрина совершить ночной марш и сосредоточиться на левом берегу Днепра южнее города Берислава. Проведя этот маневр, командир полка доложил мне по телефону, что полк сосредоточился и готов к выполнению дальнейших приказаний.

Я срочно выехал в полк. Ночь была адская. Дождь хлестал как из ведра. Беспрерывными порывами налетал сильный ветер. Великая река только что освободилась ото льда, и ее тяжелые воды плескались где-то рядом в кромешной темноте.

“А не попытаться ли форсировать Днепр прямо сейчас?” — неожиданно подумал я. “Ночь, хоть глаза выколи. Немцы сейчас, наверное, попрятались по блиндажам. Не любят они такой погоды. А пока очухаются, так и не то что полк, а дивизию можно будет переправить… Да и бойцы, узнав, что их комдив уже на правом берегу, с утроенной энергией совершат бросок через Днепр…”

Не думал не гадал я тогда, что боевая обстановка внесет совсем иные коррективы в мой план и мне придется с 67-ю бойцами почти трое суток удерживать плацдарм, и в живых нас останется 14 человек…

— Кто у вас лучше всех подготовлен к переправе? — спросил у подполковника Тюрина.

— Третий батальон гвардии капитана Валуева, — ответил комполка.

— Пошли, — сказал я.

Через некоторое время мы были в расположении батальона.

— Пулеметную роту в мое распоряжение! — приказал я комбату. — Будем форсировать.

— Товарищ комдив! — запротестовал было гвардии подполковник Тюрин. — Зачем же так рисковать?! Ведь неизвестно, что там на том берегу…

— Переправимся, узнаем. А ты оставайся здесь в готовности к форсированию и жди моей команды, — ответил я командиру полка.

— Пулеметная рота к выполнению задачи готова, — доложил прибывший командир пулеметной роты гвардии старший лейтенант Семен Гуменюк.

Приказав старшему лейтенанту Гуменюку готовить бойцов и матчасть к переправе через Днепр, я еще раз уточнил ранние и поставил новые задачи частям и подразделениям по форсированию реки и боевым действиям на том берегу.

Соблюдая все меры предосторожности, отчаливаем от берега. Днепр встретил наши тяжелогруженые лодки и плоты крутой волной. По-прежнему хлестали порывы ветра вперемежку с колючим дождем.

Едва достигли середины Днепра, как над нашими головами, словно люстры, вспыхнули ослепительные огни немецких осветительных ракет. И тут же черная днепровская вода закипела от разрывов мин и снарядов. В бой вступили наши пулеметчики.

Одна из мин взорвалась где-то справа, и в сполохах разрывов я увидел, как перевернулся один из плотов. С него в ледяную воду посыпались люди. Однако гвардейцы не растерялись — уцепились за бревна полуразрушенного плота и, удерживая на нем “максим”, продолжали плыть к берегу. Как я потом узнал, в ледяной купели оказались гвардейцы пулеметного взвода гвардии младшего лейтенанта Георгия Ноги. Но и в этой ситуации, как-то пристроившись у пулемета, сам командир продолжал бить по вражескому берегу короткими очередями.

Хочу сказать, что этому отважному офицеру в дальнейшем фронтовая судьба ниспослала не только это испытание. Несколько позднее, в боях за Николаев, гвардии младший лейтенант Георгий Нога был ранен в живот. Ранение было настолько тяжелым, что хирурги не стали делать операцию, полагая, что она все равно не поможет. Однако офицер каким-то чудом, без всякого хирургического вмешательства поправился и снова встал в строй, не комиссовался, хотя и имел такую возможность.

Разве это не пример героической стойкости советского гвардейца! Гвардии младший лейтенант Георгий Нога был представлен мной к награждению орденом “Боевого Красного Знамени”.

Но вот, наконец-то, наша лодка ткнулась носом в прибрежный песок. Десант есть десант, и действовать тут надо сноровисто и быстро. В едином порыве гвардейцы ринулись на берег и, выбив фашистов из прибрежных оборонительных линий, устремились вперед.

Вскоре, используя складки местности, мы успешно продвинулись еще дальше и оседлали дорогу Берислав — Херсон. Удар наш был настолько силен и неожидан, что фашисты решили, что Днепр форсировала, по крайней мере, целая дивизия. И они начали панический отход к Херсону. Однако к утру опомнились, и обстановка резко изменилась. Едва забрезжил рассвет, как показались густые цепи немецких автоматчиков. Подпустив фашистов поближе, пулеметчики старшего лейтенанта Гуменюка открыли кинжальный огонь. Немногим немцам удалось уйти живыми. Не повезло и тем транспортерам, которые двигались по шоссе Берислав — Херсон. Надеждам фашистов прорваться к Херсону был положен конец.

Видимо, обеспокоенное положением на своем левом фланге обороны немецкое командование решило во что бы то ни стало ликвидировать захваченный плацдарм. Одновременно фашистское руководство предприняло все меры, чтобы на захваченный нами Бериславский плацдарм не переправился ни один советский солдат.

В воздухе нудно завыли моторы десятков фашистских самолетов, которые наносили удары по переправляющимся войскам и по нашему плацдарму. Беспрерывно била фашистская артиллерия, в том числе и шестиствольные минометы. Эта огневая завеса и приостановила форсирование Днепра подразделениями как 149-го полка, так и других частей и подразделений дивизии.

Прошел один день сражения за Бериславский плацдарм, пошел второй, а подкрепление, которого мы ждали с таким нетерпением, все не было. Все меньше и меньше оставалось в живых героических защитников плацдарма. Кончались боеприпасы. А немцы продолжали наседать. В этой обстановке мне ничего не оставалось, как прибегнуть к крайней мере — вызвать на себя по рации огонь артиллерии своего артиллерийского полка.

Чтобы не потерять управление частями дивизий, я все время поддерживал связь по радио с начальником штаба 49-й гвардейской стрелковой дивизии гвардии полковником Шубиным. Понимая всю сложность создавшегося положения, он делал все возможное, чтобы не только подразделения 149-го полка как можно быстрее переправились через Днепр на захваченный нами Бериславский плацдарм, но и другие части дивизии могли оказать нам посильную помощь.

Надо отметить, что начальник штаба дивизии гвардии полковник Шубин был закаленный в боях, храбрый и решительный офицер. <…> Благодаря его находчивости 3-й батальон 149-го гвардейского стрелкового полка успешно форсирует Днепр и высаживается на Бериславский плацдарм. К этому времени из 67 защитников Бериславского плацдарма осталось только 14 человек. Поэтому можно понять нашу огромную радость, когда в перепаханные фашистскими снарядами и минами окопы, в которых мы отбивались до последнего, влились бойцы гвардии капитана Валуева. Однако фашисты продолжали яростные атаки, стремясь во что бы то ни стало сбросить защитников Бериславского плацдарма в Днепр. Но чаша боевого успеха постепенно клонилась в нашу сторону. Несмотря на сильнейший артиллерийский и минометный огонь, 149-му гвардейскому стрелковому полку гвардии подполковника Тюрина удалось прорваться через кипящий от разрывов Днепр и высадиться на плацдарм. Теперь мы навязывали фашистам свою инициативу. В ходе упорных боев по расширению плацдарма полку А. И. Тюрина удалось выйти в район Пареводар, Новая Тягинка. По моему приказу полк продолжил развивать наступление вдоль берега Днепра на Херсон».

В журнале боевых действий дивизии дата переправы головного полка другая: «11.3.44 г. Дивизия частями и подразделениями ведет силовую разведку. 149 гв. сп в ночь на 11.3.44 г. форсировал р. Днепр и занял д. Казацкая, Отрада, Каменка и ведет наступление в направлении Николаевка. Части и подразделения артиллерии в ночь на 11.3.44 г. частично сменили боевой порядок… <…> с задачей: в готовности поддержать форсирование р. Днепр своим огнем пехотные части. В течение дня вели огонь по наблюдаемым целям. <…> Расход боеприпасов: 76 мм — 30, 122 мм — 35, 120 мм — 40.

Потерь нет.

Политико-моральное состояние личного состава здоровое».

«12–13.3.44 г. Пр-к обороняется северо-западнее 1,5 км Музыковка, производит сильные огневые налеты из 6-ти ствольных минометов по нашим боевым порядкам пехоты. Части и подразделения дивизии вышли на рубеж Пильчи-но, Горкушино и развивают дальнейшее наступление.

Артиллерия сп и 100 гвап на конной тяге действуют в боевых порядках пехоты.

Артиллерия на мех. тяге находится на левом берегу р. Днепр.

Расход б/припасов: 76 мм — 660, 45 мм — 800, 122 мм — 180, 120 мм — 90, 82 мм — 600.

Потерь нет.

Политико-моральное состояние личного состава здоровое»[15].

А вот что вспоминает боец 149-го гвардейского полка Дмитрий Перетяпко: «Переправа обошлась без потерь, и мы ускоренным маршем двинулись по дороге к Херсону. Подошли к Дарьевскому мосту, и тут начался бой. Буквально у нас на глазах мост взлетел на воздух. С того берега немцы стреляли со всех видов оружия. У нас было убито пять или шесть бойцов и много раненых. Со стороны села Никольское бежало человек семьдесят немцев с оружием. Когда их офицер увидел, что моста нет, он подорвал себя гранатой. Зрелище жуткое. Туловище летит вверх, а ноги бегут. В сумерках под минометным огнем мы начали ползти к берегу и готовиться к переправе. С окрестности собирали все, что может держать на плаву. Мы свой пулемет решили переправлять на связках камыша. В темноте окопались на берегу и рано утром начали переправу. Но немцев уже не было. Оказалось, под Садовым с боем высадился второй батальон нашего 147-го полка. Под шквальным огнем штурмовые группы около часа подбирались к дзотам. Один удалось заставить замолчать. Но второй открыл более сильный огонь. Командир взвода лейтенант Семен Харченко закрыл своим телом амбразуру. Немцы начали отход. Наш полк вышел на Бериславское шоссе, ведущее к железнодорожному вокзалу. Дорога была забита брошенными немецкими грузовиками и легковушками. Когда вышли на окраину Херсона, нам стали встречаться редкие местные жители. Женщины и дети со слезами подходили к нам и обнимали. Обозы наши отстали, и мы заходили в брошенные дома в поисках съестного. Когда стали подходить к Музы-ковке, оттуда вылетела грузовая машина, полная немцев. От неожиданности мы даже не успели огонь открыть».

Из рассказа ветерана 49-й гвардейской стрелковой дивизии, бывшего разведчика Николая Черкашина: «В ночь с 12 на 13 марта на острове Белогрудный мы погрузились на катер. На буксир взяли плот, на котором было человек тридцать из нашей роты автоматчиков. Отчалили и пошли вдоль Большого Потемкинского острова. Возле Малого Потемкинского, на нем сейчас гидропарк, ветром плот оторвало. Пока мы пытались взять наших опять на буксир, нас отнесло по течению к нефтегавани. Я каждую минуту ждал, что с острова на нас обрушится шквал огня с немецкой батареи реактивных шестиствольных минометов, среди солдат прозванных “ванюшами”. Но “гансы” проспали. Мы высадились на южной оконечности и пошли вглубь острова. Наш боец, по фамилии Сергеев, хорошо знал немецкий. И когда мы наткнулись на часового батареи, Сергеев заговорил с ним по-немецки, и тот пропустил нас. Связать его было делом нескольких секунд. После этого мы прошли по блиндажам и стали будить спящих немцев. Ну и глаза у них были, когда они просыпались! Взяли в плен тридцать пять человек. Потом взяли одного “фрица” с собой и двинулись по навесным деревянным мосткам с острова на другую сторону. Теперь на месте мостков микрорайон “Корабел”. Благодаря идущему впереди немцу удалось без стрельбы пройти на завод Коминтерна. Оттуда по мосту вышли к кирпичному заводу, а затем дошли до кладбища на Забалке. Тут наткнулись на группу немцев. С этого момента и начались бои. Отбиваемся от одних, на другой улице на других натыкаемся. В одном месте под пулемет попали — и девять наших бойцов наповал. На улицах часто натыкались на трупы гражданских. Почему-то много их было на кладбище. Наверное, немцы расстреливали тех, кто не выполнил их приказ и не ушел из города. В наш прорыв пошел полк, а затем и дивизия. К вечеру, когда город полностью очистили от врага, роту вернули обратно на реку Кошевую. Мы на плотах пошли на Белозерку. Там берега были топкие. Бежать вперед невозможно. Пока ноги из грязи вытаскиваешь, тебя немец из пулеметов поливает. В боях за Херсон только наша дивизия потеряла убитыми 50 человек. Некоторых из них похоронили на кладбище на Забалке. Потонувших на Днепре не считали».

Из рассказа бывшего бойца 14-го военно-восстановительного отряда Николая Афанасьева: «9 марта нас перебросили из Гопри в Цюрюпинск. Ночью 13 марта мы начали переправлять на острова наши войска, а на рассвете началось форсирование Днепра. Настроение у всех было приподнятое. Когда наша лодка вышла из протоки Перебойная, открылась панорама города. Было отлично видно улицу Говардовскую (ныне проспект Ушакова), разрушенный элеватор, портовые здания. Во многих частях города поднимались клубы дыма. Немцы жгли город. Мы не успели дойти до середины Днепра, как со стороны порта по нам открыли пулеметный огонь. Вода, казалось, закипела. В ответ тут же открыли огонь наши минометы и артиллерия. Начали стрелять наши солдаты с лодок и плотов. Спустя время огонь со стороны немцев ослабел и прекратился. Опасаясь окружения, противник начал отход. Наша лодка подошла к зданию яхтклуба, напротив нынешнего речпор-та, но берег оказался заминированным, и нам пришлось ждать, когда саперы снимут смертоносные “сюрпризы”. Рядом было несколько блиндажей, и мы с опаской зашли в один из них. На столе стояли котелки с еще горячей едой. Немцы не ожидали нашей высадки и в полном смысле слова драпали. Завод Коминтерна взорвать они не успели. Его захватила наша разведрота. По деревянным мосткам через реку Кошевую мы переправились в город.

На улицах было полно брошенного немецкими солдатами оружия: автоматы, карабины, пулеметы. Попадалась различная амуниция. Зато ни одного жителя в первый день мы не встретили. Оказалось, немцы издали приказ, по которому всему гражданскому населению предписывалось покинуть город. Тех, кто прятался, если находили, расстреливали на месте. Причем оккупантам было все равно, кто перед ними — женщина или мужчина, подросток или пожилой человек. Я жил в районе Забалки на улице Красноармейской, и в первый же день забежал домой, но там никого не застал. Лишь спустя несколько дней домой вернулась моя мать. Бои в городе закончились лишь к вечеру. В районе железнодорожного вокзала отступающие немецкие части пытались держать оборону. Третья стрелковая рота капитана Кутепова штурмом взяла железнодорожную станцию. Войска, освободившие Херсон, не задерживаясь выходили за город и продолжали наступление. Немцы, несмотря на отход, продолжали яростно сопротивляться. Под Киселевкой на трассе Николаев — Херсон немцы предприняли танковую контратаку. Об ожесточенности боев говорит тот факт, что Николаев наши войска освободили лишь 29 марта, спустя пятнадцать дней после Херсона. В 22 часа 13 марта в Москве прогремел салют в честь освобождения нашего города. Сотни солдат и офицеров были награждены орденами и медалями, а восемнадцать человек получили звание Героя Советского Союза».

Если наложить все эти документы на даты и рубежи, то обнаруживаются существенные разночтения. Выводы можно сделать разные. Но то, что каждый из действующих лиц трагедии под названием «Война» видел свою войну, очевидно.

Представление на присвоение звания Героя полковнику В. Ф. Маргелову готовили в штабе 28-й армии, в которую тогда входил 13-й гвардейский стрелковый корпус. В наградном листе говорилось: «За умелое управление войсками при форсировании р. Днепр и овладении г. Херсон, проявленные при этом инициативу, настойчивость и личную храбрость полковник Маргелов достоин звания “Герой Советского Союза”». Свои подписи под представлением поставили командующий 28-й армией генерал-лейтенант А. А. Гречкин, член Военного совета армии генерал-майор А. Н. Мельников, командующий войсками 3-го Украинского фронта генерал армии Р. Я. Малиновский. Представление было оформлено 17 марта, а уже 19 марта 1944 года вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении командиру 49-й гвардейской стрелковой дивизии полковнику В. Ф. Маргелову высокого звания Героя Советского Союза.

Однако ночная «самоволка» на правый берег Днепра не прошла Маргелову даром. Когда он в первый раз вернулся с захваченного плацдарма, чтобы эвакуировать раненых и организовать переправу подкрепления, сразу попал, как пишут биографы, «в объятия» командира корпуса. «Маргелов, ты бросил дивизию!» Как всегда, бурная реакция, отборный мат, угрозы отдать под трибунал, потом обычный «расстрел», и когда арсенал ругательств иссяк, начался более спокойный разговор.

Маргелов начал с доклада:

— Один полк уже на том берегу. Дерется. Расширяет плацдарм. Второй заканчивает переправу в районе города. Мы с бойцами третьего батальона выстояли и обеспечили успех всему соединению. Если сейчас продвинемся здесь и здесь в глубину еще хотя бы на километр, немцы почувствуют, что дело пахнет окружением, и начнут покидать город.

У соседей в это время шла тяжелая переправа. Дело не ладилось. А тут все-таки, как ни крути, успех. И его нужно развивать. Чанчибадзе улыбнулся, скупо процедил:

— Молодэц.

— Разрешите продолжить наступление?

— Разрэшаю.

— Список героев готов представить вам на утверждение после взятия Херсона.

Чанчибадзе покачал головой и на прощание сказал:

— Маргэлыч, ты нэ орел. Нэт. Ты — коршун! Ступай, выполняй.

В этой операции его 49-я наступала на основном направлении. Сосед справа, 295-я стрелковая дивизия прикрывала правый фланг.

В приказе Сталина об освобождении городов Херсон и Берислав, в ознаменование чего в Москве давался салют, в числе особо отличившихся названо имя командира гвардейской дивизии полковника В. Ф. Маргелова.

Родион Яковлевич Малиновский, как только указ о награждении телефонограммой поступил в штаб фронта, направил своему храброму комдиву поздравительную телеграмму. Текст телеграммы, который касался не только лично командира, но и всех бойцов, командиров и политработников дивизии, читали во всех ротах и батареях.

После вручения наград полковник Маргелов пришел в третий батальон капитана Валуева, с которым переправлялся ночью 9 марта через бушующий непогодой Днепр. Возможно, именно дождь и ветер помогли им более или менее благополучно форсировать реку. Ревела буря, дождь шумел… А молнии начались, когда подошли к берегу и противник все же обнаружил их переправу. Затем был упорный бой на окраине села Никольского. Село немцы укрепили заблаговременно и основательно. Гарнизон насчитывал до двух батальонов пехоты и подразделения усиления — минометы, артиллерия, пулеметы.

Капитан Валуев был опытным воином. Пока не рассеялась темнота, одна из рот захватила дом на окраине, превратила его в опорный пункт. А дальше пошли отбивать дом за домом. Одновременно роты гвардии лейтенантов Кры-гина и Алонина охватывающим маневром замкнули кольцо вокруг Никольского гарнизона и ударили с тыла и флангов. В Никольском началась паника, что и завершило операцию. Капитан Валуев не потерял ни одного солдата. Потери противника составили 75 солдат и офицеров убитыми и пленными.

В ночь с 12 на 13 марта по приказу командира дивизии, который руководил операцией на месте, 149-й полк гвардии подполковника Тюрина вышел к реке Ингулец в районе села Дарьевка и завязал бой за переправы. И здесь снова отличился батальон капитана Валуева. Гвардейцы на подручных средствах переправились через реку Ингулец и продвинулись в глубину обороны противника. Батальон освободил 16 населенных пунктов, захватил в плен около трехсот солдат и офицеров противника и большое количество трофеев.

Следом за 149-м гвардейским стрелковым полком через Днепр переправился 144-й гвардейский стрелковый полк полковника А. Г. Лубенченко. Батальоны Лубенченко с ходу рванулись вперед, охватили Херсон с севера и перерезали дорогу Сергиевка — Херсон. Этот маневр пошатнул моральный дух немецкой обороны. Ужас под названием «Сталинград» не покидал германскую армию до самого конца войны. Помогал он «мстителям» избежать окружения и здесь, в районе Херсона и Берислава.

«Удар воинов 144-го гвардейского полка был настолько стремителен, — вспоминал о тех днях генерал Маргелов, — что немцы начали паническое бегство со своих оборонительных позиций, и к концу дня полковник Лубенченко доложил мне, что его гвардейцы перерезали дорогу Херсон — Николаев. Это был уже серьезный успех.

В этот же день начал форсирование Днепра 100-й артиллерийский полк полковника П. К. Федоркова. Форсирование проходило по четко организованному плану. В то время, как первые орудия были загружены на плоты из рыбацких лодок и начали переправу, расположившиеся на левом берегу Днепра артиллерийские подразделения прикрытия мощными и точными ударами сокрушали огневые точки противника и его артиллерийские и минометные позиции.

Форсирование шло полным ходом, когда мы вдруг увидели, что со стороны Херсона, рассекая стремнину Днепра, прямо к нам идет пароход. Я дал команду не стрелять, так как на его мачте виднелся белый флаг. Когда пароход пристал к берегу, выяснилось, что это херсонские рыбаки и моряки угнали его прямо из-под носа у немцев. Пароход оказался для нас как нельзя кстати. На нем мы переправили на правый берег почти всю тяжелую технику дивизии, а херсонские моряки и рыбаки влились в ряды 49-й гвардейской дивизии».

А вот как бывший комдив рассказывал о своих боевых товарищах: «В боях на подступах к Херсону и за сам город мужество и отвагу проявили многие бойцы дивизии. И как всегда, в авангарде наступавших шли коммунисты.

Под сильным пулеметным огнем залегла одна из рот. Но вот поднимается коммунист Криницкий и с возгласом “За Родину!” бросается вперед, увлекая за собой всю роту. Стремительным броском рота ворвалась в село, в короткой схватке уничтожила и пленила 30 фашистов, а остальных обратила в бегство.

В одном из боев на подступах к Херсону отличился гвардии красноармеец Уроженко. Он первым ворвался во вражеский блиндаж и уничтожил в рукопашной схватке трех фашистов, а остальных обратил в бегство. В “Боевом листке” после этого боя он написал:

“Я молодой гвардеец. Велика честь быть гвардейцем. Бывалые воины помогли мне овладеть оружием. Этим оружием я истребляю фашистскую нечисть. До войны я жил и работал в городе Херсоне. Жизнь текла хорошо, красив был наш город. Кулаки мои сжимаются от ярости, сердце горит злобой, когда подумаешь, что нашу родную херсонскую землю еще топчут грязные сапоги немцев. Где бы я ни дрался с врагом — буду разить его насмерть. Я дерусь за Родину, за родной Херсон!”

Утром 13 марта 1944 года 49-я гвардейская стрелковая дивизия начала решительный бой за освобождение Херсона. Наступая на Херсон, гвардейцы дрались бок о бок с бойцами 295-й стрелковой дивизии. Эта дивизия с 11 марта штурмовала Херсон, пытаясь взять город в лоб. И только обходной маневр 49-й гвардейской дивизии увенчался успехом.

Несмотря на ожесточенное сопротивление фашистов, гвардейский 147-й стрелковый полк первым ворвался в город. Бой велся за каждую улицу, каждый дом. Начальник штаба дивизии полковник Шубин, несмотря на бессонные ночи последних боевых суток, умело обеспечивал четкое управление частями на поле боя. <…> Шаг за шагом продвигались вперед гвардейцы моей 49-й гвардейской стрелковой дивизии. Благодаря их мужеству, решительности, массовому героизму Херсон был освобожден в самые короткие сроки».

Когда героям и всем отличившимся были вручены золотые звезды, ордена и медали, полковник Маргелов зашел в третий батальон, к своим боевым товарищам, с кем сражался на «Бериславском пятачке». Командир пулеметной роты лейтенант Гуменюк был удостоен звания Героя Советского Союза. Командира 149-го гвардейского стрелкового полка подполковника Тюрина наградили орденом Ленина. Ордена Александра Невского, Красного Знамени, Красной Звезды, медали «За отвагу» и «За боевые заслуги» получили все, кто был в первом десанте, а также многие, кто отличился во время форсирования Днепра и днепровских проток, кто дрался на плацдармах и в боях по освобождению Херсона и Берислава. Обмыли в солдатских кружках награды. Помянули погибших товарищей. Пожелали поскорее вернуться в строй тем, кого вытащили с плацдармов в кровавых бинтах.

Дивизионный поэт гвардии капитан Валентин Дубровин в те дни сочинил новое стихотворение. Полковые запевалы заказали ему песню. Но, поскольку композитора в дивизии не оказалось, гвардии капитан Дубровин написал слова на мотив «Песни о Щорсе»:

Песня славит сокола
Храброго и смелого…
Близко ли, далеко ли
Шли полки Маргелова.
Шли полки могучие
Шагом молодецким
По задонским кручам,
По степям Донецким.
Шла большая сила
Грозно на врага,
Перегородила
Путь ей Днепр-река.
Не печалься очень,
Храбрый командир,
Коль солдат захочет —
Отойдет весь мир.
Нам искать ли броду!
Немец, только тронь…
За тобой мы в воду,
За тобой в огонь!
Ой, как заиграли
Пушки поутру!
Немцы нас не ждали
На крутом яру.
Колет, гонит ворога
Первый батальон.
Здравствуй, славный город,
Городок Херсон!

Глава пятнадцатая ЯИЧНИЦА ДЛЯ ГЕРОЯ

Свои трофеи в виде наград и поздравлений командования бойцы и командиры 49-й Херсонской краснознаменной дивизии получали на марше, в перерывах между боями. Дивизия наступала. После освобождения Херсона полки без каких-либо пауз выступили на Николаев.

В книге Александра Маргелова «Генерал армии Маргелов» есть несколько эпизодов, рассказывающих о тех днях. Написаны они со слов отца.

«После взятия Херсона, продолжая стремительное наступление, 49-я гвардейская Херсонская краснознаменная стрелковая дивизия продвигалась на запад. 14 марта части дивизии овладели населенными пунктами Мирошниковка, Мужиковка, Лисунцы.

В этих боях отличился командир 1-й стрелковой роты 144-го гвардейского стрелкового полка гвардии лейтенант Полухин С. П., член ВКП(б). Дважды рота отбивала вражеские контратаки. Захватили окопы противника, и командир немедленно приказал закрепиться в них. Быстро оборудовали площадки под пулеметы. У немцев окопы были приспособлены для стрельбы на восток, гвардейцы же приспособили их для стрельбы на запад. При отражении контратаки использовались трофейные пулеметы.

4-я стрелковая рота под командованием гвардии старшего лейтенанта Гуменюка, преследуя отходящего противника, обходным маневром вышла на его коммуникации и перехватила их. Наступая на село Мирошниковка, гвардейцы стремительным штурмом, преодолев проволочные заграждения, ворвались в траншеи, истребили 15 солдат и офицеров противника. В этот период было получено обращение Военного Совета 28-й армии. Военный Совет поздравил личный состав дивизии с присвоением звания “Херсонской” и призывал бойцов быстрее освободить г. Николаев. В частях состоялись короткие митинги.

Пятнадцатого марта, преследуя противника, части дивизии с хода овладели крупными населенными пунктами Копани и хутором Солдатским.

В этом бою особенно отличились пулеметчики братья Бердачевы. Они всегда следовали вместе с наступающей пехотой, не отступая от нее ни на шаг и поддерживая ее своим огнем. Оба пулеметчика были представлены к правительственным наградам.

Гвардии красноармеец Назаренко, ворвавшись в немецкую траншею, прикладом автомата размозжил голову пулеметчику и, повернув трофейный пулемет, открыл огонь по бегущим немцам.

Гвардии старшина Крошко, ветеран дивизии, будучи командиром орудия, уничтожил 20 огневых точек противника, самоходку и автопушку, которая била прямой наводкой по нашей пехоте. Гвардеец был награжден за этот бой орденом Красной Звезды.

16 марта части дивизии перерезали железную дорогу, идущую на Николаев. 17 марта — выбили немцев со станции Большие Копани, заняли хутора Андреевские и крупный населенный пункт Пузыри. В селе Пузыри на второй день после освобождения гвардии майор Парамонов провел общее собрание граждан села. На собрании, где присутствовали 200 человек, был избран сельский Совет.

С 18 по 22 марта части дивизии вели бои против закрепившегося на выгодном рубеже противника.

Бойцы и командиры проявили в этих боях массовый героизм, отвагу и мужество. Гвардии красноармеец Наумов, наводчик ПТР, выдвинулся к своим проволочным заграждениям и меткими выстрелами своей бронебойки подбил пулемет противника и самоходное орудие, мешавшее вести наступление.

Смелость и отвагу проявил в бою комсорг 3-го стрелкового батальона 144-го гвардейского стрелкового полка гвардии старшина Иванов.

Активно действовали снайперы. Гвардейцы Кириллов и Дятьков только за два дня боев уничтожили троих вражеских офицеров и восемнадцать солдат.

В боях за село Пузыри смертью храбрых пал командир 4-й стрелковой роты того же полка старший лейтенант Гуменюк, отличившийся в боях за Херсон. Его рота вела наступление, гвардейцы подошли вплотную к вражескому дзоту, но противник ураганным огнем прижал их к земле. Тяжело раненный офицер Гуменюк собрал последние силы и прикрыл своим телом амбразуру дзота. Пожертвовав своей жизнью во имя Родины, он обеспечил уничтожение противника на этом участке и продвижение наших частей вперед».

Бои не утихали. 22 марта дивизия штурмом овладела Богоявленском. 25 марта — станцией Кульбакино и селом Широкая Балка. До Николаева оставался один бросок.

Из журнала боевых действий дивизии: «27.3.44 г. Противник, теснимый нашими частями, в ночь на 27.3.44 г. начал отход в север, направлении к НИКОЛАЕВУ, оказывая слабое сопротивление, и занял оборону за противотанковым рвом, что ю.в. 1,2 км Николаева. Части дивизии, продолжают наступление, ю.в. НИКОЛАЕВА 1,5 км.

Артиллерия дивизии, поддерживая наступательные действия пехоты и двигаясь непосредственно за ней, меняет боевые порядки.

1/3 77 ПАП на прежнем месте.

В результате ведения арт. мин. огня уничтожено 7 станковых пулеметов с прислугой, 4 ручных пулемета, подавлено 5 пулеметов, уничтожено З НП, 2 дзота. Подавлен огонь 1 минбатареи. Рассеяно и уничтожено до 50 солдат и офицеров противника.

Расход боеприпасов: 82 мм — 900, 120 мм — 50, 45 мм — 825, 76 мм — 226, 122 мм — 195, 152 мм — 21.

Потери. Убито: серж/сост. — 1. Ранено: серж/сост. — 1, ряд/сост. — 1.

При передвижении взорвались на противотанковых минах 2 — 122 мм гаубицы; 1 — требует заводского ремонта, 2-я — в мастерских.

Политико-моральное состояние личного состава здоровое»[16].

Бои ожесточались по мере продвижения наступающих частей 2-й гвардейской армии к Николаеву.

Из журнала боевых действий дивизии: «24.3.44. г. В течение суток противник ведет усиленный огонь по нашим боевым порядкам. В направлении НИКОЛАЕВ видны большие пожары. Авиация противника ведет разведывательные полеты самолетами “Фокке-Вульф-189”[17].

Части дивизии в течение суток продолжали наступление, но сбить противника с рубежа не могли. Местность перед противником ровная, и это дает ему возможность с курганов обстреливать всю площадь.

Мелкие группы частей дивизии продвигаются к проволоке и под сильным ружейно-пулеметным огнем противника режут проволоку, делая в ней проходы.

За день боя у противника убито и ранено до 130 солдат. Уничтожено 4 пулемета, разбит один НП».

«25.03.44 г. В 1.00 25. 3.44 г. части дивизии перешли в наступление на сильно укрепившегося противника и к 5.00 овладели ст. КУЛЬБАКИНО, ШИРОКАЯ БАЛКА и узел жел. дорог, что севернее ШИРОКАЯ БАЛКА Продвижение наших частей противник остановил на рубеже^ безымянные курганы западнее 500 м полустанок ВОДОПОЙ — отдельные курганы севернее узла дорог и далее на запад до берега р. БУГ.

Для обороны противник использовал местность с насыпанными курганами. По курганам построил оборону с траншеями, местами минировал и поставил проволочные заграждения. На этом рубеже как на ближнем подступе к г. НИКОЛАЕВ противник сопротивляется особенно упорно, вероятно, отводя главные силы на правый берег р. ЮЖН. БУГ.

Наши части медленно продвигаются вперед под сильным арт. минометным огнем.

Разведывательный самолет противника “Фокке-Вульф-189” бомбил южную окраину БОГОЯВЛЕНСК и вел разведку в полосе наступления дивизии.

В течение дня части дивизии успеха в проводимых атаках не имели и действуют мелкими группами по уничтожению отдельных огневых точек противника.

В частях дивизии ощущается недостаток снарядов и мин ввиду плохого подвоза, из-за труднопроходимых дорог, чем объясняется редкое ведение огня нашей артиллерией и минометами.

За день боев у противника уничтожено до 145 немцев, 9 пулеметных точек, одно орудие, один НП, подавлен огонь одной мин. батареи.

При проделывании проходов в проволочных заграждениях противника особо отличились гвардии рядовые: АНДРЕЕВ, МУХАРЕВ, КАЗАКОВ. Они несмотря на сосредоточение пулеметного огня противника на их участке работы обеспечивали проходами второй стрелковый батальон и роту автоматчиков 149 Гв. сп».

В воспоминаниях Маргелов часто упоминает своих боевых товарищей, командиров полков, батальонов, рот, окопных лейтенантов, пулеметчиков, политработников, саперов. Их имена вписаны и в журнал боевых действий 49-й гвардейской дивизии. Это вообще стиль командира дивизии — видеть, замечать, ценить и отмечать боевую работу людей, независимо от их звания и позиции, занимаемой в бою. Он сам пришел на КП дивизии из окопа и при том стиле командования полками, который избрал и который шлифовал в каждом бою, всегда возвращался туда, к бойцам, к стрелкам и автоматчикам, минометчикам и саперам. Заходил в их землянки, брал в руки котелок и ел солдатскую кашу, осматривал шинели и обувь, личное оружие, снаряжение. Интересовался тем, что пишут из дома. «Батей» командира называли не за должность и положение. Солдаты знали, что у этого имени очень много составляющих. Если выпадает хотя бы одно, солдат командира «батей» называть не станет. При всей внешней грубости и простоте солдатской жизни в ней есть и чрезвычайно тонкие материи.

Когда вчитываешься в страницы журнала боевых действий, невольно замечаешь вот что: командир дивизии и командиры полков вели наступательные бои чрезвычайно осторожно; в первую очередь выявлялись и уничтожались огневые точки противника, в проволочных заграждениях и минных полях делались проходы. И всё это для того, чтобы не оставлять людей на колючей проволоке, чтобы не разминировать пехотой минные поля, как это, к сожалению, случалось на других участках фронта.

Николаев в осаде находился недолго, однако прорвать оборону противника нашим войскам пока не удавалось. Ранним утром, еще до рассвета, полковник Маргелов с начальником штаба и двумя автоматчиками прибыли на передовой НП 149-го гвардейского стрелкового полка. Их уже ждали командиры полков со своими начальниками штабов. Некоторое время Маргелов осматривал в мощные окуляры стереотрубы курганы, опоясанные ходами сообщения и окопами, траншеи между курганами, плотно прикрытые колючей проволокой в три кола. И вдруг сказал, обращаясь к командиру 149-го гвардейского стрелкового полка подполковнику Тюрину:

— Андрей Иванович, здесь у вас стоит батальон капитана Валуева?

— Так точно. Вон, посмотрите, к самой проволоке подобрался. Отчаянная голова.

— Сейчас такой и нужен. Впрочем, такие всегда нужны. Особенно здесь.

— Я ему не раз уже говорил: отведи роту от проволоки. А он, смотрю, еще ближе ходы прокопал.

— И как ты думаешь, Андрей Иванович, зачем? — усмехнулся Маргелов.

— Зачем… Спортом занимаются. Олимпийскими играми. Гранаты с ремня на ту сторону швыряют.

— И что, — оторвался от стереотрубы Маргелов, — добрасывают?

— Добрасывают! Капитан Валуев, к примеру, добрасывает. Еще два лейтенанта…

— Молодые. Когда нам по двадцать лет было, и мы такими же были. А теперь посмотри в трубу. Вот там, где они ходы к проволоке отрыли, там и надо атаковать. Если саперы мины снимут и проволоку срежут, то Валуев со своими молодцами добежит до немецкой траншеи за две минуты.

— Там, в траншее, сейчас, похоже, не немцы, — сказал подполковник Тюрин. Он повернул окуляры стереотрубы вправо-влево по фронту. — Картошку жарят. Значит, румыны. Ночью сменились.

— Похоже, что так. Но во втором эшелоне наверняка стоят немцы.

Над окопами противника по всему фронту курились дымки.

Николаев был взят в кольцо. 61 — я армия переправлялась через реку Ингул и подступала с севера. С юга давили части 28-й армии и 2-го гвардейского механизированного корпуса. Одновременно с востока продолжали атаковать дивизии 5-й ударной армии, в первом эшелоне которой продвигалась 49-я гвардейская дивизия полковника Маргелова.

А теперь — слово документам[18]. Из журнала боевых действий дивизии: «27.3.44 г. Противник продолжает упорно оборонять ближние подступы к г. НИКОЛАЕВ, ведет усиленный арт. минометный огонь по нашим боевым порядкам пехоты и ОП артиллерии. Все подступы к своей обороне и перед противотанковым рвом противник заминировал. Перед противотанковым рвом имеется спираль “Бруно”.

Части дивизии отдельными группами продвигаются вперед, режут проволоку и делают проходы в минных полях. Крупные атаки наших частей срываются сильными артиллерийско-минометными налетами, а также огнем из шестиствольных и десятиствольных метательных аппаратов.

На этом рубеже, как на ближнем подступе к городу НИКОЛАЕВ, противник яростно сопротивляется, ведя беспрерывный массированный огонь из всех видов оружия. В городе, порту и заводах уже несколько дней наблюдаются сильные взрывы и пожары — противник, видя свою гибель, уничтожает все ценности, технику и строения в городе.

В 19. 30 26. 3. 44 г. 1/149 и 3/147 Гв. сп[19] в результате стремительного наступления, завязав рукопашный бой, ворвались и очистили от противника траншеи на рубеже отдельного кургана, что севернее узла дорог. Этим самым подразделения вклинились в оборону противника, но дальнейшее их продвижение противник задержал фланговым огнем. Для развития успеха 149 и 147 Гв. сп снял 144 Гв. сп с боевого участка и нанес удар с фланга из-за 149 Гв. сп.

К 23.30 26.3.44 г. в результате флангового удара по противнику и решительной атаки наших бойцов противник был выбит с рубежа: садов, свх САДОВОД.

Части дивизии начали преследование противника в направлении города НИКОЛАЕВ, ведя усиленные бои на отдельных рубежах.

В течение суток у противника уничтожено до 130 немцев, 9 станковых пулеметов, разрушен НП, подавлен огонь одной мин. батареи, взято в плен 5 немцев».

Дальше дивизия действовала по-маргеловски. В результате ночной атаки развили дневной успех. Полки пошли вперед и ворвались в город.

«28. 3. 44 г. После стремительной атаки ночью подразделения частей дивизии ворвались на окраины г. НИКОЛАЕВ. Ведя бой с остатками разбитых частей немцев, части дивизии к утру 28. 3. 44 г. очистили город от противника и вышли на рубеж непосредственно по левому берегу р. ЮЖН. БУГ, где заняли оборону: справа (иск.) сад, что 2 км 300 м западнее ст. НИКОЛАЕВ, слева пристань судоверфи им. МАРТИ, что юго-восточнее 1 км 700 м ст. НИКОЛАЕВ.

Прорыв непосредственно в улицы города через рубежи, обороняемые противником, части дивизии проводили отдельными группами, уничтожая огневые точки пулеметов, разминируя проходы и делая проходы в проволочных заграждениях. Уличные бои продолжались в течение пяти часов. Особенно сильные бои были в районе станции и судоверфи им. МАРТИ, где противник засевшими в зданиях пулеметчиками и автоматчиками задерживал движение подразделений дивизии.

После занятия частями обороны личный состав приводится в порядок, производится окапывание и маскировка мат. части, чистка оружия, несется патрульная служба по левому берегу р. ЮЖН. БУГ, наблюдение за противником, а также проводится сбор и подсчитывание трофеев.

За сутки боя у противника уничтожено до 120 солдат, 4 огневых точки со станковыми пулеметами, подавлен огонь двух минометных и одной артиллерийской батареи, разбито два орудия и три миномета.

В боях за город НИКОЛАЕВ отличился Гвардии сержант БЕЛЯЦКИЙ. На подступах к городу подобрался к пулемету противника и гранатой уничтожил его вместе с расчетом. В рукопашном бою и огнем своего автомата он уничтожил 12 немцев, а двоих взял в плен.

Гвардии красноармеец ИЛЬИН вызвался уничтожить вражеский пулемет, который не давал продвигаться подразделениям. Будучи ранен в руку, он левой рукой бросил еще одну гранату и вновь был ранен. Немцы решили взять его живым, но тов. ИЛЬИН подпустил их к себе на близкое расстояние и взорвал немцев и себя противотанковой гранатой. Он погиб героем в бою за город и не опозорил честь гвардейца».

Маргеловцы дрались в буквальном смысле самоотверженно. И снова, как и во время боев за Херсон, после взятия города вместе с другими войсками кинулись преследовать отходящего врага.

Березнеговато-Снигиревская наступательная операция 3-го Украинского фронта плавно перешла в Одесскую наступательную операцию. Семь общевойсковых армий и несколько корпусов механизированной, кавалерийской и авиационной поддержки зачищали от немецких и румынских войск южный участок советско-германского фронта.

«29. 3. 44 г. Дивизия на основании шифрограммы выходит из состава 28 Армии и входит в состав 37 Стрелкового корпуса 5 Ударной Армии.

Противник под ударами передовых частей поспешно отступает в направлении ТИЛИГУЛЬСКИЙ ЛИМАН.

Части дивизии совершают марш, преследуя отходящего противника в юго-западном направлении на ТИЛИГУЛЬСКИЙ ЛИМАН. Продвигаясь вперед и встречая сопротивление противника, части дивизии прошли до рубежа курганов перед КРАСНОЕ. На этом рубеже противник обороняется крупными отрядами прикрытия, поддерживаемыми артиллерией и минометами.

В результате стремительной атаки части дивизии овладели СУВОРОВКА, КРАСНОЕ и продвигаются далее на юго-запад. К утру 1. 4. 44 г. части дивизии вышли непосредственно на левый берег ТИЛИГУЛЬСКОГО ЛИМАНА: справа — КРАСНАЯ УКРАИНКА, слева — ЛЕНИНКА, КОБЛЕВО.

В 17.30 31. 3. 44 г. активными действиями пехоты при поддержке артиллерии и минометов части дивизии сбили противника с рубежа: отм. 61,6, ФЕДОРОВКА и, преследуя противника дальше в течение суток, овладели: КРАСНАЯ УКРАИНКА, БЕССАРАБКА, ФЕДОРОВКА, КАПУСТИНО, ЛЕНИНКА, КОБЛЕВО. Передовые отряды 147 Гв. сп и 149 Гв. сп действуют на отм. 28,9 и на КОШАРЫ.

Части дивизии ведут усиленную разведку и наблюдение в направлении правого берега ТИЛИГУЛЬСКОГО ЛИМАНА с занятых рубежей.

147 Гв. сп: справа КРАСНАЯ УКРАИНКА, слева (иск.) КАПУСТИНО.

149 Гв. сп: справа — КАПУСТИНО, слева — ЛЕНИНКА.

144 Гв. сп — во втором эшелоне дивизии за левым флангом 149 сп.

Противник с правого берега ТИЛИГУЛЬСКОГО ЛИМАНА ведет массированный огонь из артиллерии и минометов по нашим частям.

В течение суток у противника уничтожено до 70 солдат и офицеров, один миномет, подавлен огонь одной арт. батареи, уничтожено два станковых и четыре ручных пулемета, рассеян и частично уничтожен обоз до 50 подвод.

Трофеи: один станковый пулемет, пять ручных пулеметов. Взято в плен 15 румын.

Гвардии старший сержант 149 Гв. сп МАРКОРЬЯН и Гв. сержант ТАРАСКИН со взводом, отбив контратаку противника, перешли в наступление и, преследуя противника, уничтожили более 20 румын, захватили в плен пять солдат противника, два ПТ орудия, два станковых пулемета».

В один из этих дней в штаб дивизии привели троих пленных румын — как оказалось, расчет станкового пулемета. Привел их гвардии красноармеец Козин. Командир роты послал его вперед разведать пути отхода противника, накануне выбитого с занимаемых позиций. Задание боец выполнил и возвращался назад. В брошенной и наполовину сожженной деревне в полуразрушенном доме заметил движение, подкрался. В доме оборудовали пулеметную позицию трое румынских солдат. Вначале Козин хотел бросить гранату, но потом решил: хорошо бы привести к командиру роты пленных. И привел. Румыны под его присмотром тащили пулемет. Ротный допросил пленных и прямиком направил их в штаб дивизии.

— Как же ты их взял, Козин? — спросил Маргелов, когда допрос пленных был закончен.

— Ну, как… Как вы учили — решительностью и наглостью. Заскочил в дом — «хенде хох!» — и показал им гранату без чеки.

— А куда ж чека делась?

— Я ее в карман положил. Потом вставил. Вот она, при мне. — И гвардеец, улыбаясь, вытащил из кармана шинели ребристое тельце Ф-1.

— А «хенде хох!» зачем кричал? Это ж румыны.

— Это верно, — признал свою ошибку разведчик Козин. — По-румынски-то я еще не выучил, а с немцами воюю давно. Но они всё поняли.

— Да уж вижу, что сообразительных привел.

Не хотелось Маргелову так быстро отпускать разведчика, хотя тема разговора была уже исчерпана. С такими бойцами, с кем, как говорят, не страшно и в огонь и в воду, он любил поговорить по душам.

Ординарец тут же накрыл стол. Принес кипящий чайник. Откуда ни возьмись, появилась фляжка. Зашкворчала яичница. По всему было видно, назревал пир. Солдат покраснел и заторопился:

— Разрешите идти, товарищ полковник?

— Куда?

— Знамо куда. Домой, в свой окоп.

— Погоди. Ты думаешь, у нас каждый день такой праздник? Это ж мы ради тебя. — И Маргелов назвал бойца по имени, как в других обстоятельствах назвал бы взрослого сына.

— Тогда мне, товарищ полковник, хотя бы умыться.

Умылся, приободрился. Герой!

— Ну, герой, теперь давай твоих румын обмоем. С ними сейчас уже в штабе армии гуторят. — И, глядя на яичницу, процитировал любимого всеми на фронте «Василия Теркина»: — «Эх, яичница! Закуски / Нет полезней и прочней. / Полагается по-русски / Выпить чарку перед ней…»

Выпили и за румын, и за удачный поиск разведчика Козина, и за Василия Теркина. А когда фляжка опустела, Маргелов сказал начальнику штаба дивизии полковнику Шубину:

— Ну, Валерий Федорович, а теперь, чтобы выпитое зря не пропало, а слова не упали в пустоту, готовь представление на нашего героя.

Спустя некоторое время командир дивизии собственноручно приколол к гимнастерке красноармейца Козина медаль «За отвагу».

Маргелов и подчиненных своих всегда наставлял, не уставал напоминать им и на войне, и после войны, и уже будучи командующим воздушно-десантными силами страны, что слова командира не должны расходиться с делом, просто не могут иметь такого свойства — падать в пустоту…

Разведданные, полученные от пулеметчиков-румын, захваченных гвардейцем Козиным, вскоре помогли не только дивизии и корпусу, но и всей 5-й ударной армии в ее наступлении на Одессу.

Глава шестнадцатая ДЕСАНТ ЛЕЙТЕНАНТА ОЛЬШАНСКОГО

В те дни, когда войска проводили короткую перегруппировку перед следующим броском, в штабах подводили итоги боев за Николаев и окрестности, подсчитывали потери и трофеи, писали реляции. Именно в те дни стала известна история подвига отряда морского десанта старшего лейтенанта К. Ф. Ольшанского[20].

Чтобы расстроить оборону противника и поддержать атаку наших частей, «отвлечь часть сил с фронта и постараться вызвать панику, дезориентировать врага», командующий 28-й армией генерал Гречкин отдал распоряжение организовать высадку десантно-штурмовой группы в Николаевском порту. Задачу возложили на роту 384-го Отдельного батальона морской пехоты старшего лейтенанта Ольшанского. В десантную группу, кроме пятидесяти пяти морпехов, вошли десять саперов, два связиста и проводник.

Отряд старшего лейтенанта Ольшанского выходил на задание на участке 49-й гвардейской стрелковой дивизии. Маргелов видел, как «братишки», нагруженные боеприпасами, взрывчаткой, продуктами на несколько суток и всем, что необходимо десанту для действия в расположении противника, на старых рыбацких лодках отчалили от берега в селе Богоявленском, накануне отбитом гвардейцами. На весла сели рыбаки и понтонеры 44-го отдельного моторизованного понтонно-мостового батальона. Совсем недавно именно он, Маргелов, со своим отдельным батальоном входил в расположение врага, чтобы дезорганизовать его тылы и перерезать коммуникации. Эта работа ему была знакома.

Дул сильный встречный ветер. Крошечная флотилия медленно продвигалась вперед. Вскоре после прохождения Свирского маяка, когда отошли от Богоявленского чуть больше двух километров, одна из лодок дала сильную течь и начала разваливаться. Причалили к берегу. Из развалившейся лодки грузы перенесли на оставшиеся в строю семь баркасов. Пришлось оставить на берегу рыбаков и понтонеров. Нагружены морпехи были основательно: у каждого автомат или винтовка, по десять гранат, саперные лопатки, ножи, пистолеты ТТ, по две тысячи патронов, противотанковые ружья с боекомплектом, вещмешки с тротилом, несколько пулеметов, радиостанция. Снова пошли. Шторм не утихал и значительно замедлял движение баркасов. К месту высадки прибыли со значительным опозданием. Саперы тут же приступили к разминированию береговой полосы и проделыванию проходов в колючей проволоке. До наступления рассвета закончить свою работу они не успели, возвращаться назад по свету было опасно, и саперная группа приняла решение остаться с десантниками. С морпехами старшего лейтенанта Ольшанского остался и лоцман.

В 4 часа 15 минут 26 марта 1944 года десант Ольшанского скрытно высадился в Николаевском торговом порту. Разведчики пробрались вперед, сняли часовых. Не мешкая, заняли несколько зданий в районе элеватора и приготовились к круговой обороне. На КП 384-го ОМБМП, которое на время операции расположилось в селе Богоявленском, передали шифровку: высадились успешно, обследуем занятую территорию, соприкосновения с противником не имели.

Утром немцы обнаружили высадку отряда. Караульное подразделение прибыло менять посты, а вместо часовых их встретили десантники прицельным огнем. Первая атака была скромной. Немцы еще не знали, кто тут, на элеваторе и с какими силами. Думали, что партизаны решили воспрепятствовать уничтожению заминированных объектов. Отбились без потерь. Вторая атака началась с огневого налета. Несколько залпов сделал шестиствольный миномет. В атаку пошли под прикрытием нескольких танков. Пехота действовала с огнеметами. Но и эту атаку отбили, и последующие. В штаб 384-го ОМБМП ушла вторая радиограмма: «Вступили в соприкосновение с противником. Ведем ожесточенный бой, несем потери».

В этот день, срезав с кольев колючую проволоку, на голову немцам спрыгнул батальон капитана Валуева и захватил участок траншеи. Дальше дело не пошло, но ночью батальоны все же прорвались на окраины Николаева.

Вечером того же дня новая радиограмма: «Противник атакует. Положение тяжелое. Прошу дать огонь на меня. Дайте быстро. Ольшанский».

Наступила ночь, но атаки не прекратились. Немцы лезли и лезли. Снаряд попал в помещение, где стояла радиостанция. Радистов убило наповал, рация была разбита.

К утру в строю осталось 15 десантников. Бой продолжался. Немцы начали пятнадцатую атаку. Раненый Ольшанский приказал лучшему своему разведчику старшине первой статьи Юрию Лисицыну во что бы то ни стало пробраться к своим и попросить поддержки с воздуха. Лисицын прошел через немецкие посты, но уже перед своими окопами подорвался на мине. Однако донесение передал. С перебитой ногой, кое-как перевязав себя, он дополз до окопов.

Тем временем погибли старший лейтенант Ольшанский и все офицеры десанта. Остатки группы возглавил старшина второй статьи Бочкович. Матрос Ходырев обвязал себя связками гранат и бросился под танк. Когда в сарай, обороняемый старшим матросом Дермантовским, забежали немцы, десантник собрал последние силы, сбил немецкого офицера с ног и зубами вырвал ему горло.

Утром 28 марта прилетели наши штурмовики. Немцы в то время начали восемнадцатую атаку. Она была отбита. В живых осталось 11 десантников. В тот день наша пехота и танки полностью очистили город от противника.

Рота морпехов старшего лейтенанта Ольшанского выполнила свою задачу. Командир 384-го ОМБМП майор Котанов доносил: «Отряд старшего лейтенанта Ольшанского за трое суток отразил 18 атак противника, вывел из строя свыше 700 гитлеровцев, уничтожил несколько танков и пушек противника, посеял панику в тылу врага, помешал уничтожению порта и элеватора».

Свою атаку в составе войск, очистивших город от противника, 49-я дивизия закончила недалеко от судоверфи имени Марти.

Сталин несколько раз напоминал своим маршалам и генералам о подвиге морских пехотинцев старшего лейтенанта Ольшанского. Наконец, имена героев были установлены. В апреле 1945 года, когда уже шла Берлинская наступательная операция и до конца войны оставалось около двух недель, вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении пятидесяти пяти морякам звания Героев Советского Союза. Но саперы и лоцман были забыты.

Глава семнадцатая НА ОДЕССУ!

В боях на подступах к Одессе перед дивизиями 37-го стрелкового корпуса оборону держали, а вернее, пытались удерживать, но постоянно отступали, 4-я и 15-я дивизии вермахта и 24-я пехотная дивизия румын.

К началу апреля войска 3-го Украинского фронта во взаимодействии с левым флангом 2-го Украинского фронта и кораблями Черноморского флота основательно потрепали 6-ю немецкую и 3-ю румынскую армии группы армий «Южная Украина», освободили Николаевскую и часть Одесской области и, зачищая от противника побережье Черного моря, подошли к самой Одессе. «Третий сталинский удар» на стадии его завершения должен был покончить с оккупацией Одессы, Севастополя и всего Крыма войсками фашистской Германии и ее союзников — румын, венгров, словаков, итальянцев.

Перед атакой на Одессу войска 3-го Украинского фронта заняли выгодное положение и ждали приказа для наступления. Позади лежали полторы сотни километров только что освобожденной от неприятеля земли в междуречье Ингульца и Южного Буга. На захваченных плацдармах на западном берегу Южного Буга накапливались силы, шла скрытная переброска войск и техники.

Перед войсками генерала Малиновского стояла довольно непростая задача: сломить сопротивление немецко-румынской группировки, состоящей из шестнадцати немецких и четырех румынских дивизий, восьми бригад штурмовых орудий и других соединений. Группировка противника насчитывала 350 тысяч солдат и офицеров при 3200 орудиях и минометах, 160 танках и штурмовых орудий и 550 самолетах, включая полторы сотни боевых машин ВВС Румынии.

Из воспоминаний генерала Маргелова: «Бои на улицах Одессы были характерны своей стремительностью, неожиданными изменениями обстановки. Немцы, потеряв укрепленные позиции, метались по улицам, сотни их автомашин образовали на улицах непроходимые пробки.

Гвардии сержанты Макарьян и Орехов, пробираясь вперед, забегали в дома и из окон бросали гранаты в идущие колонны немецких автомашин, били по ним из автоматов. Все это сеяло в рядах врагов панику.

Отлично выполнил поставленную задачу 144-й гвардейский стрелковый полк под командованием гвардии полковника А. Г. Лубенченко. Умело действовали командир 3-го стрелкового батальона 149-го гвардейского стрелкового полка гвардии капитан Солодилов, командир 1-й роты гвардии младший лейтенант Степаненко.

Жители города тоже сражались. Они показывали, где засел враг, сами брали в руки оружие.

В боях за Одессу части дивизии захватили большие трофеи — 600 автомашин, 100 вагонов с различными грузами, 8 паровозов, 100 мотоциклов, 6 складов с различным военным имуществом, 15 авиационных двигателей. Саперы дивизии разминировали в городе ряд объектов, в том числе и всемирно известный Оперный театр.

Дивизионные разведчики захватили в порту готовые к отплытию корабли противника с различным имуществом, в том числе с немецкими легковыми автомобилями».

Одну «иномарку» разведчики отогнали в свой тыл и после завершения операции подарили в качестве трофея командиру дивизии. На ней он постоянно ездил до самого конца войны.

К 15 часам 10 апреля 1944 года соединениями 2-го Украинского фронта Одесса была освобождена.

В приказе Верховного главнокомандующего от 10 апреля 1944 года личному составу дивизии за отличные боевые действия в боях против немецко-фашистских захватчиков в освобождении города Одессы объявлена благодарность, дивизия награждена орденом Суворова 2-й степени.

Освобождение Одессы стало одной из блистательных побед Красной армии. Многие офицеры и солдаты были за него награждены орденами и медалями. Орденом Суворова наградили и командира 49-й дивизии гвардии полковника Маргелова.

Боевую характеристику на него писал командир 37-го стрелкового корпуса генерал-майор С. Горохов. В ней указывалось, что полковник тов. В. Ф. Маргелов «достоин присвоения военного звания “ГЕНЕРАЛ-МАЙОР”». Там же сообщается следующее: «Дивизия под командованием тов. Маргелова за весь период наступательных боев показала себя сколоченной боевой единицей, способной выполнять любую поставленную задачу.

В боях за города Николаев и Одессу, в результате повседневных наступательных боев, дивизия под командованием Героя Советского Союза гвардии полковника МАРГЕЛОВА нанесла чувствительный урон в живой силе и технике противника, уничтожено: солдат и офицеров противника — 592, взято в плен — 43, пулеметов — 36, орудий разного калибра — 14, минометов — 14, автомашин — 15, повозок — 50. Захвачено — орудий разного калибра — 7, винтовок — 237, автоматов — 54, пулеметов — 23, автомашин — 981, тягачей — 24, тракторов — 31, паровозов — 6, железнодорожных вагонов — 843, складов разных — 9, также другого военного имущества».

Между тем бои за Одессу имели исключительно упорный характер.

Еще на подступах к городу в районе хутора Шевченко и немецкой колонии Гильдендорф дивизия наскочила на встречную атаку немцев и румын. Атаки повторялись, и тогда командир дивизии ввел в бой артиллерию, сосредоточив ее на участках немецких атак. Снарядов было достаточно, и артиллерия разметала боевые порядки противника и дала возможность гвардейским батальонам продвигаться дальше.

В ночь на 10 апреля передовые подразделения дивизии овладели железнодорожной станцией Товарной и Пересыпью. Утром ворвались в город и завязали бои на Михайловской площади и улице Степовой. Вскоре вышли на Дерибасовскую. Красное знамя на здании, где располагалась немецкая комендатура, укрепил старшина Иванов из 144-го гвардейского стрелкового полка. Группа гвардейцев, которой он командовал во время уличных боев, своим маневром с заходом в тыл противнику предотвратила уничтожение моста, подготовленного к взрыву. Затем на улице Степовой группа старшины отрезала путь отхода немецкой автоколонне. Подожгли несколько головных грузовиков, после чего водители стали разбегаться. Они выскакивали из кабин и тут же попадали под огонь пулемета, установленного старшиной в одном из окон каменного здания.

Полки 49-й гвардейской стрелковой дивизии действовали превосходно. Это был уже не сорок первый год. Маятник войны давно качнулся в обратную сторону и теперь гигантской тяжестью, как будто на него были навязаны сотни и тысячи многотонных танков, орудий, миллионы снарядов и бомб, летел на запад, в сторону Кишинева, Варшавы, Будапешта, Вены, Кёнигсберга и Берлина. И это уже невозможно было остановить и предотвратить никакими перестановками в немецком Генштабе и в войсках, никакими контратаками и контрнаступлениями, никаким новым оружием вроде сверхмощных танков «королевский тигр» или таких же сверхмощных самоходок класса истребителя танков «фердинанд». Фронты Красной армии двигались на запад по той же траектории.

Глава восемнадцатая ГЕНЕРАЛЬСКОЕ ЗВАНИЕ

Жизнь солдата на войне — от боя до боя. Смерть — посередине. Пережил атаку, свою или немецкую, и ты живой до следующей атаки. На войне умирали все — и солдаты, и генералы. Пуля пути не выбирала, летела туда, куда ее пошлет стрелок.

Командир полка не ходит со своими солдатами в атаку. Даже командир батальона не ходит. Маргелов ходил, даже будучи командиром дивизии. Но можно и не ходить в атаку и быть убитым шальным снарядом, залетевшим в расположение штаба полка, дивизии, на передовой НП. Снаряды и мины летают далеко и не разбирают, где солдатский окоп, а где КП полковника. И не раз во время боя к штабным избам и землянкам проникали группы немецких солдат, и тогда за автоматы и винтовки брались все, и офицеры-картографы, и телефонисты. И сам комдив вел огонь из своего надежного маузера, охваченный азартом капитана, разведчика, который имеет задание ворваться в траншею противника и захватить «языка»…

Нет, не брала его пуля ни в бою, ни на передовых КП, у бога войны на него были другие планы.

После завершения Одесской наступательной операции некоторые части и соединения были отведены во второй эшелон. Они нуждались в отдыхе и пополнении. Отвели в тыл и дивизию Маргелова. Ветераны отдыхали, штопали гимнастерки и разодранные в дни боев бриджи, чистили и ремонтировали в полевых оружейных мастерских поврежденные винтовки и автоматы. Отсыпались. Мылись в банях. «Пар на славу, молодецкий, / Мокрым доскам горячо. / Ну-ка, где ты, друг елецкий, / Кинь гвардейскую еще!» Новобранцев обмундировывали, обучали владению оружием.

В конце лета 1944 года советско-германский фронт после короткого затишья вновь задвигался. В полосу боев вступала и 5-я ударная армия, которой теперь командовал генерал Н. Э. Берзарин[21].

Генерал Маргелов вспоминал: «В августовские дни 1944 года начиналась Ясско-Кишиневская операция 2-го и 3-го Украинских фронтов. В те памятные дни я командовал 49-й гвардейской Херсонской стрелковой дивизией, которая входила в состав 3-го Украинского фронта генерала армии Ф. И. Толбухина.

Надо отметить, что о планируемой большой наступательной операции я знал не больше, чем положено было знать в те дни командиру дивизии. 49-я гвардейская после жарких боев по освобождению Николаева и Одессы с боем захватила и удерживала рубеж на левом берегу Днестра возле молдавских городов Григориополь и Дубоссары. Во второй половине апреля 1944 года дивизия одним 144-м гвардейским стрелковым полком форсировала Днестр в районе деревни Чобручи, но начавшийся весенний паводок затопил пойму Днестра, что сделало невозможным переправу остальных полков и артиллерии дивизии. По моему приказу полк оставил свой плацдарм у села Талмаз на правом берегу Днестра и возвратился на исходные позиции. Легко сейчас говорить “форсировали… возвратились…”, но чего это стоило инженерной службе полка — недаром полковой инженер К. Д. Жуков за обеспечение переправы полка при форсировании Днестра на подручных средствах был представлен мною к ордену Красной Звезды.

В течение мая дивизия вела бои по ликвидации немецкого плацдарма в Дароцко-Дубоссарской излучине Днестра, а после ликвидации плацдарма здесь же заняла оборону. Получив в мае — июле пополнение и обучив его, дивизия стала готовиться к форсированию Днестра и освобождению территории Молдавии».

Тем временем севернее земля уже содрогалась. Войска Карельского фронта вышли на советско-финскую границу. 2-й Белорусский фронт проводил Белостокскую операцию. Группа армий «Север» уходила из Прибалтики. 1-й Белорусский фронт смял группу армий «Центр» в Белоруссии, уничтожил в «котле» под Минском несколько немецких дивизий и вышел к польской границе. 1-й Украинский фронт успешно продвигался вперед в рамках Львовско-Сандомирской операции.

Войска 2-го и 3-го фронтов перед группой армий «Северная Украина» стояли пока относительно спокойно. Разведка фиксировала перегруппировку войск противника. Пытаясь восстановить оборону в Белоруссии и Западной Украине, немцы перебросили 12 дивизий, в том числе шесть танковых, из состава группы армий «Южная Украина» на центральный участок Восточного фронта. К тому же у немцев образовалась огромная дыра в Западном фронте — войска союзников наконец-то начали полномасштабную высадку в Северной Франции. На пляжах Нормандии всё лето шла высадка американских, британских и канадских дивизий. Долгожданное открытие второго фронта, которое союзники обещали то после Сталинграда, то после Курской дуги, состоялось. Большая проблема на западе отвлекла с востока часть немецких войск, большое количество самолетов, значительно сократился приток свежих сил. Ресурсы Германии иссякали. Красная армия уже стояла у ворот Третьего рейха. Союзники, конечно же, в некоторой мере облегчили поход наших армий на запад, но не упростили его.

Несмотря на все проблемы и неурядицы, Гитлер приказал любой ценой удерживать южные и балканские рубежи. Германии нужна была румынская нефть, без горючего встанут танки и не поднимутся в воздух самолеты. Поэтому группа армий «Южная Украина» по-прежнему оставалась сильной, мобильной, достаточно оснащенной и для того, чтобы эффективно обороняться, и для того, чтобы опасно контратаковать. Противник удерживал так называемый Ясско-Кишиневский выступ, надежно прикрывая путь вглубь Румынии и одновременно на Балканы.

Бить противника в лоб на тех рубежах, где он был готов встретить любой удар? Израсходовать накопленный ресурс на мощный удар на решающем участке и победить? При этом отдавая себе отчет в том, что такая битва потребует и больших жертв со своей стороны…

Был найден другой вариант, как оказалось, почти гениальный, который вписал Ясско-Кишиневскую наступательную операцию 1944 года в ряд самых блистательных операций Второй мировой войны. Многие высшие военные училища и академии мира до сих пор изучают эту операцию как великолепно задуманную и столь же великолепно исполненную. Историки называют ее «Ясско-Кишиневскими Каннами». В 216 году в Юго-Восточной Италии близ селения Канны Ганнибал атаковал порядки значительно превосходящего войска римского полководца Варрона и искусным маневром на охват разбил их. Командующие войсками 2-го и 3-го Украинских фронтов генералы Ф. И. Толбухин и Р. Я. Малиновский свои «Канны» провели не менее блестяще.

Тридцать первого июля 1944 года командир 10-го гвардейского стрелкового корпуса генерал-майор И. А. Руба-нюк[22] подписал реляцию на награждение полковника Маргелова орденом Красной Звезды — «за выслугу лет в Красной Армии 16 лет 9 мес.». Распространено мнение, что ордена за выслугу давались автоматически: за десять лет службы — медаль «За боевые заслуги», за пятнадцать лет — орден Красной Звезды, за двадцать лет — орден Красного Знамени, за двадцать пять — орден Ленина. Но, как видно из наградного листа на полковника Маргелова, получение очередного ордена «за выслугу» надо было в буквальном смысле выслужить. Комдив свою заслуженную Красную Звезду получил перед ноябрьскими праздниками. К тому времени он был уже генерал-майором.

Первое генеральское звание Маргелову будет присвоено 13 сентября 1944 года. А пока его дивизия была переброшена на Днестр и готовилась к Ясско-Кишиневской операции.

Маргелов о тех днях вспоминал: «Именно в это время мне пришлось некоторое время проваляться в госпитале с переломом ноги — неудачная поездка на мотоцикле. В дивизии было немало трофейных немецких мотоциклов, на которых бойцы гоняли, не соблюдая никаких мер предосторожности. В госпитале я обнаружил, что являюсь далеко не единственной жертвой езды на мотоцикле. Пришлось издать приказ по дивизии, запрещающий езду на “железных конях” без сдачи соответствующего зачета. А так как разгоряченные быстрой ездой и острыми ощущениями гвардейцы не всегда обращали внимание на такую “мелочь”, то для подкрепления своего приказа я лично расстрелял несколько двухколесных машин. Количество “ЧП” в дивизии резко пошло на убыль. После обучения я, еще опираясь на костыли, устроил смотр дивизии. Должен отметить, что в строю пополнение мало чем отличалось от ветеранов — прекрасная выправка, хорошая физическая подготовка, на лицах бойцов видна решимость к схватке с врагом и воля к победе».

Что и говорить, трофеи соблазняли. В Одессе войска, вступившие в город, нахватали много всякого пригодного на фронте имущества. Тыловики наконец восполнили обозное хозяйство крепкими телегами, упряжью. Захватили и много лошадей. Часть их тут же забрали артиллеристы, поменяв своих измученных кляч на хорошо откормленных румынских лошадей и немецких тяжеловозов. Тягачей не хватало, и многие артполки и дивизионы, особенно противотанковые, еще долго, в некоторых частых до самой Победы, использовали конные запряжки. И когда дорвались до автомашин и мотоциклов, тут же «зачислили» их в штат своих подразделений.


Филипп Иванович Маркелов

Агафья Степановна Маркелова

Районный центр Костюковичи в Белоруссии. Здесь прошла молодость Василия Маргелова

Командир курсантской роты Минского военнопехотного училища им. М. И. Калинина старший лейтенант Василий Маргелов. 1937 г.

С женой Феодосией Ефремовной. 1936 г.

На Волховском фронте.

В. Ф. Маргелов (второй справа) с командующим 54-й армией И. И. Федюнинским и членом Военного совета Д. И. Холостовым.

1941 г.

Маргелов — командир 218-го стрелкового полка.

Ленинградский фронт, ноябрь 1941 г.

С бойцами 218-го полка на переднем крае обороны. 1942 г.

На Ленинградском фронте.

22 июля 1942 г.

Командир 49-й дивизии генерал-майор В. Ф. Маргелов. Болгария, сентябрь 1944 г.

«Сын полка» Геннадий Маргелов в Молдавии. 1944 г.

Грамота Герою Советского Союза В. Ф. Маргелову. Золотой Звезды Героя он был удостоен за освобождение Херсона

С новой спутницей жизни Анной Куракиной. Южный фронт, 1943 г.

Сыновья-близнецы Саша и Вася. 1948 г.

Командир американской 11-й танковой дивизии Деген вручает знамя командиру 49-й гвардейской стрелковой дивизии Маргелову

Генерал Маргелов. 1949 г.

Анатолий и Виталий Маргеловы. Таганрог, 1955 г.

Командир 76-й гвардейской воздушно-десантной дивизии Маргелов перед первым прыжком. 1948 г.

Строевой смотр

Командующий ВДВ на учениях

Доклад командующему

В рабочем кабинете штаба ВДВ

Мятежники на улицах Будапешта. 1956 г.

В. Ф. Маргелов вручает Звезду Героя Советского Союза капитану-десантнику Н. И. Харламову, отличившемуся во время венгерских событий

Офицеры 350-го гвардейского парашютно-десантного полка в Чехословакии. Август 1968 г.

Руководители Чехословакии Густав Гусак и Людвик Свобода и командующий Центральной группой советских войск А. М. Майоров. 1969 г.

ВДВ на учениях «Днепр-67»

В. Ф. Маргелов (справа) на учениях «Днепр-67»

После учений «Двина». В. Ф. Маргелов и И. И. Лисов поздравляют десантников. 1970 г.

Учения «Братство по оружию». В. Ф. Маргелов, маршалы А. А. Гречко и П. К. Кошевой, министр обороны ГДР Г. Гофман. 1970 г.

Хлеб-соль в десантном гарнизоне


Маргелову, кроме легковушки, достался мотоцикл. Очень удобно: надел комбинезон, перекинул через плечо ремень с маузером, сел и поехал, куда тебе надо, транспорт скоростной, не требующий хорошей дороги, к тому же возить с собой свиту сопровождающих Маргелов не любил. Как, впрочем, и большинство боевых офицеров высшего командного состава.

Победы пьянили — и порой победители перебарщивали. Случались и выпивки, и драки. Слухи дошли до командующего фронтом. В один из дней стояния на Днестре Федор Иванович Толбухин заехал в расположение штаба 5-й ударной армии. Командарм генерал-лейтенант Берзарин только что прибыл из штаба корпуса. Поставил трофейный мотоцикл, стащил с себя пыльный комбинезон.

— Ради чего вы рискуете? — покачал головой генерал Толбухин и кивнул на трофейный мотоцикл. — Вы даже не пользуетесь шлемом. В мотоциклетном полку это считается серьезным нарушением правил езды.

— Экономлю время, — попытался оправдаться командарм.

— Для экономии времени у вас есть бронетранспортер. Если этого недостаточно, я вам выделю легкий танк. Глядя на вас, и командиры дивизий этим видом спорта начали заниматься. А этот ваш полковник Маргелов чуть шею себе не сломал. Мне уже доложили…

— Генерал Маргелов, — уточнил Берзарин. — Полковнику Маргелову присвоено звание «генерал-майор».

— Ну вот, генерал, а носится на мотоцикле, как мальчишка. Прошу прекратить. Вот закончим войну, откроете армейский спортивный клуб или что-то в этом роде и будете вне службы развлекаться. А пока наведите порядок.

Берзарин подчинился и передал свой BMW в батальон связи. Но, как известно, в Берлине снова сел на мотоцикл. Завел себе мощный, скоростной трофейный немецкий «Ziindapp KS 750», из-за габаритов называемый «зеленый слон». На нем-то он, первый комендант Берлина, и разобьется 16 июня 1945 года на одной из берлинских улиц…

В дивизии шла боевая учеба. Бывший командир 3-го стрелкового батальона 147-го полка капитан В. В. Анфиногенов вспоминал, что в ходе плановой боевой и политической учебы на Днестре комдив Маргелов строго требовал, чтобы в частях и подразделениях дивизии все было направлено на подготовку солдат, сержантов и офицеров к предстоящим боям.

На базе батальона Анфиногенова по приказу Маргелова создали отряд преследования. Батальон получил необходимое количество машин, был усилен саперами, радистами, батареей противотанковых орудий. Все было приспособлено к ведению огня прямо с машин: не только ручные и станковые пулеметы, но даже 82-мм минометы были закреплены на автомашинах и могли вести огонь на ходу. Такие же батальоны создавались и в других дивизиях, входящих в состав 5-й ударной армии Берзарина.

«Отряд преследования, — вспоминал бывший комбат, которому перед наступлением на Кишинев только-только исполнилось 22 года, — проходил особо тщательную подготовку. Здесь надо было учесть всё: сложность управления боем, наивысшую подготовку личного состава, инициативу и находчивость командиров всех степеней, способность вести бой в значительном отрыве от своих частей, возможность ведения боя в окружении и многое другое.

Вскоре стало известно, что генерал Берзарин проводит учение “Наступление усиленного стрелкового батальона на заранее подготовленную оборону противника с боевой стрельбой”. От всех дивизий, входящих в состав армии, выделялось по одному стрелковому батальону, были назначены конкретные сроки проведения учения с каждым батальоном. От 49-й гвардейской дивизии был выделен батальон В. Анфиногенова. Сроки были очень сжатые. До проведения учения оставалось 10–12 дней.

Генерал Маргелов лично, вместе со своими помощниками — заместителем по тылу Криворотько и начальником политотдела дивизии Миролевичем занялся подготовкой батальона к выполнению этой задачи. Мелочей не было. Экипировка батальона и подгонка обмундирования, каски — обязательно (хотя в бою их, как правило, не носили), проверка оружия и занятия, занятия, занятия. Вначале — по подразделениям (повзводно, поротно), отдельно с офицерами, а затем в составе всего батальона сначала без стрельбы, а на двух заключительных занятиях — с боевой стрельбой. Особое внимание придавалось организации взаимодействия, управлению подразделениями батальона, сигналам, ведению огня из всех видов оружия.

На приданную батальону артиллерийскую батарею и минометную роту полагалось выделить по одному боекомплекту снарядов и мин, но, как выяснилось на учениях, Маргелов на свою ответственность выдал по два боекомплекта.

Наконец настал день учений. Ночью батальон совершил 10-ти километровый марш к месту их проведения. Была получена боевая задача на наступление, комбат с офицерами батальона и приданными подразделениями провел рекогносцировку и отдал боевой приказ на наступление. Все это неоднократно отрабатывалось и прошло довольно-таки гладко.

По сигналу начала наступления началась обработка переднего края всеми видами огня, в ходе которой батальон вышел на рубеж атаки. В небо взвились ракеты — сигнал переноса огня на вторую позицию и к атаке “противника”. Подразделения дружно пошли в атаку, но в чем дело? Почему артиллерия и минометчики не переносят огня в глубину обороны? Комбат повторил по телефону приказание о переносе огня, но снаряды и мины продолжали рваться на первой позиции. Вот среди разрывов замелькали фигурки передовых солдат. Капитан Анфиногенов в ужасе схватился за голову — что будет? И тут огонь был перенесен. Комбат облегченно вздохнул. А подразделения батальона с криком “Ура!” овладели первой позицией и с хода атаковали вторую.

Что же произошло? Почему по команде комбата не был перенесен огонь в глубину обороны “противника”? Как потом выяснилось, на огневой позиции минометчиков был генерал Маргелов и запрещал до самого критического момента перенос огня. Командир минроты капитан Титов, естественно, выполнил его приказ. Так на деле Василий Филиппович показал, что значит идти в наступление под прикрытием своего огня, за огневым валом. Он своих подчиненных командиров постоянно учил и требовал как можно ближе держаться к разрывам своих снарядов, объясняя, что это спасет много человеческих жизней. Из наступавших никто не пострадал, эффект атаки был замечательный.

Далее по ходу учения батальон был контратакован танками и пехотой. Главное в этой атаке заключалось в обкатке танками солдат, находившихся в окопах и траншеях, выработке танкоустойчивости, способности воинов безбоязненно пропускать танки через свои оборонительные позиции, уничтожать их гранатами и из ПТР, отсекая огнем пехоту от танков. И эта задача также была решена успешно, ни один солдат не дрогнул, все вели себя мужественно и умело “уничтожали” танки и живую силу “противника”.

На разборе учений, который проводил командарм Берзарин, была дана высокая оценка боевой выучке личного состава батальона, его офицеров. Особенно высокую оценку получила минометная рота батальона.

За успешное выполнение поставленных задач на учении Берзарин наградил 12 человек сержантов, солдат и офицеров боевыми медалями, а командир минометной роты капитан Титов был награжден орденом Красной Звезды. В последующих боях в ходе Ясско-Кишиневской операции и по освобождению Румынии маргеловцы применили на практике то, чему их упорно учили во время передышки старшие командиры и сурово требовал боевой комдив Маргелов».

Боевая учеба — большая и кропотливая работа. Никто не может подсчитать, скольким бойцам эта работа сохранила жизни в реальном бою. Одно несомненно — многим.

Из воспоминаний генерала Маргелова: «49-я гвардейская в эти дни занимала рубежи на правом фланге 3-го Украинского фронта и была подчинена 5-й ударной армии генерала Н. Э. Берзарина — того самого, который стал первым советским комендантом Берлина. Я слышал, как бойцы называли его между собой “солдатским” генералом. По опыту знаю, что такое неофициальное звание бывает заслужить потруднее, чем некоторые официальные. Командующий дневал и ночевал в частях, вникал во все детали нашей подготовки к наступлению. А подготовка была непростой: пополняли боезапас, доставали бензин, дизельное топливо, плавсредства. Ведь впереди были не только три линии вражеской обороны и система инженерных заграждений глубиной до 80 километров, но и десять больших и малых рек и речек, поймы которых (по-румынски — “бал-ты”) были залиты водой. И все это пехотинцам предстояло преодолеть и прорваться к Кишиневу, а дальше пройти с боями по дорогам Румынии.

Вечером 19 августа в полосе обоих фронтов была произведена разведка боем. Она позволила установить, что противник занимает оборону в прежней группировке.

Наступление советских войск в Ясско-Кишиневской операции началось 20 августа после артиллерийской, а на 3-м Украинском фронте — и авиационной подготовки».

Успех наметился сразу. Контратаки противника, какими бы мощными они ни были, уже не могли остановить фланговые, охватывающие удары двух фронтов. Через четверо суток два потока войск вышли к переправам на реке Прут и соединились в районе Хуши. В кишиневском «котле» оказались 18 немецких дивизий и 3-я румынская армия. К 26 августа была полностью освобождена Молдавская ССР. 27 августа прорван Фокшанский укрепрайон. К 29 августа войска 3-го Украинского фронта освободили Тулчу, Галац, Брэнду, Констанцу. Ворота в Румынию были открыты.

49-я дивизия находилась в резерве командующего 3-м Украинским фронтом, двигаясь во втором эшелоне наступающих войск. Четыреста километров марша без непосредственного соприкосновения с противником. Жара, пыль. Спуск, подъем. Предгорья. Уже на марше дивизия вошла в состав 10-го гвардейского стрелкового корпуса. С 23 по 27 августа ее полки стояли в заслоне западнее Кишинева против находящейся в Ясско-Кишиневском «котле» 420-тысячной группировки немецких и румынских войск.

«В упорных ожесточенных боях наносили гвардейцы мощные удары по отчаянно сопротивляющемуся противнику, — вспоминал генерал Маргелов. — Но те жаркие бои лета сорок четвертого года, те бои под Шерпенами, Хуши, Бакэу — едва ли не самые памятные за всю мою полувековую службу. Обстановка была такая, что порою не сразу понимали, кто кого окружил: мы — немцев? они — нас? Пришлось все дивизионные тылы держать на передовой. Даже медсанбат я посадил в один из полков — боялся, что фашисты вырежут… Не раз приходилось и лично мне со штабом отбивать нападения таких групп немцев. Бок о бок с нами отражали нападения противника и наши медработники, в том числе и моя гвардии капитан медицинской службы Анна Александровна — Анка, метко стреляя из личного пистолета, лично поразила нескольких вражеских солдат.

Оглядываясь назад, скажу, что свою 49-ю из августа сорок четвертого и сегодня целиком бы взял в десант — такая была дивизия…

В эти дни нашими войсками был освобожден Кишинев. Но, хотя дивизия непосредственно в Кишинев не входила, она активно способствовала успешному проведению Кишиневской операции и закрепляла победу.

Пришлось здесь опять повоевать с 6-й, воссозданной Гитлером вместо погибшей на Волге и названной в рейхе армией “мстителей”. Сражались “мстители” упорно, зло, но судьбы своих предшественников не избежали. Приведу ставшее мне известным после войны свидетельство в журнале боевых действий группы армий “Южная Украина”: “Окруженные корпуса и дивизии 6-й армии окончательно должны рассматриваться как потерянные… это представляет собой самую большую катастрофу, какую когда-либо переживала группа армий”.

После освобождения Кишинева наши войска серией ударов расчленили группировку противника и зажали его в кольцо между Лопушна — Котовское — Минжир. Затем и эта основная его часть была разделена пополам и уничтожена по отдельности.

В те дни на перекрестках дорог Котовского района можно было видеть указатели с надписью: “В плен — сюда”. По дороге в Кишинев двигались огромные колонны немцев, которых конвоировали один-два советских солдата или группа крестьян из окрестных сел. К 3 сентября окруженная группировка была полностью ликвидирована.

Но вот отгремели ураганные смерчи боев. Ясско-Кишиневские “Канны” завершились полной победой советских войск.

В ходе боев с 20 августа по 3 сентября советские войска уничтожили 22 немецких дивизии, в том числе 19 дивизий, оказавшихся в окружении, разгромили почти все румынские дивизии, находившиеся на фронте, 8 бригад штурмовых орудий, 11 артиллерийских полков, 17 отдельных артиллерийских дивизионов и свыше 35 специальных частей. Общие потери противника: убитыми 210 тысяч, пленными 208 600 солдат и офицеров. Взято в плен: 2 командира корпуса, 12 командиров дивизий и 13 генералов. Противник потерял: самолетов — 351, танков и самоходных орудий — 586, орудий разного калибра — 5576, минометов — 3261, пулеметов — 19 105, автомашин 46 640.

Враг понес настолько большой урон, что для восстановления сплошного фронта ему потребовалось около месяца. Продвинувшись на глубину 320–350 километров, советские войска вышли в центральные районы Румынии и приблизились к границам Болгарии.

Двадцать третьего августа 1944 года в Румынии была свергнута монархо-фашистская диктатура И. Антонеску, в Бухаресте началось вооруженное восстание. Вскоре румынские войска повернули штыки против фашистской Германии.

Честно говоря, еще задолго до Ясско-Кишиневской операции я не замечал у румын особого боевого рвения. Допрашивая пленных, чувствовал их нелюбовь к своим германским союзникам, нежелание воевать за чуждые Румынии, румынскому народу интересы. В сорок четвертом году эти настроения еще больше усилились. Нередко без единого выстрела сдавались в плен целые румынские части, добровольцы принимали участие в боях против гитлеровцев. В те времена в состав 2-го Украинского фронта вошла 1-я румынская пехотная добровольческая дивизия имени Тудора Владимиреску. А позже, в Венгрии, я уже воевал вместе с механизированной румынской дивизией против общего врага. Но в августе сорок четвертого Румыния только делала свой исторический выбор…»

* * *
Под Кишиневом, Шерпенами и Хуліи, когда войска перемешались и было не всегда понятно, где свои, а где противник, Маргелов беспокоился за судьбу Анны Александровны и сына Генки, который был рядом.

Отец Маргелова Филипп Иванович, не дожидаясь прихода в Костюковичи немцев, увез Агафью Степановну и Генку подальше от войны, в Тамбовскую область. Впоследствии Агафья Степановна перебралась к дочери Марии в Молотов (так тогда называлась Пермь). Там же, в Молотове, во время войны жила с сыновьями вторая ее невестка Феодосия Ефремовна. Общались ли они там, неизвестно. Филипп Иванович вернулся в Белоруссию. Немцы арестовали его как отца красного командира и расстреляли.

Летом 1944 года Маргелов послал в Молотов своего адъютанта. Адъютант отвез матери и семье сестры комдива посылку и письмо. Он также передал посылку Феодосии Ефремовне и сыновьям Анатолию и Виталию. В обратный путь с ним увязался Генка. Рассказ об отце, о том, что его папка лихо бьет фашистов, так впечатлил мальчишку, что он исчез в день отъезда адъютанта из дому и неожиданно появился в вагоне отъезжающего поезда, когда ничего сделать было уже нельзя. Так парень оказался на фронте. Отец обнял сына, задумался и направил его в медсанбат под покровительство Анны Александровны.

Генка унаследовал от отца не только внешность и стать, но и темперамент. Анна Александровна сшила мальчишке армейскую форму, подобрала сапоги. Однажды в медсанбат принесли раненого разведчика. Генка ухаживал за ним. Разведчики часто приходили к своему товарищу, приносили ему продукты и табак. Мальчишке понравилась та крепкая дружба, которая объединяла семью разведчиков, и он зачастил к ним. А вскоре до командира дивизии дошли слухи, что Генка ходит в разведку. Сын начальника штаба полковника В. Ф. Шубина тоже был при отце. Но он был на три года старше Генки, ходил в разведку и уже имел медаль «За боевые заслуги».

Узнав о разведке сына, Маргелов в воспитательных целях для начала посадил Генку на гауптвахту и пригрозил отправить в тыл к бабушке. Несколько дней угроза действовала, но вскоре стало известно, что мальчишка снова ходил с разведчиками в немецкий тыл.

А однажды Генка чуть не погиб. При санчасти был кавалерийский конь под седлом. Генка ухаживал за ним, кормил, чистил, водил на реку купать. Любил скакать. За рекой лежала степь. И вот он переправился на другой берег и пришпорил коня. Скакать на вольном просторе было великим удовольствием и для всадника, и для коня. Откуда ни возьмись, появился немецкий истребитель. «Мессершмитт» пролетел на бреющем, чтобы разглядеть всадника, сделал разворот и лег на боевой курс. Генка смог увести коня из-под трассы пуль. Но при втором заходе опытный пилот все же поймал коня в прицел. Конь рухнул, едва не придавив Генку. Мальчик побежал к реке, чтобы спрятаться под берегом. Несколько раз немец заходил на одинокую цель, но попасть так и не смог. Генка добежал до берега, в госпиталь вернулся весь подранный, в крови и ссадинах. Доложили отцу. Ремень. Гауптвахта.

Чтобы избежать беды, Маргелов решил отправить сына в Суворовское училище. Анна Александровна занялась его учебной подготовкой, а некоторое время спустя отвезла Генку в Тамбов, где тот успешно выдержал экзамены по всем дисциплинам. Забегая вперед надо сказать, что Геннадий Васильевич Маргелов по окончании СВУ поступил в военное училище, стал офицером-десантником, сделал великолепную карьеру в Советской армии, честно служил родине, продолжая отцовские традиции, и дослужился до генеральского звания. Умер он в Санкт-Петербурге 2 февраля 2016 года.

Глава девятнадцатая ЗАГРАНИЧНЫЙ ПОХОД

В конце августа 1944 года дивизия получила приказ выступить к реке Прут в район Кагула. После стокилометрового марша переправились на понтонах через реку и сразу же оказались на румынской территории. Никакого штурма, никакого боя. Так начался заграничный поход 49-й гвардейской стрелковой дивизии в составе войск Красной армии. Война вступала в свой завершающий этап.

Авиация и тяжелая артиллерия здесь уже поработала, да и части первого эшелона прошли. Окрестности и весь пейзаж один к одному напоминали те, которые они видели за Прутом на советской территории. Но вид сожженных войной деревень, разбитых в пух и прах городков, исковерканных дорог, вытоптанных копытами танков и самоходок, солдатскими сапогами трех армий полей не трогал никаких душевных струн, которые бы могли отдаваться эхом жалости, сочувствия и иного человеческого трепета. В ротах и батальонах шли солдаты недавнего призыва, пережившие немецкую и румынскую оккупацию. Они видели своими глазами, как оккупанты устанавливали на их родной земле «новый порядок». Командиров и политработников это настораживало. Никто не знал, как поведут себя войска, оказавшись лицом к лицу с противником на чужой территории. Сверху были спущены директивы, которые предписывали применение самых жестких мер к мародерам и насильникам; каждый эпизод необоснованной жестокости по отношению к румынским солдатам и румынскому населению должен был наказываться решительно, вплоть до расстрела.

Маргелов на одном из совещаний с политработниками и командирами полков, батальонов и рот сказал, что сейчас не сорок первый год и расстрелами должного порядка в войсках не наведешь, что надо с людьми разговаривать, в каждой роте, в каждом взводе, в каждом отделении найти человека, который мог бы убедить своих товарищей в том, что они вступают на фашистскую территорию не как фашисты, а как освободители. Убеждать и убеждать людей, что они — люди.

Когда он это произнес, как вспоминают ветераны, участвовавшие в том совещании, с минуту стояла напряженная тишина. Ее прервал сам командир дивизии:

— Понимаю, задача не из простых. Это вам не высотку взять. И даже не Днепр форсировать. Тут надо найти нужные слова, нужный тон. Особо обратите внимание на тех бойцов, у кого родственники погибли в оккупации. В бою их держите при себе.

Да, думал Василий Филиппович, легко сказать… За каждым произнесенным словом вставал отец. Его душа так же металась в сомнениях, злобе и желании отомстить за родную кровь. А как же убедить тех, кто потерял братьев, сестер, родителей, у кого на глазах насиловали жен…

Наступало время другой войны. Войны с самим собой.

Обстоятельства помогли. Как вспоминал сам Маргелов, «в течение всего сентября дивизия совершала марш, не соприкасаясь с противником. Прошли через Галац, Брэилу и дальше на юг. 6 сентября в районе Хыршова переправились через реку Дунай и по правому берегу продолжили марш к болгарской границе. Румынские солдаты и офицеры выходили из камышовых зарослей и пачками сдавались в плен. В ночь на 7 сентября у деревни Стына Кадыней дивизия вступила на территорию Болгарии для изгнания хозяйничавших там немцев. Болгарский народ и армия, питая исторические дружеские чувства к русскому народу, сердечно встретили Красную армию, с благодарностью за ее освободительную миссию. В тот же день дивизия овладела Силистрой. После короткого отдыха в районе Силистры части дивизии 15 сентября погрузились на болгарские транспортные суда и баржи и поплыли вверх по Дунаю».

Об этом круизе вверх по Дунаю от Силистры до Ко-рабии стоит сказать особо. Сейчас это часть одного из самых дорогих туристических маршрутов по Дунаю. А тогда солдаты генерала Маргелова грузились в разнокалиберные речные суда, которые тут же отчаливали от пристани и уходили вверх по течению. Вскоре все эти катера, баркасы, буксиры с баржами, глиссеры и полуглиссеры выстроились в единую кильватерную колонну. Они волокли по реке русскую дивизию, пришедшую сюда из-под Херсона и Одессы, пушки, минометы, лошадей, мешки с фуражом, ящики с патронами и продовольствием, медсанбаты. На флагманском пароходе на капитанском мостике стоял высокий стройный генерал в новеньких погонах. На боку висела потертая и побитая деревянная кобура, из которой торчала ребристая рукоять маузера.

Идти по Дунаю было весело и любопытно. Солдаты крутили головами, бросали в мутные воды «реки империй» окурки, переговаривались, травили байки и анекдоты. На соседних судах слышались гармошки, залихватские песни и забористые, как моршанский табак, частушки. Время от времени над флотилией генерала Маргелова пролетали истребители. Заходили парами то спереди, то по курсу движения судов, снижались, помахивали крыльями и уходили то в сторону левого, болгарского берега, то в сторону правого, румынского. Прикрытие с воздуха, как и обещали. Пилотам тоже, должно быть, весело было смотреть на дивизию и ее странную флотилию. Русские войска шли по следам корпуса Суворова. Всё в который уже раз повторялось в мировой истории войн. На этот раз входили без барабанного боя, но под торжество гармошек и трофейных аккордеонов.

Иногда над Дунаем проносились эскадрильи илов. Где-то северо-западнее у них была работа. Туда они уходили нагруженными, с «эрэсами» под плоскостями, назад, на свои аэродромы, неслись налегке. Где-то продолжалась война. И 49-я дивизия спешила именно туда. Дунай то разветвлялся, образуя многочисленные протоки и острова, заросшие лесом, то снова собирался в могучее русло.

Еще 31 августа 1944 года советские и румынские войска, повернувшие штыки на запад, вошли в Бухарест. После Ясско-Кишиневской бойни охота воевать против Красной армии у румын отпала окончательно. 23 августа в Румынии вспыхнуло восстание против фашистского режима диктатора Иона Антонеску. Через два дня советское правительство заявило, что «не намерено аннексировать румынскую территорию или насильственными методами изменять государственный строй». Король Михай, арестовавший Антонеску, остался во главе Румынии и даже получил позже высший советский орден «Победа».

Перед вступлением в пределы Болгарии СССР объявил этой стране войну как союзнице германского рейха. Но болгарская армия при подходе советских войск из казарм не вышла. В Софии произошел государственный переворот. Сторонники прогерманской ориентации были арестованы и впоследствии расстреляны. Новое правительство объявило войну Германии. 5 сентября части 3-го Украинского фронта без единого выстрела перешли румыно-болгарскую границу. 9 сентября Красная армия официально прекратила боевые действия против Болгарии. 16 сентября, когда флотилия генерала Маргелова причалила к берегу румынского города Корабии и начала свой марш к Южным Карпатам, советские войска вошли в Софию.

Болгария во время Второй мировой войны вела себя сдержанно. Единственная из союзников Германии, она не послала свои войска против Красной армии, хотя в декабре 1941 года объявила войну США и Великобритании. Когда же советские войска начали свой путь на запад, болгарские солдаты и офицеры присоединились к этому освободительному походу и приняли участие в боях на югославской земле против вчерашних своих союзников. Отчасти это в характере «братушек» — поддерживать сильного. Но и исторические симпатии к России тоже были сильны. 290 тысяч насчитывала болгарская армия, которая встала рядом с Красной армией, из них 31 910 человек погибли в боях. 360 болгарских солдат и офицеров награждены советскими орденами, 120 тысяч — медалью «За победу над Германией». 750 советских солдат, офицеров и партизан удостоены болгарских орденов. 96 тысяч — медалей. У генерала Маргелова было пять болгарских наград разных степеней. Большинство из них он получит после войны. Особенно он дорожил медалью «100 лет освобождения Болгарии от османского ига», врученной в 1978 году на приеме в болгарском посольстве.

Гвардейцы Маргелова выгрузились в Корабии, перешли Трансильванские Альпы. Дивизия догоняла фронт, но война двигалась на запад быстрее, значительно опережая ее марш. В городе Крайова остановились на отдых после 150-километрового перехода. Полки принимали пополнение. Ветераны дивизии сразу заметили: «Если пополняют, то не сегодня-завтра в бой». Так и случилось. Дивизию повернули назад к Дунаю, где она атаковала противника и с ходу вошла в город Дробета-Турну-Северин. В этом и последующем боях особенно отличались храбростью и дерзостью бойцы из недавнего, «крайовского» пополнения. Дело в том, что прибыли они в основном из концлагерей и партизанских отрядов. Повидали «новый порядок», хлебнули от него полной чашей, настал час мести. Маргелов предупредил командиров: солдаты хорошие, надежные и умелые в бою, но за ними нужен глаз да глаз, особенно на марше и вне боя.

Вот что вспоминал об этом пополнении бывший командир взвода автоматной роты лейтенант А. В. Ткаченко: «Когда мы отдыхали на очередном привале, прибыло пополнение, призванное полевыми военкоматами. Мы удивились: как? в Румынии? полевыми военкоматами? Когда пополнение пришло в роты, мы увидели, что это русские, наши. В Румынии были освобождены много концлагерей, где содержались военнопленные. После проверки офицерами СМЕРШа многих из них, кто не был истощен и кто изъявлял желание воевать, направили в маршевые роты и — на передовую. Многие из них в плен попали в сорок первом году, в первые дни войны, раненые или контуженые. Они очень хотели воевать, буквально рвались в бой. Правда, некоторые из них получили глубокие психологические травмы. Эти травмы проявлялись по-разному. Некоторые, к примеру, до первого боя панически боялись противника. Испытывали просто патологический страх. Потом, когда видели трупы немцев, перебарывали в себе этот страх и становились хорошими, стойкими солдатами. Такими же, как все».

Когда командир дивизии бывал в окопах первого эшелона, он часто разговаривал с этими солдатами. В первые дни по прибытии они сильно отличались от его ветеранов, их было легко распознать. Маргелов расспрашивал о семье, отдавал распоряжение штабным работникам, чтобы сделали необходимые запросы для розыска родных, подбадривал. Слово генерала для них имело большое значение. Раны от пули или осколка заживают сравнительно быстро. Раненые и контуженные пленом порой возвращались к нормальной человеческой жизни годами. Маргелов это понимал и внушал подчиненным, чтобы проявляли к новичкам больше внимания, терпимее относились к особенностям их психики.

После Дробеты там же, в Валахии, начали преследование отходящего противника. Пленные, захваченные в городе и окрестностях, показали, что перед ними стоит дивизия СС, что в Дробете-Турну-Северине находились лишь арьергард и немногочисленные заслоны, что основные силы ушли в горы и заняли оборону на перевале западнее города.

Дивизия по-прежнему входила в состав 10-го гвардейского стрелкового корпуса. Корпус прикрывал стык 2-го и 3-го Украинских фронтов и временно был передан 46-й армии. Предоставим слово участнику марша через Трансильванские Альпы, бывшему командиру пулеметной роты 2-го батальона 149-го гвардейского полка старшему лейтенанту Любиму Николаевичу Ефременко. В своем рассказе Любим Николаевич, может, где-то и подлил красок погуще, но история его в любом случае интересная и в наше повествование ложится весьма органично, почти отдельной главой.

«Командовал нашей дивизией легендарный комдив Маргелов Василий Филиппович, бывший моряк — значит, самый надежный командир. Наверное, поэтому направляли нашу дивизию на самые трудные и ответственные участки фронта.

Расстояние от города до перевала, где засели эсэсовцы, дивизия прошла менее чем за сутки. Недалеко пролегала дорога в сторону Югославии, к городам Бела-Црква, Пан-чево и дальше на Белград. С нашей стороны к обрывистому перевалу подобраться было очень трудно, так как здесь проходила дорога, по которой все время двигались немецкие танки и самоходная артиллерия. По обеим сторонам дороги располагались пулеметные гнезда, автоматчики в окопах, площадки с зенитной артиллерией. Над дорогой с одной стороны нависала горная круча. Начинать операцию должны были югославские партизаны ударом эсэсовцам в тыл. Мы простояли двое суток, ожидая удара югославских партизан по перевалу, чтобы атаковать фрицев вместе. Но югославов все не было.

Тогда вызывает меня на свой командный пункт комдив Маргелов и приказывает отправиться в тыл к немцам в обход через лес, чтобы ударить по врагу с тыла. Но начальник штаба дивизии полковник Шубин Валерий Федорович запротестовал: “Василий Филиппович, посылай кого-нибудь постарше, а Любима Ефременко на отдам!” Хоть шел мне тогда двадцать второй год, но я считал себя бывалым воином. Василий Филиппович выругался и назначил старшим группы командира батальона гвардии майора Зеленева, а меня его замом. С нами направили троих пулеметчиков, троих минометчиков, пятерых автоматчиков, саперов, радиста, санитара, всего где-то до взвода, с собой взяли полный комплект патронов и мин. Все боеприпасы погрузили на лошадь. Дали нам проводника из местных, и мы двинулись в обход по лесу в тыл к немцам.

Фрицы нас заметили и обстреляли. Пришлось взять немного правее. Началась сильная гроза с дождем. Когда мы дошли до домика лесника, то обнаружили, что пропал проводник и отстал командир одного из пулеметных расчетов — гвардии старший сержант Василий Грабенко. Комбат Зеленев приказал мне найти его. Перед уходом я предложил комбату уйти из домика лесника в лес, на противоположный берег реки, так как исчезновение проводника внушало мне опасение.

Итак, я отправился искать своего сержанта. По пояс в воде я переправился через ручей, который после дождя стал глубоким и быстрым, и пошел обратным путем по знакомой тропинке. Метров через двести, в пещере, я нашел своего Грабенко. Он сильно натер ногу. Минут двадцать мы приводили его ногу в порядок. И тут вдруг послышался топот кованых сапог и немецкая речь. Это шел дозор противника. Перед пещерой немцы остановились. Видимо, что-то почувствовали или уже обнаружили наш след. Дали внутрь пещеры очередь из автомата. Мы с сержантом прижались к стене у самого входа, за небольшим выступом. Он-то нас и спас. Как только мимо нас простучал сапогами последний солдат, старший сержант Грабенко быстро отстегнул противотанковую гранату и бросил им вслед. Взрыв гранаты смешался с раскатами грома. Послышались крики, стрельба, стоны раненых. Потом все стихло. Немцы быстро собрали оружие убитых, забрали раненых и другой тропой, проходившей позади пещеры, убрались восвояси, оставив четверых убитых автоматчиков.

Позже стало ясно, что благодаря точному броску гранаты старшего сержанта Грабенко немцы не дошли до группы комбата и это спасло жизни наших товарищей. Осмотревшись, мы переправились через ручей, где ожидали встретиться с нашими товарищами, но их там не оказалось. Дождь и гроза не прекращались. Мы направились лесом к дороге, проходившей под обрывом на глубине примерно около восьмидесяти метров. Дорога контролировалась немцами. Под прикрытием леса мы пробрались к самому краю обрыва. Внизу по дороге двигался бронетранспортер. Я хотел его подорвать, но Василий упросил меня разрешить это сделать ему самому. Он лег на дерево, которое нависало над обрывом, и точно метнул гранату. Раздался мощный взрыв, началась беспорядочная стрельба. Но все обошлось. По-видимому, немцы решили, что это взорвалась мина. Дорога была заминирована. Мины стояли на обочинах.

Мы передвигались сначала ползком, боясь, что нас обнаружат, потом осмелели и пошли в полный рост, держа направление к домику лесника. Вдруг в свете молнии увидели перебегающих тропу людей. Дождались темного промежутка между молниями и перебежали к большим деревьям, залегли. Прислушались: слышалась славянская речь.

Внезапно за нашими спинами выросли несколько парней, направили на нас автоматы. Повели к своему командиру. Командир спросил, из какой мы дивизии, и, когда узнал, то сначала обнял нас, а потом отругал за самовольный взрыв бронетранспортера:

— Вы могли сорвать нашу операцию.

Это оказался отряд югославских партизан, которых уже несколько дней ждала наша дивизия. Здесь, в отряде, я повстречал своего земляка Ивана Николаевича Гладкого, 1918 года рождения. Он ушел на фронт в 1941 году, попал в плен, бежал и теперь воевал в югославском партизанском отряде.

Я сообщил командиру партизан пароль: зеленая ракета — прибыли на место; красная — начало штурма.

Мы стали проситься разрешить нам пойти на выполнение задания вместе с партизанами, но командир нам отказал, посмотрел на старшего сержанта и сказал, что возле домика лесника он выставил часовых и пулемет для охраны комбата со взводом, что комбат спит и что нам тоже пока можно отдохнуть и просушиться. Еще он сообщил, что партизаны казнили нашего проводника, который пытался перебежать к немцам.

Из этой операции не вернулся мой земляк Иван Гладкий — пал смертью храбрых.

Мы отправились к домику лесника. Дождь и гроза наконец-то прекратились. Мой Грабенко с окровавленной ногой, в ботинке, привязанном к ступне обмоткой, шел рядом. Когда мы подходили к домику лесника, позади уже слышалась артиллерийская канонада и шум боя — штурм перевала начался.

На высотке при входе в лес стоял пулемет МГ-34, а вокруг домика лесника стояли часовые югославских партизан. Сон нашего комбата охранялся надежно.

Когда мы вошли в домик лесника, все действительно спали. Даже часового не выставили. Вот так разведчики! Стук двери пробудил комбата, он вскочил, продрал глаза. Спросил меня, что там. Грохот боя был хорошо слышен. Я мрачно пошутил: проводник — предатель, и мы окружены противником… Я сел прямо у входа на пол и моментально уснул. Комбат принялся меня трясти. Но Грабенко засмеялся и успокоил его: “Это пошли в бой югославские партизаны”. Командир сообщил им пароль, они дали зеленую и красную ракету и пошли на штурм.

Не прошло и часа, нас подняли. Впереди нашей группы шагал отдохнувший комбат, а я, сонный и грязный, — замыкающим. Как только вышли из леса, увидели прямо возле дороги уничтоженные минометы и противотанковые орудия противника. Тут ко мне подбежал комбат Зеленев и, оглядевшись по сторонам и убедившись, что никто нас не слышит, стал просить, чтобы я никому не рассказывал, как он со взводом все проспал. Я согласился молчать, но при условии, что он подпишет мое ходатайство о награждении старшего сержанта Грабенко орденом Славы сразу двух степеней — за каждый точный бросок гранаты. Комбат был вынужден согласиться. А я написал ходатайство о награждении и отдал его на подпись командиру полка гвардии полковнику Лубенченко.

Мы пошли догонять свой полк, а я — свою роту. Шел и только теперь заметил, какие красивые Карпаты, как сверкает в лучах солнца лес после дождя и как красиво стоят дома какой-то деревушки на южном склоне на югославской стороне».

Общей атакой по фронту и с тыла немецкая оборона на перевалах была сбита. Дивизия начала переход через Трансильванские Альпы. Марш через перевал растянулся на четверо суток.

Полки двигались ускоренным маршем. Тылы отставали. К тому же обозначилась еще одна существенная проблема, которая в период действий дивизии в составе армии решалась просто. Пополнение поступало необмундирован-ным. Ни сапог, ни ботинок, ни шинелей, ни снаряжения. А солдату без шинели и босиком воевать тяжело. Что делать? Русский человек, как известно, из всякого положения выход найдет, а уж солдат тем более. Чей солдат из топора щи варил? Не немецкий, конечно, и не румынский. Русский! Отыскали старые автокамеры, ротные сапожники накроили из них заготовок и пошили постолы — в таких ходили местные крестьяне, правда, их обувка была из кожи. Но ничего, на безрыбье и рак рыба… Вместо шинелей выдали трофейные одеяла, а каски надели немецкие. Рисовали красную звезду и — в бой. Кстати, в 49-й гвардейской стрелковой дивизии ношение немецких касок было делом обычным еще с сорок третьего года.

После марша — снова бой.

Из воспоминаний генерала Маргелова: «30 сентября после длительного горного марша части дивизии вступили в бой за деревню Шопотул-Ноу. Противник стремился любой ценой удержать деревню за собой. Потеря этого пункта означала для немцев дальнейший отход и предоставление широкого маневра нашим войскам. Западнее, в восьми километрах, начиналось плоскогорье. Неоднократные попытки наших частей взять Шопотул-Ноу с фронта лобовой атакой успеха не имели.

Сразу после марша, на основе полученных дивизионной разведкой данных и короткого доклада начальника штаба дивизии, оценив сложившуюся обстановку, я принял решение использовать внезапность наступления нашей дивизии, а также выгодное направление атаки некоторых подразделений дивизии. Командиров полков я призвал действовать дерзко, инициативно, но на рожон не лезть, действовать в тесном взаимодействии с соседними частями и подразделениями.

Так 1-й гвардейский стрелковый батальон 144-го гвардейского стрелкового полка по моему приказу вышел на западную окраину Шопотул-Ноу и с тыла обрушился ураганным огнем на противника. Дело дошло до рукопашной схватки. Гвардейцы, следуя за своим командиром Чекаловым, беспощадно уничтожали фашистов и захватили Шопотул-Ноу.

Немцы отошли, взрывая за собой мосты, минируя дороги и делая завалы. Гвардейцы преследовали их по пятам, не давая сколько-нибудь закрепиться до рубежа Кэрбуна-ри, который представлял собой узел горных дорог.

У немцев в Кэрбунари была очень выгодная позиция. Все подступы к населенному пункту просматривались и были хорошо пристреляны из пулеметных гнезд и замаскированной артиллерией. Взять в лоб этот узел было трудно и привело бы к большим потерям личного состава. Поэтому я дал приказ силами одного батальона обойти село и атаковать одновременно и с тыла, и с фронта.

В дождливую темную ночь тот же первый батальон под командованием майора Чекалова полез на кручи, пробираясь сквозь густые заросли леса. Пулеметы несли на себе, на руках катили пушки. Одновременно на других направлениях велись отвлекающие действия специально выделенными усиленными полковыми группами силами до роты.

Перед наступлением заместитель командира батальона по политической части гвардии капитан Алексеенко рассказал бойцам о знаменитом походе русского полководца Суворова через Альпы. Я выразил уверенность в том, что мои гвардейцы не посрамят чести русского оружия и не уступят своим славным предкам в силе духа, а уж мужества и отваги им не занимать! Воодушевленные бойцы поклялись умело, не жалея сил и самой жизни, победить врага.

Многие солдаты, одетые в резиновые постолы, скользили по мокрым камням, падали, вновь поднимались и все-таки шли вперед. В назначенный час батальон вышел в тыл укрепленному пункту и подал условный сигнал. Началась атака одновременно с тыла и с фронта. Гвардейцы Чекалова, прикрываясь огнем артиллерии и минометов, ведя массированный огонь из пулеметов и автоматов, с криками “Ура!” стремительно продвигались вперед.

Путь дивизии был расчищен. Полки бросились в яростную атаку. Противник пришел в смятение, его оборона рассыпалась на отдельные очаги сопротивления, которые скоро были подавлены. Враг был полностью разбит. Я сам слышал, как сожалели некоторые гвардейцы, особенно из вновь прибывшего пополнения, что не успели принять участие в бою. И действительно, некоторые подразделения, оставленные в полковых резервах, так и не понадобилось вводить в бой.

Кэрбунарская операция была проведена настолько четко и быстро, что ее можно смело принять за образец боевых действий 144-го гвардейского стрелкового полка. В этом бою особенно отличились пулеметчики первого стрелкового батальона гвардейцы Матвеев, Николаенко, Галаганов, Обуховский, Кравченко, Убелевский, Нагорный. Они метким огнем своих пулеметов сдерживали противника, нанося ему огромный урон. Но и с нашей стороны были жертвы. Смертью храбрых пал командир первой стрелковой роты гвардии старший лейтенант Топчиенко, бесстрашно возглавивший атаку своей роты в ходе наступления.

Все отличившиеся гвардейцы были представлены мною к наградам.

В ходе тяжелых боев были взяты населенные пункты Кэрбунари и Шопотул-Ноу. Гвардейцы не посрамили славных традиций суворовских богатырей».

За Кэрбунарскую операцию генерал Маргелов похвалил 144-й гвардейский полк и воздал должное его командиру гвардии полковнику Лубенченко. И действительно, все отличившиеся были награждены. Офицеры получили ордена, солдаты — медали. Но надо быть справедливым: операцию по разгрому немецкого укрепрайона в Кэрбунари планировал штаб дивизии, а основная идея обходного маневра и согласованного удара с тыла и по фронту принадлежала ее командиру. Это с некоторых пор стало его излюбленным приемом на поле боя: не лезть на рожон, даже если под твоей рукой силы побольше, чем у противника, действовать разведкой, выявить сильные и слабые стороны обороны врага и в итоге взять его коротким, но хорошо продуманным и мощным ударом на охват. А потом кромсать и брать пленных в полном окружении. Устраивать немцам в каждом населенном пункте, в каждом его «фестунге» маленькие Канны.

Победа была уже близка, она чувствовалась во всем — и в настроении солдат и офицеров, и в характере боев, и в том, как противник отступает, и в том, как выглядят и как отвечают на вопросы пленные. Солдат надо было сберечь для послевоенной жизни и для послевоенной армии.

После боев на перевалах в предгорьях Южных Карпат и в юго-западной части Румынии путь Красной армии в Югославию был открыт.

Глава двадцатая ВСТРЕЧА, КОТОРОЙ НЕ ЗАБЫТЬ

Пожалуй, нигде Красную армию не встречали с такой искренней любовью и благодарностью, как в Югославии. Точнее, в тех ее частях, что населяли сербы, издавна питавшие дружеские чувства к России.

В начале октября 1944 года 49-я гвардейская стрелковая дивизия по приказу Военного совета армии спустилась с гор на равнину и вошла в город Бела-Црква. Город контролировался югославскими партизанами армии маршала Тито. Колонны дивизии сербское население встречало музыкой, дружескими улыбками и вином. Но случались и более серьезные истории. Об одной из них рассказал спустя годы бывший пулеметчик Любим Ефременко: «При подходе к городу наш оркестр заиграл марш “Прощание славянки”. Гвардейцы подтянулись, стройно зашагали в ногу. А день выдался на славу — солнечный и теплый. Все население города высыпало на улицы и со слезами радости на глазах хлебом-солью встречало по славянскому обычаю своих братьев-освободителей. Горожане дарили нашим воинам цветы, угощали фруктами, вином, закусками. Эту встречу невозможно забыть! Если кто-то найдет фотографии тех времен — посмотрите, с какой радостью и нежностью встречал нашу армию югославский народ. Идешь по городу, а к тебе бегут с поцелуями, цветами, выпивкой, закуской. Со слезами просят зайти в дом, чтобы в доме остался хотя бы дух русского воина-освободителя.

В этом городе и произошло то приключение, которое невозможно забыть.

Я тогда был молод, хорош собой, любил петь и обладал хорошим слухом и неплохим голосом. Был общителен, честен, справедлив. Чувство юмора не покидало меня даже в самых критических обстоятельствах. В бою никогда не прятался за спины своих товарищей. Зная мою бесшабашность, старшие товарищи и офицеры дивизии старались уберечь меня от особо опасных заданий. Знал меня и командир дивизии генерал Маргелов. Увидит порой, кивнет, остановит, поговорит.

Так вот, по прибытии в город Бела-Црква полки выстроились на главной городской площади. Появились генералы, командующие фронтами Ф. И. Толбухин и Р. Я. Малиновский. Ждали Тито, но вскоре стало известно, что он в тот день был в Москве. Зато прибыли начальник Генерального штаба югославской армии, командиры партизанских корпусов и дивизий. После короткого митинга, на котором выступили командующий войсками 2-го Украинского фронта и начальник Генерального штаба, всех развели по домам. При этом строго приказали: по квартирам и по улицам не ходить, сдать оружие командирам отделений и быть вежливыми с местным населением.

Мы добрались до дома, который нам подобрал для постоя старшина роты. Я сразу стащил себя грязные сапоги, галифе и гимнастерку, умылся и бухнулся в постель. В последние сутки почти не спали. Старшина пошел топить баню. Я его попросил не будить хотя бы два-три часа. По молодости лет этого было вполне достаточно, чтобы отдохнуть и восполнить силы. Но отоспаться мне не было суждено.

Сквозь сон слышу, что кто-то трясет меня. Глаз не открываю, думаю: кто бы ты ни был, ну тебя к черту… Оказывается, прибегал ординарец полковника Лубенченко с поручением разбудить меня и срочно доставить в штаб полка для выполнения специального задания. Об этом мне чуть погодя поведал старшина: “Иди, соня, ‘батя’ ждет тебя к телефону”. Вскочил, натянул галифе, босиком, без гимнастерки побежал к аппарату. Связь у нас тогда уже работала, как трофейные швейцарские часы. Доложился по полной форме: “Командир пулеметной роты гвардии старший лейтенант Ефременко на проводе!” А Андрей Григорьевич Лубенченко и говорит мне, как всегда, спокойным голосом: “Слушай приказ. К семнадцати ноль-ноль явиться в поселок на южном склоне Карпат на бал. Понял?” — “Понял”, — говорю. Ответил машинально, а сам пытаюсь сообразить, вместить в голове и разложить по полочкам смысл только что полученного приказа. Пока “батя” на проводе, говорю ему, чтобы, по возможности, заменил меня кем-нибудь из офицеров. Слышу “батин” голос: “Такой возможности нет. Быстро собирайся. Командир дивизии приказал обеспечить твою явку в обязательном порядке”. И вдруг “батя” спрашивает: “Ты встречался в тылу с югославскими партизанами?” — “Так точно, встречался”. — “Ну вот! Собирайся живей! За тобой придет машина”.

Мыться, чиститься поздно, надел то, что было, и поехал в штаб дивизии. В штабе меня встретил полковник Шубин. Валерий Федорович пожал мне руку, поблагодарил за удачную операцию, сказал, что представления на моего пулеметчика старшего сержанта Грабенко подписаны и что Маргелов приказал оформить представление на меня. Начальник штаба окинул меня взглядом, тут же позвонил на склад и приказал выдать мне новое обмундирование и сапоги из НЗ. Я быстро слетал на склад, переоделся. За одно побрил свой пушок и прибыл снова в штаб дивизии. Здесь мне выдали пачку папирос “Казбек” и новый носовой платок. Когда старшина выдавал платок, предупредил: “Это, учти, не для того, чтобы сопли вытирать…” Я понимающе кивнул, но так ничего и не понял.

Перед выездом на бал нас всех, молодых офицеров, собрал на инструктаж командир дивизии генерал Маргелов. Сам генерал был в новеньком мундире, в начищенных, как зеркало, сапогах. Инструктаж был коротким: сказал, чтобы не напивались и не целовали руки женщинам, потому что он терпеть этого не может. Все было понятно.

Вереница машин двинулась в назначенное место. В замыкающем “виллисе” ехал я с несколькими офицерами. Подъехали к зданию с колоннами, въехали на верхнюю площадку. У дверей стоят часовые и лакей с пикой. На пике пучок разноцветных лент. Лакей грозный, не то что часовые. В здание вела широкая лестница, которая справа и слева на уровне второго этажа заканчивалась широкими площадками. Площадки заполнены дамами, девушками. На первом этаже под площадками — раздевалки, где сдают головные уборы и личное оружие. Как только очередной гость переступает порог, лакей поднимает пику, ударяет древком в пол и извещает, кто прибыл. Генералов, в зависимости от звания, он вначале представлял “его превосходительство”, а затем называл генеральское звание, фамилию, имя и отчество. Старших офицеров именовал “их высокоблагородиями” и “их благородиями”. У меня было самое младшее звание. Я потому и шел последним. Лакей величественно взглянул на меня, на мои погоны и тем же торжественным голосом произнес: “Поручик Любомир Ефременко!”

Генералы, подходя к дамам, целовали протянутые им руки и останавливались на площадках за их спинами. Наблюдать за этим церемониалом было любопытно. Порой смешно. Мне даже казалось, что я сплю и никакой старшина меня не будил… Целовал ли дамские ручки генерал Маргелов, я не проследил, как-то пропустил.

Я тоже поднялся вверх, как всегда последним, целовать ручки, помня инструктаж командира дивизии, не стал, пожимал их все подряд. И вдруг слышу, как одна солидная дама на чисто русском языке, даже не говорит, а кричит: “Какой красивый поручик! И такой невоспитанный!..” — И с укоризной посмотрела в сторону генералов и “их высокоблагородий”.

Тогда один из пожилых генералов ей объяснил, что у нас это не принято, что нынешние офицеры Красной армии дамам руки не целуют, а они целовали руки, поскольку старого воспитания. Пожилая дама оказалась родом из Петербурга. Все прислушивались к ней, оказывали ей знаки внимания. После ее слов все смотрели на меня, и я не знал, куда деваться. Лицо горело огнем. Хотелось сквозь землю провалиться. Но что делать! Надо было выполнять приказ командира дивизии, и я продолжал пожимать дамам ручки, правда, уже двумя руками.

Увидел своего “батю” полковника Лубенченко и говорю ему: “Разрешите покинуть бал?” Но тут появился полковник Шубин и забрал “батю” к генералам.

Посмотрел в зеркало, а лицо — красное, до кончиков ушей, все пылает алым маком. Да, думаю, в дамском обществе… это не пулеметной ротой командовать.

Разрешения покинуть бал я не получил. Немного погодя появляется “батя” и говорит мне: “Есть приказ никуда не отлучаться. За столом будешь сидеть рядом с дочерью хозяина”.

Так вот что задумал командир дивизии, смекнул я.

Начали приглашать в банкетный зал. Слева остался танцевальный зал. Я туда даже не входил. Справа — зеркальные двери и туалеты. Затем, по левой стороне, — концертный зал с хором цыган. И, наконец, прямо — длинный банкетный зал, меньшая часть которого отделена двустворчатой красивой дверью. Вначале дверь была раскрыта, и единый стол казался просто огромным. Генералы прошли во главу стола. Остальных гостей стали рассаживать говорившие по-русски официанты. И вообще мне все время казалось, что вокруг очень много русских.

Мне досталось место в середине стола. Слева от меня — молодая девушка. Справа и до конца стола — одни мужчины. Дама из Петербурга — о, ужас! — оказалась прямо напротив.

Первый тост произнес командующий фронтом — “За Победу!”

Второй — за братскую дружбу советского и югославского народов!

Третий — за мир во всем мире и за здоровье присутствующих!

Я пил, но так, чтобы постараться не напиться. Как приказывал командир дивизии.

После третьего тоста дверь в генеральское отделение банкетного стола закрылась.

А стол был накрыт так, что глаза разбегались! Нам, после ротного котла… Холодных закусок — полно разных. Выпивка. Три вида коньяков — французские, югославские и советские. Вина — югославские, французские, венгерские и прочие. Много разных напитков, фруктов, зелени, всевозможных приправ. Я вначале перепробовал коньяки, плотно закусил и перешел на вино с фруктами. Так делала и соседка слева.

За столом после многих тостов завязалась оживленная беседа. Говорили на смеси славянских языков, и чем больше пили, тем лучше друг друга понимали.

Мне захотелось курить. Я спросил разрешения дам. Они кивнули. Я достал коробку “Казбека” и положил ее на стол. Каково же было мое изумление, когда дамы, удивляясь, что в России есть такие папиросы, быстро расхватали их на память. Офицеры дивизии, сидевшие за столом, сказали им, что в России есть много чего хорошего. Дама из Петербурга только хихикнула. Поблескивал ее монокль.

Я взял одну из оставшихся папирос и вдруг обнаружил, что у меня нет спичек. Ничего плохого я и не мыслил, просто обратился к девушке-соседке: где, мол, тут достать спичку? И тут услышал голос старой ведьмы: “Я же говорила, что поручик плохо воспитан. Не успел сесть за стол, а уже у нее просит…”

Зал взрывается от хохота, и в это время открывается дверь в генеральскую половину и зловредная старуха повторяет то, что я сказал, обращаясь к девушке. Девушка опускает голову, ее глаза полны слез, рюмка с вином выпадает из ее рук прямо на мои колени и обливает мои новые бриджи. Потом падает на пол и с громким звоном разбивается. Подбегает официант, дает прикурить и объясняет, что “спичка” на местном — слово неприличное. Я встал, попросил у девушки прощения и, дымя папиросой, ушел курить в туалет.

Говорят, после этого случая вышел приказ командующих 2-го и 3-го Украинских фронтов, где перечислялись двадцать слов, которые на сербском языке звучат неблагозвучно и употреблять которые категорически запрещалось. Сам я этого приказа не видел.

Покурив, я совсем осмелел. Теперь я прямиком шел в танцевальный зал. Я поставил себе цель непременно потанцевать с дамой из Петербурга, которая дважды меня опозорила. Но не тут-то было! К этой старой ведьме стояла целая очередь из генералов. Пришлось ждать шесть или семь танцев, пока генералы куда-то ушли. После двух танцев она, вся потная, бухнулась в кресло и, обмахиваясь веером, попросила меня потанцевать с девушкой, сидевшей рядом. Оказалось, что эта девушка и была дочкой хозяина. Перед танцем старая дама о чем-то пошепталась с дочкой хозяина. Заиграла музыка. Я подошел к ней и пригласил на танец. Та сразу согласилась. Но в середине танца вдруг схватила меня за руку и потащила через коридор в домашние апартаменты.

Вскоре мы оказались в библиотеке. И тут девушка куда-то исчезла. А у меня глаза разбежались: каких тут только книг не было! Я начал рассматривать книги. Снова появилась девушка и подала мне две книги в красивых переплетах. Я открыл одну из них, она оказалась эротического содержания: красивые цветные рисунки с изображением обнаженных женщин и мужчин, иногда в непристойных позах. Видя, в каком я состоянии, девушка повела меня дальше и сказала, что сейчас отведет меня к своей младшей сестре. Сестра ее получила хорошее образование, знала четыре языка, в том числе русский. Меня охватил ужас. Я понял, что это — верный расстрел. Девушка толкнула меня в какую-то комнату, которая, как я вскоре понял, оказалась гардеробной. Впереди горел свет. Я шел на этот свет и представлял, как меня будут расстреливать перед строем моей пулеметной роты.

Наконец, вошел в какую-то комнату и обомлел. С кровати встала девушка неописуемой красоты. Если бы у нее были крылья за спиной, то ее можно было бы принять за ангела.

Но тут появился ее отец и генералы. Я остолбенел. Девушка стала просить подарить ей звездочку. Она трогала ордена на моей груди и просила хотя бы одну из них. Я начал ей объяснять, что за такой подарок меня расстреляют. Предложил ей звездочку с фуражки. Но она не согласилась.

Генералы стоят и молча наблюдают, что дальше будет, как я поступлю. Кто-то из них, чтобы помочь мне, предложил ей знак “Гвардия”, но она ни в какую: “Хочу только от моего поручика”.

Отец девушки тем временем предупредил меня, чтобы я не вздумал удрать, что вокруг охрана. И, слышу, начал договариваться с генералами, как меня оставить. Говорит, мол, если надо, то он обратится лично к маршалу Сталину.

Я тем временем вернулся на второй этаж, зашел в туалет, чтобы умыться. Сунул голову под холодную струю и думаю: вот сейчас проснусь и все будет хорошо — я в своей роте, а это все сон… Но черта с два. Кругом зеркала. Одного ордена на гимнастерке нет. Вышел. А навстречу охранник идет и говорит, что за мной пришел капитан, что прислал его, капитана, генерал Маргелов со срочным приказом. Спасибо тебе, думаю, генерал, что не бросил меня в беде!

Выхожу, а там стоит капитан медицинской службы Дуся Иванова. Самая красивая капитан медицинской службы во всей дивизии. Она меня оттуда и увела. Другим бы это было не под силу.

После войны я ее разыскивал, свою спасительницу. Но так и не нашел.

Больше я на балы не ходил, не ездил. Генералам, им что? Им проще. Потанцевал с пожилой дамой, руки поцеловал и — домой. А у нас, поручиков, приключения начинаются.

Вырвался я оттуда без ордена Красной Звезды. Жалко было ордена. Новенький. Генерал Маргелов его мне собственноручно вручал.

Потом он как-то остановил меня, расспросил о том о сем, похлопал по плечу, и орден мне вскоре восстановили».

Вот такая невероятная история, если на слово верить бывшему командиру пулеметной роты, приключилась с ним в Бела-Цркве осенью 1944 года.

* * *
Вскоре 49-я гвардейская дивизия в составе 10-го гвардейского стрелкового корпуса пошла дальше. Вместе с ней наступали части югославской армии и партизаны. Путь лег через Врачев Гай, Ясеново, Алибунар, Банатско-Ново-Село. Как вспоминал сам генерал Маргелов, бои за эти населенные пункты и их окрестности «носили внезапный и острый характер». Часто дело доходило до рукопашных схваток.

Четвертого октября полки дивизии подошли к городу Панчево и натолкнулись на встречную танковую атаку немцев. Но такое было не впервой. Разведка вовремя обнаружила опасность. Быстро среагировали противотанковые расчеты. Они выдвинулись в первый эшелон, открыли огонь и сразу же подожгли несколько «пантер» и самоходных штурмовых орудий. Немцы попятились.

Панчево было взято совместным штурмом. Атаку согласовали с югославскими партизанами, они ударили с тыла, перехватили дороги и тропы, чтобы из города никто не ушел. Перед дивизией стояли немцы и венгры.

Во время освобождения города югославские партизаны обнаружили тела расстрелянных красноармейцев. Доложили Маргелову, он тут же выехал на место. Югославы пояснили, что в этом месте оборону держали венгры. Они и расстреляли пленных. Некоторых из расстрелянных генерал узнал — это были его не вернувшиеся с задания разведчики. В нем всё вскипело — с некоторыми из расстрелянных он шел от Ленинграда.

Расстрел пленных Маргелов венграм не простит.

Когда вошли в Панчево, местные жители ликовали. Снова были музыка, виноград, вино. Но банкет в честь освободителей генерал отменил.

В штаб пришел статный старик, в нем угадывался бывший военный. О его визите позвонил начальник штаба 144-го гвардейского стрелкового полка гвардии капитан И. В. Руденко. Старик просил встречи с командиром дивизии, и Маргелов его принял.

Старик пожал ему руку и сказал:

— Вы прекрасно подготовили и провели операцию по взятию города, генерал, — и представился бывшим полковником Генерального штаба русской императорской армии. Оказалось, в Панчеве проживало много русских. Здесь осели семьи эмигрантов из России, те, кто уехал из страны после поражения белой армии в Гражданской войне. Старик-полковник пояснил, что сейчас в городе русских мало, остались одни женщины и старики, такие, как он, а все мужчины и даже девушки и молодые женщины ушли к маршалу Тито и сражаются против немцев и венгров, оккупировавших Югославию. Он сказал, что в русских семьях родилось и выросло уже новое поколение, считающее Сербию и Воеводину, которую освобождали сейчас русские гвардейцы, своей родиной.

— Но моя родина — Россия, — сказал дрогнувшим голосом старик-полковник. — Мне скоро умирать. И я хотел бы умереть на родине, в своей тамбовской деревне, и лежать рядом с родителями и дедами…

На последние слова старика-полковника Маргелов ничего не ответил. Бывший полковник Генерального штаба покачал головой и ушел, напоследок еще раз поблагодарив генерала за прекрасную атаку Панчева.

Несколько дней дивизия стояла в обороне по левому берегу Дуная, потом одним полком форсировала реку в районе Старчево и захватила плацдарм. Но вскоре их сменили подошедшие войска 2-го Украинского фронта, а 10-й корпус направили севернее в обход Белграда в направлении к венгерской границе.

Эта передислокация была неожиданной и странной. Подоплека открылась позже. Летом 1944 года спецподраз-деление СС под командованием Отто Скорцени проводило операцию по уничтожению штаба Народно-освободительной армии Югославии и маршала Тито. Операция провалилась, но попытки немецкого Генштаба уничтожить вождя народного движения продолжались. Продолжались и тяжелые бои на территории Югославии, в том числе в Воеводине, по которой шел 10-й гвардейский стрелковый корпус генерала И. А. Рубанюка. Корпус дрался не просто храбро, но и умело. Как признался впоследствии генерал Маргелов, «успехи дивизии на стыке двух фронтов не давали возможности кому-то из высокого военного руководства полностью присвоить себе лавры освободителя Белграда… К тому же в ходе тяжелых боев с наседающим противником гвардейцы дивизии сумели удержать плацдарм, куда мог приземлиться самолет и вывезти из “жаровни” штаб югославских партизан и самого маршала Тито. Когда нас сменяли, и о плацдарме, и обо всем остальном нам приказали молчать. Молчать-то мы молчали, но, вообще-то говоря, Тито мог бы и наградить своих спасителей…».

О каком спасении спустя годы генерал говорил, не совсем понятно — штаб Тито находился в трудном положении минувшим летом. Правда, опасность маршалу грозила всегда, и всегда поблизости нужно было держать аэродром или просто площадку для посадки и взлета самолета.

46-ю армию снимали с Белградского направления, предоставляя завершить «девятый сталинский удар» — взятие столицы Югославии города Белграда — 57-й армии 3-го Украинского фронта. Возможно, это было результатом обыкновенного штабного решения, основанного на логике рационального расчета, но не исключено, что здесь работала логика победителей, потихоньку начинавших делить лавры. Судить об этом теперь трудно. Но одно можно сказать: интриги в штабах уже начались. Все рвались на решающие направления. Всем хотелось войти триумфаторами в крупные города, а желательно в столицы.

10-й корпус по приказу штаба армии был развернут резко на северо-запад, в зону действия 2-го Украинского фронта, и прямиком двигался к венгерской границе. Энтузиазма полкам, отведенным от Белграда, этот марш-маневр не прибавлял. Однако свою задачу корпус выполнил блестяще. Совместно с частями НОЛЮ гвардейцы форсировали Дунай, обеспечив сменившим их войскам наступление на Белград с северо-востока, хотя Маргелов готов был это сделать сам. Корпус очистил югославское левобережье Дуная и Тисы, овладел крупными населенными пунктами и городами, в том числе Бела-Црква и Панчево.

На пути к венгерской границе корпус генерала Руба-нюка очистил от немцев и венгров города Петровград, Кикинду, Крилевичево, Ковичицу. На марше от Панчева к Петровграду дивизия снова получила пополнение — и вновь из концлагерей. «Прибывшие в качестве пополнения красноармейцы, — вспоминал бывший командир взвода автоматчиков А. В. Ткаченко, — были обмундированы в новые гимнастерки, брюки и пилотки. А вот обуви им, ни сапог, ни ботинок, на складе не нашлось. Не успели подвезти. И носили они по-прежнему свои лагерные сандалеты, сшитые из сыромятной кожи. Со стороны их обувка резко бросалась в глаза, выглядела неказистой, портила внешний вид. Хотя они всячески старались выглядеть по-армейски подтянутыми и аккуратными. Выданные портянки они аккуратно обертывали вокруг голеней до самых колен, а потом поверху заматывали обмотками. Обмотками они пользоваться умели. И делали их из любой трофейной материи. Вот почему в ходе боев, при захвате железнодорожных станций или обозов, старшины рот в первую очередь старались разжиться обувью. Надвигались холода. А обувь в походах и боях изнашивалась быстро. На тыловые и интендантские службы надежда была плохая. Где они, те интенданты, у которых имелись в распоряжении склады с обувью и обмундированием? Мы их за всю войну ни разу не видели. А старшинам рот о своих подразделениях нужно было заботиться каждый день».

Восемнадцатого октября 1944 года 49-я гвардейская стрелковая дивизия переправилась через Тису. Дальше лежала Венгрия.

Венгры были верными союзниками Третьего рейха. Болгария уже воевала против Германии, выставила против вчерашних союзников несколько армий. Румынские войска тоже дрались в рядах наступающих советских фронтов. А венгры все не складывали оружия, хотя война покатилась уже по их земле и исход боев был предрешен.

К 22 октября после упорного боя полки вошли в городок Кишкунмайша.

Днем раньше, 21 октября, в журнале боевых действий дивизии появились следующие записи: «С утра 144 Гв. сп перешел в резерв командира корпуса… Разведотряд дивизии на рубеже 2 км юго-восточнее КИШКУНМАЙША ведет бой с противником и захватил до 30 человек мадьяр в плен… Дивизия продолжает выполнять поставленную задачу. 147 Гв. сп, сбив противника с занимаемого рубежа 2 км юго-восточнее КИШКУНМАЙША и преследуя отходящего противника, преодолевает минные поля… 1 батальон 149 Гв. сп глубоким обходом с левого фланга к 15.00 перерезал шоссе КИШКУНМАЙША — КИШКУНХАЛАШ и ведет бой за жд ст. ТАЙО. Сосед справа 59 Гв сд успешно продвигается вперед… Среди пленных имеются мадьяры, сербы и словаки… Командир дивизии решил — продолжать фланговый обход слева и, создав противнику угрозу окружения, овладеть КИШКУНМАЙША».

Двадцать второго октября — новая запись: «Части дивизии в течение суток вели бои за овладение КИШКУНМАЙША и сегодня полностью овладели городом… Артиллерия: уничтожено 10 пулеметов, 250 солдат и офицеров. Подавлено 3 мин. батареи, 1 артбатарея. Отбито три контратаки противника. Захвачено в плен до 200 солдат и офицеров пр-ка. Взяты трофеи: батарея 75-мм исправных орудий, с автомашинами, боеприпасами, с расчетами этих орудий. Из этих орудий артиллеристы 149 Гв. сп вели огонь по пр-ку. 3 31-мм миномета и другие трофеи».

В штурме города особо отличилась рота гвардии старшего лейтенанта Комарова. Именно она шла в авангарде глубокого обхода первого батальона 149-го гвардейского стрелкового полка и первой вышла на важнейшую коммуникацию, лишив гарнизон Кишкунмайши и подвоза, и возможности какого-либо маневра. За умелое руководство ротой и личное мужество старший лейтенант Комаров был представлен к награде. Новенький орден Красной Звезды генерал Маргелов привез герою прямо в окопы. Медалями были награждены командиры взводов и отличившиеся бойцы.

Из журнала боевых действий 49-й гвардейской дивизии: «28.10.44 г. В течение дня части дивизии вели бой с противником. В 16.30 с направления ФЕРЕНДЫ, КИ-РАЛЬ противник силою до двух батальонов пехоты и эскадрона конницы при поддержке 4-х танков и сильного огня артиллерии предпринял контратаки. Контратаки были отбиты с большими потерями для противника, который был отброшен на исходные позиции. Уничтожено у противника: 2 станковых пулемета, 4 автомашины, убито 57 солдат и офицеров, рассеяно до 150 человек всадников, 6 тачанок с пулеметами. Захвачено 27 человек пленных».

Европа — место удивительное. В эпоху тяжелой бронетехники и мощных калибров, ракетных минометов и скоростных истребителей она начинает войны с этим мощным арсеналом, а заканчивает, когда наступает час защиты своих рубежей, резервистами, посаженными на тачанки и в кавалерийские седла…

Двадцать девятого октября полки перешли в наступление.

Из записей в журнале боевых действий дивизии за 30 октября: «Части дивизии, преследуя противника, к утру 30.10.44 г. вышли на рубеж: жд КЕЧКЕМЕТ — ФОЛАШЕД-ДЕШ. 149 Гв. сп, успешно продвигаясь вперед обходным маневром, окружил лес северо-западнее г. дв. ТАВАСИ, в котором дислоцировался штаб 23 пд /в/. В результате боя взято в плен 372 человека солдат противника и 22 офицера, из которых один полковник — заместитель командира 23 пд. Захвачено 30 автомашин, 7 мотоциклов, велосипедов — 31, ротных минометов — 7, ручных пулеметов — 11, станковых пулеметов — 10, повозок с лошадьми и упряжью — 20, верховых лошадей — 120, продскладов — 1, походных кухонь — 1, раций — 1. 147 и 144 Гв. сп, отражая контратаки пехоты и танков противника, продолжают наступательные бои».

В этот день состоялся телефонный разговор Сталина и Малиновского. Верховный торопил командующего 2-м Украинским фронтом как можно скорее покончить с Будапештской группировкой немецко-венгерских войск и взять столицу Венгрии. Политика уже начала опережать ход военных действий.

«Сталин: Надо как можно скорее в течение нескольких последующих дней захватить Будапешт, столицу Венгрии. Это надо непременно сделать. В состоянии ли Вы провести эту операцию?

Малиновский: Это задание можно было бы выполнить за пять дней, но при условии, что будет подтянут 4-й механизированный гвардейский корпус 46-й армии…

Сталин: Ставка не может дать Вам этих пяти дней. Поймите же, наконец, что мы должны захватить Будапешт как можно скорее из политических соображений.

Малиновский: Я прекрасно понимаю, что скорейшее взятие Будапешта является безотлагательным как раз по политическим причинам. Но мы сможем рассчитывать на успех, если только в операции будут принимать участие силы 4-го гвардейского корпуса.

Сталин: Ни при каких условиях мы не можем согласиться с отсрочкой наступления… Наступление на Будапешт должно начаться безотлагательно.

Малиновский: Если Вы дадите мне пять дней, то в последующие пять дней я возьму Будапешт. Если же мы предпримем штурм безотлагательно, то 46-я армия, в силу недостаточности сил, не сможет нанести смертельный удар, а в итоге увязнет в продолжительных боях на подступах к венгерской столице. Иными словами говоря: она будет не в состоянии взять Будапешт.

Сталин: Почему Вы так упрямо отстаиваете свою позицию? Очевидно, Вы не полностью понимаете политическую значимость немедленного военного наступления на Будапешт.

Малиновский: Я осознаю, какое большое политическое значение имеет взятие Будапешта. И именно по этой причине я прошу пять дней.

Сталин: Настоящим я приказываю Вам завтра же начинать наступление на Будапешт».

Убежденность Сталина в том, что войска 2-го Украинского фронта имеющимися силами прорвут немецко-венгерский фронт и штурмом возьмут Будапешт, была подогрета сообщением члена Военного совета 4-го Украинского фронта генерал-полковника Мехлиса о том, что «противостоящие нам части 1-й венгерской армии деморализованы», что «ежедневно нашим солдатам сдаются в плен от 1000 до 2000 человек», что «иногда эта цифра еще больше…». К сожалению, это случалось довольно часто и приводило к роковым последствиям. Сталин верил своему преданному комиссару, своему «черному ворону» больше, чем генералам.

Вслед за октябрьским последовало ноябрьское, такое же неудачное и еще более кровавое наступление на Будапешт. Только третье, декабрьское, достигнет своей цели. Но пока шел октябрь сорок четвертого. И полки 49-й гвардейской стрелковой дивизии выполняли приказ о наступлении.

«31.10.44 г. Части дивизии вышли на шоссе ХОСЦЕ-ВИШ, ИЖАК, где и закрепились. Противник, поддержанный огнем большого количества артиллерии и минометов, предпринял ряд контратак, которые успешно отбиты».

«1.11.44 г. Части дивизии ведут бои на рубеже: “Сторожка”, отм. 117, г. дв. ТАВАСИ.

147 и 144 Гв. сп, встретив ожесточенное сопротивление противника, поддержанное группами танков, в течение дня отбивали его контратаки. За день подбили 13 танков, один бронетранспортер и другую технику.

149 Гв. сп, успешно прорвав оборону противника на левом фланге, решительно продолжал наступление и к исходу дня занял населенные пункты: ШЕМБЕРИ, г. дв. ШАРЛО-ОШААРИ, СЕЛЕПКИ. Полк продолжает, преодолевая сопротивление противника, продвигаться вперед».

«2.11.44 г. После упорного боя части дивизии овладели ЭРКЕНЬ и, продолжая преследование беспорядочно отступающего пр-ка, начали продвижение на север».

Названия венгерских городов и селений чем-то напоминали Маргелову Финляндию. Но здесь дело шло веселее. Быстрее ломали сопротивление противника и энергичнее продвигались вперед. Меньше было потерь.

«4.11.44 г. После ожесточенного уличного боя 144 Гв. сп, овладев крупным населенным пунктом ИЛЛЕ и жд ст. севернее ИЛЛЕ, встретив ожесточенное сопротивление пр-ка, закрепился на достигнутом рубеже.

149 Гв. сп, воспользовавшись темным временем суток, сблизился с противником и решительным ударом овладел перекрестком шоссейной и железной дороги, закрепился на рубеже железной дороги.

147 Гв. сп — во втором эшелоне дивизии, обеспечивает ее правый фланг, занял оборону за 144 Гв. сп уступом справа на рубеже: шоссе МОНОР — ИЛЛЕ.

Части дивизии оборудуют оборонительный рубеж.

Командир дивизии решил: закрепиться и прочно удерживать достигнутый рубеж, изучать оборону пр-ка».

Все-таки подлинные документы войны — самый лучший комментарий к тому, что мы знаем и что хотим узнать о походе наших отцов и дедов от Москвы и Волги до Берлина и Вены. Из лаконичных записей в дивизионном журнале боевых действий видны характер командира дивизии, его стиль управления полками и подразделениями. Собранное движение, усиленная работа разведки и передовых отрядов; когда намечается успех, мощный и энергичный прорыв охватом; когда перед дивизией сильный укрепрайон или заранее подготовленная глухая оборона и при этом оголены собственные фланги, часть сил отводится во второй эшелон, закрывает фланги, не действует с ходу, а закрепляется «на достигнутом рубеже» и начинает «изучать оборону противника». Чтобы потом, отыскав слабое место, ломануть оборону неприятеля основательно, с большим количеством пленных и трофеев, как это было в Панчеве, когда освобождали сербскую Воеводину, и здесь, в лесу северо-западнее Таваси. Пусть стоящий на пути гвардейцев противник знает, что Маргелову лучше сдаться, чем пытаться вступить с ним в драку.

Пятого ноября 1944 года полки 49-й передали свой рубеж 99-й стрелковой дивизии, а сами начали менять 109-ю гвардейскую стрелковую дивизию. И тут произошло то, что часто случалось на фронте, когда одна из сторон на мгновение теряет осторожность и упускает из виду противника, перестает чувствовать его приготовления и намерения. Случилось это в ночь на 7-е, в самый канун праздника — 27-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции.

«7.11.44 г. В ночь на 7.11.44 г. 149 Гв. сп получает задачу сменить подразделения 309 Гв. сп 109-й Гв. сд. Из-за несвоевременного отхода подразделений 309 Гв. сп с рубежа обороны противник при поддержке 20 танков и сильного огня артиллерии атаковал ВАШАД, сбросив в реку 309 Гв. сп.

Пехота 149 Гв. сп, не успевая закрепиться на новом рубеже, была вынуждена отойти из ВАШАД. Подразделения 149 Гв. сп ведут бой с противником на окраинах ВАШАД.

147 и 144 Гв сп занимают прежний оборонительный рубеж».

Роковую ошибку допустили командиры 309-го гвардейского стрелкового полка. Сменщики из 149-го еще не пришли, не заняли окопы и огневые точки, не подготовились к бою, а батальоны 309-го уже покинули траншею. Немецкие наблюдатели и разведка мгновенно обнаружили эту неувязку на нашей стороне и воспользовались ею, бросив в бой довольно сильную ударную группу. Двадцать танков с мотопехотой — это немало. Удары таких группировок прорывали фронт и приносили много бед. Это не венгерская кавалерия и не тачанки с пулеметами. Стало очевидным, что за первым эшелоном обороны, состоящим из венгерских войск, стоят дивизии и части вермахта, что дальше немцы отступать не собираются.

Больше всего пострадал 309-й гвардейский стрелковый полк. Полковник Тюрин доложил ситуацию в штаб дивизии. Генерал Маргелов выслушал его и отдал приказ: пропустить батальоны отходящего в беспорядке 309-го полка и занять оборону на окраинах городка, используя каменные здания, в остальном действовать по обстановке.

Маргелов знал потенциал своих командиров полков и батальонов и поэтому во многом полагался на их опыт и умение действовать в самых сложных обстоятельствах. Но артиллерию и свои резервы все же перенацелил на этот участок, чтобы, если немцы нажмут еще, прикрыть огнем и контратакой резервного батальона отход 149-го полка от Вашада. Черт с ним, с этим городком, не класть же на его улицах солдат только ради того, чтобы оставить за собой несколько домов на окраине.

— Воюем по-суворовски — заманиваем! — зло пошутил он, когда с начальником штаба полковником Шубиным и офицерами оперативного отдела штаба принимал решение об отводе батальонов 149-го полка, не успевшего занять окопы, брошенные соседями.

— Что ж, как говорил Александр Васильевич, побежать не грех, когда есть возможность воротиться, — подхватил иронию командира начальник штаба.

— Так вот и давайте подумаем, как нам вернуться в этот проклятый Вашад, — подытожил Маргелов, не отрывая взгляда от карты.

Командир дивизии не знал, что он со своим штабом атаками гвардейских полков пытается нарушить, ни много ни мало, стратегическую оборону германских и венгерских войск, что в Берлине принято решение остановить атаку русских фронтов на линии «Маргарита» и намертво связать Красную армию боями в северных районах Трансильвании и на Среднедунайской низменности.

Как бы там ни было, а штаб генерала Маргелова действовал на том участке фронта, который был поручен 49-й гвардейской стрелковой дивизии. И действия его были решительными.

«8.11.44 г. 144 Гв. сп, усиленный 1 сб 149 Гв. сп, при поддержке огня 2 сб 147 Гв. сп после упорного боя восстановил положение и занял оборону на ирригационном канале восточнее ВАШАД.

Командир дивизии решил: закрепиться на достигнутом рубеже, принять меры обеспечения стыков, вести разведку противника, пополнить боезапасы, готовиться к предстоящему наступлению».

В эти дни наступления на Будапешт довольно часто случались такие истории: на позиции дивизии выходили одиночки и группы венгерских солдат, иногда вместе с офицерами, с белыми флагами и поднятыми руками. Мадьяры уже не хотели воевать. Когда жареный петух клюнул их в ягодицы и стало очевидным, что все обещания Гитлера по итогам победоносной войны — просто блеф, они начали втыкать штыки в землю. Но не везде и не все. Некоторые сражались до последнего. Тем не менее все чаще через позиции дивизии в тыл противника уходили венгерские солдаты и офицеры и вскоре возвращались назад, выводя целые группы своих соотечественников, принявших решение сложить оружие перед Красной армией.

А тем временем немецкое командование перебрасывало в Венгрию большие резервы, чтобы воспрепятствовать падению Будапешта. Из Греции форсированным маршем выводились дивизии и тут же занимали оборону перед фронтом советских войск 2-го и 3-го Украинских фронтов. Гитлер принял решение нанести серию мощных контрударов. Один из них — в Венгрии.

Глава двадцать первая БОИ НА ЛИНИИ «МАРГАРИТА»

Весь ноябрь 49-я гвардейская стрелковая дивизия провела в боях. В это время на ее пути стояли части дивизий СС и венгерские войска. Из журнала боевых действий: «9.11.44 г. В течение прошедших суток противник предпринимал активные действия по направлению ЛУКАЧ. Задень отбито две контратаки противника силою до роты при поддержке огня артиллерии и минометов, а также пресечены неоднократные попытки мелкими группами просочиться в наши боевые порядки.

Части дивизии на прежнем рубеже вели огневой бой с противником, отражали атаки, вели наблюдение и разведку, усовершенствовали оборонительный рубеж. В р-не МОЛНАР были взяты документы убитого солдата противника, принадлежащего танковому гренадерскому полку “ФЕЛЬДГЕРХАЛЛЕ”»[23].

Двенадцатого ноября дивизия начала наступление на своем участке. В эти дни задвигался весь фронт в попытке после октябрьской неудачи сокрушить будапештскую оборону. 13 ноября дивизия вошла на окраину городка Моно-ра и овладела одноименной железнодорожной станцией. 14 ноября очистила от противника Петери. 15 ноября захватили город Дьомро. Противник контратаковал, артиллеристы сожгли одну немецкую самоходку, подавили восемь пулеметных гнезд. 18 ноября в районе Маглода полки попали под артиллерийский огонь бронепоезда. 19 ноября продолжились уличные бои в Магл оде, достигшие в этот день наивысшего ожесточения. Дрались за каждый квартал, за каждый дом. Городок находился всего в нескольких десятках километров к востоку от пригородов Будапешта. Через Магл оду проходило шоссе, ведущее в Будапешт. Бойня длилась неделю. После каждой атаки немцы тут же организовывали контратаку при поддержке танков и штурмовых орудий. Немецким войскам и их союзникам венграм пока удавалось сдерживать наступление.

Двадцать второго ноября последовал приказ командира корпуса: дневные наступательные действия прекратить; в каждом стрелковом полку выделить один батальон для активных действий ночью; в каждом стрелковом полку сформировать «второй эшелон для создания упругости обороны».

В начале декабря началась подготовка к новому, третьему наступлению на Будапешт. По замыслу Ставки 2-й и 3-й Украинские фронты должны были ударами с северо-востока и юго-запада завершить окружение Будапештской группировки и добить ее в окружении, одновременно штурмом овладев Будапештом. По сути дела, это было повторением некогда блестяще исполненной Ясско-Кишиневской наступательной операции двух фронтов. Сухопутные войска поддерживала Дунайская речная флотилия.

Через шесть дней яростных боев, 26 декабря 1944 года, авангарды ударных групп советских фронтов соединились в районе города Эстергома. Немцы сразу же поняли, что произошло и куда они в очередной раз попали, поэтому пытались контратаковать, разорвать железное кольцо, но были отбиты. В будапештском «котле» оказалась 188-тысячная группировка немецких войск группы армий «Юг». Немцы трижды пытались деблокировать окруженных. Наметившаяся катастрофа была слишком велика, слишком напоминала и Сталинград, и Кишинев. К тому же германское командование ни при каком раскладе не собиралось сдавать Венгрию и продолжало усиливать группировку ГА «Юг». Для того чтобы удержать Венгрию и Балканы за собой, сюда было переброшено с центрального участка фронта (Берлинское направление) и других фронтов 37 дивизий. К началу 1945 года южнее Карпат немцы сосредоточили 16 танковых и моторизованных дивизий, что составляло половину всех бронетанковых сил вермахта, действовавших на Восточном фронте. Такой плотности войск и военной техники у немцев не было даже в сорок третьем на Курской дуге.

Чтобы остановить танковый таран группы армий «Юг», командующий 3-м Украинским фронтом маршал Толбухин, чьи войска оказались под ударом мощнейшего контрнаступления немцев, искусно применил опыт именно Курского сражения. Разведка точно определила направление главного удара, и оборону на ее пути эшелонировали в глубину, местами до 50 километров. Затем согласованными действиями двух фронтов прорыв и вклинения ликвидировали. Для наращивания удара немцам сил не хватило. А затем инициативу перехватили наши войска. В феврале судьба будапештского «котла» была окончательно решена.

Из истории Великой Отечественной войны известно, что во избежание излишнего кровопролития наше командование выслало к окруженным своих парламентеров с предложением сложить оружие. Парламентеры вышли двумя группами. Группа капитана Ильи Остапенко была направлена в Буду, капитан-венгр Миклош Штаймец с переводчиком — в Пешт. Обе группы были встречены пулеметным огнем и погибли. Мгновенно весть о расстрелянных парламентерах облетела войска. Начался яростный штурм. Солдаты и офицеры шли в атаку с желанием отомстить за своих боевых товарищей. Это чувство множило силы. Будапешт был взят 13 февраля 1945 года. По жестокости боев и разрушениям это был второй Сталинград.

Но вернемся в дивизию Маргелова, к началу третьего наступления, когда до ультиматума окруженным было еще далеко. Слово — документам.

«8.12.44. г. Дивизия продолжает выполнять поставленную задачу. Части дивизии продолжали под шквальным огнем противника продвигаться вперед и к 2.00 8.12.44 г. достигли инженерных заграждений противника и местами преодолели их.

2/149 Гв. сп решительными действиями ворвался в траншеи противника, но закрепиться не успел.

Противник перешел в контратаку с направления северо-восточные скаты выс. 301 до двух рот пехоты при поддержке массированного арт. огня, из района ФАИ — до роты пехоты при поддержке огня артиллерии и одной самоходной пушки. Батальон, неся потери, вынужден был отойти на ранее занимаемый рубеж. Противник вновь пытался атаковать 2/149 Гв. сп, но контратаки были отбиты.

Перед фронтом 147 Гв. сп отмечена нового образца автоматическая пушка, которая производит автоматически 5 выстрелов, калибр ее, примерно, составляет 105-мм».

Вскоре участок фронта, занимаемый дивизией, начал уплотняться. Первый батальон 149-го полка в ночь на 12 декабря сдал свой участок батальону 7-го армейского корпуса румын. Бывшие союзники теперь стреляли друг в друга. Так работал маятник войны.

Шестнадцатого декабря 1944 года дивизия сдала свою полосу обороны частям 317-й стрелковой дивизии и начала марш на юг, потом повернула на запад, в районе Эрчи переправилась через Дунай, повернула на северо-запад и вышла к городу Пазманду севернее озера Веленце.

«21.12.44 г. Части дивизии после предоставленного отдыха в 2.00 21.12.44 г. перешли в наступление и к 4.00 149 Гв. сп ворвался на южную окраину ПАЗ МАНД. К 6.00 на восточную окраину ПАЗ МАНД ворвался 144 Гв. сп. Ворвавшиеся на окраины ПАЗМАНД части дивизии вели с противником ожесточенные бои, на некоторых участках переходящие в рукопашные схватки, и решительными действиями к 10.30 полностью очистили ПАЗМАНД с большими потерями для противника.

В исходу дня 21.12.44 г. части дивизии, преследуя отходящего противника, вышли на рубеж: 600 м западнее отм. 160, “источник”, севернее и северо-западнее 1.5 км ПАЗМАНД, где закрепились.

В течение суток отражены 4 контратаки противника. <…>

Все контратаки отбиты с большими для противника потерями. Уничтожено до батальона пехоты. Подбито 4 танка, одно самоходное орудие, три бронетранспортера.

Противник отходит в направлении ЛОВАШБЕРЕНЬ».

«22.12.44 г. С 3.00 противник начал разведку боем нашего переднего края группами танков. До рассвета все его попытки успешно отбивались. С наступлением рассвета противник перешел в решительную контратаку на правом фланге 144 Гв. сп. Десятью тяжелыми танками, вклинившись в боевые порядки 144 Гв. сп, противник, расстреливая в упор и давя гусеницами, прошел весь передний край 144 Гв. сп.

Полк, удерживая занимаемый рубеж, понес большие потери.

В 11.30 противник начал контратаку на 147 Гв. сп. Организованным огнем артиллерии и пехоты атаки были отбиты. Одновременно с направления ст. ЛОВАШБЕРЕНЬ он бросил в контратаку три танка и 8 бронетранспортеров с пехотой. Встречным огнем нашей пехоты и артиллерии с западной опушки северного выступа леса юго-восточнее ЛОВАШБЕРЕНЬ противник был отбит и, понеся тяжелые потери, отступил.

Дивизия, выполняя задачу, продолжает движение в направлении ВЕРЕБ, ЛОВАШБЕРЕНЬ.

Ведя ожесточенные бои, неся большие потери при отражении контратак пехоты и танков противника, наши части продолжали продвижение и к 13.30 вышли на рубеж. <…>

В 17.00 противник начал отход из ЛОВАШБЕРЕНЬ на ВЕРТЕШАЧА.

Командир дивизии решил: продолжать выполнять поставленную задачу».

Обстановка перед фронтом дивизии менялась каждый день, каждый час, каждые четверть часа. И в этих обстоятельствах постоянного движения полков и батальонов, перемещения огневых позиций артиллерии и минометных батарей, изменения рельефа, усложнения подвоза из-за ухудшения погоды, дорог и постоянных налетов авиации, — во всех этих перипетиях неутихающего боя командиру дивизии необходимо было чувствовать и понимать каждое движение своих подразделений и частей, каждое движение противника, улавливать их логику, чтобы вовремя отреагировать на самую, казалось бы, неожиданную контратаку неприятеля и самому атаковать там, где возможен наибольший успех при наименьших потерях. Не зря потом, после войны, Маргелов будет вспоминать бои за Будапешт и на подступах к городу как самые напряженные и изматывающие. К концу декабря устали и наши войска, и немцы. Венгров покидало самообладание, они увидели, что принесли войну, разрушения и огонь на свою землю, поняли, как страдают мирные жители, их соотечественники, семьи, и ужаснулись. Все чаще и все организованнее сдавались в плен, особенно на тех участках, где за их спинами не стояли немецкие части и СС.

Вдобавок ко всему за плечом у генерала Маргелова постоянно маячила одна больная забота: 55-й медсанбат и гвардии капитан медицинской службы Анна Александровна Куракина. Сына Генку он вовремя услал из дивизии в тыл. В тех обстоятельствах, которые окружали его теперь, удержать юного разведчика при себе было невозможно, а гибель старшего сына он бы себе не простил. Конечно, постоянно заботился о тылах, об их охране и безопасности. Конечно, при случае приказывал подвести медсанбат поближе к штабу дивизии, полагаясь больше на свой безотказный маузер, чем на глубину тыла. Тыл здесь, в Венгрии, а тем более в окрестностях Будапешта, был категорией призрачной, хрупкой. Так что маузер из потертой кобуры приходилось выхватывать часто.

Когда немецкие «пантеры» начали утюжить полк полковника Лубенченко, Маргелов направил туда несколько противотанковых взводов, которые можно было снять с неатакованных участков. Срочно связался со штабом корпуса. В помощь дивизии из резерва командира 46-й армии были переброшены отдельная рота танков — Т-34 и тяжелые КВ-2. Положение было спасено. Но надо отдать должное батальонам полковника Лубенченко — они не дрогнули. За этот бой 144-й гвардейский полк был награжден орденом Красного Знамени.

«23.12.44. г. Преследуя отходящего противника, части дивизии в течение суток, с боями продвигаясь вперед, овладели населенными пунктами: ВЕРЕБ, ЛОВАШБЕРЕНЬ, ПОГАНЬКИ, ВЕРТЕШАЧА, ФЕЛЬДШЕ, НАТАЛИИ, ФЮСМА, ТАВАЙД, ВЕРТЕШТАБОЗ, АЛЧУТ. <…>

За сутки боев у противника уничтожено: сожжено — один танк; подбито — один танк и одно самоходное орудие; уничтожено — 4 пулеметных точки; рассеяно и частично уничтожено до 200 солдат противника. Взято в плен 139 солдат противника».

«24.12.44 г. Противник подразделениями 8-го полицейского полка СС[24], 3 тд немцев под ударами наших частей во взаимодействии с танками 3 Гв. мк и 18 тк отходит в северном и северо-восточном направлении, прикрывая свой отход танками, самоходными орудиями и группами авиации.

Авиация противника группами в 8—25 самолетов интенсивно бомбит и обстреливает наш передний край и коммуникации, по которым движутся наступающие части и техника.

Части дивизии, преследуя отходящего противника, преодолевая сильное сопротивление его пехоты и танков, которые он оставляет, прикрывая отход, с боями продвигались вперед и к 12.00 вышли на юго-западную окраину БИЧКЕ. После упорного уличного боя, в котором со стороны противника действовало до 30 танков и самоходных орудий, овладели БИЧКЕ. Один танк противника, захваченный подразделениями 149 Гв. сп, был на месте отремонтирован силами подразделения и использован в бою против танков противника.

В 13.40 из р-на церкви БИЧКЕ противник предпринял контратаку танками. Атака была отбита с большими для него потерями.

К 15.00 БИЧКЕ был полностью очищен от противника.

149 Гв. сп продолжал преследование противника, к исходу дня вышел на западную окраину ЖАМБЕК и ведет бой по овладению ЖАМБЕК.

144 и 147 Гв. сп заняли оборону в БИЧКЕ.

В течение дня части дивизии овладели жд ст. АЛЧУТ-ФЕЛЧУТ и населенными пунктами: ФЕЛЧУТ, АЛИЮ, БИЧКЕ».

Как уже говорилось, кольцо вокруг Будапештской группировки ГА «Юг» наши танки и пехота замкнули 26 декабря. Будапешт, его окрестности, вся немецко-венгерская оборона и все войска, отсеченные сходящимися ударами 2-го и 3-го Украинских фронтов, оказались изолированными. Но нужно было сформировать еще и внутреннее кольцо, фронтом на Бедапешт, чтобы надежно удерживать «котел» и не дать ему выплеснуться наружу. 10-й корпус как раз и выполнял эту задачу. Его дивизии сбивали противника с занимаемых позиций, захватывали опорные пункты, заталкивая окруженных в пригороды Будапешта. Журнал боевых действий, конечно, не отражал напряжения боев, он фиксировал в основном географию маршей и боевых действий.

Но вот что рассказывает об этих днях лейтенант А. В. Ткаченко: «Светало. Моросил дождь. Цепи подошли к фруктовым деревьям и виноградникам. Вдали виднелись очертания большого города. Мы шли, не встречая сопротивления противника. Вскоре начали попадаться свеже-отрытые окопчики. Все они были брошены. Кроме одного. Окопы тянулись вдоль берега ровной цепочкой. И один из них был накрыт камуфляжной немецкой плащ-палаткой. Мы и сами так делали, когда становились в оборону: зароешься в землю, а сверху ячейку прикроешь плащ-палаткой — тепло и дождь не страшен.

Мы шли рядом: связной Петр Маркович, пулеметчик Иван Захарович и я. Когда увидели ячейку, прикрытую плащ-палаткой, остановились. Дальше двигались осторожно, тихо. Я зашел с тыла, подобрался к брустверу, опустился на колени и осторожно поднял край плащ-палатки. Под камуфляжным пологом в ячейке спали два немца. Это были моряки. Морские пехотинцы. Молодые, почти дети. В углу окопа стояли два автомата и пехотные малые лопаты в чехлах. Ранцы были под головами. Осторожно, чтобы не разбудить спящих немцев, я нагнулся и вытащил автоматы. Они проснулись, но не испугались. Они тут же встали, словно ждали нас, выпрямились и, не произнеся ни слова, подняли руки.

Автоматы я передал Ивану Захаровичу. А Петру Марковичу сказал, чтобы, когда моряки вылезут из окопа, он их хорошенько обыскал. Сам с автоматом на изготовку стоял напротив их. Носком сапога пнул одного, кивнул вверх. Тот сразу понял, что надо вылезать. При обыске у него нашли финку. У второго морского пехотинца тоже нашли такую же финку. А больше ничего опасного. Вытащили из окопа все остальное: лопаты, ранцы. В ранцах оказались патроны, запасные магазины с набитыми в них патронами и гранаты. Они были готовы к хорошему бою. Автоматы и финские ножи забрал мой связной, а гранаты и магазины с патронами я поручил нести второму номеру пулеметного расчета. Пленных конвоировал Иван Захарович, держа пулемет на изготовку.

Ранцы у них были добротные, вместительные, сверху крышки их были обшиты телячьей кожей. Но, видимо, постоянно растущую потребность в снаряжении в период тотальной мобилизации на фронты Германия, ее союзники и их промышленность уже не могли удовлетворить, и иногда нам попадались в плен немцы, которые имели простые рюкзаки. Но эти имели настоящие ранцы.

Наш вещмешок, солдатский “сидор” во всех отношениях был прост. В него свободно входил один комплект патронов — 120 штук. Пара нательного белья. Пара чистых портянок. Котелок, в который обычно закладывался порядочный кусок хлеба, кружка и ложка. Бритвенные принадлежности. Некоторые солдаты носили в вещмешках нехитрый набор сапожного инструмента: молоток, сапожный нож и плоскогубцы. Вот и весь солдатский багаж на войне.

Мы с любопытством осматривали ранцы немецких морских пехотинцев: кроме патронов и гранат, в них лежало чистое нательное белье (кальсоны и тельняшка), прибор для бритья, галеты, сахар и по куску хлеба и сала. Все это мы оставили в ранцах.

В других окопах никого не было.

Из опроса пленных морских пехотинцев мы выяснили, что их подразделение находилось здесь в боевом охранении. В подразделении в основном молодые пехотинцы, в боях еще не были. На фронт они только-только прибыли. Все ночью ушли, а их оставили, забыли разбудить. Даже нам они не хотели признаться, что плен для них — не самый худший исход. Месяц назад их списали из флотского экипажа на берег, в пехоту. Но форму оставили. Из Кёльна сюда, на Дунай. Одеты они были в короткие черные бушлаты, в черные брюки, заправленные в короткие сапоги. Им повезло, что в плен они попали не в бою и что мы продвигались вперед без потерь. Трудно сказать, как бы мы распорядились их судьбами, попади они нам в руки в бою. Во-первых, их запросто могли бы принять за эсэсовцев — черная форма! Кто бы там, во время атаки, разбирался в нашивках и прочих тонкостях? А во-вторых… И во-вторых, и в-третьих — легче было избавиться от обузы сопровождать пленных в тыл прямо на месте. Другое дело, если бы где-то поблизости формировалась колонна. Но немцы пока еще не сдавались в плен массово. Еще дрались отчаянно.

Чуть погодя, после порядочного перехода, пленных морских пехотинцев мы подкормили хлебом и салом из своих запасов. Когда мы расположились на привал и рас-стелили палатку, начали выкладывать на нее еду, потянулись к своим ранцам и они. Но старые солдаты подошли к ним и сказали, чтобы свои припасы поберегли.

— Еще пригодится вам ваша снедь. У вас дорога будет долгой, — говорили они и жестами приказывали морским пехотинцам убрать их продукты обратно в ранцы.

У нас нашлось чем покормить пленных. Выдали им по такой же пайке, что и всем автоматчикам взвода. Никто не протестовал. Так, пошучивали над ними, отпускали незлые реплики. Взвод понимал, что эти двое попросту сдались, воспользовавшись тем, что старший боевого охранения не пришел за ними. Снимались они ночью. Они попросту остались, наверняка зная, чем все кончится. И то, что немцы начали сдаваться, было добрым знаком. Все, особенно старые солдаты, это хорошо понимали.

Вскоре нам пришлось отправить их в штаб батальона. Для конвоирования их я выделил двоих опытных автоматчиков. Документы у немцев мы тоже не стали отнимать. Конвою сказал:

— Присматривайте. Чтобы не выбросили документы где-нибудь по дороге.

И еще приказал, чтобы никого к ним не допускали. Много всяких охотников найдется заглянуть к ним в ранцы, обшарить карманы, поменяться с ними сапогами…

Как, по каким каналам в штабе батальона стало известно, что у нас во взводе есть пленные морские пехотинцы, не знаю. Мы пока никому о них не докладывали. Все время продвигались вперед, и мне не хотелось во время движения выделять для их сопровождения конвой. Командир батальона прислал своего связного с приказом немедленно переправить пленных морских пехотинцев к нему в штаб. Видимо, минометчики сказали. Они видели, когда мы их вытаскивали из окопа.

Полк наступал направлением на Будапешт. Наша рота шла цепью. Местность холмистая. Холмы и овраги формировались в гряды и уходили к Дунаю.

Когда наступала рота, видно было, как цепь одного взвода поднимается на пологий холм, а цепь другого взвода тем временем медленно скрывается в низине, сперва по колено, потом по пояс, по плечи и, наконец, совсем. Такая картина. Солдаты крутили головами, невольно любовались местностью. Такого у нас ни в России, ни на Украине не увидишь.

И вот однажды, когда третий взвод вышел на открытое место, из низины неожиданно заработал пулемет. Там, впереди, в низине, стояли стога сена. Мимо шла проселочная дорога, петляла среди стогов. Вспышки мы увидели на одном из стогов. По характеру стрельбы и темпу мы сразу узнали старого знакомого — МГ-42. Кто воевал и ходил в атаку, тот знает, что это за машина — МГ-42. Никто из нас не мог даже предположить, что пулемет может быть установлен так неосторожно и явно — на стогу у дороги. Сразу трое наших упали как подкошенные. И все трое — наповал.

Правое крыло цепи тем временем поднималось из низины. Пулеметчики, израсходовав ленту, спустились со скирды и сразу кинулись к повозке, стоявшей с противоположной стороны. Я видел, как они действовали. Один бережно положил на полок телеги пулемет, а другой тем временем схватился за вожжи. Значит, еще есть у них патроны, если так берегут пулемет, подумал я и приказал своему пулеметчику остановить их. Иван Захарович стрелять умел хорошо. Короткими очередями он начал отсекать пулеметчиков от повозки.

— Смотри, коней не постреляй, — говорили ему автоматчики, наблюдавшие за его поединком с пулеметчиками.

— Кони за пулеметом не сидели, — зло как-то ответил Иван Захарович.

Кони не испугались стрельбы, стояли на месте. Видимо, они уже были привычны к тому, что рядом работают пулеметы. А пулеметчики отпрянули обратно к скирде. Но вскоре снова бросились к повозке. Они-то знали, что за скирдой уже не спрячешься. Иван Захарович снова ударил короткими очередями и сказал своему второму номеру:

— Приготовь новый диск.

Пули бороздили землю между скирдой и повозкой, и это не давало возможности пулеметчикам завладеть лошадьми и пулеметом и скрыться в балке. Проселок через несколько десятков метров терялся в лощине, заросшей кустарником и редкими деревьями. Мы понимали, что, упусти их туда, они легко могут скрыться, затеряться среди зарослей, затаиться.

Я дал команду перебежками продвигаться вперед. Один из автоматчиков обошел скирду и отвел в сторону лошадей с подводой. Он стоял поодаль, выведя лошадей из зоны огня ручного пулемета Ивана Захаровича, и держал одной рукой автомат наготове, а другой — лошадей.

На автоматчика пулеметчики не побежали. Побежали в сторону, где не было никого из наших. Но их быстро догнали, сбили с ног. Привели.

Принесли к скирде и троих убитых автоматчиков. Положили их рядом, висок к виску, плечо к плечу. Никто уже не дышит. Никому не нужна медицинская помощь. Все трое из третьего взвода. Мой взвод шел в этот раз рядом с третьим стрелковым взводом лейтенанта Куличкова.

— Идите сюда, — подозвал я пулеметчиков.

Их подтолкнули в спины стволами автоматов. Подошли. Стоят. Бледные. Одежда не немецкая — венгерская. В глазах — испуг. Они уже поняли, что плена им не будет.

Лейтенант Куличков вытащил из кобуры свой ТТ, посмотрел на меня. Что он увидел в моих глазах, я не знаю. Видимо, в моих глазах было то же, что и в его глазах, и в его душе. Потом посмотрел на своих солдат, обступивших пленных венгров, на убитых своих, потом снова на живых, и опять на мертвых. Поднял ТТ и в упор, прямо над телами своих солдат, расстрелял венгерских пулеметчиков. Пустые гильзы падали на гимнастерки наших убитых. Никто из солдат и сержантов не посмел препятствовать расстрелу пленных. Когда венгры упали, лейтенант подошел и сделал контрольные выстрелы. Никто из них не должен был жить после того, что они сделали.

Этот расстрел был справедливой казнью. Можно теперь рассуждать о бесчеловечности расстрела военнопленных. Мы тогда воевали. Когда противник сдавался, бросал оружие, мы его чаще всего отправляли в тыл. Но эти не хотели сдаваться. До последнего. На месте Петра Куличкова мог оказаться и я. И я сделал бы то же самое. Если бы увидел убитыми своих автоматчиков, рука не дрогнула и мне бы потом эти венгры не снились. И Петр, и я знали, что солдаты их все равно в тыл не повели бы. А если бы и повели, то — до ближайшего оврага. Еще свежа была в памяти смерть лейтенанта Володи Ведерникова и солдат его взвода.

Эти двое, одетые в полевую форму венгерской армии цвета хаки, наверняка накануне заезжали в деревню, может, к своим женам. Когда мы подходили к деревне, они спешно покинули ее. Но, как выяснилось, ушли недалеко. Мы в деревне задерживаться не стали, сразу двинулись дальше. А может, их было больше и пулеметчиков оставили в заслон. Дорога была исполосована тележными следами. Кто по ней прошел?

Расстрелянных положили на повозку. Кто-то из солдат вытянул кнутом лошадей. Те пробежали метров двадцать и остановились. Никто из нас к ним больше не подходил. Третьему взводу надо было хоронить своих убитых. А мне возвращаться во взвод, который к тому времени по приказу ротного отошел назад и окапывался по краю деревни. Я спросил Петра Куличкова, можно ли жителям забрать тела своих убитых.

— Пусть забирают, — ответил Куличков и даже не взглянул на меня.

Да, такое все же надо пережить.

На околице села мы с Петром Марковичем встретили пожилого венгра и, как смогли, в основном жестами, дали ему понять, что произошло и где лежат его односельчане. Он слышал стрельбу и сразу все понял. Пошел к скирде и опознал убитых.

Петр Куличков со своими стрелками еще какое-то время находился неподалеку от скирды. Он выдвигал свой взвод на уровень моего, смыкал фланги с моими автоматчиками и соседями с другой стороны. Он потом мне рассказывал: пришли несколько пожилых мужчин и женщин, с ними три или четыре молодые женщины, и молодые сразу же бросились к телам убитых, стали кричать и рыдать. Потом из села принесли деревянные носилки. На таких носилках венгерские крестьяне переносят с поля сухие кукурузные стебли. Положили убитых на носилки и унесли в деревню. На телеге почему-то не повезли. Видимо, не принято было.

Им жалко было своих сыновей и мужей. Нам — своих товарищей, у которых дома тоже были дети и молодые жены».

На войне драмы разыгрывались в каждом поле, на каждой позиции, в каждом бою, в каждом окопе.

А вот строки из журнала боевых действий дивизии, датированные следующим днем после замыкания кольца окружения: «27.12.44 г. Разведгруппа 144 Гв. сп, действуя ночью в направлении БУДАКАЛАС с задачей установить группировку противника и захватить контрольного пленного, пройдя перед БУДАКАЛАС оборону противника, установила, что большинство солдат и офицеров спит в помещениях населенного пункта. Захватив 8 солдат противника и исправную легковую машину, разведка возвратилась в штаб полка. В течение суток взято в плен 1100 солдат и офицеров противника».

Что ж, разведчики полковника Лубенченко действовали вполне по-маргеловски. И задачу выполнили, и домой вернулись с шиком.

На следующий день дивизию вновь перебросили в новый район. И снова севернее. Началось сдавливание будапештского кольца.

На марше в полки влилось пополнение — 477 человек. В основном возвращались из госпиталей опытные ветераны. Судьба словно нарочно сохранила их для самых жестоких боев.

Глава двадцать вторая УСТОЯТЬ!

Германское командование всеми средствами пыталось деблокировать свою группировку, окруженную в районе Будапешта. Подтягивало сюда новые и новые дивизии. Танки, штурмовые и самоходные орудия, пехоту. Падение столицы пока еще союзной Венгрии никак не входило в планы германского командования.

Наша разведка в то время работала хорошо. Второй и третий контрудары войска встречали на заранее подготовленных позициях. Но это — в общем. Так пишут теперь историки. История же 49-й гвардейской дивизии свидетельствует о том, что не все шло гладко и далеко не так, как задумывали в штабах. Иногда дыры латали характерами, героизмом отдельных солдат, офицеров и подразделений…

Когда в штабах стало известно, что немцы вот-вот предпримут второй деблокирующий контрудар с запада, что впереди идет 3-я танковая дивизия СС «Мертвая голова», навстречу ей бросили несколько соединений, в том числе 49-ю гвардейскую стрелковую дивизию. На ее участке плотность немецких танков и самоходок составляла 50–60 единиц на километр фронта.

В штабе 56-й армии рассуждали примерно так: ничего, Маргелов выдержит, на Мышкове в сорок третьем удержался и здесь удержится, а если генерал Беккер его сомнет, то второй эшелон его все равно остановит, тем более что гвардейцы на своих позициях часть танков все-таки сожгут.

Бригаденфюрер СС Хельмут Беккер был одним из лучших танковых генералов. 2 января 1942 года его ударная группа атаковала с северо-запада на Будапешт с целью деблокировать окруженную будапештскую группировку. Сразу наметился успех. Полки дивизии «Мертвая голова» вклинились в оборону 3-го Украинского фронта и делали энергичные попытки превратить эти вклинения в прорыв.

А уже на следующий день дивизия генерала Маргелова бросилась навстречу танкам Беккера. Все походило на то, как два года назад Маргелов гнал свой полк к деревне Васильевке на Мышкове, чтобы опередить противника и до его появления занять там старые позиции, оставшиеся от первой обороны.

Из журнала боевых действий: «3.1.45 г. В 14.00 144 Гв. сп во исполнение приказа командующего армией выступает по маршруту: ПЕШТХИДЕГКУТ, ШІИШСЕНТИВАН, ПИЛИШЧАБА, ПЕРБАЛ, СОМОР, ГЯРМЕЛЬ с задачей — воспрепятствовать дальнейшему продвижению противника, прорвавшего оборону наших частей западнее ЕСТЕРГОМ.

В 17.00 по этому же маршруту выступает 147 Гв. сп с той же задачей.

Дивизия выходит из состава 10 Гв. СК, оставляя в оперативном подчинении корпуса 149 Гв. сп.

Штаб дивизии к исходу дня сосредотачивается — ЖАМ-БЕЮ».

Все повторялось. С той лишь существенной разницей, что в пункт сосредоточения полки опаздывали. Марш продолжался всю ночь, но танки бригаденфюрера СС Хельмута Беккера на рубеже возможного прорыва оказались раньше.

«4.1.45 г. 144 Гв. сп, не достигнув указанных рубежей, принимает встречный бой с противником на рубеже: южная опушка рощи с выс. 266, ПАЛИНКАХАЗ, зап. опушка рощи с отм. 341. Правее его развернулся 147 Гв. сп — на рубеже: выс. 264 (северная), южная опушка рощи с выс. 266.

В 7.00 4.1.45 г. 149 Гв. сп получил приказ — выступить в р-н сосредоточения дивизии.

Противник начал активные действия, стремясь прорвать оборону наших частей. После упорного боя противнику удалось потеснить наши боевые порядки, прижав левый фланг 147 Гв. сп к болоту, что севернее ГЯРМЕЛЬ. 4.1.45 г. части дивизии успешно отбивали ожесточенные атаки противника, оставаясь на занимаемых рубежах. К исходу дня 149 Гв. сп сосредоточился во втором эшелоне дивизии в р-не КИРВА».

Когда полковник Тюрин доложил о прибытии своих батальонов, Маргелов вздохнул с облегчением. Теперь у дивизии был второй эшелон, оборона получила какую-никакую, а все же глубину. Но чего стоило командиру дивизии убедить Военный совет армии не выводить третий полк из состава 49-й гвардейской!

Наступление немцев удалось застопорить. При этом Маргелов прекрасно понимал, что пока они столкнулись с передовыми отрядами, что основные силы противника только-только подходят, и потому приказал полкам окапываться. Артиллеристам — вкапывать в землю противотанковые пушки и тяжелые гаубицы, прикрывая направления наиболее реальных танковых атак. Еще раз предупредил своих полковников, чтобы неусыпно следили за передовой, так как противник, пользуясь временной остановкой, попытается взять в наших окопах «языка», чтобы перед атакой знать, кто и в какой силе перед ними стоит.

Впереди была еще одна бессонная ночь. Наблюдатели бодрствовали. Не смыкали глаз пулеметные расчеты. Усиленные боевые охранения слушали ночь. В стрелковых окопах бойцы набивали автоматные и пулеметные диски. Вперед были высланы разведгруппы с радиопередатчиками. Они постоянно выходили на связь, передавали новые и новые данные, из которых постепенно складывалась общая картина: противник накапливается перед обороной дивизии и вот-вот бросится на прорыв. А за спиной гудел Будапешт.

«5.1.45 г. В течение ночи на 5.1.45 г. противник непрерывно подтягивал крупные силы пехоты и танков, готовясь к прорыву нашей обороны. Всего перед фронтом дивизии подтянул до 30 танков и свыше полка пехоты. С наступлением рассвета противник с направления ПАЛИНКАХАЗ на восточный ГЯРМЕЛЬ начал атаку неустановленным количеством пехоты и пятью танками. В 10.00 двенадцать танков и до батальона пехоты выступили с направления ЧИМА на ГЯРМЕЛЬ (восточный). Завязался бой и после ожесточенного сопротивления 144 Гв. сп противнику удалось к 12.00 прорваться через боевые порядки полка на северную окраину ГЯРМЕЛЬ, отрезав один батальон 144 Гв. сп. Одновременно 6–7 танков противника с пехотой прорывались в ГЯРМЕЛЬ и вышли на юго-восточную окраину. Группа автоматчиков до 70 просочилась лесом, что южнее ГЯРМЕЛЬ (восточный) и вышла на северо-восточную опушку леса в р-не двух домиков. Штаб 144 Гв. сп, прижатый огнем автоматчиков, артиллерии и танков, вынужден был вступить в бой с наступающим противником.

В 13.00 противник силою до полка пехоты, сопровождаемый 20 танками, вышел на вост, опушку рощи зап. МАНЬ. Огнем стрелкового оружия и огнем артиллерии попытки противника прорваться на зап. окр. МАНЬ были предотвращены.

В 14.00 противник силою до батальона пехоты при поддержке 9 танков и трех самоходных орудий возобновил наступление на выс. 264 (северная).

В 14.00 противник полностью овладел ГЯРМЕЛЬ (восточный).

В 14.20 завязался бой с 147 Гв. сп. После ожесточенного сопротивления 147 Гв. сп противнику удалось вклиниться в наши боевые порядки и продвинуться в направлении выс. 264 (южный).

Продвижение противника было приостановлено на рубеже 400 м севернее выс. 264 (южной).

В 15.00 противник силою до батальона при поддержке неустановленной группы танков вышел на северную окраину СОМОР и после короткого, но ожесточенного боя занял СОМОР».

К исходу дня полки окопались полукольцом, фронтом на северо-запад, запад, юго-запад и юг, оседлывая полевой проселок и шоссе Сомор — Жамбек, при этом пресекая всякую попытку немецких танков и мотопехоты воспользоваться этой коммуникацией в их прорыве к Будапешту. Используя маневр гибкой обороны, Маргелов вывел полки из населенных пунктов. Он знал, что в обороне славяне устойчивее в поле, чем в домах. Пехота закапывалась в землю. Артиллеристы через голову боевых охранений вели огонь по танкам и бронетранспортерам, выбивая технику противника. За эти два дня было сожжено 15 танков и пять бронетранспортеров. Боевые машины были потеряны для атакующих навсегда, и их даже не вытаскивали с поля боя. 6 января 1945 года дивизия вошла в состав 23-го стрелкового корпуса, который занимал оборону на этом участке внешнего обвода будапештского «котла». Теперь она снова оказалась в зоне боев 3-го Украинского фронта.

«6.1.45 г. Отбивая ожесточенные атаки противника, части дивизии продолжают удерживать занимаемые рубежи, нанося противнику большой урон в живой силе и технике. Неоднократные попытки сбить наши части с занимаемых рубежей усиленно отбивались. Задень отбито две контратаки противника силою до батальона пехоты при поддержке 14 танков. За день боев противнику нанесены потери: сожжено 5 танков, подбито — 2 танка; сожжено 6 бронетранспортеров, 9 автомашин, уничтожено 11 ст. пулеметов. Рассеяно и частично уничтожено до двух батальонов пехоты».

«7.1.45 г. Противник подразделениями 5 мотополка “Мертвая голова”, 6 мотополка “Теодор Эйке” и другими подразделениями неустановленной нумерации, поддерживаемый 50–60 танками и самоходными орудиями, продолжает активные наступательные действия, пытаясь прорваться в юго-восточном и южном направлениях. В 16.00 противник крупными силами пехоты, поддерживаемый танками, начал атаку с направления южной окраины СО-МОР, безым. выс. юго-вост. СОМОР, юго-вост, опушка леса севернее ФЕЛЬШЕ ЕРШ. Ценой больших потерь противнику удалось оттеснить подразделения 144 Гв. сп из ФЕЛЬШЕ ЕРШ. Дальнейшее движение противника приостановлено. В оперативное подчинение дивизии входит 1310 сп 19 сд, который занимает оборону на рубеже южнее ФЕЛЬШЕ ЕРШ».

«8.1.45 г. В течение ночи на 8.1.45 г. противник предпринимал неоднократные атаки наших частей. В 2.50 8.1.45 г. до двух рот пехоты с одной самоходной пушкой наступали в р-не СОМОР. В 4.00 до батальона пехоты при поддержке пяти танков из направления ФЕЛЬШЕ ЕРШ наступали на наши боевые порядки, пытаясь сбить нас с занимаемых рубежей. В 6.00 до полка пехоты при поддержке 12–15 танков начали атаку на боевые порядки 1310 сп из р-нов СОМОР и ФЕЛЬШЕ ЕРШ. Завязался ожесточенный бой с превосходящими силами противника, и противнику удалось вклиниться в наши боевые порядки на 600–700 метров в направлении выс. 317. В 9.30 продвижение противника было приостановлено, и к 15.00 положение 1310 сп было восстановлено. Части дивизии, ведя ожесточенные бои с превосходящими силами противника, к 20.00 занимают оборону на рубеже:

147 Гв. сп — занял высоты и оседлал шоссе “ШАНДОР”;

149 Гв. сп — мост на шоссе “ШАНДОР” и перекрестье полевых дорог;

144 Гв. сп — по опушке (юго-зап.) рощи;

1310 сп — юго-вост, опушка рощи».

Последняя атака немцев на позиции 1310-го стрелкового полка, который, исходя из соображений тактики, рельефа местности и складывающихся обстоятельств, перешел во временное подчинение дивизии, была самой мощной. Здесь, как и на Мышкове, как и под Ленинградом, всё решало одно — устоим или не устоим. Если бы дрогнул хотя бы один взвод и противник протиснулся в эту щель, туда мгновенно хлынул бы весь поток атакующих и немецкие танки начали бы раздвигать фланги и разрывать на куски фронт дивизии. Вот тогда их было бы не остановить. За спиной 49-й гвардейской дивизии тем временем части 46-й армии продолжали атаковать юго-западные предместья Будапешта, сжимая кольцо вокруг города. Ответственность на гвардейцах генерала Маргелова лежала огромная.

И они выстояли.

Будапешт будет взят 13 февраля. 49-я гвардейская Херсонская дивизия тем временем будет стоять западнее и добивать остатки прорывающихся из окружения групп разбитой немецкой группировки. Конечно, все в дивизии, в том числе и генерал Маргелов, сожалели о том, что не довелось участвовать непосредственно в уличных боях. Но по брусчатке Буды и Пешта он еще пройдется — через 11 лет.

А пока шло сражение за Будапешт на тех рубежах, которые судьба и командование определили гвардейской дивизии генерала Маргелова зимой 1945 года.

Вот как вспоминает бои тех дней бывший командир автоматного взвода А. В. Ткаченко: «В эту ночь немцы, видимо, решили разделаться с нашим взводом и освободить дорогу, по которой мы не давали им пройти к Будапешту.

В стороне Будапешта слышалась канонада. Работала тяжелая артиллерия. И мы понимали, что на этот раз город, видимо, возьмут.

Уже стемнело. Мы выставили посты. Взвод залег на отдых. Вдруг из-за поселка необычно густо наш участок накрыло снарядами. Земля затряслась. Окопы стали осыпаться. Стрелял тяжелый калибр. Стало понятно, что этот внеочередной налет не к добру. Я передал по цепи:

— Приготовить оружие!

Смотрю, за брустверами замаячили тени в касках. Солдаты всматривались в темень балки, прислушивались. Никто уже не спал. Вскоре над немецкими окопами взлетели две ракеты — красная и зеленая. Очевидно, одна для артиллеристов — прекратить огонь. А вторая для пехоты — сигнал к началу атаки.

В ушах стоял шум, звон. На шинелях и плащ-палатках лежали комья земли. От них противно несло тротиловой вонью.

Заработали немецкие пулеметы. Я заметил их вспышки — по флангам. Не прошло и минуты, как на той стороне балки показалась пехота. Вот они подбежали к ручью и начали набрасывать щиты, сбитые из досок. Гатили топкие места. Приготовились основательно. Они растянулись по всей длине ручья. Видимо, за первой цепью должна была пойти вторая, и она сейчас ждала своей минуты вверху, в окопах. Самое время открыть огонь по первой.

— Взвод! Огонь! — закричал я.

И сразу же — лавина огня! Заработал и “максим” сержанта Кизелько.

Мы остановили их перед самым ручьем, где они начали накапливаться. Те, кто успел дойти по брошенным щитам до середины ручья, ринулись назад. Многие падали в воду и топь. Послышались вопли раненых и умирающих. Они ушли, побросав даже раненых.

Бой длился всего несколько минут. Пять или шесть. А может, даже меньше. Я не засек время. Не до того было. Посмотрел на часы, только когда на той стороне никого, кроме убитых и раненых, не осталось. Диск автомата был пуст.

— Как мы им! А, лейтенант? — цокал языком Петр Маркович. — Ишь, полезли… со своим стройматериалом…

Ночью их санитары подошли к краю балки и закричали нам:

— Иван! Не стреляй!

Они хотели забрать раненых и трупы убитых. Но автоматчики отогнали их несколькими очередями. Я видел, как санитары бегом вернулись к своим окопам. Больше они не появлялись.

Утром мы насчитали двадцать два трупа. Это им за погибших и искалеченных ребят из третьей роты! За старшего лейтенанта Моисеева! За лейтенанта Балобуркина! День они пролежали возле ручья. Кое-кто из моих автоматчиков порывался сползать вниз за трофеями. Но я не разрешил.

Наступила следующая ночь. Снова на бруствере замаячили тени. В руках сложенные носилки.

— Иван! Не стреляй!

Разговаривать мы с ними не стали. Но я передал по цепи, чтобы огня по похоронной команде не открывали. Стрелять только в том случае, если кто-то перейдет ручей или с той стороны прилетит хотя бы один снаряд. Мы хорошо слышали, как они возились возле ручья. Никто из моих автоматчиков не выстрелил. Молчали и батареи за озером. Нас устраивало это перемирие. Я приказал выставить наблюдателей и ложиться на отдых. Это была первая ночь, когда солдаты смогли выспаться.

Но еще до рассвета нас предупредили: в тылу взвода развертывается вторая стрелковая рота и второй стрелковый батальон капитана Борисенко. Значит, начинается. Пойдем вперед. В наступлении взводу приказано примкнуть к роте старшего лейтенанта Сурина. Она-то и готовилась к наступлению за нашими спинами. Вскоре пришло известие, что вторая рота вот-вот подойдет к нам, в наши окопы. Перед наступлением всегда боевые порядки уплотнялись.

Я тут же выслал вперед по нескольку человек от каждого отделения, чтобы поправили свои жерди и немецкие щиты, навели переправы.

Рота старшего лейтенанта Сурина подошла тихо, без лишнего шума заняла окопы. Старший лейтенант Сурин разыскал мой окоп. Поздоровался за руку и спросил:

— Ну, как тут, Ткаченко?

— Тихо, — говорю. — Жалко такую тишину тревожить.

— А мы и не будем ее тревожить, — засмеялся командир второй роты, посмотрел на часы и сказал: — Ну, пора.

Мы вылезли из окопов, спустились вниз, перебрались через балку. Вышли к двухэтажному зданию гостиницы. Один взвод перерезал шоссейную дорогу. Два других с ходу атаковали спящих в окопах венгров и немцев. Некоторые из них выскакивали из своих укрытий и тут же попадали под сплошную лавину огня. Мы атаковали их во фланг, откуда они нас не ждали. Полковая разведка, ушедшая получасом раньше нас, смогла бесшумно вырезать посты и боевое охранение возле гостиницы и у шоссейной дороги. И то, что устроили их боевым охранениям разведчики, и то, как продвигались вдоль траншей мы, было настоящим побоищем. Уцелеть в том кромешном аду смогли только немногие. Они укрылись за танками, по-прежнему стоявшими на перекрестье дорог.

В ту ночь в плен мы никого не брали. Ни венгров, ни немцев. Так было приказано.

Вперед мы продвигались быстро. Дошли до центра городка. И в это время на перекрестке взревели танковые моторы. Но следом за нами в село на большой скорости буквально влетел и развернулся, тут же занимая позиции, противотанковый дивизион. Тягачи отцепили передки и ушли обратно в тыл.

Немецкие танки атаковали нас. Хлопки их пушек вспыхивали очень часто. Курсовые пулеметы работали без пауз. Они двигались на нас. Мы залегли. Но тут же открыли огонь наши противотанковые орудия. Три танка, почти одновременно, вспыхнули на улицах и на дороге. Видно было, как из горящих машин выскакивают танкисты. Их тут же срезали с брони мои автоматчики.

Немецкие батареи из-за построек открыли беглый огонь. Но точно стрелять в такой неразберихе они не могли. Большинство их снарядов рвалось в немецких боевых порядках. Танки контратаковали с пехотой и к тому времени выдвинулись несколько вперед. Вот по ним и ударила их артиллерия. Танки стали пятиться к перекрестью дорог. Мы нажимали. Нельзя было отрываться от их пехоты, чтобы артиллерия не нащупала нас своим огнем и не отрезала от отступающих. Вскоре пальба вслепую прекратилась.

Танки пятились, прятались за постройки, спасаясь от огня наших ПТО. Отходили они грамотно, ничего не скажешь. Тут они уже пришли в себя. Поняли, что и у нас огневые средства ограниченны. Мы продолжали нажимать. Но наше продвижение замедлилось.

Во второй половине дня немецкие танки и пехота покинули городок.

Мой автоматный взвод в составе второй стрелковой роты занял оборону перед шоссейной дорогой за городком. Мы находились на правом фланге роты.

Артиллеристы тем временем одну батарею противотанковых орудий выдвинули вперед, непосредственно к шоссейной дороге. Расчеты вкапывались в землю сразу за боевыми порядками второй роты.

Мы, видя, что дело снова затевается нешуточное, с участием немецких танков, окопы отрывали в полный профиль. Да, порыли мы там землицы…

Ночью подвезли боеприпасы и горячую пищу. В моем взводе было трое раненых. Двое ходячих, а одного зацепило крепко, в ногу. Идти он не мог. Ночью мы всех своих раненых отправили в тыл.

Резко похолодало. Пошел снег.

Командир второго батальона капитан Борисенко пригласил к себе в штаб офицеров всех подразделений, которые оказались в полосе действий его батальона. Предупредил:

— По данным разведки, немцы готовят контратаку. В бой бросят все, что имеют. В том числе танки.

Он приказал проверить наличие противотанковых гранат во всех ротах и взводах.

Всю ночь немцы вели артиллерийский и минометный огонь по нашим окопам. Артиллерия из-за озера стреляла наугад. Снаряды падали в основном там, где стояли орудия противотанкового дивизиона, стрелявшие по танкам. Значит, действительно готовились к контратаке с участием танков, старались подавить наши орудия еще до боя.

Но артиллеристы быстро сменили позиции и окопали их в другом месте. Пехота им охотно помогала. Один бронебойный снаряд все же лучше двух противотанковых гранат…

И вот наступило утро. Только рассвело, началась яростная атака немцев. Атаке предшествовала двадцатиминутная артподготовка. Их артиллерия стреляла откуда-то из леса.

В атаку пошли семь танков. За танками — пехота. Немцы и венгры.

Мы ждали этой атаки. Готовились к ней всю ночь. Ничего необычного в ней не было. Против нас вышли около двух рот немцев и рота венгров. На дистанции, пока наступающие были достаточно далеко, нашей задачей были пехотинцы. Мы встретили их шквальным огнем, какой только могли создать перед собой, имея достаточное количество боеприпасов.

Головной немецкий танк, выскочивший на шоссе, вспыхнул, как факел. Это был результат первого же залпа артиллеристов. Немцы не знали, где расположены наши батареи ПТО, шли вслепую. Артиллеристы хорошо замаскировались. И теперь, уничтожив головную машину, поджидали на насыпи следующую. Но танки тут же попятились. Пехота тоже залегла и вскоре начала откатываться к своим окопам на перекрестье дорог. Убитых и раненых они побросали. Ночью, как и в предыдущий раз, за ними пришли санитары или похоронщики.

— Иван! — кричали они. — Не стреляй!

Мы так устали, что, не сговариваясь, позволили немцам беспрепятственно собирать своих убитых. Живых там уже не осталось никого. Мы это точно знали. Дело в том, что схватка с танками на насыпи и пехотинцами произошла до полудня, а весь остаток дня мы провели в перестрелке. Перестрелка порой доходила до наивысшего напряжения. И с той, и с другой стороны. Патронов и мин не жалели. Их танки и наши ПТО тоже принимали участие в этой дуэли на дистанции. И во время этой перестрелки мы, да их пули и мины тоже поучаствовали в этом, добили всех раненых немцев и венгров, которые в полдень еще копошились на нейтралке.

Немцы и венгры, видимо, поняли всю бесплодность их усилий, которые только увеличивают потери с их стороны. Танки начали маневрировать. Прячась за постройки и складки рельефа, они начали отползать назад. Один за другим они покидали свои огневые позиции и уже без выстрелов уходили за перекрестье дорог, в лощину. К вечеру бой утих.

Мы лежали в своих окопах усталые, измотанные, оборванные и голодные. Молча дожевывали сухари и припрятанные для такого случая куски хлеба. Кто курил, а кто чистил оружие, загоняли в полупустые диски последние горсти патронов, извлеченные из опустевших “сидоров”. Когда долго живешь на передовой, когда долго в боях, начинаешь безошибочно чувствовать не только характер боя, но и состояние после боя. И не только свою сторону, но и противника. По звукам, которые доносились с той стороны, по маневрам их танков и той тишине, которая сразу установилась в окопах, стало понятно, что немцы и венгры понесли большие потери и что вряд ли в ближайшие часы соберут силы для новой атаки. Для перегруппировки и подвода резервов, без которых им с нами не справиться, в бой они не пойдут. А для всего этого нужно время.

До ночи мы лежали в напряжении. Но когда их похоронщики вышли собирать трупы, стало окончательно понятно, что они до утра не пойдут.

Но до утра нам в окопах лежать не пришлось. Ночью нас, наконец, сменили».

* * *
Кризис на участке 49-й гвардейской стрелковой дивизии миновал. Спустя несколько дней немцы вывели из боя гренадерские и танковые полки СС, сменив их частями 3-й кавалерийской бригады вермахта и 23-й венгерской пехотной дивизии. Изматывающие танковые контратаки при поддержке пехоты и артиллерии прекратились. Немцы поняли, что здесь нс прорваться, что шоссе до Будапешта русские им не уступят, что каждая новая попытка прорыва — это лишь новые потери и сожженная бронетехника, которую нужно было беречь как никогда с начала Второй мировой войны.

Новую попытку пробиться к своим окруженным войскам они предпримут через несколько дней, но на другом участке, южнее, возле озер Балатон и Веление. Но и там их остановят. Возможности рейха, в том числе экономические, сужались, сжимались, как шагреневая кожа. Донбасс немцы потеряли еще полтора года назад. Силезский промышленный район тоже был уже отрезан и нс работал на германскую военную машину'. Союзники заняли Рур. Так что каждый сожженный танк, каждая выбитая из строя самоходка или штурмовое орудие были для германской армии ощутимым уроном, потерей, которую восполнить было нечем.

В это время дивизия генерала Маргелова получала новое оружие. Прямо к позициям грузовики службы тыла подвозили боеприпасы. Артиллеристам выдавали еще пахнущие краской орудия. Тем же транспортом отправляли в тыл, на ремонт покалеченные в боях пушки и бронетехнику. Поступило пополнение, но командиры ему не обрадовались. Дело в том, что среди новоприбывших были в основном призванные в западных областях Украины. Некоторых в военкоматы привозили прямо из леса, под конвоем солдат НКВД. Самостийщики, участники националистических формирований, одинаково ненавидевшие и германскую власть, и советскую, попали в Красную армию, можно сказать, по воле злого рока — этакая ирония истории — и тут же были брошены в бой. Александр Васильевич Ткаченко, чей взвод тоже пополнялся выходцами из Западной Украины, рассказывал, что климат во взводе сразу изменился. Когда, к примеру, рота поднималась в атаку, кто-то из заместителей командира роты обязательно пробегал по линии окопов, чтобы поднять «задержавшихся», а попросту выгнать трусов из траншеи, заставить их догонять роту. Частыми были случаи отказа идти в бой. Началось мародерство. Всё это тут же стало известно в штабе дивизии, и Маргелов приказал искоренять все проявления уклонения от боя самыми решительными мерами.

Но главной работой по укреплению дисциплины и поддержанию в подразделениях должного морально-политического состояния Маргелов по-прежнему считал боевую учебу. Поэтому как только немного утихли бои, тут же приказал приступить к обучению пополнения материальной части личного оружия, действиям в бою одиночного бойца, в составе отделения, взвода и роты. Отрабатывались приемы боя в обороне, в наступлении, в ночное время. Уже когда миновал пик танковых атак, обнаружилось, что в ротах больше половины солдат боятся гранат, а противотанковые умеют бросать лишь один-два бойца из отделения, как правило, сержанты и командиры взводов. Некоторые еще до боя выбрасывали выданные им оборонительные Ф-1, прятали, закапывали в траншеях — опасались сильного разлета осколков.

Когда командиру дивизии доложили об этом, он решил сам удостовериться в верности полученной информации. Одна рота сменила в окопах первой линии другую, и он с офицерами штаба прошел по маршруту, которым двигались солдаты от места сосредоточения и выдачи боеприпасов до траншеи. Пока дошли, под кустами и в окрестных свежих воронках собрали до десятка гранат различных типов, включая противотанковые и трофейные. Трофейные гранаты тоже использовали в бою — они были удобными, с длинными деревянными ручками, и забрасывать их можно было достаточно далеко и точно.

Маргелов пришел в траншею, собрал командиров взводов и отделений и сказал:

— Ну, вот что, славяне, сейчас, после нашего разговора, выделите по одному человеку от каждого отделения, и пусть они перероют в тылу весь снег, обшарят все кусты и воронки, но чтобы гранаты, выданные перед сменой, были все в наличии. Проверить по списку! Командир роты — через час доложить о выполнении.

После короткого инструктажа генерал прошелся по траншее. Заглянул в солдатские котелки, в патронники винтовок и автоматов, проверил затворы пулеметов. Поговорил между делом с солдатами разных возрастов — о доме, о настроении, о котловых, о взаимоотношениях с командирами, спросил, есть ли вопросы и претензии.

А когда вернулись в штаб, принялся чистить свой маузер. Глядя на его усердие, полковник Шубин кивнул на разобранный пистолет командира дивизии и пошутил:

— Василий Филиппович, так вроде ж боя сегодня не было. Или я что-то пропустил?

— Пропустил, Валерий Федорович. Бой сегодня был. И еще какой… Посмотри, в роте да и во всем полку сейчас обстановка начнет меняться. Надо это дело и на другие полки распространить. А личное оружие… — Он погладил рукоятку маузера и посмотрел на офицеров оперативного отдела. — Личное оружие, товарищи офицеры, чтобы оно было безотказным и надежным, как и женщину, трогать надо как можно чаще.

Глава двадцать третья ЗА ДУНАЕМ

Во время боев личный состав подразделений менялся стремительно — кто ранен, кто убит. На смену им приходило пополнение. С ротацией рядового состава дело было налажено — пополнения приходили исправно. А вот офицеров, особенно младших, командиров взводов и рот, постоянно не хватало. Сержанты командовали взводами, а лейтенанты — ротами. И вот в один из дней в штаб дивизии на «студебекере» прибыла команда. Маргелов в это время стоял возле крыльца штабной избы, курил папиросу.

Откинулся полог тента, и на снег, скрипя новенькими сапогами, начали выпрыгивать лейтенанты и старшие лейтенанты. Тут же построились. Сорок пять человек! Вот это пополнение! «Должно быть, подумал Маргелов, командование задумало большое наступление. Иначе как объяснить такую щедрость?»

Строил команду молодой капитан. Стройный, плечистый, подтянутый. Что-то в его фигуре, пружинистой походке и взгляде внимательных серых глаз показалось Маргелову знакомым.

— Равняйсь! Смир-на!

Капитан умело чеканил шаг. Лицо серьезное, сосредоточенное. А глаза веселые, почти насмешливые. Что за ерунда? Маргелов поднял к виску ладонь с оттопыренным пальцем. Капитан, докладывая о прибытии команды лейтенантов, смотрел то в глаза генералу, то на его оттопыренный палец и вдруг засмеялся:

— Дядя Вася!..

Стоявшие рядом офицеры штаба и лейтенантская шеренга замерли. Генерал шагнул к капитану и обнял его.

Это был Володя Макаров, морячок-балтиец, стармос, то есть старший матрос из 1-го Особого лыжного полка моряков КБФ. На первом же году срочной службы за какую-то провинность он попал в Муравьевские казармы. Они познакомились в первый день прибытия в 15-й Отдельный дисциплинарный батальон нового командира. Потом, в числе немногих, Маргелов забрал Макарова в 1-й гвардейский полк, из полка в 1-й Особый лыжный полк моряков Балтфлота.

— А ну-ка, братишка, посмотрим, что от тебя осталось. — И Маргелов приказал расстегнуть ворот гимнастерки.

Капитан Макаров размашисто расстегнул пуговицы, и в распахе показался полосатый клин морской тельняшки.

Все продолжали смотреть на них с недоумением. А для них это был пароль, который открывал двери, как вскоре оказалось, не только в прошлое.

Лейтенантов расхватали командиры полков. Капитана Макарова Маргелов долго не отпускал, держал при штабе дивизии офицером связи. Потом у них состоялся откровенный разговор. Начал его бывший старший матрос:

— Василий Филиппович, в дивизии вас все называют батей. Вы, честно скажу, для меня тоже как отец. Но это не значит, что меня, боевого офицера, нужно так долго удерживать при штабе. Я могу командовать батальоном, ротой, наконец, разведвзводом.

— Пока нет вакансии, побудешь при штабе, — пытался погасить разговор Маргелов.

— Вакансия есть — в 149-м полку…

— Послушай, Володя, — перебил его генерал, — война не сегодня-завтра закончится…

— Я вас понял, товарищ генерал, но мое место там… Там… Если не мы, то кто? Вы же нас так учили.

В тот же день капитан Макаров убыл в 149-й гвардейский стрелковый полк с назначением на должность командира роты.

Не зря шептались связисты, наблюдая, как генерал чистит и смазывает свой маузер. Они эту примету знали давно: занялся «батя» личное оружие обихаживать, жди скорого боя в расположении штаба. Это — как низкие ласточки к дождю…

Но пока на фронте 49-й гвардейской стрелковой дивизии стояла относительная тишина, которую нарушали лишь усиленные разведгруппы, созданные по приказу Маргелова, чтобы держать противника в постоянном напряжении и не дать ему возможности снять часть сил для переброски на более угрожаемые направления. Таков был приказ нового командующего армией генерала М. С. Филипповского[25].

Тринадцатого февраля, наконец, немцев и венгров дожали в западной части города — Буде — и канонада на востоке затихла. Накануне в штаб дивизии пришел приказ: быть готовыми встретить огнем возможный прорыв немецких и венгерских частей и подразделений Будапештской группировки, не принявших условий и обстоятельств капитуляции. Из штаба армии позвонили:

— Маргелыч, держись. Вся эта разбежавшаяся стая попрет на тебя и соседей. Направляем вам в помощь дивизион гвардейских минометов и еще два полка — танковый и кавалерийский. Встречай.

А дальше пусть говорят и отвечают за всё документы. Из журнала боевых действий: «Части дивизии обороняются на прежних рубежах и ведут огневой бой с противником, одновременно отражая попытки групп противника из Будапештской группировки прорваться через наш передний край.

С 23.30 13.2.45 г. противник, вышедший из Будапештской группировки, группами от 50 до 200–500 человек пытается пробиться с боем к своим частям на участке ПЕР-БАЛ — ТЕК — ЖАМБЕК. Для предотвращения прорыва противника через наши боевые порядки в оперативное подчинение дивизии были приданы 23 тп 2 МК, 41 кп 11 кд и был мобилизован весь личный состав дивизии для патрулирования и охранения населенных пунктов и прилежащей к ним местности.

В 23.30 отдельные группы противника численностью до 50 человек подошли по лощинам из лесного массива 1,5 км восточнее ТЕК к южной окраине ПЕРБАЛ и к восточной окраине ТЕК. Встреченные огнем засад и полевых караулов были рассеяны и частично уничтожены.

С 1.30 до 3.00 несколько групп противника по 150–200 человек, общей численностью до 600 человек, подошли к южной окраине ПЕРБАЛ. В результате отдельным группам противника общей численностью до 300–500 человек удалось миновать ПЕРБАЛ и пробиться на запад к выс. 327. Остальные огнем пехоты и кавалеристов были уничтожены.

Другая группа численностью до 400 человек вышла к восточной окраине ПЕРБАЛ. Наткнувшись на наше охранение и понеся большие потери, группа противника обошла ПЕРБАЛ и частью сил ворвалась на северо-восточную окраину ПЕРБАЛ, где завязала бой с нашими охранением и тылами 149 Гв. сп, а частью сил прорвалась к выс. 327, чи-елейностью до 250–300 человек. Группа в ПЕРБАЛЕ преимущественно была уничтожена. Часть из нее разбежалась, и отдельные мелкие группы (10–15 человек) появлялись в р-не ТИНИЕ, родника 1,5 км юго-восточнее ТИНИЕ, и до 100 человек накопилось в роще 1 км юго-восточнее КИРБА.

В это же время к восточной и южной окраине ТЕК подошло до 600 человек противника, которые завязали бой с тыловыми подразделениями 144 Гв. сп и охранением. Частью сил противнику удалось прорваться на западную окраину ТЕК, где он рассеялся по подвалам на виноградниках, частью прорвался — к лесу южнее АНЬЯЧКА. Остальные группы были уничтожены.

В 13.00 из леса северо-западнее БУДАЕНИ и южной окраины БУДАЕНИ прорвалась группа до 500 человек. Огнем артиллерии, пехоты и танков была уничтожена и частично рассеяна.

В 14.00 с того же направления к огневым позициям 1-го дивизиона 100 Гв. ап 1 км восточнее ЖАМБЕК подошла группа до 500 человек. Группу уничтожили и частично рассеяли.

К 18.00 ликвидация групп противника в р-не выс. 327, леса АНЬЯЧКА нашей пехотой во взаимодействии с танками 23 ТК была закончена.

Прочесывание местности и очищение ее от противника продолжается.

Инженерные работы и занятия по боевой подготовке в связи с создавшейся обстановкой не велись».

Вышеприведенный документ свидетельствует о том, что поток прорывающихся из только что ликвидированного будапештского «котла» был довольно многочисленным. Если бы все эти группы, в которых насчитывалось от пятидесяти человек до шестисот, соединились в одну, а с фронта в помощь им на узком участке ударили венгры и немцы, то порядки 49-й гвардейской дивизии не выдержали бы. Правда, возможно, именно этого ждали танкисты 23-го танкового полка и дивизион гвардейских минометов — ударить по скоплению, по одной крупной цели. Но тот, кто не первый раз выходит из окружения, хорошо понимает, что выходить лучше небольшими группами, желательно одновременно на разных участках. Немцы так и поступили. И многим из них удалось миновать и наши заслоны, и боевые охранения, и огонь артиллерии. Они вышли к высоте 327, занятой венграми и немецкими пулеметными расчетами.

Дивизион PC дал несколько залпов по наиболее крупным скоплениям прорывающихся.

О результатах боя рассказывает все тот же журнал боевых действий: «15.2.45 г. <…> 1.00 противник группами в 200–300 человек из Будапештской группировки пытался прорваться к своим войскам через передний край из лесного массива восточнее БУДАЕНИ, между населенными пунктами ТЕК и ЖАМБЕК, в направлении выс. 327. Группы прорывающихся были встречены огнем артиллерии 1/100 Гв. ап. Понеся большие потери, мелкими группами откатились на восток. Прочесывание местности и населенных пунктов от отдельных групп Будапештской группировки в полосе дивизии закончено к 12.00 15.2.45 г.

За период боев 15.2.45 г. убито 185 чел., взято в плен — 25 человек, уничтожено 2 пулеметных точки, 1 танк, сожжена одна машина, сбит один самолет “ФВ-190”.

Потери противника с 13 по 15.2.45 г. составляют: убито 2841 человек, взято в плен 327 человек, захвачено пулеметов — 3, автоматов — 61, винтовок — 148, пистолетов — 120».

Итак, вторые сутки немцы выходили из окрестностей Будапешта. Там тоже велась тщательная зачистка. Для непокорных и тех, кому сдаваться было нельзя по разным причинам, ближайший путь к своим — около 20 километров — лежал через позиции дивизий второго эшелона 46-й армии. Туда и хлынула основная масса. Но если первые сутки прорыва для многих из них оказались удачными, то 15 февраля, учитывая некоторые ошибки и просчеты, генерал Маргелов выстроил боевые порядки своих полков и приданных частей усиления несколько иначе. Огневые средства были сосредоточены на наиболее возможных путях выхода. Теперь они были выявлены. Поэтому всякая попытка прорыва пресекалась с дистанции огнем артиллерии и минометов.

Все эти дни и ночи дивизия находилась между двух огней. Один из них пылал особой яростью и готов был испепелить все на своем пути. Дивизия выстояла, осталась на своих позициях и задачу выполнила.

Генерал Маргелов беседовал с пленными. Видел их глаза. Среди сдавшихся в плен — таких было мало — и захваченных при различных обстоятельствах оказалось немало венгров. Они интересовали его, пожалуй, больше, чем немцы. Те воевали за великий рейх, за безумную идею, которая, как им казалось, вот-вот положит к их ногам весь мир. А эти… За что дрались они? Только ли за те обещания иму-шественных, территориально-земельных и иных материальных приобретений, которые в начале похода на восток — Drang nach Osten — обещал им немецкий фюрер? Маргелов всматривался в их лица, в осанку, в то, как они держали себя, оказавшись в неволе, обезоруженными, не способными продолжать драться с врагом.

Одни выглядели подавленными, опустошенными, раздавленными морально и физически. Для них это была катастрофа, крушение всех надежд и жизненных целей, ориентиров. Другие, с лукавой искрой в глазах, понимая, что попали в непростой переплет, держали себя настороженно, но с явной надеждой — самое страшное позади, они выжили, а это главное.

Но были и третьи. Эти, фашисты из партии «Скрещенные стрелы», мало чем отличались от немцев. Многие из них в плен попали ранеными или контужеными, с пустыми магазинами автоматов и карабинов. На вопросы отвечали скупо, уклончиво либо вовсе молчали. Казалось, они не боялись смерти и готовы были умереть вместе со своими иллюзиями.

«16.2.45 г. В ночь на 16.2.45 г. велась разведка на участке 144 Гв. сп с задачей захвата пленного для уточнения группировки противника перед фронтом дивизии. Разведгруппа в результате смелых и решительных действий ворвалась в траншею противника, захватила одного солдата, принадлежащего 2-й роте 96 фузилерного батальона 96-й пд /н/».

Фузилерами называли в XVII веке солдат французской армии, вооруженных фузеями — старинными кремниевыми ружьями. Затем это название пришло в другие армии, в том числе в русскую и прусскую. Вермахт, возрождая старые традиции, возводил введение фузилерных батальонов в пехотных полках в подражание гвардейским фузилерам кайзеровской эпохи.

Что касается «подвалов на виноградниках», о чем упоминается в предыдущем документе, то, как рассказывал бывший взводный А. В. Ткаченко, в Венгрии очень часто передовая проходила прямо по виноградникам. Траншеи опоясывали склоны холмов, занятых плантациями винограда. И там же, на виноградниках, были построены хранилища для вин, огромные подвалы, где вино и производили, и хранили. Когда фронт не двигался и бои постепенно прекращались, а противостоящие стороны в основном занимались совершенствованием своих инженерных сооружений, рытьем окопов, ходов сообщения, землянок и блиндажей, начинались вылазки «на виноградники», а точнее, в винные подвалы. Ходили за вином по очереди. Очередь каким-то образом устанавливали без всяких переговоров. К примеру, в первую половину ночи ходили славяне, а после полуночи — немцы. Вина хватало всем!

Во время отражения атаки выходящих из района Будапешта большая нагрузка легла на медицинских санитаров и медсанбат. Зверь был загнан в угол, но по-прежнему способен был наносить смертельные удары. Потери в наших рядах были большими. Раненые поступали сплошным потоком. Анна Александровна Куракина со своими коллегами оперировала раненых, многим в буквальном смысле сохранила жизнь.

* * *
После рассечения и уничтожения будапештского «котла» войска 2-го Украинского и 3-го Украинского фронтов начали наступление в Чехословакии и Австрии. Но ни в столицу Словакии Братиславу, ни в столицу Австрии Вену 49-й гвардейской Херсонской стрелковой дивизии вступить не довелось. Боевой путь ее пролег через Дунай как раз между Братиславой и Веной.

Судя по недавно рассекреченным документам, немцы до конца не складывали оружия. Даже когда стало совершенно очевидным, что конец вот-вот наступит, немецкие солдаты и офицеры оставались верными присяге и своему фюреру. Некоторые историки этот факт объясняют тем, что якобы немцы верили в то, что Гитлер располагает неким секретным чудо-оружием, которое вот-вот пустит в ход, и маятник войны снова качнется в том направлении, в котором двигался в первый период войны. Предполагаю, что это не так, что немецкий солдат просто выполнял приказы командования и следовал требованиям воинской присяги, что, получая очередной приказ своего командира, он просто дрался на порученном рубеже, выполнял свой долг и не особенно задумывался о большой политике.

В начале апреля, когда севернее, в центре советско-германского фронта, войска готовились к последнему штурму и командиры дивизий первого эшелона рассматривали в бинокли многополосную систему немецкой обороны на Зееловских высотах, 49-я гвардейская стрелковая дивизия на паромах и лодках — в который уже раз! — переправилась через Дунай. И сразу же вступила в бой. Через два дня, очистив от противника Оберзибенбрунн, она освободила концлагерь, в котором немцы держали за колючей проволокой более десяти тысяч заключенных, в основном советских военнопленных.

В ночь, когда на севере началась Берлинская наступательная операция, дивизия Маргелова дралась с панцергре-надерскими частями дивизий СС северо-восточнее Вены. Немцы сопротивлялись, опасно контратаковали, медленно уступали свои опорные пункты.

Из журнала боевых действий 15 апреля 1945 года: «144 Гв. сп, преодолевая упорное сопротивление пр-ка, особенно флангового огня с южных скатов безым. высоты восточнее ШТЕТТЕН, в 10.00 15.4.45 г. полностью очистил ФЛАНДОРФ. <…> 147 Гв. сп, преодолевая упорное сопротивление и фланговый огонь пр-ка с направления СЕНТ. ФЛАЙТ, в 7.00 15.4.45 г. овладел: КЛЯЙН ЭНГЕРСДОРФ и к 11.00 вышел к перекрестку дорог, что западнее КЛЯЙН ЭНГЕРСДОРФ, где был остановлен сильным ружейно-пулеметным и огнем самоходных орудий.

Выделенным разведотрядом в составе усиленной стрелковой роты совместными действиями 149 Гв. сп в 13.30 овладел вост. окр. КОРНЕЙБУРГ и в 15.00 вышел на сев. окр. КОРНЕЙБУРГ. <…>

149 Гв. сп, преодолевая упорное сопротивление пр-ка в р-не СЕНТ. ФЛАЙТ и севернее БИЗАМБЕРГ, к 13.00 полностью очистил его от остатков отступающих частей противника.

Выделенным разведотрядом в составе усиленной стрелковой роты 147 Гв. сп в 13.00 овладел вост. окр. КОРНЕЙБУРГ, встретясь с подразделениями 357 сп 39 сд и 114 Гв. сд генерал-майора Иванова — соединения и части 3-го Украинского фронта».

Темп и напряженность боев напоминали события месячной давности северо-западнее Будапешта, когда перед фронтом дивизии стояли части эсэсовцев из «Мертвой головы». Они и теперь стояли перед ней.

Дивизия перерезала шоссе Вена — Брно и овладела крупным опорным пунктом немцев городом Корнейбургом. Здесь произошла очень важная для Маргелова встреча гвардейцев с десантниками 114-й гвардейской воздушно-десантной дивизии. Со своего передового НП генерал наблюдал, как десантники переправились на другой берег Дуная и захватили плацдарм, как немцы пытались сбросить их в реку контратаками, но, как потом выяснилось, отважные десантники вызвали огонь артиллерии на себя. После артиллерийской поддержки десантники снова бросились в атаку и отбили плацдарм. Когда батальон десантников появился в тылу у гарнизона Корнейбурга, в городе началась паника.

В приказе Верховного главнокомандующего № 337 от 15 апреля 1945 года говорилось: «Войска 2-го Украинского фронта при взаимодействии войск 3-го Украинского фронта 15 апреля 1945 года окружили и разгромили группу немецких войск, пытавшуюся отступать от Вены на север, и овладели при этом городами Корнейбург и Флоридсдорф — мощными опорными пунктами обороны немцев на левом берегу Дуная». Среди отличившихся названы 49-я гвардейская Херсонская стрелковая и 114-я гвардейская Венская воздушно-десантная дивизии. Эта благодарность Верховного была двенадцатой за годы войны.

Из журнала боевых действий последних дней войны:

«20.4.45 г. Все попытки сбить противника с рубежа и овладеть ОБЕРРОРБАХ ввиду сильного огневого сопротивления успеха не имели.

147 Гв. сп с приданной 127 ОШР[26], сосредоточившись восточнее ЦЕОБЕНДОРФ, ведут бой с пр-ком за овладение ЦЕОБЕНДОРФ на прежнем рубеже».

В этот день — день рождения Гитлера — немцы не могли себе позволить уступить и метра австрийской земли.

«22.4.45 г. Дивизия, продолжая выполнять поставленную задачу, ввиду упорного сопротивления пр-ка с переходом в частые контратаки, успеха не имела и вела бой с пр-ком на прежнем рубеже».

В те дни войска 1-го Белорусского фронта уже дрались в пригородах Берлина. Танки генерала П. С. Рыбалко вышли к Тельтов-каналу. Пехота 9-го стрелкового корпуса генерала И. П. Рослого форсировала Шпрее. А здесь, в Австрии, шли позиционные бои.

«23.4.45 г. 2/147 Гв. сп в бою в 6.00 во взаимодействии с 56 Гв. ОППТД, преодолевая сопротивление противника, штурмом ворвался в ЦЕОБЕНДОРФ северо-вост, окраина и достиг центра села, где был контратакован противником из р-на сев. — зап. окр. ЦЕОБЕНДОРФ силою до батальона пехоты при поддержке трех танков, двух самоходных орудий, одного бронетранспортера и огня артиллерии. Был вынужден отойти на северо-вост. окр. ЦЕОБЕНДОРФ.

В 8.40 пр-к вторично контратаковал боевые порядки 2-го батальона 147 Гв. сп такой же силой из центра села ЦЕ-ОБЕНДОРФ. Организованным огнем пехоты и артиллерии контратака отбита.

В 14.30 пр-к в третий раз контратаковал боевые порядки 2/147 Гв. сп силою до роты пехоты при поддержке самоходного орудия и нескольких бронетранспортеров. Контратака огнем артиллерии и пехоты отбита с большими для пр-ка потерями».

В этот день и на следующий немцы трижды, как по графику, контратаковали все полки дивизии на всех участках. Снарядов и патронов не жалели, понимая, что скоро они им не понадобятся. 25 апреля 1945 года контратаки прекратились.

Первого мая 1945 года, когда в Берлине на крыше рейхстага наши солдаты фотографировались с красными флагами, а в районе рейхсканцелярии ударные группы добивали не желавших сдаваться, здесь, севернее Вены, еще шли упорные позиционные бои. Цеобендорф наступающие и обороняющиеся делили пополам и, сблизившись вплотную, решали дело ручными гранатами либо в рукопашных схватках.

В один из этих дней в штаб дивизии позвонил полковник Тюрин: так, мол, и так, ночью во время контратаки немцев большие потери — шестеро убитых, десять раненых. Осколком мины убит командир восьмой роты капитан Макаров…

Случись это где-нибудь в Карпатах или под Будапештом, Маргелов, может, не так остро переживал бы эту потерю. А тут, в конце войны… «Володя, Володя, морячок ты мой балтийский…»

Братскую могилу отрыли в городском сквере. Капитана Макарова решили положить отдельно. Маргелов приехал на похороны. Подошел к своим солдатам проститься. Расстегнул ворот гимнастерки капитана, чтобы была видна тельняшка, с которой тот не расставался до последнего своего дня.

«1.5.45 г. Части дивизии прочно обороняют занимаемый рубеж, совершенствуя его в инженерном отношении. Ведут беспрерывное наблюдение и разведку, несут службу боевого и непосредственного охранения.

147 Гв. сп — резерв командира корпуса.

Противник продолжает укреплять свой рубеж обороны. Активных действий живой силой не предпринимает, ведет сильный ружейно-пулеметный огонь по нашим боевым порядкам.

Наблюдением отмечено: переброска артиллерии с одного участка на другой, оживленное движение транспорта и пехоты.

Разведгруппы, действовавшие в ночь на 1.5.45 г. в направлении южн. окр. ЦЕОБЕНДОРФ и южнее “ЛЕСН”, успеха не имели.

Офицеры штадива и штабов полков в течение ночи провели проверку несения службы.

ПОТЕРИ ПРОТИВНИКА: уничтожено до 10 солдат, подавлен огонь одной пулеметной точки».

Второго мая в Берлине командующий обороной города генерал Вейдлинг сдался советским войскам и подписал капитуляцию Берлинского гарнизона. Логово нацизма было взято в ходе многодневного и кровавого штурма. Весть о берлинской победе мгновенно разнеслась по всем фронтам, дошла до каждого окопа.

Немцы тоже получили берлинские вести. 8 мая на участке 49-й гвардейской стрелковой дивизии они начали отход.

В журнале боевых действий появилась следующая запись: «9.5.45 г. Противник капитулировал. Не оказывая сопротивления, отходил в западном направлении. Дивизия в движении в направлении ГРЕЙН».

Но на участке продвижения дивизии противник капитулировать не собирался: немцы драпали навстречу союзникам.

«10.5.45 г. Дивизия в 15.00 в ГРЕЙН встретилась с передовыми частями и представителями экспедиционных войск союзников (11 танковая. дивизия американцев).

В полосе движения дивизии противник бросил, в большинстве уничтоженными: танков и СУ — 72; орудий разных калибров — 23; автомашин — до 200; мотоциклов — больше 50.

Взят в плен полк СС “ШУЛЬЦ” — 1500 солдат и офицеров и 300 человек других частей.

ВСЕГО: около 2000. Направлены в БРЕЙМС».

О пленении 49-й гвардейской дивизией эсэсовцев существует легенда. Героическая, но одновременно, как и многое, что связано с Маргеловым, с долей юмора.

Случилось это не в Грейне, не 10 мая, а двумя днями позже.

В Грейне же, как тогда было заведено на всех участках фронта, где встречались союзники по антигитлеровской коалиции, состоялся банкет. 10 мая крепко отметили победу. Подняли тосты и за подписанный накануне 8 мая в пригороде Берлина Карлсхорсте акт о безоговорочной капитуляции германских войск перед союзными войсками, и за успехи своих славных дивизий. Командир 11-й американской бронетанковой дивизии генерал-майор Холмс Э. Дей-джер вручил советским офицерам боевые награды США. Маргелов был удостоен сразу двух наград: Командорской степени ордена «Легион Почета» и медали «Бронзовая Звезда». «Бронзовая Звезда» — самая распространенная солдатская медаль, аналог нашей «За боевые заслуги».

Буквально наутро следующего дня в штаб дивизии поступил приказ: на границе Австрии и Чехословакии в районе города Перг и окрестностей обнаружены остатки дивизий СС «Мертвая голова», 4-й полицейской, а также «Великой Германии» и других, в том числе части власовцев. Задача — принудить группировку к сдаче, не допустить движения в сторону союзников, при необходимости уничтожить.

— Ну, что ж, — сказал Маргелов, — продолжим банкет в Перге.

Вперед ушла разведка. Следом в голове колонны помчался на своей трофейной машине командир дивизии с переводчиком. За ним «виллисы» тащили три 57-мм противотанковые пушки. Артиллерия вскоре отстала.

Пролетели Креме, городок, который дивизия очистила 9 мая.

А дальше послушаем рассказ бывшего командира 5-й гвардейской стрелковой роты старшего лейтенанта В. Я. Хомченко: «Траншея нашей 5-й роты проходила в 200–300 метрах западнее города Кремса. Победа победой, а мы еще сидели в окопах. Немцы, небольшими и довольно большими, до батальона, группами бродили везде. Некоторые сдавались, но некоторые принимали бой. Вот теперь в соседнем городке Перг заняла оборону большая группировка немцев, складывать оружие не спешила, видимо, задумала прорваться к американцам. Но на их пути встали мы. Таков был приказ командира дивизии генерала Маргелова. По центру нашего оборонительного рубежа проходила шоссейная дорога, ведущая из Кремса на Перг. Я расположил станковые и ручные пулеметы так, чтобы хорошо простреливался весь фронт роты, особенно шоссе. Задача на оборону была поставлена, и я пошел проверять выполнение взводами приказа. Уже вечерело.

Вдруг увидел: со стороны противника по шоссе в нашу сторону мчится одиночная легковая машина. В бинокль было хорошо видно, как она то появлялась, то исчезала среди холмов. Я оглянулся на свою траншею, которая опоясывала справа и слева дорогу и, хорошо зная своих пулеметчиков, сбросил шинель и помчался к ним. Бежал и размахивал руками. Лучших пулеметчиков я поставил возле шоссе. Среди них был Пих, мой лучший снайпер. В голове было: вдруг это едут парламентеры от немцев, если их расстреляют мои пулеметчики, жди беды. Во-первых: немцев, как сообщила разведка, в Перге много, несколько тысяч, с танками, артиллерией, минометами, и если они пойдут напролом, моя рота будет просто растоптана. Во-вторых: в парламентеров стрелять нельзя, “батя” такого не простит. Не хотелось бы опростоволоситься в конце войны. И я успел. Пих уже взял на мушку машину и стиснул зубы, готовый дать пристрелочную очередь.

Машина приближалась. Я вышел на дорогу. Поднял руку. В другой руке автомат. Машина остановилась. И кто из нее выходит? Наш генерал! Командир дивизии Василий Филиппович Маргелов! С ним несколько наших офицеров. Всех я знал в лицо. Это было так неожиданно, что я не сразу сообразил, что надо доложить, а когда начал докладывать, генерал уже вышел из машины и, не дослушав мой доклад, выразился кое-какими словами и тут же поставил мне задачу. Он мгновенно оценил нашу позицию, все ее преимущества и всю опасность. Я до сих пор помню ее, ту задачу, слово в слово:

— Помни, что сегодняшняя ночь должна быть последней в этой проклятой войне. Немцы на рассвете или навяжут нам последний бой, или же капитулируют. Другого выхода у них нет. И мы должны быть готовыми ко всему. Все это произойдет на твоем участке фронта. Твоя рота оседлывает центральную магистраль, по которой пройдет вся техника. Доведи приказ до каждого солдата. Будьте готовы, от вас может зависеть все.

Слушаю приказ генерала, а в голове одно: хорошо, что я успел добежать, хорошо, что успел… Вот был бы номер, если бы моя рота в этот последний день войны расстреляла машину нашего генерала и весь штаб. Какое я нашел бы оправдание? К тому же от рук моих солдат погиб бы не только мой командир, но и мой земляк, ведь мы оба из Костюковичей Могилевской области…

Генерал знал меня, несколько раз мы разговаривали о нашей родине. После того как отдал приказ, командир дивизии спросил:

— Ну, земляк, теперь рассказывай, что из Костюкови-чей пишут?

Я вкратце рассказал. А в голове все одно звенит: чуть не расстрелял своего генерала, земляка…

Василий Филиппович заметил это и говорит:

— Что-то ты, Хомченко, как печеный. Опять, что ли, отмечали победу?

— Да нет, — говорю, — вы не с той стороны ехали, и мы чуть вас не расстреляли…

Он покачал головой, посмотрел на моих пулеметчиков, на остовы сгоревших и разбитых машин, которые валялись на обочинах шоссе в зоне досягаемости нашего огня, всё мгновенно оценил и говорит:

— Хорошие пулеметчики?

— Хорошие, — говорю.

— Вижу. Всех, кто отличился, по итогам последних боев представь к медалям. Списком. Так что медалей для героев не жалеть. Особенно для пулеметчиков. О нашем разговоре и приказе срочно доложи комбату Мачехину. Я подпишу.

Приказ получен. Побежал исполнять. По телефону тут же позвонил командиру батальона капитану В. П. Мачехину. Собрал командиров взводов, сержантов, все им растолковал. Сказал и о медалях.

Приблизительно в 19.00 позвонил по телефону командир батальона гвардии капитан Мачехин, справился об обстановке, о поведении противника. Я доложил, что все спокойно, к бою готовы.

Всю ночь я провел в траншее. В 4.00 снова позвонил комбат. Я доложил, что по-прежнему все спокойно.

В 5.00 прибежал посыльный и доложил, что немцы капитулировали.

Так закончилась война».

* * *
Батарея 100-го гвардейского противотанкового артполка следовала за машиной командира дивизии. Старший лейтенант Е. П. Криницын взял с собой лучшие расчеты.

Этой небольшой, но грозной колонной они влетели в Перг к штабу немецкого корпуса. Артиллеристы быстро развернули орудия. Генерал Маргелов с начальником связи дивизии подполковником Д. М. Котлярским, которого он взял с собой в качестве переводчика, быстрым шагом пошли к зданию немецкого штаба. Часовой, стоявший у входа, попытался преградить им путь, но Маргелов, решительно глядя ему в глаза, похлопал по кобуре маузера, и часовой шагнул в сторону. Никакого белого флага парламентеров. Никакого ожидания приема. Он действовал как хозяин этого города со всеми его окрестностями, как победитель. Артиллеристы получили приказ: «Если я не выйду из штаба через десять минут, открыть огонь по штабу фугасными».

На крыльце появилась группа немецких офицеров. Все были вооружены автоматами. Маргелов поднял руку и через переводчика, не сбавляя темпа шага, сказал:

— Немедленно проведите меня к вашим командирам! Имею полномочия от вышестоящего командования на ведение переговоров!

В эти мгновения он чувствовал то же, что семь лет назад, когда с группой разведчиков в расположении немецкого штаба добывал секретный противогаз, а потом, войдя в польский город, вошел с маузером в руке в ратушу и объявил командиру полка польских жолнежей, что город окружен войсками Красной армии и сопротивление бесполезно. Тогда, во время переговоров в ратуше, на улице стоял броневик, который в нужное время дал в воздух несколько предупредительных очередей из башенного пулемета. В этот раз стрелять в воздух не пришлось. Противник перед генералом Маргеловым по ту сторону переговорного стола был битый. К счастью, благоразумие и трезвый расчет не покинули его, и условия капитуляции он принял.

— Всем, кто добровольно сложит оружие без какого-либо сопротивления, — переводил за своим генералом начальник связи дивизии, — будет сохранена жизнь. Всем оставлены их награды. Высшим офицерам — холодное оружие. Всем гарантирую питание и защиту как военнопленным. В противном случае обещаю полное уничтожение с использованием всех огневых средств дивизии.

Он закончил свой короткий монолог и передал текст ультиматума, который подполковник Котлярский отпечатал в штабе дивизии на двух языках — на своей машинке и на трофейной. В нем говорилось: «К 4.00 утра — фронт на восток. Легкое вооружение: автоматы, пулеметы, винтовки — в штабеля, боеприпасы — рядом. Вторая линия — боевая техника, орудия и минометы — жерлами вниз. Солдаты и офицеры — строем на запад».

Не прошло и пяти минут, как он с переводчиком вышел из штаба. Прежде чем покинуть Перг, «батя», как вспоминают участники той рискованной экспедиции, стоя возле своей машины, выкурил папиросу. И только потом приказал водителю на всю катушку давить на Креме. Вот тогда-то и выскочила генеральская машина на позиции 5-й гвардейской роты старшего лейтенанта Хомченко. Батарея ПТО немного отстала.

Началось ожидание.

Перед всеми этими событиями, когда разведка обнаружила в окрестностях Перга крупную группировку, основу которой составляли части корпуса СС, в штаб 49-й гвардейской стрелковой дивизии пришел приказ захватить в плен эту группировку либо немедля приступить к ее ликвидации. Штаб 10-го гвардейского корпуса уже развертывал другие свои части и соединения, чтобы блокировать немцев и не позволить им уйти к американцам. Но вся нагрузка и ответственность ложилась на дивизию генерала Маргелова, поскольку именно она стояла перед фронтом немецкого корпуса, в непосредственной близости от его боевых охранений. Командиру дивизии недвусмысленно дали понять, что немецкая группировка большая, сила серьезная и что в случае успешного и бескровного проведения операции особо отличившиеся, в том числе и он, генерал Маргелов, будут представлены к званиям Героев.

Обо всем этом повествует книга Александра Васильевича Маргелова. Красивая история, не правда ли? И мне она нравится. В книге «От предгорий Карпат до Австрийских Альп» о боевом пути 10-го гвардейского стрелкового корпуса по поводу пленения крупной немецкой группировки говорится скупо: «12 мая 1945 года корпус окружил и принудил к капитуляции танковые дивизии “Великая Германия”, “Мертвая голова” и дивизию “Полицай”».

Тут, конечно, небольшая путаница. Во-первых, «Великая Германия» в это время уже перестала существовать, она была уничтожена севернее войсками Белорусских фронтов, а остатки взяты в плен. А здесь действовала принадлежащая этому формированию гренадерская бригада «Фюрер». Но известно, что остатки ее в мае 1945 года сдались в американский плен. Во-вторых, все справочники настаивают на том, что остатки 4-го танкового корпуса СС, а именно 3-я танковая дивизия «Мертвая голова», 5-я танковая дивизия «Викинг» и 365-я пехотная дивизия, сдались американцам. В дивизии «Викинг» действительно могли быть власовцы, национальный состав частей и подразделений дивизии до самого конца войны оставался пестрым.

В хронике 10-го гвардейского корпуса сказано, что пленение частями корпуса крупной эсэсовской группировки произошло 12 мая. Остается обратиться к документам: «12.5.45 г. Дивизия вышла в р-н:

147 Гв. сп — НОЙМАРКТ;

149 Гв. сп — 1-йсб — ЛЕНЕР; 3-й сб — сев. окр. ШВЕРТ-БЕРГ;

144 Гв. сп — к 19.00 13.5.45 г. сосредоточился в р-не сев. — зап. ПРЕГАРТЕН.

Личный состав приводит себя в порядок, а также производится подсчет пленных и трофеев».

Итак, ни о каких операциях, в которых принимает участие дивизия либо ее части или подразделения, ни 13 мая, ни накануне сведений в журнале боевых действий нет. Идем дальше.

«13.5.45 г. Части дивизии находятся на прежнем рубеже. Личный состав занимался прочесыванием лесов, сбором оружия и мат. части.

В течение ночи взято в плен:

одиночных групп — 560 человек, которые направлены в НОВОГРАД. С ними 360 лошадей, 133 повозки. Кроме того, на сборном пункте находилось 360 человек, 105 лошадей, 50 повозок, одна машина.

Производится подсчет захваченного вооружения и техники».

Снова — ни слова о захвате 4-го танкового корпуса СС. Трофеи дня для того времени вполне обычные — 560 человек, небольшие группы уставших скитаться по лесам и деревням немцев, которые узнали, что война уже закончена и германская армия капитулировала на всех фронтах. Правда, в журнале боевых действий есть фраза о том, что все еще «производится подсчет захваченного вооружения и техники», и можно предположить, что трофеев захвачено так много, что за один день их не смогли подсчитать.

«14.05.45 г. Дивизия согласно боевому распоряжению штакора № 047/ѲП от 13.5.45 г. сосредоточилась гарнизонами:

147 Гв. сп — ФРАЙШТАДТ;

149 Гв. сп — НОЙМАРКТ;

144 Гв. сп — ПРЕГАРТЕН.

Со сборного пункта отправлено 860 человек военнопленных».

Как видим, ритм поступления пленных нарушился в сторону его явного — в два раза! — увеличения. Но дальше самое главное: «Принимается от 11 тд (американцев) колонна пленных немцев численностью около 1600 солдат и офицеров. Личный состав занимается прочесыванием лесов».

Те, чей штаб посетил накануне командир 49-й гвардейской Херсонской стрелковой дивизии генерал Маргелов, и кому, рискуя жизнью, передал ультиматум, выполнили его в своей манере: ушли к американцам и сложили оружие перед ними. Правда, те, верные союзническим обязательствам, начали передавать пленных советской стороне. Хотя можно предположить, что перед выдачей провели фильтрацию и «ценные кадры» придержали у себя.

«15.5.45 г. Дивизия в прежнем районе. Личный состав оборудует лагерные участки.

14.5.45 г. от 11 тд (американцев) принято и отправлено на 54 сборный пункт военнопленных 700 офицеров и 16 000 солдат. Кроме того, в р-не расположения частей дивизии собрано 860 солдат и офицеров пр-ка и освобожденных из лагерей.

С 9 по 15.5.45 г. захвачено в плен и направлено на армейский сборный пункт:

генералов — 2;

офицеров — 806;

солдат и унтер-офицеров — 31 258.

Трофеи, учтенные частями дивизии с 11 по 15.5.45 г.: автомашин грузовых — 5874;

автомашин легковых — 493;

автобусов — 13;

прицепов к автомашинам — 25;

бронетранспортеров — 89;

мотоциклов — 64;

тягачей — 93;

автокухонь — 22;

танков и самоходных орудий — 77;

шестиствольных минометов — 46;

паровозов — 16;

вагонов — 397;

из них с разобранными самолетами — 130;

два вагона с бетонированными зенитными установками;

цистерн с нефтью — 2;

пушек разного калибра — 120;

повозок — 42;

самоходно-зенитных орудий — 1;

динамо на автомашине — 1;

бронемашин — 1; танкеток — 5;

телефонных аппаратов — 126;

коммутаторов разных — 19;

преобразователей униформеров — 4;

пишущих радиоаппаратов — 3;

радиостанций разных — 100;

аккумуляторов разных — 75;

вибропреобразователей — 15;

кабеля в километрах — 25.

Взято и отправлено на армейский сборный пункт: лошадей — 465;

повозок — 202».

Союзники не пожадничали, отдали, похоже, всё, даже ценную радиопередающую аппаратуру.

11-я бронетанковая дивизия США была сформирована в августе 1942 года в Кэм-Полке, штат Луизиана. 16 сентября 1944 года закончила погрузку в нью-йоркском порту и отбыла в Европу. 11 октября выгрузилась в Англии. 17 декабря 1944 года высадилась во Франции, где подбитые и обгоревшие танки и остовы автомобилей после летней высадки в Нормандии уже успели покрыться ржавчиной. В бой вступила в Бельгии. В марте 1945-го вошла в Германию. Вскоре попала в мясорубку в Эльзасе, в Арденнах, когда немцы начали контрнаступление на западе. Потом была переброшена в Австрию. Входила в состав XII корпуса 3-й армии. В боях провела 96 суток. По меркам союзников — много. Дивизия состояла из трех батальонов танков, трех батальонов пехоты и трех самоходно-артиллерийских дивизионов, а также подразделений связи, разведки, саперов и других служб. Имела 192 танка, в основном средних М4 «шерман», вооруженных 76-мм и 75-мм пушками и пулеметами. В боях потеряла 109 боевых машин, убитыми 614 солдат и офицеров, ранеными — 2562; пропавшими без вести — 40. Небоевые потери дивизии составили 1921 человек. Дралась дивизия хорошо. Как правило, действовала всегда в первом эшелоне. Имела прозвище — «Thunderbolt» («Удар молнии»). Прозвищу дивизии соответствовал и ее командир Дейджер, совсем недавно из полковников произведенный в генерал-майоры.

Когда американцы передали русским гвардейцам колонну военнопленных с двумя генералами во главе, Маргелов этого замечательного случая не пропустил и устроил немцам прием по случаю прибытия. Торжественного обеда, конечно, не получилось, не те обстоятельства, но прощальный ужин получился вполне. Прямо в штабе дивизии накрыли стол. Кроме генералов пригласили всех офицеров штаба от майора и выше, всех командиров полков и бригад.

Маргелов поздравил немецких генералов и офицеров с возвращением и первую рюмку поднял за Победу. Пили все. Морщились, отводили взгляды, но пили. К каждому немцу Маргелов приставил своего офицера, чтобы никто за столом не был обделен или чем-то унижен. Прощальный ужин, можно сказать, удался. Оба генерала хорошенько выпили. У одного сдали нервы, и он заплакал. Другой перебрал, и утром солдаты комендатуры вытаскивали его из-под стола, а на сборный пункт повезли на телеге. Так закончилась война. Дивизия завершила ее по-маргеловски: для одних — с легким юмором, для других — с тяжелым похмельем.

В эти дни генерал приказал своей дивизионной и полковой артиллерии зачехлить жерла пушек. Страда была закончена. Майскими короткими ночами, отгремев, закончились бои…

Полки обустраивали летние лагеря. Командир дивизии разрешил использовать на строительных работах труд военнопленных. Вчерашние танкисты, пулеметчики, артиллеристы и минометчики работали не то чтобы с удовольствием, но достаточно добросовестно. Их кормили, не унижали ни побоями, ни страхом смерти в любую минуту, что было повседневностью немецких концентрационных и трудовых лагерей. Все эти годы немецким солдатам внушали, что большевики жестоки и скоры на расправу, что, как только они сложат оружие и окажутся в советском плену, им тут же отрежут головы или живьем сдерут кожу. Большинство солдат и офицеров верили в это и, опасаясь чудовищной расправы, сражались до конца. Многие чувствовали за собой тяжкую вину за совершенные преступления: казни военнопленных, антипартизанские операции, в ходе которых уничтожались целые деревни вместе с их жителями, грабежи и насилия на временно оккупированных территориях Польши, Украины, России. Пришел час за весь этот кровавый разгул заплатить. Хорошо если только неволей и подневольным трудом — пепел безвинно убиенных взывал к большему.

4-я мотопехотная полицейская дивизия, которую в обиходе называли «Полицай», что и просочилось в журнал боевых действий 49-й гвардейской стрелковой дивизии, в сорок первом воевала под Ленинградом. Там Маргелов мог вполне столкнуться с ней, когда командовал Особым отрядом балтийцев. Затем, в сорок четвертом, участвовала в боях в Венгрии. Потом ее перебросили в Померанию, но некоторые ее части остались в составе южной группы войск.

Танковая дивизия «Тотенкопф», «Мертвая голова», отметилась почти везде — и на фронте, и в тылу, в карательных операциях. Красной армии ее солдатам и офицерам сдаваться было нельзя.

Дивизия «Викинг» находилась здесь, в Австрии, тоже не основным своим составом — он сдался в плен американцам на северном участке фронта. В этой дивизии воевали, кроме немцев, также солдаты и офицеры «расово приемлемых народов»: эстонцы, валлоны, финны, шведы, норвежцы, датчане, фламандцы, а также украинцы из западных областей. В 1944 году часть украинских эсэсовцев перевели на пополнение изрядно потрепанной во время наступления 1-го Украинского фронта дивизии СС «Галичина». Но часть осталась среди «викингов» — им тоже лучше было попасть в плен к американцам. Власовцам с самого первого дня их поступления под триколор РОА дорога назад была закрыта. Надежда на то, что Гитлер победит Советский Союз, давно рухнула. Настало время платить за иудину похлебку.

Таким образом, основные трофеи в эти дни 10-му гвардейскому стрелковому корпусу передали союзники. Вот почему генералу Маргелову не зачли его дерзкий рейд в штаб последней на территории Австрии группировки войск СС. Героя за пленных немцев и «расово приемлемых» из последней вражеской группировки не дали никому.

Маргелов в душе, быть может, и поморщился, но из этого состояния его вывел пожилой наводчик из батареи старшего лейтенанта Криницына. Старшине было уже под пятьдесят, а может, и побольше. Во всяком случае, генерал почувствовал, что этот жилистый дядька с седыми усами, пожалуй, постарше его.

— Ну что, отец, задумался? — сказал ему Маргелов, заметив, как необычно неторопливо для наводчика оглядывал старшина окрестность, опираясь на щит своего приземистого орудия.

— Да вот удивляюсь, товарищ генерал.

— И чему?

— А тому удивляюсь, что я свою пушку на лошадях до самой, считай, австрийской Вены довез, и теперь сижу по-среди этой херовой Австрии, живой, почти невредимый, и думаю, что пора бы и домой, к бабке своей.

— А что, сыны внуков нарожали?

— Дочери, — простодушно уточнил старшина и нахмурился. — Сыны мои, Никита да Иван, лежат в братских могилах. Оба-два на Днепре. И оба неженатые. Так что придется и за братьев тоже моим девкам внуков рожать. Народ русский восстанавливать. После такой-то погибели.

— Ничего, старшина, восстановят. Давай-ка закурим. — И достал коробку «Казбека».

Старшина с удовольствием угостился. И пошел душевный разговор. О том о сем и конечно же о доме. Выяснилось, что старшина смоленский, из-под Рославля. А Рославль от Костюковичей совсем неподалеку. Так что, считай, земляки.

— Скоро, Иван Никитич, — сказал генерал старшине, — домой поедешь. К семье своей. Приказ поступил: старшие возраста демобилизовывать домой.

— И правильно. Мы, старики, хоть и жилистый народ, а все же устали. Уходилися. К севу мы, конечно, домой не поспеем, но дел там много и без этого. Деревня в землянках живет. Отстраиваться надо.

— Трофей-то подсобрал? На подарки?

— Да какой особо трохвей… Инструмент кой-какой, плотницкий да столярный, а еще девкам своим по отрезу на платья. Обносились, без трусов ходят…

Маргелов достал из полевой сумки блокнот, черкнул в нем, подал старшине:

— На вот, Иван Никитич, зайди на вещевой склад, выбери там, что надобно. Отрезы на пальто или еще что. После лета ведь зима наступает.

— Да это известно. Но до зимы, я думаю, дом срублю. Брат младший живой, свояк, зятья. Навалимся всем колхозом, зимовать в тепле будем. А за зиму, я так мыслю, брату Степану хату срубим. Летом поставим. Так и отстроимся.

Глава двадцать четвертая ДОМОЙ!

В те весенние яркие дни на всех фронтах звучала песня «Валенки». Валенки, валенки, не подшиты, стареньки… О чем она, эта песня, так пришедшаяся по душе победителям? Вроде и не о Победе, и не о том, как она добывалась. О незадачливом ухажере в стареньких валенках. Но вот поди ж ты, дошли, дотопали эти валенки и до Берлина, и до Вены, и до Праги. И теперь повернули обратно в родимую сторонку.

Между тем журнал боевых действий в штабе дивизии продолжали вести и пополнять новыми суточными записями. Правда, теперь они стали лаконичными и однообразными. Полки обустраивали летние лагеря, проводили занятия, готовились к маршу домой.

«18.5.45 г. Части дивизии занимаются боевой подготовкой, изучают вопросы тактики, мат. части оружия, строевой подготовкой, а также производили оборудование лагерей, учебных полей и стрельбищ.

С 12.00 до 16.00 проводилось совещание партактива дивизии.

На армейский пункт военнопленных отправлено 300 солдат разных частей».

Зачистку лесов уже прекратили. Немцы сами выходили на дороги, на посты патрулей и сдавались. Это были солдаты и офицеры уже несуществующей армии. В Европе начиналась новая эпоха, а славянам хотелось домой.

«23.5.45 г. <…> Командир дивизии проводил строевой смотр 144 Гв. сп».

Армия живет так: чем меньше воюет, тем больше занимается строевой подготовкой. Мне довелось служить в начале семидесятых годов прошлого века. Службу начинал в сержантской школе. Однажды кто-то из курсантов посетовал, что, мол, всё на плацу да на плацу, а стреляем из карабина мало… На что старшина роты, прапорщик Кулик, фронтовик и бывший минометчик, сказал: «Когда, сынок, мы сидели в окопах, строевой и правда не занимались. Особенно в сорок втором, под Сталинградом». Старшина намекал нам на то, чтобы радовались строевым занятиям и полюбили плац. Но стрелять все равно хотелось больше…

«27.5.45 г. Хозяйственный день.

Части дивизии приводят личный состав в порядок (сан. обработка, баня, чистка обмундирования, купание конского состава, чистка оружия и дооборудование лагерей).

В управлении дивизии производится прививка и комиссия по диспансеризации офицерского состава.

Проводится изъятие нештатных автомашин, мотоциклов и велосипедов».

В начале июня началось увольнение «старых возрастав», как говорилось в приказе по корпусу. Уже 1 июня 1945 года из дивизии отправили на ближайшую железнодорожную станцию первую партию «стариков» — 120 человек. В основном это были ветераны дивизии. Перед отправкой их построили. Маргелов поблагодарил их за службу. Некоторым вручил медали и ценные подарки — часы, портсигары. Попрощался генерал и со старшиной, теперь уже бывшим наводчиком противотанковой пушки Иваном Никитичем, которому предстояла дорога до смоленского Рославля.

Вскоре дивизия начала марш на восток. Двигались пешим маршем направлением на Братиславу. В те дни и почти все лето 1945 года наши войска маршировали по всей Восточной Европе. Колонны двигались в основном в сторону советской границы. Домой.

«15.6.45 г. <…> Проводилась подготовка частей к параду в г. БРАТИСЛАВА».

«16.5.45 г. <…> Сосредоточились на зап. берегу Моравы».

Парад в Братиславе состоялся 18 июня 1945 года. А перед этим полки два дня стояли на западном берегу реки Моравы, мылись, стирались, купали лошадей, приводили себя в порядок после утомительного марша. В тот же день с парада продолжили марш на восток. Двигались направлением на словацкое село Дольни Бар.

«28.6.45 г. <…> В частях дивизии проведены митинги по поводу присвоения Товарищу СТАЛИНУ звания “ГЕНЕРАЛИССИМУС”, а также вручения орденов и медалей личному составу частей».

Глава двадцать пятая ПРОЩАНИЕ С МЕРТВЫМИ

Маргелова в эти дни в дивизии не было. Еще в Братиславе он получил телеграмму от командующего войсками 2-го Украинского фронта маршала Р. Я. Малиновского с приказом «отобрать из дивизии десяток гвардейцев, орденоносцев, желательно Героев Советского Союза, и срочно прибыть с ними в штаб фронта».

Сводный полк 2-го Украинского фронта формировали в расположении штаба. Сразу выяснилось, что строевую подготовку срочно нужно подтягивать. Начали подтягивать. Каждый день — по несколько часов на плацу вместе с маршалом. В первых числах июня отдельный эшелон со сводным полком прибыл в Москву.

Сводные полки тренировались с утра до ночи. Старших офицеров и генералов разместили в гостиницах. Солдат и младших офицеров — в четырехместных палатках и казармах. Как вспоминали участники парада, кормили хорошо, на столе рядом со столовым прибором всегда лежала коробка «Казбека». В обед — гвардейские 100 граммов. Но на плацу гоняли так, что за несколько дней подошвы сапог разлетались вдребезги, стирались, как картон.

Перед парадом всех переодели в новую форму, выдали хромовые сапоги.

На параде на Красной площади командир 49-й гвардейской Херсонской краснознаменной ордена Суворова стрелковой дивизии со своими молодцами-гвардейцами стоял в первой шеренге на правом фланге. Сохранилась фотография, запечатлевшая мгновение того памятного июньского 1945 года торжественного парада в Москве. Запечатлели шеренгу 2-го Украинского фронта и кинооператоры — эти кадры и увидит третий сын генерала в Таганроге в кинотеатре «Рот Фронт».

Накануне зачитали приказ Верховного: «В ознаменование победы над Германией в Великой Отечественной войне назначаю 24 июня 1945 года в Москве на Красной площади парад войск действующей армии, Военно-Морского флота и Московского гарнизона… Парад Победы принять моему заместителю Маршалу Советского Союза Г. К. Жукову, командовать парадом Маршалу Советского Союза К. К. Рокоссовскому».

Сталин готовил парад тщательно. В каждую деталь вкладывался особый смысл. Народ отдал Победе бессчетные жизни своих сыновей и дочерей. Миллионы, десятки миллионов! Заводы и фабрики, вся экономика работали в эти годы в режиме чрезвычайного перенапряжения. Выдержали. Выстояли. Превозмогли. Победили. Уж он-то понимал, что этот день и этот церемониал народ должен запомнить навсегда, что он войдет в историю и спустя годы и десятилетия каждую деталь парада, каждый жест его надежных и храбрых молодых маршалов будут вспоминать, обсуждать и находить в них знаки великого времени.

Вот они, его кавалеристы, выехали на площадь. Один на караковом коне, почти вороном, с белой лысиной. Черная грива и черный хвост отливают вороным блеском. Другой — на белом. Шел теплый летний дождь. Но он не мешал церемониалу.

Маршал на белом коне показался в арке Спасской башни. Остановился. За ним следовал ассистент, такой же бравый офицер с хорошей кавалерийской посадкой. Маршал снял фуражку и снова надел ее. В прежние времена, проезжая под аркой, над которой был прикреплен к кирпичной кладке образ Спаса Вседержителя, всадники снимали головные уборы и крестились. Верховный, как и многие на площади, заметил этот неслучайный жест и, в который уж раз за последние дни, подумал о своеволии своего лучшего маршала.

— Парад, смирно! — подал команду другой маршал. Конь под ним, сдерживаемый умелой и твердой рукой, грациозно приплясывал. Маршал вынул шашку, положил клинок на плечо, тронул шпорой коня. Движения точные, правильные. Следом ехал ассистент, подполковник.

Дождь не переставал.

Навстречу скакали двое всадников. Первым, сияя панцирем орденов, скакал тот, кто вел свои войска на Берлин через Зееловские высоты, обводные линии немецкой обороны и каналы.

Генерал Маргелов хорошо видел всё происходившее на Красной площади, слышал каждое слово маршалов. Один из них командовал войсками осажденного Ленинграда в самый трудный период обороны. Другой был под Сталинградом. Теперь они командуют парадом, а он — сводным полком 2-го Украинского фронта. С Жуковым Маргелов познакомился на Лужском рубеже, когда его стрелковый полк стоял в обороне. Судьба с ним еще сведет не раз. С Рокоссовским знаком не был, хотя под Сталинградом воевали рядом.

Сводный оркестр — тысяча четыреста музыкантов! — заиграл торжественное «Славься, русский народ!». И высокая волна бессмертной музыки Глинки пронеслась над сияющей от дождя брусчаткой, над, казалось, качнувшимися от ее движения коробками полков. Вздрогнул и он, правофланговый 2-го Украинского фронта.

Парад, его приподнятое торжество, подчеркивающее величие тех неповторимых мгновений, которые переживала замершая площадь, словно разламывали время. Он стал в буквальном смысле историческим моментом, который разделял только что закончившуюся войну и только что начавшийся мир. Стоявшие в шеренгах полков живые в последний раз ощущали, что рядом с ними стоят их мертвые товарищи, не дожившие до этого дня. И этот день был последним, когда погибшие стояли в колоннах рядом с живыми. Вместе с живыми они радовались Победе и швыряли штандарты поверженных немецких дивизий и полков на мокрую московскую брусчатку. Здесь стояли и ленинградские ополченцы 3-го гвардейского полка, и балтийцы-«клешники» 1-го Особого морского полка им. Ленсовета, и бойцы 2-го батальона, попавшего в окружение на реке Мышковой, и его командир генерал Цаликов, погибший под Шяуляем, и бронебойщик Илья Каплунов, и комбат Кондратец, зарытый в братской могиле на хуторе Иловайский, и храбрый истребитель танков старший лейтенант Валентин Ежков, и капитан Володя Макаров, которого он так и не уберег от пули. Где-то рядом в те минуты был и его отец Филипп Иванович, казненный карателями. Живые прощались с мертвыми.

Часть вторая СЛУЖЕНИЕ



Теркин, Теркин, в самом деле,
Час настал, войне отбой.
И как будто устарели
Тотчас оба мы с тобой.
И как будто оглушенный
В наступившей тишине,
Смолкнул я, певец смущенный,
Петь привыкший на войне.
В том беды особой нету:
Песня, стало быть, допета.
Песня новая нужна,
Дайте срок, придет она…
А. Твардовский. Василий Теркин

Глава первая ВОЙНА ОКОНЧЕНА, ГОТОВЬСЯ К ВОЙНЕ

Дивизия пешим маршем дошла до румынского города Бакэу и остановилась в старых армейских казармах. Снова начали обживаться. Полковник А. Г. Лубенченко получил другой приказ и свой 144-й гвардейский Венский краснознаменный орденов Кутузова 3-й степени и Александра Невского стрелковый полк повел дальше, в Советскую Молдавию, в Унгены. Там он и останется, войдя в состав войск Прикарпатского военного округа. Осенью 1945 года его переформируют в 104-й механизированный и введут в состав 33-й гвардейской механизированной дивизии. В 1956 году полк вместе с десантниками генерала Маргелова войдет в мятежную Венгрию. В 1960 году его снова переформируют, теперь в зенитно-ракетный, и передислоцируют в Прилуки Черниговской области. Это тот самый полк, который всю войну носил немецкие каски с красной звездой.

Два полка, дивизионные части и подразделения обживались в Бакэу. Однако и они квартировали там недолго. Части Красной армии после мая 1945 года еще долгое время стояли в Европе крупными гарнизонами. Самая многочисленная группировка находилась в Австрии со штаб-квартирой в Вене. Командовал ею маршал И. С. Конев. Центральная группа войск была огромной — только в Австрии насчитывалось 700 тысяч солдат и офицеров. Большая группировка находилась и в Румынии. Она играла вспомогательную роль, служа своего рода связующим звеном между Прикарпатским военным округом и Центральной группой войск в Европе.

Война закончилась полным поражением фашистской Германии. Но какой будет послевоенная Европа и кто в ней будет хозяином, уже тогда, весной и летом сорок пятого, стало очевидным. США и Англия все шире расставляли локти за послевоенным дипломатическим столом. Первыми дипломатами в Берлине, как известно, поневоле стали военные. Так что это была военная, солдатская дипломатия, во многом основанная на праве сильного. Солдатская дипломатия проста и конкретна. Она чем-то напоминает перегруппировку сил перед решающей битвой, управлять которой, возможно, предстоит уже не военным. В Берлине в те дни начал работу Контрольный совет по оккупации Германии, который урегулировал и решал многие проблемы, связанные с пребыванием в Европе войск антигитлеровской коалиции. Главными партнерами и соперниками в этом коллегиальном органе были маршал Г. К. Жуков и генерал Д. Эйзенхауэр. Вот что писал об этой работе в своих мемуарах Жуков: «Первое время Контрольный совет и все его органы работали без особых трений. Заседания Совета проходили по мере необходимости, но не чаще одного раза в неделю. Между заседаниями вопросы обычно предварительно обсуждались в рабочих комитетах Контрольного совета.

Любопытная деталь. В процессе работы Контрольного совета питание участников заседаний союзники осуществляли по очереди: один месяц кормили американцы, другой — англичане, затем — французы, потом — мы. Когда наступала наша очередь, количество участников заседаний увеличивалось вдвое. Это объяснялось широким русским гостеприимством, хорошо зарекомендовавшей себя русской кухней и, разумеется, знаменитой русской икрой и водкой…

С первых шагов нашей работы чувствовалось, что во всех комитетах Контрольного совета идет тщательное изучение советских представителей, политики и тактики советской стороны, наших сильных и слабых позиций. Мы тоже присматривались к своим западным партнерам и их действиям.

Надо сказать, что американский и английский персонал был заранее подготовлен для работы в Контрольном совете. У них была хорошо отработана вся справочная документация по Германии, ее хозяйственному и военному потенциалу, они были заранее проинструктированы по вопросам экономической политики в отношении будущего Германии. К сожалению, всего этого у нас не было. Приходилось многое осваивать на ходу, зачастую обращаясь в Москву за консультацией и указаниями, что мешало оперативности в решении вопросов в Контрольном совете.

Обстановка, в которой начал свою работу Контрольный совет, характеризовалась следующими моментами.

Народы стран — союзников СССР были полны благодарности Советским Вооруженным силам за разгром Германии и уничтожение той опасности, которую представлял гитлеризм для всех народов мира. К фашистам отношение было сугубо враждебным. В этих условиях правящие круги США считали преждевременным и опасным раскрывать подлинные планы и намерения, предпочитали продолжать сотрудничество с Советским Союзом.

К тому же, как и правящие круги Англии, они были заинтересованы в участии СССР в войне против Японии и с нетерпением ожидали нашего вступления в эту войну. Естественно, они не хотели предпринимать чего-либо такого, что могло бы ухудшить отношения с Советским Союзом.

Вот почему работа Контрольного совета первое время протекала сравнительно гладко.

Однако следует отметить, что поведение представителей США, Англии и Франции не было искренним. Решения Крымской конференции и Контрольного совета проводились в их зонах оккупации односторонне, чисто формально, а в ряде случаев и просто саботировались. Это относится и к решению о демилитаризации Германии. Ни в экономической, ни в политической, ни непосредственно в военной области это решение полностью осуществлено не было.

В начале работы Контрольного совета мы договорились с Д. Эйзенхауэром послать группу советских офицеров разведотдела штаба фронта в американскую зону для допроса главных военных преступников, которых в американской зоне набралось больше, чем в какой-либо другой.

Там были Геринг, Риббентроп, Кальтенбруннер, генерал-фельдмаршал Кейтель, генерал-полковник Иодль и другие не менее важные персоны Третьего рейха. Однако американцы, имея соответствующие указания, не разрешили нашим офицерам допросить всех военных преступников. Удалось допросить лишь некоторых. В своих показаниях гитлеровцы петляли как зайцы, стараясь во всех преступлениях перед человечеством обвинить одного Гитлера, и всячески уклонялись от признания своей личной вины.

Материалы допросов подтверждали наличие закулисных переговоров гитлеровцев с разведывательными органами США и Англии о возможности сепаратного мира с этими странами.

В процессе дальнейшей работы в Контрольном совете нам стало труднее договариваться с американцами и англичанами. Наши предложения об осуществлении тех или иных пунктов Декларации о поражении Германии, подписанной и согласованной на конференции глав правительств, вызывали сопротивление со стороны наших коллег по Контрольному совету.

Вскоре мы получили достоверные сведения о том, что еще в ходе заключительной кампании Черчилль направил фельдмаршалу Монтгомери секретную телеграмму с предписанием: “Тщательно собирать германское оружие и боевую технику и складывать ее, чтобы легко можно было бы снова раздать это вооружение германским частям, с которыми нам пришлось бы сотрудничать, если бы советское наступление продолжалось”.

На очередном заседании Контрольного совета нам пришлось сделать резкое заявление по этому поводу, подчеркнув, что история знает мало примеров подобного вероломства и измены союзническим обязательствам и долгу. Советский Союз, указали мы, строго выполняет свои союзнические обязательства, которые были приняты всеми союзниками в этой войне. Мы считаем, что английское командование и его правительство заслуживают серьезного осуждения».

Тем временем в Москве узнали о секретном письме Черчилля американскому президенту Гарри Трумэну, датированном 12 июля 1945 года. Там говорилось:

«Я глубоко обеспокоен положением в Европе. Мне стало известно, что половина американских военно-воздушных сил в Европе уже начала переброску на Тихоокеанский театр военных действий. Газеты полны сообщений о крупных перебросках американских армий из Европы. Согласно прежним решениям наши армии, по-видимому, также заметно сократятся. Канадская армия наверняка будет отозвана. Французы слабы, и с ними трудно иметь дело. Каждый может понять, что через очень короткий промежуток времени наша вооруженная мощь на континенте исчезнет, не считая умеренных сил, необходимых для сдерживания Германии.

А тем временем как насчет России? Я всегда стремился к дружбе с Россией, но так же, как и у вас, у меня вызывает глубокую тревогу неправильное истолкование русскими ялтинских решений, их позиция в отношении Польши, их подавляющее влияние на Балканах, исключая Грецию, трудности, чинимые ими в вопросе о Вене, сочетание русской мощи и территорий, находящихся под их контролем или оккупацией, с коммунистическими методами в столь многих других странах, а самое главное — их способность сохранить на фронте в течение длительного времени весьма крупные армии. Каково будет положение через год или два, когда английские и американские армии растают и исчезнут, а французская еще не будет сформирована в сколько-нибудь крупных масштабах, когда у нас, возможно, будет лишь горстка дивизий, в основном французских, тогда как Россия, возможно, решит сохранить на действительной службе 200–300 дивизий?

Железный занавес опускается над их фронтом. Мы не знаем, что делается позади него. Можно почти не сомневаться в том, что весь район восточнее линии Любек, Триест, Корфу будет в скором времени полностью в их руках. К этому нужно добавить простирающийся дальше огромный район, завоеванный американскими армиями между Эйзенахом и Эльбой, который, как я полагаю, будет через несколько недель — когда американцы отступят — оккупирован русскими силами. Генералу Эйзенхауэру придется принять все возможные меры для того, чтобы предотвратить новое бегство огромных масс германского населения на Запад при этом гигантском продвижении московитов в центр Европы. И тогда занавес снова опустится очень намного, если не целиком. И, таким образом, широкая полоса оккупированной русскими территории протяжением во много сот миль отрежет нас от Польши.

Тем временем внимание наших народов будет отвлечено навязыванием сурового обращения с Германией, которая разорена и повержена, и в весьма скором времени перед русскими откроется дорога для продвижения, если им это будет угодно, к водам Северного моря и Атлантического океана.

Безусловно, сейчас жизненно важно прийти к соглашению с Россией или выяснить наши с ней отношения, прежде чем мы смертельно ослабим свои армии или уйдем в свои зоны оккупации. Это может быть сделано только путем личной встречи. Я буду чрезвычайно благодарен Вам за высказанное Вами мнение и совет. Конечно, мы можем прийти к мнению, что Россия будет вести себя безупречно, и это, несомненно, наиболее удобный выход. Короче говоря, с моей точки зрения, проблема урегулирования с Россией прежде, чем наша сила исчезнет, затмевает все остальные проблемы».

Семнадцатого июля 1945 года в Потсдаме состоялась конференция глав стран-победительниц. Это была третья и, как показала история, заключительная встреча лидеров «Большой тройки»: Тегеран, Ялта и, наконец, пригород Берлина в советской оккупационной зоне. «Тройка» в этот раз делила трофеи. Это тоже была война, уже между союзниками, и на этот раз Сталину было особенно тяжело. И не только потому, что на «трофейном» фронте союзники воевали особенно активно и результативно.

Дело в том, что буквально за день до начала переговоров американцы удачно провели испытания ядерной бомбы. Это был взрыв, который разом изменил ход мировой истории. Сталин был потрясен, когда Трумэн как бы между прочим в разговоре вне конференц-зала сообщил ему о том, что США владеют бомбой «исключительной силы». Для СССР это означало, что, вместо восстановления народного хозяйства и послаблений, ожидаемых народом, победившим в жестокой войне, необходимо — другого выхода нет! — снова запрягать рабочих и колхозников в тяжелые оглобли… «Иначе нас сомнут!» Пока советские ученые и инженеры не сделали бомбу, под рукой необходимо держать двадцатимиллионную армию. Двадцать миллионов, вооруженных новейшими танками, самоходной и реактивной артиллерией, самолетами. Двадцать миллионов, умеющих взламывать любую оборону и брать любые крепости. Только этим козырем можно побить американский аргумент с их бомбой «исключительной силы» и наглые претензии Англии, отсидевшейся за проливом. Но армию нужно кормить, одевать, перевооружать, оснащать…

Бомбы у Сталина к тому времени не было. Но были его молодые маршалы во главе огромных группировок в самом центре Европы. И это позволяло генералиссимусу чувствовать себя более раскованно, чем, к примеру, главному его сопернику Черчиллю, чьи дни в большой международной политике истекали[27]. И все же генералиссимус чувствовал, как Советский Союз всеми правдами и неправдами оттирают от трофеев, от всего того, что получают после войны победители. От выхода к южным морям. От «бесхозного» золота, часть которого составляли сокровища рухнувших монархий Европы, а также «нацистское» и русское «царское золото». От иранской нефти — сибирская еще не была разведана. От Триполитании, нынешней Ливии, которую Сталин хотел иметь в качестве колонии в Северной Африке. Все страны-победительницы по-прежнему имели колонии, в том числе отнятые в ходе войны и поделенные между собой. Правда, к СССР отошли — точнее, были возвращены — Прибалтика, Западная Украина, Белоруссия, Бессарабия, Буковина. При условии участия Красной армии в войне с Японией Советскому Союзу доставались также Курильские острова и Южный Сахалин.

Сталин просчитывал далеко вперед и прекрасно понимал, что в новой войне, если она разразится — а она, похоже, уже у дверей, — его молодые и талантливые маршалы во главе двадцатимиллионной армии победы могут принести только на первых порах. Он выиграл марафон у Гитлера и его союзников, истощив их экономический и людской ресурс, а у США в союзе с Англией и прочими, кто тут же примкнет к сильным, новую гонку не выиграть.

Когда Советский Союз и его армия праздновали Победу, советник посольства США в Москве Джордж Кеннан, глядя в окно, сказал: «Ликуют… Они думают, что война кончилась. Настоящая война еще только начинается».

Шестого и девятого августа 1945 года американские бомбардировщики сбросили атомные бомбы на японские города Хиросиму и Нагасаки. США и Япония находились в состоянии войны. Но ядерная атака была излишней — так же, как в свое время ковровая бомбардировка немецкого города Дрездена эскадрами американских, английских и канадских самолетов. 8 августа Советский Союз объявил войну Японии, Красная армия атаковала позиции Квантунской армии на материке. Американцы, вдохновленные атомными взрывами, тут же повели себя соответственно. Когда Молотов, соблюдая дипломатический этикет, сказал американскому послу Гарриману, что у союзников в этой войне должны быть два командующих, и предложил генерала Макартура и маршала Василевского, Гарриман ответил твердо, как о давно решенном: США воюют с Японией четыре года, а СССР всего два дня, а потому главнокомандующим союзными войсками будет только американец, и никто другой. Был отменен десант советских войск на остров Хоккайдо. Становилось очевидным, что союзники попросту боятся пускать Красную армию на Японские острова.

Игра получила неожиданный поворот. Все произошло 11 августа 1945 года. На этот день планировалась очередная встреча Молотова и Гарримана. До капитуляции Японии оставалось трое суток, американцы спешили занять ключевые объекты и территории. Трумэн отдал распоряжение Макартуру «сразу же после капитуляции Японии занять порт Дальний». Для выполнения приказа американцы выделили специальное подразделение морской пехоты. Когда морские пехотинцы генерала Макартура подошли к Дальнему, нынешнему китайскому Даляню, подступы к порту уже контролировались солдатами маршала Василевского. Советские десантники оказались куда проворнее, чем янки. Это взбесило американцев. Трумэн «в категорической форме потребовал» уступить США часть Курильских островов для развертывания там базы и строительства аэродрома для своих ВВС. На что Сталин ответил, что «так разговаривают с побежденной страной, но Советский Союз не побежден», и отверг требование американского президента в том же решительном тоне.

Четвертого сентября 1945 года штаб ВВС США получил задачу: «Отобрать приблизительно 20 наиболее важных целей, пригодных для стратегической атомной бомбардировки в СССР и на контролируемой им территории». В список «наиболее важных целей», кандидатов в новые Хиросимы и Нагасаки, были включены Москва, Харьков, Горький, Куйбышев, Саратов, Ташкент, Челябинск, Нижний Тагил, Грозный, Ярославль, Свердловск, Новосибирск и другие крупные города Советского Союза. Этот чудовищный план совершенствовался в штабах, обрастал новыми идеями и выкладками в кабинетах политиков. Но наступил день, когда американцы вынуждены были положить его в архив как неперспективный. Этим днем стало 25 сентября 1949 года, когда Советский Союз на ядерном полигоне в Семипалатинске взорвал свою бомбу «исключительной силы» и заявил об этом всему миру.

Но еще раньше, в апреле 1945 года, когда армии русских фронтов занимали исходные позиции перед штурмом Берлина, премьер-министр нашего союзника Великобритании Уинстон Черчилль отдал секретный приказ начальникам своих штабов разработать операцию внезапного удара по СССР. Кодовое название операции — «Unthinkable», или «Немыслимое». Подготовленный Объединенным штабом планирования военного кабинета Великобритании план «Немыслимое» 22 мая 1945 года лег на стол Черчиллю. До 1968 года англичане отрицали его существование, а если какая информация и просачивалась в печать, ее называли вздорным вымыслом. Сейчас секретные материалы опубликованы, оригинал плана хранится в Национальном архиве Великобритании.

Согласно плану, нападение на СССР должно было осуществиться по-гитлеровски — внезапным ударом. 1 июля 1945 года 47 английских, американских и канадских дивизий без объявления войны должны были нанести сокрушительный удар по войскам Красной армии и разгромить их. Удар должны были поддержать новые союзники англичан и американцев — 12 немецких дивизий, которые держали в специальных лагерях и казармах на северо-западе Германии и в Южной Дании. Стрелковое оружие, отремонтированное и смазанное, а также боеприпасы к нему были складированы неподалеку. В парках стояли танки, бронетранспортеры, артиллерийские орудия и выстрелы к ним. Идея Черчилля была проста и извечно желанна: организовать «крестовый поход» против России и вовлечь в него все страны Европы, в том числе Польшу и Венгрию. Разгром Красной армии должен был завершиться на рубеже Архангельск — Сталинград. Крупные города и промышленные центры в глубине страны и за Волгой планировалось уничтожить массированными налетами «летающих крепостей». Сжечь их вместе с людьми в огненных смерчах, как это было сделано в Дрездене, Гамбурге и Токио. Войска Красной армии, по мнению британских аналитиков, мечтавших о «Немыслимом», к апрелю 1945 года были измотаны, дивизии имели большой некомплект, а стволы орудий и вся техника вконец изношены. Однако мощный штурм Берлина, марш танковых армий на Прагу и энергичные действия по ликвидации Курляндской группировки настолько впечатлили британцев, что Черчилль запросил у аналитиков информацию о возможных результатах планируемой войны. Главные резюме были такими:

начиная войну с русскими, необходимо быть готовыми к длительной и дорогостоящей тотальной войне;

численный перевес русских на суше делает крайне сомнительной возможность достижения ограниченного и быстрого (военного) успеха.

Аналитическая записка офицеров Объединенного штаба планирования военного кабинета Великобритании впечатлила и Черчилля. А тут еще наступило 26 июля. Новый премьер, похоже, оценивал шансы новых союзников перед старыми еще строже.

Таким образом, движение 49-й гвардейской дивизии генерала Маргелова из Австрии через Словакию и Венгрию напрямую связано с тем, что в это время происходило в Москве, Лондоне и Вашингтоне. Осложнившаяся международная политика решила и дальнейшую судьбу самого Маргелова.

В сентябре 1945 года дивизия снова начала марш и 18-го числа того же месяца вошла в Кишинев. Перед этим, переправившись через Прут и оказавшись на советской земле, полки отдали последний салют из личного оружия. Разряжали в воздух винтовки, автоматы, ручные пулеметы. Генерал достал из кобуры свой верный маузер, не раз спасавший его в ближнем бою, и выпустил в небо всю обойму. В столицу Молдавии вошли со своей дивизионной песней:

Мы славу в бою заработали честно.
Да здравствует наш боевой генерал!
Вперед, Краснознаменная,
Херсонская, вперед!
Над нами знамя Ленина,
За нами весь народ!
Полки разместили в казармах и летних лагерях. Устроили и офицерский состав. Только вот семье генерала квартиры во всем Кишиневе так и не нашлось. Делать нечего, саперы отрыли землянку, в ней и поселились. И вот однажды в разговоре с генералом Маргеловым председатель Кишиневского горисполкома как бы между прочим поинтересовался, как живут новоприбывшие офицеры штаба дивизии. «Приезжайте в гости, увидите», — сказал командир. И председатель горисполкома приехал. Подошел к землянке. Анна Александровна готовит обед на какой-то трофейной керосинке. Рядом, в кроватке, дети… После этого визита Маргеловым подыскали подходящее жилье.

В Кишиневе Василия Филипповича ждала радостная встреча с младшим братом Николаем Филипповичем. Николай воевал в партизанском отряде, а теперь прибыл для дальнейшего прохождения службы в дивизию брата. К несчастью, радость встречи оказалась недолгой. Николай вскоре погиб при ликвидации банды. От Николая он узнал, что старший их брат Иван пропал без вести во время оккупации.

В октябре того же года Анна Александровна родила двойню — сыновей. Назвали мальчиков Александром и Василием.

В Кишинев приехала мать Агафья Степановна. Увидела новую жену Василия, только что родившихся внуков. Понянчилась с Сашей и Васей. Согласившись с предложением сына и невестки перебираться на жительство к ним, поехала в Костюковичи, чтобы распорядиться хозяйством, которое решила оставить, видимо, навсегда. Но случилась беда: в дороге простудилась, слегла и вскоре умерла. Видать, судьбе так было угодно — лежать на местном кладбище рядом с мужем.

Две смерти родных людей в одну осень пережить было Трудно.

Глава вторая В АКАДЕМИИ ГЕНШТАБА

Как пишут биографы командующего ВДВ, в дни московского парада состоялась встреча В. Ф. Маргелова с маршалом Р. Я. Малиновским. Их объединяли годы совместной службы, чувство фронтового братства, родившееся в самые трудные дни боев на реке Мышковой, и личная приязнь. Сразу с парада маршал отправился на Дальний Восток, где возглавил Забайкальский фронт. Когда начнется война с Японией, армии фронта прорвут оборону японцев, маршем пройдут через пустыню Гоби и ворвутся в центральную часть Маньчжурии, завершив тем самым окружение Квантунской армии. За эту блестяще проведенную операцию маршалу Малиновскому будет вручена вторая Золотая Звезда Героя Советского Союза.

Перед отбытием в Забайкалье Родион Яковлевич написал рекомендацию для беспрепятственного поступления фронтового товарища в ордена Суворова 1-й степени Высшую военную академию им. К. Е. Ворошилова, как тогда именовали Академию Генерального штаба.

Дело в том, что вооруженные силы сокращали. Увольняли младших и старших офицеров. Расформировывали армии, корпуса, дивизии. Стало очевидным, что еще год-два и тесно станет генералам, получившим свои большие звезды на фронте. Но война закончилась, надобность в солдате, как бы это ни было жестоко по отношении к нему, отпала. Солдаты эшелонами ехали домой, чтобы снять погоны и стать просто гражданами страны. Для генерала такое возвращение было равносильно личной катастрофе. Офицеры тоже старались задержаться в кадрах, на любых должностях, но в армии. В стране царили разруха, полуголодное существование, нищета. Освобожденные деревни были сожжены, разрушены, люди жили в землянках. А здесь можно было жить на офицерском пайке и помогать семье выбираться из нищеты. Молодые офицеры мечтали получить образование, создать семьи, сделать карьеру в армии. А у молодых генералов, таких как Маргелов, военная карьера шла вверх, и жизни вне армии они себе просто не представляли. Без хорошего образования путь наверх был невозможен.

Высшая военная академия им. К. Е. Ворошилова имела глубокие исторические и культурные корни, уходившие в пушкинскую эпоху, когда император Николай I Александрович на базе расквартированного в Санкт-Петербурге и Москве училища колонновожатых основал Императорскую военную академию «для образования офицеров к службе Генерального штаба» и «для вящего распространения знаний в армии». В те первоначальные годы академия помещалась в доме бывшей Иностранной коллегии на Английской набережной. В 1901 году для нее выстроили здание на Суворовском проспекте. Двухгодичный курс был рассчитан на основательное обучение офицеров следующим предметам: тактике, стратегии, военной истории, военной администрации, военной статистике, геодезии и картографии, съемке и черчению. Вспомогательными предметами были: русский язык, сведения по артиллерийской и инженерной части, политическая история, международное право и иностранные языки. В середине XIX века академия выпускала в год 23 офицера, а в начале XX — свыше 350. Историки отмечали: «Академия по праву занимала центральное место в системе военного образования России. Обучение офицера в Академии Генерального штаба в русской армии приравнивалось к особому отличию и считалось почетным. Среди выпускников выдающиеся военные и государственные деятели М. Д. Скобелев, Н. М. Пржевальский, А. Н. Куропаткин, А. Е. Снеса-рев, великий князь Николай Николаевич-младший».

Во время Первой мировой войны высший командный состав русской армии был полностью укомплектован выпускниками академии. Все командующие войсками фронтов и армиями, большинство командиров корпусов и начальников дивизий прошли аудитории Николаевской академии Генштаба. Красная армия свои первые командирские кадры, так называемых «военспецов» тоже заполучила из стен Николаевской академии: это были И. И. Вацетис, Н. Е. Какурин, В. Ф. Новицкий, А. А. Свечин, А. Е. Сне-сарев, Б. М. Шапошников. Выпускники академии воевали и в белой армии: генералы М. В. Алексеев, П. Н. Врангель, А. И. Деникин, Л. Г. Корнилов, Н. Н. Юденич. В начале Гражданской войны академию эвакуировали в Екатеринбург, затем в Казань. Тогда же, в 1918 году, Совет народных комиссаров РСФСР принял решение о переименовании ее в Военную академию РККА. С 1942 года она стала именоваться Высшей военной академией им. К. Е. Ворошилова. С 1946 года академия вернулась к двухлетнему сроку обучения. Совершенствовалась подготовка руководителей высшего звена управления вооруженными силами, на научной основе обобщался практический опыт боев и операций Великой Отечественной войны, развивалась теория основ стратегии и оперативного искусства.

В годы учебы В. Ф. Маргелова академией руководил генерал армии М. В. Захаров[28]. С ним Маргелов познакомился еще до войны, в Белорусском военном округе. Сталин, утверждая генерала Захарова на должность начальника академии, подписал приказ, который предписывал следующее:

«Генералы и офицеры, окончившие высшую военную академию, должны:

а) хорошо знать основы боя корпуса, технику и тактику родов войск и уметь организовывать взаимодействие всех сил и средств корпуса в бою;

б) изучить организацию и проведение армейской операции, уметь применять в ней артиллерийские, танковые и авиационные соединения и материально обеспечивать операцию;

в) изучить решающие операции Великой Отечественной войны, этапы развития военного искусства;

г) знать организацию, тактику и оперативное искусство иностранных армий;

д) знать основы оперативной подготовки приграничного округа к войне и основы отмобилизирования военных округов;

е) совершенствовать знания одного из иностранных языков».

Занятия начались 1 февраля 1946 года. Курсанты с семьями проживали в Чернышевских казармах, в тесных каморках с фанерными перегородками. Как вспоминал один из курсантов послевоенного набора, «по длинному коридору с утра до вечера с гвалтом носились “эскадроны” красных конников, которым “сестры милосердия” перевязывали раны…». Жизнь! Молодость!

При том гибком уме, которым обладал Маргелов, теория совершенно естественным образом ложилась на богатейшую и многообразную практику, которую командир дивизии приобрел и пережил на фронте.

На время пришлось снять с плеча ремешок кобуры маузера.

Курс стратегии читал генерал-лейтенант Е. А. Шилов-ский, профессор, заведующий кафедрой. Как известно, от преподавателя зависит многое. Поколения слушателей Академии Генштаба, так в обиходе называли учебное заведение, склоняясь к старой манере, с благодарностью вспоминают лекции Евгения Александровича, часы и минуты общения с ним.

Родился он в старом дворянском гнезде, в имении помещиков Шиловских Савинки Лебедянского уезда Тамбовской губернии. Кроме домашнего образования окончил Второй Московский кадетский корпус (1907) и Константиновское артиллерийское училище по 1-му разряду (1910). Из училища выпущен подпоручиком с зачислением по полевой пешей артиллерии и прикомандированием к лейб-гвардии 1-й артиллерийской бригаде. В 1914 году окончил Николаевскую академию Генерального штаба. Произведен в поручики. Во время Первой мировой войны — на фронте. В апреле 1915 года награжден георгиевским оружием.

К концу войны дослужился до чина капитана. С 1918 года — в РККА. Как ценный «военспец» занимал следующие должности: сотрудник Высшей военной инспекции, начальник отдела штаба Народного комиссариата военных дел Украины. В 1919 году арестован ВЧК как сочувствующий Белому движению, но вскоре освобожден и направлен на фронт. Занимал должности начальника оперативного управления и начальника штаба 16-й армии. Некоторое время командовал этой армией, а с лета 1921 года преподавал оперативное искусство в Военной академии РККА. До конца двадцатых годов — начальник учебного отдела и помощник начальника Военной академии им. М. В. Фрунзе. В 1928–1931 годах — начальник штаба Московского военного округа. С февраля 1931 года — начальник штаба Военно-воздушной академии им. Н. Е. Жуковского. С января 1937 года — начальник штаба Академии Генерального штаба РККА. С 1939 года — профессор, комдив. В 1940 году присвоено звание генерал-лейтенанта. В 1921 году женился на Елене Сергеевне Нюренберг-Нееловой, родились сын и дочь. В 1932 году супруги развелись, а вскоре Елена Сергеевна вышла замуж за писателя Михаила Булгакова, став прототипом героини его главного романа. А Евгений Александрович женился на дочери писателя Алексея Николаевича Толстого Марианне. Говорят, именно второй брак и покровительство влиятельного тестя помогли комбригу Шиловскому благополучно миновать полосу репрессий 1937 года, когда сгинули многие «бывшие». Для писателей знакомство с бывшим поручиком Шиловским оказалось особо благодатным. Алексей Толстой писал с зятя одного из героев романа «Хождение по мукам» Вадима Рощина, а Михаилу Булгакову он послужил прототипом мужа Маргариты. За годы службы в Красной армии Шилове кий был награжден орденом Ленина, четырьмя орденами Красного Знамени, орденом Суворова 2-й степени, орденом Красной Звезды и многими медалями.

Талантливый ученый-исследователь, Шиловский был не менее талантливым преподавателем и наставником. Он прекрасно понимал, кто пришел в аудитории с очередным, фронтовым потоком и что необходимо дать вчерашним командирам полков, дивизий и корпусов, начальникам штабов и оперативных отделов. Много позже, создавая новый род войск и разрабатывая их стратегию, командующий ВДВ не единожды добрым словом будет вспоминать профессора Шиловского, перелистывать старые конспекты, перечитывать книги своего наставника.

Из учебных классов и аудиторий, от книжной науки и истории слушателей часто вывозили «в поле», на командно-штабные игры. Иногда выезжали в Ленинградский военный округ. Войска округа проводили учения. Масштаб их поражал, заставлял работать воображение, включать знания, полученные во время академических занятий, накладывать их на новые задачи. Слушатели распределялись по штабам: одни назначались посредниками, другие помощниками командиров корпусов, третьи работали рядом с начальниками штабов и оперативных отделов. Работали во все лопатки и одновременно присматривались, как действуют их командиры и начальники, как это согласуется с книжной наукой.

Ленинград для Маргелова — это командирская юность. Театральные вечера. Прогулки по Невскому проспекту. Жизнь наполнялась иным, казарма отступала — но только на краткий миг.

Два года учебы пролетели быстро. «Академики» уже готовились к выпуску, мечтали о новых назначениях. По существующему правилу, выпускники академии возвращались в войска с повышением. В генерал-лейтенантскую должность готов был вступить и генерал-майор Маргелов. В выпускной аттестации, подписанной начальником академии генералом армии Захаровым, говорилось: «Тов. Маргелов, дисциплинированный, волевой, решительный и в строевом отношении хорошо подготовленный генерал. Обладает усидчивостью и напористостью в работе. Здоров. Политически и морально устойчив. Скромен в быту и хороший товарищ. Принимал активное участие в партийно-коммунистической жизни курса. Неоднократно делал доклады по предприятиям города Москвы с хорошей оценкой слушателей. Достоин занятия должности командира стрелковой дивизии или заместителя начальника штаба армии».

Аттестация, надо признать, средняя. Ничего выдающегося, кроме успехов в «партийно-коммунистической жизни курса». Однако Маргелов готовил себя не к карьере политработника. На фронте помощь политорганов ценил, особенно в налаживании быта бойцов, в поддержании на должном уровне их настроения, но не более того. Аттестация подтверждала его командирские способности на дивизионном уровне. И он, что поделаешь, уже готов был вернуться в свою дивизию.

Но в это время в войсках, особенно среди выпускников академий, требовались люди образованные — кадровики начали искать и отбирать людей для службы в войсках особого рода.

Глава третья ЭПОХА ВДВ

В Министерстве Вооруженных сил СССР всерьез озаботились укреплением и развитием воздушно-десантных войск. Этому перспективному роду войск не хватало буквально всего. В то время как в других армиях мира парашютисты и десантники обеспечивались по первому разряду, а численность частей и соединений постоянно возрастала, в Советской армии не хватало самого главного, основы основ — офицерских кадров. Единственное военное училище, готовившее профессиональных офицеров-десантников, находившееся в подмосковном Нахабине, еще в 1943 году было закрыто. Рыбинские курсы усовершенствования офицерского состава ВДВ не могли в полной мере обеспечить имеющиеся потребности в офицерах-десантниках. Фрунзенское воздушно-десантное училище, переведенное после войны в Алма-Ату, тоже не решало проблемы. Дыры латались выпускниками общевойсковых училищ, но воздушно-десантные войска нуждались в специалистах. Ведь офицеров-общевойсковиков снова необходимо было готовить, пропускать через специальные курсы.

Ценз кандидатов, отбираемых кадровиками, определяли высокие физические данные выпускников академии. Что само по себе понятно — войска-то не простые, повседневная жизнь которых связана с постоянными высокими нагрузками. В аттестации кандидата генерал-майора В. Ф. Маргелова красным карандашом подчеркнуто самое короткое предложение: «Здоров». По всей вероятности, оно и решило дальнейшую судьбу нашего героя.

Люди вернулись с войны израненными, с контузиями, которые бывали порой хуже психических заболеваний. Они закрывали многие пути, особенно в армии, а порой и вовсе прерывали военную карьеру. Были ранения и у Маргелова, но о некоторых из них он умолчал, а другие не мешали службе и большим физическим нагрузкам. Ранений было слишком много, чтобы их вписывать в личное дело, всего — восемь.

Перед выпуском последовали назначения. Большинство «академиков» уже знали, где им предстоит служить в ближайшие годы, когда паковать чемоданы и куда следовать. Выпускники учебного заведения такого уровня — номенклатура Министерства Вооруженных сил. Поэтому в один из дней Маргелов был приглашен в кабинет нового министра Н. А. Булганина, которому спешно присвоили маршальское звание.

Николай Александрович Булганин был предан партии и лично Сталину. После окончания войны, опасаясь возросшего авторитета военных, особенно таких маршалов, как Жуков, Верховный провел целую серию «профилактических» мероприятий, в результате которых, как ему казалось, поставил маршалов и генералов на место. Из окопов и командных пунктов, где они властвовали безраздельно, он загнал их в рамки партийной дисциплины и сделал так или иначе частью партийной номенклатуры. Маршал Жуков вскоре оказался в Одессе, маршал Рокоссовский — в Польше, Конев — во Львове, Малиновский — на Дальнем Востоке. А главным военным стратегом он назначил бывшего члена Военного совета 1-го Белорусского фронта, человека сугубо гражданского. И это назначение буквально контузило полководцев Великой Отечественной и весь офицерский состав армии.

Надобность в толковых и энергичных командирах тем не менее не отпала. Министр пригласил к себе Маргелова и прочитал целую лекцию о воздушно-десантных войсках и подвигах десантников в годы войны. Сказал, что «тов. Сталин придает важное значение развитию этого сравнительно молодого рода войск», что «именно с этой целью и принято решение об укреплении их офицерами и генералами, известными не только своей отвагой и мужеством, но и обладающими военными знаниями».

Министр предлагал генералу воздушно-десантную дивизию. Что и говорить, вначале предложение не показалось Маргелову лестным. А потом успокоился — предложили не просто дивизию, а воздушно-десантную!

Приказ о новом назначении был подписан министром Вооруженных сил 30 апреля 1948 года.

Отпуск перед вхождением в новую должность Маргелов потратил на то, чтобы изучить историю воздушно-десантных войск. Перерыл все библиотеки, но книг и журнальных публикаций оказалось немного. Парашютисты, воздушный десант — это не кавалерия и не пехота с древними традициями, восходящими к греческим, римским и египетским войнам, походам Александра Македонского и князя Святослава.

Парашют — не самолет, устройство его намного проще. Предназначение тоже более локальное — «устройство для торможения объекта, движущегося в воздушной среде». Придумал это устройство не десантник, не воин даже, а художник Леонардо да Винчи в 1495 году. Несколько столетий придумка его человечеству была не нужна. Но прошло время, и она очень даже понадобилась. В первую очередь в целях военных.

Век XX стал веком воздухоплавания. С появлением аэроплана возникла надобность в «устройстве для торможения… в воздушной среде». Вряд ли русский изобретатель-самоучка Глеб Евгеньевич Котельников (1872–1944) был знаком с рукописями и чертежами Леонардо да Винчи. В 1911 году появился первый ранцевый парашют «Русский Котельникова, модель 1» — РК-1. Испытания показали его компактность и надежность. Для нужд и обеспечения безопасности полетов аэропланов того времени РК-1 подходил вполне. Но, как известно, в своем отечестве пророков нет. В России — в особенности. Начальство и казна изобретение не оценили, закупать его не стали. Но вскоре грянула Первая мировая война, и командование русской армии спохватилось — необходимо было срочно обеспечить пилотов аэропланов и дирижаблей «спасательными ранцами с автоматическим выбрасыванием парашюта».

Как это ни парадоксально, в армиях Франции, США, Англии, Италии и Германии в это время активно разрабатывали и внедряли в производство идеи русского изобретателя, ныне почти забытого, а не гениального итальянца. Иностранцы быстро наладили производство парашютов, постоянно совершенствовали их. В России обстоятельства изменились только после революции, когда молодая Советская республика начала строить и оснащать Красную армию.

Разработкой новой модели парашюта занялись в Научно-исследовательском институте Военно-воздушных сил. Именно там Г. Е. Котельников продолжил свою работу. Вскоре он создал более совершенный вариант своего изобретения с полумягким ранцем — РК-2 — и образец для десантирования грузов. Работы НИИВВС осложнялись дефицитом материалов, из которых изготовлялись отечественные парашюты. Шелк для купола и строп завозился из-за рубежа, а потому был чрезвычайно дорог. Только к середине тридцатых годов в стране наладили производство отечественного перкаля, что позволило мастерской военного летчика и инженера М. А. Савицкого наладить массовое изготовление парашютов. Но — по иностранным лицензиям. Свое у нас всегда внедрялось тяжело, со времен тульского оружейника и изобретателя Левши. Всегда нам нужны иностранные инвестиции и заморские технологии…

Первым же парашютистом Красной армии считают комбрига Леонида Минова. В 1929 году в составе советской торговой делегации он поехал в Америку и совершил там три прыжка с парашютом. Никакой специальной подготовки он не имел. Он должен был закупить для ВВС РККА партию парашютов, и фирма-изготовитель «Ігѵіп» предложила комбригу самому опробовать качество товара. И Минов прыгнул. Ощущение прыжка с парашютом ему настолько понравилось, что он прыгнул и во второй раз, и в третий.

Вернувшись на родину, он убедил командование создать особое подразделение. Людей отбирал сам — здоровых, крепких, смелых. Тут же начал обучать их парашютному делу. 2 августа 1930 года под Воронежем во время войсковых учений Московского военного округа с транспортного самолета «Фарман Голиаф» была десантирована группа из двенадцати парашютистов. С этого дня в Красной армии началась эпоха ВДВ.

В том же 1930 году в составе 11-й стрелковой дивизии Ленинградского военного округа вне штата сформировали опытный авиамотодесантный отряд, который вскоре стал отдельной моторизованной стрелковой частью, владеющей парашютным делом и способной к дальним переброскам по воздуху с последующим десантированием в заданной местности для выполнения боевых задач командования. Численность отряда не превышала штатный стрелковый батальон. Этот батальон стал первым в мире парашютно-десантным боевым подразделением. Задачами его были отработка тактических приемов действий десантных групп и частей, их возможность действовать автономно и во взаимодействии с другими родами войск. Одновременно авиадесантные отряды и подразделения начали создавать и в других военных округах Советского Союза.

Прошло всего два года, и под Ленинградом опытный отряд развернули в полнокровную бригаду. В других округах, от западных границ до дальневосточных, началось формирование сверхштатных батальонов, а в составе некоторых дивизий появились отдельные батальоны специального назначения — ОСНАЗ. К примеру, в Белорусском особом военном округе такие батальоны сформировали, включив в их состав лучших бойцов и командиров: 5-я стрелковая дивизия, дислоцированная в Полоцке, 4-я (Слуцк), 8-я (Бобруйск), 64-я (Смоленск).

С самого начала своего существования воздушно-десантные подразделения и части, а впоследствии войска носили — и носят поныне — знак элитарности. В батальоны ОСНАЗ, а затем в бригады, дивизии и корпуса ВДВ отбирали лучших военнослужащих. Даже паек у них был особый, приравненный к летному: белый хлеб, сливочное масло, компот из сухофруктов и т. п.

В 1936 году на базе батальонов начали формировать авиационные бригады особого назначения — АБОН. Планом развертывания войск предусматривалось создание парашютно-десантных бригад особого назначения в Белорусском особом и Киевском особом военных округах. На Дальнем Востоке в составе Отдельной краснознаменной Дальневосточной армии формировались сразу три отдельных авиационных полка особого назначения — АПОН. Дело в том, что первоначально воздушно-десантные части формировали при авиационных полках, в местах их базирования. В 1938 году все эти формирования были преобразованы в воздушно-десантные.

Во время показательных тренировок, учений и маневров новые части продемонстрировали свои особенности, которые восхищали глаз, будоражили воображение своими возможными перспективами. Историк воздушно-десантных войск и войск особого назначения Юрий Непомнящий о периоде юности ВДВ пишет: «Начался резкий рост численности ВДВ: если в 1934 году в маневрах РККА приняли участие 600 парашютистов, то в 1935 и 1936 годах на учениях Киевского и Белорусского округов с парашютами было сброшено в общей сложности 3000 солдат, не считая 8200 человек посадочного десанта. Учения Киевского округа, проведенные 12–17 сентября 1935 года в районе Бердичева, Сквиры и Киева и получившие название больших Киевских маневров, были направлены на отработку основных положений теории “глубокой операции” и привлекли к себе внимание военных специалистов всего мира (на них присутствовали наблюдатели из Франции, Италии и Чехословакии). Помимо всего прочего, на учениях впервые в мировой практике была проведена выброска крупного парашютного десанта — бомбардировщики ТБ-3 десантировали в тыл “противника” парашютно-десантный полк (1188 человек) и после захвата площадок высадили посадочным способом два стрелковых полка (без одного батальона) с частью тяжелого вооружения: станковыми пулеметами, плавающими танками Т-37, орудиями и автомобилями — всего 2500 человек. Приобретенный под Киевом опыт был развит во время сентябрьских маневров Белорусского округа в 1936 году. На них была осуществлена выброска 1800 парашютистов и высажено посадочным способом 5700 бойцов и командиров.

Основы боевого применения воздушно-десантных войск были закреплены временным Полевым уставом 1936 года (ПУ-36; впоследствии развит и дополнен уставом 1940 года) и другими нормативными документами. Согласно этим актам, основной тактической единицей ВДВ являлась воздушно-десантная бригада, число которых в 1938 году достигло шести (впоследствии высшим оперативно-тактическим соединением стал корпус). Численность вдбр достигла 4000 человек; состояла она из четырех воздушно-десантных стрелковых батальонов (по 700 человек каждый) и различных частей и подразделений поддержки. Общее число бригад к 1938 году уже равнялось шести — в их состав влились и авиационные десантные полки.

В рамках этой доктрины предусматривались как высадка войск и боевой техники посадочным способом, так и применение (впервые в мире) массированных парашютных десантов. Все эти воззрения тесно увязывались с господствующей в Советском Союзе перед Великой Отечественной войной доктриной “глубокой наступательной операции” (кстати, по своей сути напоминающей современную американск