КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Антология исторического детектива-36. Компиляция. Книги 1-11 (fb2)


Настройки текста:



Елена БАСМАНОВА ТАЙНА СЕРЕБРЯНОЙ ВАЗЫ

Глава 1

Если что-то плохое может случиться, оно случится непременно. Так бесшабашно звучал вечный и верный закон – в конце века он получит название «Закона Мэрфи», – а сейчас, в начале века, петербургский доктор Клим Кириллович Коровкин безымянному закону верил не вполне. Клим Кириллович был молод и здоров и находил подобные максимы пошлыми и циничными, его переполняли сверхоптимистические ожидания. И не только потому, что жизнь его складывалась удачно, что частная его практика неуклонно расширялась и в будущем обозначились недурные перспективы. Хорошее, пусть и немного идеалистическое, провинциальное воспитание плюс блестящее медицинское образование, спокойствие и душевная устойчивость, а также необъяснимая способность вызывать доверие и расположение любого встречного – такое редкое, благоприятное сочетание данных, конечно же, служило живительным источником оптимизма. Доктор Коровкин отдавал себе отчет в том, что этот источник сулит ему прекрасное будущее. В небесах души его было безоблачно. И тем более странным и нелогичным казалось ему ныне происходящее в квартире.

Но можно ли вообще назвать происходящее происходящим? Собственно, никаких событий не наблюдалось. В квартире, которую он снял пару лет назад, вернувшись после стажировки из Швейцарии, царили уют и покой. Из столовой доносились звуки легких шагов тетушки Полины – душевный друг и помощница во всех делах, она собирала праздничный стол. Еще час-другой и кликнет его на рождественский ужин. Интересно, что на этот раз решила включить в меню милая тетушка? Она, разумеется, считалась с традициями своего круга и с привычками племянника, но, одержимая борьбой со своим возрастом и заботой о других, неустанно выискивала рецепты здорового питания и во всеоружии популярных знаний бесстрашно вставала на тропу войны с внезапно обнаруженным неприятелем – то одним продуктом, то другим. Сквозь неплотно прикрытую дверь кабинета доктор к своему удовольствию уловил запах жареного мяса – гусь? утка? индейка? Между тяжелых и жирных запахов скользил золотой змейкой щекотный аромат цитрусовых... Странно, но именно этот запах, прячущийся в волнах теплого дыхания кухни и стеариновых свечей, встревожил Клима Кирилловича.

Он сидел в кресле и смотрел в окно – темная рождественская ночь оставалась одним из самых дорогих его детских воспоминаний, о чем тетушка Полина хорошо знала. Зачем же уже дважды за вечер она мешала ему насладиться так трудно воссоздаваемым воспоминанием о годах, проведенных в родительском доме? Зачем она загадочно вздыхала, говорила, что на душе у нее неспокойно, ей не по себе? Что-то должно случиться – по ее предчувствиям – плохое.

Да, конечно, должно. И непременно случится. Но не плохое, а хорошее. Уходящий год – последний год старого века – вспоминался, как год непрекращающихся насмешек над недавними страхами. Чего только не предрекали умники всех мастей, но жизнь пошла поперек их смехотворных прогнозов. Войны, эпидемии, катастрофы, революции, страшный суд и конец света – все миновало человечество. И Петербург, вопреки предсказаниям пророков и ведунов, не провалился в болото, не был смыт грандиозной волной ни в Финский залив, ни в Ладожское озеро – накануне своего двухсотлетнего юбилея находился на вершине развития... Никогда прежде, как казалось доктору, не было в обществе такого ощущения крепости и устойчивости власти, такого воодушевленного строительства и расцвета. Сколько новых идей! Сколько новых талантов!

Клим Кириллович разволновался, встал с кресла и глянул в окно. Ему нравился вид из его кабинета. Чуть-чуть наискосок располагался ярко освещенный перекресток Н-ского проспекта и Большой Вельможной улицы. В столь поздний час по засыпанным снегом мостовым еще реже, чем всегда, брели хорошо укутанные от мороза пешеходы и проезжали извозчики. Снег выглядел чище и белее, чем на самом деле, особенно в той части перекрестка, которая прилегала к противоположному от дома доктора углу. Там снег казался сияющим, но и темные пятна – мусора, конского навоза и еще невесть чего – поражали густой чернотой. Все объяснялось освещением. Угловые помещения первого этажа занимала знаменитая булочная Ширханова.

Когда-нибудь, мечтал доктор, все булочные Петербурга и даже всей России будут так же богаты и привлекательны. Хлебушек будет там дешевый. Россия богата, чего-чего, а хлеба, если с умом взяться, можно вырастить – всему миру хватит. Со временем и другие научатся выпекать так же изобретательно, как Ширханов. И булочные свои так же изукрасят. Над входом – с угла – висит огромный металлический «калач» с буквой «Ш» посередине. А с углового балкона на втором этаже, – где живет управляющий и прочая прислуга, – золотыми волнами спускаются по обе стороны от дверей гирлянды электрических лампочек. Редко кто мог позволить себе такое дорогое новшество! А какая красота!

В правой части булочной Ширханова располагается собственно булочная, магазин с превеликим выбором хлебов, булок, саек, баранок, сушек, пряников, печенья, пирогов, ватрушек, лепешек, калачей, кренделей... В левой части – уютная кондитерская, где можно с горячей выпечкой или пирожными выпить чашечку чая или кофе, поболтать с приятелем или подружкой, полистать газеты и журналы.

Так выглядит знаменитая булочная Ширханова всегда, но ныне, специально к Рождеству – последнему Рождеству старого века – ширхановцы придумали и диковинку. В открытой витрине булочной они воссоздали евангельский сюжет: поставили чучела овцы, барана, осла вокруг небольшой корзины. А в корзину, выстеленную белоснежным полотном, поместили настоящее произведение пекарного искусства – хлебобулочного младенца, протягивающего к прохожему светло-золотистую ручонку. Глазки – крупные изюминки – выглядели как настоящие, а на лице младенца играла улыбка... Правда, сейчас ничего не видно, удивительную картину на ночь закрывали ставнями и на них вешали замок. Но какой восторг вызывала необыкновенная композиция днем – особенно у детишек, которых приводили сюда няньки или мамаши! С какой радостью малыши, сняв варежки, бережно и осторожно трогали ручонками гладкий ослиный или кудрявый овечий бок!

Доктор Коровкин улыбнулся и перевел взгляд вверх. Наконец-то в разрывах невидимых туч, затмевающих в эту рождественскую ночь звездную сферу, проглянула первая звезда.

– Тетушка! – по-детски нетерпеливо крикнул доктор, боясь, что звезда скроется. – Тетушка! Пойдите сюда, скорее.

Тетушка появилась в кабинете так быстро, что он понял – все уже готово к рождественской трапезе.

– Ну, вот и хорошо, хорошо, – она встала рядом с племянником, – вот и она, милая, первая звездочка. Пора к столу, Климушка.

– И как, как он мог, как он посмел сказать, что Бог умер? – Клим Кириллович приобнял тетушку за плечи. – Это и по-христиански глупо, и по-человечески нехорошо.

– О ком ты, Климушка?

– О великом философе немецком – он умер недавно, в августе. На днях был я с визитом у генеральши Зонберг – переутомление сердца. Сердечный приступ снимал, утешал, успокаивал. Дочь ее, девушка самостоятельная и прогрессивная, брякнула мамочке, что венчаться не собирается, когда замуж пойдет. На философа немецкого сослалась, видно, с чужого голоса. На Фридриха Ницше...

Оба уже сидели за столом и продолжали беседу.

– Не расстраивайся, – посоветовала тетушка, – это вредно для пищеварения. Хотя как тут не огорчаться? От Ницше не вылечишь. И ладно, если подобные случаи окажутся единичными. А вдруг они приведут к эпидемии? Нет! Да что же такое я говорю? В рождественский-то вечер! Чур-чур, меня, не к добру это. Недаром у меня сегодня с утра сердце не на месте.

Племянника и тетушку связывали тесные семейные узы – Полина Тихоновна заменила Климу Кирилловичу рано ушедших отца и мать, сопутствовала ему с младенческих лет, учила постигать окружающий мир, и все-таки выводы и суждения тетушки часто оказывались для доктора неожиданными. Вот и сейчас он не чувствовал готовым поддержать разговор о медицинских последствиях от чтения Ницше. Нервозная речь тетушки, женщины трезвомыслящей и способной принять любые невзгоды, ее необъяснимое беспокойство в светлый праздник не на шутку огорчали его... На всякий случай он взглянул на тетушку весьма выразительно.

– Да что мы все о грустном, сегодня праздник, – спохватилась тетушка, сразу же уловив тревогу племянника. – Кушай, Климушка. Во всем, что ты видишь на столе, есть чудесное вещество – фосфор. Я прочитала недавно брошюрку, там написано о его целебных свойствах. Защищает от чахотки, укрепляет сердце и развивает умственную деятельность.

Доктор собрался рассмеяться, но не успел, потому что его потеплевший взгляд и улыбку тетушка восприняла как знак одобрения и смело продолжила:

– Даже, скажу тебе по секрету, водочка в графинчике – с фосфором.

– С фосфором? – подозрительно переспросил доктор.

– Да. И знаешь, это я сама придумала. Хрящики осетровые купила, подсушила и столкла в порошок. На нем и настаивала.

Доктор содрогнулся, представив себе рыбный привкус водки с фосфором. Но, оглядев еще раз нарядный и опрятный стол, покрытый безукоризненно чистой белой накрахмаленной скатертью, аккуратно сложенные салфетки на парадных фарфоровых тарелках, разложенные по блюдам кушанья – ровно двенадцать, – отбросил сомнения. Хрустальный графинчик с прозрачным сомнительным напитком совсем перестал казаться опасным, когда рядом с ним любящий племянник увидел памятную с детства вазу, в ней лежали традиционные для их семейных рождественских праздников орехи и синий изюм. Нет! Даже уверовав в целительные свойства фосфора, заботливая тетушка не забыла, чем порадовать своего единственного племянника.

Горел верхний свет. Уютные теплые отблески от свечей, зажженных на маленькой елочке, что стояла на столике в углу, едва заметно играли на свежем лице женщины, чья молодость давно минула, а старость еще не наступила. Неторопливое течение рождественского ужина располагало к доверительной беседе.

– Давно ли ты видел профессора Муромцева? – поинтересовалась тетушка, передавая Климу Кирилловичу тарелку с маленькими пирожками-ломанцами.

«Не добавила ли тетушка в пирожки вместо меда и мака полезного фосфорического порошка из осетровых хрящиков», – подумал доктор, но вслух произнес:

– Две недели назад. Завтра нанесу ему визит.

– Кажется мне, что тебе приглянулась муромцевская барышня. Не смущайся, пора. Пора уж и о своем гнезде подумать. Не век же под тетушкиным крылом хорониться.

– Я не смущаюсь. Действительно, старшая барышня мне очень нравится. Красивая, кажется, неглупая, и есть в ней какая-то таинственность, загадочность. Чего стоит одно только имя – Брунгильда! Для младшей, Машеньки, Брунгильда, кажется, образец для подражания. Хоть выглядит это порой комично. Они разные. И Машенька никогда не будет похожей на сестру. Конечно, она еще маленькая, ей всего-то шестнадцать, да и домашние ее все еще называют детским именем Мура. Она еще себя не знает – тем интереснее мне как медику, исследователю человеческой натуры, наблюдать те перемены, которые могут с ней происходить. Интересно, в ком – в старшей или младшей – проявятся аналитические способности отца. Он по-настоящему крупный ученый. Меня, правда, смущает Мурин неумеренный интерес к оккультной литературе, по всему дому разбросаны ее книги о спиритизме, духах, демонах, привидениях, колдовстве. Будем надеяться, это детское, пройдет.

– Это никогда и ни у кого не проходит, – заметила тетушка, – хочешь, верь, а хочешь, нет, но и я этим переболела. Блюдца и столы вертеть уже не стану, да и другими глупостями заниматься не буду... А все же никак ты меня не убедишь, что связи с иным миром – бывшим или будущим – не существует. Я чувствую, что она есть. Можно называть это интуицией, ничего не меняется.

– Благодарю вас, тетушка, ужин был замечательный. – Доктор вложил в обыкновенные слова всю свою ласковость и снисходительность к обеспокоенной женщине, он чувствовал себя триумфатором. – Но ваши предчувствия и ожидания чего-то нехорошего, по счастью, сегодня не сбылись. Пора уж и ко сну собираться.

– Конечно, Климушка, – ответила тетушка виновато, – прости меня, глупую, не сердись. И верно, пора спать. Дай, благословлю тебя перед сном.

Племянник тетушку Полину радовал. На ее глазах из белокурого крепыша он превратился в ладного юношу, мужчину. И ростом и статью выдался в покойного брата: сложения крепкого, но без всякой полноты, сразу видно, что сила и энергия у него немалые, хотя и скрыты за спокойными, несуетными движениями. А черты лица мягкие, нос немного вздернут, уголки упрямых, четко очерченных губ приподняты, так и ждешь, что сейчас радостно улыбнется, в серых глазах лукавые искорки появятся. Это у него уже от Софьюшки, от невестки, и светлым лицом в нее... И кудри от матери унаследовал: детские беленькие кудряшки ныне сменились густой волнистой темно-русой шевелюрой.

Полина Тихоновна перекрестила племянника, поцеловала его в лоб и в обе щеки, погладила по голове и пожелала ему спокойной ночи.

Клим Кириллович отправился в спальню, дышавшую, как и все в доме, целомудрием и почти медицинской чистотой.

Он встречал уже двадцать шестое Рождество в своей жизни. Правда, первые он не помнил по малолетству, а другие представлял обрывочными картинками, по рассказам родителей и тетушки. Чудесный зимний праздник всегда казался ему самым тихим, самым сверкающим. Он хорошо знал евангельское предание, мысленно перебирал волшебные слова, которые, думалось ему, написаны не рукой человека. Между стихами Евангелий стояли незримые смысловые линзы, и сквозь них каждый раз с новой степенью выпуклости и освещенности прочитывались с детства затверженные события Много, уже очень много рождественских ночей встречал Клим Кириллович Коровкин в уединении, желанном и ценимом. Ему казалось, сама неизменность подобных встреч – залог того, что и предстоящий год будет наполнен для него благотворным воздухом счастья, радости, здоровья.

Часы в столовой пробили четыре раза.

Он взглянул мельком на раскрытые страницы Библии, лежащей на прикроватном столике. Но брать в руки ее не стал, ибо знал, через минуту-другую теплая волна, согревшая под шелковым одеялом ноги, начнет пробираться по телу вверх – к сознанию, к рассудку, – и он скатится по чудной пологой горке в сладкий сугроб сна.

Но через минуту-другую случилось совсем иное. Громкие беспорядочные звуки электрического звонка раздались в прихожей. Перемежаемые стуком в дверь, они мгновенно разрушили чудную умиротворенную минуту и заставили доктора вскочить с постели. Он стоял, не двигаясь с места, замерев, как будто тысячи ледяных игл впились в его кожу. Он не слышал ни сердца своего, ни дыхания – только нарастающий грохот ударов в дверь, только невыносимо громкие, истерические звонки и торопливые шаги тетушки Полины по направлению к прихожей.

Потом все смолкло. Тягучая тишина воцарилась в мире. Доктору показалось, что он оглох. Он ничего не слышал.

Слух вернулся вместе с коротким стуком в дверь спальни. Клим Кириллович накинул халат, перекрестился и приоткрыл дверь.

На пороге стояла тетушка Полина. Одной рукой она придерживала на груди накинутый на плечи плед, в другой ее руке был подсвечник с маленьким огарком, зловеще освещающим неузнаваемое лицо с открытым ртом.

– Климушка, – знакомый тихий голос звучал необычно, будто издалека, – Климушка, собирайся. В ширхановской булочной беда. Жена управляющего при смерти. Она встала ночью попить водички да заодно решила глянуть, все ли в порядке в рождественской витрине. А там, в яслях – настоящий младенец. Живой. Нет, мертвый. В общем, не тот, что был. Просят срочно прийти. За полицией уже послали.

Глава 2

Доктор Коровкин, хотя и знал все достоинства ширхановских булочек и хлебов, но с управляющим магазина на углу Н-ского проспекта и Большой Вельможной улицы никогда не встречался, тем более – с его женой. Никогда он не заходил и в жилые помещения второго этажа... И вот, при каких странных обстоятельствах, теперь суждено ему очутиться не только по ту сторону изобильного и всегда вкусно пахнущего прилавка, но и за ним, вернее, за стеной, которая скрывала хозяйственную часть магазина.

Управляющий булочной Егор Востряков, высокий жилистый мужчина с близко посаженными темными глазами, ждал доктора у дверей на углу, справедливо полагая, что черный вход со двора, куда можно попасть через арку соседнего здания, доктору Коровкину неизвестен. Востряков выглядел встревоженным и даже немного раздосадованным, что не помешало ему в самых достойных выражениях принести доктору извинения за вызов в неурочный час, запереть изнутри дверь и попросить господина Коровкина следовать за ним.

Полы добротного, стеганого халата, накинутого управляющим поверх нижнего белья, аккуратно стягивал пояс. Халат был надет наизнанку.

Мимо прилавка, откидываемого наверх, через дверь – ее деревянная панель с выточенной на ней ботанической композицией: гроздями винограда, снопами пшеницы, яблоками и грушами, неизменно вызывала восхищение посетителей, – управляющий провел доктора в довольно просторное помещение. В правой части его стояли стеллажи с корзинами, столы и многоэтажные ряды коробок, а в левой находилась лестница, ведущая на второй этаж. Возле лестницы сидел сторож – с этой стратегической позиции он мог и товар охранять, и хозяев. Он-то и разбудил управляющего, когда услышал крик и увидел упавшую хозяйку. Ее уже успели поднять и перенести в спальню на второй этаж.

Оставив пальто и шапку внизу, доктор вслед за хозяином поднялся туда.

Марфа Вострякова, женщина пышная и округлая, действительно, лежала на диване без чувств. Ее неловко повернутая к левому плечу голова в ночном чепце, из-под которого выбивались светлые пряди волос, покоилась на косо подложенных подушках... Служанка, молодая девица, закутанная в узорчатую шаль, с босыми ногами, не могла оказать хозяйке никакой помощи: девицу бил озноб, рот ее был полуоткрыт, глаза выпучены, время от времени она принималась мелко и часто креститься. Похоже, никакая сила не могла бы заставить ее сдвинуться с места. Доктор присел на поставленный рядом с диваном венский стул, пощупал пульс в неподвижной руке. Пострадавшая была жива. Клим Кириллович достал из саквояжа пузырек с нашатырным спиртом, вынул из него пробку. Поднеся флакон к лицу женщины, он убедился, что волшебные пары подействовали – Марфа Вострякова открыла круглые глаза. Ее поначалу бессмысленный взор стал понемногу меняться. Она застонала и предприняла попытку приподняться.

– Лежите-лежите, не двигайтесь. – Доктор удержал пострадавшую. – У вас что-нибудь болит?

Марфа перевела вопросительный взгляд на мужа.

– Господин Коровкин – доктор, – озабоченно пояснил Егор Востряков. – Скажи ему, матушка, не ударилась ли ты, падая?

– Не знаю. Затылок ломит.

– Осторожно, – ласково обратился к своей пациентке доктор, – поверните голову, не поднимайтесь. Нет, кровотечения и открытой раны не вижу. Возможно сотрясение мозга. Как вы себя чувствуете?

– Муторно мне, – пожаловалась Марфа. – Но я хочу подняться.

В этот момент в дверь постучали, и сторож сообщил, что прибыла полиция. Управляющий попросил проводить пришедших сюда.

Через пару минут в комнату вошел в сопровождении двух полицейских следователь Карл Иванович Вирхов. Быстро окинув взглядом помещение и находящихся в нем людей, он решительно повернулся к Климу Кирилловичу. – Господин доктор, могу ли я задать несколько вопросов Марфе Порфирьевне? – Конечно, только постарайтесь ее не волновать. Я подозреваю, что у нее сотрясение мозга. А вот вставать ей я бы не рекомендовал. По крайней мере, ближайшие три дня строгий постельный режим. Да пусть принесут лед, лучше сразу же сделать ледяной компресс.

Под строгим оком хозяина остолбеневшая служанка ожила и выскочила из комнаты хлопотать о компрессе.

– И все-таки я должен расспросить Марфу Порфирьевну, – нахмурил светлые плоские брови Вирхов. – Итак, голубушка моя, припомните, что и как именно произошло.

– Да как же я расскажу, если ничего не произошло? Встала я среди ночи, захотела воды брусничной. Спустилась вниз – там, справа, где у нас товар стоит, на холодном подоконнике выставлены кувшины со сладкой водой, их вчера к рождественскому столу подавали. Она у нас, знаете, с мятой настояна, вся разошлась. Хороша получилась, новую бутыль открывать надо. – Марфа Порфирьевна тяжело вздохнула, и посмотрела на мужа виновато. – Даже не пойму, почему вдруг такое желание нашло. Выпила полстакана, да вон у сторожа Митьки спросите, и его потревожила, и говорю ему: «Надо бы проверить, все ли в рождественской витрине нашей в порядке». Прошла в магазин и даже верхний свет не включала, так шла, со свечкой. Подошла к стене, – а внутренняя стена у нас, знаете, стеклянная, – а та, что на улицу выходит, только ставнями закрывается. Тяжелыми, плотными, да и замок всегда лично Егор Тимофеевич навешивает. И показалось мне, что на стене-то стеклянной светлая полоска, совсем тонюсенькая. Подошла поближе, поднесла свечу – картину рассмотреть. И вижу, вся скотина, вернее, чучела, на прежних местах, и младенец в корзине лежит. Но как-то необычно. Всмотрелась я – батюшки-светы! – а младенец-то другой, не наш, ручек не видно, и головка ко мне повернута, не к улице, а глазки закрыты. Ну, тут я и закричала, и уж больше ничего не помню. Как только пожара не сотворила свечкой своей упавшей.

– Хорошо, хорошо, Марфа Порфирьевна, – миролюбиво пророкотал следователь, втайне подозревавший, что это ужасное видение результат чрезмерной религиозности женщины. – Может, помстилось все вашей чувствительной душеньке?

– Да я уж теперь и сама не уверена, могло ли такое быть, – Марфа Порфирьевна растерянно взглянула на мужа.

– Но все-таки ставни витрины оказались открытыми, ведь щель-то светилась, как вы говорите.

– Да, – вмешался управляющий, – я проверил. И ставни приоткрыты. И, верно, в корзине не мой младенец. Но я ничего не трогал до вашего прибытия. Даже на улицу не выходил, чтобы случайно следы не попортить. Если они остались.

– Самая простая версия – попытка грабежа. Предупреждал я вас, Егор Тимофеевич, что народец-то наш ушлый, прельститься может диковинами вашими. А пока скажите, любезная Марфа Порфирьевна, не слышали ли вы каких-нибудь звуков – шагов, голосов или еще чего-нибудь?

– Нет, господин следователь, тихо было. Да неужели ребеночек-то все еще там лежит?

Карл Иванович Вирхов тяжело вздохнул и попросил доктора Коровкина следовать за ним. Но доктор Коровкин задержался. Вернувшаяся с миской льда и чистыми полотенцами служанка ждала его распоряжений. Он помог ей приготовить холодный компресс, распорядился регулярно менять его, а также притушить свет в комнате, оставив лишь одну свечу, чтобы яркое освещение ни в коем случае не тревожило Марфу Порфирьевну. Только после этого доктор и терпеливо дожидавшиеся его Карл Иванович и Востряков спустились вниз, куда уже перешли сопровождавшие следователя полицейские.

Они вновь оказались в самом помещении булочной. Здесь, между дверями и витриной, переминался с ноги на ногу сторож Митька, здоровый кудрявый парень простоватого вида.

– Ну что, братец, ждешь? – строго приветствовал его Вирхов, вскинув вверх свой массивный, разделенный вертикальной ямочкой как бы надвое, подбородок. – Будешь сейчас показания давать.

– Я не виноват, Богом клянусь.

Митька достал из кармана носовой платок. Следователь дождался, когда парень неторопливо высморкался, убрал платок в карман и выжидательно, но не робко уставился на казенного гостя.

– Знаю, что не виноват, – молвил Вирхов. – А подозрительного шума ночью не слышал?

– Никак нет, господин следователь. И сразу же скажу, не спал службу.

– Да я и не обвиняю тебя, дружок, – хмыкнул Карл Иваныч. – Это только у фельетониста Фонвизина, не к ночи будь помянут, русский человек дурак и свинья. А я не Фонвизин, а Вирхов. Впрочем, к делу.

Егор Тимофеевич уже включил большой электрический свет и подсветку в витрине, и следователь вплотную подошел к стеклу витрины. С минуту он рассматривал евангельскую картину, потом попросил подойти доктора Коровкина. Даже сквозь стекло они видели, что в корзине лежит, прикрытый белой пеленкой, новорожденный. Глаза его оставались закрытыми, он не шевелился. И даже отсюда было ясно – младенец настоящий. А вот – жив он или мертв, спит или умер – оставалось загадкой…

– Господин Коровкин, – обратился следователь к доктору, – мы сейчас выйдем на улицу и посмотрим, какие следы оставил преступник. Попытаемся воссоздать, так сказать, картину происшествия. А вы пока запаситесь чем-нибудь теплым – шалью что ли, шубой, – я вас кликну, когда появится возможность вынуть ребенка из корзины и осмотреть.

Следователь в сопровождении двух полицейских и управляющего, захватившего по его приказанию ручной фонарь, вышел на перекресток и повернул к витрине. Тучи окончательно заволокли небо, пронизывающий ветер и мелкая неприятная пороша усугубляли тягостные чувства участников странной процессии. Следователь остановил настороженных спутников движением руки, взял фонарь у управляющего и стал по все уменьшающейся дуге обследовать припорошенный снежком тротуар, приближаясь к витрине. Иногда он наклонялся и бросал на землю вынутые из кармана пестрые фасолины. Подвижные губы его слегка шевелились, как будто он что-то постоянно про себя проговаривал. Подойдя вплотную к приоткрытым ставням, он внимательно осмотрел дужки для замка – они оказались неповрежденными. Наконец, окинув видимое пространство пристальным взором, Карл Иваныч велел позвать доктора.

Уже одетый в пальто и шапку, с какой-то шалью в руках, Клим Кириллович присоединился к ожидающим дальнейших указаний следователя.

– Итак, господа, – раздался от витрины глухой голос Вирхова, – прошу внимания. Вы должны очень внимательно присмотреться к . тем участкам тротуара, где я положил фасолины. Так я отметил следы тех, кто мог подходить к витрине. Скоро их заметет, а для протокола, который я попрошу вас подписать, ваши свидетельства очень важны. По ним мы начнем искать преступника. Или преступников. Итак, прошу вас, начинайте...

Карл Иваныч отошел несколько в сторону и, наклонив голову к плечу, занял позицию внимательного и заинтересованного наблюдателя.

Полицейские и будущие свидетели дотошно изучили отмеченные следователем места и сошлись во мнении, что Вирховым обнаружены два вида следов. Одни – небольшие, чуть размытые, овальные, такие обычно оставляют детские или женские валенки. Другие – громадного размера, с очертаниями, напоминающими следы сапог.

Затем следователь Вирхов подозвал всех к открытым им ставням и попросил доктора Коровкина извлечь младенца из корзины, укутать и внести в дом. В самой евангельской композиции из чучел и нависающих еловых веток, создающих как бы полутьму пещеры, никаких изъянов не обнаружилось, что засвидетельствовал сам управляющий. Он, несмотря на свою увлеченность следственным процессом, пытался, хотя и тщетно, отыскать сорванный замок, надо же было снова закрыть ставни.

– А, – махнул рукой Егор Тимофеевич. – Не случится же второй раз за одну ночь такое безобразие. И надо же так праздник светлый испортить, есть ведь на земле ироды.

– Не огорчайся, Егор Тимофеевич, – Вирхов повернул массивный подбородок к управляющему, умные внимательные глаза следователя затуманились. – Не бранись. Пойдем лучше в дом. Может, то сам Бог твоей Марфе Порфирьевне ребеночка послал. Только б живой оказался – глядишь, и усыновите сиротиночку. Все веселее будет, да и выкормите подкидыша. Божье дело.

– Божье, – согласился Востряков, – Томится от бездетности Марфа Порфирьевна. Да вот вопрос – жив ли Божий гостинец? Есть у меня большие сомнения. Мыслимое ли дело таких крох по морозу в одной пеленочке таскать, да в холодные витрины подбрасывать?

В ярко освещенной булочной стояли у прилавка сторож Митька с пальто и шапкой доктора в руках и сам доктор. Перед ними поверх шали и белой пеленки, расстеленных на прилавке, лежал самый настоящий младенец.

– Я не решился нести наверх, чтобы Марфу Порфирьевну не тревожить, – пояснил доктор, обернувшись на голоса следователя и управляющего.

– Жив ли ребеночек-то? – с надеждой спросил следователь, подходя ближе.

– Не могу понять. – Доктор приставил стетоскоп к маленькой грудке. – Кожные покровы в норме, хотя на ощупь холодные, положение головы и конечностей естественное, свойственное новорожденному. Движения грудной клетки не заметил, сердце, кажется, не прослушивается. Вроде есть что-то, а может быть, просто у меня в ушах кровь стучит.

– Уморили-таки маленькую душеньку, – тяжело вздохнул Востряков.

– Да, похоже, так, – подтвердил Вирхов, быстро и незаметно для окружающих обежав взглядом по сторонам, затем вновь воззрился на младенца. – Признаков жизни не наблюдается, дыхания нет, ручки-ножки не шевелятся. Новорожденный?

– Мальчик, новорожденный, родился живым, похоже на переохлаждение, признаков насильственной смерти нет, – ответил Клим Кириллович, все еще пытаясь обнаружить в младенце хоть какие-нибудь проявления жизни. – Как ни жаль, будем вносить в протокол. Господин доктор, вы дадите свое заключение?

– Видно, ребенок был не жилец на этом свете. Я напишу заключение. Хотя, не скрою, что-то меня тревожит, – признался нехотя Клим Кириллович.

– Ничего удивительного. – Следователь сердито сжал свой маленький рот. – Еще бы, такая ночка, тут не то что встревожишься, а вообще голову потеряешь. Напишите свое заключение, мы приобщим его к протоколу. И – прошу вас считать себя свободным от нашего общества. Труп найденыша мы отправим в морг Обуховской больницы. Сегодня же приступим к розыскным мероприятиям. Благодарю вас за помощь.

Доктор Коровкин собрал свои медицинские принадлежности в саквояж, надел пальто с бобровым воротником и шапку, их уже держал наготове – в знак благодарности и уважения – сам Егор Тимофеевич, еще раз бросил невольный взгляд на неподвижного младенца.

– Позвольте, господа, откланяться. Был рад помочь.

И прежде чем направиться к дверям, он зачем-то протянул руку к уголку пеленки и прикрыл ею маленькое тельце несчастного.

Дома Клим Кириллович кратко ответил на расспросы не спавшей и дожидавшейся его тетушки Полины, выпил стакан теплого молока, заботливо приготовленного ею, и лег в постель. Он был почти абсолютно спокоен, хотя знал – в истории, невольным участником и свидетелем которой он стал в эту рождественскую ночь, было что-то не так. Ему казалось, что от его внимания ускользнуло нечто важное. Хотя подкидыши в России – дело привычное, но в данном случае сам способ совершения преступления, сам метод избавления от ребенка, сопряженный с изощренным безбожным цинизмом, наводил на мысль о том, что подкидыш этот был необыкновенный.

«Если б я не занимался с юности науками, – думал доктор, – или если бы был подвержен неумеренному мистицизму, я бы, вероятно, подумал: а вдруг это и есть второе пришествие Христа? Ведь неизвестно, где, и когда он появится. Может быть, и в православной России, наследнице Рима. Может быть, и в Петербурге. И все обстоятельства происшествия истолковал бы самым возвышенным образом. Но я не мистик, да и во втором пришествии сомневаюсь. А то, что в глубине души шевелится какое-то странное чувство, неудивительно: ситуация необычная, что и говорить, да еще, как назло, тетушка нагнетала страхи весь вечер. Но если вдуматься – ничего сверхъестественного в этом случае нет. Да, все ясно, как божий день. Какая-нибудь несчастная бродяжка со своим хмельным дружком решила и хлеба украсть – пусть и в виде хлебобулочного младенца, – и от своего плода нежеланного избавиться. Народ у нас изобретательный, особенно по праздникам. И расчет здесь нетривиальный, даже остроумный. Выживет младенец – усыновят его бездетные Востряковы, воспитают, избавят от жизни нищей. Все лучше, чем в приют отдавать. Хорошо, что логика мне не отказывает. Хорошо, что и Карл Иваныч человек рассудительный. Думаю, и он по здравому размышлению придет к таким же выводам».

Так думал, засыпая, Клим Кириллович Коровкин, несмотря на все свои логические выкладки, продолжающий ощущать в сознании какой-то скрытый невидимый раздражитель. Он был уверен, что вот-вот поймет, что именно его раздражает, он знал наверняка – мелочь какая-нибудь, безделица.

Но он не мог знать, что его ночной визит в булочную Ширханова вовлечет его в круговорот необыкновенных событий, после которого весь мир предстанет для него в ином свете, да и сам он превратится в совершенно другого человека.

Глава 3

Утром, после завершения обычного туалета, Клим Кириллович Коровкин вышел к завтраку в столовую. Тетушка Полина уже хлопотала у самовара. На столе аппетитно благоухала изысканная ширхановская выпечка и нежнейшие пирожные. Посередине возвышалась ваза с тропическими фруктами.

– Егор Тимофеевич прислал несколько коробок своих лакомств и печева да корзину с фруктами, – пояснила после приветствия тетушка. – Слева от твоей чашки конверт – сказано, что гонорар.

Доктор глянул внутрь конверта, но без всякого интереса отложил его в сторону. Отпив из чашки горячего чаю, он развернул свежий выпуск газеты «Санкт-Петербургские ведомости».

– Не пишут ли чего о ночном происшествии? – спросила тетушка.

– Не могли успеть. Да и сообщать пока нечего, кроме того, что по Большой Вельможной в витрине булочной Ширханова обнаружен мертвый младенец... Мертвый... Клим Кириллович задумался, нахмурившись. И, отложив на время газету, приступил к чаю с булочками.

– Тебя что-то волнует, Климушка? Такой случай, да еще в рождественскую ночь – тяжелое потрясение для обитателей дома. Пришла ли в себя бедная женщина? Посыльный сказал, что она еще и не вставала.

– Ей придется побыть некоторое время в постели. Я навещу ее чуть позже.

Переполненная состраданием тетушка продолжала размышлять вслух:

– Переостудили малютку, разве можно новорожденного нести на мороз? Что за бессердечные матери? Даже звери своих детенышей берегут. Возьми кошек, они за своих котят глаза выцарапают. А рожать всегда пойдут в укромный уголок, туда, где их потомству опасность не грозит. У нас в городе, ты тогда маленький был, не помнишь, соседская кошка на крышу сарая забралась, там и окотилась. До этого ее деток дважды топили. Так на третий раз пожалели ее котят, оставили. Сам Семен Семенович, почтмейстер наш, лазил, снимал с крыши. А тут свое дитя, человеческое, родная мать не пожалела. Не из нигилисток ли? Или совсем молоденькая дуреха, сраму боялась. Если и так, то шла бы в приют рожать, никто бы не узнал, а малютка в тепле бы жив остался... А может, ребенка не мать бросила, а кто-то выкрал? Ты пеленочку не рассмотрел, какая она, батистовая, полотняная или фланелевая, метки какой не разглядел? А чепчик был?

– Нет, чепчика не было, а пеленку сразу забрал Карл Иваныч, ничего приметного в ней я не заметил. Тетушка, ну кому могло понадобиться красть младенца?

– Дорогой, а ты не думаешь, что ребенок – богатый наследник, от которого хотели избавиться родственники, чьи шансы на наследство сошли на нет с рождением ребенка? Поэтому так-то и важна метка на пеленке. Ребенка могла выкрасть и соперница, ревнивая подруга отца ребенка. Да и просто могли рассчитывать на выкуп за похищенного.

– Зачем же подкладывать ребенка в витрину ширхановской булочной? Если от младенца хотели избавиться, не лучше ли было бросить его в прорубь на Фонтанке? А если выкрали в целях выкупа, – хотя не представляю, как это возможно, – совсем нет смысла оставлять его в витрине. Взламывать ночью ставни... Какая ревнивая соперница способна среди ночи снять тяжелый увесистый замок, не повредив дужек от него?

Клим Кириллович испытывал некоторое недовольство поворотом беседы, но не хотел показаться грубым и обидеть любимую тетушку.

– Она могла и нанять кого-нибудь, заплатить большие деньги, обиженные женщины изобретательны, – продолжала отстаивать та свое последнее предположение.

– У вас буйная фантазия, тетушка.

Нет, Клим Кириллович совсем не склонен был обсуждать сейчас драматические происшествия минувшей ночи. Он отставил чашку с недопитым чаем. Легкое внутреннее беспокойство не проходило, несмотря на то, что разум убеждал не искать в ночной истории ничего таинственного. Чтобы переключить внимание тетушки, выдвигавшей самые романтические версии банального, в общем, случая, он зачитал ей сообщение об эпидемии дифтерита у кур. Уже заканчивая чтение, он подумал, не исключит ли теперь тетушка курятину из их рациона?

– А прошло ли недомогание у Государя Императора?

Мысли Полины Тихоновны приобрели неожиданный характер. Клим Кириллович с недоверием уставился на тетушку: ее никогда не занимали дела императорской семьи несколько дней назад газетное сообщение о простудном заболевании Государя совсем не взволновало ее. Вряд ли интерес к здоровью Императора связан у тетушки с дифтеритом у кур.

– Простудное заболевание часто имеет дипломатические причины, – пустилась в очередные размышления Полина Тихоновна. – Нет у Государя никакого простудного заболевания. А есть что-то другое. Я думаю, здесь все или очень просто или очень сложно.

– Я бы предпочел более простое объяснение, так сказать, естественное – в силу своего медицинского мышления.

– У меня есть предположение. Самое простое. А что, если у Государя расстроено пищеварение? Такое бывает – как результат долговременного и нездорового питания.

– У Государя-то нездоровое питание? – рассмеялся доктор.

– Почему бы и нет? Не смейся. Наверняка он употребляет много калорийной пищи. К тому же, уверена, он совсем не думает о недостатке фосфора в организме. Несбалансированное и однообразное питание, в конце концов, может привести к затяжной диарее, – я сама читала в брошюрке.

– По словам госпожи Татищевой, Император и Императрица не склонны к чревоугодию, отдают предпочтение незамысловатым кушаньям: говядине, отварной рыбе, дичи, курятине, овощам. А Император вообще мог бы обойтись щами да кашей. Думаю, с поступлением фосфора в организм у них все в порядке. И потом, милая тетушка, неужели у врачей Императора нет средства от диареи?

– Вероятно, оно не действует. Расстройство пищеварения происходит иногда и от более сложных причин, не только от неправильного питания.

– Самые сложные причины дипломатические, – подхватил племянник, и, приходя в доброе расположение духа, добавил, – но о них мы судить не можем.

– Очень сложная причина потому и сложная, что догадаться о ней невозможно, – согласилась тетушка, наливая чай в опустевшую чашку племянника. – А еще мне не нравится, что Император вдали от Петербурга, а если что экстренное, фельдъегерь до Ялты когда доберется.

– Тут вы можете не беспокоиться. Вся необходимая информация поступает Государю по телеграфу, о любом серьезном случае сразу доложат. Да и по слухам, глава Департамента полиции имеет к Государю доступ в любое время. Тетушка, – от закравшегося в душу предположения Клим Кириллович даже опешил, – не думаете ли вы, что и о мертвом младенце, найденном в витрине булочной, надо сообщать Императору?

И, чтобы окончательно отвлечь тетушку от мыслей о младенце, а теперь уже и об Императоре, Клим Кириллович стал зачитывать ей сенсационное сообщение о патентованной машине для производства льда в малом количестве, которая могла работать и в домашних условиях, и в лечебницах.

...Короткий зимний день, скупо освещаемый так и не пробившимися сквозь туманную небесную пелену солнечными лучами, быстро угасал. Визит в ширхановскую булочную никаких новостей не принес. Доктора встретили гам как старого и доброго знакомого. Марфа Порфирьевна чувствовала себя слабой и обессиленной, но состояние ее здоровья не внушало тревоги. Егор Тимофеевич выглядел уже не так мрачно; круглое Митькино лицо излучало благодушие; служанка по-прежнему находилась в прострации, из которой ее выводил только жалобный голос хозяйки. Зеркала в доме завесили полотенцами. Чучела в открытой витрине стояли на своих местах, а корзину развернули так, что проходящим мимо зевакам оставалось только догадываться о предполагаемом младенце, который мог находиться в ней.

Карл Иваныч Вирхов не давал о себе знать. Удовлетворить явный интерес тетушки к событиям минувшей ночи, – а она встретила вернувшегося от Востряковых племянника выразительным вопрошающим взглядом, – доктор не мог, никаких новых подробностей не появилось.

Предстоял еще один визит, посещение семейства Муромцевых обещало полностью развеять впечатления минувшей ночи. Профессор Петербургского университета Николай Николаевич Муромцев читал лекции по химии и в клиническом институте великой княгини Елены Павловны – именно там и познакомился когда-то будущий доктор с маститым ученым. Отношения учителя и ученика постепенно перетекли в самые дружеские. Исследования профессора внушали молодому медику надежду, что всемогущая химия вскоре даст новые средства для лечения больных. А работа профессора над препаратом, который позволит обезопасить больных от инфекционных заболеваний, постепенно становилась их общим делом, профессор ценил мнение своего многообещающего ученика.

Сегодня, правда, доктор не рассчитывал на профессиональный разговор, но его ждала не менее приятная встреча с барышнями Муромцевыми. Старшая дочь Николая Николаевича Муромцева, Брунгильда, кажется, уже рассматривалась профессорской семьей как потенциальная невеста доктора. Высокая, тоненькая, она не соответствовала образу злой немецкой волшебницы и удивительной грацией скорее напоминала призрачную фею. Муромцевы происходили из старинного дворянского рода – ныне обедневшего, но все-таки весьма, почтенного. При взгляде на Брунгильду казалась естественной мысль, что, возможно, она мечтает выйти замуж за какого-нибудь рафинированного аристократа. Но где было его взять дочери профессора, не вхожего в петербургские дворцы и живущего очень скромно?

Размышляя таким образом, доктор Коровкин готовился к предстоящему визиту. Он облачился в белоснежную рубашку, галстук, черную визитку, почистил специальной щеточкой брюки. Стоя у зеркала, он еще раз внимательно осмотрел себя – и остался доволен. Завершить туалет следовало при помощи флакона с пульверизатором, чтобы смягчить строгость наряда мягким ароматом туалетной воды.

Через пять минут доктор Коровкин вышел из подъезда, хорошо защищенный от мороза теплым пальто, меховой шапкой и плотным шарфом. В одной руке он держал большой черный зонт, с которым никогда не расставался, в другой – нарядную бонбоньерку с конфетами и объемистую ширхановскую коробку с пирожными, перевязанную шелковым бантом. После колебаний, удобно ли нести к Муромцевьщ кондитерский гонорар от управляющего, Клим Кириллович присоединил ширхановский дар к заранее заготовленным конфетам. Муромцевские барышни непременно обрадуются, думал он, идя по Большой Вельможной улице и поглядывая по сторонам – не покажется ли извозчик?

Он начинал досадовать, что пошел не по Н-скому проспекту, который не любил из-за разномастного люда, снующего по тротуарам и проезжей части, но тут увидел на противоположной стороне улицы остановившийся экипаж. Из него быстрым шагом вышли двое мужчин, сразу же устремившиеся к открытым воротам высокой витой чугунной ограды. Доктор перешел улицу и стал недвусмысленно махать зонтом, привлекая внимание извозчика. Извозчик его увидел и медленно тронулся навстречу. Убыстряя шаг, доктор все-таки успел посмотреть сквозь ограду. Особняк в глубине огороженного пространства, всегда казавшийся безжизненным, выглядел непривычно. Может быть потому, что в последние годы доктор никогда не видел отворенными ворота и открытой парадную дверь. Именно к ней направились двое прибывших на извозчике.

Странный это был уголок Петербурга. Все знали, что обширный участок земли, обнесенный чугунной оградой, как и особняк с садом, принадлежали князю Ордынскому. Но Клим Кириллович ни разу не встречал князя, не имели счастья лицезреть его и пациенты доктора, хотя судачили о высокородном анахорете охотно. Если суммировать все, что удалось узнать за два года проживания рядом с особняком доктору Коровкину, получалось, что князь достиг уже весьма почтенного возраста. Говорили, что он родился во времена Николая I, но ведь то царствование продолжалось долго. Он мог родиться и в 25-м году и в 55-м. Значит, князю могло быть от сорока пяти до семидесяти пяти лет. Правда, генеральша Зонберг утверждала, что князь Борис Степанович Ордынский совсем стар, он участвовал в Крымской и Турецкой войнах, где проявил удивительное мужество. Другие источники сообщали, что князь ведет отшельнический образ жизни, будучи не вполне вменяем, и Государь относится к нему холодно. Женщины возмущались, что бывший князь так и не женился: кому только достанется его огромное богатство?

Этот принципиальный вопрос мучил солидных дам, прибегавших к услугам доктора Коровкина, особенно же ему запомнилась обида госпожи Татищевой, живущей с дочерью в своем доме на Караванной. Татищевы принадлежали к родовитой фамилии, от покойного мужа Анне Павловне перешли немалые богатства, беспримерные коллекции произведений искусства. «Вот была бы прекрасная пара, князь и моя Ольга, – говорила госпожа Татищева, – появилась бы достойная семья и поубавила бы спеси у выскочек-промышленников». Госпожа Татищева гордилась своей родовитостью и часто рассуждала о слиянии капиталов аристократических фамилий. Предрекала, что еще год-два и неотесанные болваны капиталисты будут как товар на рынке скупать породистых княжон.

Но это так, случайно вспомнилось – доктор Коровкин не имел собственного мнения по данному поводу. Он допускал, что есть княжны, которые не согласятся на мезальянс, а есть и те, которые не отказались бы поправить свое расположение таким способом. В конце концов, история знала прецеденты – во Франции, например, после революции. Ничего катастрофического...

Спору нет, упорное безбрачие князя Ордынского нельзя отнести к нормальным явлениям.

Но и безбрачие могло оказаться просто-напросто легендой. Тетушка Полина, например, утверждала, что ей недавно стало достоверно известно, что князь женат и что жена его – не то гречанка, не то персиянка, молодая и красивая, живет замкнуто – в левом крыле особняка, гуляет только во внутреннем саду и безумно любит своего старого мужа.

«Обыватели любят сочинять что-нибудь романтическое!» – думал доктор Коровкин, сидя в экипаже и разглаживая ленточки банта на ширхановской коробке с пирожными. Вот o таком женихе, вероятно, мечтала бы Брунгильда, будь жених помоложе. Но девичьи мечты – туман. Когда они рассеиваются, является печаль – и можно полюбить человека за его истинные достоинства.

Дом, где проживали Муромцевы, встретил, доктора светящимися окнами, что создавало Л ощущение праздника. По мере приближения к квартире профессора Клим Кириллович все меньше думал об Ордынском, а все больше о точеном профиле Брунгильды, о нежном сиянии голубых глаз, о ее ресницах-опахалах – никакого, более оригинального, сравнения не приходило ему в голову, когда он представлял ее необыкновенно густые, длинные, темные ресницы.

Семейство Муромцевых приняло приятного гостя с обычным радушием и ненаигранной радостью. Конфеты и коробка с пирожными перешли в руки благодушнейшей Елизаветы Викентьевны. После первых приветствий и обязательных отчетов Клима Кирилловича о здоровье Полины Тихоновны, речь зашла о том, как барышни провели первый день после Рождества. На их лицах играл яркий румянец, и глаза блестели ярче, чем всегда.

– Барышни мои не очень строги в вере, – посетовал Николай Николаевич, пока его гость усаживался на стул, поближе к Брунгильде.

– Отчего же, папенька, – возразила младшая, – мы и вчера отстояли всенощную, и сегодня ходили в храм.

– Все верно, – вздохнул профессор, – да только потом вы сломя голову устремились на каток. Вон, до сих пор, какие раскрасневшиеся. Разве так надо радоваться Рождеству? Хотя, конечно, я и не могу назвать себя в полном смысле верующим человеком, но радость-то на Рождество должна быть тихая, умиленная.

– Посещение катка и умиленная радость, испытанная в храме, не исключают друг друга, – мягко заметила Брунгильда.

– В посещении катка нет ничего неприличного, девочки могут повеселиться на святочной неделе, – отозвалась Елизавета Викентьевна.

– Да уж они теперь побегают по вечерам и приемам. Отдадут дань приличиям. И что за вера такая – в приличия? – грубовато парировал профессор.

Добродушная грубоватость являлась неотъемлемым свойством профессорской натуры, так сказать, слабым отблеском его научного темперамента и заставляла мгновенно реагировать на замечания оппонентов. Об этом превосходно, знал доктор Коровкин, да и дочери нисколько не обиделись, а рассмеялись и переключили свое внимание на гостя. Они стали расспрашивать, как он провел те две недели, что не был у них.

Доктор не мог припомнить ни одного интересного события, достойного внимания барышень. Да и впечатления минувшей ночи вытеснили все произошедшее накануне.

– Берусь угадать, какое событие самое выдающееся, – поддразнила его младшая, – визит к нам.

Заулыбались все – и Муромцевы, и Клим Кириллович.

– Мура, – с легкой укоризной обратился к ней отец, а именно так он по домашней традиции и называл младшую дочь, полное имя которой было Мария, – ты такими шутками, смутишь человека.

– Какие замечательные пирожные, ширхановские лакомства самые модные в этом сезоне! Доктор, будете сейчас с нами чай пить? – опять вмешалась благодушная Елизавета Викентъевна, в уголках ее губ подрагивала улыбка.

Безобидные стычки отца и дочерей не тревожили ее, девочки относились к отцу с должным уважением, да и он не считал своих дочерей легкомысленными пустышками, хотя, конечно, у каждой из них имелись свои маленькие слабости И если, благодаря мягкому нраву Брунгильды, ее уступчивости и доброжелательности, унаследованным от матери, недоразумения между нею и отцом случались редко, то с Мурой дело обстояло по-другому. Темпераментом и быстротой реакций она пошла в отца, да и внешностью тоже. Взглянув на Елизавету Викентьевну, спокойную рассудительную женщину, слегка полноватую для ее возраста, можно было предположить, как будет выглядеть тоненькая и хрупкая Брунгильда, достигнув сорока лет. Мура была ниже и плотнее сестры, ее стремительность и порывистость в движениях часто шокировали даже домашних. Яркие синие глаза, окруженные черными короткими ресницами, темные длинные, красиво прорисованные брови, какие в прошлые времена назывались соболиными, придавали особое очарование ее еще по-детски округлому личику. В отличие от старшей сестры, убиравшей русые волосы по-взрослому в изысканный узел на затылке, Мура еще носила длинную темную косу с неизменным бантом. По случаю праздника бант она выбрала белый.

Барышня обещала стать красавицей. Клим Кириллович вздохнул и перевел взор на хрупкую Брунгильду, а затем – на хозяйку дома. Благодарю вас, Елизавета Викентьевна, с удовольствием. Но Мария Николаевна не смутила меня, – галантно продолжил доктор, – потому что здесь все правда, кроме одного. Визит к вам для меня всегда событие – и всегда приятное. Но сегодня это событие уже второе.

– А первое? Что за первое событие? Доктор, пожалуйста, не томите. Рассказывайте скорее. Наверное, что-нибудь таинственное?

Мура захлопала в ладоши, несмотря на укоризненный взгляд старшей сестры, и даже затопала туфельками по полу.

– Таинственного в моем приключении, кажется, немного. И приятным его не назовешь. Но все-таки оно необычное.

Пока готовилось чаепитие за традиционным самоваром, доктор Коровкин поведал о своем ночном приключении. Появления тихой горничной Глаши, бесшумно вносившей в комнату Кипящий самовар, чашки, печенье и конфеты, не нарушали хода беседы.

– А вы утверждаете, что нет ничего таинственного, – выслушав рассказ, Мура, после недолгого молчания, заговорила полушепотом. – Да как же так? В рождественских яслях находился настоящий младенец, мальчик. А вдруг это и вправду второе пришествие Христа?

– Ну что ты, милая Маша, – грациозно повернула голову к сестре Брунгильда, взгляд под ресницами-опахалами стал задумчив и грустен. – Сын Божий не умер бы прямо в яслях.

Доктор Коровкин невольно залюбовался точеным профилем Брунгильды, девушка казалась ему существом на редкость одухотворенным. Как выверены и точны ее движения, жесты! Минимум необходимых движений и есть, наверное, грация, мелькнула мысль в сознании Клима Кирилловича.

– Понимаете, – извиняющимся тоном произнес доктор, глянув на посерьезневшую Елизавету Викентьевну и, уже досадуя на себя, что заговорил о мрачном событии, продолжил: – Все так нагнеталось одно к другому: и тетушка Полина весь день ждала неприятностей, твердила, что что-то произойдет, я чувствовал некоторое беспокойство – как легкую паутину какую-то. Потом первая рождественская звезда на небе явилась, клянусь, ни в прошлом, ни в позапрошлом году никакой звезды не видел, небо петербургское в декабре всегда заволакивает тучами, непробиваемыми тучами. А тут...

– А где сейчас младенец? – поинтересовалась Мура.

– Я не знаю, скорее всего в полицейском участке или уже в морге. Я дал следователю заключение о смерти младенца. Хотя...

– Что? Что? Говорите же скорее? Я чувствую, вы что-то недоговариваете! – вскричала Мура.

– Дочка, успокойся, ты и так слишком много внимания уделяешь всяким суевериям и вздорным книжкам. Ничего сверхъестественного не произошло. Скушай лучше пирожное, вот этот ширхановский марципанчик очень вкусный. – Профессор оставался совершенно равнодушным к истории с младенцем.

Протягивая машинально руку к соблазнительному марципанчику, Мура обиженно пробормотала, что многие солидные люди относятся к мистическим знамениям очень серьезно.

– Окончить гимназию – еще не значит стать взрослой, ангел мой, – успокоил насупившуюся Муру профессор. – Я тебя очень люблю и беспокоюсь о твоем будущем.

– Мы все тебя очень любим, – поддержала отца Брунгильда, – но дорогой доктор, кажется, не договорил фразу...

– Да. – Доктор опустил голову и отставил чашку с остатками чая. Он искренне раскаивался, что затеял этот разговор, но остановиться не мог, барышни провоцировали его на продолжение беседы. – Да, хотя... вы знаете, я и тогда не вполне был уверен и сейчас опять сомневаюсь – не поторопился ли я с заключением? Вы же знакомы, Николай Николаевич, с исследованиями европейского светила, доктора Дантека, в которых он утверждает, что смерть и глубокий обморок по сути одно и то же?

– Дорогой Клим Кириллович, – строго сказал профессор, – не убеждайте всех нас и себя в первую очередь, что вы могли совершить врачебную ошибку. Вы достаточно опытный и ответственный врач А исследования Дантека – всего лишь гипотеза, пока не подтвержденная наукой. – Тут Николай Николаевич хмыкнул и недоуменно добавил: – Но кому же понадобилась подбрасывать младенца в ширхановскую булочную, да еще в рождественскую ночь? Если Ширханов и впрямь набирает силу, – профессор повернул свою массивную кудлатую голову к жене, – могли и конкуренты постараться скомпрометировать таким диким способом. Экономическая борьба – штука суровая. А может, и управляющий кому-нибудь насолил.

– Ничего плохого про самих хозяев я не слышал, да и минувшей ночью они произвели на меня впечатление людей очень порядочных.

Разве что кто-нибудь хочет занять место управляющего? Такое тоже исключать нельзя. – Новый поток версий заставил Клима Кирилловича второй раз за этот день задуматься о причинах истории, которую он первоначально склонялся расценивать как банальную. – Но при чем тут чей-то ребенок? Нет, меня все-таки что-то во всем этом беспокоит...

– Такой специалист, как вы, – успокаивала Клима Кирилловича Елизавета Викентьев-на, расправив нахмуренные было брови, – да еще в святую рождественскую ночь – ошибиться не мог. Не укоряйте себя, не беспокойте. Несчастный младенец, конечно же, умер. Он просто замерз. Увы! – продолжила она. – Общество нетерпимо к женщинам, презревшим его законы, и положение женщины, родившей ребенка вне брака, да еще необеспеченной, крайне тяжелое. Иногда поиск выхода у таких женщин приобретает весьма жестокие формы. – Елизавета Викентьевна явно не поддерживала экономические версии, выдвинутые мужем. Некоторое разногласие в оценках в семье допускалось. И, слегка повернувшись к дочерям, она добавила: – Осуждая подобных женщин, общество защищает семью, и оно тоже право, только в семье можно воспитать полноценного ребенка.

Покорный облик немного смущенной Брунгильды давал основание предполагать, что материнская тирада об оступившихся женщинах произвела на нее нужное впечатление.

– Милый доктор, – всхлипнула неожиданно Мура, – я прошу вас – если вы, действительно, нас любите и уважаете, – узнайте, где погребен этот крошка. Я думаю, на его могилке должны происходить чудесные явления. Может быть, она способна исцелять бедных больных... Я бы хотела посетить могилку. Доктор, ну, пожалуйста. – И обведя присутствующих округлившимися глазами, таинственным шепотом добавила: – Мне сегодня ночью снились вспыхивающие и гаснущие звезды, значит, надо ждать загадочных событий и перемен.

– Будут, будут перемены, – насмешливо хмыкнул Николай Николаевич. – Вот поедете на бал в Благородное собрание, все мистические шутки забудете.

И, окончательно уходя от уже вроде бы исчерпанной темы, хозяева и гость заговорили о планах на две ближайшие недели: о костюмах для маскарада в Благородном собрании, об открытии новой выставки картин в Академии художеств, вызывающей много толков в обществе, посетить ее следовало непременно. Семья Муромцевых готовилась на святках побывать в Александринке, на бенефисе Варламова в спектакле «Снегурочка». Кроме того, Брунгильду – она готовилась поступить в Консерваторию и стать виртуозкой – волновало, успеют ли они найти время для посещения концерта камерной музыки, замечательного пианиста Л. Концерт интересовал ее явно больше, чем подброшенные младенцы. Разговор переходил в более подобающее рождественскому празднику русло. Договорились и о том, что через три дня Клим Кириллович на правах старинного друга дома отвезет барышень в Юсуповский сад, где «Общество любителей бега на коньках» готовило традиционную Рождественскую елку. Ассистент Николая Николаевича, Прынцаев, входящий в организационный комитет по подготовке праздника, прислал Муромцевым пригласительные билеты и на репетицию, и на сам праздник, намеченный на 1 января. Святочная программа развлечений вообще складывалась удачно.

– Дорогой доктор, – через час, в прихожей, вдали от розовых девичьих ушек, сказал на прощанье Климу Кирилловичу профессор Муромцев, – не знаю, как насчет исцеления больных на могилке, но кто бы исцелил мою Мурочку от оккультной заразы?

Глава 4

Утром 29 декабря 1900 года доктор Коровкин просматривал газеты, накопившиеся за последние те дни, и обратил внимание на некролог: «В ночь с 25 на 26 декабря в своем особняке по Большой Вельможной улице скончался князь Борис Степанович Ордынский. Панихиды служатся в 10 часов утра в Троицком соборе». Широкая траурная рамка и набранная особым крупным шрифтом фамилия усопшего подчеркивали значительность покинувшей сей мир персоны, генерала в отставке, полного Георгиевского кавалера, кавалера Белого Орла, Св. Владимира 2-й, 3-й степеней, Св. Анны 3-й, 4-й, героя Крымской и Турецкой кампаний, в последние годы занимавшего должность консультанта в Казачьей Персидской дивизии.

Смерть князя Ордынского вызвала массу толков. Гадали, кому достанется его огромное состояние, перебирали фамилии, которые могут стоять в завещании. Поговаривали, что погребен князь будет в родовом имении под Ярославлем, в фамильной усыпальнице, и там же состоится отпевание... Особняк выглядел таким же безжизненным, как и всегда. Изредка какие-то люди в черном заходили в ворота, перед похоронами в этом не было ничего странного...

Необъяснимую тревогу вызвала у доктора Коровкина другая заметка, краткое сообщение в полицейской хронике о том, что труп младенца, подкинутый в Рождественскую ночь в витрину булочной Ширханова на углу Н-ского проспекта и Большой Вельможной, два дня назад предан земле на Волковом кладбище неким сердобольным монахом.

Клим Кириллович, вроде бы и переставший думать о своем необычном приключении, долго рассматривал газетную страницу. Тетушка, с которой он, вернувшись от Муромцевых, поделился новыми версиями, вероятность личной мести Егору Вострякову исключала. Востряковы, семья благочестивая, богобоязненная, пользовались уважением среди обитателей близлежащего квартала. Конечно, что-нибудь могло скрываться в их прошлом, но никаких слухов, порочащих Егора Тимофеевича, а тем более Марфу Порфирьевну, не возникало.

Егор Тимофеевич витрину все-таки застеклил и снаружи – таково было распоряжение самого Ширханова. Против ожидания, посетители не стали обходить стороной булочную, наоборот, их стало даже больше, чем в прошлые праздники. Многие хотели сами осмотреть место происшествия, выразить соболезнование пострадавшему семейству. Судя по поведению Егора Тимофеевича, расставаться со своей должностью управляющего он и не помышлял. Карл Иваныч Вирхов несколько раз наведывался в булочную, опрашивал подробно самого Егора Тимофеевича, домочадцев, прислугу. Он же сказал Егору Тимофеевичу, что и ближайшие соседи ничего подозрительного в ту ночь не заметили. К Климу Кирилловичу следователь не заходил...

«Нет никакого смысла копаться в этом происшествии, – думал Клим Кириллович, отложив газету и начав собираться, чтобы согласно уговору ехать в дом Муромцевых, сопровождать барышень в Юсуповский сад, – забыть надо эту историю, заурядную, не произойди она в евангельских декорациях».

...Юсуповский сад встретил доктора и его спутниц музыкой и праздничным убранством. Перед ними открылась волшебная панорама: на катке была воздвигнута гигантская ель, освещенная, несмотря на утренний час, электрическими лампочками, здесь же размещались арка, горевшая тысячами огней, громадный крылатый конек, звезды, щиты, развалины ледяного замка и прочие украшения, сплошь усеянные и иллюминированные фонариками и шкаликами. По берегам пруда стояли высокие шесты с развевающимися флагами, между ними тянулась проволока с прикрепленными к ней шестигранными разноцветными стеклянными фонариками – они зажгутся, как стемнеет. Тут же стояли маленькие нарядные елочки и вылепленные из снега причудливые скульптурки. Иней на деревьях, изукрашенных пестрыми гирляндами, ярко блестел, искрился под лучами зимнего солнца. Сказочную картину морозного, безветренного дня дополняли легкие облачка пара от дыхания, походившие на волшебные дымки.

Клим Кириллович и барышни Муромцевы удобно расположились на обширной веранде, предназначенной для зрителей, которых, вопреки ожиданиям, на последнюю репетицию собралось немало. На веранде их и нашел Прынцаев, юркий, подвижный, разрумянившийся, с горящими глазами, явно перевозбужденный. Приветствуя своих гостей, он восторженно улыбался.

– Ах, – говорил он, переводя взгляд с одного на другого, но чаще задерживая его на Брунгильде, – ах, как я рад, что вы пришли сегодня. Сейчас, сейчас начнется, хор уже собрался, два военных оркестра... Как военная музыка заиграет, так и шествие начнется, репетируем в костюмах. Правда, сегодня не все огни горят, иллюминацию проверяют.

Проверяли свои возможности и зрители, время от времени в их довольно значительной толпе вспыхивали звезды бенгальских огней, голубые и зеленые. Брунгильда слушала быструю сбивчивую речь Прынцаева внимательно, легкая одобрительная улыбка, время от времени появляющаяся на ее розовых губах, давала повод Климу Кирилловичу считать, что девушке Прынцаев, молодой человек двадцати трех лет, недурной собою, неглупый, спортивный, скорее всего, небезынтересен.

Наконец под бравурные звуки музыки появились первые участники шествия: толпа гномов везла сани, на них восседала молодая конькобежица, одетая в живописный костюм русской боярыни со звездою в руке.

– Рождественская звезда, – радостно взвизгнула Мура и подпрыгнула от восторга.

– Смотрите, смотрите дальше. Видите, салазки с Дедом Морозом... Там и бочка со сластями. Их потом раздавать гостям будут, вечером, 1 января. И еще в подарок готовят детям и конькобежцам бонбоньерки с гербом нашего общества, крылатым коньком. Приходите первого обязательно, – Прынцаев просительно уставился на Брунгильду.

Клим Кириллович тоже посмотрел на Брунгильду, легкий морозец разрумянил ее щеки, глаза блестели, темные, тонко прорисованные брови и ресницы на свежем личике и белизна белков подчеркивали голубизну и яркость ее глаз. Впрочем, оживленная Мура, тоже румяная, белозубая, сияющая, выглядела не хуже... Обе барышни были очень милы в своих отороченных мехом пальто, тщательно подобранных в тон воротникам меховых шапочках, руки они прятали в меховые муфты.

Толпа гномов вывезла на каток совсем удивительную повозку – на крылатом коньке помещался крохотный мальчик, одетый в белоснежный костюм. В руках его развевался огромный флаг с надписью «XX век».

Среди конькобежцев и конькобежиц, появившихся вслед за аллегорическим XX веком, возникла какая-то сумятица. Прынцаев забеспокоился, вскоре к нему подбежал какой-то озабоченный молодой человек, они пошептались, и, обернувшись к барышням Муромцевым, Прынцаев огорченно произнес:

– Увы, увы! Я вынужден раскланяться, дела, но вы непременно приходите первого, будет красиво, вечер, огни, фейерверк, приходите, Брунгильда Николаевна, Мария Николаевна, и вы, Клим Кириллович.

Оставленные Прынцаевым, они еще некоторое время наблюдали за происходящим на катке. Мура радостно повизгивала при каждом удачном пируэте очередного конькобежца, теребила Клима Кирилловича за рукав... Впрочем, увлеченность увиденным не помешала ей рассказать Климу Кирилловичу, что отец, Николай Николаевич, обещал показать ей (тайно, конечно, через щелочку) один мистический обряд. Ни для кого не секрет, что многие выдающиеся люди, начиная с Радищевa и Пушкина, были масонами; до сих пор в Петербурге есть немало лож и обществ, в котoрых совершаются древние таинственные ритуалы отец, наверное, наконец-то понял, что интерес Муры к мистическим явлениям не детская забава, решив приобщить ее к сокровенному знанию.

Когда Клим Кириллович и барышни Муромцевы вышли из сада, предприимчивый извозчик быстро подогнал маленькие санки с низенькой спинкой, куда они уселись, решив, что возвращаться домой рано и надо насладиться коротким зимним днем в полную меру.

Клим Кириллович приказал извозчику ехать на Невский проспект. Там царила толчея, куда большая, чем в обычные дни. Меж разномастных экипажей встречались роскошные тройки с веселящимися компаниями. Лихо направляемые кучерами в русских кафтанах и шапках с павлиньими перьями сани, расписанные цветами и петушками, казались Климу Кирилловичу символом уходящей эпохи. Богатые дома и правительственные здания украшали газовые и электрические вензеля: и с коронами, и составленные из первых букв имен членов царствующей фамилии, и с надписью «XX век», – загоревшись ближе к вечеру, с наступлением темноты, они явят собой эффектное зрелище.

– Доктор, – Мура повернула оживленное личико к Климу Кирилловичу, – а что с младенцем, которого вы вынимали из витрины?

Неожиданный вопрос девушки застал Клима Кирилловича врасплох, и он машинально ответил:

– Его похоронили на Волновом кладбище.

– Поехали туда.

– Мура, ты шутишь, – попробовала образумить сестру Брунгильда.

– Нет, конечно. Клим Кириллович обещал мне...

Мура уже не помнила, что никаких обещаний Клим Кириллович ей не давал.

«А что, действительно, не поглядеть ли на могилку несчастного младенца? Все-таки и я имею к его душеньке какое-то отношение», – подумал Клим Кириллович, готовый склониться к просьбе Муры. Но требовалось получить согласие Брунгильды, а она не любит потакать слабостям младшей сестры. К его удивлению, Брунгильда не возражала, прогулка в санях явно доставляла ей удовольствие.

Когда выехали на Лиговку, электрические фонари сменились на газовые, праздничное убранство почти исчезло. Промелькнула многоярусная колокольня Крестовоздвиженской церкви с выразительным шпилем. Миновали Обводный. Вдоль улиц, заваленных неубранными сугробами, жались друг к другу деревянные домишки с неопрятными дворами, маленькие лавчонки, трактиры, чайные. Доктор пожалел, что повез барышень сюда, на окраину, в «грязное пятно на краю Петербурга». Курская, Прилукская, Растанная... Извозчик свернул к Волкову кладбищу, и вскоре санки остановились у ворот.

Велев извозчику ждать, Клим Кириллович взял под руки притихших барышень. Подбирая руками юбки, подбитые тесьмой, девушки шли по расчищенным дорожкам пустынного кладбища, стараясь держаться поближе к Климу Кирилловичу.

Тишина кладбища являла разительный контраст праздничному и шумному Юсуповскому саду, радостной суете центральных улиц. Грустный вид надгробий и крестов, покрытых толстыми шапками снега, каменные изваяния скорбящих людей и ангелов невольно заставляли сердце сжиматься. Огромные черные деревья, беспорядочно возвышающиеся вокруг, протягивали к примолкнувшим путникам голые ветки – иногда они вздрагивали, бесшумно взлетали потревоженные вороны, роняя с веток снежную ласковую осыпь белого праха. Румянец сошел с лица Брунгильды, она дрожала, и дрожала не от холода. Напряженно молчала и Мура. Спускались сумерки, задул несильный, но неприятный ветер. Клим Кириллович усомнился в разумности предпринятой ими прогулки. Сразу стало понятно: найти безымянную детскую могилку без посторонней помощи невозможно... Смотритель кладбища, худой мужичок в высоких сапогах и черненом полушубке, повел их по узенькой притоптанной тропинке в дальний угол погоста. Удивленно поглядывая на странных посетителей, он сказал им, что за сиротской могилкой присматривает какой-то монах Авель с Подворья Благозерского монастыря, кажется, он и сейчас там.

Обогнув очередной сугроб, они увидели большое темное пятно, выделявшееся на белом снежном пространстве. Около свежей могилы застыл на коленях, спиной к ним, монах в черном одеянии. Тень от фигуры была так же недвижна, как и он сам. Клим Кириллович и его оробевшие спутницы шли тихо, не разговаривали, замолк и смотритель. Монах, видимо, почувствовал их приближение, потому что вдруг встал во весь рост, оглянулся, нахлобучил плотнее скуфейку, внимательно и строго , посмотрел на них и пошел прочь от могилы. Он явно не хотел с ними встречаться.

Клим Кириллович, Брунгильда, Мура не могли издалека рассмотреть лицо монаха. Он был высок ростом, выше Клима Кирилловича, а по тому, как легко и стремительно он удалялся в розово-голубой сумрак зимнего дня, пришли к выводу, что человек он, скорее всего, не старый. О том, что монах не оставляет следов, Мура никому не сказала.

– Он не захотел разговаривать с нами, – прошептала Брунгильда.

– Потому что мы нарушили его святую молитву, – так же шепотом ответила Мура. – Видишь, сколько свечечек натыкано в снег!

По периметру маленького холмика стояли четыре толстые, наполовину оплывшие зажженные свечи. Ничто не защищало свечи от стелющегося по земле ветерка, но они продолжали гореть, и пламя поднималось к небу вертикально. Снег возле свечей подтаял, обнажив кусочки почвы. Здесь, как показалось Муре, пробивалась зеленая травка... Все трое немного постояли, ощущая, как вместе с холодом сквозь тоненькие подошвы ботинок неумолимо поднимаются к сердцу печаль и уныние. В этот момент затея с посещением кладбища показалась им ненужной и глупой.

Извозчик ждал у ворот кладбища. На обратном пути девушки молчали, доктор Коровкин изредка спрашивал их, не замерзли ли они. Уже совсем стемнело. Празднично иллюминированные центральные улицы не радовали.

Доставив барышень домой – Елизавета Викентьевна отнеслась к несколько позднему возвращению дочерей спокойно, она доверяла доктору, – Клим Кириллович отправился к себе на квартиру пешком, ему хотелось развеять сгущающиеся в душе нехорошие предчувствия. И это ему почти удалось. Но предпринятая душевная терапия дала результат кратковременный – едва добившись равновесия, доктор был неприятно поражен сценой, которую ему пришлось наблюдать возле особняка покойного князя Ордынского. Двое полицейских выводили из ворот благообразного высокого старика с гордо посаженной седой головой. Руки старца были заломлены назад, сопровождающие грубо подталкивали его, несмотря на протесты арестованного, доносившиеся и до доктора Коровкина. Доносились до доктора также брань и угрозы полицейских. Доктор отвернулся с тягостным чувством и постарался забыть эту сцену. Конечно, он не знал, что вскоре и сам окажется в непростой ситуации.

Глава 5

Илья Холомков вырос в провинциальной семье помощника прокурора, человека либеральных взглядов, даже социалистических, по крайней мере, о необходимости уничтожения проклятого самодержавия Михаил Алексеевич Холомков поговаривал. В небольшом городке, где провел Илья свою юность, имелся и узкий кружок вольнодумцев, их невнятные, типографски неряшливые, пересыпанные стихами прокламации революционного толка казались Илье вполне безумными. Да и местные жители никак не хотели загораться прогрессивными идеями, и ненужные бумажки ими если и читались, то тут же выбрасывались, а то использовались для самых низменных нужд. Прогрессивные идеи Илью Холомкова не волновали.

Илья страстно мечтал вырваться из провинциальной глуши, жить в свое удовольствие, и самым мощным инструментом для достижения заветной цели считал отнюдь не свое дворянское происхождение, а личную природную привлекательность. Ее он осознал рано. Статный, с пышной светло-русой шевелюрой, с правильными, если не сказать – античными чертами лица, чуть удлиненным носом, Илья по утрам любовался в зеркале своими выразительными, речной синевы, глазами. Именно глаза завораживали представительниц прекрасной половины человечества, и покойная жена его как-то призналась в интимную минуту, что едва не теряла сознание от его долгого пристального взгляда

Внешность-то и помогла ему достигнуть желанной цели. Удачная женитьба на богатой, хотя и не дворянских кровей, сироте сделала его человеком состоятельным. Немногочисленная родня не смогла отговорить беззаветно влюбленную девушку от мезальянса с человеком без состояния, без профессии, без образования. Юридический факультет университета он и правда не закончил, но и без диплома Илья Холомков в свои двадцать восемь лет чувствовал себя вполне комфортно. После смерти жены на второй год после свадьбы – трагическая случайность на горном курорте в Швейцарии, о которой Илья не любил вспоминать, – он пользовался дивидендами ее хорошо вложенного капитала. Состояние, доставшееся от жены, давало ему возможность жить безбедно. Своим маленьким слабостям, а они у него, как и у каждого человека были, Илья Михайлович потакать мог.

И все-таки он служил, тому имелись свои причины. Вот уже полгода он выполнял обязанности секретаря у князя Ордынского, куда Илью Михайловича Холомкова определил господин Пановский. Чтобы попасть на эту ненужную Илье службу, потребовалась протекция со стороны княгини Свияжской, хлопотал о протекции все тот же Пановский.

Нельзя сказать, что служба обременяла Илью и что князь Ордынский перегружал своего секретаря работой. Престарелый князь, человек среднего роста, сухой, с темным худым лицом, хищным крупным носом, острым подбородком, с жесткой складкой бесцветных губ, был немногословен, речь вел четкую, деловую, хотя и старинным слогом. Свои архивы князь разбирал сам, иногда привлекая к этому пыльному делу камердинера Григория. Илья Михайлович встречался с князем в его кабинете в двенадцать часов и к трем уже освобождался, если князь не давал каких-либо дополнительных поручений.

В обязанности Ильи входило разбирать почту князя Ордынского, вести деловую переписку. Князь был тесно связан с Обществом любителей древней письменности и занимался поисками списков «Слова о полку Игореве». Письма к нему стекались со всей России. Князь не мог смириться с тем, что оригинал безвозвратно утрачен, и его доверенные лица разыскивали древнюю рукопись. Искали в ярославских монастырях – князь считал, что в ярославских землях должны оставаться старинные копии. Искали и в Москве – в подземных тайниках набережной Москва-реки, пытались проникнуть в подземелья дома Мусиных-Пушкиных на Разгуляе, дома, не горевшего во времена нашествия французов. Денег на безумные поиски уходило много, о неумеренной расточительности князя Илья мог судить по суммам, указанным в письмах корреспондентов.

Страстная привязанность князя к древнему «Слову» казалась Илье маниакальной. В разговорах и письмах Ордынский нелестно отзывался о Карамзине, называл его франкмасоном, прихвостнем, блюдолизом, шарлатаном, а все из-за того, что якобы из-за ложного заключения Карамзина автор «Слова» считался неизвестным. Князь Ордынский с той же маниакальной настойчивостью пытался доказать, что автором «Слова» являлся сам князь Игорь, ибо только сам князь мог на равных обращаться к другим князьям (называя их «братие»), знать более сорока княжеских имен из восьми поколений, только князь мог так разбираться в оружии, доспехах, соколиной охоте...

Служба у князя Ордынского имела еще одну сторону, глубоко потаенную от посторонних глаз. Раз в неделю – по изначальному уговору – Илья обязан был приходить в кабинет ресторана «Семирамида», где его поджидал человек Пановского, агент сверхсекретного бюро Департамента полиции. Илья подробно рассказывал ему обо всем виденном и слышанном в доме Ордынского, о содержании каждого письма. Сообщения Холомкова неизвестный визави выслушивал, как правило, с нескрываемым неудовольствием, все фамилии он аккуратно записывал и удалялся. Почему за князем велось такое наблюдение, Илья не мог взять в толк. Князь никого не принимал, сам никуда не выезжал, ничего противозаконного ни в поступках, ни в письмах, ни в высказываниях князя Илья обнаружить не мог.

Среди постоянных обитателей дома, после князя Ордынского, самой значительной фигурой являлся Григорий, старый камердинер хозяина, сам похожий на аристократа, зачем-то примерившего костюм прислуги. Высокий, молчаливый, с удивительно правильными чертами лица – будто с какой-то фрески сошел, великомученик Земли русской, да и только.

Илья не раз пытался расположить его к доверительной беседе – напрасно. Ни в какие разговоры о прошлой и настоящей жизни князя Григорий не вступал, он презрительно оглядывал Илью Михайловича и молча удалялся. На плечах этого человека лежало обустройство быта княжеского дома, закрытого для чужих глаз. Григорию князь доверял безусловно, они часто о чем-то негромко беседовали, но о чем Илья не знал, сквозь плотно прикрытые двери доносилось только невнятное бормотание. Среди домочадцев числилась и пожилая экономка, такая же неразговорчивая, как и Григорий. В парадных комнатах она появлялась редко, все приказания ей отдавал камердинер, да она и сама знала свои обязанности: комнаты, белье содержались в безукоризненной чистоте, завтрак, обед, ужин подавались вовремя, стол и напитки, и еда отличались особой сдержанной изысканностью, которую Илья, иногда приглашавшийся к столу, очень ценил. Экономка, женщина далеко не первой молодости, Илью совсем не интересовала. Ни одного хорошенького свежего личика в стенах особняка Илья, к своей досаде, обнаружить не смог. Старый швейцар, видно отставной вояка, сопровождавший князя еще во время военных походов, также не казался Илье достойным внимания объектом. Ничего интересного об обитателях дома и их рутинной жизни сообщить посланцу Пановского он не мог, что и вызывало, как предполагал Илья, его недовольство.

Жизнь обитателей угрюмого особняка протекала в правом крыле дома. Все двери на левую половину были заперты, оттуда не долетало ни звука, ни разу сквозь замочные скважины не блеснул луч света. Внутренним садом, находившимся за особняком, – однажды Илья из окна гостиной видел, как туда доставляли кадки с пальмами, – обитатели дома, похоже, не пользовались. Илья находил это оправданным: кабинет, обширная библиотека князя, его спальня, столовая, редко используемая гостиная, размещавшиеся в правом крыле, – вполне достаточно для нужд старого отшельника. На те редкие случаи, когда Илья мог задержаться в доме князя запоздно, ему отвели комнату во втором этаже. Напротив располагалось жилье Григория, первое помещение от лестничной площадки. Полы в доме предательски поскрипывали, и Илье казалось, что это специальная хитрость, чтобы Григорий мог следить за его, Ильи, продвижениями по дому.

Недели за две до Рождества князь, обычно никогда не болевший, занемог. Вначале он еще пробовал вставать с постели и даже выходить к столу, но сухой надрывный кашель, обильная испарина после очередного приступа кашля и очевидная слабость вскоре приковали его к постели всерьез.

За врачом, – а князь к услугам докторов обращаться не любил, – послали только в канун Рождества, когда князю стало совсем плохо и он практически не приходил в сознание. Домашние снадобья сбившейся с ног экономки не действовали, Григорий не отходил от постели князя. Ближе к ночи именно Григорий и просил Илью, дежурившего на случай чего непредвиденного, послать за доктором. Но услуги доктора уже не понадобились, он только констатировал смерть старого князя, со смертью которого завершилась и служба секретаря. Правда, Илье пришлось по просьбе Григория участвовать в печальных хлопотах. Хоронить князя, по семейной традиции Ордынских, следовало в фамильной усыпальнице в ярославском имении. Вопросов возникало много, кроме того, безмерно досаждали прыткие репортеры. Они проникали даже через запертые ворота и приставали с вопросами к прислуге. Илья и не предполагал, что его хозяин-анахорет столь популярная персона.

И вот теперь, когда почти все позади, происходит самое неприятное. Утром замечательного, солнечного дня, святочного, сине-золотистого, когда все формальности уже исполнены, когда в затененной гостиной с открытым окном стоит на столе гроб с телом князя, появляется Пановский и с ним еще двое неизвестных в сопровождении группы полицейских. Они буквально врываются в дом, угрожают арестом Григорию и ему, Илье Холомкову, требуют провести их в спальню и кабинет князя, устраивают настоящий бедлам. Что они ищут, с какой целью проводят обыск? Пановский обращается с ним, Ильей, как с совершенно незнакомым человеком и требует предъявить бумаги князя. Не дождавшись предъявления бумаг, подручные Пановского вытряхивают ящики письменного стола, начинают простукивать стены и мебель, выкидывают из шкафов книги. Затем Пановский приступает к Григорию и требует показать тайники. Но Григорий твердит, что никаких тайников в кабинете нет. Далее та же участь постигает спальню князя – все перерыто, перевернуто. Обыск длился почти весь день. Уже смеркалось, когда разъяренный Пановский – Илья никогда не видел своего знакомца таким агрессивным – приказал схватить Григория и отвести в кутузку, уж там-то язык у негодяя развяжется, не будет подлец препятствовать делу государственной важности. Григория скручивают и выволакивают на улицу. В холле первого этажа Пановский, надевая перчатки и оглядывая себя в высоком зеркале, – на фоне стоящих за ним чуть ли не навытяжку полицейских, – произносит издевательским тоном, полуобернувшись к Илье: «Что-то вы бледны, молодой человек. Не развеяться ли вам? Не поужинать ли с какой-нибудь Семирамидой?»

Илья Холомков после ухода Пановского сидел в кабинете князя среди разбросанных по полу книг и перевернутой мебели. Он ничего не понимал. О каком деле государственной важности могла идти речь? Почему Пановский командовал полицейскими, и что они искали? Шла ли речь о каком-то заговоре? Но князь явно не принимал участия в политической жизни. Шла ли речь о шпионаже – тоже маловероятно. Илья наклонился и поднял с полу книгу, старинный фолиант с толстой желтой бумагой, текст был написан явно от руки на церковнославянском. Илья заглянул в начало – какая-то «Оповедъ»: то ли отповедь, то ли проповедь, кто их разберет, наших православных творцов. Он повертел в руках книгу, тяжеленную, потрепанную и положил ее на подоконник.

Каким-то новым взглядом он посмотрел на хорошо, казалось бы, изученный за полгода кабинет. Дубовые стены обширного помещения заставлены книжными шкафами, в углу бюро темного дерева, рядом резной столик и кресло. По другую сторону размещался широкий кожаный диван, горка с восточными безделушками. Над дверью висел персидский ковер, по которому развешано оружие – сабли с богато отделанными эфесами, кинжал, мушкет... Удобно устроившись в кресле князя, сдвинутом с привычного места, Илья хорошо видел икону, находившуюся чуть повыше спинки кресла. Не из самых дорогих, но и не простенькая – среднего размера, в богатом окладе. Образ Богородицы с младенцем. За свою жизнь Илья Холомков повидал множество таких икон, да и побогаче встречал. Он еще раз обвел взглядом стены и пол кабинета, обхватил голову руками и погрузился в раздумья. Сознание его работало четко и ясно, но общее состояние оставалось преотвратительным. Что делать? Что делать? В какую передрягу он попал? Внезапно он расслышал звук отворяющейся двери, вскочил на ноги с бешено колотящимся сердцем и непроизвольно сжал пальцы в кулаки.

В дверях кабинета стояла молодая женщина в черном платье и черном платке. Шелковый платок, обшитый по краю гипюровой тесьмой, был повязан необычно, вернее, аккуратно заколот булавками около мочки левого уха. Илья видел подобное во время поездки по Балканам. Женщина сделала несколько шагов по направлению к Илье, словно не замечая царившего кругом разгрома, и остановилась. Тут только Илья заметил в ее руках четки – тоненькие, почти детские пальчики перебирали янтарные бусины, нанизанные на нитку. Бледное неподвижное лицо женщины ничего не выражало, высокий чистый лоб, темные прямые брови, темные же глаза, излучающие необычный, несфокусированный свет, – потрясающе прекрасное, приковывающее взгляд лицо, лик. Женщина, как будто скользя по воздуху, приближалась к креслу, возле которого стоял Илья.

– Позвольте представиться, – оробел он и вытянул руки по швам, – Илья Михайлович Холомков, секретарь князя Ордынского. Бывший.

Женщина остановилась, отвернулась, подошла, нет, подплыла к черному кожаному дивану и присела. После минуты молчания она, к облегчению Ильи, решившего уже, что имеет дело с привидением, заговорила, тщательно и медленно подбирая слова:

– Господин Холомков, правда ли, что я не могу говорить со своим мужем, князем Ордынским?

– Примите мои соболезнования, ваше сиятельство, – ответил растерянно Холомков, все еще стоящий навытяжку и не замечающий этого.

«Вот она какая, княгиня Ордынская», – пронеслось у него в голове, когда он понял, кто перед ним.

Женщина помолчала, потом подняла полные слез глаза и сказала:

– Пришлите ко мне Григория. Она встала и собралась было уйти, но Холомков наконец шагнул к ней.

– Что? – спросила встревоженно она.

– Сударыня, – промямлил Холомков, – я не знаю, как вам объяснить, но я не смогу прислать к вам Григория. Его здесь нет.

Княгиня Ордынская подняла на него недоумевающий взгляд, но ничего не сказала, погрузившись в странную задумчивость.

– Не тревожьтесь, ваше сиятельство, – спешно добавил Илья Михайлович, – все необходимые формальности выполнены. Правда, теперь я не знаю, кто будет выполнять последнюю волю покойного, ведь Григорий говорил, что завтра гроб с телом князя надо отправить в его имение. Кто его теперь будет сопровождать?

– Я пришлю к вам мою экономку, – медленно проговорила женщина, – сообщите ей все необходимое. Впрочем, я сама ей скажу. Я велю ей сейчас собираться в дорогу. Княгиня снова замолчала. Минутой позже она подошла к окну, оперлась рукой, в которой все еще были зажаты четки, о подоконник. Другую поднесла ко лбу.

– Простите, – сказала она, – я еще очень слаба. Но вы должны выполнить мою просьбу. Кажется, больше некому оказать мне эту услугу.

– Всегда готов служить вашему сиятельству, – поклонился Холомков.

– Господин секретарь, вызовите полицию.

– Зачем? – похолодев, спросил Илья Михайлович.

– Моего ребенка, моего маленького ребеночка похитили. Не знаю, кто и когда, но он исчез. Я хочу, чтобы полиция провела расследование.

Холомков, стараясь почтительно смотреть на княгиню, судорожно пытался осмыслить ее слова. Какой ребенок? Ничто в доме, где он провел полгода, не указывало на существование ребенка. Впрочем, так же, как и на существование княгини. Сейчас сквозь неплотно прикрытую дверь кабинета он видел другие двери, ведущие в левое крыло дома, широко распахнутые впервые за все время его пребывания здесь. Неужели женщина и ребенок скрывались там? И сколько лет могло быть ребенку, о котором говорит женщина? И был ли он вообще? Или все это плод больного воображения потрясенной горем женщины? А что, если она слаба рассудком? Недаром же ее держали взаперти.

– Боюсь, княгиня, полиция в это не поверит. – Он старался говорить как можно мягче. – С нашей полицией иметь дело опасно, они могут решить, что ребенка вы умертвили и сами и спрятали... Простите меня великодушно за такие слова. Все разгромят, обыщут, да еще наговорят вам Бог весть каких гадостей...

– Я останусь в Петербурге, пока не найду своего ребенка, – с неожиданной силой в голосе упрямо проговорила княгиня. – Я не уеду без своего сына. Я все помню.

Она выпрямилась, перекрестилась на икону Божьей матери и медленно пошла прочь.

Илья Михайлович Холомков смотрел ей вслед, пока она не скрылась бесшумно, плавно, – будто растворилась в воздухе. Он вновь сел в кресло и глубоко вздохнул. Наконец-то он увидел ту, о ком достоверно узнал лишь два дня назад, когда нотариус огласил завещание князя Ордынского. В тот момент княгиня отсутствовала – по нездоровью, как сообщил Григорий. Теперь он в кутузке, а княгиня, верно, оправившись от болезни, – да была ли болезнь? – пришла в половину князя, не ожидая здесь встретить постороннего.

Илья Михайлович решил поехать домой, отдохнуть, собраться с мыслями. В княжеском особняке ему больше нечего делать. Да и находиться здесь опасно – вдруг снова нагрянет полиция? Илья Михайлович, стряхнув с себя неприятные впечатления, встал с кресла и пошел из кабинета. Он спустился на первый этаж, в холл, где хмурый швейцар подал ему пальто, шапку и шарф. Швейцар старался не встречаться взглядом с бывшим секретарем князя – и секретарь это заметил.

«Что за шайка собралась в этом доме? – подумал он. – В каком грязном деле они участвуют? И этот, похоже, тоже сообщник преступников». Но в чем, собственно, состоит преступление, Холомков сформулировать не мог. Ему стало казаться подозрительным все, прежде столь обыденное. Он готов был подозревать в ужасных преступлениях даже безмолвную экономку.

Швейцар открыл тяжелую дверь и смотрел вслед удаляющемуся молодому человеку, старик не двигался с места и не закрывал дверь – зачем-то выстуживая помещение. Выйдя из ворот, Илья Михайлович повернул голову и увидел через прутья ограды, что швейцар сдвинулся с места, стал спускаться по ступеням парадного крыльца – только тут Холомков понял, что сейчас слуга запрет на все замки ворота и ему навсегда будет заказана дорога в этот таинственный дом.

«Ну что ж, всему наступает когда-нибудь конец, – думал Холомков, – сейчас приду домой, пообедаю, выпью водочки, успокоюсь. Вечером наведаюсь в „Семирамиду“ – может быть, там все и разъяснится, тем более что следить мне больше уже не за кем. Князь мертв».

Илья Михайлович Холомков все решил правильно и разумно, да только в нашей жизни, увы, не все зависит от наших решении. Он и помыслить не мог, что, придя домой, разомлеет от сытного обеда и более всего от чудесной смирновской водочки, приляжет на диван, по своей давнишней привычке, да и заснет богатырским сном до самого утра, напрасно заставив посланца Пановского ждать в пунцовой бархатной духоте явочного кабинета «Семирамиды».

Глава 6

В пестрой череде традиционных развлечений святочной недели – балов, маскарадов, театральных премьер, ярмарок и народных гуляний – весьма красочно, а иногда и развязно описанных скользкими борзописцами и солидными фельетонистами в газетах, не осталось незамеченным и одно грустное событие. Несмотря на ранний утренний час – едва начинало светать, – 30 декабря около дома Ордынских собралась группа зевак, вскоре превратившаяся в довольно внушительную толпу. Обыватели, проживающие в Адмиралтейской части, редкие случайные прохожие, вездесущие газетные репортеры и даже вполне приличные господа, подъехавшие в такую рань на Большую Вельможную в собственных экипажах, чтобы проводить князя в последний путь, наблюдали странную картину.

В доме не оставалось ни одного темного окна, яркие пятна электрического света ровными прямоугольниками ложились на заснеженный двор, дрожащие отблески двух догорающих костров, разложенных около крыльца, и доброго десятка факелов, установленных вдоль широкой подъездной аллеи, ближе к дому, создавали причудливую игру света и теней. Сквозь чугунные узоры ограды, щедро украшенной вензелями Ордынских, хорошо просматривался парадный двор особняка, уставленный крытыми повозками, санями, экипажами. То и дело из распахнутых дверей появлялась прислуга с коробками, сундуками, узлами, чемоданами самых разных размеров. Слышалась русская речь вперемешку с какой-то тарабарщиной. Полное равнодушие непосредственных участников действа к собравшейся толпе усугубляло ощущение таинственности и призрачности происходящего.

Наконец сутолока улеглась, двор опустел, все ушли в дом. Некоторое время спустя огромные дубовые двери открылись и появилась мрачная процессия – впереди шел священник с кадилом в руках, его сопровождали певчие. Следом несколько мужчин в траурной одежде вынесли массивный гроб, покрытый тяжелым покрывалом с золотыми кистями, сверху покрывала лежали еловые ветки. За гробом тянулась скорбная вереница мужчин и женщин.

Гроб установили на колесницу, запряженную шестеркой лошадей цугом, с султанами на головах, на лошадей были накинуты сетчатые попоны с серебряными кистями. Только после этого из дверей особняка вышла укутанная с головы до ног в меха женщина, ее лицо скрывала плотная креповая вуаль. Бережно поддерживаемая под локоть высоким господином, она сошла по ступеням на промерзлую землю. Остановилась, помедлила, что-то шепнула спутнику, он шагнул в сторону, она повернулась лицом к дому и низко ему поклонилась. Затем, не глядя ни на кого, все так же бережно поддерживаемая высоким господином, прошла к старинной карете, на дверце которой в свете факела сиял княжеский герб. Ее спутник помог ей усесться в карету и последовал за нею. Остальные участники процессии, всего человек двадцать, расселись по саням и экипажам. Во дворе остался только хмурый старик в ливрее швейцара.

Невольным свидетелем этой финальной сцены стал и доктор Коровкин, отправляющийся в клинику на встречу с приезжим медицинским светилом. Клим Кириллович видел, как швейцар подошел к воротам, отпер их и открыл дорогу печальному кортежу. Зеваки чуть-чуть потеснились, но не оставляли попыток разглядеть тех, кто находился в экипажах. Особенно их привлекала карета, в которой скрылась вдова князя. Нахальные репортеры, некоторые и с фотоаппаратами, лезли чуть не под ноги лошадям. Минуя толпу, вереница экипажей и повозок выехала на Большую Вельможную и стала удаляться по направлению к Московскому тракту.

Не стесняясь в выражениях, прибегая к тычкам и пинкам, хмурый швейцар с трудом закрыл неприступные ворота, скорым шагом прошел по центральной аллее, поднялся по ступеням и, заперев двери, исчез в особняке. Представление кончилось. Народ начал расходиться, судача и сплетничая.

Доктор, приостановившийся на противоположной стороне улицы, еще раз посмотрел на опустевший особняк и устремился своей дорогой. Он не обратил внимания на двух мужчин в гороховых пальто, задержавшихся у ворот в тщетной попытке закурить: плохо слушавшимися от мороза пальцами они прикрывали вспыхнувший на секунду огонек, но он гас. В какой-то момент один из мужчин повернул низко опущенную голову и скользнул взглядом по фигуре доктора, но доктор уже продолжил свой путь и не заметил неприятного движения.

Клим Кириллович думал о том, что его рассказ о событии, которое ему пришлось наблюдать, отвлечет сегодня вечером генеральшу Зонберг, даму весьма любопытную, от ее несуществующей болезни. Конечно, доктор с удовольствием поделился бы своими впечатлениями с барышнями Муромцевыми, но сегодня он их не увидит – все семейство профессора собиралось на спектакль в Александрийский театр. Доктор представил себе, какая суета будет царить в профессорской квартире, барышни начнут подбирать наряды, вертеться у зеркала, укладывать свои чудесные волосы в праздничные прически. Впрочем, как человек холостой, всех тонкостей женских ухищрений он, конечно, представить не мог.

Для барышень Муромцевых этот день, действительно, протекал в суете. После обеда, который подали раньше обычного, они сразу же принялись за сборы. Обе не были завзятыми театралками, не слишком разбирались в тонкостях сценических искусств, но ценили любую возможность увидеть что-то новое и неожиданное, о чем можно и поразмышлять, и поговорить. Елизавета Викентьевна заранее предупредила дочерей, что они увидят самую обаятельную сказку Островского, в которой собраны перлы народной поэзии. Кроме того, имена Варламова, Давыдова, Комиссаржевской – актеров, занятых в спектакле, – даже не искушенным в театральной жизни девушкам говорили о многом.

Чтобы чувствовать себя комфортно в незнакомом обществе, где наверняка будут и молодые люди, барышни тщательно обдумывали свои туалеты.

– О, Брунгильда, – с восхищением говорила Мура, помогая сестре затягивать корсет, – у тебя талия почти такая же тоненькая, как шея. – И, приподняв одну бровь, непроизвольно подвела ее к переносице – так Мура хмурилась, – озабоченно добавила: – Но Клим Кириллович говорил, что корсеты вредны, они перетягивают внутренние органы и способствуют их перерождению.

– Как можно ходить без корсета, когда его носят все? – мурлыкнула Брунгильда, стараясь рассмотреть себя со спины в зеркале. – Это красиво, – уверенно отмела она сомнения сестры в целесообразности корсетов.

С каждым новым штрихом, внесенным в свой облик, Брунгильда становилась все прекраснее.

– А какую прическу будешь делать ты? – проявила заботу о младшей сестре великодушная Брунгильда. – Что, если мы уберем твои волосы локонами и украсим цветком?

– Я, пожалуй, спрошу маму, – разглядывая себя в зеркале, решила Мура и побежала к Елизавете Викентьевне, наверное, уже за сто первым советом.

От нее она вернулась с твердым желанием: локоны и бант, но очень красивый, белый, шелковый, такой, чтобы глаз ласкал. Когда же Мура побежала к маме за очередным советом, какие украшения им с Брунгильдой выбрать: кораллы, бирюзу в серебре или медальон на черной бархотке, она услышала приглушенный отцовский голос:

– Мура, тише, не шуми, – прошипел через щель приоткрытой двери ванной комнаты Николай Николаевич Муромцев. – Ты готова? Великий мистик сегодня тебя примет.

– А как же, – начала было Мура.

– После первого действия в театре скажешь, что у тебя болит голова. Все поняла? Тихо. Только никому ни слова.

Профессор прикрыл дверь ванной и включил воду, ее шум вскоре дополнился приглушенным пением – Николай Николаевич тоже готовился к походу в театр и, стоя перед зеркалом с бритвой в руках, изображал из себя Вольдемара: «Кто может сравниться с Брунгильдой моей, сверкающей искрами ясных очей»... Игривое настроение отца в свете предстоящего великого события – посвящения Муры в магические тайны – выглядело, по меньшей мере, странно.

Охваченная волнением, Мура с трудом вспомнила, за чем она бежала к Елизавете Викентьевне. Все изменилось в одно мгновение, и сборы отошли на второй план. Конечно, она продолжала отвечать на вопросы домашних и делала все необходимое, но как бы пребывала совсем в ином пространстве, вне реальности, пыталась собраться с силами, чтобы достойно проявить себя в ту необыкновенную минуту, которая скоро, очень скоро, сегодня, настанет...

В Александринке давали в тот вечер «Снегурочку» Островского, бенефисный спектакль Варламова, где он играл роль Берендея. Профессор взял ложу первого яруса, в которой и разместилось семейство Муромцевых. Яркие огни, невнятный гул, висящий в высоком уютном театральном зале, удивительно красивые дамы и кавалеры в темно-бордовом, бархатном интерьере, нарядная публика на какое-то время отвлекли Муру от ее напряженных мыслей. Она взглянула на Брунгильду, сестра, сдержанная и спокойная, сидела очень прямо, чуть приподняв и выдвинув вперед подбородок. Брунгильда, казалось, не смотрела по сторонам, зато предоставляла возможность другим любоваться ее красотой. Все же Мура заметила, что сквозь слегка опущенные ресницы Брунгильда успевала обводить глазами и ложи, и партер, и сцену с великолепным занавесом. «Да, – вздохнула про себя Мура, – смогу ли я так когда-нибудь», – и выпрямила спину, выставив подбородок вперед и чуть вверх.

Огромная хрустальная люстра, свисающая с расписного потолка, начала гаснуть, в оркестровой яме заиграла музыка, занавес медленно пополз вверх. И начался спектакль.

Мура с трудом пыталась сосредоточиться на происходящем на сцене. Декорации представляли собой роскошный зимний пейзаж. Вышла дама в боярской телогрейке. Белый страшный Дед Мороз продекламировал длинный монолог. Потом на сцену выбежало стадо гусей – актеры, ноги которых затягивало коричневое трико. Время от времени проносили большой картон с изображением галок, грачей, диких уток – и быстро его убирали. Появилась тоненькая девушка в беленькой шубке, она делала большие наивные глаза, подкладывала ручки под подбородочек и говорила что-то жалостливое. Когда, приплясывая и притоптывая, попарно – девки, парни, детки – вышла толпа берендеев и встала широким полукругом лицом к зрительному залу, Мура с отчаянием почувствовала, что она ничего не понимает.

Наконец первое действие закончилось.

– Девочки, – обратился Николай Николаевич к дочерям, – а не хотите ли вы мороженого? – и выразительно подмигнул Муре.

– О нет, мне ничего не хочется. – Сердце Муры замирало, отец не шутил тогда, дома, план начинал осуществляться

– Что с тобой, душенька? – спросила озабоченно Елизавета Викентьевна.

– Голова разболелась. Невыносимо ломит виски.

– Ну вот, – огорчился профессор, – мечтали о театре, хотели развлечься, не успели толком и себя показать, и Варламов, Берендей, то бишь, еще не выходил. Что же теперь всем ехать домой?

– Мне не хотелось бы портить вам вечер, – скрывая внутреннее возбуждение, произнесла как можно унылее Мура, – честное слово. Но мне необходимо прилечь.

– Пожалуй, – нахмурился профессор, одна его бровь поползла к переносице, – я отвезу тебя домой...

Через десять минут Николай Николаевич Муромцев и его младшая дочь сидели в закрытом экипаже, мчавшем их по темному декабрьскому городу. Сквозь замерзшие прикрытые шторками стекла ничего не было видно. Мура крепко держала за руку отца. Каждый раз, взглядывая на него с немым вопросом, она видела, как он прикладывал палец к губам. Долго, очень долго длилось путешествие, экипаж то вздрагивал на заледеневших кочках, то ехал более плавно по накатанной дороге. Как только экипаж остановился, профессор вышел и подал руку дочери...

Небо было звездным, но далекого холодного света не хватало, чтобы осветить яснее неровные черные громады, оставалось только гадать, что это – деревья или постройки? Слева из темноты выступала голая стена, хорошо была видна дверь, над которой горела тусклая лампа. Именно туда и направились приехавшие. У входа привратник с закопченным фонарем осмотрел их и махнул рукой, приглашая следовать за ним.

Они поднимались по довольно крутой лестнице почти в полном мраке, если не считать неверного светового пятна в руке привратника. Все происходило в глубоком молчании, Мура держалась за руку отца, ее охватил неизъяснимый страх! Но вскоре они попали в маленькую переднюю. Пришлось довольно долго ждать в темноте. Наконец откуда-то из-за стены раздался гробовой голос: «Войдите!». Мура задрожала и прижалась к отцу. Они вошли в большую комнату, Слабо освещенную лампой с абажуром – лампа стояла на столе, покрытом черным сукном. За столом сидел старик в восточной одежде – в пестром халате, в огромной парчовой чалме, из-под которой спускались длинные седые волосы. Он сосредоточенно читал огромный фолиант с полуистлевшими страницами, не обращая внимания на вошедших. Убранство стола дополняли деревянная чернильница, череп и груда толстых книг.

Оглядевшись, Мура заметила выпуклое зеркало в раме из черного дерева и черную занавеску. Немного успокоившись, она подумала: наверное, в этом зеркале можно увидеть будущее, а за черной занавеской скрываются видения...

Размышления Муры прервал профессор, он взял ее за локоть и, подведя к столу, сказал:

– Учитель, вот девушка, о которой я вам говорил, ее сердце пылает любовью к ближнему, а ум жаждет света. Она знает и по-гречески и по-латыни.

Мистик поднял голову и глухо сказал по-французски:

– Чего вы желаете, дитя мое?

Язык Муры прирос к нёбу. Она и не предполагала, что ей придется выбирать – в какой род мистических знаний она хочет быть посвящена. Она не сомневалась, что человек, обладающий тайным знанием, сам решит, что именно он должен открыть ей. Она растерянно посмотрела на отца.

– Учитель, – сказал профессор, желая помочь дочери, – сия девушка желала бы узреть одно из тех видений, которые может вызвать исследователь сверхъестественных областей.

– Дитя мое, – вновь обратился старик к Муре голосом глухим и неприятным, – что вы желаете видеть: зверей апокалипсиса, умерших или отсутствующих близких?

При мысли о мертвых и зверях апокалипсиса Мура почувствовала холод во всем теле и ответила быстро и невнятно:

– Нет-нет, я желаю видеть живых, сестру, мать, господина... Ну все равно...

Учитель встал из-за стола и попросил Муру немного подождать за дверью, ему требовалось сосредоточиться. Мура вернулась в темную переднюю и оказалась в полном мраке и в полном одиночестве.

Она боялась пошевелиться, слышала свое колотящееся сердце, неизъяснимый страх не пропадал. Через несколько минут, показавшихся ей чудовищно длинными, она стала упрекать себя за ненужное любопытство, молила своего ангела-хранителя спасти ее, обещала самой себе, что никогда больше, никогда не свяжется со сверхъестественными силами.

Наконец дверь открылась, Муру пригласили войти.

– Дитя мое, – раздался глухой голос таинственного старика, – ваше желание будет исполнено, но предупреждаю вас: если вы сделаете хоть один шаг или произнесете хоть одно слово, все увиденное вами тут же исчезнет. Смотрите на занавесь, и вы сейчас увидите дорогих вам людей в том положении, в котором они находятся в настоящее время.

Мура собралась с силами. Старик хлопнул в ладоши, черная занавесь поднялась, снизу заклубился какой-то странный дым – и сквозь серо-голубое облако Мура увидела уютную театральную ложу, которую она так опрометчиво покинула, а в ней мать. Брунгильду и отцовского ассистента – Прынцаева. Неприятный старик творил подлинные чудеса. Он показал Муре истинную картину: колье на шее Брунгильды, бирюзу с серебром Мура сама сегодня застегивала на шее; ухмыляющийся Прынцаев все еще держал в руке красочную бонбоньерку с конфетами, ту, что была у него в руках, когда он шел к ложе Муромцевых навстречу покидающим театр Николаю Николаевичу и Муре.

Голова у Муры закружилась, она вскрикнула – и в ту же секунду занавесь упала вниз, закрыв чудесное видение.

Мура бросилась к отцу, обняла его за талию и крепко прижалась к нему. Профессор погладил дочь по щеке.

Старик в восточной одежде взял в руку череп, поднял его над головой и произнес торжественно и громко:

– Дитя мое, вы доказали мужество и поэтому вас можно посвятить и в другие таинства.

Профессор разомкнул объятия дочери, взял ее за руку и подвел к черной занавеси. Он дернул за шнурок с кисточкой на конце – и занавесь уже без всякого дыма раздвинулась на всю свою ширину. Перед изумленной Мурой открылась ярко освещенная зала, посреди которой стоял накрытый стол, а вокруг этого стола сидели мама, сестра Брунгильда, ухмыляющийся Прынцаев и еще несколько знакомых. Все они, улыбаясь, смотрели на несчастное лицо Муры, потом вскочили, бросились к ней, окружили ее и наперебой стали объяснять, что все, что она только что видела, – мистификация, устроенная с целью вылечить ее от излишней склонности к чудесному, мистическому, потустороннему...

Через минуту Мура облегченно смеялась вместе со всеми. Елизавета Викентьевна обняла дочь. Что-то нежно шептала Брунгильда. Мура совсем успокоилась, когда присоединившийся к компании таинственный мистик, учитель, владыка таинственных невидимых сил, отодрал со своего лица мохнатые зловещие черные брови, снял чалму с приклеенными к ней седыми космами, развязал тесемки восточного халата и оказался самым обычным человеком в черном сюртуке, белой рубашке со стоячим воротничком и элегантным галстуком

– Ты не обиделась, Машенька? – спросил шепотом профессор, подводя ее к столу и помогая усесться.

– Нет, – ответила Мура, – просто стало немного грустно. Я ждала приключения, а вышла святочная шутка.

– Ничего, Машенька. – Лицо отца было ласковым и серьезным. – В науке тоже так часто бывает – сложные и таинственные явления на поверку оказываются очень простыми. И могу тебе смело сказать, дорогая, не так интересно искать в простом таинственное, как добиваться, чтобы таинственное превратилось в простое, ясное. Так и в жизни. Обещаешь мне помнить это?

– Да, отец, – и Мура устало положила ему голову на плечо.

Глава 7

Господин Пановский, руководитель сверхсекретного бюро Департамента полиции, с недавних пор занимал особое место в российской сыскной иерархии: ни глава Департамента полиции, ни даже министр внутренних дел не входили в курс его дел, знали только, что Пановский подчиняется непосредственно самому Императору, от него получает указания, перед ним отчитывается. Но всех министерских чинов обязали выполнять требования Пановского по первому представлению, впрочем, у Пановского имелась своя агентура, которую он тщательно скрывал, к помощи министерских служб он прибегал редко, в основном – для финансирования своих операций, средства поступали по отдельной закрытой статье. Свои каналы связи были у него и с Императором.

Ранним декабрьским утром руководитель сверхсекретного бюро сидел в явочном кабинете ресторана «Семирамида» и напряженно размышлял. Сведения, полученные агентами Пановского за последние месяцы, позволяли предполагать, что дело близится к развязке. Этой развязки очень ждал Государь Император. Император находился вдали от столицы, но, тем не менее, Пановский знал, в Ливадийском дворце Николай Второй пребывает в волнении и беспокойстве, ожидая сообщений из Петербурга. А для того, чтобы успокоить Государя, не хватало одной малости, одного документа, который непременно следовало изъять у князя Ордынского. Но документа при обыске не обнаружили.

Трудность выполняемого Пановским государева поручения заключалась и в том, что доверять приходилось только самому себе, агенты выполняли отдельные поручения, не зная конечной цели своих изысканий. К таким агентам относился и Илья Холомков, которого полгода назад с превеликими сложностями, прибегнув через третьих лиц к рекомендациям престарелой княгини Свияжской, Пановский внедрил в окружение Ордынского. Старик был подозрителен, замкнут, недоверчив – Илья Холомков мог отслеживать его переписку и контакты, но пользы от него оказалось немного. Малый был себе на уме – Пановский знал это точно, – и сейчас, сидя в пунцовом кабинете «Семирамиды», он ждал бывшего княжеского секретаря, отправив с посыльным записку-приглашение срочно прибыть по указанному адресу. Как мог этот негодяй не выполнить его ясного указания – почему не явился вчера вечером в «Семирамиду»?

Разгневанный Пановский в ожидании беспутного малого завтракал яичницей с беконом, пирожками с севрюжиной и крепким чаем. Сказать, что у него было плохое настроение с утра, – значит, мало сказать. Оно испортилось еще вчера вечером и даже днем, когда ничего не нашли при обыске в особняке князя Ордынского, да и из упрямого Григория не удалось выбить чего-либо стоящего. «Придется, видимо, отпустить мерзавца, – подумал Пановский, – или подержать еще пару дней для острастки в кутузке?»

Мог ли камердинер князя Григорий ничего не знать о тайнике в доме? По сообщениям Холомкова выходило, что князь своему камердинеру, безусловно, доверял. Кроме того, прислуга такая ушлая, что всегда находит способ подглядеть за своими хозяевами и подслушать их разговоры. Впрочем, князь Ордынский – особая статья, он мог предпринимать экстраординарные меры, чтобы обезопасить себя от предательства слуг. «Князя понять можно, – думал Пановский, – для него на кону стояло очень много. Но это невозможно объяснить болвану Холомкову, который полгода мозолил глаза старику. А документ все-таки должен быть в доме князя. А что, если прохвост Холомков сам пронюхал про документ и сам его изъял из тайника? Могло и такое случиться», – черная мысль закралась в сознание шефа сверхсекретного бюро Департамента полиции. – «что ж, тогда понятно, почему агент не явился вчера вечером в „Семирамиду“. Возможно, он успел сбыть документ какому-нибудь скупщику краденого или коллекционеру. Да и сам мог скрыться. Тогда придется искать по белу свету негодяя Холомкова. Ничего, далеко не убежит. А что, если Холомков продался тем, кто тоже с нетерпением ждал смерти князя? Что, если он нашел заинтересованных наследников, о которых никто не знает? Нет! Невероятно!»

Пановский дернул шнурок колокольчика, и метрдотель появился в дверях.

– Вот что, братец, – обратился к нему Пановский, – нет ли у тебя студня? Очень хочется. Принеси, чтоб скрасить мне ожидание. Да и водочки графинчик добавь.

Шеф сверхсекретного бюро нервничал, он посматривал на часы – мальчишка уже давно должен был доставить записку по указанному адресу. Если Холомков дома, то сколько же ему надо времени для того, чтобы собраться, наглядеться на себя в зеркало и прибыть в « Семирамиду»?

«Вот послал Господь Бог работничков, – размышлял Пановский через пару минут над тарелкой с ароматным студнем – после обжигающего глотка „Смирновской“ прохладная закуска особенно успокаивала душу. – В этой стране все как-то расползается, все распластывается, растекается по пространству – и люди, и идеи, и предприятия, и само время... Казалось бы, при таких просторах и громадных расстояниях – ой как надо торопиться, чтобы успевать все вовремя! Так нет же, все происходит наоборот – все делается в тысячу раз медленнее необходимого. Никто никуда не торопится, никто никуда не опаздывает. Слава Богу, хоть кушанья подают без промедления...»

В этот момент дверь кабинета открылась, и на пороге показался Илья Михайлович Холомков. Мрачно взглянув на него долгим оценивающим взглядом, Пановский махнул рукой:

– Садись.

– Заснул вчера как убитый, господин Пановский, из-за всех переживаний последних дней...

Холомков говорил доверительным тоном, расстегивая пальто. Снял шапку и с нею в руках сел в кресло. Но тут же вскочил. Вид разгневанного Пановского не предвещал ничего хорошего – встав во весь рост и резко наклонив вперед туловище, оттягиваемое заметным брюшком, он грозно надвигался на Илью, с грохотом переставляя длинные кривоватые ноги.

– Ты забыл, братец, как я тебя из рук Фемиды вытащил. – Когда Пановский сердился, ярко-алые губы его маленького рта шумно втягивали воздух, и с каждым словом энергично, вместе со словами, вылетала слюна. Вот и сейчас он, извергая брызги, шипел на Илью. – Гнить бы тебе на каторге, в Сибири, или Кайене, – это уж как провидение бы распорядилось. Но неблагодарные от природы благодеяний не помнят. Не забывай, однако, что бумаги, черным по белому доказывающие твое участие в умерщвлении твоей собственной супружницы, все еще у меня. Надоела тебе постылая купеческая дочка, инсценировал ты ее гибель – да не очень умело. Помнишь?

– Господин Пановский, вы обещали мне не поминать этого несчастья... Илья побледнел.

– Несчастья? – Острые глазки Пановского вонзились в трепещущего Илью, изо рта продолжала брызгать слюна. – Преступления, братец, преступления. Ты мог искупить свою вину, сделав благое дело, я тебе говорил, что дело-то особой важности. Ты вроде понял. И что же?

– Я честно отслужил у князя Ордынского полгода, и протяни он дольше, еще дольше бы служил и с удовольствием сообщал бы вам все, что мог сообщить. – Илья пытался сопротивляться натиску своего грозного шефа. – Думаете, я совсем не человек? Думаете, я не могу испытывать благодарности за то, что вы спасли мою жизнь?

– Благодарность твоя липовая, показная. Что полезного ты узнал за полгода?

– Если б вы видели этого князя, вы бы и того не узнали. Он производил жуткое, скажу вам, впечатление. Глаза глубокие, неприятные, лицо темное, хищное – Иван Грозный какой-то...

– Что ты мне здесь околесицу несешь? – возмутился Пановский. – Ты за полгода не мог узнать, кто к нему приходит.

– Никто не приходил, Богом клянусь. Да вы и сами знаете, филеры небось стояли за углом постоянно.

– Не твоего ума дело. Не можешь сказать и как и когда появилась в доме княгиня.

Сам Пановский узнал о существовании княгини только вчера вечером, когда слухи о ней поползли по городу.

– Я ничего не слышал о ней ни от князя, ни от прислуги, ни разу не видел ее. Ведь с князем-то я проводил каждый день всего три часа. В шахматы играл, газеты ему читал, письма под диктовку писал. Да и из слуг клещами слова не выдерешь: они либо из ярославской вотчины, либо привезенные после Турецкой кампании люди – все с князем своим заодно. Обитали в другом крыле дома, мне туда ходу не было – ничего не просачивалось.

– Но все-таки княгиня существует. Пановский досадовал, важная сторона жизни князя долго оставалась скрытой от него.

– Да, и в завещании имя ее упомянуто. И вчера я столкнулся с ней в кабинете.

– Вот как, и что – хороша ли она? Или под стать старому князю?

– Хороша, – сказал мечтательно Илья Михайлович, – необыкновенно хороша.

– Так, значит, молодая княгиня не фантазия, не выдумка. Но как она попала в дом? Я знаю, никакие женщины, да и мужчины, мне неизвестные, – Пановский хмыкнул с некоторым удовлетворением, – к Ордынскому в дом не приезжали. Может быть, она проникла по подземному ходу? Есть там потайные ходы?

– Откуда ж мне знать, – недовольно буркнул Холомков.

– А неоткуда, конечно, – язвительно продолжил Пановский, и, вернувшись к столу, сел и продолжил, – но ты можешь своей неразумной головой сообразить, что если в доме есть потайные подземные ходы, а они наверняка есть, то и тайники должны быть?

– Вообще-то, наверное, – охотно согласился Илья Михайлович, – только вы же все осмотрели.

– Повторяю тебе еще раз, – забрызгал слюной Пановский, снова выходя из себя, – там должен был быть тайник, а в нем важный документ, который мы ищем. Я точно знаю, что документ где-то там.

– Никогда ни о каком важном документе князь не говорил.

– Еще бы! Он и должен был всячески от тебя скрывать его. Он скрывал его ото всех. Но ты-то мог быть и более наблюдательным, для чего тебя туда направили? Или ты, дружок, вздумал меня обмануть?

– Господин Пановский, зачем вы так?

– Знаю я тебя, мерзавца, – гневался шеф сверхсекретного бюро, – ты все можешь. Учти, этот документ должен быть найден во что бы то ни стало – и чем скорее он попадет в мои руки, тем быстрее настанет светлая жизнь и для тебя, и для меня, и даже для всей страны.

– Что вы такое говорите, господин Пановский? – ошарашенный Холомков уставился на шефа.

– Чего нервничаешь, оттого ли, что плохо справился с заданием, или оттого, что рыльце в пушку?

Пановский сбавил накал, подошел к Илье Михайловичу, похлопал его по плечу и сказал уже мягким доверительным тоном:

– Ты знаешь, Илья, я, Пановский, многое могу, могу казнить и миловать, могу спасти и помочь. Признайся, так будет лучше.

– В чем, в чем я должен признаться? – растерянно спросил Холомков, глядя снизу вверх на лоснящееся красное лицо Пановского.

– В том, что ты нашел тайник и вынул из него документ.

– Я этого не делал! – Холомков вскочил, стряхнув с плеча руку мучителя.

– Ты на этом много не заработаешь. Это первое. Второе – куда бы ты ни спрятал или ни сбыл документ, мы его найдем. Дом твой вверх дном перевернем. Всех скупщиков краденного, в том числе и коллекционеров, и библиотеки, все перероем. На границах заставу выставим. Но найдем. Предупреждаю в последний раз. Признаешься – прощу. Не признаешься – ты сам себе скоро не позавидуешь.

Пановский повернулся спиной к Холомкову, медленно прошел на свое место за столом. Налил в рюмку водки, залпом ее выпил и, положив в рот кубик слегка подтаявшего студня, начал сосредоточенно его жевать, глядя в тарелку.

Холомков сглотнул слюну. Он с минуту смотрел остановившимся взором на Пановско-го, затем снова сел.

– Ищите, перерывайте. Я ничего не брал.

Пановскии продолжал жевать. Молчание затягивалось. Неожиданно Пановскии повернулся к Холомкову и сказал как ни в чем не бывало:

– Слушай, дружок, ты говорил, что столкнулся с княгиней. А где?

– В кабинете князя. Она вошла немного погодя после вашего нашествия. Илья выглядел обиженным.

– Обыска, дружок, обыска. А что она делала в кабинете?

– В общем-то, ничего. Да и была там с минуту.

– Неважно. Важно, что она пришла в кабинет. Так, может, это она вскрыла тайник и унесла документ?

– При мне нет.

– Конечно, конечно, – потирая толстые руки, забормотал Пановский, – она могла это сделать и до и после.

– Сомневаюсь, – ответил Илья Михайлович, – сомневаюсь, чтобы ее интересовали какие-то бумаги. Обычная, хоть и необыкновенно красивая женщина. К тому же только оправилась от болезни, зачем ей бумаги? Да, я сейчас припоминаю – она обратилась ко мне с удивительной просьбой.

– С просьбой? Какой же?

– Она просила меня вызвать полицию.

– Так-так-так, и ты ее не вызвал? Почему? Что ты ей сказал?

– Э-э-э, ну, я уже не помню. И полицию вызывать я не решился. Да просто все это показалось мне бредом.

– Что, что все это? Ты сможешь когда-нибудь ясно и четко излагать свои мысли?

– Могу. И сейчас изложу. Она сказала, что кто-то похитил ее ребенка.

– Что-о-о-о? Ребенка? Не может быть! – Пановский вскочил.

– Вот видите, вы и сами, господин Пановский, реагируете на это как на бред больной. Она, кажется, даже не знала, что за ребенок, мальчик или девочка. А она, действительно, в ночь смерти князя была больна, да и потом, на оглашении завещания по причине нездоровья отсутствовала. А она основная наследница – и капитал солидный получила, и, право пожизненного пользования всеми доходами за ней.

– Что капитал у князя солидный, все знают. Ты, наверное, услышав цифры, помешался. Тебя-то не облагодетельствовали?

– Нет, – обиженно вытянул губы Илья, – да я и служил недавно и доверием особым не пользовался. Григорию сумму немалую отписали, экономке, швейцару.

Обществу древней письменности на поиски «Слова» целое состояние передали – сто тысяч.

– А о ребенке в завещании ничего нет?

За небрежным тоном, которым он задал свой вопрос, Пановский скрывал страшное напряжение.

– О ребенке? – Илья задумался. – Ребенка-то нет. Хотя... – Он вдруг облегченно засмеялся, наконец-то он может сообщить нечто полезное Пановскому. – Сказано, если ребенок родится... Если, – еще раз подтвердил он, – то опекун – княгиня, а если княгиня умрет, а ребенка не будет – все состояние пустить на благотворительные нужды, в богоугодные учреждения, инвалидам-солдатам, сиротам солдатским. А если умрет княгиня, а ребенок жив – то вскрыть дополнительное завещание. Но ведь все если, а княгиня жива, а ребенка нет. Никто не сказал, что есть.

– Но она же говорила о ребенке? Когда он пропал? Возраст ребенка? Кого она подозревает? – Пановский засыпал Илью вопросами.

– Да вы бы сами с ней связались, она сказала, что не уедет из Петербурга, пока не найдет ребенка.

Более ничего внятного ни на один вопрос Холомков ответить не мог. Пановский забормотал, не глядя на Илью:

– Князь был бездетным. И должен был быть бездетным. Такой старик и не мог произвести на свет потомство. – Пановский помедлил и как бы нехотя продолжил, уже повернувшись к Илье: – И все-таки... Если есть ребенок, а этого исключать нельзя, то и бумага, которую мы ищем, должна непременно быть с ним. Плохо. Но еще не все потеряно. Ступай вон, столько времени у меня отнял – едва толка от тебя добился. Жди моих указаний.

Холомков надел шапку, застегнул пальто и, не оглядываясь и не прощаясь, покинул пунцовый кабинет ресторана «Семирамида».

Спустя несколько минут из кабинета спешным шагом вышел и господин Пановский. Он подозвал извозчика и велел ехать на Большую Вельможную, к особняку князя Ордынского, и ехать быстро. Информация, полученная от Холомкова, нуждалась в проверке, и хотя у дома Ордынского были расставлены надежные филеры, Пановскому требовалось самому оценить на месте ситуацию и попытаться повидаться с вдовой князя Ордынского.

Но он застал у ворот на Большой Вельможной лишь сильно поредевшую толпу обывателей. Пановский походил среди людей, послушал глупые разговоры о каретах, челяди, о том, кто как был одет, о гробе князя, вынесенном из особняка... Потом мрачно выслушал сообщение филера о том, что княгиня выехала из особняка и, судя по всему, следует с траурным кортежем в Ярославскую губернию. Означало ли это, что судьба ребенка, если допустить существование такого, ей стала известна? Действительно ли она едет в родовое имение Ордынских?

Филер сообщил, что в толпе мелькал и известный всему Петербургу король сыщиков Карл Фрейберг, это известие Пановского не встревожило. Он не сомневался, что Фрейбер-га привело к дому Ордынских пустое любопытство, никаких данных о расследуемом Па-новским деле у Фрейберга просто не могло быть. Пановский придирчиво расспросил агента, кто и как выходил из дома, не заметили ли в руках у кого-нибудь ребенка. Нет, поклялся своей головой филер, в руках были коробки, чемоданы, узлы, сундуки – все это довольно небрежно грузили в повозки и экипажи, прислуга держала на руках собачек и кошечек. Но никаких детей. Пановский немного успокоился.

«Княгиня от нас никуда не денется, – думал он, отправляясь в свою контору, – по ее следам нужно срочно пустить соглядатаев. Если ребенок у нее, это скоро станет известно. А если нет? Допустим худшее – мальчик, и его украли. Кто же мог украсть ребенка из закрытого, неприступного, как крепость, жилища князя Ордынского? Мыслимо ли это? Потомок князя Ордынского выкраден? Невозможно!

Но вдова князя, потерявшая от горя голову, просит именно полицию расследовать возможное преступление. Значит, она не участвовала в умышленном сокрытии ребенка, значит, его спрятали по указанию князя и будут беречь пуще ока. Ясно как божий день. Но что за дополнительное завещание? Из нотариуса клещами не вытянешь, он тоже человек Ордынского, нечего и соваться, и особые полномочия не помогут. Но и своему нотариусу интересующий Пановского документ, вне всякого сомнения, князь не доверил бы... Если же княгиня знает, что ее ребенок вывезен в тайное убежище, зачем она обращается к Холомкову, совершенно неизвестному ей человеку? Да еще просит вызвать полицию? Может быть, при всей своей необыкновенной хорошести она пытается направить розыски ребенка на ложную дорожку?

– Нет, здесь что-то не так, – размышлял Пановский, – во-первых, я не уверен вообще в существовании ребенка. Его могло и не быть. А если он был? Значит, он должен был только явиться на свет, не напрасно же в завещании говорится «если», значит, завещание составлено, когда рождения ребенка уже ждали. Не связана ли болезнь княгини с родами? Ребенка украли? Могли, конечно, тайно вынести из дома. Возникает вопрос, кто и куда его отнес? Если приложить усилия – огромные, на которые потребуется длительное время, – установить это можно. Неужели это те, кто пронюхал про наследство князя и претендует на него? Если они украли ребенка, то в лучшем случае его подкинут куда-нибудь, в худшем – умертвят и выкинут.

Но ребенок, потомок князя Ордынского, сам по себе ничего не значит без треклятого ненайденного документа. А документ – и Пановский был в этом уверен – может еще находиться в особняке. Если это так, то в дом князя должен, обязательно должен кто-то прийти. Вот тут-то и можно, схватив посланца, разом получить и документ, и сведения о княжеском младенце. Если же младенец умышленно вынесен из дома, то и документ должен обязательно последовать за ним».

Дойдя до безликого невысокого здания, где под вывеской польского торгового представительства помещалась его резиденция, Пановский вошел в кабинет и, немного отдышавшись от быстрой ходьбы, закурил сигару. После минутного раздумья он нажал кнопку электрического звонка и дал помощнику три указания.

Первое. Под любым предлогом проникнуть в особняк князя Ордынского, убрать оттуда швейцара – он единственный остался в здании, установить свою охрану.

Второе. Собрать все сведения по полицейским участкам – о поступивших заявлениях в связи с пропажами и находками младенцев за последний месяц. И вообще всю статистику, особенно же – подозрительные случаи.

Третье. Откомандировать следом за княгиней Ордынской в Ярославскую губернию человека, который потом перед отъездом получит конкретные инструкции из уст самого господина Пановского.

Глава 8

На выполнение указаний Пановского его подчиненным потребовались сутки. Специально проинструктированный агент отправился следом за печальным обозом вдовы князя Ордынского в Ярославскую губернию. Швейцара в особняке заменили агентом, сам особняк окружили еще более многочисленными наблюдателями. Перед шефом сверхсекретного бюро лежала на столе сводка за последний месяц, составленная по данным полицейских участков, – о мертвых, потерянных и подброшенных младенцах. Пановский быстро пробежал глазами длинный перечень новорожденных, поступивших в Воспитательный дом. Именно туда в первую очередь заблудшие матери – деревенские Доротеи – несут «плоды запретной любви», оставляя в пеленках записки: «рожден тогда-то, крещен, имя такое-то», в Воспитательный дом незаконнорожденных младенцев приносили и акушерки, и даже отцы; младенцев до года, найденных в подъездах, на вокзалах, у дверей квартир, у полицейских участков передавали туда и городовые. Список был длинный, он включал сотни три имен, и Пановский отложил его на время и переключил внимание на полицейские отчеты.

Все мертвые или найденные живые младенцы явно имели низкое происхождение, об этом свидетельствовало тряпье, в которое были завернуты несчастные, сопроводительные записки запутавшихся дурех, да и другие приметы. Единственный случай, когда в сводке отсутствовали указания на привычные детали, – случай в ширхановской булочной. Описанный в сводке серым суконным языком протокола, случай этот показался господину Пановскому забавным, но он тут же обратил внимание на адрес: угол Н-ского проспекта и Большой Вельможной улицы. «Подозрительно близко от княжеского особняка, – подумал он, – придется наведаться в полицейский участок. Лучше самому удостовериться, что и здесь идет речь о какой-нибудь бродяжке, бросившей своего ребенка».

Через час господин Пановский вместе с двумя сопровождающими его лицами прибыл в полицейский участок к Карлу Иванычу Вирхову. Предъявив следователю свои бумаги, наделяющие его неограниченными полномочиями и заверенные личной подписью Государя, Пановский уселся, развалясь, на стуле и скомандовал:

– Итак, докладывайте, господин Вирхов, о происшествии в булочной Ширханова.

Карл Иваныч был неприятно поражен. Всякие мысли пронеслись у него в сознании, пока он разглядывал бумаги Пановского, всякие мысли проносились у него в голове и сейчас, когда он стоял и не знал, с чего начать. Ситуация казалось ему чрезвычайно дикой – какие особые и неограниченные полномочия нужны для разговора о заурядном случае?

– В рождественскую ночь, – начал Вирхов, – примерно в четыре часа, меня вызвали к управляющему булочной на углу Н-ского проспекта и Большой Вельможной. Там, в витрине, обычно запираемой на ночь ставнями, в связи с христианскими торжествами была устроена живая картина – чучела библейских животных, скотины, как бы в пещере, завешенной еловыми ветками, и младенец в яслях. Так вот в ту ночь замок со ставней витрины был снят, а младенец, искусно выпеченное изделие, просто произведение искусства, – так вот хлебобулочный младенец исчез, а вместо него в ясли, то есть в корзину, подложили настоящего младенца, мужского пола.

– Мужского пола, – с ужасом проговорил Пановский и резко рявкнул: – Каковы ваши выводы, господин Вирхов?

– Попытка грабежа. Младенца-то хлебного украли. А заодно живого подбросили – пусть, дескать, богатые люди кормят.

– Так младенец был жив?

– По заключению врача – нет. Младенец не подавал признаков жизни. Верно, замерз.

– Обнаружены ли следы взлома?

– Замок сняли профессионально – скорее всего, действовал какой-то воришка. Сейчас ищем. Сам замок мы нашли на следующий день довольно далеко от места преступления. Его бросили на соседней улице. Произведенный по свежим следам осмотр места происшествия позволил сделать вывод: в глумливом преступлении участвовали двое, на свежей пороше четко отпечатались следы двух, типов – маленькие, женские, и большие, скорее всего мужские. Розыск преступников ведется, я предполагаю, что это какая-нибудь сомнительная парочка из наших трущоб, пьянчужки, воришка со своей беспутной подругой. Что делать, нищету никак не искоренить. Городовые, дворники опрошены, свидетелей происшествия нет, ничего странного не замечено, хотя ночь выдалась беспокойная, многие жильцы возвращались поздно из церкви – ночь-то рождественская.

– Хорошо. Опишите младенца. Во что он был завернут? Были ли какие-то особые приметы, или это обычное подвальное отродье?

– Нет, младенец вполне обычный. И не в лохмотьях, – сказал с удивлением Вирхов.

– Конкретней, черт возьми, – рассердился Пановский, чувствуя неладное.

– Он был в одной пеленке, белой, обычной. Правда, кажется, неплохого качества.

– Неплохого или хорошего?

– Да, хорошего, – раздраженно признал Карл Иваныч.

– Надеюсь, вы приобщили ее к вещественным доказательствам? Хотелось бы на нее взглянуть.

– Описание пеленки содержится в протоколе. Сама же она отправилась с телом в морг Обуховской больницы.

– Что? – Пановский вскочил. – Вы не оставили вещественного доказательства? А если ребенок похищен из богатой семьи? А если его начнут искать?

– Но я не мог же отправить в морг голый труп, не по-христиански как-то.

– Бросьте на Христа ссылаться. Есть точные инструкции, что делать с вещественными доказательствами. Вы брали в руки ребенка?

– Нет. Его брал мой помощник, который отправлял тело в морг, а чуть раньше господин Коровкин.

– Что еще за господин Коровкин?

– Доктор Коровкин. За ним тоже послали в ту ночь – хозяйке стало плохо. Доктор Коровкин, конечно, имеет более состоятельную клиентуру, но здесь, сами понимаете, звали того, кто ближе живет.

– Так, – Пановский немного успокоился, – что еще было найдено с младенцем?

– Ничего.

– Были ли на его теле какие-то особые приметы? И какие-то метки на этой проклятой пеленке?

– Абсолютно ничего не было. Во всяком случае, я не увидел.

– Разворачивали ли младенца?

– При осмотре его разворачивал доктор Коровкин, он и дал заключение.

– Подходили ли к трупу остальные в ту ночь?

– Никто не подходил и никто не брал в руки младенца.

– Не могло ли что-нибудь не замеченное вами – записка с именем, датой рождения, крестик, медальон – выпасть из пеленки во время осмотра? Или быть присвоено господином Коровкиным?

– Что касается доктора, исключено. Он кристальной честности человек. Да и работники ширхановской булочной все мне хорошо знакомы, если бы что-то обнаружилось, управляющий мне бы сразу дал знать.

– А прислуга? Не могла ли прислуга подобрать что-то, если оно выпало из пеленки?

– Если бы подобрала, непременно отдала бы хозяину. У них, ширхановцев, вражды нет меж хозяевами и работниками. Никаких тебе угнетенных и угнетателей.

Пановский встал со стула, закурил сигару и стал расхаживать вдоль стены кабинета.

Карл Иваныч, стоя у своего стола, следил за передвижениями непрошеного гостя – этот наглый тип раздражал его всем своим видом. И внешностью, и отталкивающей манерой говорить: приходя в раж, неожиданный посетитель шипел и брызгал слюной. И главное – он открыто демонстрировал пренебрежение к своему собеседнику.

– Господин Вирхов, – Пановский остановился, – повторите еще раз, как происходила выемка младенца из корзины.

– После того, как был закончен осмотр места преступления, я подозвал к витрине доктора. Он держал в руках шаль, взятую у Востряковых, Востряков – управляющий булочной. Доктор Коровкин накинул шаль поверх корзины и с ее помощью вынул ребенка. Затем он пошел в помещение магазина.

– А вы?

– Что, я? – Карл Иваныч едва сдерживался, он почувствовал, как под правым глазом у него задергался нерв.

– Вы сразу же пошли с ним? – одержимый выяснением истины, Пановский не замечал, что еще минута-другая и его собеседник придет в неистовство.

– Нет, я еще задержался на минуту-другую с Востряковым у витрины. – Следователь овладел собой, и не такие виды он видывал.

– Значит, доктор с минуту-другую находился наедине с младенцем? Вирхов ничего не ответил.

– Так, – зловеще констатировал Пановский. – Через минуту-другую вы присоединились к нему в помещении магазина. Ребенок был уже развернут?

– Да, он лежал поверх пеленки и шали.

– Значит, сам момент разворачивания шали и пеленки вы не видели? Вирхов молчал.

– Как же вы смеете утверждать, что доктор Коровкин ничего не мог взять, если оно находилось в пеленке?

– Я полагаюсь на безупречную репутацию господина Коровкина. – Вирхов упрямо сжал маленький рот.

– А я ни на что не полагаюсь, – яростно прошипел Пановский. – Ни на что. В том числе и на ваши утверждения. И не говорите мне, что срочно вызванный доктор пришел в ночной рубашке. Он был в пальто. Или я что-то неправильно говорю?

Вирхов, скрывая нарастающее бешенство, в упор смотрел на Пановского, не считая нужным отвечать.

– А в этом пальто были карманы, – язвительно продолжил Пановский, – и сунуть туда что – мгновенное дело.

– Зачем? Зачем это нужно доктору Коровкину? – отделяя каждое слово, отреагировал Вирхов.

– Мотивы преступления, вы хотите сказать? Могут, могут найтись мотивы, если хорошенько подумать. Но думать о мотивах нам сейчас некогда. Надо действовать. Извольте выписать разрешение – на обыск и арест доктора Коровкина.

Карл Иваныч сел за стол и нехотя исполнил указание Пановского.

– Что-то вы не очень торопитесь услужить государеву человеку, – ехидно заметил Пановский, – смотрите, как бы в сообщниках у преступника не оказаться. Потрудитесь следовать за мной.

Короткий зимний день сменился ранними сумерками. Карл Иваныч, идя по немноголюдным улицам Адмиралтейской части позади Пановского и его приспешников, никак не мог справиться с накатившей на него волной злости – оттого, что так беспардонно, так хамски вел себя этот царский пес, оттого, что в доме Клима Кирилловича, человека во всех отношениях достойного, с прекрасной репутацией, ни в чем предосудительном не замеченного, сейчас произойдет тягостная и безобразная сцена. Мысленно перебирая множество различных вариантов, тайных мотивов, которые могли бы подвигнуть доктора на неблаговидный поступок, Карл Иваныч с негодованием отметал их один за другим. Не верил, никак не мог он вообразить, что доктор в чем-то замешан…

Злился следователь Вирхов и потому, что Пановский нарушил раз и навсегда заведенный им распорядок и лишил Карла Иваныча законного обеда. Хотя при мысли об обеде следователь почувствовал настоящее отвращение.

Дом, в котором проживал доктор Коровкин, неумолимо приближался. Вот уже и парадный вход – тут Пановский остановился и пропустил Вирхова вперед. Подъем по лестнице занял минуту, и наконец все остановились у дверей.

– Звоните, – скомандовал Пановский.

Карл Иваныч нажал кнопку электрического звонка с короткой задержкой – после того как мысленно обратился к Господу Богу с просьбой, чтобы доктора дома не оказалось.

Пановский отстранил следователя и сам еще несколько раз нажал на кнопку, прислушиваясь к резкому трезвону, раздавшемуся за дверью.

– Кто там? – послышался из-за дверей женский голос.

– Пановский сделал знак Вирхову. – Полина Тихоновна, это я, Вирхов Карл Иваныч, – сказал как можно спокойнее следователь.

Послышался звук отпираемой двери, и в проеме показалась улыбающаяся тетушка Полина.

– А, Карл Иваныч, милости просим, – начала было она, но, увидев еще трех спутников следователя, настороженно спросила: – Чему обязана? Пановский выступил вперед.

– Где доктор Коровкин? – Сейчас его нет дома, он уехал по вызову. – Тем лучше, сударыня. Вот мои документы – видите? Прошу вас не чинить препятствия следствию.

Пановский сделал движение, как бы отстраняющее тетушку Полину, но она и сама, ничего не понимая, отступила шаг назад. Пановский вместе со своими агентами проследовал в квартиру, последним переступил порог Карл Иваныч Вирхов. Запирая за ним дверь, Полина Тихоновна спросила:

– Что все это значит?

Вирхов выразительно пожал плечами. Они прошли в гостиную, где уже вовсю хозяйничали непрошеные гости.

– Садитесь и не мешайте, – коротко бросил Пановский, осматривая мебель, картины, горшки с цветами, его помощники выстукивали стены, переворачивали стулья, даже под елочку заглянули, вытащив из-под нее рассыпанную горку ваты с блестящей мишурой.

– Что вы ищете? – спросила наконец, преодолевая робость и недоумение, Полина Тихоновна.

Вместо ответа Пановский открыл дверь кабинета Клима Кирилловича и устремился туда. Послышались неприятные звуки открываемых ящиков письменного стола, шелест бумаг, глухие хлопки сбрасываемых на пол книг.

Полина Тихоновна, сидевшая на краешке стула в собственной, еще недавно такой уютной и безопасной гостиной, заплакала от обиды. Карл Иваныч стоял рядом, насупив плоские белесые брови, и ничего не говорил.

– А, так ваш уважаемый доктор коллекционирует редкие книги, – внезапно появившийся в дверях Пановскии держал в руках толстый фолиант. – Вот, вижу старинные лечебники, кажется, семнадцатого века, дорогая книга. Правда, весьма бесполезная. Но не для меня. Это, господа сообщники, ниточка...

Он вновь скрылся в глубине кабинета, ошарашенная тетушка Полина взглянула снизу вверх на Карла Иваныча. Тот, убедившись, что подручные Пановского ползают по полу, простукивая половицы паркета, повертел пальцем у виска. Полина Тихоновна успокоилась, ее слезы разом высохли.

Сколько уборки после этого нашествия предстоит! И ничего, ничегошеньки преступного, наверняка, они не найдут – уж ей ли не знать своего племянника, своего золотого Климушку. Здесь явно какая-то ошибка. Ничего. Потом во всем разберутся. И извинятся. Да, непременно извинятся. Так думала Полина Тихоновна, с любопытством наблюдая за работой потрошителей.

Когда проводящие обыск перевернули все вверх дном в комнатах, они проследовали в ванную комнату и на кухню, затем переместились в коридор и стали прощупывать и скидывать на пол пальто и шубы... Тут-то и послышался в дверях звук поворачиваемого ключа.

Пановский подал всем знак замереть и, дождавшись, когда хозяин войдет в квартиру, выступил вперед.

– Господин Коровкин? Вы арестованы. Вот ордер на арест.

Клим Кириллович в полном недоумении обводил глазами тетушку, Вирхова, полицейских.

– Потрудитесь проследовать в участок. Пановский взял доктора за локоть, он считал, что обыск выполнен профессионально и вряд ли документ скрыт в квартире доктора, а допрос доктора лучше проводить на казенной территории, разговорчивее станет.

Мужчины вышли из квартиры и стали спускаться по лестнице.

«Почему они так интересуются этим младенцем? – думал, идя последним в процессии, Вирхов. – Что они ищут? Что могло находиться при младенце, не драгоценности же? Нет, что-то здесь не так. Жаль, доктор невинно впутан в столь темную историю. Впрочем, все разъяснится после допроса, – этот отвратительный Пановский сам поймет, что доктор не мог ничего взять чужого...»

А в это время Полина Тихоновна, заперев за ушедшими дверь и вернувшись в гостиную, вновь опустилась на стул. Она не знала, что ей предпринять. Вообще-то было три варианта действий.

Во-первых, поскольку обыск не дал никакого результата, то можно попробовать найти то, что искали полицейские, – вдруг они вернутся и продолжат свою грязную работу? Что бы ни спрятал в доме Клим – спрятанное надо было сохранить. Правда, хотелось бы знать, что именно искали во время обыска и вообще – было ли что искать? Полина Тихоновна не могла точно ответить на эти вопросы.

Во-вторых, можно заняться наведением порядка в квартире. Если тут полицейская ошибка, Клима вскоре отпустят. Разве ему приятно будет, вернувшись, увидеть разгромленные гостиную, кабинет, спальню?

В-третьих, тетушка Полина рассматривала самый худший вариант. Если во время допроса Клима обнаружится что-то, что покажется подозрительным полицейским, и его задержат в участке – как его вызволить? Тут требовался совет умного и доброжелательного человека. В первую очередь она подумала о профессоре Муромцеве. Он хорошо знал Клима, симпатизировал ему, в уме профессора Полина Тихоновна не сомневалась. Но стоит ли его беспокоить сегодня? Возможно, через час-два Клим вернется домой.

Взвесив все за и против, тетушка Полина решила пока остановиться на втором варианте – навести порядок в квартире, заодно может отыскаться таинственный предмет или бумага. А уж если события примут самый худший оборот, то завтра утром она отправится к профессору Муромцеву.

Глава 9

В Петербурге в январе каждый год бывает хотя бы один такой чудесный день – с утра в абсолютно чистом синем небе стоит невысокое, но довольно яркое солнце, по улицам пробегает теплый южный ветерок, неумолчный музыкальный воробьиный и синичий гам заставляет вспомнить о весне. Хочется выйти в яркий солнечный город, в сверкающую снежную белизну и вздохнуть полной грудью слабый морозный воздух, щекочущий и радостно возбуждающий, как шампанское.

Елизавета Викентьевна после раннего завтрака сидела с дочерьми в гостиной. Брунгильда занимала свое обычное в этот час место – за роялем, она только что закончила разминку, пробежав все гаммы и арпеджио.

– С чего начать, мама? – спросила она.

– Со «Спящей красавицы», дорогая, если ты не возражаешь.

Первые аккорды чудесного вальса, который Елизавета Викентьевна никогда не уставала слушать, поплыли по гостиной от грациозного пиано к сильному форте – по нарастающей, подтверждая, что утреннее январское ликование, разлитое в воздухе, добралось и до пианистки.

Мура сидела за столом, покрытым скатертью, рядом с ее стулом на полу лежала расстеленная клеенка. Мура занималась очень серьезным делом, она ставила научный эксперимент – разными способами скидывала со стола кусок хлеба, намазанный почти незаметным слоем масла, – кусок неизменно падал на клеенку масляной стороной. На листе бумаги Мура отмечала карандашом в двух колонках результаты своих опытов. В левой колонке под буквой М стояло уже пятьдесят три крестика, в правой под буквой X – всего один.

Когда стихли последние звуки вальса, Елизавета Викентьевна сказала:

– Девочки, слушайте, что здесь написано, – она развернула газету. – В 1899 году в швейцарских университетах состояло 543 слушательницы. На 78 швейцарских слушательниц приходится 465 иностранных. Первое место принадлежит русским женщинам – 321, за ними следуют Германия – 60, Болгария – 28, Азия – 17.

– Как жаль, что у меня нет никаких талантов ни в искусстве, ни в науке, – выразила сожаление Мура, продолжая собирать бутербродную статистику, и вздохнула, – решительно не понимаю, чем бы я могла заняться?

– Ты просто еще не знаешь, душа моя, но, наверное, не тем, чем ты занимаешься сейчас. Ты еще найдешь применение своим силам, вот увидишь... – Елизавета Викентьевна перевернула страницу. – А вот это сообщение, я думаю, пригодится Николаю Николаевичу: «В Петербурге А. Н. Альмерингером прочтена лекция о новом источнике света – ацетилене. Когда удастся получить чистый карбид кальция и изобрести нормальную горелку, ацетилен широко войдет в жизнь и представит конкуренцию электрическому свету, так как даже при современной дороговизне карбида ацетилен более чем в сорок раз дешевле электричества».

– Какая ты счастливая, мамочка, – снова вздохнула Мура. – Ты и отец занимаетесь одним делом. Пусть ты и не стала химиком...

Брунгильда взяла начальные аккорды Первого концерта Чайковского, но буквально через полминуты остановилась и опустила руки на колени – что-то ей не понравилось.

– А вот еще одно любопытное сообщение, – продолжила Елизавета Викентьевна. – «Химик Уральской лаборатории Л. Г. Романов открыл неизвестную способность сырой платины растворяться в соляной кислоте. Теперь на растворимость металла будут обращать внимание и извлекать его из раствора».

– Интересно, кому приходит в голову растворять платину в кислоте? – задумчиво произнесла Мура. – Все-таки драгоценный металл. Зачем же его уничтожать?

Брунгильда снова взяла начальные аккорды концерта, снова дошла до конца первой страницы раскрытых нот – и снова остановилась, бессильно уронив руки на колени. Она тяжело вздохнула, на мгновение расслабив прямую спину, но, тут же вспомнив об осанке, выпрямилась и резко повернулась на вертящемся круглом стуле – лицом к матери и сестре.

– Ничего не понимаю, – она даже не пыталась напустить на себя расстроенный вид, – почему у меня сегодня такое настроение, что я не чувствую музыку? Пальцы все помнят, трудностей никаких я не ощущаю, а сама ткань почему-то рвется. Вроде и темп выдерживаю необходимый, не загоняю.

– И все-таки, – заметила удовлетворенно Мура, – посмотрите, убедитесь сами: из 95 раз бутерброд падает маслом вниз 93. Вот сейчас он лежит маслом вверх – второй раз так упал.

Елизавета Викентьевна промолчала – в глубине души она переживала из-за младшей дочери, последние два дня Мура выглядела немного потерянной, не похожей на себя. Елизавета Викентьевна считала, что эксперимент с восточным псевдомистиком был довольно жестоким, такие психологические травмы бесследно не проходят. Хорошо еще, что девочка спит ночью спокойно, без кошмаров. Но днем не находит себе места. Бродит по квартире, берет в руки то одну, то другую книгу... В истерику не впадает – Елизавета Викентьевна морально готовилась и к такому развитию событий. Она знала – в душе дочери образовалась огромная пустота, томительная, неясная, холодная... Чем же можно ее заполнить? А хоть бы и бутербродом, сбрасываемым со стола на пол.

– А что, если сбрасывать бутерброд не со стола, а с более значительной высоты? Например, со шкафа? – задумчиво произнесла Мура.

– Жалко тратить такой чудесный день на подобное занятие, – ответила Елизавета Викентьевна. – Давай вернемся к нему потом, впереди еще много пасмурных вьюжных дней. А сейчас, девочки, мне требуется ваша помощь. Через несколько дней наше университетское благотворительное общество проводит вечер в женской гимназии. Представляете, они даже затеяли – естественноисторический театр. Право, такого в Петербурге еще не знали. Среди гимназисток есть и те, кто учится за казенный счет. Мы решили предоставить им некоторое денежное вспомоществование и сделать подарки. Мне кажется, подойдут какие-нибудь изящные и недорогие предметы – гребни, заколки, зеркальца, душистое цветочное мыло, может быть, конфеты. Я попросила бы вас, девочки, присмотреть возможные подарки. Съездите на Невский, прогуляйтесь от Литейного до Знаменской. Гостиный Двор очень дорог, посмотрите галантерейные лавки, только без всяких излишеств, девочки, надо чтобы все было достойно и скромно. Заодно и по городу прокатитесь, погода великолепная. Как вам мое предложение?

Мура посмотрела выжидательно на сестру.

– Мамочка, – улыбнулась Брунгильда, – ты просто змей-искуситель. Мне надо еще часа два позаниматься. А вечером мы с Мурой и Климом Кирилловичем приглашены в Юсуповский сад на Рождественскую елку.

– Сама видишь, сейчас ничего не получается. Вернешься через часик, успеешь позаниматься. Да и совсем другое настроение будет – и у тебя, и у инструмента.

Мура засмеялась, представив себе, как обиженный рояль стоит в одиночестве, потом понимает, что он сам виноват, что Брунгильда от него ушла, и решает, что ему одному плохо и скучно. Только бы вернулась та, чьи тонкие пальчики так властно и нежно дотрагиваются до его клавиш, – он непременно, непременно станет вести себя совсем по-другому. Так, чтобы она была довольна и счастлива.

Брунгильда встала из-за инструмента, не оборачиваясь, левой рукой опустила крышку, погрузившую во тьму белые и черные клавиши, и сказала:

– Конечно, мы едем. Правда, сестричка?

Мура захлопала в ладоши, схватила экспериментальный бутерброд и испачканную клеенку и выбежала из гостиной.

Через полчаса, получив от Елизаветы Викентьевны подробные инструкции – дальше указанного маршрута не заезжать, быть внимательными и аккуратными, друг от друга не отходить, Брунгильде беречь Муру, она еще маленькая, – барышни, от души расцеловав мать в обе щеки, уже сбегали по лестнице и на ходу решали – каким путем они поедут в магазины на Невском?

Извозчик, сразу попавшийся им на глаза, остановился и с улыбкой наблюдал, как барышни усаживаются в коляску. Достойный, пожилой извозчик располагал к тому, чтобы продемонстрировать свою взрослость и самостоятельность.

– Ты братец, чей будешь? – спросила Брунгильда.

– Извозный двор Макарова, барышня. Куда прикажете?

– Будь любезен, на Невский, к Литейному. В галантерейную лавку Кукарекина.

– И если можно, самой красивой и длинной дорогой, – добавила Мура, рассмеявшись.

Барышни ехали по городу, рассматривая вывески, названия магазинов. Броские плакаты красовались на вагонах конок, облепляли специальные вращающиеся киоски на углах улиц. Рекламировалось все: вина, лекарства, новые ткани, кафешантанные представления, театры. Увидев огромный портрет Константина Варламова на одной из тумб, Мура недовольно отвернулась – по ее вине так и не пришлось им увидеть актера в роли Берендея. Ближе к Невскому реклама становилась все более назойливой, на Невском вывескам уже не хватало двух нижних этажей, и они, аляповатые и грубые, бесцеремонно занимали фасады домов до самой крыши. И хотя бразильский кофе, богемский хрусталь и венская мебель барышень не интересовали, смотреть на фасады зданий было намного интереснее, чем вниз. Дорога из-за небольшого мороза расквасилась, утоптанный снег превратился в кашу, смешанную с сеном, бумагами, конским навозом. В ноздри лез запах далекий от парфюмерного, но и в нем барышни находили что-то приятное, волнующее, весеннее.

Брунгильда читала сестре вывески: «Фортепьянист и роялист», «Продажа разных мук», «Портной Иван Доброхотов из иностранцев». Вдоволь посмеявшись, она, наконец, нашла что-то заслуживающее внимания и указала Муре на яркую вывеску: «Пробуйте цветочные глицериновыя мыла парфюмерной фабрики Г. А. Брюгера».

В магазинах, около которых останавливался по требованию симпатичных барышень извозчик, Брунгильда и Мура перво-наперво спрашивали «глицериновыя мыла Брюгера» – лавандовые, жасминовые, земляничные, ландышевые. Они придирчиво изучали гребни и заколки – металлические, целлулоидные, черепаховые, инкрустированные фальшивыми драгоценностями – бирюзой, жемчугом, золотом, рассматривали зеркальца в красиво расписанных рамках... Мура поражалась, с каким достоинством держит себя Брунгильда с приказчиками: она нисколько не робела, говорила солидным тоном, который не позволял приказчикам фамильярничать. Когда сестры убедились, что им есть что предложить Елизавете Викентьевне, они решили отправится домой.

Жаль было расставаться с нарядным Невским – и зимой он оставался прекрасным. Сколько великолепных зданий здесь, сколько магазинов. А строительство продолжается! Скоро напротив Аничкова дворца появится огромный Елисеевский магазин – такой же, как в Москве, если не лучше. Пусть Невский проспект меняется – он всегда останется главной витриной города, по его широкой булыжной мостовой всегда будут проноситься богатые экипажи – с красивыми женщинами и неотразимыми молодыми людьми. Они – будущее России, без них – немыслима столица, ее роскошь и сила.

Так думала Мура, пока коляска ехала по Невскому. Вскоре они свернули на боковую улицу, перебрались через канал и повернули налево. Тут барышни заметили впереди толпу людей, перегородивших улицу. Подъехав поближе, они убедились, что дорога перекрыта. Им навстречу шел городовой – хмурый, встревоженный.

– Прошу разворачиваться, здесь временно проезда нет, – сказал он, тут за его спиной раздались громкие, яростные крики, он обернулся на секунду и снова обратился к барышням, – ничего не поделаешь, придется прибегнуть к силе. Студенты бузят. Требуют от правительства поддержки буров. Лучше б учились да думали о пользе для России. Еще раз прошу прощения. Поверните, слева под арку есть сквозной проезд – до Большой Вельможной. Извозчик развернулся и аккуратно вписался в арочный проем. Проехав еще через три двора, вывернул с большими предосторожностями на Большую Вельможную.

– Так это и есть Большая Вельможная? – спросила Мура. – Кажется, где-то здесь живет доктор Коровкин.

Извозчик придержал лошадь и обернулся к своим симпатичным седокам:

– Кто такой доктор Коровкин, я не знаю. А вот что здесь находится знаменитый особняк князя Ордынского, так это могу точно показать.

– Чем же он знаменит, братец? – снисходительно поинтересовалась Брунгильда.

– Неужели вы не читали в газетах? Все мои седоки только об этом и говорят. – Извозчик совсем уже ехал шагом. – Кто говорит, люди там исчезают. Кто говорит, ночью бродит призрак, то ли женского полу, то ли монах... Если хотите рассмотреть особняк, скажите, я остановлю.

– Да, останови, братец, пожалуйста, – попросила Мура, не глядя на сестру.

Обычный особняк, есть в Петербурге и побогаче. В нем явно никто не живет. Никаких признаков жизни. Каково ж было их удивление, когда парадная дверь открылась и на крыльце показался человек в темной шинели и в фуражке. Человек спустился по ступеням крыльца и направился к воротам – он явно заинтересовался нежданными посетителями. Мура спрыгнула на тротуар. Обитатель особняка, пожилой мужчина лет тридцати пяти, внимательно осмотрел Муру и вежливо спросил:

– Что вам угодно, барышня? Хозяев нет.

– Мы, любезный, просто проезжали мимо. И остановились посмотреть на это архитектурное чудо.

Человек скривился и перевел взгляд на Брунгильду, Мура тоже обернулась. Брун-гильда сидела как-то необычно, вполоборота к говорящим, изящно положив вынутую из муфты правую руку на боковую стенку, взгляд ее, немного отуманенный, скользил поверх голов Муры и ее собеседника. Отметив про себя, что рука у Брунгильды – от плеча до безвольно упавшей кисти в перчатке – красоты необыкновенной, Мура вновь обратила взор к человеку за оградой. Его лицо изменилось, расправились складки лба и щек, высвети лись странным светом серые глаза. «Вот она, волшебная сила настоящей женщины, ее неотразимые чары!» – вздохнула про себя Мура.

– Неужели только вы остались в этом огромном доме? Один-одинешенек? – спросила ласково Мура.

– Мне не привыкать, барышня, такая у меня служба, – ответил странный сторож и снова перевел взгляд на Брунгильду.

Мура еще раз обернулась и только тут поняла, что происходило за ее спиной: там непонятным образом оживала прямо на глазах знаменитая картина Крамского «Неизвестная» – чудесная женщина слегка повела головой, ее отрешенный взгляд упал на человека за оградой, и она чуть улыбнулась.

Мура повернулась к ограде: странный сторож, явно смущенный, с трудом оторвал взгляд от Брунгильды и сказал:

– Не жалейте меня, барышня, я не совсем один в этом доме. Там еще есть попугай.

– Попугай? – всплеснула руками Мура. – Откуда? Зачем он вам?

– Он мне не нужен, но живую тварь не могу выбросить на мороз. Зима. Вот и хозяева, уезжая, побоялись вести ее в дальние края – не выжила бы заморская птица.

Человек за оградой снова перевел взгляд на Брунгильду, по-прежнему загадочно улыбающуюся и время от времени вскидывающую роскошные ресницы, и, осмелев, предложил:

– Может быть, барышням угодно взять с собой птичку – она красивая.

– Да, я хочу, чтобы у меня был попугай, – произнесла кокетливо Мура, стараясь копировать сестру. Но сторож не обратил на ее попытки никакого внимания.

– Друг мой, – неожиданно разомкнула уста Брунгильда, и ее чарующе музыкальный голос поразил сестру, – мы были бы рады принять от вас такой подарок.

Сторож расплылся в улыбке и поклонился.

– Я готов показать вам эту птицу, я даже не знаю, чем ее кормить, только воду наливаю, – обратился он к Брунгильде через голову Муры.

Брунгильда не пошевелилась. Зато Мура как можно вкрадчивее предложила:

– Я, я, если вы не возражаете, посмотрю на птицу. Если она еще жива, мы возьмем ее непременно.

Сторож повел Муру к крыльцу, время от времени оборачиваясь на оставшуюся в коляске Брунгильду, – красавица молча улыбалась, и только немного спустя до Муры донесся ее звучный голос:

– Побыстрее, душа моя! Не задерживайся.

Мура помахала с крыльца рукой сестре и вступила в темный холл. На столике слева горела свеча – направо уходила широкая лестница. Поколебавшись с минуту, странный сторож сказал Муре:

– Возьмите подсвечник, хотя наверху довольно светло. На всякий случай. Подниметесь по лестнице, направо пройдете через две двери и увидите слева вход в кабинете князя. Там, слева от письменного стола, на полке – клетка с попугаем. На нее наброшен кусок черной ткани. Прошу прощения, но сопровождать вас не могу. Не имею права оставить свой пост.

Человек поклонился и остался смотреть, как Мура поднимается по лестнице, но когда она скрылась за поворотом, сторож вышел из дома и устремился к стоящей у ворот коляске. Какой там к черту попугай, если такая необыкновенная птица, такая изумительная красавица осчастливила его своей неземной улыбкой и благосклонным взглядом!

Мура тем временем оказалась в кабинете князя Ордынского. Свечи ей не пригодились, она их погасила. В кабинете, несмотря на зашторенные окна, было достаточно светло. Мура остановилась посреди кабинета, осмотрелась. Клетка стояла там, где и сказал сторож. Всюду следы поспешного отъезда – мебель сдвинута, книги валяются на полу. Мура подошла к подоконнику и взяла в руки тяжелый кожаный том с темными металлическими уголками. «Оповедь» – прочитала она, пролистала несколько шершавых желтых страниц и положила книгу на место. Она еще раз обвела взглядом кабинет и увидела на противоположной стене икону – Богоматерь с младенцем. Ей почему-то захотелось дотронуться до этой иконы. Она сняла перчатки и положила их поверх «Оповеди». Обогнув стол, она мимоходом приподняла ткань, укрывавшую попугая, увидела, как он встрепенулся, и тут же опустила ткань. Потом приблизилась к иконе, встала на цыпочки и провела правой рукой по темному серебряному окладу – необыкновенное чувство владело ей, необъяснимый прилив нежности. И выразить его можно было, не боясь чужих глаз, – чувствуя ладонью прохладу металла, окружающего божественный лик.

Тут Мура вдруг услышала странный звук, скорее скрип, отдернула руку и отскочила, наткнувшись на письменный стол. Скрип не прекращался, и Мура с ужасом смотрела, как изображение Богоматери с младенцем вместе с окладом стало медленно съезжать вниз, а за ним в углублении ковчежца стало выступать что-то другое. Сначала синее небо с вершинами елей и небольшой храм на круглой горке, потом полукруг золотого нимба, а потом и юное мужское лицо. Наконец вся картина открылась целиком, движение и скрип прекратились. Мура, ни жива ни мертва, сделала шаг вперед, чтобы рассмотреть таинственное изображение. На голове прекрасного юноши сияла корона. На куполе храма сверкали крест и месяц. Вокруг нимба шли алой краской выписанные слова: «ЦАРЬ ВСЕЯ РУСИ ВАСИЛИЙ СМИРЕННЫЙ, СВЯТОЙ ФЕОДОР БОРИСОВИЧ».

Мура оглянулась на дверь кабинета, прислушалась. В доме стояла полная тишина. В этой тишине она ощущала, как колотится ее сердце, как нарастает в душе страх, как пыльный всеми покинутый кабинет становится все более зловещим и опасным. Она не знала, как ей дальше быть, – перевела дух и решила как можно скорее уходить отсюда. Она взяла клетку с попугаем, захлопавшим крыльями, подбежала к подоконнику, схватила перчатки, сунула их в карман и, забрав подсвечник, быстрым шагом устремилась вниз.

В холле у дверей никого не было. Мура отдышалась, поставила подсвечник на столик, поглядела в зеркало. И медленно открыла дверь на улицу.

Брунгильда, увидев ее на крыльце, замахала рукой. Беседовавший с ней сторож благожелательно смотрел на приближающуюся Муру.

– Жива, жива птичка, – заметил он удовлетворенно, – разве не Божье дело спасти душу живую, пусть и пернатую?

Он помог Муре подняться в коляску, передал ей клетку с попугаем.

Хорошо, что сегодня тепло, – сказал он, – если быстро поедете, довезете в полной сохранности.

– Свечи я поставила на столик в холле...

Мура отвела глаза. Она дрожала от нетерпения – поскорей бы уехать, чтобы сторож не смог ее найти: неизвестно, как он отнесется к тому, что она натворила в кабинете?

– Признайтесь, барышня, – он явно не желал прерывать приятное знакомство, – страшновато было?

– Нет, не очень, – Мура прижалась к сестре.

– Ну, ничего, я и сам чувствую себя там не в своей тарелке, неприятный дом, жутковатый.

– Позвольте вас поблагодарить, друг мой, – пропела Брунгильда, – за вашу любезность. Кто знает, может быть, мы еще увидимся...

Она многозначительно улыбнулась и протянула ему руку в перчатке. Но так, чтобы он смог дотянуться губами только до самых кончиков пальцев.

– Езжай, братец, – обратилась она к извозчику и отвернулась так, чтобы человек у ворот увидел ее точеный профи ль.

Плечи извозчика расслабились: все время пока молоденькая барышня находилась в доме, он испытывал напряжение и теперь с удовольствием тронул свою сытую гладкую лошадку. Барышни поминутно просили его, чтобы он ехал как можно быстрее и самым коротким путем.

Через полчаса они входили в свою квартиру, смеясь и наперебой рассказывая Елизавете Викентьевне о необычном приключении. Они снимали свои шапочки, шарфы, пальто, ботинки, заглядывали в зеркало, а потом, все также смеясь и успокаивая мать, не ожидавшую от своих воспитанных дочерей подобной самостоятельности, последовали за нею в гостиную.

В гостиной сидела за столом незнакомая пожилая женщина с приятным лицом – она приветливо улыбалась, переводя взгляд с одной девушки на другую.

– Позвольте представить вам, Полина Тихоновна, моих дочерей – Брунгильда и Мура. Полина Тихоновна, девочки, тетушка нашего дорогого Клима Кирилловича.

– Много наслышана, – сказала тетушка, – рада знакомству.

– Мы ждем Клима Кирилловича к вечеру. Надеемся, он в добром здравии, – радостно улыбнулась Мура и, не сдержав нетерпения, обратилась к Елизавете Викентьевне. – Мама, а можно мы прямо сейчас откроем попугая?

– Открывайте, мне и самой любопытно на него взглянуть.

Мура водрузила клетку на стол и сняла с нее плотную черную ткань. На жердочке сидел довольно крупный белый попугай, опустив вниз свою горделивую голову. Через мгновение он встряхнулся, распустил высокий веерообразный хохолок, повернул голову набок, вытаращил на Муру свой круглый черный глаз, захлопал крыльями и огласил гостиную громкими резкими звуками.

– Ры-мы-ны-ды-рры!

Мура с Брунгильдой бросились, хохоча, на диван.

– Что он сказал? Что-то я не поняла? – спросила Елизавета Викентьевна.

И, как будто в ответ на ее реплику, попугай повторил:

– Ра-ма-на-да-рра-к!

Девушки снова захохотали и захлопали в ладоши.

Однако Елизавета Викентьевна и Полина Тихоновна, глядя друг на друга, смеяться не собирались.

– Если он повторит еще раз и подтвердит мои подозрения... – начала было Елизавета Викентьевна.

– Что ж здесь неясного? – вздохнула Полина Тихоновна. – Мне кажется, он вполне отчетливо говорит по-русски: Романов – дурак.

Елизавета Викентьевна всплеснула руками и опустилась на стул.

– Только революционных попугаев нам и не хватало! Быстро, негодницы, признавайтесь, у каких-таких террористов-бомбистов вы взяли эту противную птицу! Думали обмануть меня баснями про князя? Это ж надо такое придумать – попугай князя Ордынского!

– Милая Елизавета Викентьевна, – раздался в наступившей тишине голос Полины Тихоновны. – Самое смешное, что такой князь, действительно, есть. То есть был. И особняк его не очень далеко от нашей с Климом Кирилловичем квартиры.

Все молча уставились на попугая, который соскочил с жердочки и начал поддевать клювом пустое блюдце на дне клетки.

– Да еще и Клима Кирилловича арестовали, – вздохнула Елизавета Викентьевна. – Как арестовали? За что? – в один голос вскричали вскочившие с дивана барышни.

Глава 10

Утром этого же дня в наидурнейшем расположении духа шеф сверхсекретного бюро Департамента полиции подходил к полицейскому участку, где его должны были ждать следователь Вирхов и оставленный – для раздумий и избавления от спеси – подозреваемый доктор Коровкин. Вчера он так и не признался в том, что в рождественскую ночь в булочной Ширханова что-то нашел в пеленке подброшенного младенца и скрыл от следствия. Господин Пановский отдал распоряжение оставить упрямого доктора, надменно отвечавшего, слишком надменно и независимо. Сам же не очень-то горел на службе: велел снять с доктора все антропометрические данные по методу Бертильона, сфотографировать и приобщить данные к картотеке. Оба злобно и молча отреагировали на указание Пановского, что и неудивительно – доктор, конечно, не очень походил на преступника, но Пановскому хотелось побольнее досадить ему за чванливые ответы.

Видите ли, они сильно оскорбляются от незаслуженных подозрений! Паршивая в России интеллигенция, паршивая, так и норовит поперек власти гнуть свое... Не доведет это до добра. Тем более что университеты размножают подобную заразу в ужасающих размерах... Как будто забыли, к чему анархические штучки ведут: двадцать лет назад ни за что ни про что бросили бомбу в лучшего Государя – и ничему не научило их кровавое преступление, продолжают народ мутить... Ох, дождутся-доиграются...

С мрачными мыслями господин Пановский вошел в приемную, рявкнул вскочившему письмоводителю: «Очистить помещение, черт возьми!» Письмоводитель зашипел на сидящего в углу посетителя мещанского вида, замахал руками в сторону дверей, потом бросился к кабинету Карла Иваныча Вирхова, открыл дверь и торопливо сказал:

– Господин следователь, к вам господин Пановский. Просят всех посторонних удалиться.

Пановский отстранил испуганного письмоводителя от двери и прошел в кабинет Вирхова, остановился посередине и, покачиваясь на длинных кривоватых ногах, уставился, раздувая ноздри, на сидевшую в кабинете женщину, – худощавую, неброско одетую, держащую себя с достоинством столбовой дворянки. Женщина поднялась со стула, попрощалась с Карлом Иванычем и прошла мимо Пановского, как мимо пустого места.

Шеф сверхсекретного бюро прошел вперед и сел за стол следователя. Положив перед собой портфель, он нажал кнопку электрического звонка и, когда в дверях появился подобострастно улыбающийся письмоводитель, скомандовал:

– Срочно доставить в кабинет на допрос задержанного Коровкина.

Письмоводитель скрылся.

Пановский достал из папки протоколы и отчеты, которые вчера к ночи принесли ему агенты, посетившие еще вчера, вместе с ним, уже ближе к вечеру, Востряковых. Шеф сверхсекретного бюро сам тщательно осмотрел дурацкую витрину и, в первую очередь, корзину, колыбель... Поиски в витрине – ее с заметным нежеланием открыл мрачный управляющий, помрачневший еще больше, когда Пановскии уронил во время осмотра ослика на колыбель, – результатов не дали. Агентов Пановский оставил там для более пристрастного опроса управляющего ширхановской булочной, его жены и прислуги. Утром, в своей конторе, Пановский внимательно изучил отчеты агентов – никаких противоречий в показаниях он не нашел. Но не мешало еще раз свежим оком взглянуть на бумаги перед допросом доктора.

Клим Кириллович, проведший в кутузке полицейского участка новогоднюю ночь, в сопровождении полицейского вошел в кабинет Вирхова. Следователь стоял у окна с безучастным видом.

– Ну что, милостивый государь, – сказал Пановский, упиваясь своей властью, – одумались? Небось в своей чистой постели ночевать-то лучше, чем здесь? Очень советую чистосердечно признаться. Сами видите, дело серьезное,

– Я готов помочь следствию, если вы утверждаете, что это дело государственной важности, но я совершенно не понимаю, о чем идет речь. Вы ищете медальон? Медальона на шее ребенка не было, в пеленке я тоже его не видел.

– Если вы взяли то, что было вместе с ребенком, вы прекрасно представляете, о чем речь.

– А вы уверены, что эта вещь там была?

– С большой вероятностью, – неуверенно сказал Пановский, вспомнив про ненайденный тайник в кабинете князя Ордынского, и повторил, – с очень большой вероятностью.

– Послушайте, – как можно миролюбивее заговорил Клим Кириллович, – я не знаю, как вас убедить в своей невиновности. Но ведь то, что вы ищете, могло и закатиться под спину младенца, медальон, например, или записка... Я ведь не вытряхивал пеленку, я только произвел внешний осмотр ребенка, попытался прослушать сердце.

Пановский выжидательно смотрел на доктора, постукивая толстыми короткими пальцами по столешнице.

– Вполне возможно, – голос Клима Кирилловича стал более уверенным, – то, что вы ищете, так и продолжает находиться вместе с ребенком. В пеленке. В морге.

Пановский прекратил барабанить пальцами по столу и взглянул на следователя Вирхова.

– Эту версию мы тоже проверим, – задумчиво протянул он и после минутного молчания сложил бумаги в портфель, встал из-за стола и распорядился: – Господин следователь, измените подозреваемому меру пресечения на домашний арест. Или нет, такая мера, пожалуй, повредит его профессиональной репутации. Пусть напишет обязательство явиться в участок по первому требованию.

Карл Иваныч пододвинул доктору лист чистой бумаги. Клим Кириллович написал требуемое, отвесил всем общий поклон и молча вышел за дверь.

– А теперь, уважаемый Карл Иваныч, напомните мне, в морге какой больницы пребывает тело мертвого младенца?

– Господин Пановский, – замялся следователь, – это уже не имеет значения...

– Да яснее же выражайтесь, черт возьми, – вспылил опять Пановский, – я сам решу, что имеет значение.

– Вот, взгляните, «Санкт-Петербургские ведомости» напечатали сообщение.

Он ткнул пальцем в малюсенькую блеклую заметочку в несколько строк внизу газетной полосы. Господин Пановский достал очки и прочел вслух:

«Два дня назад труп несчастного младенца мужского пола, подброшенный в рождественскую ночь в витрину булочной Ширханова, что на углу Н-ского проспекта и Большой Вельможной улицы, забранный из морга Обуховской больницы сердобольным монахом, был предан земле у ограды Волкова кладбища».

Пановский повертел в руках газету, потом перевернул страницы и с досадой констатировал:

– Так, газета-то вышла в свет 29 декабря. Что ж вы молчали до сих пор?

– Вы же искали не ребенка, а что-то другое, да и сам я лишь сегодня утром наткнулся на эту заметочку.

– Голову даю на отсечение, что в этой чертовой больнице не удосужились даже спросить имени монаха! – Пановский пришел в ярость. Он мерил быстрыми шагами кабинет Вирхова. – Вся страна такая разгильдяйская, дурочка благодушная. Как только дорвется до христианского умиления под водочку – так о законах, инструкциях и циркулярах и слышать не хочет. Слезами обливается, добрые дела делая...

Пановский, распаляясь все больше и больше, вскидывал взгляд на Вирхова, но Карл Иваныч с непроницаемым лицом продолжал стоять у окна.

– Ну что, – наконец остановившись, выкрикнул Пановский, – не понимаете? Не догадываетесь, что мне нужна пара-тройка ваших людей?

– Они будут предоставлены в ваше распоряжение сию же минуту. – Вирхов нажал кнопку электрического звонка и скомандовал заглянувшему письмоводителю: – Трех полицейских в распоряжение господина Пановского, срочно.

Пановский схватил шапку, портфель с бумагами и скорым шагом вышел из кабинета Вирхова. Потом постоял в приемной, глядя в пол и переминаясь с ноги на ногу, пока пред ним не предстали трое дюжих молодцов.

На улице Пановский остановил извозчика и велел ему отправляться вперед, еще не решив, куда же надо срочно мчаться. Внутренний голос подсказывал ему – на Волкове кладбище, и Пановский крикнул в спину извозчика:

– Ну что ты, дурень, плетешься? Живей, живей тебе говорят – к Волкову кладбищу!

Извозчик втянул голову в плечи, хлестнул кнутом лошадь, из-под колес брызнула вонючая грязь.

День стоял солнечный, теплый, снег на кладбище поражал необыкновенной белизной. «Только живые могут поганить естественную красоту природы, а мертвые ведут себя лучше», – подумал Пановский, энергичным шагом вступая на территорию кладбища. Полицейские шли, не отставая, за ним.

– Эй, эй, есть тут кто? – Пановский забарабанил руками и ногами в дверь дома смотрителя.

Не дождавшись ответа, он двинулся мимо маленькой церковки и немного погодя увидел согбенную спину смотрителя – тот разгребал деревянной лопатой снег на дорожке у гранитного обелиска…

Услышав шум, смотритель обернулся, выпрямился, оперся на лопату и стал разглядывать приближающихся посетителей.

– Кого ищем, люди добрые? – спросил он без всякого удивления и страха.

– Покажи-ка нам, братец, одну могилку. Детскую. На днях здесь монах предал земле труп подкидыша. Знаешь ли, где она?

– А как не знать? – ответил охотно смотритель. – Вон, если прямо идти до поворота, а там чуть-чуть вниз в овражец, там и будет эта самая могилка. Монах-то и присматривает за ней, на днях его видел со свечами, молящегося. Прямо на снегу стоял на коленях.

– Ладно, ладно, хватит болтать, – прервал разговорчивого старика Пановский, – ты бери лопату и следуй за нами.

Шеф сверхсекретного бюро в сопровождении полицейских и смотрителя быстрым шагом направился по скрипящим дорожкам, приминая черными сапогами сверкающий на солнце и немного осевший снежок. Дойдя до указанного поворота, Пановский стал спускаться по пологой стороне оснеженного овражца, ставя ступни боком, и увидел метрах в десяти слева припорошенный снегом холмик.

– Вот, вот она, ваша могилка, – подтвердил из-за спины смотритель.

Никакого монаха, конечно, здесь не было, не было и свеч, даже их остатков.

– Слушайте меня внимательно, – скомандовал Пановский. – Сейчас будем производить эксгумацию трупа. – Он повернулся к смотрителю: – Бери-ка, дружок, лопату и приступай. Мы должны поднять из могилы гроб с младенцем.

Смотритель было засомневался, но бумага с гербовой печатью, сунутая ему под нос грозным господином, подействовала. Он поплевал на руки, надел рукавицы и приступил к вскрытию могилки.

Странное чувство испытывал господин Пановский, наблюдая за работой кладбищенского смотрителя. Странно было, что деревянной лопатой, предназначенной, в общем-то, для сгребания снега, тот легко справлялся с землей – а она ведь должна быть мерзлой... Сторож вырыл уже порядочную яму в половину человеческого роста, а земля оставалась все такой же податливой. Впрочем, скоро лопата ударилась о что-то твердое, и сторож нагнулся, расчищая крышку маленького гробика, показавшегося среди комьев земли. Потом он поддел ручкой лопаты под стенку ящика и спросил, подняв голову к Пановскому:

– Вынимать, что ли? Или прямо здесь открывать?

– Открывай прямо там, – ответил Пановский.

Смотритель вынул из кармана тулупа железную скобу, поддел крышку гроба, и взорам присутствующих открылась печальная картина: маленькое продолговатое тело покоилось на дне гроба, завернуто оно было, как в одеяльце, в шерстяную шаль. Уголок шали спускался с головы на середину тельца, из-под этого уголка выглядывал краешек белой ткани.

Пановский, не выпуская из рук портфеля, спустился в вырытую яму и, осторожно взяв двумя пальцами в перчатке уголок шали с тканью, медленно отвел его вверх.

– Ах ты, черт! – закричал он. – Да, да, да! Нюх меня не подвел! Я был тысячу раз прав! И здесь младенца нет!

Пановский в ярости схватил шаль, тряхнул ее с остервенением – и на дно гроба выпало с грохотом березовое полешко. Из шали выскользнула и мягко спланировала на него белая тонкая пеленочка.

– Вот, вот изверги, что делают, – орал во все горло Пановский, – вот как православное кладбище оскорбляют! Бревна на погосте!

Он схватил пеленку и стал заталкивать ее в карман пальто. Потом схватил шаль, неловко повертел ее в руках – мешал портфель, с которым он не хотел расставаться, – и кинул шаль одному из полицейских.

– Неужели вампиры? – прошептал смотритель, успевший выбраться из ямы и отойти на безопасное расстояние.

Пановский протянул руку полицейским и с их помощью тоже выбрался наверх – подальше от березового полена. Он отряхнул брюки и уставился на смотрителя.

– Нет, не смотрите так на меня, – залебезил тот, – у нас никогда ничего не было такого, чтобы младенцев вырывали для ритуальных целей сатанинских...

– Какие там, к дьяволу, сатанинские ритуалы? – взревел Пановский и стал надвигаться на отступающего смотрителя. – Что ты городишь? По этапу хочешь пойти, Сибири-матушки не видел? Ах ты, гнида кладбищенская, пьянчуга могильная, фальшивые захоронения организовываешь? За сколько? Кто и сколько тебе заплатил за это бревно?

Смотритель рухнул на колени:

– Богом клянусь, ваше превосходительство, ваше сиятельство, ваша милость, господин генерал...

– Не клянись Богом, не поможет. Взять его!

Полицейские подошли к смотрителю и схватили его под микитки. Смотритель обмяк и не оказывал сопротивления – только беззвучно шевелил губами.

Пановский ходил кругами вокруг вырытой ямы, стараясь успокоиться и принять правильное решение.

Так, все его подозрения оказались правильными. В пеленке подброшенного в витрину младенца, – а это все-таки был похищенный ребенок княгини Ордынской! – до фальшивых похорон, очевидно, находился и тот самый документ, который так безрезультатно пытался он, Пановский, обнаружить все последние дни.

Документа в тайнике кабинета князя Ордынского давно нет. Не брал документа и доктор Коровкин. Но и ночку в кутузке провел не напрасно – за недобросовестный осмотр жертвы преступления. Он, видите ли, не вытряхивал пеленку. А надо было! Все бы давно закончилось.

Тот, кто инсценировал похороны детского трупа, очевидно, забрал и младенца – вместе с треклятым, опасным документом. А пеленочку оставил – в насмешку нам, сыскарям. Пеленочку и шаль предъявим участникам событий рождественской ночи, оказавшимся в ширхановской булочной. Уверен, они подтвердят, что тряпки именно те, которые они видели.

Но это все потом. Сейчас же надо решить, что делать с этим дурнем, если он еще не отдал Богу душу. Пановский взглянул на смотрителя кладбища.

– Отставить! – скомандовал он полицейским.

Те встряхнули уже надоевшее им своей тяжестью тело и утвердили старика на все еще полусогнутых ногах.

Пановский подошел к нему и, заложив правую руку за борт пальто, отчетливо произнес, смотря прямо в бегающие глаза:

– Если вспомнишь, что это был за монах, который тебя и всех нас одурачил, умрешь в своей постели, со словами вечной благодарности за мою милость.

– Это был монах по имени Авель. Кажется, с подворья Благозерского монастыря.

– Кажется или точно?

– Со страху, что от вас натерпелся, и сам уж сомневаюсь. Но ничего другого на память не приходит. Авель монах. Средних лет, высокий, благообразный, достойный.

– Очень благообразный, – прервал его язвительно Пановский, – поленья в гробу хоронит. Кто еще интересовался могилой?

– Были, были еще посетители, – забормотал обомлевший от ужаса смотритель. – Третьего дня или раньше две барышни с господином интересовались. Как раз монах на могиле молился.

– Какие барышни, какой господин, говори толком, – рявкнул Пановский.

– Обычные, в пальто, – вытаращил глаза смотритель.

– Толком, толком говори, – подгонял застывшую мысль кладбищенского служителя Пановский.

– Я и говорю, в пальто, с воротниками. Муфты еще большие, а ботиночки тонкие. Они скользили, а барин их поддерживал. Тоже в пальто. В теплом. Молодой барин. И барышни сосем молодые, бледные только. – И, немного подумав, смотритель добавил: – Одна красивая очень. И пальто у нее коричневое.

– Они разговаривали с монахом?

– Да монах сразу ушел, как нас увидел. Так, постояли сами, помолчали, ни о чем таком не говорили.

О небольшой мзде, полученной от барина за оказанную услугу, он все-таки Пановскому не сообщил.

Когда Пановский убедился, что ничего более толкового, чем сообщение, что барышни были одеты в пальто, – не голыми же им зимой разъезжать, и не в летних платьях, – смотритель сказать не может, он повернулся спиной к старику, сделал знак полицейским и пошел прочь от фальшивой могилы, не слушая затихающие слова благодарности склонившегося чуть ли не до земли смотрителя.

Покинув кладбище, шеф сверхсекретного бюро устремился в морг Обуховской больницы. Ему повезло – удалось застать тех, кто дежурил в ночь с 25 на 26 декабря. Расспросы мало что дали – никаких посторонних предметов при ребенке обнаружено не было. Впрочем, польза от посещения была; сказанное служителями морга подтверждало, что кладбищенский смотритель не ошибся – 26 декабря, рано утром, безжизненное тельце ребенка забрал монах с Благозерского подворья, Авель, чтобы предать его земле. Служителей морга поразило, как бережно обращался монах с мертвым младенцем.

Вернувшись в участок Карла Иваныча Вирхова, шеф сверхсекретного бюро передал следователю пеленку и шаль и приказал вызвать для опознания этих вещей известных ему свидетелей. Пановский дождался доктора Коровкина и управляющего Вострякова, которые подтвердили, что шаль и пеленка – те самые, что были на младенце в роковую ночь.

Потом Пановский сел в коляску и поехал в свою контору. Весь путь он проделал молча, пытаясь выработать план дальнейших действий. Завтра с утра ему предстоял визит на подворье Благозерского монастыря. Русская святая братия требует особого подхода и обхождения. При всей своей непорочности святые отцы всегда себе на уме и иной раз – может быть, и из высших соображений – не идут навстречу пожеланиям светской власти, избегают оказывать ей содействие.

Шеф сверхсекретного бюро собирался послать человека в ближайший ресторан за бутылкой красного вина и закуской – и в тишине и тепле разработать подробный план на завтрашний день.

Но, подъезжая к зданию с вывеской польского торгового представительства, господин Пановский не догадывался, что через несколько минут ему будет нанесен сильнейший моральный удар.

В приемной на краешке стула сидел агент Сэртэ. В руках он держал несколько листов исписанной бумаги.

– Что такое?

Пановский остановился в недоумении, взглянув на агента, – сегодня в три часа пополудни тот сменился со своего поста в особняке князя Ордынского.

Агент вскочил, вытянулся по швам и доложил:

– Господин Пановский, примите рапорт о происшествии в особняке князя Ордынского. – Пройдите в мой кабинет, – холодно сказал Пановский и покинул приемную. Закрыв за собой дверь кабинета, агент приступил к сути дела:

– Здесь, в рапорте, все подробно изложено. Дежурство проходило спокойно. Сегодня около полудня у ворот остановилась коляска с двумя барышнями – по виду гимназистками, может, чуть старше. Я подошел спросить, что им надо, и в разговоре упомянул о попугае, оставшемся в доме. Одна из барышень выразила желание забрать птицу. – Я проводил ее в кабинет, она взяла клетку с попугаем и вышла из дома. В кабинете все оставалось так, как всегда. Однако перед окончанием дежурства я поднялся на второй этаж и в кабинете князя обнаружил пропажу – исчезла икона, та, что висела позади письменного стола. Обычная, образ Божьей матери с младенцем.

Пановский смотрел на говорящего агента с недоумением.

Агент Сэртэ это чувствовал и старался быть как можно более убедительным. Не мог же он рассказать о том, что пустил одну девчонку в дом, в кабинет князя. Тем более что никакой иконы она и не выносила – он своими собственными глазами видел, что она несла в руках, сойдя с крыльца, клетку с попугаем, и больше ничего. Икону так просто не спрячешь, в карман не положишь, под пальто не засунешь.

– Я все-таки подозреваю, – продолжал он наступательно, – что в доме есть потайные ходы. Кто-то побывал в кабинете. Другого объяснения нет. Я не покидал своего поста ни на минуту.

Пановский повертел в руках исписанные агентом листки бумаги, бросил их на край стола и, расстегнув пальто, опустился в кресло.

– Подробное описание барышень в рапорте имеется? – И язвительно добавил: – Они в пальто были?

– Так точно, – недоуменно подтвердил Сэртэ. – В коричневых пальто. Сукно цвета беж, отделаны темно-коричневым шнурком. Шапочки – беличьи.

– Они были одни, их никто не сопровождал?

– Они подъехали к воротам на извозчике без сопровождающих, одна постарше, в дом заходила младшая, совсем девочка, лет пятнадцати. Барышни интеллигентные, приличного достатка. Особых примет нет, обычные барышни.

– Номер извозчика записал? – отрывисто спросил Пановский, занятый своими мыслями, – опять таинственные барышни, каким-то образом связанные с Ордынским.

– Так точно, господин Пановский, номер указан в рапорте, – ответил агент.

– Можете быть свободны...

Когда агент вышел из кабинета, Пановский продолжил размышлять о барышнях. Случайно или не случайно какие-то барышни у особняка князя Ордынского? Скорее всего, действовала одна барышня, вторая могла быть компаньонкой, наперсницей. Хотя и посвященной в тайну. Случайно или не случайно барышня нашла повод проникнуть в кабинет князя?

Господин Пановский плохо верил в случайности. Но и поверить в то, что какие-то гимназистки могут, как настоящие шпионки, проникать в охраняемые здания, отыскивать тайники и похищать оттуда документы – тоже было весьма затруднительно. Возможно, за ними кто-то стоял. Неужели-таки враги и тайные наследники Ордынских действительно здесь замешаны?

А если документ не был в пеленке, закопанной в могиле? Тогда и искать монаха глумливого бесполезно. А. может быть, именно он подослал гимназистку в особняк? Пановский пролистал донесения агентов – ни в одном из них не упоминалось, что вокруг дома крутился какой-нибудь монах, да и описания девицы, побывавшей в кабинете князя, ни в каких других рапортах не встречались. Есть ли вообще связь между гимназистками, монахом, возможными претендентами на наследство Ордынского?

Господин Пановский наконец встал с кресла, снял пальто, вызвал звонком помощника. Он приказал ему доставить из ближайшего ресторана бутылку красного вина и что-нибудь горячее. Страшно проголодался за этот день шеф сверхсекретного бюро. Ему надо было успокоиться и хорошенько подумать, с чего начать завтрашнее утро. Спать придется в эту ночь на диване в кабинете.

Глава 11

Профессор Муромцев по раз и навсегда установленному обычаю, нарушавшемуся крайне редко, обедал дома. Вернувшись из университетской лаборатории, он продолжал размышлять над странными результатами, полученными в серии опытов с рентгеновским аппаратом, и не сразу заметил, что в квартире стоит непривычная тишина. Елизавета Викентьевна не вышла ему навстречу со своей неизменной мягкой улыбкой, подтверждающей, что мир незыблем и несокрушим. Не высовывали своих хорошеньких головок в переднюю и его непоседливые девочки, перенявшие от матери привычку встречать отца с ласковой предупредительностью. Уже у дверей гостиной он вскользь отметил эти настораживающие странности, а едва Николай Николаевич открыл дверь в гостиную, на него устремились четыре пары удивленных и испуганных глаз. Одинаковое выражение сильного потрясения, застывшее на женских лицах, так поразило его, что он не сразу приветствовал Полину Тихоновну.

Первой опомнилась Елизавета Викентьевна.

– Клим Кириллович арестован. – Отсутствие малейшего намека на улыбку в глазах жены сказало Николаю Николаевичу о степени ее тревоги больше, чем любые возможные слова.

Николай Николаевич, забыв об обеде, прошел к своему креслу и уселся в него, сопровождаемый отчаянными взглядами перепуганных женщин.

По его просьбе Полина Тихоновна вновь подробно изложила все, что произошло у них на квартире вчера.

– Я надеялась, все прояснится. Но Клим не вернулся домой, и я, спустя сутки, решила обратиться за советом к вам, в Петербурге у нас нет более близких людей.

Профессор Муромцев встал со своего кресла, подошел к Полине Тихоновне и наклонился над ней.

– Вы поступили правильно, обратившись к нам. Попробуем прояснить ситуацию... Итак, уважаемая Полина Тихоновна, обыск проводил следователь из вашего полицейского участка?

– Нет, – она подняла ясные глаза, – наш следователь присутствовал при обыске, но перетряхивали вещи другие люди.

– Что за люди? Кто-то отдавал им распоряжения?

– Обыск производили люди в штатском, без формы, я не могла понять, кто они. А руководил ими человек, предъявивший мне документ, фамилию я запамятовала, – Полина Тихоновна досадливо поморщилась, недовольная собой, – в документе говорилась о его особых чрезвычайных полномочиях.

– Так, а разрешение на обыск вам предъявляли?

– Нет, его я не видела.

Полина Тихоновна даже губу прикусила, расстроенная своей вчерашней непредусмотрительностью, как она могла не спросить про ордер на обыск.

– Неужели обыск проводился без разрешения? Наверное, так, в противном случае вам его наверняка бы предъявили. И проводился людьми, наделенными особыми полномочиями. Получается, что речь идет о деле государственной важности, не так ли? – продолжал наседать профессор.

– Я ума не приложу, – окончательно расстроилась Полина Тихоновна, – как Климушка мог быть связан с подобными делами.

– Будем мыслить аналитически, – продолжил профессор. – Что может являться делом государственной важности? Рассмотрим все варианты по порядку, тогда и поймем, откуда ветер дует и что мы можем предпринять в данных обстоятельствах. Во-первых, покушение на Императора с целью его убийства. Во-вторых, шпионаж в пользу иностранного государства и выдача государственных тайн. В третьих – участие в революционном заговоре.

Полина Тихоновна всплеснула руками и молча уставилась на профессора.

– Дорогая Полина Тихоновна, подумайте хорошенько, что из перечисленного могло хотя бы теоретически иметь место. Просто так сотрудники секретных организаций, наделенные чрезвычайными полномочиями, не врываются в частные квартиры. Да еще при поддержке полицейских, – Николай Николаевич замолчал в ожидании ответа.

– Карл Иванович Вирхов, наш следователь, мне кажется, не поддерживал тех, кто проводил обыск. Он вел себя отстраненно, – осторожно заметила Полина Тихоновна после некоторой паузы.

– Может быть, оробел от таких неприятностей, обнаруженных на вверенной ему территории?

– По моим наблюдениям, – все так же осторожно продолжила Полина Тихоновна, – он не оробел. У меня создалось ощущение, что он не верил в виновность Климушки и его причастность к каким-то преступлениям.

– Поймите меня правильно, но я должен знать, чем вы можете подкрепить свои ощущения, какими фактами? – настойчиво вопрошал профессор.

Он продолжал стоять около дивана, на котором рядом с Елизаветой Викентьевной расположилась их неожиданная гостья.

– Николай Николаевич, – мягко вмешалась Елизавета Викентьевна, – иной раз и фактов не надо, интуиция подсказывает, и безошибочно. – И она плавным успокаивающим движением руки коснулась предплечья Полины Тихоновны.

– Согласен, роль интуиция велика, – не стал спорить с женой Муромцев, голос его заметно подобрел, он отошел от дивана и вновь уселся в свое кресло. – Но, – повернулся он к приободрившейся Полине Тихоновне, – мне хотелось бы опираться и на конкретные факты.

– Не знаю, можно ли считать это фактом, – засомневалась Полина Тихоновна. Она наклонила голову к левому плечу, и брови ее удивленно поползли вверх, словно она и сама недоумевала по поводу того, о чем собиралась сказать своим доброжелательным слушателям. Наконец Полина Тихоновна решилась и, понизив зачем-то голос, произнесла, почти шепотом: – В какой-то момент Карл Иваныч покрутил пальцем у виска – дескать, не все в порядке с головой у них. – И Полина Тихоновна воспроизвела жест Вирхова. – Вот так.

– Покрутил пальцем? – Николай Николаевич на какое-то время застыл в изумлении. Потом, нахмурившись, продолжил свой допрос: – А в какой момент? Что тогда происходило?

– Сейчас припомню... Да, подручные главного ползали по полу и простукивали половицы, а сам он, начальник, судя по всему, рылся в книгах Климушки в его кабинете. Он потом вышел и злорадно потрясал старинной книгой – Климушка собирает травники, рецепты старые. – Полина Тихоновна помолчала, старясь полностью припомнить оказавшуюся столь важной сцену. – Он, начальник этот, весь покраснел от негодования, его трясло и слюна изо рта летела, он говорил что-то угрожающее о лечебниках, о ниточках... О том, что они выведут его на след...

– О лечебниках? – Николай Николаевич снова задумался. – А не пользовался ли Клим Кириллович в своей практике какими-нибудь недозволенными рецептами?

– Что вы, Николай Николаевич, – Полина Тихоновна отпрянула к спинке дивана и перекрестилась. – Климушка все исполнял по науке. А старые книги покупал просто для интереса.

– Хм, очень, очень странно, – молвил профессор. – Возможно, там могли быть рецепты какого-нибудь зелья, отравы...

– Друг мой, – опять вмешалась Елизавета Викентьевна, – не полагаешь же ты, что доктор мог разрабатывать яды для цареубийства?

– Я ничего не полагаю, дорогая, – ответил немного грубовато профессор, подтянув одну бровь к переносице, – я пока что перебираю возможные варианты.

– Если даже допустить, что Климушку какие-то заговорщики могли попросить изготовить сильнодействующий яд, – продолжила тетушка Полина, – то все равно не ясно, сам яд они искали или его рецепт?

– Могли искать и то и другое, – ответил профессор.

Мура и Брунгильда, до сих пор сидевшие молча, переводили удивленные взгляды с одного говорящего на другого. Наконец Брунгильда решилась вступить в разговор:

– Отец, если предполагать, что Клим Кириллович участвовал в заговоре, то, может быть, у него искали оружие? Пистолет, например?

– Вполне возможно, – кивнул профессор.

– Я точно знаю, что оружия у Клима не было, – уверенно и решительно встала на защиту племянника Полина Тихоновна.

– Но как, как мог Клим Кириллович участвовать в заговоре с целью цареубийства? – воскликнула возмущенно Мура.

– Так-то оно так, – согласился профессор и неожиданно насмешливо добавил: – А ты уверена в его пациентах?

Вместо Муры профессору ответила Полина Тихоновна.

– Конечно, я не знаю всех пациентов Клима, среди них есть и случайные, например, управляющий ширхановской булочной. Из влиятельных при дворе персон иногда к его услугам обращается княгиня Татищева...

– Насколько я знаю, – вступила в разговор Елизавета Викентьевна, – княгиня Татищева вдовствует и занята более всего сохранением древностей, оставшихся от покойного мужа, и заботами о том, как выдать замуж дочь.

– И все-таки, – остановил дамские изыскания Николай Николаевич, – в квартире доктора Коровкина был произведен обыск. Обращаю ваше внимание еще раз на то, что проводили его не обычные полицейские, а люди из неизвестной нам организации – скорее всего, из какого-нибудь секретного отдела. И обладали они особыми и чрезвычайными полномочиями. Правильно я говорю, Полина Тихоновна?

– Увы, все правильно, – вздохнула изнуренная волнением женщина.

– Остается вычислить, что же искали во время обыска? Какую-нибудь вещь – флакон с ядом, пистолет, динамит? Или какой-то документ?

Николай Николаевич явно не собирался прекращать самодеятельное расследование.

– Они заглядывали везде, и в буфет, где стояла посуда, – я решительно не могла понять по их действиям, что же их интересует. – Весь вид Полины Тихоновны выражал отчаяние.

– Признаться, мне и самому кажется невероятным, чтобы Клим Кириллович оказался впутан в какой-нибудь дворцовый заговор. – Профессор поморщился. – Давайте рассмотрим другой вариант – мог ли он быть связан с какой-нибудь иностранной разведкой?

Все подавленно молчали.

– Да, – развивал новую версию профессор, – мы все знаем, что Клим Кириллович проходил стажировку в Швейцарии. Но не знаем, с какими людьми он там встречался, не мог ли кто-то его завербовать?

– Я бы это почувствовала, – в голосе Полины Тихоновны появились упрямые нотки. – Фактов у меня нет. Он вращался в среде ученых, медиков. А они политикой интересуются мало. – И решительно заявила: – Исключено. Клим никогда не стал бы шпионом. Он патриот, я знаю.

– Интересно и другое, – вкрадчиво подала голос Брунгильда, – а какую государственную тайну мог бы выдать им Клим Кириллович?

– Например, ему стало известно, что Россия вот-вот вступит в войну на стороне буров, – поделилась своей догадкой Мура, она и так слишком долго молчала.

– Это твои фантазии, дорогая, и ничего больше, – с досадой произнес Николай Николаевич. – Нет, это тоже невероятная версия. А что, если Клим Кириллович вступил в какую-нибудь подпольную революционную организацию? Такое может быть? Кровь молодая, горячая, мечты о счастливом будущем человечества кружат голову...

– Дорогой Николай Николаевич, – укорила его Елизавета Викентьевна, – эти настроения мы в нем заметили бы, обязательно что-то проскользнуло бы в разговоре.

– Вообще-то, – огорченно призналась Полина Тихоновна, – против счастливого будущего человечества Климушка ничего не имел.

– Мы ведь тоже не против счастливого будущего человечества, – успокоил ее профессор.

– И нам не нравится грязь, болезни, нищета, необразованность народа, – подтвердила Брунгильда. – Всем хочется лучшего. Что в этом преступного?

– Преступного-то нет, – согласился было профессор, и едко продолжил. – Если ты не входишь в организацию, которая желает свержения законной власти. Мутит народ, ведет антигосударственную пропаганду.

– Отец, – недоуменно сказала Брунгильда, – ты предлагаешь нам поверить в какую-то странную версию. Клим Кириллович – подпольный революционер?

– Милая моя, – ответил Николай Николаевич, – я ничего плохого о своем бывшем ученике сказать не хочу. Но должен тебе доложить, что во времена моей молодости я встречал немало достойных интеллигентных людей, в том числе и высокообразованных, которые не гнушались вступать в подпольные организации. Некоторые даже бомбы бросали в представителей власти.

– Да, дорогая, – поддержала мужа Елизавета Викентьевна, – среди них были и очень милые девушки.

– Простите, Полина Тихоновна, – обратился к тетушке профессор, – я понимаю, что мы раним ваше любящее доброе сердце своими холодными размышлениями, но это всего-навсего попытка разобраться и помочь Климу Кирилловичу. Однако я вижу, все бесполезно – с какой стороны ни подходи, все выглядит глупо и дико. Право, все три варианта никуда не годятся. Что же нам делать?

Полина Тихоновна вздохнула и опустила глаза.

– Я боюсь высказать вслух еще одну мысль.

– Не бойтесь ничего, – подбодрил ее профессор, – говорите смело.

– Она только сейчас пришла мне в голову, извините, мысль неприятная. Как бы это сказать? Не знаю... – После некоторого замешательства Полина Тихоновна решительно спросила: – Не повредит ли вам, профессор, знакомство с нами, то есть с Климом? Не бросит ли оно на вас тень подозрений?

– Чушь, – резко отреагировал профессор, – простите, я не то хотел сказать.

– Вы предполагаете, что и к нам могут прийти с обыском? – искренне изумилась Елизавета Викентьевна.

– Я не знаю, я просто так сказала, но мне страшно, я ничего не понимаю.

– Не огорчайтесь, милая Полина Тихоновна, – обратилась к ней Мура. – Мы не бросим в беде Клима Кирилловича, мы непременно что-нибудь придумаем. Правда, папа? Ну, скажи же что-нибудь?

Обхватив свою большую голову руками, Николай Николаевич Муромцев безмолвствовал.

– Да, доктору грозит какая-то опасность, – Елизавета Викентьевна попыталась сгладить затянувшуюся паузу, – надо что-то предпринять...

В этот момент из прихожей послышался резкий звук электрического звонка. Все разом вскочили с мест и застыли, глядя друг на друга.

– Нет, нет, я не думаю, что это полиция, – Елизавета Викентьевна ободряюще взглянула на своих домочадцев и гостью. – Я посмотрю, кто пожаловал – И, опережая мужа, устремилась в переднюю.

Мура схватила за руку Брунгильду, профессор устало опустился в кресло, тетушка Полина перекрестилась. Все жадно прислушивались к голосам, доносившимся из передней, – слов было не разобрать, но тональность разговора казалась скорее доброжелательной и даже радостной, нежели тревожной.

Через минуту в дверях появилась загадочно улыбающаяся Елизавета Викентьевна, она заговорила, и голос ее звучал счастливо и торжествующе:

– Дорогие мои, прошу любить и жаловать – наша пропащая душа, собственной персоной доктор Коровкин.

Из-за ее спины выступил и прошел в гостиную Клим Кириллович, живой и здоровый, улыбающийся, но все-таки внесший с собой ощущение тревоги. Поздоровавшись с присутствующими и усевшись на стул, он обвел всех ласковым взглядом.

– Простите, ради Христа, что столько хлопот вам доставил, – смущенно начал он. – Но теперь все позади, все благополучно завершилось. Тетушка, не плачьте, мне ничто не грозит.

– Как я рада, дорогой доктор, что вы здесь, – от своего неожиданного признания Брунгильда немного смутилась, и это все заметили.

– Я тоже рад, – поспешил заверить присутствующих доктор, – вы просто представить не можете, как я рад видеть снова вас всех.

– А мы собрали военный совет, решаем, как вас спасти, – похвасталась Мура. – Папа и Полина Тихоновна анализировали с научной точки зрения все факты.

– Да, задали вы нам, коллега, задачку, – с явным облегчением после пережитого напряжения рассмеялся профессор. – Так мы и не смогли решить: кто же вы – цареубийца, шпион или революционер-социалист?

– А вот Клим Кириллович сейчас нам и объяснит, кто он, теперь-то он знает, за что его арестовали и почему в его доме проводился обыск, – сказала, улыбаясь, Елизавета Викентьевна.

– Да, да, пожалуйста, расскажите нам скорее. – Мура привстала и по своей детской привычке собралась сесть, положив одну ногу под себя на стул, но, встретив укоризненный взгляд матери, чинно уселась, расправив подол платья.

– Поначалу я и сам никак не мог понять, чего от меня хотят эти люди. Да и Карл Иваныч Вирхов, человек достойный и порядочный во всех отношениях, вел себя очень странно. Он ни во что не вмешивался. Он выполнял распоряжения некоего Пановского...

– Да, вспомнила, обыском руководил человек по фамилии Пановский, – подтвердила тетушка Полина. – Прости, друг мой, я тебя перебила.

– Так вот этот самый Пановский все тряс передо мной бумагой, в которой было написано о его особых и чрезвычайных полномочиях. И даже показывал самоличную подпись Государя на ней. Правда, я так и не понял, из какого отдела Департамента полиции он явился.

– Возможно, он подчиняется самому Государю? – широко раскрыла глаза Мура.

– Тебя, ангел мой, все еще к чудесному тянет, к романтическому, – повернулся профессор к младшей дочери.

– Что он от вас требовал, Клим Кириллович?

Брунгильда тоже испытывала явное облегчение: изысканно положив пальцы одной руки на другую, она давала возможность всем любоваться их изяществом и яркой белизной кожи, особенно заметной при свете лампы под абажуром.

– Друзья мои, – торжественно начал доктор, – вы не поверите, но он запугивал меня кутузкой, обещал держать там до тех пор, пока я не признаюсь в краже.

– Что? – воскликнула тетушка Полина. – Как он смел? Какие у него основания?

– Тетушка, вы сейчас удивитесь еще больше. Да и вы все, дорогие друзья. Помните историю с младенцем, которого я вынимал ночью из витрины ширхановской булочной?

– Вас обвинили в том, что вы украли ребенка? – Неожиданное заявление доктора заставило Брунгильду перевести взгляд со своих белых пальчиков на Клима Кирилловича.

– Нет, нет и нет. По мнению Пановского, в пеленках ребенка находилось нечто, украденное мною при осмотре.

– И что же это могло быть? – озорно прищурил глаза профессор.

– Он не сказал. Медальон, записка – я сам гадаю.

– А с какой целью вы украли, он не объяснил? – Елизавета Викентьевна смешливо наморщила губы.

– Нет. Он специально велел посадить меня на ночь в кутузку, чтобы я подумал и признался. Я перебирал события, обдумывал все возможные варианты...

– Но, слава Богу, что он наконец понял беспочвенность своих подозрений и отпустил тебя, – перебила Клима тетушка, не сводившая с племянника любящих глаз.

– И здесь вы не угадали, – интригующе продолжил Клим Кириллович, – ничего он не понял. Утром я ему спокойно объяснил, что интересующий его предмет может по-прежнему находиться в пеленке. В морге, в могиле, вместе с младенцем. Он меня и выпустил, доказательств моей вины у него нет, да и откуда? Однако он потребовал, чтобы я написал обязательство явиться по первому требованию в участок.

– Да, а я думала, что в истории с младенцем все ясно. – Брунгильда чуть-чуть наклонилась вперед и опустила голову.

– А я знала, что не все ясно, что с этим младенцем должны происходить чудесные явления, – не выдержала Мура. – Помнишь, мы ездили на кладбище?

– Девочки, не мешайте Климу Кирилловичу рассказывать дальше, – примиряюще вмешалась Елизавета Викентьевна, – я сгораю от нетерпения. Что же дальше?

– А дальше я пришел домой, привел себя в порядок, немного успокоился. Обнаружил записку тетушки Полины, где она сообщала, что поехала к вам. И только собрался вслед за ней, как за мной пришли и потребовали вновь явиться в полицейский участок.

– Как, понять? – возмутилась Мура.

– Пришлось идти, я же давал письменное обязательство, – вздохнул Клим Кириллович. – И как вы думаете, зачем?

– Надеюсь, они принесли вам извинения. – Прекрасные глаза Брунгильды выражали сочувствие, в сторону Клима Кирилловича из-под шелковистых густых ресниц летели голубые искры.

– Неужели они нашли то, что искали? – В голосе тетушки Полины звучала надежда.

– Не знаю. Но они передо мной не извинились. – Клим Кириллович поклонился Брунгильде. – Значит, я остался у них на подозрении. А вызвали они меня опознать пеленку и шаль, в которые был завернут младенец в ту рождественскую ночь.

– И вы их опознали? – с сомнением спросил профессор.

– Да, я подтвердил, пеленка была вместе с шалью, которую мне дали в булочной, когда я выходил на улицу вынимать младенца. Шаль опознал и управляющий ширхановской булочной. Так что здесь ошибки быть не может.

– И все-таки я не понимаю, – сказал профессор, – почему так много внимания уделяется этому подкидышу?

– Наверное, подкидыш не обычный, – начала было Мура но спохватилась и замолчала.

– Я тоже склоняюсь к этой точке зрения, – мрачно поддержал Муру доктор. – И знаете, почему? Первое, самое странное и страшное – покровы они извлекли из могилы, ребенок-то был уже погребен. Эксгумация трупа требует серьезных оснований. Второе, 'тогда ночью я не очень-то разглядел эту злополучную пеленку, но здесь при дневном свете я отчетливо увидел, что она сделана из ткани хорошей выделки. Боюсь, ткань очень дорогая – в таких пеленках городская беднота детей не подкидывает. Сейчас пеленка запачкана землей, захватана грязными руками, да и какие-то то ли стружки, то ли опилки к ней пристали, но даже теперь понятно, что вещь роскошная.

– Выходит, – с возмущением перебил доктора профессор, – ребенком без роду, без племени, пусть и в хорошей пеленке, занимаются секретные службы с чрезвычайными полномочиями, проводят обыски без разрешения, арестовывают уважаемых добропорядочных людей?

– А вдруг это был похищенный ребенок императора Николая? – нетерпеливо высказала очередную догадку Мура. – Он ведь ждет наследника престола.

– И что, похищенного наследника трона умертвили и похоронили на Волковом кладбище? – с негодованием отверг предположение дочери профессор. – Нонсенс!

– Я думаю, – продолжил Клим Кириллович, – что это мог быть ребенок богатого человека. Не Императора, конечно, но человека знатного и богатого. Возможно, ребенка похитили и теперь его ищут.

– С помощью секретных служб? – возразил профессор. – А почему не с помощью полиции?

– Непонятно, – согласился доктор, – кроме того, у меня создалось ощущение, что они интересуются не столько самим ребенком, сколько тем, что было при нем и что я, по их версии, мог украсть.

– Получается, младенец и то, что было спрятано кем-то в его пеленке, вызывают интерес людей с чрезвычайными полномочиями, – тихо заметила Елизавета Викентьевна.

Едва она закончила фразу, как в гостиной раздались какие-то странные звуки.

– Что это? – встрепенулся профессор. Елизавета Викентьевна выдержала небольшую паузу.

– Ты только, дорогой, не удивляйся.

– Что еще, наконец? – сердито перебил супругу Николай Николаевич.

– Попугай. – Лицо Елизаветы Викентьевны оставалось серьезным и непроницаемым. – Обычный попугай.

Профессор оглядел комнату, поднялся с кресла и направился в угол, где на столике стояла клетка, накрытая черной тканью. Резким движением он сдернул ткань и отпрянул.

Захлопавший крыльями белый попугай, вытаращившись на профессора, заорал дурным голосом свое: «Ры-мы-ны-ды-рры-ры-мы-ны-ды-рры!»

Глава 12

Разгневанный профессор Муромцев бросил черную ткань на клетку и, озираясь на нее, вернулся к своему креслу.

– Отец, – вступила ласково Брунгильда, видя, что он хмурится, ожидая объяснений, – мы сегодня проезжали мимо особняка князя Ордынского, и сторож подарил нам попугая.

– Мне не нравятся его речи, – угрюмо повел бровью профессор. – Ты хоть понимаешь, что он говорит?

– Понимаю, папочка, но тогда я не знала, что он умеет говорить, – повинилась Брунгильда.

– Ответь мне, доченька, – язвительно сказал профессор, – как в доме князя Ордынского могла оказаться птица, нашпигованная революционными прокламациями?

– Я не знаю. – Весь нежный облик Брунгильды выражал откровенное удивление.

– Тогда ответь мне, почему птицу всучили именно вам?

– Нам ее не всучили, – вступилась Мура, – мы сами ее попросили.

– Подозрительно, – задумчиво ответил профессор. – Как выглядел этот сторож особняка?

– Обычно, – утешила отца Брунгильда, – достойный человек, любезный, оказывал нам знаки внимания.

– И что, не вспомните ничегошеньки необычного, кроме любезностей? – Профессор явно начинал сердиться.

– Но ты же сам, папочка, учил нас с иронией относиться к необычному, – покорным голоском прощебетала Брунгильда. – Что же может быть необычного в стороже?

– Ты знаешь, – повернулась к сестре Мура, – а ведь в нем, действительно, было что-то странное. Не очень-то он похож на сторожа, пусть и княжеского. У него правильная речь, интонации воспитанного человека, выправка почти военная, он и не слишком стар. То есть стар, конечно, – Мура покосилась на отца, – но не глубокий старец.

– Так-так, – злорадно констатировал профессор, – а теперь ответьте мне на вопрос: может быть, это был филер? Агент какой-то секретной службы?

Девушки побледнели. Полина Тихоновна смотрела с ужасом на племянника. Елизавета Викентьевна схватилась за сердце.

– Я не знаю... может быть... вообще-то он был довольно самоуверенным, – забормотала Брунгильда.

– А если так, то он не случайно всучил вам эту проклятую птицу! – закричал профессор и вскочил с кресла.

– Папа, папа, подожди, – неожиданно Мура тоже встала. – Только не волнуйся. Я вот о чем сейчас подумала. Мы с Брунгильдой посещали могилу младенца на Волковом кладбище. Может быть, и нас подозревают в причастности к похищению ребенка и того, что было при нем?

– Час от часу не легче, – забеспокоилась Елизавета Викентьевна, – при чем здесь попугай?

– Тихо, давайте лучше подумаем и все хорошенько вспомним, – оборвал ее профессор. – Кладбища, младенцы, особняки, попугаи... – Брови профессора грозно сдвинулись, громовым голосом он обрушился на старшую дочь: – Как вы оказались у особняка князя Ордынского?

– Случайно, папочка, случайно, – быстро ответила Брунгильда. – Мы ездили выбирать подарки для маминых подопечных, путь нам перегородила манифестация студентов, они читали стихи в поддержку буров. Полицейский сказал кучеру ехать в объезд.

– А почему кучер поехал именно туда, где была перегорожена улица? – продолжал бушевать профессор.

– Он поехал самой короткой дорогой, так мы его просили. И может быть, он ничего не знал о манифестации. – Голос Брунгильды слабел.

– Допустим. Хотя сомнительно. А как вы узнали особняк князя?

– Нам его показал сам извозчик, – заторопилась Мура. – И еще он рассказывал о всяких таинственных слухах, связанных с особняком.

– А вы уверены, что этот извозчик не работал на того же, как его, Пановского? Не было ли в нем чего-то подозрительного?

– Нет, нет, – успокаивала отца Брунгильда. – Мы сами попросили его остановиться у ворот особняка.

– И сами вызвали оттуда сторожа? – язвительно продолжил профессор.

– Нет, – снова поспешила на помощь Брунгильде Мура, – сторож вышел сам, и сам к нам подошел. ...Боже мой! Я начинаю думать, что за нами следили с того самого момента, как мы побывали на, Волковом кладбище! И Клим Кириллович с нами был!

– Простите, я ничего не понимаю, – вмешалась тетушка Полина, – а при чем здесь попугай князя Ордынского? Как все это связано?

– Мне это кажется случайным совпадением, – поспешил успокоить всех доктор.

– А я думаю, что все взаимосвязано, – задумчиво сказала Мура. – Только еще непонятно, как именно.

– Понятно только одно, – резюмировал профессор, – мы все попали в пренеприятную историю. Нас могут ожидать непредвиденные события, тем более что мы ничего не понимаем в происходящем. А если при эксгумации трупа младенца не было найдено то, за чем охотились эти ищейки? Тогда и Клима Кирилловича продолжат беспокоить, и вас, девочки, как проявлявших интерес к захоронению никому не нужного ребенка. Вас будут искать. Или уже установили за вами наблюдение, с помощью агентов-извозчиков и других филеров.

– Но тогда будут искать не только нас, – предположила Мура, – тогда будут искать и того монаха, которого мы видели на кладбище. Помните, Клим Кириллович?

– Да, он еще спешно удалился, завидев нас. Смотритель, кажется, даже называл его имя, но я забыл.

– Авель, – сказала Мура, – монах Благозерского подворья. У него необыкновенная походка, очень стремительная. Мне показалось, что он просто летит по воздуху, такое впечатление создавал контраст между темной рясой и белым снегом при быстром движении, – пояснила она отцу и, вздохнув, добавила: – Даже пламя у зажженных свеч не поколебалось. Впрочем, свечи были вставлены в зеленые бумажные розетки, чтобы защитить их от ветра. А зеленые розетки походили на травку, – Мура грустно вздохнула, тяжело расставаться с чудесными иллюзиями.

– Монах Авель? – переспросил профессор Муромцев и язвительно добавил: – Очень интересно. Мурочка, а ты его не из энциклопедии Брокгауза заимствовала? Как раз по твоей части.

– Тот, что в энциклопедии, давно умер, – обиделась Мура.

– Как без Авеля обойтись? Герой мистических брошюр, предсказатель, – раздраженно не отступал профессор, – и царям головы при жизни морочил, и вам, легковерным, после смерти продолжает.

– Нашествие Наполеона Авель, однако, предсказал точно. – Неожиданно для профессора упрямую легкомысленность проявила не его впечатлительная младшая дочь, а вполне трезвомыслящая жена. К изумлению Николая Николаевича, его супруга пошла еще дальше, заявив: – Говорят, он оставил какое-то пророчество и на двадцатый век, указал, что ждет царствующую фамилию.

– Елизавета Викентьевна! – взорвался, не выдержав, профессор. – Да таких пророчеств пруд пруди! Мура молчит, знает. Где у вас книжонка с откровениями французского пророка Филиппа? Он и для ныне царствующего Государя напредсказал всякой ерунды.

Николай Николаевич поднялся с кресла, подошел к шестиугольному столу, на котором лежали книги, журналы, альбомы, стояла чернильница и ваза с карточками.

Перебирая книги и брошюры, профессор недовольно ворчал:

– Когда не надо, лезет под руки, когда надо, вечно пропадает. А... Вот она.

С остервенением схватив брошюрку, он с презрительной небрежностью полистал ее и торжествующе произнес:

– Слушайте, слушайте... «Император европейский! Три великих астролога Франции шлют дары Белому царю подобно тому, как древние волхвы приходили поклониться Спасителю. Иисус Христос – наше Солнце, Дева Мария – наша Луна. Вы родились под знаком Тельца, которого почитал весь древний мир. Культ быка Аписа в Египте, вера греков в то, что царь богов Зевс перевоплощается в Быка – свидетельства поклонения Тельцу. В том, что Вы родились под знаком Тельца, виден промысел Божий, знамение небес. В Вас воплощена сила и твердость быка... Под Вашим мудрым водительством Россия, объятая стремлением к внутреннему благоустройству, расцветет. Она быстрыми шагами идет по пути прогресса, еще больше обретет славы, силы и могущества. Звезды предвещают Вам царствование много десятилетий на благо России и Франции, на страх их врагам. Любовь Ваших подданных хранит Вас. Вы обладаете могучим здоровьем, как у быка, но избегайте переедания и чрезмерных удовольствий. Ваш камень – сердолик. Бойтесь числа 17. Оно для Вас роковое, но высшие силы всегда спасут Вас от пагубного его влияния».

Профессор так нарочито издевательски и патетично распевал строки пророчества Филиппа, что даже охрип. Закончив чтение, он с размаху швырнул книжонку в угол, где стояла клетка с попугаем.

Аудитория притихла, чувствуя, что глава семьи не на шутку взбешен.

– Глупости все это, – первым решился подать голос Клим Кириллович, – не думаю, что просвещенный государь на пороге двадцатого века может верить в такую чепуху. Другое дело – сто лет назад, когда пророчествовал тот самый Авель. Тогда и науки еще в зачатке были в России.

– Но пророчество-то о нашествии Наполеона сбылось, – упрямо повторила Мура.

– Хватит. Довольно. Не выводите меня из себя. Оставьте темным монахам их темные монашеские дела. Что тот Авель, что ваш Авель – чтоб имени этого я больше в доме не слышал. Похищенные младенцы, могилки с монахами, попугаи-провокаторы... Можно окончательно спятить. К нам это не имеет никакого отношения. Надо перестать проявлять интерес ко всему, связанному с младенцем и с особняком князя Ордынского. Ни в коем случае не ходить и не ездить по Большой Вельможной. Брунгильда, Мура, найдите себе какие-нибудь занятия – будьте как можно чаще на людях, в театрах, на выставках, так, чтобы вы были постоянно на виду. Вот, например, завтра в Академии художеств выставка декадентов. Как раз для вас. У меня есть пригласительные билеты. Непременно там побывайте. Может быть, и Клим Кириллович найдет возможность вас сопровождать. Не пожалеете, дорогой доктор, вам и самому отвлечься надо от мрачных событий. И еще – надо что-то решить с попугаем. Мне не нужны в доме крамольники. А сейчас хватит о неприятных вещах. Пора обедать!

– Верно, за разговорами и про обед забыли, – спохватилась Елизавета Викентьевна. – Сейчас распоряжусь собирать на стол.

– Дорогая Полина Тихоновна, милый Клим Кириллович, – торжественно провозгласил профессор, – не соблаговолите ли отобедать в нашей дружной компании? После хорошего обеда, надеюсь, мы выкинем из головы всю чертовщину. – Николай Николаевич встал и обратился к доктору уже совсем миролюбиво: – Особенно, когда выпьем по рюмочке – за прогресс человечества. Вы, Клим Кириллович, наверное, еще не слышали колоссальную новость – турецкий султан признал пользу электричества! И разрешил электрифицировать два города, установить в них освещение на улицах и пустить трамваи. Французам разрешил. А не России. Если наш просвещенный император будет заниматься вместе со своей слабоумной женушкой мистической чушью вместо электрификации российских городов, басурмане обскачут нас по дороге в светлое будущее.

Так завершался первый день нового года и нового века – неприятными сюрпризами, волнениями и переживаниями. Наступил вечер 1 января, но на Рождественскую елку в Юсуповский сад барышни Муромцевы и Клим Кириллович так и не поехали, надежды Прынцаева увидеть Брунгильду не сбылись.

Глава 13

Ранним январским утром, с трудом сгоняющим сонное выражение с улиц, шеф сверхсекретного бюро вместе с двумя агентами уже входил в ворота подворья Благозерского монастыря, что на Калашниковской набережной. Встретивший его послушник, за напускным смирением явно скрывающий еще не вполне побежденные страсти молодой жизни, прекратил колку березовых поленьев, воткнул в колоду топор и поинтересовался, расправив богатырские плечи, кого ищут господа. Узнав, что пришедшим нужен старший, послушник пригласил их следовать за ним. Он пересек двор и направился к тем кельям, которые выходили торцом к набережной. Там, у дверей, он кликнул монаха, и тот попросил подождать – иеромонах Амвросий сейчас занят.

– Хорошо, братец, я подожду, – Пановский с трудом скрывал нетерпение, – только недолго, поскольку дело у меня важное, государственное. Так и доложи святому отцу.

Монах удалился, а Пановский обвел взглядом внутреннее пространство подворья – владельцы хлебной биржи братья Караваевы выделили святой братии маленький участок, который, надо отдать должное монахам, использовался весьма разумно. Для прихожан на углу набережной и Калашниковского проспекта выстроили часовню – невысокую, с плоским куполом и дорическим порталом. Сам участок со стороны набережной и проспекта ограждали длинные одноэтажные корпуса – кельи для братии. Внутри подворье замыкали хозяйственные помещения – флигели, сараи, а также кухня, трапезная, книгохранилище, мастерские. Где-то здесь располагалась и келья иеромонаха.

Судя по всему, население подворья было немногочисленным – кроме продолжившего колоть дрова послушника, Пановский заметил еще двух монахов: один, не поднимая глаз, спрятав руки в рукава, пробежал скорым шагом из одного флигеля в другой, откуда слышалось конское ржание, второй монах – выйдя из корпуса для братии с тряпичным узлом в руках, напротив, весьма недоброжелательно оглядел незваных гостей и степенно проследовал к двери низенького строения. Бегала по двору и рыжеватая, мелкая, кривоногая шавка – она принюхивалась к следам и к чему-то, что ей одной казалось заслуживающим интерес, а на посетителей не обращала никакого внимания.

– И шавку держат в голодном теле, – заметил один из агентов Пановскому, – не только себя. Пост-то закончился, могли бы и побаловать живую тварь, а то, как ноги носит – скелет в шкуре, да и только.

– Обычная собака, – ответил Пановский. – А баловать их себе дороже. Только начни их подкармливать, тут сразу же собачий двор образуется, а не монастырское подворье. Спасибо, что людей подкармливают. Голытьбы в столице – прорва.

– Да подворьями всех нуждающихся не спасти, так, только от смерти на шаг отодвинуть, – рассудил второй агент.

– И то хорошо, – возразил Пановский. – Кстати, ты сейчас встанешь на пост у ворот, чтобы смотреть за входящими и выходящими. Да у послушника поспрашиваешь о гостях да обитателях подворья. А мы побеседуем с отцом Амвросием. Пора бы ему и освободиться.

То ли стены в этом подворье имели уши, то ли так уж совпало, но в этот самый момент у дверей появился монах и пригласил проследовать за ним.

Келья отца Амвросия выглядела просторной и светлой. Мягкий свет проникал сквозь два высоких окна, убранных белыми занавесками, собранными в этот час по бокам и связанными шелковыми лентами. Белые оштукатуренные стены не имели никаких украшений, кроме икон, перед которыми горели лампады. Посередине помещения стоял длинный стол, накрытый белой же скатертью. Рядом – широкая лавка. Вдоль стен жались столики, на которых располагалась церковная утварь. Лежали книги и множество бумажных цветов.

Иеромонах Амвросий, несмотря на свою худобу и жилистость, казался внушительным. От него исходило ощущение силы – может быть, благодаря тому, что спину держал он прямо, и смотрел прямо, даже жестко. Во всяком случае, именно таким жестким взглядом встретил он в первую минуту гостей – шеф сверхсекретного бюро сразу понял, что монах не собирается быть откровенным.

– Прошу вас, братья, садитесь, – произнес внешне приветливо Амвросий, – чем могу служить?

Сам иеромонах, держащий в руках какую-то книгу, стоял слева от стола, гости тоже не стали садиться.

– Благодарю вас, отец Амвросий, – опустил глаза Пановский, – простите, что оторвали вас от трудов христовых. Я представляю интересы Государя и должен задать вам несколько вопросов. Надеюсь, вы нам поможете.

– Буду рад оказаться полезным Государю и... вам, – любезно ответствовал иеромонах Амвросий и улыбнулся, как показалось Пановскому, насмешливо. – Что привело вас в нашу скромную обитель?

– Отец Амвросий, мы хотели бы побеседовать с вашим монахом, который принимал участие в одном богоугодном деле.

– Кого именно вы хотите выслушать? – Монаха по имени Авель.

– Но на нашем подворье нет монаха с таким именем.

– Не может быть, – начал Пановский, но осекся, – простите, святой отец, я хотел сказать, что возможно, монах Авель – один из проезжающих, из ваших постояльцев?

– В зимнее время странствующих монахов редко можно встретить, – мягко возразил Амвросий и отвел глаза, что не ускользнуло от внимания Пановского. – Вы можете осмотреть наши помещения, я распоряжусь. И можете убедиться, что в данный момент на подворье проживает постоянно десять монахов и два послушника, больше никого нет.

– Верю, святой отец, – с готовностью подхватил Пановский, – верю. А неделю назад не останавливался ли у вас кто-нибудь на ночлег из святой братии из других приходов, из иных монастырей? Может быть, кто-нибудь по делу приезжал в столицу?

– Такие случаи у нас не зафиксированы, – сказал иеромонах. – Мы ведем учет всех останавливающихся на подворье. Прошу взглянуть в регистрационную книгу. – Он протянул Пановскому книгу, сшитую из листов плотной серой бумаги с толстым картонным переплетом. Но не дал в руки, а положил на стол и открыл на том месте, где были сделаны последние записи.

Пановский достал очки, склонился над книгой. Последние записи относились к 26 декабря – на подворье останавливались два мещанина, не успевшие сесть в поезд, идущий в Вышний Волочек, днем ранее заночевали на подворье погорельцы Иван Корчаков с сыном-отроком Данилой, еще ранее приют на подворье находили бездомные Петр Спиркин, Аким Бенчервеев, Лазарь Яблушкин и еще какие-то Онопко-сапожник и Гармоша-Лариоша, подобранный на набережной, едва не замерзший на снегу. Пролистнув страницу назад, Пановский обнаружил запись о том, что на подворье находился строительных дел мастер Андрей Неволин, обокраденный торговец из Луги Прохор Бражко, крестьянин из Торжка Никола Еремеев, еще далее – уже в конце ноября—в книге был отмечен приезд монахов Печерского монастыря Игнатия и Марка. Однако почти все они, за исключением двух мещан – так следовало из записей в книге, – выбыли с подворья задолго до Рождества.

– Отец Амвросий, – поднял глаза от списков Пановский, – я вижу, что на вашем подворье находили приют разные люди, но вполне благонадежные.

– Я сожалею о том, что вы не нашли человека, сделавшего богоугодное дело и удостоившегося внимания Государя.

Пановский пристально взглянул на иеромонаха – нет, кажется, святой отец говорил вполне серьезно, без скрытого смысла.

– Отец Амвросий, – продолжил шеф сверхсекретного бюро, заходя с другой стороны, – а кто-то из ваших монахов из милосердия призревает безымянные захоронения?

– Эти поручения я сам даю братии, если есть такая необходимость. Брат Иаков и брат Анемподист лучше всего справляются с этими поручениями.

– Нельзя ли, святой отец, позвать сюда этих монахов?

– Можно, – ответил Амвросий и погладил свою окладисгую бороду – улыбку скрывал, что ли? Он сделал несколько широких шагов к двери, приоткрыл ее и пробасил: – Пришли, братец, сюда срочно Анемподиста и Иакова.

Амвросий закрыл дверь, повернулся лицом к гостям и вновь подошел к большому столу. Он закрыл регистрационную книгу, перекрестил ее и отнес на маленький столик у окна. Затем вернулся к гостям, которые переминались с ноги на ногу, и поставил на стол ящик с прорезью – ящик украшала надпись: «Пожертвования» и нарисованный крест.

Отец Амвросий молча встал рядом, смиренно опустив глаза в пол и соединив обе руки на уровне живота.

Пановский с агентом переглянулись и полезли в карманы.

– Примите на нужды вашей братии, отец Амвросий, – скрывая досаду, сказал Пановский и шагнул к ящику, следом за ним в прорезь ящика просунул сложенную ассигнацию и агент.

– Благодарствуйте, люди добрые, – ответил иеромонах с лицемерным смирением, – буду молиться за ваше здравие.

В этот момент в комнату вошли два монаха.

– Отец Амвросий, вы нас звали? – спросил один.

– Да, братья мои, спасибо, что пришли. – Иеромонах повернулся к Пановскому: – Мы можем продолжить наш разговор. Спрашивайте.

Пановский с сомнением осмотрел монаха Иакова и монаха Анемподиста. Не совсем чтоб уж дряхлые, но все-таки довольно слабые на вид старички, сухонькие, бледные, седые поредевшие бородки, один – совсем лысый, другой – с жидкими седыми патлами, торчащими над оттопыренными ушами.

– Присматриваете ли вы, друзья мои, за безымянными захоронениями?

– Да, если такова бывает воля отца Амвросия.

– На каких кладбищах?

– И на Смоленском, и на Волковом...

– Куда отправлял вас отец Амвросий в последний раз?

– На Волкове кладбище, там есть несколько захоронений, которые никем не призреваются. Вот мы и обихаживаем их. Особенно весной и осенью. После Покрова там делать нечего. Бог их обихаживает светлым своим снежком, чтоб земля была пухом несчастным. – Монах перекрестился и замолчал.

– Хорошо, хорошо, больше у меня вопросов к вам нет, – поспешно сказал Пановский, убедившийся в том, что оба никак не подходят под описание, данное кладбищенским смотрителем.

– Идите, братья, с миром, – отпустил их Амвросий, они поклонились и вышли из кельи иеромонаха.

– Отец Амвросий, – вновь обратился к несимпатичному иеромонаху Пановский после паузы, – как часто ваши подопечные покидают территорию подворья?

– Без крайней необходимости не покидают.

– Бывают ли случаи самовольных отлучек с подворья?

– Нет, Бог миловал, братия у нас подобралась добронравная, усердная в служении, без всякого баловства и дерзости. Да и жизнь у нас весьма трудная, каждый кусок хлеба потом достается, баловаться некогда.

Пановский, обводя взглядом стены и почти уже не слушая отца Амвросия, вдруг подумал, что пропавшая икона из особняка князя Ордынского могла бы оказаться и в каком-нибудь храме или хоть вот на подворье. В келье иеромонаха икон вон какое множество. Пановский приблизился к одной из них – постоял с минуту, качаясь на каблуках сапог, потом подошел ко второй – она была темная, ее Пановский не стал рассматривать.

– Скажите, отец Амвросий, – поинтересовался Пановский как бы вскользь, возвращаясь к большому столу, – а принимаете ли вы в дар иконы?

– Принимаем, если кто-то приносит в дар. Вот, как, например, образ святого Николая в дорогой ризе, – он указал перстом в правый угол, – его пожертвовал еще к освящению нашей часовни купец Полежаев.

– Имеются ли и другие?

– Да, в часовне есть несколько, правда, все они очень скромные, от небогатых людей в дар получены.

Пановский с сомнением искоса глянул на иеромонаха, опершегося ладонью о столешницу, – неужели устал? А с виду очень, очень крепкий. Может, недуг какой точит, ведь и святые отцы земным испытаниям подвержены и болезням. Или не случайно побледнел Амвросий?

– Отец Амвросий, – голос Пановского стал вкрадчивым, – а каким образом вы проверяете, не краденая ли подаренная икона?

Иеромонах закашлялся, согнувшись и почти отвернувшись от гостей. Потом справился с приступом, выпрямился и ответил, глядя «Эрямо в глаза Пановскому: ,, – Каждая икона сама о себе все говорит До последнего слова, скрыть ничего не может.

Перед краденой иконой и свечи гаснут. Ее долго отмаливать надо.

– Простите, отец, если я вас невольно обидел, – Пановский пытался говорить как можно дружелюбнее. – Мы отняли у вас много времени. Благословите нас, грешных.

Иеромонах перекрестил Пановского и его агента:

– Ступайте с миром, да хранит вас Бог.

Пановский и агент поклонились иеромонаху и вышли за дверь. Там их уже поджидал монах, который и привел их сюда. Он проводил гостей во двор, где подручный шефа сверхсекретного бюро давно все выяснил у послушника и теперь стоял у ворот, поглядывая с нетерпением на улицу.

Выйдя из подворья, Пановский остановился и с удовольствием втянул в себя свежий морозный воздух. Только здесь, на улице, Пановский понял, как тревожил его во время беседы устоявшийся густой запах ладана, елея, воска в келье иеромонаха. Оба его агента закурили.

– Заходил ли кто-нибудь на подворье? – взглянул острыми серыми глазками Пановский на промерзнувшего агента.

– Никак нет, – ответил тот и просительно добавил: – Не заглянуть ли нам в трактирчик – страсть как согреться изнутри хочется, околел от холода.

– А что этот детина с колуном тебе интересного рассказал? – не обращая внимания на просьбу своего подчиненного, продолжал допрашивать Пановский.

– Ничего не знает, говорит, никого не помнит. Дурачком прикидывается. А может, и впрямь не до подворья ему еще. Все норовил мне про свою зазнобу рассказывать, за другого пошла, а он с горя сюда подался.

– Ладно, хватит брехать, – оборвал его шеф. – Идите загляните в трактир. Но не надолго. Потом один останется здесь – приглядывать за посетителями подворья, другой отправится на извозный двор Макарова, на Васильевском. Надо побеседовать с извозчиком номер 2126. Выяснить, где живет барышня, которую он вчера от особняка князя Ордынского отвозил домой. Все.

Он кликнул проезжавшего извозчика, вскочил в коляску и вскоре уже ехал по Невскому проспекту, шумному, многолюдному, живущему своей обычной жизнью, не знающему, какая катастрофа ждет его и все государство российское, если он, Пановский, не найдет того, что ищет. А ведь сегодня он должен послать шифрованный доклад Государю в Крым. Как ему доложить, что дело, сначала так удачно двигавшееся, давшее блестящие результаты за несколько месяцев работы, вдруг застопорилось, завертелось на месте – не сдвинуть, не прихлопнуть?

Все, буквально все ниточки ускользают из рук, как только пытаешься за них ухватиться. Вот и этот иеромонах Амвросий с подворья Благозерского монастыря. Не то странно, что он явно что-то недоговаривал, был явно настороже. А странно, что он даже не поинтересовался полномочиями гостя, не спросил его, Пановского, имени. Что это – монашеское смирение или слишком хорошая осведомленность?

Глава 14

– Итак, мои милые барышни, – профессор Муромцев закончил завтрак, – надеюсь, ваша поездка в Академию художеств будет приятной. Брунгильда, доченька, мне нравится твоя настойчивость в овладении музыкальной техникой, но, пожалуй, сегодня тебе стоит уделить внимание выезду. Художники – люди зоркие, чувствительные. Вдруг кто-нибудь захочет написать твой портрет?

Брунгильда покраснела, уловив иронию в голосе отца.

– Николай Николаевич, не смущай девочку, – защитила дочь Елизавета Викентьевна, она и сама бы не возражала иметь хорошие живописные портреты дочерей.

– Барышни, – добродушно поддразнивал их профессор, – там будет самая разношерстная публика. Аккуратнее с любезниками, не вздумайте принимать в подарок новых говорящих попугаев, а если не сможете устоять, проверьте, пожалуйста, его лингвистические способности заранее. – И уже серьезно продолжил: – Вечером, друзья мои, поедем в гости. Дмитрий Иванович Менделеев пригласил. Давно я не был у него дома – с тех пор, как он ушел из университета и поселился на Кадетской линии. Но теперь он уже там не квартирует.

– Дмитрий Иванович возглавляет сейчас Палату мер и весов, – пояснила дочерям Елизавета Викентьевна, – и при ней же и живет, на Забалканском. Там мы еще и не были. Надеюсь, Менделеевы уютно устроились.

– Я помню Дмитрия Ивановича с детства, когда мне было лет пять-шесть, – Мура с удовольствием поддержала новую тему разговора. – Лохматый, седой, древний, даже странно думать, что он потом поднимался на аэростате во время солнечного затмения, собирался плыть к Северному полюсу. Теперь он, наверное, совсем старый, – задумчиво прибавила Мура.

– О полете на аэростате, да и о планах, связанных с Северным полюсом, много писали в газетах! А о многом и не писали. – Николай Николаевич отложил салфетку, слегка отодвинулся от стола, откинулся на спинку стула. – Например, о том, как наши чиновники из военного ведомства не смогли сохранить секрет изобретенного им бездымного пороха. Надеюсь, что не смогли благодаря своей глупости, а не продали умышленно иностранцам. Теперь мы, Россия, вынуждены покупать этот самый порох у них, на западе. Сколько гениальных русских изобретений бездарно пропадает! Дмитрий Иванович рассказывал, что калужский изобретатель Циолковский, конструктор дирижабля, работает над идеей полета в мировое космическое пространство. Сказка!

Профессор пересел в кресло и развернул «Санкт-Петербургские ведомости».

Девочки Муромцевы продолжали допивать чай, а Елизавета Викентьевна рассказывала о том, как Менделеев, защищая студентов, в знак протеста подал в отставку. На своей прощальной лекции он читал заключительную главу курса неорганической химии, но говорил и о роли науки в жизни общества, и о ее связи с промышленностью, и о значении техники для индустриализации страны...

– Ученики Дмитрия Ивановича, бывавшие потом в нашем доме, – воодушевленно продолжала Елизавета Викентьевна, – запомнили эту лекцию. Он говорил, что истина не спрятана от людей, она среди нас, во всем мире рассеяна. Ее везде искать можно: и в химии, и в математике, и в языкознании. Наука, говорил Менделеев, бесконечна...

– Ах ты, черт! – вдруг вскрикнул Николай Николаевич, тряхнув газетой. – Да что же это, в конце концов?

– Что, папочка? – Мура подбежала к отцу и присела на пол рядом с креслом. – Что там пишут?

– Ничего хорошего. – Профессор резко встал, сложил газету. Следом поднялась и Мура. – В полицейской хронике напечатано сообщение – из особняка князя Ордынского похищена икона.

– Богоматерь с младенцем? – испуганно выдохнула Мура.

– А ты откуда знаешь? – прищурился Николай Николаевич.

– Я просто наугад сказала, – смутилась Мура, – случайно...

Профессор пристально посмотрел на дочь, прятавшую глаза, но решил, что она все еще чувствует себя виноватой из-за противного попугая.

– Да, по поводу попугая, – вспомнил профессор. – Чем вы его кормите? Лучше всего попросить Глашу сходить на птичий рынок – пусть купит, что там требуется, да хорошенько разузнает, чем эту экзотику потчуют. Надеюсь, в моем присутствии он каркать не будет...

Николай Николаевич приобнял Муру за плечи, поцеловал ее в волосы, потом нежно поцеловал в щеку Брунгильду и Елизавету Викентьевну и вышел из гостиной.

Мура в задумчивости опустилась в кресло, в котором только что сидел отец. Она вспомнила таинственную икону, странный звук сползающего вниз изображения и открывшуюся за ним странную картину. Она не говорила об этом ни сестре, ни отцу – никому. Не сказала и о том, что, кажется, именно там, в кабинете князя, она обронила свою перчатку. Боже! Неужели полиция ее нашла?

Мура схватила газету и стала судорожно перебирать страницы, ища глазами сообщение.

Мать и сестра с удивлением смотрели на нее – наконец Мура прочитала заметку и, облегченно вздохнув, сложила газету.

– Мурочка, тебя что-то тревожит? – осторожно спросила Елизавета Викентьевна.

– Все в порядке, мама, все в порядке. Как ты думаешь, будут ли на ужине у Дмитрия Ивановича его дети? Сможем ли мы с ними познакомиться ?

Елизавета Викентьевна рассказывала о Любе, Иване и Володе, которые, конечно, выросли и должны быть при отце. Мура улыбалась, кивала головой, но думала о том, какие же перчатки ей сегодня надеть. Взять недостающую перчатку у сестры? Хорошо, что они с Брунгильдой покупали одинаковые вещи.

– Мамочка, я, пожалуй, пойду, полчасика полежу – у меня голова закружилась, – грустным голосом пожаловалась Елизавете Викентьевне Мура.

– Конечно, дорогая, полежи, – согласилась Елизавета Викентьевна, помнившая, что у нее в таком же юном возрасте были неожиданные приступы головокружения и мигрени.

Мура вышла из столовой, Брунгильда последовала за ней, но повернула в гостиную, к роялю.

К приезду Клима Кирилловича барышни были полностью готовы и в изящных неярких шерстяных платьях серо-синих тонов выглядели скромно и мило.

Просторные, светлые залы Академии художеств стали неузнаваемы. Перегородки разделили громадные помещения на маленькие комнатки и галерейки, все стены, переборки и даже потолки устроители выставки задрапировали коленкором и сукном: ярко-синим, темно-зеленым, красным и совершенно черным. Помимо картин, здесь же размещались и скульптуры, и экзотические растения, артистическая мебель и даже посуда. Желающих осмотреть широко афишированную выставку превеликое оказалось множество.

Брунгильда среди эффектных дам – в платьях, туго обтягивающих их прекрасные формы, в огромных шляпах с полями и гигантскими страусовыми перьями – отнюдь не чувствовала себя затерянной. Боковым зрением она видела, как останавливаются на ней заинтересованные взгляды не только молодых людей, но и степенных мужчин в черных и серых сюртуках, беспокойных газетчиков в клетчатых пиджаках и, уж конечно, офицеров, к сожалению, немногочисленных в собрании.

Среди картин Брунгильда особо выделила работы Константина Сомова – «Остров любви», «На даче», «Летний вечер».

Мура восхищалась старшей сестрой, Муре казалось невозможным, невероятным, что и она сама Когда-нибудь может стать такой же необыкновенной женщиной, как Брунгильда или дамы в этом зале. На время она забыла неприятности с перчатками и попугаем. Из картин ей нравились все: и Константин Сомов, и серия петергофских видов Александра Бенуа, и живописные панно Константина Коровина, и, особенно, выполненные Михаилом Нестеровым эскизы росписи церкви в Абастумане.

А Клим Кириллович наслаждался обществом хорошеньких барышень Муромцевых и радовался их разрумянившимся личикам и праздничному настроению. Ему очень понравился ясный и простосердечный портрет детей, имя художника – Валентин Серов – он запомнил.

Счастливая троица пребывала в приподнятом настроении. Брунгильда почувствовала себя утомленной и попросила Клима Кирилловича проводить их к мягким банкеткам посереди одной из зал.

Но до вожделенной банкетки они не дошли, их внимание привлекли еще две необычные картины. На одной из них море цветов и листьев затопило всю поверхность холста, сине-лиловые и зеленые мазки на темно-синем фоне вечернего неба образовывали куст сирени. Клим Кириллович попытался подойти поближе, чтобы прочесть фамилию художника. И тут какой-то посетитель, в темно-сером пиджаке, высокий, с темными волосами почти до плеч и с бородкой, шагнул назад и слегка задел локтем доктора Коровкина.

– Ах, Бога ради, простите. – Посетитель скользнул взглядом по барышням, обратившись к доктору: – Простите мне мою неловкость.

– Да-да, ничего страшного, – любезно успокоил огорченного господина доктор. – Созерцание хорошей картины заставляет забывать обо всем на свете.

– Вы очень добры, – высокий господин поклонился, – позвольте представиться. Зовут меня Андрей Григорьевич. Я архитектор. Строил в провинции. Сейчас приехал на Рождество в столицу, чтобы повидаться со своими друзьями. Они меня и пригласили на выставку.

– Доктор Коровкин, Клим Кириллович. – Мужчины обменялись рукопожатием. – Мои спутницы, дочери профессора Муромцева, Брунгильда Николаевна и Мария Николаевна.

Барышни приветливо улыбнулись, Брунгильда слегка наклонилась вперед, при этом ее плечи оставались прямыми, а голову она продолжала держать высоко. Мура повторила поклон сестры, постаравшись сделать это как можно изящнее.

– Здесь много чудесных картин, – Брунгильда грациозно повернула головку в сторону архитектора. – Кто автор этих замечательных пейзажей?

– Михаил Врубель, «Сирень» и «К ночи». У художников «Мира искусства» удивительно тонкое художественное чутье. А сколько выдумки в убранстве залов, как усиливается эффект восприятия картин, – сказал новый знакомец. – Жаль, что уже лет двадцать не выставляются картины Куинджи. Среди них есть поразительные, запечатлевшие нашу суровую северную природу. Например, «Ладожское озеро» – тончайшие сочетания прозрачно-переливчатых тонов, они передают и движение воздуха, и таяние снега. Сквозь воду просвечивают – хоть рукой пощупай! – камни.

– Не возражаете, Андрей Григорьевич? – Доктор, поддерживая барышень под руки», повел их к кадке с пальмой, возле которой располагались мягкие банкетки. Однако садиться никто не стал, даже утомленная Брунгильда.

Мура заметила, что высокий блондин с удивительно красивыми глазами, бесцеремонно улыбаясь, рассматривает их в упор

– Брунгильда, ты видишь? – шепотом спросила она сестру, не поворачиваясь к ней.

– Да, вижу, – ответила Брунгильда. – Он давно не сводит с меня глаз.

Мура вновь взглянула на незнакомца. Тот оставил своих собеседников и направлялся к ним! Вернее, к мужчинам. Выражение его лица становилось все более радушным, он раскинул руки:

– Андрей Григорьевич! Какими судьбами! Извините, что я вторгаюсь в вашу компанию. Рад, искренне рад вас видеть.

– Здравствуйте, Илья Михайлович, – сдержанно приветствовал его архитектор. – Давно мы не видались. Как поживает ваша супруга?

– О, вы же не знаете, – Илья Михайлович согнал с лица улыбку и скользнул быстрым взглядом по барышням, – супруга моя погибла, более двух лет назад, несчастный случай.

– Прошу прощения, – архитектор поклонился, – я этого не знал. Примите мои соболезнования.

– Дорогой Андрей Григорьевич, не представите ли вы меня вашим спутникам? – попросил красивый молодой человек, выдержав положенную скорби паузу.

Архитектор неохотно повернулся к доктору.

– Извините, Бога ради, знакомьтесь – мой давний знакомый по парижской жизни Илья Михайлович Холомков.

– Доктор Коровкин, Клим Кириллович, – назвал себя Клим Кириллович. —

А рядом со мной дочь профессора Муромцева, Брунгильда Николаевна.

– Позвольте вашу ручку, – склонился Холомков, – рад был бы припасть и к вашим ногам.

Брунгильда надменно взглянула на Илью Михайловича и протянула ему тонкую руку в перчатке. Она заметила некоторую холодность архитектора в обращении с Холомковым, а свое необъяснимое волнение пыталась скрыть за непробиваемой броней достоинства.

– Волшебное имя! – сказал Холомков мечтательно, скользнув губами по изящной ручке Брунгильды, и вновь прямо взглянул в ее глаза.

Она торопливо сказала:

– Моя сестра Мария.

Холомков перевел взгляд, улыбнулся – юная девушка, почти подросток, смотрела на него, как зачарованная. Он протянул руку ладонью вверх, и она смущенно подала ему свою.

Холомков склонился над муриной рукой, быстро поцеловал ее и вскинул голову.

– Какие у вас необычные духи, – он интригующе взглянул на покрасневшую Муру, – есть в них нечто экзотическое. – И неожиданно перехватил другую ее руку. – Какие приятные духи, но почему такие разные?

Взгляд красавца стал напряженным. Зачем он принюхивается? Ни Мура, ни Брунгильда не злоупотребляют духами, легкая цветочная вода и все, правда, у нее жасмин, а у Брунгильды розовая вода. Мура испугалась.

Тем временем Брунгильда томно подняла ресницы и спокойно промурлыкала:

– Флакончики для туалетной воды так похожи, нет ничего странного, если Мария перепутала их.

– Тонкое замечание. Рад знакомству, искренне рад. – Илья Михайлович легко поклонился. – Друг мой, Андрей Григорьевич, чем вы сейчас занимаетесь, что строите?

– Прибыл из провинции в столицу, чтобы решить этот вопрос. Провинция наша бедна, надеюсь найти заказчиков в Петербурге. А чем занимаетесь вы?

– В данный момент, – Холомков провел красивой холеной рукой по своим пышным золотым волосам и взглянул на Брунгильду, которая одновременно ласково улыбалась и напряженно молчавшему доктору Коровкину, и насмешливо наблюдавшему за затянувшейся сценой знакомства Андрею Григорьевичу, – нахожусь в отпуске. После непрерывной нелегкой службы. Покойная княгиня Свияжская рекомендовала меня в секретари князю Ордынскому.

– Ах, вот оно что, я что-то слышал, теперь припоминаю, – без всякого интереса отреагировал архитектор.

– А вы, господин Коровкин, не имели удовольствия быть знакомым с князем? – обратился к слегка насупившемуся доктору Холомков.

– Он затворником жил, как говорят, – Клим Кириллович пытался быть любезным. – А скажите, почему он скрывался от общества? Вы должны знать.

– Чудак, истинный чудак, хотя и порядочное чудовище. Видели б вы его! Суров, немногословен, глаза прожигают насквозь. Лишнее слово боязно при нем сказать. Расспросов не любил.

Мура сиплым голосом спросила, облизнув губы:

– А жена, жена была у него? Вы видели ее?

– Не поверите, сударыня, – галантно склонился перед ней Илья Михайлович, – княгиня была, жила в том же особняке, но увидел я ее всего один раз после смерти князя.

– И какая, какая она? Правда ли, что она гречанка?

– Гречанка? – переспросил Холомков. – Не знаю. Может быть. Да, вполне возможно, – сказал он после краткого раздумья. – А какая она? Необыкновенная! Описать ее красоту невозможно, слов, равных этой прелести, не существует. Впрочем, в вас есть что-то от нее. Брови такие же соболиные...

Клим Кириллович сделал шаг вперед, собираясь остановить зарвавшегося красавчика, но не успел произнести ни слова.

– Илья Михайлович, – архитектор, увидев, что Мура побледнела и закусила губу, резко оборвал развязного молодчика, – не смущайте наших академических барышень, знаем, вы великий мастер...

– Простите, – встряхнулся Холомков и, рассмеялся, – увлекся, все было так необычно – и моя служба у князя, и его дом, и скрываемая княгиня... Правда, слегка повредившаяся умом.

– С чего вы взяли, что она повредилась умом? – сердито спросил доктор, явно раздраженный бесцеремонным поведением Холомкова.

– Не сердитесь, доктор, – обезоруживающе улыбнулся Илья Михайлович, – я выразился неделикатно, но не могу квалифицировать по-другому ее поступки. Бродит по пустому дому, ищет своего украденного ребенка. А ребенка-то никакого нет и не было.

Мура схватила за руку Брунгильду.

– А... а... а... простите... вдруг его, действительно, украли? Вы не заявляли в полицию?

– Конечно, нет, не заявлял, – ответил с досадой Холомков. – А почему, милая барышня, вас так это интересует?

– О князе много писали в газетах, его имя на слуху, – холодно ответил вместо растерявшейся Муры Клим Кириллович. – А чем он занимался в последние годы? Он же был потомственным военным, кавалером нескольких орденов, отличился на двух войнах, награжден золотой саблей за храбрость.

– Все военные подвиги в прошлом. А последнее время князь все переписывался с Обществом любителей древностей, «Слово о полку Игореве» изучал вдоль и поперек. Раритеты заплесневелые собирал. Историков всех ругал шарлатанами. Много несуразного рассказывал. Например, о том, что Валаамский монастырь наш основан самим апостолом Андреем. Может ли такое быть?

Илья Михайлович смотрел на доктора и не заметил, как побледневшая Мура незаметно тронула руку сестры и прошептала ей: «Надо ехать домой, и как можно скорее».

– Извините, что вмешиваюсь в ваш разговор, – пропела Брунгильда, стараясь отвести взгляд от магнетической синевы глаз нового знакомца, – здесь душно, у меня разболелась голова. Мы должны вас оставить.

– Был рад знакомству, – сухо ответил, пытаясь преодолеть чувство острой неприязни, доктор Коровкин и вместе с барышнями пошел к выходу.

– Я еще не ухожу, – архитектор тронул за рукав глядящего вслед барышням Холомкова, – я вернусь, только помогу им сесть в экипаж.

Быстрым шагом Андрей Григорьевич нагнал доктора и барышень и вместе с ними вышел на улицу.

Пока доктор у края тротуара останавливал извозчика, Андрей Григорьевич с легкой улыбкой говорил барышням:

– Никак не ожидал встретить здесь этого неприятного типа. Надеюсь, он не очень испортил вам впечатление от выставки. Молва о нем дурная...

Тут подкатил извозчик. И пока Клим Кириллович поддерживал под локоть Брунгиль-ду, взбирающуюся по ступенькам в коляску, архитектор наклонился к уху Муры и прошептал: «Вы обронили перчатку, возьмите ее». Мура почувствовала, как в ее руке оказалась незаметно вложенная мягкая ткань, свернутая в комочек. – Она схватила ее судорожно, еще не понимая происходящего, и поспешила сесть в экипаж.

– Надеюсь, наше знакомство продолжится, Андрей Григорьевич, всегда к вашим услугам. – Доктор Коровкин светло улыбнулся понравившемуся ему новому знакомому и велел кучеру ехать.

Мура обернулась, архитектор глядел вслед удаляющемуся экипажу.

Она судорожно сжимала руками, в мягких лайковых перчатках, еще одну перчатку, такого же неопределенно-темного цвета, из той же материи, с легким, едва уловимым запахом жасмина. Как эта потерянная перчатка оказалась у архитектора?

Глава 15

Пановский полностью отдавал себе отчет, что во всем Петербурге, да что там, в Петербурге, в России, только он, шеф сверхсекретного бюро Департамента полиции точно знал, какие основательные причины удерживали Государя Императора в Ливадийском дворце, заставляя его скрываться в Крыму и сказываться больным. Государь был недоволен и боялся возвращаться в столицу. Последняя шифрограмма, полученная оттуда и доставленная Пановскому, содержала всего несколько слов: «Осталось три дня. Торопитесь».

Лапидарность сообщения свидетельствовала о крайнем беспокойстве Императора. Пановский впервые подумал, что в случае невыполнения им взятых на себя обязательств ему может грозить смерть. Кто поручится, что Император не создал другого сверхсекретного . бюро – убирать таких, как он. Случись с ним, с Пановским, что-то – никому в голову не придет, что это отмщение царя Николая.

Пановский сидел в явочном пунцовом кабинете ресторана «Семирамида» и опять ждал появления Ильи Холомкова, за ним послали с требованием немедленно явиться. Золотоволосые амурчики с расписного потолка двусмысленно подмигивали: один, с задранной до колен рубашонкой, прикладывал к улыбающимся губам розовый пальчик, а другим грозил ему – в чем Пановский видел неприятный намек.

Шеф сверхсекретного бюро перебирал в уме события последних дней. Он мысленно сверял их с тайной, весьма скудной информацией, которую когда-то при личном свидании Государь заставил его выучить чуть ли не наизусть. Часть ее, определенная, конкретная, пригодилась ему в расследовании и поисках, туманные намеки только начали приобретать четкие очертания, – начали, да тут же стали ускользать прямо из-под носа. И добро бы он, Пановский, имел дело с искушенным противником, осмысленно и хитроумно противостоящим ему. Так нет, какие-то случайные люди оказывались на дороге, и своими непросчитываемыми действиями превращали и превращают его миссию во что-то кособокое.

Что удалось установить?

Первое. У князя Ордынского все-таки был ребенок, сын. Его выкрали из дома, зачем-то подбросили в витрину ширхановской булочной, и он замерз. Возможно, он умер раньше. Где же его похоронили? Или где он находится сейчас, если доктор Коровкин ошибся и ребенок был жив?

Второе. Фальшивое захоронение на Волковом кладбище посещал некто, переодевшийся в монаха Благозерского подворья. Или настоящий монах, спрятавший ребенка и взявший из его покровов документ, за которым шла охота, своими службами на могиле пытался скрыть, что захоронение фальшивое, отвести глаза следствию.

Третье. Монах мог взять только ребенка – живого или мертвого, – а документ мог находиться и в иконе, украденной из особняка. Он, Пановский, теперь почти уверен, что тайник, который они так безуспешно искали при обыске, находился в окладе иконы. Значит, если не икону, то документ оттуда могла взять и барышня Муромцева, которая проникла в кабинет князя. Может быть, по наущению монаха. Но зачем ей понадобился попугай? Агент Сэртэ чего-то недоговаривает, верно, была минутка, когда эта девица осталась в кабинете одна. Икону мог взять и сам Сэртэ, с него станет, – вещь дорогая. Итак, документ мог побывать в руках девчонки или еще в ее руках и находится, но нужен он монаху, если ребенок жив и теперь у него. Монаха найти не удалось, но девчонка может на него вывести, они непременно встретятся.

Слава Богу, есть еще исполнительные быстрые агенты – недаром получают немалое жалованье. Через извозчика удалось выяснить, что девчонка из семьи профессора Муромцева, друга Дмитрия Менделеева. Следовало, конечно, ворваться в профессорскую квартиру и перевернуть там все вверх дном – да очень это топорно, грубо. Можно ничего не найти, а шума потом в газетах не оберешься. Один Менделеев чего стоит. Заступится за своего друга, начнет копать да и вычислит, не дай Бог, истинную подоплеку. Великий ученый! Великий! А вот если установить денное и нощное наблюдение за профессорской дочкой, то можно аккуратно выйти на тех, кто препятствует успешному завершению императорского поручения.

Оставалось не вполне ясным – участвовал ли в деле доктор Коровкин. Случайно его вызвали в ту ночь в ширхановскую булочную или нет? Поставил он точный диагноз, ошибся или умышленно дал ложное заключение о смерти ребенка? Знал ли он, что ребенок – сын князя Ордынского? Агенты донесли, что доктор присутствовал при отъезде княгини с домочадцами. Наблюдал издалека, стоя на улице. Боялся попасться на глаза филерам? Правда, Холомков утверждает, что доктор Коровкин никогда не общался с князем Ордынским. Но что значат утверждения безмозглого Холомкова? Барышня Муромцева тоже с Ордынским не общалась, однако, под подозрением.

И самое главное, абсолютно достоверное. Княгиня приближается к своему ярославскому имению, в окружении челяди, никаких посторонних людей вблизи ее не видно. И ребенка при ней нет. В Москве ее догнал камердинер Григорий. Тоже без ребенка. Очень странно.

Если серьезно отнестись к ее словам, сказанным Холомкову, – а сказала она, что не уедет из Петербурга, пока не найдет своего ребенка, – значит ли ее отъезд, что она его нашла? Или узнала о его смерти? Где же ребенок? Жив? Мертв?

Конечно, наблюдение за княгиней и ее окружением будет продолжено. Но ограничиваться этим нельзя. Ребенка могут скрывать в другом месте. Тем более, если знают или догадываются, что мы, а может и не только мы, за ним и за документом, который должен быть с ним, охотимся.

На всякий случай следует сохранить наблюдение и за подворьем Благозерского монастыря. Иеромонах Амвросий явно что-то скрывал, вел себя странно. Там тоже может всплыть нечто интересное. Особенно, если на подворье пожалуют барышня Муромцева или доктор Коровкин. Тогда не останется никаких сомнений.

Пановский вспомнил рослого послушника, коловшего на подворье березовые поленья, потом мелькнула мысль о березовом полешке в детском гробике. Но подобная логическая связь ни о чем не говорила, березовых поленьев по городу – в любом дворе найти можно.

Осталось три дня, вспомнил он государево напоминание. Как будто он и сам не знал, что сроки проходят и приближается решающий день!

Да появится ли когда-нибудь, наконец, красавчик Холомков, херувим несчастный?

Илья Михайлович появился, стараясь скрыть неудовольствие и раздражение. Сколько можно заставлять его бегать в мерзкий кабинет, где он достаточно натерпелся унижений и оскорблений. Уговор, когда-то состоявшийся между ним и Пановским, на взгляд Холомкова, потерял свою силу. Он, Илья Михайлович, обещал служить у князя Ордынского и следить за его общением и почтой? Обещал – и свое обещание выполнил. Князя больше нет на белом свете. Служба окончена. В кои-то веки он, молодой и красивый мужчина, почувствовал себя свободным, начал возобновлять прежние знакомства и заводить новые, в чем по требованию Пановского долгое время отказывал себе, – и вот опять. Опять срочные вызовы, опять тайные свидания в опостылевшем кабинете ресторана «Семирамида»!

– А, дорогой Илья Михайлович! – Расплывшись в широкой улыбке, Пановский встал из-за стола и направился к мрачному Холомкову. – Наконец-то я вас дождался. Понимаю, понимаю, вам уж и не очень хочется со мной встречаться. Но я-то должен поблагодарить вас за службу на пользу Отечеству. Раздевайтесь, присаживайтесь рядышком – отметим нашу встречу. Отметим, потому что все самое неприятное для вас позади, а впереди, если и есть что-то, то только приятное.

Растерявшийся от непривычно дружелюбного тона Пановского Илья Михайлович насторожился и изучающе уставился на своего тайного мучителя. Потом медленно снял пальто, шапку, шарф, бросил их на кресло у входа и, ласково влекомый под локоток улыбающимся Пановским, последовал к столу.

– Решайте, дорогой Илья Михайлович, чем желаете усладить свою плоть? – Что закажем? Ради такого праздника, как сегодня, стоит и покутить. Я – угощаю. Не желаете ли телятину с вишнями? И к ней красного хорошего винца. Ах, жаль сейчас не время для моего любимого блюда – майской пулярочки! А то б непременно отведал и вас угостил. Но ничего, мы и так выберем что-нибудь стоящее, здешний повар всю каншинскую энциклопедию освоил. Мастер! – И Пановский, кривляясь, скрипучим тонким голосом фальшиво запел:

Бывало, подадут обедать, Уха стерляжья, соус, крем, Лимоном бланманже приправлен, Сижу и ничего не ем.

Он рассмеялся и похлопал обмякшего Холомкова по плечу.

– Нет, нет, братец, это не про нас. Мы-то все сметем и запьем хорошенько.

– Покутить я не прочь, – осторожно согласился Холомков, – но предполагаю, что встретились мы не только для этого. Кроме того, я и так вам очень обязан – злоупотреблять вашей добротой мне бы не хотелось. Пожалуй, ограничусь я сегодня простым комплексным обедом.

– Мудро, весьма мудро, – не стал спорить шеф сверхсекретного бюро, – сделаем заказ.

Посмотрим, что у нас в меню. Да, простенько.

Но и неплохо по цене. Что же нам предлагают на целковый? Суп марилуиз. Консоме легюм.

Пирожки разные. Стерлядь по-русски. Седло дикой козы с крокетами. Соус Поврат. Жаркое куропатки. Салат. Сыр баварский.

Пока официант выполнял заказ, Пановский продолжал развлекать Холомкова кулинарными байками и анекдотами, время от времени подливая ему в рюмку «Мартель». Но как только собеседники приступили к трапезе, Пановский прекратил паясничать и начал разговор, ради которого и вызвал на свидание агента. – Илья Михайлович, дорогой, понимаю, что вам пора остепениться, подумать о своем гнезде, найти достойную невесту. Конечно, Вам надо чаще бывать в свете, и я подумаю о выгодной для вас партии. Нет-нет, – успокоил Пановский Холмакова, явно испугавшегося открывающейся пред ним перспективны вступления в брак по требованию Пановского, – только в качестве доброго совета, рекомендации, дружеского участия. Вы – по вашим данным – заслуживаете самой блестящей невесты. Пора покончить с вдовством. Есть ли у вас кто-то на примете?

– Я совсем одичал на службе у князя Ордынского, – пожалел себя Холомков, – не мог завязать длительных отношений с нужными фамилиями. Времени не хватало.

– Теперь, – обнадежил Пановский размякшего от «Мартеля» агента, – его у вас будет предостаточно. В любом случае, если у вас возникнет необходимость получить точную информацию о той или иной претендентке на вашу руку и сердце, – не стесняйтесь, непременно обращайтесь, поможем всенепременно. Брак – дело серьезное, важно не ошибиться. Это я вам как старший друг говорю, вовсе не для морали, да вы и сами знаете. Мне бы хотелось, чтоб в нашей доверительной дружеской беседе сегодня не осталось никаких неясностей или подозрений. Поэтому я, друг мой, прямо вам сообщаю, что просил прийти вас сюда, чтобы обратиться к вам с личной просьбой. Нет, нет, это не приказ, не поручение – речь идет о маленькой услуге, и ничего больше.

– Если речь идет о маленькой услуге лично для вас, я рад буду ее оказать, – с сомнением в голосе произнес Холомков.

– Рад, рад, давайте выпьем за то, что, невзирая на всякие неприятности в прошлом, мы сохранили в себе и истинно христианское братолюбие, – воодушевлено улыбался Пановский, подняв рюмку.

Илья Михайлович начинал подозревать какую-то ловушку.

– Что я должен сделать? – спросил он, осушив очередную порцию «Мартеля» и чувствуя, что его снова охватывает раздражение.

– Ничего, практически ничего. Прошу вас отложить на три дня ваши наполеоновские планы по покорению женских сердец. Всего на три дня. Ненадолго, не правда ли?

– И чем я должен заниматься в эти три дня? – нетерпеливо спросил Холомков. – В сущности, тем же, – рассмеялся Пановски, откинувшись на спинку дивана, – покорять женское сердце.

– За три дня? Вы переоцениваете мои чары, – самодовольно улыбнулся Илья. – кто она?

– Не сомневаюсь, она станет для вас легкой добычей, – заверил возгордившегося Холмакова шеф сверхсекретного бюро, – не дама высшего света, не аристократка. Не избалованная вниманием богатых поклонников актриса. Всего-навсего профессорская дочка. Недавняя гимназистка. Вам и надо-то лишь познакомиться с ней и постараться извлечь из нее как можно больше информации. Какой – я скажу позже. Видите, совсем необременительная просьба. Ее выполнение займет всего-навсего три дня, ни часом больше. И мне по-человечески будет огорчительно и обидно, если вы откажете мне в пустяковой просьбе.

– Что за девица? Как ее фамилия? Где живет? – Холмаков заинтересовался.

– Девицу зовут Мария Муромцева, младшая дочь профессора Муромцева. Она случайно впуталась в одно дело по глупости детской, а я человек гуманный. Зачем невинное дитя мучить, лучше тихо и незаметно помочь ей выбраться из опасной зоны.

– Муромцев, – протянул в раздумье Холомков, – а я знаком с его дочерьми. Сегодня днем на выставке декадентов с ними разговаривал. Несколько часов назад. Да, припоминаю. Мария – младшая. Нет, старшая мне больше по вкусу.

– Вот как? Уже знаком? – Пановский резко дернулся. Неужели они давно знакомы и в сговоре? Он быстро понял, что это подозрение надо скрыть и продолжил спокойнее. – Что ж, оно и к лучшему. Значит, я правильное решение принял – обратиться к тебе. Это – перст божий. С кем были барышни?

– Их сопровождал какой-то доктор со смешной фамилией, кажется Кобылкин или Лошадкин...

– Может быть, Коровкин?

– Похоже.

– Ты с ним разговаривал?

– Совсем немного, он нервничал, что я оказываю знаки внимания Брунгильде – необычное имя у старшей, запоминающееся.

– Надо полагать, – выдержал паузу Пановский, – ты, представляясь барышням, упомянул, что служил секретарем у князя Ордынского?

– Да, а почему я должен был это скрывать? Вы меня об этом и не просили, – забеспокоился Холмаков.

– Нет-нет, все правильно. И что, задавали они какие-то вопросы о князе?

– Их больше интересовала княгиня – и доктора, и младшую Муромцеву. Да, они любопытствовали, была ли она гречанкой, был ли у нее ребенок и что-то еще в этом духе.

– Тебе не показалось это странным?

– Не показалось, – развязно усмехнулся Холмаков, – в газетах много писали о князе, о его смерти, об отъезде княгини. Что ж здесь удивительного? Иной раз и извозчики на эту тему рассуждают, и половые в ресторанах – грамотные все стали, газеты почитывают.

– Ах, Илья, Илья, – вздохнул Пановский, – нет у тебя интуиции, нюха, чутья. Были б – цены бы тебе не было. Тебе нужен такой человек, как я, чтобы направлял тебя на верный след. Вот залюбовался ты на старшую сестрицу, а младшая-то покрепче орешек будет. Тихий омут. Там и черти водятся, как знаешь. Коли уж ты согласился попробовать пленить ее сердце, надо тебе быть во всеоружии. А то ведь ты небось ничего странного в ней не заметил.

– Почему ж, заметил. Неумеренно пользуется духами, на разные части туалета выливает разные благовония. Отсутствие вкуса, или растяпа. Нюх у меня есть, а на запахи особенно тонкий, – похвастался довольный собою агент.

– Как знать, как знать, – засомневался Пановский, – не удивлюсь, если она это сделала умышленно. С какой-то тайной целью.

– Не пойму, в чем ее можно подозревать, – обиделся Холомков, – обычная девушка.

– Дорогой мой, эта самая обычная девушка нашла способ проникнуть в кабинет князя Ордынского и – возможно! весьма вероятно! – похитила там из тайника документ, которого мы с тобой де смогли обнаружить.

– Вот те раз, – присвистнул Холомков, сложив свои чувственные губы в скорбную дугу, как на трагедийной маске. – Никогда бы не подумал. Зачем ей этот документ?

– Правильный вопрос. Кто-то ее подослал. Понимаешь, нам важно ее не спугнуть, проследить пути перемещения документа. Сама барышня нам не нужна. Хотелось бы, чтобы ты заслужил ее доверие, может быть, через тебя она выведет и нас к тем, кого мы ищем. Понимаешь?

– Понимаю. Но как же я проникну в их дом, если я не знаком с профессором? Меня не примут, если я явлюсь с неожиданным визитом.

– Я все обдумал. Дом Муромцевых взят под постоянное наблюдение. Обо всех перемещениях обитателей дома меня уведомляют. Дежурит там за углом и постоянный извозчик с нашим человеком. Барышни, как я понял, на святках вовсю развлекаются. Развлекайся с ними и ты, следуй за ними на всякие увеселения. Случайная встреча – лучший способ продолжить знакомство, напроситься в гости. Постарайся быть внимательным, обо всем подозрительном немедленно сообщай мне. Только умоляю тебя – старшую пока оставь в покое, займись младшей.

– Хорошо, хорошо, – торопливо согласился Холмаков, – я все исполню наилучшим образом. Но ровно три дня.

– Уговор дороже денег, – пошутил Пановский, – ни часом больше.

– А через три дня и старшая уже не станет для меня запретным плодом?

– Разумеется, дорогой Илья Михайлович, воля ваша. Но я надеюсь, вы не поведете ее под венец? Девушка-то без приличного состояния.

– Нет, я предпочитаю более легкие способы наслаждения, – засмеялся Холомков. – Завтра с утра жду вашего гонца. И – по следу, по следу! За сладкой добычей!

В этот момент раздался условный стук в дверь. Мужчины замолчали.

– Войдите, – громко крикнул Пановский. В дверь заглянул стоящий на посту его человек.

– К вам посетитель, – сказал он и, получив разрешение, пропустил в кабинет агента Сэртэ. Тот выжидательно перевел взгляд с Пановского на Холомкова.

– Говори, можно, – скомандовал шеф сверхсекретного бюро.

– Порученное наблюдению семейство профессора Муромцева в полном составе покинуло квартиру и прибыло в Палату мер и весов. Удалось установить, что они ужинают в семье директора палаты Менделеева. Наблюдение установлено за домом и за квартирой.

– Кто еще зван на ужин? – спросил Пановский, мельком глянув на Холмакова.

– Насколько мне известно, в квартире только сотрудники Палаты.

– Имена всех переписать. Наблюдение продолжать. Всех посторонних, если таковые будут, проследить до места жительства.

Когда агент Сэртэ удалился из кабинета, Пановский устремил серые острые глазки на Холомкова.

– Вот видишь, Илья, мы немало сил бросили тебе в поддержку. Наши люди контролируют все дороги, подозрительные личности подвергаются тщательному досмотру. Каждый полицейский проинструктирован относительно поиска нашего документа. Не сегодня-завтра результат будет получен.

– Вы так часто говорите об этом документе, а я не имею представления, как он выглядит, что в нем написано. Вдруг он попадется мне на глаза в доме Муромцевых? Как я его узнаю?

– Что в нем написано, знать тебе не обязательно. Да ты и прочитать его не сможешь, как, впрочем, и никто из полицейских. Потому что написан он по-арабски на пергаменте. И украшен неповторимой тугрой. Ты его ни с чем не спутаешь. Увидишь – сразу поймешь, что это он!

– Да, пожалуй, прочитать по-арабски мог бы только покойный князь Ордынский, да еще два-три чудака из Общества любителей древностей, – подтвердил Холомков. – Но такие документы обычные люди в России с собою в кармане или в саквояже не таскают.

Глава 16

С выставки трое молодых людей возвращались в странном настроении, мысли их бродили далеко от живописи. Мура, сжавшись в комочек в углу экипажа, продолжала напряженно размышлять о безвозвратно, казалось бы, утерянной перчатке. Клим Кириллович пребывал в тягостном недовольстве собой, он считал, что не сумел защитить доверенных ему барышень от гнусных двусмысленных комплиментов развязного нахала. А Брунгильду ранил утонченный облик красивого молодого человека...

В доме Муромцевых Клим Кириллович задерживаться не стал, несмотря на любезное предложение Елизаветы Викентьевны отобедать с ними. Сославшись на неотложные дела, тщательно скрывая мрачное настроение, он отправился домой.

Вечером, во главе с Николаем Николаевичем, семейство Муромцевых в полном составе отправилось к Менделеевым. После петербургских улиц, тонущих в сыроватом зимнем мраке, после Забалканского проспекта – конечного пункта маршрута – широкого, уходящего вдаль, грохочущего конкой, правда, немноголюдного в вечерний час, после холодного пронизывающего ветра, налетевшего на Муромцевых из-под арки, когда они, уже оставив экипаж, направлялись в глубь двора, квартира Менделеевых показалась им особенно уютной.

В гостиной их радушно приняла Анна Ивановна Менделеева, кроме нее возле стола хлопотала молодая женщина, красивая, с копной пышных рыжих волос и нежным бело-розовым цветом лица, со смешливыми ямочками в уголках губ, представленная как сотрудница Палаты – Ольга Озаровская. Она помогала Анне Ивановне разливать чай и улыбалась, охотно включаясь в разговор.

– Елизавета Викентьевна только давеча интересовалась, как вы устроились на казенной квартире, – принимая чашку чая, гудел несколько в нос Николай Николаевич.

– Разместились, – приговаривала Анна Ивановна, проверяя, удобно ли расположились ее гости, – комнаты сравнительно небольшие, но помещение для кабинета обширное, расставили и полки, и шкафы для книг и бумаг, у нас их громадное количество. И работать Дмитрию Ивановичу там никто не ме-|Шает, не ходит над головой – последний этаж он сам выбирал... Сегодня Дмитрий Иванович Ј утра расстроен, – Анна Ивановна перевела разговор на далекую от квартирного устройства тему, – опять что-то прочитал о том, что Рамзай, тот, который открыл гелий по солнечной линии спектра, предполагает наличие элементов с таким ничтожным весом, что места им в периодической таблице не находится. Хорошо, что с Дмитрием Ивановичем сейчас разговаривают «валерьяновые капли».

Видя замешательство гостей, Озаровская пояснила:

– Так мы между собой называем Сапожникова, нашего сотрудника. Он один может успокоить Дмитрия Ивановича. Милый человек... Признаюсь, я когда поступила сюда на службу, Дмитрия Ивановича боялась, загляну в его кабинет тихо – сидит грозный, в клубах папиросного дыма, на стенах, на столах, на полу книги и инструменты – ни дать ни взять, Параде лье...

– Вы смелая женщина, – искренне восхитилась Елизавета Викентьевна, – как вы решились служить на научном поприще?

– Пока не знаю, окончательно мое решение или нет. Впрочем, сейчас Дмитрий Иванович принял на службу в Палату еще несколько женщин, все они прекрасно справляются со счетной работой.

– Эмансипация! Я, например, не хотел бы, чтобы в моей лаборатории появились женщины, им не место среди реактивов, да и вредно это, – высказал свое мнение по женскому вопросу и профессор Муромцев. – А как вам удается ладить с Дмитрием Ивановичем – характер-то у него не сахар!

– Ладим, ладим, – Озаровская ослепительно улыбнулась, – нам теперь даже нравится, когда он нас хвалит: «Хорошо посчитали, справились... Сразу видно – голова у вас не редькой».

Барышни фыркнули, лицо Николая Николаевича озарилось широкой понимающей улыбкой.

– Присутствие сотрудниц в Палате вынуждает Дмитрия Ивановича быть деликатным.

– Помнишь, Олечка, про собаку? – лукаво улыбнулась Анна Ивановна.

– О, это было великолепно! Мы потом полдня смеялись. – Озаровская напустила на себя важный вид и стала с помощью мимики и голоса изображать Менделеева. – Заходит он как-то к нам с новым сотрудником и говорит ему: «Если вам надо что-либо вычислить по формулам Чебышева, вы обращайтесь к барышням, к барышням, они на этом уж.... – тут он замялся, как бы подбирая слова, – они на этом собачку скушали!» Видно, слова «собаку съели» показались ему чересчур грубыми для таких деликатных существ, как мы...

– У вас блестящий артистический дар, – признал восхищенно профессор Муромцев. – Очень похоже. Вы созданы для сцены.

– Благодарю вас, – прищурила смешливые глаза Озаровская, – я подумаю.

– А чем, милая Елизавета Викентьевна, занимаются ваши чудесные девочки?

Анна Ивановна ласково взглянула на слегка засмущавшихся девушек.

– Брунгильда показывает хорошие успехи в музыке, собирается стать виртуозкой, много работает за инструментом, – горделиво ответила Елизавета Викентьевна, – а Машенька еще не решила, чем заняться, в раздумье.

– Не собирается ли на Бестужевские курсы? – Теплый взгляд Озаровской обратился к младшей дочери профессора: – Вы не интересуетесь науками?

– У меня нет таланта, – огорченно сообщила Мура, понимая, что нельзя к серьезным занятиям наукой отнести ее опыты с падающими вниз маслом бутербродами.

– А есть ли у барышень женихи? – лукаво поинтересовалась хозяйка.

– Официально никто еще не просил руки, – Елизавета Викентьевна охотно поддержала разговор, принимающий интересный оборот, – мала еще Маша, а вот Брунгильда привлекает внимание поклонников. А ваша Любочка обручена ли уже?

– Еще нет, – вздохнула хозяйка, – но, кажется, я знаю, за кого она выйдет замуж. Внук Бекетовых, Александр, часто бывает в нашем доме, да и летом из Шахматова в Боблово к нам чуть не каждый день жалует...

– Полагаю, тема не для мужских ушей, – воскликнул профессор Муромцев, чувствуя, что есть повод встать из-за стола. – Вы не будете возражать, Анна Ивановна, если я пойду засвидетельствую свое почтение Дмитрию Ивановичу?

– Разумеется, не возражаю, дорогой Николай Николаевич, и у нас будет возможность посплетничать, а то вы нас стесняете.

Николай Николаевич шутливо погрозил всем пальцем и вышел из гостиной.

«Но я не создан для блаженства, ему чужда душа моя, напрасны ваши совершенства...» – пропел он, удаляясь в коридор, который вел к кабинету Менделеева.

Женщины рассмеялись и продолжили разговор, правда, уже на другую тему.

– Я беспокоюсь за мужа – поделилась своей тайной тревогой Анна Ивановна. – Теряет зрение. Почти ничего не видит, не расстается с сильной лупой. Как дальше будет? Ему и писать надо, и читать, и все своими глазами видеть.

– Что говорят доктора? – участливо спросила Елизавета Викентьевна.

– Ничего утешительного, – с грустью ответила Анна Ивановна, – прогнозов хороших не дают. Правда, нам сказали, что в Военно-медицинской академии есть блестящий специалист, который может провести операцию. Но боязно. А вдруг совсем ослепнет? Опасно, да и не согласится он, я думаю...

– Как бы я хотела увидеть Дмитрия Ивановича, – воскликнула Мура, внимательно слушавшая разговор старших, пока Брунгильда с Ольгой говорили вполголоса о своих театральных впечатлениях. – Выйдет ли он к нам?

– Да вот Дмитрий Иванович, похоже, идет. – В наступившей на минуту тишине ясно слышались звуки приближающихся веселых мужских голосов. – Не бойтесь, – улыбнулась Анна Ивановна Муре, – он не страшный.

В дверях показался Николай Николаевич Муромцев, а чуть позади Дмитрий Иванович, придерживаемый под локоть длиннолицым брюнетом лет тридцати. Худощавый, глаза навыкате, движения замедленные, верно, это и есть Сапожников – «валерьяновые капли» – догадались Муромцевы. Брунгильда машинально выпрямила и без того натянутую, как струна, спину, изящно повела точеным подбородком в сторону «валерьяновых капель».

Внимание Муры было обращено только на Дмитрия Ивановича – большой, рослый, плечи чуть приподняты, в правой руке он нес стеклянную шкатулку с папиросными принадлежностями, левой жестикулировал, продолжая начатый ранее разговор. Крупное лепное лицо, обрамленное пышными каштановыми с проседью волосами, длинная седая борода, мощные надбровные дуги при отсутствии бровей... Саваоф, или Зевс, определила для себя Мура.

Одет был Дмитрий Иванович в широкую суконную куртку темно-серого цвета. Он остановился, обвел глазами присутствующих и направился к Елизавете Викентьевне.

– Дорогая Елизавета Викентьевна, всегда рад вас видеть, вы все так же прекрасно выглядите. Вы меня простите, я не мастер на комплименты. Ваши дочери, Николай Николаевич? – Он подошел к барышням, потрепал их по плечу, легонько и с опаской. – Выросли! Невесты! Хороши, очень хороши!

Мура смотрела снизу вверх на великого ученого, поражаясь темной синеве его молодых глаз. Дмитрий Иванович резко повернулся и прошел к столу, сел, взял чашку чая, приготовленного по специальному для него рецепту самой Анной Ивановной, отхлебнул и сказал:

– Надеюсь, девушки не занимаются науками. Хорошо, если так, уберегите их, Николай Николаевич, от наук. Стоит только женщине заняться наукой, как она ничем остальным не

Интересуется.

– Дмитрий Иванович, – перебила его

Озаровская лукаво, – я, например, интересуюсь театром.

– Вы не в счет, – отрезал Менделеев, – а вот на ваш пример два других. Химик Волкова имела редкий талант, а превратилась в аскета, заболела психически. Или вот Лермонтова – тоже аскет. Женщина должна заниматься искусством, она для этого создана. – А как же Софья Ковалевская и Мария Складовская? – подзадорила Дмитрия Ивановича Елизавета Викентьевна.

– Из Софьи Ковалевской тоже толку не было в жизненном смысле, – упорствовал Менделеев, – а о Складовской мне не напоминайте. Что она придумала? Элементы испускают какие-то лучи, свечение? Такое мифическое свечение отдает духами, призраками...

Дмитрий Иванович насупился, длинные его выразительные пальцы задвигались, он взял было печенье, но тут же отложил его. И утвердительно сказал:

– Дамы меня простят, если я закурю папироску.

Никто не возражал, зная, что возражать Менделееву опасно, – разволнуется, может закричать, профессор Муромцев еще в экипаже разъяснил дочерям, что перебивать речи Менделеева вопросами не рекомендуется.

– Пожара не устрою, пока бодрствую, – продолжил тут же ученый, вынув из стеклянной шкатулки листок бумаги и скручивая папиросу. – А вот если засну, все на свете могу проспать. Был такой случай, ехал за границу. В купе со мной разместился англичанин. В вагоне случился пожар. Поезд остановился, началась беготня и суета, крики и тушение. Я проснулся, когда все было кончено, спрашиваю у англичанина: «Почему же вы меня не разбудили?» И знаете, что он мне отвечает? «Да еще рано было, до нашего купе пожар не добрался».

Шутливый тон хозяина дома прибавил Муре решимости.

– Дмитрий Иванович, – расхрабрилась она, – а правда ли, что вы думаете о полете в мировое пространство?

– Нет, милая Маша, лететь я уж стар, мне и аэростата хватит. А вот вы или ваши дети, наверное, полетят – Константин Эдуардович, наш калужский затворник, сообщил мне в письме, что вот-вот будет готов проект ракеты. Только найдется ли еще один граф Олсуфьев, чтобы деньги дать на это? У нас, знаете как, на самое необходимое денег нет. Он затянулся папиросой и выпустил вверх огромный клуб дыма, взял со стола графинчик и плеснул себе в чай красного вина. – Я читала вашу книжку о спиритизме, – робко сказала Мура. – Мне кажется, что у спиритизма есть простые причины, и вы так пишете. – Слышу достойные речения достойной дочери достойного профессора, – одобрительно закивал могучей головой Менделеев. – Чудеса разные бывают. Несколько лет назад один американский химик создал синдикат «Аргентариум» и быстро начал писать в газетax, рассчитанных на дураков, что из серебряных мексиканских долларов может получать золотые слитки. Мошенник, а величает себя химиком, – Менделеев положил на блюдце погасшую папиросу, – его купили владельцы серебряных рудников, чтобы товар свой ловчее сбывать. Вот и все чудо алхимическое.

– Дмитрий Иванович, – Мура спешила, чувствуя, что хозяин вот-вот уйдет вновь в свой кабинет, – вы великий ученый, скажите, пожалуйста, а есть ли что-то, в чем вы ошибались, или что-то – в науке или в жизни, – что разгадать невозможно?

Дмитрий Иванович серьезно посмотрел на девушку:

– Были, были и у меня ошибки, и будут, не сомневаюсь. Это не значит, что правильного решения не существует. Оно всегда есть.

– А как, как его найти? – взволнованно продолжала Мура.

Менделеев налил себе в рюмку немного красного вина, медленно опрокинул его в рот, облизнул красиво очерченные губы и снова обратился к забавной девчушке:

– Отвечу вам как автор докторской диссертации, посвященной спиртовым растворам. Явления науки и явления жизни требуют хорошего растворителя. Только тогда открываются новые свойства вещества или жизненного события. Открывается их суть. Разгадать и понять можно все. Запомните, милая Машенька, это в человеческих силах.

– А периодический закон вы открыли тоже с помощью растворителя? – не отставала Мура.

– Да, девочка моя, я его мысленно увидел. Своего рода озарение.

– Озарение – удел великих, – заметил профессор Муромцев.

– Ничего подобного, – возразил Менделеев. – Попробую объяснить. Озарение каждому доступно. Секрет в том, что надо развивать слух. Не обычный слух и не музыкальный, а... как бы точнее выразиться? Надо уметь слушать, что подсказывает тебе ход событий, обращать внимание на знаки, какие-то метки, постоянно попадающие в твое поле зрения – если ты на правильном пути, конечно. Иногда эти вестники кажутся мусором, чем-то лишним, ненужным, досадным, а все их значение открывается полностью только тогда, когда их количество переходит в качество – тогда и случается озарение. Понятно ли я объяснил? Вовремя понять сигналы, расслышать их. Как будто кто-то незримый ведет вас за руку по темной дороге. Так понятней?

– Не волнуйся, Дмитрий Иванович, – жена попыталась его успокоить, – это ведь и понимать не надо, это ведь чувствуется.

– Спасибо, Дмитрий Иванович, – подхватила, пытаясь скрыть волнение, Мура, – я запомню. И этот разговор, и этот вечер.

– Ну, ну, – Дмитрий Иванович встал из-за стола, – рад был повидаться. Не оставляйте старика, не забывайте...

Глава 17

Полина Тихоновна радовалась – наконец-то Климушка дома. Вчера вернулся после поездки с барышнями Муромцевыми мрачный, весь обед тягостно молчал, а потом поехал с визитами, в лабораторию – поздно вернулся, поздно лег. Ей так и не удалось выяснить причину беспокойства племянника.

– Дорогой, – Полина Тихоновна зашла издалека, – тебе не кажется, что современные дамские прически и шляпы опасны для здоровья? В волосах гребни, гребешочки, шпильки без числа и сверху на них еще и шляпа с цветочками, бантами, птичками... Я думаю, такой убор вреден, он может вызвать головные боли, приливы, головокружения. Я не ханжа, и признаю моду, но...

– Тетушка, – вздохнул невесело Клим Кириллович, – вы, женщины, так часто меняете моду, что любые излишества в ваших туалетах не успевают принести слишком серьезный вред.

– А вуаль, не слишком ли она изнеживает кожу, а потом дамы и барышни жалуются на пятна и прыщи, на плохой цвет лица...

– Прыщи не так страшны, как катары, насморки, воспаления уголков рта. Вуаль может защитить от жары, она уместна на Востоке, а нашим дамам следует вести себя осторожнее, зимой при дыхании остывающий воздух дает неприятный осадок на внутренней стороне вуали, отсюда болезни.

Уловив чутким ухом в терпеливых, хмурых разъяснениях Клима Кирилловича обычные для него спокойно-добродушные интонации, Полина Тихоновна решила, что пора сменить тему разговора.

– Понравилась ли тебе выставка? Пишут, что ничего значительного не было, а яркие декорации затеяны, чтобы хоть как-то привлечь внимание к заурядным картинам...

– Я не согласен с этим мнением. Конечно, я не знаток в живописи, но то, что я увидел, необычно и неординарно.

И Клим Кириллович стал рассказывать тетушке о выставке. Спокойный доклад племянника окончательно придал Полине Тихоновне решимость пойти в более волнующем ее направлении.

– Брунгильда чудо как хороша, – осторожно начала она, – тоненькая, грациозная...

– Да, Брунгильда очень грациозна, – признал доктор Коровкин и с грустью добавил: – Она привлекает внимание, к сожалению, и недостойных ее людей тоже.

– На выставке вы встретили знакомых? – безразличным тоном задала очередной нужный вопрос тетушка Полина.

– Знакомых не встретили, а вот новые знакомства завели – одно приятное, с архитектором. Другое неприятное – некий развязный хлыщ навязывал нам свое общество, смутил своими комплиментами и расспросами Муру, слишком пристально, до неприличия, разглядывал Брунгильду.

Лицо Клима Кирилловича приняло вчерашнее, мрачноватое выражение, но тетушка Полина радовалось, что ее Климушка высказал вслух печалящие его мысли. Он приревновал Брунгильду – так поняла она по его ответу. Теперь следовало направить разговор в более безопасное русло.

– Я все думаю и не решаюсь спросить. Брунгильда, есть ли это имя в святцах? Почему Муромцевы так назвали дочь? У младшей имя вполне православное – Мария.

Но Клим Кириллович не успел ничего ответить – раздался звонок в дверь, мальчишка-посыльный принес записку. Развернув листок бумаги, Клим Кириллович увидел поспешно нацарапанные слова:


«Дорогой Клим Кириллович! Никому не показывайте эту записку, никому не говорите. Прошу вас, срочно приезжайте сегодня – как бы случайно – к нам, мне непременно надо с вами поговорить наедине по важному секретному делу. Не раньше 7 часов вечера.

Мура».


Клим Кириллович, сказав тетушке о нежданном срочном вызове и сославшись на необходимость порыться в справочниках, прошел в свой кабинет, разорвал на мелкие клочки записку и сел за письменный стол.

Что случилось? Почему такая таинственность? Прилично ли ему откликаться на приглашение юной девушки? Что скажет профессор Муромцев, Елизавета Викентьевна?

Вопросы не имели четких ответов. После некоторого раздумья доктор решил исполнить просьбу, изложенную в записке. Он не представлял себе цели предстоящего визита и пытался отгадать – о каком секрете шла речь в записке младшей профессорской дочки?

Не появился ли в окружении Брунгильды кто-то, кто может пленить ее сердце, – его соперник? Нет, вряд ли. Возможно, девочка хочет сделать сюрприз папе или маме, подготовить святочную шутку, не посвящая в нее старшую сестру, хочет с ним посоветоваться – похоже на Муру. Но почему с такими предосторожностями? Вчера в экипаже Мура была непривычно молчалива, впрочем, Брунгильда говорила за троих – как тонко она понимает музыку, живопись…

В конце концов доктор так взволновался от неопределенности, что едва дождался указанного часа и в непроходящем нетерпении добрался до квартиры Муромцевых.

Дверь ему открыла горничная Глаша, сообщившая, что профессор с женой и Брунгильдой уехали на благотворительный университетский вечер, дома лишь барышня Маша, которая неважно себя чувствует. Глаша явно обрадовалась неожиданному визиту Клима Кирилловича, в ее глазах он обладал непререкаемым авторитетом, с тех самых пор как помог ей удачно избавиться от болезненного нарыва на среднем пальце правой руки – и потребовалось-то всего приложить распаренную луковицу, никакого хирургического вмешательства, так пугавшего Глашу. Девушка сказала, что доктор, может быть, зайдет к барышне, лекарства ей порекомендует?

Клим Кириллович, подивившись про себя изобретательности Муры, подал Глаше пальто и шапку, снял галоши и проследовал в гостиную. На диване полулежала под пледом несчастная Мура. Глаза ее горели, щеки казались покрытыми нездоровым румянцем, она теребила в руках какую-то книгу.

– Добрый вечер, Мария Николаевна, – сдержанно приветствовал ее доктор, ощущая за спиной взгляд довольной Глаши, – никак вы заболеть вздумали? Совсем лишнее, уверяю вас. Хорошо, что я случайно заехал – совсем забыл, что вы собирались на благотворительный вечер. Давайте-ка я посмотрю своим медицинским взглядом, чем можно вам помочь.

Он взял стул, присел на него рядом с диваном. Мура смотрела на него паническим взглядом. Он взял ее руку, чтобы пощупать пульс, – рука ее дрожала. Потрогал лоб – нет, температуры у девушки не было. И все-таки он, решив до конца продолжить предложенную Мурой игру – да и игру ли? – обернулся к почтительно замершей Глаше.

– Простуда, пока в легкой форме. Надеюсь, удастся остановить. – Он снова повернулся к мнимой больной. – Милая Маша, откройте рот. Покажите язык. Так, язык чистый. У вас что-нибудь болит? Дышать трудно? Вы не могли чем-нибудь отравиться?

Мура мотала головой, в глазах застыла безмолвная просьба о помощи.

– Глаша, – обернулся Клим Кириллович к привставшей на цыпочки горничной, – приготовьте клюквенный или брусничный морс, да побольше. Кроме того, в мисочке разведите уксус с кипяченой водой и принесите парочку бязевых или льняных салфеток для компресса.

Глаша удалилась исполнять распоряжения доктора.

Как только она скрылась за дверью, Мура приподнялась, села, схватила за руку доктора и быстро зашептала.

– Доктор, придумайте что-нибудь, чтобы ее услать, мне надо поговорить с вами без свидетелей, только вы мне можете помочь, прошу вас.

Она снова откинулась на высокие подушки и прижала палец к губам, закрыв глаза.

Клим Кириллович взял стул и передвинул его к столу. Он пребывал в недоумении. Что значат все эти уловки? Зачем? Он поглядывал на Муру, не зная, что предпринять. Заслышав легкие шаги Глаши, быстро взял свой саквояж, вынул из него бланк рецепта и начал на нем писать.

– Куда прикажете поставить, доктор? – спросила горничная, держа на подносе миску, кувшин и стакан. Через руку у нее были перекинуты салфетки.

– На стол, пожалуйста, сюда, – Клим Кириллович не поднимал глаз. – И еще. Инфлюэнца нынче опасная – мягко стелет, да жестко спать. При первых признаках надо предпринимать экстраординарные меры. Я выписал рецепт на сильное и дорогое лекарство, к сожалению, оно есть только в аптеке Пеля, далековато. Но не откажитесь, сударыня, сходить за ним. Возьмите деньги. Я пока займусь компрессами. И буду наблюдать состояние больной.

Глаша взяла деньги и рецепт, глянула на Муру, которая полулежала с закрытыми глазами, и заторопилась выполнять распоряжение доктора. Доктор намочил салфетку водой с уксусом, сложил ее в несколько слоев и положил на лоб девушки. Входная дверь хлопнула, и Мура тут же скинула компресс со лба, привстала и быстро заговорила:

– Милый доктор, простите за комедию, спасибо, что вы мне помогли и поверили. У нас мало времени. Не думайте, это не бред, не причуды, не капризы – я сегодня всю ночь думала, глаз не сомкнула и поняла, что только вам могу довериться. Я все продумала, утром пошла с Брунгильдой в кондитерскую, полакомиться пирожными и там в удобную минуту передала посыльному записку. Где записка?

– Я ее разорвал.

Из монолога Муры Клим Кириллович понял только, что Мура не на шутку встревожена.

– Ах, я надеялась, что вы ее сожжете. Вдруг ее кто-то прочитает? Это опасно. – Мура в отчаянии вплеснула руками.

– Успокойтесь, милая Машенька, никто ее не прочитает, я разорвал ее на мелкие-мелкие кусочки.

Лихорадочное состояние Муры не нравилось Климу Кирилловичу, он уже подумывал, не дать ли ей брому.

– Хорошо, хорошо, я вам верю, – продолжала с беспокойством Мура, – сейчас я все расскажу. Мне нужен ваш совет, ваша помощь. Но обещайте мне, что это останется нашей тайной?

– Обещаю, клянусь именем Гиппократа, – торжественно заверил доктор.

– Клим Кириллович, вы напрасно шутите, все так серьезно, – досадливо поморщилась Мура, недовольно приподнимая черную, словно нарисованную, бровку, – и даже опасно.

– О чем вы говорите? – Клим Кириллович недоумевал, он все еще ничего не понимал.

– Обо всем, решительно обо всем. Я открою тайну вам – об этом не знает никто, ни мама, ни папа, ни сестра. Но вы обещали мне ее сохранить. Не только потому, что меня будут бранить, если узнают, но и потому, что всем нам может грозить чудовищная опасность. Я это поняла сегодня ночью, когда мы вернулись от Менделеевых и я никак не могла заснуть. Тайные знаки, которые накапливаются, поиск простого решения, озарения. Всякая всячина кружилась в моей голове – просто метель какая-то – и вдруг все остановилось, знаете, как в калейдоскопе – кучка разноцветных стеклышек складывается вдруг в четкий прекрасный геометрический рисунок. Я вдруг все увидела, и все поняла. И поняла, что Менделеев прав... Глаза Муры горели.

– Подождите, подождите, я ничего не понимаю. – Клим Кириллович начинал чувствовать, что беспокойство Муры передается ему, но как можно терпеливее сказал: – Давайте по порядку. Какую тайну вы хотите мне открыть? Постарайтесь не уклоняться от существа.

– Милый Клим Кириллович, – Мура вскочила с дивана и села за стол напротив доктора, – я начну с попугая. Мы с сестрой сказали родителям не всю правду. Попугая нам предложил сторож особняка князя Ордынского. Это так. Но взяла попугая я сама – сторож провел меня в особняк и показал, как пройти в кабинет князя. А сам вернулся к коляске, к Брунгильде. И я оказалась в этом странном кабинете одна. Признаюсь, мне было очень страшно. Особенно, когда произошло непонятное превращение с иконой. Вы читали в газете, что из особняка украли икону? Нет?

Она исчезла в ночь именно после моего посещения.

– Но вы не причастны к краже иконы? Вас не могут заподозрить? – испугался Клим Кириллович, – Вы не брали икону? И вышли из особняка только с попугаем в клетке? Правильно?

– Да, да, именно так. Но, Клим Кириллович, слушайте дальше. Я подходила в кабинете к этой иконе – к образу Богоматери с младенцем. Обычная икона, но она показалась мне странной, знаете, безотчетное чувство, мгновенно возникшее ощущение, не знаю почему. – Мура снова вздернула недовольно бровку. – Не улыбайтесь, я просто пытаюсь вам объяснить, почему я до нее дотронулась. Почему мне захотелось погладить рукой серебряный оклад. Лучше бы я этого не делала! – Мура в отчаянии закрыла лицо руками.

– Продолжайте, продолжайте, я внимательно слушаю, – доброжелательный, ровный голос Клима Кирилловича успокаивал.

– Клим Кириллович, поверьте мне. – Мура отняла руки от лица. – Я провела рукой по окладу и вдруг услышала странный звук. Отдернула руку и увидела, что изображение поползло вниз, а за ним стало открываться другое, совсем другое.

– Тайник? – вопросительно-утвердительно предположил доктор.

– Не знаю, я не смотрела, я испугалась и убежала. Но открывшая картина до сих пор стоит у меня перед глазами – образ святого царя Феодора Борисовича на фоне горы с храмом.

– Царя Феодора Борисовича? – переспросил доктор. – Святого царя? Не могу такого припомнить. Вы не путаете?

– Нет, доктор, нет, – уверенно подтвердила Мура, – вокруг нимба шли слова: «Василий Смиренный, Феодор Борисович».

– Но что вас так напугало? – сочувственно спросил Клим Кириллович.

– Не знаю, – понурилась Мура, – я убежала и не возвратила изображение Богоматери на прежнее место, я же не знала тайного механизма...

– Странно, – Клим Кириллович нахмурился, – сторож, которого мы подозреваем в причастности к секретным службам, должен был понять, что это вы открыли тайник. Вас должны искать.

– Клим Кириллович, – голос Муры перешел на шепот, – я ужасно волнуюсь, мне кажется, что за мной везде следят. Я вам не сказала самого главного – там, в особняке, убегая из кабинета, я случайно обронила свою перчатку.

– О Боже! – воскликнул доктор Коровкин, вскочил со стула и стал ходить взад и вперед по гостиной, Мура следила за его перемещениями. Климу Кирилловичу не хотелось еще больше пугать Муру, но и преуменьшать возможную опасность не следовало. – На перчатке были ваши инициалы?

– Нет, ничего не было, но это и неважно. Важнее другое. Вчера я получила эту перчатку, мне ее вернули!

– Как? Кто? – остановился доктор.

– Вы и не заметили, – Мура смотрела на Клима Кирилловича широко раскрытыми глазами, с трудом сдерживая слезы, – и я вам не сказала, потому что была поражена и испугалась. Когда мы садились в экипаж, помните, после выставки, Андрей Григорьевич, архитектор, незаметно сунул мне в руку мою потерянную перчатку.

– Андрей Григорьевич? – переспросил недоуменно Клим Кириллович. – А он произвел на меня благоприятное впечатление.

– И на меня тоже, – подхватила Мура, – и на меня. Но вы понимаете, что это значит?

– Что? – спросил настороженно доктор.

– В кабинете он был точно, свою перчатку я обронила там. Одно из двух. Либо он из этих самых секретных служб, которые охраняют особняк. Либо... – Слезы исчезли из глаз Муры, взгляд стал строгим и торжествующим. – Либо он не из секретных служб и сам украл икону!

– Что вы говорите?! – Доктор снова сел напротив Муры. – Как он мог украсть? И главное – зачем?

– Вы сами предположили, что там был тайник! – воскликнула Мура. – Я туда не заглядывала. А вдруг гам что-то было? А вдруг он и приходил за тем, что спрятано в тайнике?

– Не верю, – Клим Кириллович покачал головой, – положим, там было что-то спрятано, что он мог взять, но зачем уносить саму икону? И как он мог проникнуть в кабинет?

– Ответ на этот вопрос я знаю, – твердо сказала Мура. – Догадываюсь. Объяснение может быть только одно. Он архитектор. Он мог строить этот особняк. Тогда он знает и подземный потайной ход в кабинет князя Ордынского.

Доктор Коровкин опешил.

– Н-да, – произнес он после долгой паузы. – Если даже и так, нас это не касается. Надо было только его поблагодарить за то, что он вернул вам вашу перчатку.

– Еще не все, – Мура продолжала преподносить доктору сюрпризы, – не все. Он странно смотрел на меня на выставке. С самого начала, я вспомнила ночью.

– Вам показалось, – возразил доктор, – вы задним числом начинаете придумывать...

– Нет, – не согласилась Мура, – я сразу заметила, но тогда не придала значения. А ночью стала вспоминать все по порядку и припомнила еще некоторые странности. Если, конечно, принять исходную гипотезу. Подумайте сами, – убеждала она Клима Кирилловича, – он, архитектор, знаком с противным Холомковым, секретарем князя Ордынского, очень давно. Если Андрей Григорьевич знает тайные подземные ходы в кабинет князя, значит, он мог ими пользоваться и раньше, общаться с князем. Так?

– Допустим, – не стал спорить доктор.

– И вам не кажется странным, что архитектор, построивший дом для князя, общается с ним не открыто, а пользуется потайным ходом?

– Пожалуй, это, действительно, может вызвать вопросы, – осторожно отреагировал на домыслы Муры доктор. – И что?

– Значит, у князя и архитектора была какая-то общая тайна. Архитектор наверняка должен был знать, что секретарь князя-отшельника взят на службу после того, как погибла его несчастная жена. – Почему вы так решили?

Клим Кириллович внимательно смотрел на Муру.

– Вспомните, на выставке... Ну же! – азартно вскрикнула Мура. – Архитектор зачем-то спрашивал о здоровье жены Холомкова.

– Но он действительно мог не знать о ее смерти. – Доктору Мурин ход мысли не казался убедительным.

– Я понимаю, – упрекнула Клима Кирилловича Мура. – Вы все еще думаете, что я все придумала. Из-за испуга, из-за несчастной перчатки. Так нет же! Нет! Вспоминайте! – требовала девушка от ошеломленного неожиданными откровениями Муры доктора. – Как только секретарь князя стал рассказывать о таинственной княгине, архитектор явно заскучал.

– Вы хотите сказать, что он знал княгиню и пытался скрыть свое знакомство за внешним безразличием?

– Дорогой Клим Кириллович! – Мура в досаде откинулась на спинку стула, умный, милый Клим Кириллович не улавливал ее мысли. – Дело не в княгине! Наверняка ее знал! Какой же вы, право, ненаблюдательный. Архитектор притворился именно в тот момент, когда ему должно было быть интереснее всего! В тот момент, когда Холомков стал насмешничать и говорить, что княгиня повредилась умом и бродит и ищет своего ребенка... Согласитесь, история с княгиней – загадочная, и здесь есть к чему проявить интерес постороннему человеку.

– Хорошо, хорошо, – подгонял Муру без всякого воодушевления доктор, – что же из этого следует?

– Из этого следует, что княгиня ничего не выдумывала, что архитектор знал не только о существовании княгини, но и о ребенке.

– О-о-о! Скажите еще, что он украл его! – возмущенно воскликнул доктор. – Это уже чересчур!

– Не знаю, – к ужасу доктора Коровкина глаза Муры неожиданно озорно заблестели, упрямо и вызывающе, – этого я еще не знаю. Но я знаю нечто другое, и это так ужасно и странно, что и не знаю, как вам это сказать.

– Говорите, я уже не удивлюсь ничему, – ответил обреченно доктор, вспомнивший вдруг, что скоро может вернуться горничная с лекарствами, и заметивший, что вторая льняная салфетка все еще сухая, что может выдать их с Мурой обман. И стал быстро сворачивать салфетку, чтобы погрузить ее в раствор уксуса. – Говорите скорее, время идет.

Мура дождалась, пока он опустит салфетку в миску, взглянула ему прямо в глаза.

– Доктор, скажите честно, неужели вы его не узнали?

– Архитектора Андрея Григорьевича? – уточнил доктор.

– Да, да, его, – нетерпеливо подтвердила Мура. – Ведь это был тот самый монах с Волкова кладбища! Ну, вспоминаете? Он! Я не сомневаюсь ни на минуту! Сделайте усилие, представьте себе его в монашеском одеянии! Представили? Рост, общий силуэт, и главное, движения, быстрая, плавная походка, скользящая, как будто его несет ветром.

Доктор опустил глаза, пытаясь сосредоточиться.

– Теперь вы все должны понять, – взволнованно продолжала Мура, – он был на могиле того самого ребенка, которого вы вынимали из витрины ширхановской булочной, ребенок был завернут в дорогую пеленку, вы сами это признали после допроса. Это ребенок княгини Ордынской, наследник князя! Вы же сами говорили, что подкидыш необычный! – в отчаянии воскликнула Мура, видя полную оторопелость доктора.

– Допустим, – доктор, с трудом взяв себя в руки, постарался стряхнуть охвативший его озноб, – допустим, я держал в руках похищенного наследника князя Ордынского. Но вместе с ним, значит, похитили что-то еще, то, что искала полиция, из-за чего меня продержали в кутузке. А что тогда искал в кабинете князя архитектор, не вашу же перчатку? Или вы, действительно, думаете, что он – архитектор, монах – украл икону? После того, как украл ребенка и подбросил его в витрину булочной? Нет, ничего не понимаю. – Только нежелание Клима Кирилловича еще больше расстроить Муру удерживало его от резких оценок.

– И я еще не все понимаю, – призналась Мура, – но поэтому и решила обсудить все с вами, вы тоже оказались вовлечены в эту историю. Вы меня поймете. Нам надо подумать о наших дальнейших действиях. Милый доктор, я напоминаю вам, что вы обещали мне хранить нашу тайну. – Это важно еще и потому, что мы не знаем, нашли ли секретные агенты то, что искали. Они искали что-то в особняке князя. Потом искали у вас. Потом, очевидно, в могиле ребенка. Вы же говорили, что пеленку привезли на опознание в участок, что могилу вскрывали. А вдруг они так и не нашли того, что им надо?

– Я скоро возненавижу и булочную, и ребенка, – с досадой произнес доктор. – Я надеялся, что все уже кончено, что меня оставят, наконец, в покое.

– Вот видите, – ласково сказала Мура, – как мы ни стремимся быть подальше от этого темного дела, все равно оно таинственным образом к нам возвращается. То с одной стороны, то с другой. Я не знала, что окажусь на Большой Вельможной, не знала, что окажусь в кабинете князя, не знала, что икона откроется, не знала, что даже на выставке из сотен посетителей нами заинтересуется именно секретарь князя Ордынского!

– Мистика, – не скрыл огорчения доктор. – Вы думаете, что этим все не кончится?

– Да, да, дорогой Клим Кириллович, именно это я и поняла минувшей ночью. Не знаю, надо ли волновать папу, маму и сестру. История не касается их впрямую. А вот вас касается, и меня тоже. Давайте пока сами все обдумаем и понаблюдаем, что будет происходить дальше. Внутренне я готова к тому, что что-то произойдет еще. Что станет верным знаком, что мы оказались вовлечены в странные события не случайно. Почему именно мы? – не спрашивайте, и на этот вопрос у меня нет ответа.

– Если к вашим объяснениям отнестись внимательно, а я склонен относиться так, – серьезно уверил Муру доктор, – остается непонятным: почему пропажей княжеского наследника занимаются какие-то секретные агенты, наделенные чрезвычайными полномочиями?

– Давайте попробуем и об этом подумать, – Мура обрадовалась, увидев в докторе Коровкине надежного, союзника, – важный вопрос, я чувствую. В этой истории – а она не завершилась, я ощущаю почти физически – есть еще много непонятного. Нам надо быть готовыми к любому развитию событий. Теперь вы понимаете, почему я решила довериться вам, милый Клим Кириллович.

– Да, понимаю, – кивнул доктор, – спасибо, я подумаю обо всем, что вы сказали. О разговоре никто не узнает. Обещаю вам. Но и вы дайте мне слово, что в случае новых тревожных поворотов дела или ваших новых догадок – вы обязательно уведомите меня. В ближайшие дни у меня будет причина вас навещать. Лекарство, которое принесут из аптеки – боюсь уже очень скоро! – можете пить. Вреда не будет. И для профилактики хорошо. А пока, может быть, вам прилечь?

Мура быстро нырнула под плед на диван.

– Я боюсь, Клим Кириллович, очень боюсь, с тех пор как поняла, что ход событий вынуждает меня в них участвовать. Я не хочу участвовать в этих событиях вслепую, с закрытыми глазами!

– Не волнуйтесь, – твердо сказал Клим Кириллович, – я тоже сторонник разумных подходов, нельзя прятать голову в песок, как страусы. Все будет хорошо, я уверен. Завтра увидимся. Больше пока ни о чем не думайте. Ну, разве что о тайне революционного попугая можно поразмышлять. – Он перешел на шутливый тон, хотя ему было не по себе.

– Вы надо мной насмехаетесь? – спросила обиженно Мура. – Вы мне не поверили?

– Напротив, – сказал с чувством доктор, – напротив. Я вами восхищен. Он подошел к дивану, наклонился, взял руку девушки и почтительно ее поцеловал. В этот момент послышались глухие звуки отпираемой двери, и доктор пошел навстречу горничной. Не успел он выйти из гостиной, как услышал за спиной громкий шепот Муры. Он обернулся.

– Доктор, доктор, – Мура округлила глаза, – а вы подумайте, был ли мертвый младенец мертвым?

Глава 18

Доктор Коровкин заснул только под утро. И он, как накануне Мура, провел бессонную ночь, анализируя события рождественских дней. Предположения Муры, неожиданные, невероятные, заставили его напрочь забыть даже о Брунгильде – только теперь, в утомительной ночной тишине, он мельком отметил, что во время беседы с Мурой ни разу ни вспомнил о Брунгильде. Да и сейчас образ хрупкой феи с ресницами-опахалами на мгновение появился в воображении Клима Кирилловича и сразу же исчез, вытесненный потребностью разобраться в череде событий: и тех, участником которых являлся он сам, и тех, о которых вчера впервые узнал от Муры. Девушка поступила правильно, рассказав ему о своих предположениях.

Действительно, история нарастает как снежный ком. Неприятности продолжаются, свидетельством тому – явная слежка. Выйдя вчера из дома Муромцевых, Клим Кириллович обнаружил невдалеке подозрительных типов – за домом велось наблюдение. Можно было бы подумать, что следят за кем-то другим, – мало ли в доме жильцов! Но и подъехав к своему дому, доктор обнаружил странные фигуры. Его охватило сильное волнение, и пришлось сделать над собой громадное усилие, чтобы притвориться спокойным и не встревожить тетушку. Впрочем, обмануть чуткую женщину вряд ли удалось – за ужином она безуспешно пыталась втянуть его в рассуждения о пользе льняных семян, новомодном средстве, якобы укрепляющем жизненные силы и предупреждающем старческие немочи, о дешевизне рябчиков, во множестве к Рождеству завезенных в Петербург. Клим Кириллович не ощущал вкуса пищи, аппетит у него отсутствовал.

Дважды он смог – когда тетушка выходила из гостиной – глянуть в узенькую щелочку, отведя штору от окна. На противоположной стороне ходил взад-вперед человек в гороховом пальто и круглой шляпе, видимо, согревал ноги – стоять-то на одном месте холодно. И потом, уже в своей спальне, погасив свет, доктор долго смотрел в окно, уверенный, что его с улицы не видно. Филеров было, по меньшей мере, двое. Клим Кириллович лег в постель, закинул руки за голову и воззрился в темный потолок – сна ни в одном глазу.

Что делать? Никто из постоянных посетителей Коровкина не мог привлечь внимание спецслужб. Скорее всего, интерес вызывает он сам...

Доктор в ужасе представил, как неизвестные ему люди врываются в дом княгини Татищевой или в дом генеральши Зонберг – так, пожалуй, и всю практику можно потерять. Практику, которая досталась ему по «наследству» от его наставника и старшего друга, умершего два года назад. Если б не он, благодетель, когда б еще молодой доктор заслужил репутацию хорошего специалиста в знатных петербургских домах! А тут – такая напасть, неожиданная угроза благополучию.

Больше всего беспокоила доктора Коровкина ситуация вокруг дома Муромцевых. Слава Богу, теперь он не чувствует себя виноватым в том, что ценимая им достойная семья оказалась вовлечена в непонятные опасности. Не расскажи он профессорским домочадцам о происшествии в ширхановской булочной, все равно они прочитали бы о нем в газетах. Да и в особняке князя Ордынского Мура оказалась без его участия.

Похоже, Мура права, таинственное дело помимо их воли само ходит вокруг да около, не отставая от них. Мистика?

А дальше? Допустим, наблюдение филеров будет продолжаться. Мура может не выходить из дома, сказавшись больной. Не выходить из дома могу и я, подумал доктор, хотя бы несколько дней. По той же причине. И что? Решится ли все само собой? Найдут ли секретные агенты за это время то, что ищут? А если не найдут? Сколько придется сидеть и ждать у моря погоды?

Доктор досадливо поморщился, вздохнул и перевернулся на бок. Андрей Григорьевич – какова его роль в этой истории? Потерянную перчатку Муры вернул он – жаль, если такой симпатичный человек окажется секретным агентом. А если монахом? Клим Кириллович коротко и нервно хохотнул. Даже фамилию не спросили. Архитектор... Как ни нелепы предположения Муры, но кое-что можно выяснить, и довольно быстро. Княгиня Татищева наверняка знает, кто строил особняк Ордынского. Затворничество придется отложить. А пока, спать...

Но тут доктор вспомнил последнюю просьбу Муры – подумать о том, был ли мертвый младенец – мертвым.

В который раз доктор перебирал в памяти все, что произошло в рождественскую ночь в ширхановской булочной. Вспомнил маленькое бледное тельце в развернутой на прилавке пеленке, вспомнил ощущение в пальцах, державших легкий сверток, – даже сквозь ткань чувствовался мертвенный холод неподвижного тела. Дыхания не было, пульс не прощупывался. Неужели он отдал для погребения живого младенца? Доктор содрогнулся и вскочил с постели, вновь подошел к окну, тихо отодвинул штору. Надо же, и ночью не спят, стоят под фонарем, переговариваются, курят. Неужели думают, что он отправится куда-то среди полной тьмы?

Смерть – глубокий обморок, вспомнил Клим Кириллович сообщения об откровениях доктора Дантека. Чушь! При обмороке дыхание не прекращается, и сердце прослушивается.

Нет, нет, он не мог совершить такой чудовищной ошибки – объявить живого наследника князя Ордынского мертвым! Кстати, а что думает следователь Вирхов, по-прежнему считает, что подкидыш – безродный? Доктор неожиданно для себя понял, что именно к Карлу Иванычу он может наведаться безо всяких опасений – пусть филеры плетутся за ним по пятам. С мыслью о следователе Клим Кириллович наконец забылся беспокойным сном, уже после того как часы в гостиной пробили три раза.

Проснулся он вовремя, позавтракал в хорошем расположении духа, просмотрел газеты, обсудил с Полиной Тихоновной главные новости. Среди них, к. его удовольствию, не было ни одной, связанной с князем Ордынским и его наследником...

Карл Иваныч Вирхов в это утро находился в своем кабинете не один. На диване, предназначенном для неофициальных бесед, рядом с ним сидел худощавый мускулистый господин со слегка усталым энергичным лицом. Борода и усы его были тщательно выбриты, волосы на голове расчесаны посередине на пробор, который по-английски спускался на затылок. С появлением в кабинете доктора Коровкина беседа прервалась.

– А вот и наш доктор Коровкин, – радостно приветствовал Клима Кирилловича следователь, вставая с дивана. – Вы как нельзя кстати заглянули. Во-первых, я должен принести вам извинения за то, что стал невольным участником вашего ареста и обыска в вашей квартире. Увы, ничего не мог поделать, хотя мне и не нравятся эти тайные темные делишки.

– Я не сержусь на вас, – сказал примирительно доктор, – положение у вас незавидное, я понял, поговорив с этим Пановским. Я нисколько не сомневаюсь в том, что вы уверены в моей полной невиновности.

– Уверен, был и остаюсь уверенным, – не отпускал руку Клима Кирилловича Вирхов, – вот и мой коллега, заинтересовавшийся этим странным делом, тоже так думает. Позвольте представить, Карл Фрейберг.

– Доктор Коровкин, Клим Кириллович, – поклонился доктор. – Я вам не помешал?

– Никак нет, друг мой, присаживайтесь, мы как раз и обсуждаем небезызвестное вам дело.

– Карл Фрейберг – тот самый? – спросил с интересом доктор.

– Да, тот самый, – слегка резким, металлическим голосом гордо ответил вместо следователя изящно одетый шатен, – я тот, кого газетчики называют королем петербургских сыщиков.

– Польщен знакомством с вами, господин Фрейберг, сегодня же расскажу тетушке, что вас видел. Она – поклонница вашего таланта. А где ваш доктор Ватсон – господин Пиляев? Он тоже появится здесь?

– Нет, господин Пиляев выполняет мое поручение. А мы с Карлом Иванычем еще раз обсуждаем детали происшествия в ширхановской булочной – многие из них открываются в неожиданном освещении. В деле много пропущенных звеньев – я хочу их восстановить с помощью анализа.

– Неужели вы, господин Фрейберг, раскрыли тайну этого происшествия?

– Пока нет. Но, кажется, близок к этому. Вести дело мне никто не поручал. Так, из профессиональной гордости заинтересовался – Карл Иваныч по дружбе кое-что рассказал и соблазнил.

– Меня не оставляет беспокойство, – признался доктор, – история не выходит у меня из головы.

– Самое главное, считает наш король сыщиков, установлено, – Вирхов, вскинул тяжелый подбородок, светлые глаза засветились торжеством, – происхождение ребенка, подброшенного в витрину ширхановской булочной. Я был не прав, дорогой доктор. Не было никакой трущобной парочки, избавившейся от нежеланного плода любви.

– А что же было? – спросил, похолодев от нехорошего предчувствия, Клим Кириллович.

– Подброшенный в витрину ребенок – новорожденный сын князя Ордынского, – разъяснил Фрейберг. – Установлено по множеству разных деталей, собранных с помощью моих фирменных методов.

– И кто его украл? – Клим Кириллович с замиранием сердца ждал ответа.

– Ну, это не так сложно установить, – отрезал Фрейберг, – украл его камердинер Григорий. Следы его сапог остались не только у витрины...

– Вы думаете, что камердинер украл наследника с какой-то целью? – задал нелепый вопрос совсем растерявшийся доктор.

– Безусловно, цель была. Камердинер мог войти в сговор с потенциальными наследниками. Они рассчитывали на богатства старого бездетного князя. И вдруг такая неприятность, какой-то младенец рушит их надежды!

– Но зачем он положил ребенка в витрину булочной и зачем похитил оттуда испеченное в виде ребенка изделие? – недоумевал доктор.

– Господин Фрейберг считает, – вклинился в разговор Вирхов, – все произошло случайно. Камердинер должен был вынести ребенка сообщнику, но, не найдя его на условленном месте, заметался и не знал, что делать. Когда он увидел, что какой-то голодный воришка вскрыл витрину и вытаскивает оттуда хлебного младенца, камердинер спугнул его и в отчаянии положил в корзину ребенка, в надежде за ним вернуться, мы ему помешали.

– И от матери ребенка поступило заявление о его похищении? – вполне логично предположил Клим Кириллович.

– Не поступило, – ответил ему Фрейберг с досадой. – Это меня несколько смущает. Она должна была непременно сообщить в полицию. Но она уехала – и уехала без ребенка. Возможно, она в сговоре с похитителями – жизнь ее еще только начинается, молодая богатая вдова непременно создаст другую семью, родит другого ребенка. Состояние-то оставлено ей.

– Вы думаете, она уехала, потому что поняла, что ребенок мертв? – осторожно спросил доктор.

– Не уверен. – По лицу Фрейберга пробежала еле уловимая улыбка.

– Доктор, вы же не знаете самого главного, – воскликнул, ударив себя ладонью по лбу, Вирхов. – Пеленку-то вы опознали и шаль... Но самого-то ребенка в могиле и не было!

– Как не было?! – вскричал доктор и вскочил со стула. – Не может быть! О его погребении сообщали газеты!

– Мои люди, сопровождавшие Пановского на кладбище, присутствовали на эксгумации, они сообщили мне – не для протокола! – что в гробике обнаружили завернутое в тряпки березовое полешко. Пановский пришел в неописуемую ярость, чуть не прибил смотрителя кладбища, грозил ему страшными карами.

– Где же ребенок? Его опять похитили? – растерянно спросил доктор, переводя невидящий взгляд с одного сыщика на другого.

– Я думаю, – начал Фрейберг, и в его речи послышался легкий немецкий акцент, свидетельство глубоко спрятанного волнения, – что мертвого ребенка нет смысла украдывать.

– Вы... Вы... Вы... – начал, заикаясь, доктор, – вы полагаете, что он мог быть живым?

Сыщики молчали. Доктор почувствовал, как волосы у него на голове становятся дыбом.

– Значит, они, то есть он, то есть этот Пановский думает, что я дал умышленно ложное заключение о смерти ребенка? – спросил наконец Коровкин.

– Если смотреть правде в глаза, получается так. – Фрейберг помрачнел. – За вами следят?

– И днем и ночью, я проверял, – забормотал Клим Кириллович, схватившись за голову обеими руками. – Но я не давал ложного заключения!

– Я верю, верю вам, – поспешил успокоить его Вирхов.

– Пановский думает, что вы в сговоре с камердинером и его сообщниками, – пояснил Климу Кирилловичу Фрейберг.

– Я должен успокоиться и все хорошенько согласовать. – Доктор снова уселся на стул. – Они проводили обыск у меня в доме. Я понял, они искали не ребенка, а какую-то вещь, спрятанную в его пеленках, или документ. Так Пановский говорил и при допросе, вы присутствовали на нем, Карл Иваныч. Они установили слежку не только за мной, а и за квартирой профессора Муромцева. Но профессор точно никакого отношения к младенцу и князю не имеет! Он известный химик, друг великого Менделеева.

– Ничего не значит, – перебил Фрейберг, – я имею в виду дружбу с Менделеевым. И потом – вы уверены, что никто из профессорской семьи хотя бы случайно не оказался вовлечен в дела, связанные с Ордынскими?

– Уверен. – Доктор опустил глаза, сам не понимая, почему он скрывает от короля петербургских сыщиков историю с иконой и попугаем, утаивает поход Муры в особняк.

– Допустим, – металлические нотки в голосе Фрейберга зазвучали отчетливее, – все обстоит так, как вы утверждаете. Какой вывод можно сделать?

– Какой? – повторил недоуменно доктор.

– Очень простой, – вздохнул Фрейберг, – им нужен и ребенок, и документ. И, скорее всего, икона, которую похитили из особняка князя.

– Откуда вы знаете об иконе? – спросил доктор.

– Из газет, – пояснил Вирхов. – Неужели вы, дорогой Клим Кириллович, не читали?

– Нет, – как можно убедительней ответил Клим Кириллович, – а что за икона? Дорогая?

– Мой доктор Ватсон выяснил только одно, – король петербургских сыщиков отвечал с видимым удовольствием, – это был образ Богоматери с младенцем. Средних размеров. Может быть, в нем находился тайник. А может быть, и что-то другое... Младенец, документ и икона. Я перебираю разные варианты – и в каждом вижу отсутствие каких-то логических звеньев. Что-то должно еще попасть в поле моего зрения, чтобы, наконец, решение нашлось.

– Но, наверное, тем же самым занимается сейчас и Пановский, – воскликнул доктор. – А вдруг он вас опередит? – Его задача практически невыполнима. Я составляю смысловые комбинации – интеллектуальное занятие свободного раскрепощенного ума. А он ищет конкретную материю и, насколько мне известно, не может найти ни ребенка, ни документа, ни иконы. У него, судя по всему, опытный, мудрый и изощренный противник – Пановский потерпит поражение. Его обманут, увидите. Несмотря на все его чрезвычайные полномочия. А может быть, и благодаря им.

– Что же делать мне? – спросил в отчаянии доктор. – Я морально убит. Как я мог не отличить мертвого младенца от живого? Зачем я столько лет учился и здесь и за границей?

– Не убивайтесь, доктор, – сочувственно улыбнулся Фрейберг. – Ничего катастрофического не произошло. Теперь вы знаете, младенец не был погребен живым.

– Но как, как он мог оказаться живым, если у него не было ни дыхания, ни сердцебиения! – выкрикнул доктор.

– Дорогой доктор, – король петербургских сыщиков не драматизировал ситуацию, – я за свою практику видел много необычного. Вы меня извините, если я немного коснусь вашей профессиональной сферы? Думаю, вы слишком всерьез относитесь к достижениям европейской медицины, к ее методам и приемам. Вам следовало бы поинтересоваться и другими секретами целительства. Восточными, например. Или древними отечественными. В России есть еще люди, которые исцеляют без помощи ваших пилюль и микстур. Я, например, где-то читал, что в северных краях веками хранится секрет, как вернуть к жизни замерзшего человека. Кто знает, может быть, и здесь мы имеем дело с чем-нибудь подобным? А летаргический сон! Тоже необъяснимый феномен!

– Только не говорите мне, что смерть – это глубокий обморок, – с досадой махнул рукой Клим Кириллович.

– Нет, не буду этого сказать, – рассмеялся Карл Фрейберг, – я только напоминаю вам, а главное самому себе, что человеческий организм изучен еще в самой малой степени. Он и остается тайной тайн. И жизнь – тайна. И смерть – тайна.

– Вот из-за всех этих тайн я и должен теперь сидеть безвылазно дома, – вздохнул доктор. – И когда только все это кончится?

– Когда вы увидите, что возле вашего дома больше не крутятся филеры, – ответил Карл Иванович Вирхов.

Глава 19

Есть люди, которые сызмальства сознают себя избранными, исключительными, необыкновенными. Кто-то – в силу родовых традиций, продуманного воспитания в семье, имеющей славное и даже легендарное прошлое, кто-то – в силу развитого чувствительного воображения, заставляющего примерять к себе судьбы великих исторических личностей, а кто-то – и вовсе в силу необъяснимой, ни на чем не основанной, врожденной, уверенности в своем особом предназначении. Доктор Коровкин не относил себя ни к одной из этих категорий. Более того, он всячески избегал всего, что могло бы вывести его на дорогу исключительности, что могло бы направить его спокойный и полезный, как он надеялся, жизненный путь – к трагедиям, катаклизмам, геройству и прочим романтическим уделам. Доктор Коровкин считал, что безумцев в мире вполне хватает и без него. Он с брезгливым, но прикрытым спокойной иронией, равнодушием относился к фанатизму – и политическому, и религиозному, и оккультному, и художественному. Он не желал миллиона, чтобы осчастливить человечество. Он был сторонником жестких правительственных мер по отношению к революционерам всех мастей. Ему казалась не вполне дальновидной апология вседозволенности, с некоторых пор пропагандируемая творческими умами – писателями, художниками, артистами, но более всего журналистами, – и нравственная неразборчивость, неумеренное любопытство к темным и низменным сторонам жизни человека. Он твердо знал, если чего России не хватает, так это нормальных уравновешенных людей. А носителей разнообразных психозов – и так пруд пруди.

Можно представить себе, в каком отчаянии доктор Коровкин находился после беседы с королем петербургских сыщиков. Тому-то по роду деятельности следует заниматься чертовщиной, клубящейся вокруг особняка князя Ордынского. Но при чем здесь он, доктор Коровкин? Все в душе доктора протестовало – нет, нет, нет, он не желает и не будет участвовать в этой мистерии. Пусть филеры ходят за ним по пятам. Он будет жить совершенно спокойно и не будет обращать на них внимания. Он ни в чем не виноват.

Однако оставаться слепой игрушкой в руках судьбы доктор Коровкин тоже не хотел. Стремление вернуться на стезю здравого смысла заставило его преодолеть ночные страхи о пагубности слежки для его практики, смятение после беседы с сыщиками и сегодня же навестить г-жу Татищеву – он хотел развеять домыслы Муры, связанные с Андреем Григорьевичем и домом Ордынских.

Разговор с Татищевой не принес искомого облегчения, хотя рассказала она немало интересного. Посещение проходило в рамках обычных рождественских визитов и не вызвало удивления у знатной пациентки доктора Коровкина. Не вызвала удивления и тема, затронутая в разговоре, – об Ордынских в эти дни говорил весь Петербург. Госпожа Татищева с удовольствием демонстрировала свою осведомленность. Князь Ордынский принадлежал к старинному, почти угасшему роду. Выходцы из этого рода Ордынских с неизменным постоянством выбирали военное поприще – получали высокие чины и награды, гибли во славу отечества, неизменно оставаясь в удалении от царского двора. Даже Петр Первый не смог заставить Ордынских переехать в нелюбимый ими Петербург – участок, выделенный им на берегах Невы, они застроить-то застроили, а в пышный дворец не переехали. Дворец долго оставался незаселенным – ветшал, приходил в упадок, подвергался пагубному действию наводнений. Последний Ордынский, ныне покойный, лет десять назад основательно перестроил дворец, пригласив для этого ученика архитектора Алексея Максимовича Горностаева – архитектора Григория Карпова. В подземные ходы Татищева и верила, и не верила – у петербургских домов много тайн, поговаривали о подземных ходах и из Зимнего дворца, и из Михайловского замка... Женились Ордынские только на иностранках, хотя среди них были и православные. Особенно много браков заключалась с гречанками, так что последний Ордынский не был исключением, традиция. Из рассказов Татищевой доктор Коровкин сделал вывод, что Андрей Григорьевич, человек сравнительно молодой, никак не больше тридцати пяти лет, вряд ли мог участвовать в перестройке дворца Ордынских. Но не был ли он учеником Карпова? Имя Андрея Григорьевича в связи с Ордынскими в беседе с Татищевой не прозвучало.

Так, размышляя и перебирая в уме события и встречи минувшего дня, уже в сумерках Клим Кириллович направился в дом профессора Муромцева – якобы навестить захворавтую профессорскую дочку, – и оказавшись в гостиной, увидел такую картину. Посреди гостиной стояла Брунгильда в розовом шелковом платье, с пышной, чуть укороченной юбкой, с крылышками на спине, прикрепленными к поясу, который пыталась подогнать под узкую талию дочери Елизавета Викентьевна. На диване, обложенная томами карамзинской «Истории Государства Российского», сидела в цыганском наряде Мура.

– Здравствуйте, милый доктор, – сказала Елизавета Викентьевна, вынув изо рта зажатые зубами булавки, – мы почти готовы.

Доктор стоял в полном недоумении.

– А, милый Клим Кириллович! – Мура вскочила с дивана, строя какие-то непонятные гримасы. – Вы вчера мне обещали, что если я буду хорошо себя чувствовать, то вы поедете с нами на бал-маскарад в Благородное собрание. Вот я и выздоровела!

– А, да, конечно... – неуверенно произнес Клим Кириллович, пораженный непонятными ужимками Муры, – но я не подумал о костюме.

– О костюме подумали мы, – улыбнулась Елизавета Викентьевна. – С самого утра, скажу вам по секрету, Мурочка развила бешеную деятельность, загоняла всех нас и прислугу. Теперь вы видите перед собой Сильфиду и цыганку. Есть и маски. Мы на всякий случай взяли и для вас. Есть и шляпа с пером, и плащ – верно, вы не откажетесь предстать в образе дон Жуана!

– Дон Жуан с саквояжем для медицинских принадлежностей, – Мура видела, что Клим Кириллович все еще в столбняке, взмахнула испанским плащом и опять скорчила гримасу.

– Хорошо, что вы вчера приняли экстраординарные меры, – снова улыбнулась Елизавета Викентьевна. – Теперь-то точно видно, что девочка здорова.

– Дорогой Клим Кириллович, – обратилась к доктору Мура, – я вижу, вы сомневаетесь в моем выздоровлении. Хотите, я покажу вам язык?

Доктор наконец улыбнулся и взял из рук Муры испанскую шляпу. Он водрузил ее на голову, подошел к зеркалу – выглядел он на удивление глупо... Все хорошо. Лучше веселиться и танцевать, нежели нагнетать вокруг событий, о которых хочется поскорее забыть, новые страхи и подозрения. Любопытно, что предпримут филеры, наблюдая, как он, доктор Коровкин, в испанском костюме, отплясывает на балу с Мурой-испанкой или Брунгильдой-сильфидой?

Доктор окончательно пришел в обычное для него спокойно-доброжелательное настроение, пока преодолевал вместе с барышнями недлинный путь от дверей профессорской квартиры до Благородного собрания, которое встретило их фантастической иллюминацией, – электрические солнца заливали светом обширную, заставленную экипажами, площадь, вспыхивали бенгальские огни, над входом в здание светился огромный вензель – «XX век». Из подъезда, украшенного разноцветными электрическими гирляндами, из распахивающихся дверей вырывались звуки бравурной музыки, заглушающие гомон собравшейся на улице толпы зевак.

Дурманящая атмосфера праздника окончательно захватила новоприбывших, когда они оказались в просторных парадных залах. Оркестр на хорах гремел, не умолкая. В зеркальном зале кружились великолепные пары, демонстрирующие невообразимое превосходство женской фантазии над мужской. Античные богини, амазонки, египетские царицы, гейши, цыганки и индианки, русские боярыни и пейзанки, Жанны д'Арк и прекрасные Елены, ангелы, лебеди, мотыльки затмевали мужскую часть рода человеческого. Мужские наряды значительно уступали изысканным и экзотическим костюмам дам – преобладали князья в кольчугах, арлекины и пьеро, испанцы и пираты, встретился даже Наполеон... Офицерские мундиры в расчет не шли, нельзя же их считать маскарадными костюмами.

Маски, под которыми прятались лица гостей, не могли, однако, скрыть возбужденного блеска глаз и лукавых улыбок.

Доктор Коровкин оказался перед сложным выбором кого первым пригласить на танец – Брунгильду или Муру. Он опасался оставлять без присмотра и ту, и другую даже на несколько минут. Судьба приняла решение вместо него. Она послала к ним принца, – чудесного юношу с короной на черных кудрях, принц увлек радостную Сильфиду в поток танцующих. Клим Кириллович пригласил на танец Муру.

Мура так легко и податливо следовала за партнером, с таким откровенным наслаждением растворялась в ритме музыки, что Клим Кириллович забыл не только обо всех давешних неприятностях, но даже о необходимости присматривать за кокетливой Сильфидой. Танец захватил его. Улыбающиеся губы Муры приблизились к его лицу, он почувствовал ее свежее, обжигающее дыхание – и с неожиданным замиранием сердца склонился к прелестной девичьей головке в испанской мантилье. Романтический порыв исчез, как только он услышал быстрый горячечный шепот Муры:

– Я непременно его здесь встречу. Мы объяснимся, и все станет ясно. Я чувствую, он знает, что мы сюда отправились. Не говорите маме и Брунгильде тоже. Но я волнуюсь, как здесь хорошо, какое счастье – бал-маскарад.

Доктор слушал сбивчивую речь Муры, резко ощущая неожиданный душевный дискомфорт, – он пытался угадать, о ком она говорит? С кем у нее назначено свидание? Кого она надеется встретить? Рядом с ними промелькнула розовая Сильфида – склонив точеную головку к полуобнаженному плечу, она слушала с загадочной улыбкой своего кавалера. Клим Кириллович, подавляя неприятный осадок от Муриных слов, решил, что следующий танец Брунгильда будет танцевать с ним.

Музыка смолкла, они вернулись на то место, откуда их ненадолго смел волшебный вихрь, и Клим Кириллович увлек своих подопечных подальше от взглядов принцев и подобных опасных личностей. Он немного устал – давно не вальсировал, с непривычки закружилась голова, сказывалась бессонница и беспокойства сегодняшнего дня. Шепот Муры во время танца смутил его, но не меньше смущал игривый взгляд Брунгильды из-под розовой полумаски и ее темно-русые локоны, тоненькими спиральками спускающиеся на нежную шейку. И все-таки он шутил, рассказывал забавные истории, барышни смеялись невпопад и кокетливо поглядывали по сторонам, тут же отводя глаза от дерзких взглядов, устремленных на них, – слишком многочисленных, по мнению Клима Кирилловича. Снова заиграла музыка и доктор не успел заметить, откуда вдруг перед ними появилась рослая мужская фигура – человек во фраке без маски, один его глаз закрывала черная шелковая повязка.

– Адмирал Нельсон в отставке, – поклонился он, и обе барышни закусили губки, они его узнали, это был их недавний знакомец, утверждавший, что Петербург – город тесный! Пышная золотая шевелюра не оставляла никаких сомнений, да и оставшийся открытым насмешливый глаз был не менее магнетическим, чем оба. – Позвольте пригласить вас на танец, милая Кармен!

Он склонился перед Мурой, и она, взглянув на оторопевшего доктора, подала руку Илье Михайловичу Холомкову. Неприятно пораженный неожиданной встречей, доктор, уже танцуя с Брунгильдой, не мог смириться с мыслью, что Мура приехала сюда в надежде встретить здесь этого проходимца, этого темного типа. Нет, не может быть!

Однако и второй, и третий танец Мура танцевала с бывшим секретарем князя Ордынского. Для Клима Кирилловича удовольствие от танцев с Брунгильдой оказалось отравленным – он старался не выпускать из виду ее младшую сестру. Цыганка выглядела веселой и счастливой. В перерывах между танцами Илья Михайлович Холомков развлекал Клима Кирилловича и барышень сплетнями о тех персонах, которых он узнал в зале, разливался соловьем, рассказывая, как поразили его барышни Муромцевы при первой встрече, – напомнили ему своей чистотой и достоинством его любимую матушку, по которой он очень тоскует и которая является для него идеалом женщины. В конце концов, доктор Коровкин справился со своей неприязнью к Холомкову – может быть, тому пришлось немало пережить, и душа его не так уж безнадежна и темна?

Илья Михайлович, казалось, почувствовал перемену в настроении доктора и рискнул попросить разрешения на танец с Брунгильдой. Клим Кириллович не возражал, но обязал Илью Михайловича привести девушку после танца в белую гостиную, где можно отдохнуть на предусмотрительно расставленных креслах и кушетках. Холомков охотно согласился, заметив, что и сам он порядком разгорячился, пора и отдохнуть.

Адмирал Нельсон и розовая Сильфида скрылись в толпе танцующих, а Клим Кириллович и Мура прошли в белую гостиную. Он усадил девушку на обтянутую золотистой материей кушетку, положил рядом с ней порядком надоевшую ему испанскую шляпу и отправился за лимонадом.

Едва доктор скрылся из поля зрения девушки, как она выпрямилась и обвела помещение серьезным и тревожным взглядом. Предчувствие не обмануло ее – Он, Он шел по направлению к ней. На нем был черный плащ, нижнюю часть его лица прикрывала огромная накладная борода, начинающаяся от высокого остроконечного колпака, украшенного звездами, глаза прятались за черной узкой маской, блистающей маленькими серебристыми звездочками. Маг подошел к Муре и опустился на колено.

– Сударыня, – начал он глухим, явно искаженным голосом, – я астролог, и звезды подсказали мне, что я вас здесь встречу.

– Сударь, – ответила быстро Мура, – мои карты тоже обещали мне встречу с королем треф.

– Ваше будущее неясно, звезды не хотят раскрыть его, – со значением произнес коленопреклоненный астролог.

– Цыганское искусство гадания более точное, потому что земное. По моим картам вам выпадает дальняя дорога, и очень скоро.

– Возможно, – усмехнулся астролог, – мы, волхвы и астрологи, бродим по всем временам.

– И на этих дорогах – в прошлом – мы уже дважды встречались, – Мура пристально смотрела на своего собеседника.

– Там, где пересекаются тайные знания, человека поджидает опасность. Что еще говорят ваши карты?

– Они указывают на казенный дом и казенные бумаги, – осторожно продолжила Мура, – и еще на красивую светлую местность и на неожиданную радость.

– Не обманывают ли вас карты? Не вводят ли вас в заблуждение? – спросил астролог.

– Кроме карт, есть и другие способы узнать свою судьбу. Смотрите, – Мура протянула раскрытую ладонь астрологу, – видите, здесь, на линии жизни, в самом ее начале, есть четкая вертикальная полоска, маленькая, но резкая. Это – неожиданное событие, резко изменяющее жизнь. Я думаю, что оно как раз сейчас и происходит.

– Жаль. – Астролог отвел взгляд от ладони Муры и устремил его в глаза девушки. – Лучше б было, чтобы на вашей ладони была начертана линия спокойной счастливой жизни и знак близкой свадьбы.

– Не все в нашей воле, – сказала Мура, – это говорит судьба, а не я. Дайте вашу руку.

Астролог протянул Муре широкую ладонь, но она, мельком взглянув на нее, прошептала:

– Здесь написано, что вы хранитель огромной страшной тайны. Вы в опасности. Тайна должна быть надежно сокрыта. Пока не настанет час ее открыть. Такой же знак есть и на моей ладони.

– Тогда мы с вами непременно еще увидимся на дороге времен, милая Кармен. – Астролог поднялся с колен. – Если вы, конечно, знаете, куда ведет эта дорога.

– Гадание на кофейной гуще мне подсказало, что ведет она к огромной горе, увенчанной короной. – Теперь Мура глядела на астролога снизу вверх.

– Пожалуй, – ответил астролог, – сегодня мне надо более внимательно изучить ваш звездный дом. А вы обещайте мне два дня не выходить из дома.

– Только потайным ходом, – сказала Мура, – вместе с вами.

Астролог улыбнулся, молча поклонился и медленным шагом устремился в танцевальную залу

Мура откинулась, бессильно опустила плечи и нервно вздохнула. Только сейчас она почувствовала, как она устала, – у нее больше не было сил на танцы, ее мучила жажда, она хотела немедленно отправиться домой.

Доктор Коровкин, задержавшийся с напитками по той простой причине, что тайком наблюдал за розовой Сильфидой, порхающей с Нельсоном-Холомковым, наконец появился в белой гостиной – за несколько секунд до того, как туда пришла закончившая танец пара.

– Мура, Мурочка, сестричка, – Брунгильда закружилась около младшей сестры, изящным движением руки пытаясь приподнять ее и вовлечь в свой танец, – что ты сидишь? Чудесный вечер! Пойдем танцевать! Клим Кириллович, – после очередного пируэта она оказалась лицом к лицу с испанским грандом, – как кстати лимонад – мой любимый, апельсиновый' Мурочка, сделай глоток – сразу сил прибавится! Вредно редко ездить на балы!

Мура, поднявшаяся последним усилием, автоматически взяла в руку фужер, поднесла его к губам – и тут же почувствовала, что в глазах у нее темнеет, фужер выскальзывает, и она перестает ощущать пол под ногами...

Доктор успел подхватить падающую Муру, бережно опустил ее на кушетку, подложив ей под голову свою испанскую шляпу. Он похлопал девушку по щеке, спрыснул лимонадом, еще раз похлопал и позвал по имени.

Мура открыла глаза и, еле двигая пересохшими губами, прошептала наклонившемуся к ней доктору.

– Где? Где он?..

Доктор растерянно оглянулся на бессмысленно улыбающегося Холомкова и снова обратил взор к Муре. Она схватила его за руку и прошептала:

– Я же говорила, что Менделеев был прав!

Глава 20

Шеф сверхсекретного бюро Департамента полиции нервничал. Время шло, а его миссия еще очень далека от завершения. Серьезную тревогу вызывали и газетные сообщения – находясь на благословенном юге, Государь простужен, никуда не выезжает. Пановский догадывался, что за болезнью Император скрывает свое смятение. Наверняка императорская яхта находится в полной готовности. Если события примут нежелательный оборот, Государь всегда сможет покинуть страну и избежать гибели. Главное, чтобы сейчас в Ливадийском дворце его охраняли преданные люди, чтобы пути бегства были хорошо подготовлены.

Полностью отдавая себе отчет в сложности сложившегося положения, Пановский не мог ясно представить, что должно произойти в государстве, чтобы нависшая над царской семьей угроза обрела реальность. Ему, шефу сверхсекретного бюро, человеку хорошо информированному о настроениях в обществе, казалось невероятным, что вдруг в одночасье возникнет ситуация, при которой нельзя уже ничего будет предпринять. Конечно, нежелательными обстоятельствами могут воспользоваться какие-нибудь силы, но для чего же полиция, для чего же армия, для чего же столько преданных людей, которые совсем не заинтересованы в том, чтобы Россия была вновь поднята на дыбы?

Революционеры? Вряд ли они могут толкнуть народ на бунт. Подпольщики больше ориентируются на индивидуальный террор, влияние их на заводах и фабриках – минимальное. Опаснее студенческая и журналистская среда, но ее влияние может привести к беспорядкам только в двух-трех городах. Подавить такие стихийные беспорядки у правительства вполне хватит сил. Да и можно ли эти – пусть в какой-то мере организованные группки – воодушевить неожиданной экзотической идеей?

Шеф сверхсекретного бюро нервничал, развитие событий шло по наихудшему из всех возможных сценариев. Правильно ли он истолковал информацию, полученную на тайном свидании у Государя? Теперь Пановский не испытывал такой уверенности, как тогда, в первые месяцы работы, когда он нащупал истоки угрозы Государю. Возможно, страхи Николая преувеличены, и он, Пановский, попал под влияние нервозности Императора. Жаль, что Государь не обладает жесткой волей. Жаль, что он, боясь прослыть жестоким и негуманным, запретил прибегать при расследовании к мерам решительным. Что за самодержец, если он безволен и мягкотел? Эх, вырождается династия, вырождается. На наших диких просторах время от времени должен являться Иван Грозный – да так, чтобы лет на сто-двести он запоминался. Так, чтобы головы летели направо и налево... Один Петр Первый еще чем-то напоминал грозного Рюриковича, да и тот, правду сказать, жидок был, не вырвал с корнем заразу.

Для пользы государства, размышлял Пановский, конечно, лучше бы сместить дряхлую династию, а для пользы его, Пановского, она должна остаться. Ибо пошатнись под нею трон – и качаться ему, Пановскому, на виселице среди первых жертв бунта.

Но все в воле Божьей. Чему быть – того не миновать. Это, конечно, не значит, что надо сидеть, сложа руки. Он, Пановский, и не сидит. Наблюдение за княгиней Ордынской продолжается – без малейшего успеха. Подозрительный доктор Коровкин и подозрительная барышня Муромцева – под недреманным оком агентов, все время на виду, посещают публичные места, с неустановленными личностями не встречаются. Если, конечно, они вообще имеют к делу отношение. Особняк князя Ордынского под наблюдением. Никаких событий там не происходит, ничего не исчезает.

Не удается пока найти глумливого монаха, организовавшего фальшивое захоронение на Волковом кладбище. А отыскать его надо. На всех заставах выставлены посты, задержанных к вечеру свозят в специально нанятую квартиру и смотритель производит опознание.

Днем агенты вместе с болваном-свидетелем – другого-то нет – объезжают монастыри и подворья с той же целью. Одновременно полиция проверяет по своим участкам новых жильцов, соответствующих по внешности описанию того, кто изображал из себя монаха. Как бы монах ни затаился, его найдут. Пановский в этом не сомневался. Значит, по крайней мере, выяснится, где младенец – живой или мертвый. Если повезет, то и похищенный документ окажется с ним. Если нет, неважно. Важно, если они, ребенок и документ, окажутся вместе, – уничтожить их. Можно уничтожить и по отдельности.

Пановский понимал, что в его поисках и рассуждениях есть слабое место. Ребенок и документ могут находиться порознь еще очень долго, как бы Государь ни настаивал на том, что они должны соединиться не позже указанного срока – до которого осталось всего два дня. Если же документ уже в пути к той точке, где он встретится с ребенком, то как вычислить этот путь? Ребенка найти и опознать не удастся. Все младенцы на одно лицо, никаких особых примет.

Пановский вновь вспомнил о Григории, камердинере князя Ордынского. Он все более склонялся к мысли, что Григорий, который, безусловно, знал о существовании княгини и ее сына, – участвовал в тайном сговоре против князя Ордынского. Как могло произойти, чтобы из особняка могли исчезнуть и ребенок, и документ, и икона? Из всех известных Пановскому лиц, замешанных в этом деле, только Григорий имел доступ ко всем трем составляющим. «Преданный» Григорий вполне мог перейти на службу к тем, кто заинтересован в наследстве князя Ордынского. А заинтересованы в этом те, кто в результате смерти старого бездетного князя получил бы его состояние и его права. Напрасно все были так уверены, что наследовать князю никто не может, напрасно! И главная помеха не жена, а ребенок. Есть в наследстве князя Ордынского нечто более важное, чем состояние, и этой частью наследства никакая жена не может воспользоваться, разве что извлечь материальную выгоду – получить отступное за исчезновение ребенка, нежелательного наследника, или продать этот треклятый документ. Вполне возможно, что княгиня именно поэтому и удалилась из Петербурга так быстро, что судьба ребенка ей известна. Корысть или угрозы заставили княгиню удалиться – наверняка и здесь обнаружится след Григория: чужеземка вряд ли может хорошо разбираться в тонкостях российской политики. Определенно, за ней кто-то стоит, хотя сумела притвориться невинной, – по рассказу безмозглого Холомкова, она чувствовала себя после смерти мужа потерянной. В любом случае наблюдение за ней еще даст какие-то результаты.

Готовясь к своей тайной миссии, Пановский много времени изучал документы в книгохранилищах столиц и за границей. Он знал о существовании Юлиановых – один из них ныне увлекся марксистским учением, зачитывается трудами Плеханова, собрал вокруг себя кружок молодежи, недовольной отсутствием прав и конституции. Начали выпускать нелегальную газетку за рубежом, у правительства немало хлопот с ней. Правда, тираж газетенки мал – читают ее, кажется, всего несколько тысяч человек в Петербурге и двух-трех промышленных центрах. Среди них рабочих можно пересчитать по пальцам. До крестьян же, надо думать, она и не доходила. Юлиановская грязно-серая газетенка особой опасности не представляет, а призывы к рабочим заводов и фабрик соединяться с крестьянами в борьбе за свободную жизнь вообще звучали достаточно дико. Кроме того, эти доморощенные социалисты находились в поле зрения правительства, и прихлопнуть их всех можно в любой момент одним ударом. Однако ж Государь, похоже, не видел в них опасности. Как он ошибался!

Впрочем, ошибся и он, шеф сверхсекретного бюро. Еще в начале прошлого года он тщательно проверил все контакты Юлиановского «семейства и пришел к выводу, что они обзавелись хорошей легендой. Настолько правдоподобной, что, кажется, уже и сами забыли, что она маскировала. Юлиановы давно покинули края своих вотчинных земель и в нескольких поколениях обитали в приуральских степях, никак не обнаруживая, по незнанию или умышленно, своей принадлежности к древней аристократии. Пановский не нашел каких-либо свидетельств того, что в последние сто лет роды Ордынских и Юлиановых пересекались. Обе фамилии жили в отдалении друг от друга, их представители служили на разных поприщах, браков и дружеских связей между ними не наблюдалось. И вот он установил, как связаны два семейства.

Пановский знал, что претендовать на наследство князя – не будь у него жены и ребенка – могла бы семья Юлиановых, не подозревающая о своих древних княжеских корнях и о своем родстве с Ордынскими. Но если они сами и не знали о принадлежности к роду суздальских князей, объявленному угасшим двести лет назад, то об этом наверняка мог знать Григорий. А Григория могли использовать силы, которые на протяжении не одного столетия исподволь управляют судьбами народов и властителей, а Юлиановых готовят к великой миссии. Сам Григорий, скорее всего, свою часть работы уже выполнил. И если это так, то теперь, уничтожив или спрятав ребенка, заговорщики должны уничтожить и документ. Или завладеть им, чтобы воспользоваться в своих целях. Но прежде они должны бы убедиться в том, что документ подлинный. В таком случае рано или поздно украденная бумага объявится на дороге, ведущей к Мака-рьевскому монастырю. А там ее поджидают люди Пановского. Насельники Макарьевского монастыря не оставляют своих попыток смутить умы родовитой знати и тем самым начать разъедать династию изнутри.

Он взял в руки «Санкт-Петербургские ведомости» за 3 января и еще раз внимательно перечел сообщение двухдневной давности: «2 января под предводительством графа С. Д. Шереметева состоялось общее собрание членов Императорского общества любителей древней письменности. Заседание было открыто словами председателя, предложившего почтить память почившего князя Ордынского. Затем граф Шереметев сделал следующее сообщение: „В печать уже давно проникло известие о том, что в синодике Макарьевского монастыря на Унже, уже вышедшем из употребления во времена патриарха Филарета, встречается имя инока Леонида, упоминаемое после царей Рюрикова дома и Бориса Годунова и перед Царями Дома Романовых. Рукопись эта была несколько лет тому назад доставлена в Общество и затем выслана обратно, к сожалению, без обстоятельного осмотра. В настоящее время возникло подозрение, что запись „инока Леонида" могла относиться к лицу женского пола, а именно к вдове царевича Ивана Ивановича – инокине Леониде. Это должно отпасть при виде синодика и надписи „инока Леонида" (тем же почерком, хотя немного крупнее). Все сказанное побуждает к тщательному осмотру и описанию Макарьевского синодика, для чего желательно получить вновь разрешение доставить его в Общество для оглашения впоследствии результатов исследования и для точного определения значения приписки имени инока Леонида, странным образом появляющегося в ряду царских имен. В том же синодике записан род Отрепьевых и между имен Григорий убиенный“.

Вот этот-то инок Леонид, пропавшее звено в цепи Рюриковичей, и выдал с головой тайных противников, с которыми сражается ныне Государь.

Сеть заброшена. Огромная мелкоячеистая снасть, выскользнуть из которой не удастся не то что документу или ребенку, но и мухе. Остается только ждать.

Становится понятным все – и похищение иконы через специально построенный потайной ход, и исчезновение документа, и даже исчезновение ребенка. Монах подослан со стороны проюлиановских сил, он заинтересован в гибели младенца. Сначала он его выкрал, бросил замерзать на морозе – случайно, намеренно? – потом продолжил охоту за ним и уничтожил. Да, да, они, Юлиановы, стремились во что бы то ни стало умертвить младенца! И документ им нужен не меньше, чем князю Ордынскому. И не меньше, чем Государю Императору. Нет, все-таки Романовы – европейская фамилия, гуманная, цивилизованная, не приказывал же Николай совершать детоубийство ему, Пановскому, даже перед лицом смертельной опасности. А эти Ордынские да Юлиановы, какими бы именами они ни прикрывались, так и остались дикими азиатскими варварами!

Впрочем, еще не доказано, что Юлиановы вступили в самостоятельную игру на этом поприще, возможно, кто-то более значительный, чем забывший свое прошлое род, ведет с Государем страшную игру, и роль этих самых Юлиановых не определена окончательно таинственными игроками.

Что будет с подлинником документа? Вряд ли его уничтожат, слишком большую силу он имеет. Пока документ существует, сохраняется и опасность для Государя, да еще и икона, и ребенок не найдены. Только когда проклятый документ окажется в руках его, Пановского, будет предъявлен Государю, – тогда его миссия может считаться успешной.

Пановский откинулся в кресле и закурил. Когда раздался стук в дверь кабинета, он вскочил с кресла, охваченный невыносимым волнением. Появившийся на пороге секретарь с каким-то странным выражением хрипло сказал:

– Господин Пановский, срочная шифрограмма.

– Давай ее сюда. – И шеф сверхсекретного бюро указал рукой с зажатой в ней сигарой на стол. – Свободен.

Сердце Пановского бешено колотилось. Он положил в пепельницу сигару и, подойдя к двери, запер ее изнутри и только после этого приступил к изучению послания.

Послание гласило:


«Довожу до Вашего сведения, что на дороге к Макарьевскому монастырю задержан глухонемой мальчишка, в мешке которого обнаружен старый пергамент, написанный на непонятном языке и украшенный узором. Мальчишка пытался бежать, задержан. Изъятый документ отправлен с нарочным в Петербург. Охрана обеспечена.

Сэртэ.»


Пановский заметался по кабинету. Неужели золотая рыбка попалась в расставленные им сети? Неужели он близок к цели?

Шеф сверхсекретного бюро ликовал – и боялся ликовать раньше времени, он задыхался от волнения и вновь и вновь перечитывал поступившее донесение. Так, если расчет его верен, скоро треклятый документ появится здесь – и надо срочно предпринимать меры, организовать его молниеносную и безопасную доставку в Крым.

Но это – завтра утром, время терпит. Пока документ в дороге, не стоит перевозбуждать чиновничий люд. А он, Пановский, заслужил праздник.

Он был прав, не исключив из рассмотрения и возможные действия проюлиановских сил, давших о себе знать в Макарьевском монастыре. С каждой минутой к Петербургу приближается именно тот документ, который он не смог обнаружить в Петербурге. Документ, украденный из особняка князя Ордынского. Случайно в котомке бездомного мальчишки, да еще глухонемого, никак не мог оказаться древний пергамент. Хлеб, тряпье, газета, даже динамит – да. А вот пергамент – вряд ли.

Пановский понял, что не может больше находиться в своем кабинете – надо сменить обстановку, расслабиться. Он вызвал секретаря и сообщил ему, что едет в ресторан «Семирамида» – известий или посланца будет ждать там.

Шеф сверхсекретного бюро с чувством выполненного долга отправился обедать в ресторан «Семирамида». Оставалось набраться терпения и ждать – конец близок. Он ликовал...

Пановский чувствовал себя победителем, неважно – реальная или вымышленная – угроза : Государю и империи не сегодня-завтра исчезнет. Он не зря удостоен доверия самодержца. Нет, он не прав, осуждая мягкий сдержанный нрав Николая, – ныне не времена Ивана Грозного, чтобы махать топором направо и налево, ныне есть более верные инструменты политической борьбы – исключительный интеллект, вооруженный новейшими техническими возможностями. И он, Пановский, своей успешно выполненной миссией доказывает эту истину. И мудрость помазанника Божия – не поповская выдумка. Это реальная сила.

Пановский сидел в пунцовой бархатной духоте явочного кабинета «Семирамиды» и знал, что в ближайшие часы его никто не потревожит. Ему надо отдохнуть и насладиться своим триумфом – этот триумф не мог разделить с ним никто!

Он заказал роскошный обед. Суп-пюре из рябчиков, финляндскую форель натуральную, филе-сотэ с шампиньонами, маленьких цыплят, салат, цельную спаржу, английские бисквиты с венгерским вином, шампанское, фрукты, свежую клубнику.

Пановский справился с обедом, не торопясь. Но и закончив обед, не спешил покинуть уединенный кабинет ресторана «Семирамида» – он остался, чтобы посидеть еще немного в счастливой тишине, выкурить хорошую сигару и насладиться ощущением приближающейся победы. Той минуты, для достижения которой он сделал, кажется, невозможное...

Шеф сверхсекретного бюро сидел, откинувшись на диванную спинку, и пускал в лепной потолок клубы сигарного дыма. Сегодня легкомысленные амуры радостно подмигивали ему, один из них протягивал лавровую ветвь. И даже неожиданный стук в дверь не испортил ему блаженства.

– Господин Пановский, – обратился охранявший кабинет агент, – к вам ваш человек.

– Пусть войдет, – милостиво согласился Пановский.

В дверях показался румяный красавчик Холомков. В одной руке он держал шапку, в другой – что-то похожее на круглый узел. Так, по крайней мере, показалось из-за стола Пановскому.

– Что скажешь, дружок, – улыбнулся Пановский, – так-то ты обольщаешь гимназисток по моей личной просьбе?

– Только что оттуда, – сказал как-то неуверенно Илья Михайлович, – от Муромцевых.

– Тебя можно поздравить с победой?

– Да как сказать, – протянул, переминаясь с ноги на ногу Холомков, – вчера весь вечер отплясывал с намеченной жертвой на балу. В виде испаночки, Кармен, она очень даже привлекательна. Могла и со старшей сестрой посоперничать.

– Так-так, – удовлетворенно констатировал Пановский, – а сегодня тебя уже принимали в их доме?

– Да, приняли, – подтвердил красавчик.

– Молодец! – засмеялся Пановский. – Недаром я в тебя верил. Никто устоять перед тобой не может. Что же тебя смущает?

– Понимаете, вчера на балу моя испаночка хлопнулась в обморок – так затанцевалась. Доктор Коровкин, который их сопровождал, сказал, что накануне у нее наблюдались признаки простуды. Думали, что справились при помощи сильных лекарств. А вышло, нет.

– Ну и что здесь такого особенного? – спросил Пановский.

– Нет, ничего, я сегодня наудачу к ним направился. И не надеялся, что меня примут. Но горничная, открывшая мне дверь, сказала: «Наконец-то, Илья Михайлович, вы пожаловали. Барышня с самого утра вас ждет. Никого не хочет видеть, кроме вас».

– Отлично! Превосходно! Блестяще! – выкрикнул Пановский и снова рассмеялся. – Она бросилась тебе на шею?

– Если б не мать, которая тут же была, верно, и бросилась бы. Но и так она поразила меня до глубины души. Я понимаю – болезнь, жар, простуда. Но все-таки я не был готов к тому, что она так ласково со мной заговорит. И «ангел мой» и «душенька» и «как я вас ждала, как я счастлива вас видеть»...

– Похоже, тебе и одного дня хватает, а не то что трех, – добродушно подмигнул Пановский.

– Да, она вся дрожала и спрашивала меня, заглядывая в глаза: «Правда, милый Илья Михайлович, правда, вы – мой друг?»

– Ну-ну, и что дальше? – плотоядно усмехнулся шеф.

– А дальше она спросила, может ли мне довериться? Умею ли я хранить тайну? После того, как я уверил ее, что на меня можно положиться, она сказала, что так неосмотрительно – по детской глупости – проникла в кабинет князя Ордынского и взяла оттуда клетку с попугаем. Попугай скучает, ничего не ест, и она просит меня отнести его кому-нибудь в подарок. Или взять себе. Конечно, я не мог отказать ей в такой просьбе.

– И ты принес попугая сюда? – Пановский приподнялся с дивана.

– Да, я подумал, что вы захотите на него взглянуть. Может быть, еще раз осмотрите клетку на предмет тайника.

– Хорошо, – Пановский сохранял добродушие, – тащи его сюда. Ставь на стол.

Илья Михайлович Холомков водрузил на стол свою ношу. Пановский, не выпуская из левой руки сигару, правой сдернул с клетки черную ткань.

Сидящий на жердочке большой белый попугай с опущенной вниз горделивой головой не шевелился. Пановский постучал пальцем по прутьям клетки. Попугай встрепенулся, поднял голову, распушил свой пышный хохол, захлопал крыльями. Потом переступил лапками по жердочке, вытаращил свой черный глаз на склонившихся к нему Пановского и Холомкова и открыл клюв.

– РА-МА-НА-ДА-РРА! РА-МА-НА-ДА-РРАК! – противным скрипучим голосом внятно сказал он.

Илья Михайлович Холомков отпрянул.

– Нет, нет, она меня обманула. Это не попугай князя Ордынского. Да и не видел я там никогда такого попугая. – Испуганный Холомков попятился от клетки.

– Плохо смотрел, – весело сказал Пановский. – Это именно и есть попугай князя Ордынского. Вернее, его камердинера Григория. И он лучшее доказательство моей правоты и нашего с тобой триумфа!

Глава 21

Доктор Коровкин сам поставил себе диагноз – ангина в классическом виде. Высокая температура, кашель, насморк, обложенное горло. Причина заболевания также не являлась для него тайной – последствия легкомысленного поведения на балу, где он изображал из себя испанского гранда, Дон Жуана. После разгорячивших его танцев выбежать на мороз, искать экипаж, чтобы срочно доставить барышень домой!

Мура! Какой хрупкой и беззащитной выглядела испаночка Он вспомнил странное выражение синих глаз – смесь отчаяния и торжества, беспомощно повисшие тонкие руки, легкую испарину на бледном широком лбу. Не следовало ей отправляться на бал – она переоценила свои силы. Странная нынче инфлюэнца – симптомы явно ослаблены или отсутствуют вообще, а носитель инфекции едва держится на ногах. А как напугалась Брунгильда – недолго пришлось ей блистать на маскараде, не дождалась она вручения призов за лучший костюм, за лучшее исполнение вальса...

После бала-маскарада, доставив барышень Муромцевых домой, Клим Кириллович вернулся к себе и почувствовал, что и он болен. Он еще успел попросить тетушку Полину послать к профессору записку, чтобы Муру наблюдал другой доктор, он еще успел растереть себе грудь и ноги спиртом, но уже чувствовал, что близок момент, когда он погрузится в тяжелый влажно-удушливый горячечный сон.

Тетушка Полина целую неделю ухаживала за племянником. Она в точности выполняла его указания, принимала и свои меры – недаром она поглощала популярные медицинские брошюрки, да и старинные домашние средства, памятные ей еще с родительского дома, не стали лишними. Самоотверженная тетушка Полина, видя перед собой любимого племянника, погруженного в горячечное забытье, делала все, чтобы одолеть болезнь, вырвать дорогого ей человека из жарких объятий воспаленного сознания.

Доктор спал беспокойно, метался в постели, бредил. Ночью ему снились кошмары, от которых он стонал и корчился. Он выкрикивал непонятные слова, порывался куда-то бежать. Странные картины являлись ему, он видел, как из белой пеленки, разворачиваемой им, появляется икона Богоматери с младенцем и взлетает к потолку, как грозным и яростным взглядом смотрит на него Божья матерь, как выпадает из рук Богоматери Сын Божий и его подхватывает противный Пановский, с улыбкой вампира, обнажающий длинные белые клыки... Из охваченной огнем ширхановской булочной выбегают барышни Муромцевы и, подняв обеими руками, подолы широких юбок, отплясывают на снегу камаринского, выразительно топая по снегу офицерскими сапогами... Потом наклоняются, разглядывая утоптанный снег, и вынимают из-под земли маленький гробик. Смеясь, они откидывают крышку и хлопают в ладоши – из гробика вылетает огромный белый попугай и садится прямо на голову доктору... Он стоит и не видит, как позади него, извергая клубы пахнущего железом пара, мчится черный паровоз – прямо по середине Большой Вельможной, вот-вот задавит всех, подомнет под своими бешено крутящимися колесами. Доктор стоит с попугаем на голове и не слышит ни грохота паровозного, ни свистков машиниста... Машинист, выглядывая из окна паровозной кабины, машет руками и что-то кричит. Черный, страшный, остроносый старик, похожий на Ивана Грозного, он кричит, что только так можно построить счастливое будущее, а вовсе не из камней, которые всегда разрушаются. Он кричит, что земщина и опричнина должны быть в периодической таблице...

Из отдельных фраз больного Климушки тетушка Полина понимала – бред, так или иначе, связан с событиями, которые обрушились на их спокойную жизнь после той злосчастной ночи, когда в рождественской витрине ширхановской булочной обнаружили неизвестного младенца.

Когда самое страшное миновало и болезнь явно пошла на убыль, Клим Кириллович прихлебывал горячее молоко с топленым маслом и вспоминал, что осталось в его памяти от болезненного бреда.

Он лениво просматривал газеты, размышляя над вопросами, на которые не решался дать четкие ответы. И чувствовал себя немного другим, чем раньше. Он был еще слаб, испарина время от времени покрывала его лоб, но у него появился аппетит, и он с удовольствием и плотно позавтракал. Он немного волновался – утром посыльный принес записку от Елизаветы Викентьевны Муромцевой, извещавшую, что сегодня днем Елизавета Викентьевна вместе с Мурой заедет навестить больного. Из записки следовало, что девушка оправилась от простуды, и это Клима Кирилловича радовало.

Он со странным смешанным чувством симпатии и досады представил себе младшую профессорскую дочку – раздражала его, он с удивлением понял, сердечная склонность барышни к Илье Холомкову. Неужели она потеряла голову и влюбилась? Впрочем, утешил он себя тут же, эта симпатия – детское увлечение. Вряд ли такая умная девушка, как Мура, безоглядно доверится такому сомнительному типу, несмотря на всю его ослепительную красоту.

Доктору было грустно, что в записке ничего не сказано о Брунгилъде, – неужели она не захотела поехать с матерью и сестрой навестить его? Он впервые подумал о том, что, наверное, ведет себя слишком нерешительно и напрасно тянет с предложением. Брунгильда стала бы превосходной женой. Именно такая спутница жизни и нужна ему – красивая, уравновешенная, рассудительная. Теперь, когда он выздоравливает и чувствует себя возмужавшим и помудревшим, следует подумать о том, чтобы исполнить просьбу тетушки и обзавестись собственным гнездом. Но думать о супружестве почему-то не хотелось.

Доктор отложил газеты и подошел к окну. С каким-то непривычно радостным чувством увидел он высокое бледно-голубое небо, яркое солнце и нестерпимый блеск снега на тротуаре. Нижнюю часть оконного стекла изукрасил мороз – Клим Кириллович с самого детства любил эти тропические, узорные заросли. С чувством обновления, как будто учась дышать заново, он прижался щекой к холодному стеклу. Неужели болезнь и кошмар кончились? Были они или не были? Улица за окном выглядела пустынной, и у ширхановской булочной наблюдалось необычное затишье.

Когда в прихожей раздался звук электрического звонка, доктор отошел от окна, мельком взглянул в зеркало и пригладил ладонью волосы. Он тщательно оправил мягкую домашнюю куртку, плотнее запахнул на шее шарф, отер платком легкую испарину со лба. Он слышал оживленные голоса из прихожей и радовался тому, что в этом огромном городе есть люди, которым небезразлично его здоровье...

Несмотря на то что пальто и шляпы остались в прихожей, в комнате сразу же запахло снегом, свежестью и прохладой как только на пороге появились женщины. Полина Тихоновна сопровождала визитерш.

– Дорогой наш Клим Кириллович, – приветствовала доктора Елизавета Викентьевна, – вы выглядите молодцом. Вам болеть нельзя, такая уж у вас профессия. Не сердитесь, что мы к вам нагрянули?

– Я очень рад, – голос Клима Кирилловича звучал еще сипловато, но лицо светилось удовольствием, – не поверите, но навестить-то меня как раз и некому. А иногда хочется.

– Мы так и подумали, милый доктор, – заулыбалась Мура, – тем более, что я чувствую себя виноватой в вашей болезни.

– Напрасно, – засмеялся тихо доктор, – вы же не микроб. Или как точнее сказать – микробка? Микробелла? Лучше скажите мне, как ваша инфлюэнца. Совсем прошла?

– Не знаю, была ли она, – ответила Мура, – на следующий день я вполне сносно себя чувствовала. Ни температуры, ни обмороков.

– Странно, – сказал доктор, рассаживая своих гостей, – какая-то новая разновидность возбудителя. Такой прежде не встречалось. А как здоровье Николая Николаевича и Брунгильды Николаевны?

– Благодарю вас, Николай Николаевич много работает, как всегда. А у Брунгильды сейчас урок музыки – пора возвращаться после праздников к обычным занятиям. Обращаю ваше внимание, доктор, – улыбнулась Елизавета Викентьевна, – что в нашей семье никто не заболел. Это хорошая статистика. Если ее, конечно, не испортит господин Холомков.

– Господин Холомков? – переспросил растерянно Клим Кириллович.

– Да, он дня три после бала-маскарада являлся к нам, как на службу, все развлекал Муру. Она даже попугая ему подарила. Очень милый молодой человек и красивый. Жаль, что ведет рассеянный образ жизни. Говорит, что нигде не служит и служить пока не собирается.

– Ах, мама, на меня он вовсе не произвел такого благоприятного впечатления, – Мура покраснела.

– Это ты сейчас так говоришь, тебе обидно – несколько дней не приходит, пропал. Может быть, все-таки стал жертвой той же странной инфекции, что и Мура.

– Я заметила, что как только он перестал приходить, так и другие изменения произошли, – повернулась Мура к доктору. – Клим Кириллович, помните, я вам– как-то говорила, что под нашими окнами бродят тайные воздыхатели – может быть, поклонники Брунгильды?

– Я?.. Поклонники?.. Выговорили?.. Да, что-то такое... м... м... было, кажется, – промямлил Клим Кириллович, он никогда не слышал о поклонниках Брунгильды под окнами.

– Так вот, они исчезли, слава Богу, – рассмеялась Мура.

Она вскочила с дивана, подошла к окну и воскликнула:

– Какое солнце! Как красиво! Какие у вас чудесные зимние узоры на стекле – я их с детства обожаю! И под вашими окнами поклонницы не бродят. – Она обернулась и посмотрела со значением на Клима Кирилловича, с лица которого постепенно сходило выражение недоумения, он начал понимать, о чем речь.

– Мурочка шутит, значит, вполне здорова, – заметила Елизавета Викентьевна и посоветовала: – Не обращайте внимания. Все-то им поклонники мерещатся – к близкому замужеству.

– Я еще не решила, – с сомнением потянула Мура, – выйти ли мне замуж или уйти в монастырь?

– Разве это современно? – Брови Полины Тихоновны недоуменно поползли вверх. – Что же будет, если все молодые люди и девушки, образованные, полные сил, убегут от жизни в монастырь? Так и Россия вся вымрет.

– Я думаю, что эта идея должна пройти проверку, – Елизавета Викентьевна оставалась невозмутимой, – если в ближайшие месяцы Мурочка не откажется от своих намерений, мы устроим ей паломничество в какую-нибудь обитель, чтобы побыла там, посмотрела своими глазами.

– Только, чур, я сама выберу, куда ехать, – встрепенулась Мура. – И сама выберу того, кто будет меня сопровождать.

– Хорошо, хорошо, душа моя, – успокоила ее мать, – до той поры еще много воды утечет. Жизнь в твои годы – такая яркая, насыщенная. Каждый месяц – как век, столько в нем событий и переживаний! Но мы пришли сюда не для того, чтобы поделиться с милым доктором нашими планами и фантазиями. Мы должны помочь ему как можно скорее выздороветь.

– Ах, милый Клим Кириллович, – спохватилась Мура, – мы вас утомили своей болтовней, но и от нас тоже польза будет. Мы привезли вам меда – нашего, муромцевского, нам каждое лето присылают родственники из Новгородской губернии. Мед необыкновенный, чудодейственный.

– Есть ли в меде фосфор? – Полина Тихоновна возвращалась в мир привычных забот.

– Насчет фосфора не знаю, – серьезно ответила Елизавета Викентьевна. – Но вреда-то от него точно не будет. Кроме того, я привезла вам еще одно средство, посмотрите, оно называется «салеп».

Она достала из ридикюля маленькую картонную коробочку, открыла крышку и показала Климу Кирилловичу горстку чего-то, напоминающего золотистые стружечки. Они источали волнующе-приторный аромат.

– Их надо просто понемногу жевать, – пояснила Елизавета Викентьевна. – К сожалению, латинского названия растения не знаю, но в наших краях издавна из его корня высушенного заготавливают такое средство. Хорошо хранится. И помогает. Я и сама в детстве любила его пожевать.

– Благодарю вас за заботу, – сказал доктор, принимая коробочку с салепом, – непременно проведу опыт на самом себе. Хотя бы для того, чтобы доставить вам удовольствие.

– Спасибо за лекарство, Елизавета Викентьевна, – вступила в беседу Полина Тихоновна, – в Вене доктор Кинбах выбрал для своих опытов молодого человека, лет двадцати шести. Нашел лысого молодого человека, ежедневно в течение пятнадцати минут подвергал поверхность на коже головы действию рентгеновских лучей, и представляете, – в голосе Полины Тихоновны послышалось удивление, – через два месяца показал его в тамошнем медицинском обществе уже обросшего волосами. А Николай Николаевич не работает с рентгеновским аппаратом? – завершила свою тираду Полина Тихоновна вопросом к Елизавете Викентьевне.

– Насколько я знаю, серию опытов проводил, но не на чужих лысинах, – ответила та, и, засмеявшись, добавила: – Наша горничная, Глаша, ходила на святках на ярмарку. Там показывали бородатую женщину. Глаша говорит, что длинная борода и усы очень привлекают молодых людей к бородатой особе. Да и в браке она счастлива...

На щеках у Елизаветы Викентьевны появились ямочки, глаза лукаво блестели.

– Я думаю, – Мура взглянула на доктора, – Климу Кирилловичу нет нужды экспериментировать с рентгеновским аппаратом на себе. У него такие красивые густые волосы.

Клим Кириллович с ужасом почувствовал, что зарделся. Последний раз он краснел так в возрасте восьми лет, когда тетушка Полина застала в кухне, – он набивал карманчики нового костюма горячими жирными котлетами, рассчитывая накормить ими бездомную дворняжку.

– Красивые волосы тоже признак здоровья, – попыталась сгладить непосредственную выходку своей, тоже отчего-то покрасневшей, дочери, Елизавета Викентьевна. – Мне кажется, что вы совершенно здоровы. Всякая болезнь когда-нибудь да проходит...

– Вот и Государь Император выздоровел, – подхватила тетушка. – Помнишь, Климушка, газеты все писали, что он занемог, и мы еще с тобой спорили о дипломатических причинах его недуга. Жители Ялты по случаю избавления-Государя от болезни собрали значительную сумму и на проценты с капитала учредили в ялтинском приюте хроников постоянную кровать имени Государя Императора. И Государь не возражал. Высочайшее дозволение последовало.

– Мне кажется, болезнь Императора мы обсуждали тысячу лет назад. – Лицо Клима Кирилловича приобрело обычный цвет.

– Да и о происшествии в ширхановской булочной и о князе Ордынском газеты писать перестали, – продолжила тетушка. – Как быстро журналисты теряют интерес ко всему!

– Тетушка читает слишком много газет, она у меня исключительная женщина. – Глаза Клима Кирилловича стали насмешливыми и ласковыми.

– Но мама тоже регулярно смотрит газеты и самое интересное зачитывает нам, – Мура совсем оправилась от смущения, вызванного ее репликой о чудесных кудрях Клима Кирилловича. – Она помогает папе, у него мало времени, а в газетах встречаются любопытные для него публикации.

– Мы с вами, Полина Тихоновна, жертвы своей любви к нашим мужчинам: вы – к Климу Кирилловичу, я – к своему мужу, вот и приходится заниматься неженским делом, – засмеялась Елизавета Викентьевна, обратившись к хозяйке дома, и уже серьезным тоном спросила: – А получили ли вы объяснения относительно обыска в вашей квартире?

– Какое там! – махнула рукой тетушка. – Встретила на днях Карла Иваныча Вир-хова, спрашиваю: где же ваш потрошитель с чрезвычайными полномочиями? Отвечает: хорошо вы его аттестовали, точно – потрошитель. Да что-то и след его простыл, видать, полномочия кончились. А в газетах всякое пишут, – вернулась к предыдущей теме, – я даже расстроилась намедни. Открываю газету – в Макарьевском монастыре монахи умышленно устроили пожар, чтобы какой-то фальшивый синодик уничтожить, теперь следствие ведут... А в польском торговом представительстве взрыв произошел... Безобразие.

– Да, про фальшивый синодик и я читала, – подтвердила Елизавета Викентьевна. – Там было сказано, что этот синодик затребовало Общество любителей древностей.

– А что там было в этом синодике, газеты сообщали? – спросил доктор.

– Сообщали, – ответила Елизавета Викентьевна, – там написано, что в поминальном списке Рюриковичей после царя Бориса Годунова следует какой-то инок Леонид.

– Неужели Шуйский? – удивился доктор.

– Карамзин сообщает, что Шуйский умер в Гостинском замке, близ Варшавы, в плену, «кончил жизнь бедственную, но не безславную», – сказала Мура и охрипшим голосом добавила, повернувшись к Климу Кирилловичу: – Но, может быть, он ошибся. Есть над чем подумать.

Кто? Полина Тихоновна смотрела на молодых людей и решала важную проблему: Мура или Брунгильда? Кто по-настоящему волнует сердце Климушки? Действительно, было над чем подумать.

Глава 22

А тремя днями раньше вереница черных экипажей, сопровождаемая эскортом императорских гвардейцев, медленно продвигалась по каменистой дороге, ведущей к Ливадийскому дворцу. Подходило к концу путешествие господина Пановского, не столь долгое, сколь опасное, заставившее его поволноваться и быть в непреходящем умственном и душевном напряжении. По всей железной дороге задействовали огромные полицейские силы, которые под присмотром высших чинов и в тесном взаимодействии с железнодорожными службами обеспечивали безопасность движения – тщательно проверяли пути перед тем, как дать зеленый семафор для маленького состава, состоящего из одного специального спального вагона и трех обычных, Перед составом – на некотором отдалении – двигалась дрезина, а за составом еще один, сформированный из товарных вагонов.

Пановский был готов к любому развитию событий, он не исключал покушения и взрыва, поэтому продиктовал министру путей сообщения главе Департамента полиции свои жесткие требования. Состав со специальным вагоном двигался, лишь дважды сменив паровозы и машинистов. Окна вагона скрывали плотные шторы, но господина Пановского там не было. Он с группой своих агентов сидел в одном из товарных вагонов второго состава, специально оборудованном для тайного броска в Крым. Если покушение произойдет, то ведь не на грузовой же состав направят свою месть террористы из проюлиановского окружения, они будут думать, что Пановский в первом составе.

Но он их перехитрил и в целости и сохранности доставил через всю страну маленькую шкатулку с документом, который Государю казался таким опасным. Он его нашел, вычислил – добыл! – и уложился в указанные сроки. Он сразу же послал шифрограмму в Крым. И следом, получив приказ, отправился туда сам. Всю дорогу Пановский очень хотел выпить шампанского, но сдерживал себя, боясь потерять осторожность и бдительность. Он довольствовался горячим шоколадом и сладкими пирожками, печеньем, медовыми пряниками, конфетами от Эйнема, орехами – нервное напряжение требовало соответствующей разрядки. Рядом с ним находились надежнейшие люди, но и они не могли представить себе цены содержимого маленькой шкатулки. Они не могли даже догадаться, какая бомба заключена в ней, – пострашнее динамита. И он, Пановский, почти обезвредил эту адскую машину.

Миновав татарские деревушки, наполовину вросшие в обнаженные скаты гор, и ярко-белые мечети, которые своим блеском выделявшись на фоне старых кипарисов, обрамляющих Кладбища, вереница экипажей въехала на территорию Ливадийского дворца. Прекрасный дворец из белого мрамора в стиле итальянского ренессанса, белая дворцовая церковь и окружающие их постройки под стать дворцу, – жемчужина, какую можно было встретить скорее в Италии, чем в России, – располагались в окружении величественных гор, оголенных скалистых утесов. Зима в Крыму, без морозов, бесснежная, оставалась зимой. Редкие низкие облака нависли над морем, сильные порывы ветра раскачивали вечнозеленые кроны кипарисов и сосен, слышался неумолчный шум воды, причудливо перекатывающейся между скалами. И все-таки порывы ветра гасли в чудесном парке с аккуратно расчищенными дорожками, с беломраморными лестницами, балюстрадами, скульптурами и экзотическими вечнозелеными растениями.

Но все это Пановский заметил лишь в первую минуту, когда вышел из экипажа, остановившегося у парадного крыльца. Он ступил на твердую почву и направился к широким ступеням, на которых его уже ждал флигель-адъютант, настороженно смотревший на приближающегося шефа сверхсекретного бюро, но более – на сопровождавших его агентов, не вынимающих рук из карманов. По железному указанию Пановского они держали там взведенные револьверы. Пановский не доверял никому даже здесь. Флигель-адъютант решил не обострять ситуацию и, поклонившись Пановскому, сделал приглашающий жест. Визитеры из столицы проследовали во дворец.

Они прошли в полном молчании по широким лестницам, устланным коврами, через анфиладу безлюдных залов. Восхитительный аромат цветов и фруктов, выращенных в дворцовых оранжереях, – вазы, наполненные ими, стояли на столах в комнатах – насыщал царскую дачу. Пановский явственно различил щекочущий, возбуждающий аппетит запах персиков. Наконец они подошли к высоким дубовым дверям, у которых стояли часовые. Флигель-адъютант сделал знак Пановскому и его людям подождать, открыл дверь и произнес, вытянувшись во фрунт:

– Ваше Императорское Величество, посланец из Петербурга прибыл.

– Пусть войдет, – послышался мягкий баритон Николая.

Адъютант дал дорогу Пановскому и, закрыв дверь кабинета, встал между часовыми. Сопровождавшие Пановского лица остались в аванзале.

Пановский увидел Государя тотчас. Николай стоял у окна, из которого открывался вид на уютный, спрятанный от ветра уголок сада, и еще дальше – на великолепную панораму Ялты, и не сразу обернулся к вошедшему.

Пановский молча стоял у дверей, не двигаясь и крепко прижимая к груди маленькую шкатулку.

– Проходите, друг мой. – Император отошел от окна, шаги его скрадывали невысокие шагреневые сапоги с голенищами гармошкой, в которых были заправлены широкие шаровары. – Садитесь. Верно, вы устали с дороги. Я получил ваше донесение. Я рад, что наше дело благополучно завершилось.

Пановский сделал несколько шагов и поставил на письменный стол шкатулку. Государь, оправив по военной привычке простую косоворотку, подпоясанную шнурком, оглянулся на киот, где теплилась лампадка, перекрестился, тяжело вздохнул и сел в кресло.

Он смотрел на шкатулку, поглаживая аккуратную желто-табачного цвета бородку большим и указательным пальцами правой руки.

– Садитесь же, – уже нетерпеливо сказал он, устремив свои ясные, голубые глаза на все еще стоявшего Пановского, и тот присел на краешек стула, не сводя глаз с Императора. – Значит, все оказалось правдой? Я, признаюсь вам, не до конца верил во все это. Если б не Алике, может быть, и не предпринял бы таких мер предосторожности. Но Алике – необыкновенная, умная женщина с прекрасной интуицией. Значит, она оказалась права, умолив меня уехать на несколько недель из Петербурга, и не зря просила держать нашу яхту в полной готовности, чтобы в любой момент можно было бы отплыть с детьми и спастись.

– Государь, – сказал устало Пановский, – опасность была реальной. Теперь она миновала.

– Ну что ж, – ответил Николай, – взглянем еще раз на писульку, которая лишила нас покоя.

Он протянул руку к серебряной вазе, стоявшей на столике с флорентийской мозаикой, откинул куполообразную крышку вазы и вынул листок пожелтевшей бумаги, свернутой в трубочку. Развернув, он прочел вслух то, что Пановский слышал тогда, давно, во время первого тайного разговора с Государем:

– «Я, монах Авель, вижу время, когда воссияет над святой Русью солнце победы над войском антихриста. Много воды утечет и пошлет Господь благословенного пастыря овцам земли русской. Но не узнают его нечестивые и погибнет он от коня и бросившегося ему под ноги

Пламени. И тогда сойдутся три звезды под Престолом от Рождества до Крещенья Господня – и зашатается престол. Имя одной звезды Йудет – образ, другой – откровение, а третьей звезды будет имя Сын Человеческий. Если сойдутся они в одно солнце, говорю я, монах

Авель грешный, трус великий начнется, и потекут реки крови из павшего трона земного».

Николай отбросил желтый свиток.

– Трону действительно угрожала опасность?

– Да, Ваше Величество. Теперь мне этот текст кажется совершено прозрачным. Пророчество монаха Авеля не сбудется. Одно звено мы из этой цепочки убрали – и предсказанное событие не произойдет.

– И все-таки странно. Откуда какой-то монах, который бродил по столице и время от времени оказывался в тюрьме, мог обладать даром предвидения. Пророчество написано более ста лет назад. Теперь я ясно вижу, что в нем идет речь о войне с Наполеоном. Да и смерть деда? От бомбы на Екатерининском канале. Разве это не смерть от бросившегося в ноги пламени?

– В обществе давно ходили всякие слухи об этом пророчестве, – сказал Пановский, – но никто, кроме Вашего Величества, не видел этой бумаги. Да и вы увидели ее совсем недавно, год назад, когда вскрыли вазу.

– Мы это сделали вместе с Алике, – Николай с нежностью посмотрел на портрет императрицы, висевший на стене кабинета. – В вазе хранится откровение святого – такое предание существовало в нашей семье. Ваза сто лет стояла под колпаком в специальной комнате, и мы с детства знали, что там скрыта важная тайна, и знали, что именно нам в указанный срок предстоит ее узнать. Хорошо, что я вскрыл вазу вместе с Алике. Алике посоветовала мне найти надежного человека, который сможет проникнуть в смысл пророчества. Как вы разгадали все эти символы?

– С превеликим трудом, Ваше Величество, – признался Пановский, – и с помощью данных мне вами неограниченных, чрезвычайных полномочий. Они мне очень помогли.

– Да, мои министры, очевидно, считали меня безрассудным, – засмеялся Николай, крутя на пальце левой руки перстень с сердоликом, – когда я потребовал от них безоговорочного выполнения любого вашего указания. Как же вам удалось найти решение такой сложной задачи?

– Здесь мне помогли мои астрономические знания, – шеф сверхсекретного бюро скромно опустил глаза, – а также природная сообразительность. Чтение пророческих текстов – полузабытое ныне искусство. Самое трудно было – найти того человека, вокруг которого и собирается то, что называется тремя звездами. Имя одной из них было, как вы помните, – откровение. С большой вероятностью я предполагал, что это некий документ. Когда я разыскал человека, у которого мог находиться этот документ, я нашел и две другие звезды. – Предъявить их вам не смогу, потому что исчезли. Времени для их успешного поиска не хватило. Зато третья звезда здесь. Теперь они все три не сойдутся под престолом, а значит, ничего и не произойдет.

– Я верю вам, друг мой, – сказал ласково Государь, – вы будете щедро вознаграждены за ваши опасные груды. Но вы начали говорить так же туманно, как и монах Авель, пусть земля ему будет пухом.

– Извольте взглянуть, Ваше Величество...

Пановский приподнялся со стула, взял со стола шкатулку, открыл крышку и поднес Государю. Николай взглянул в шкатулку и осторожно, двумя пальцами вынул из нее перевязанный шнурком свиток. Дернув за кончик шнурка, он развернул свиток и подошел к окну.

Пановский не отрывал взгляда от лица Государя – вся кровь отхлынула, казалось, от его румяных щек, он беззвучно шевелил губами. Потом невидящими глазами посмотрел на Пановского.

– Я, я должен пойти к Алике, – голос у Императора дрогнул, – она должна непременно увидеть этот документ, она так волновалась, она так поддерживала меня все бесконечные недели ожидания...

Он двинулся было к дверям, не выпуская из рук свитка, но затем спохватился, повернул назад, дернул за бархатный шнур колокольчика. Дверь открылась, и в ее проеме возник флигель-адъютант.

– Владимир Сергеевич, попросите Александру Федоровну пожаловать сюда...

Флигель-адъютант вышел, а Николай со свитком в руке ходил взад-вперед по кабинету.

Потом остановился и посмотрел на Пановского неожиданно отчужденным ледяным взглядом.

– Уверены ли вы, что это тот самый документ?

– У вас, Ваше Величество, есть какие-то сомнения?

– Надеюсь, что сомнений нет у вас. И содержание документа не вызывает у вас сомнений.

– Я не знаю арабского, – Пановский чувствовал подвох.

– Да? – Николай подошел к нему ближе и пристально посмотрел в глаза шефу сверхсекретного бюро. – Я тоже его не знаю. Но рисунок, похоже, подлинный.

В этот момент двери кабинета распахнулись, и в комнату быстрым шагом вошла высокая, стройная белокурая красавица в светлосером платье из плотного шелка. Несмотря на ее чудные волосы, тяжелой короной лежащие на голове, и темно-синие глаза под длинными ресницами, в ее наружности было что-то отталкивающее.

– Ники, милый, ты чем-то встревожен? – спросила она, не обращая никакого внимания на поклон Пановского. – Я здесь, девочки здоровы, они в детской играют. Что это?

Она взяла из рук мужа свиток и развернула его. Нескольких фраз, произнесенных Николаем на французском языке, оказалось достаточно, чтобы она поняла, какая связь существует между пожелтевшим пергаментом и пророчеством Авеля.

Она перевела изучающий взгляд на вскочившего при ее появлении в кабинете Пановского. Ее лицо и кисти рук медленно покрывались некрасивыми красными пятнами.

– Я не знаю, как поступить, – Николай перешел на русский язык, – и почему, почему великие тайны прошлого достались именно мне? Чем я провинился перед Господом Богом?

– Успокойся, дорогой Ники, – Александра Федоровна взяла его за руку и усадила на диван. – Подайте же воды Государю, – обернулась она к Пановскому.

Пановский подошел к инкрустированному столику, на котором стояли бутылка красного бордоского вина, бутылка красной мадеры, бутылка сельтерской воды, кувшин с питьем, хрустальные фужеры. Он налил сельтерской воды в фужер и протянул Императрице. Она взяла его из рук Пановского и поднесла к губам мужа. Пановский почтительно застыл около дивана.

– Не волнуйся, Ники, ничего больше не случится, – уговаривала она мужа, – вот и наш спаситель тоже так думает.

Александра Федоровна поставила фужер с водой на письменный стол и еще раз развернула свиток. Николай сидел на диване, опустив сведенные ладони между сомкнутыми коленями и с обожанием и надеждой смотрел на жену.

– Да, я узнаю эту тугру, – неприязненно подтвердила Александра Федоровна, – в детстве нам показывали ее много раз и требовали запомнить. Знание пригодилось. Все, все, на чем стоит подобная тугра, следует немедленно уничтожить, разбить, сжечь. Так нам внушали. – Губы ее судорожно подергивались. – В России я ни разу не видела этого страшного знака...

– Почему требовалось сто лет ждать, пока можно будет прочитать это ужасное пророчество? Почему не нарушили запрет императора Павла? – с детской обидой произнес Николай.

– Ники, милый, – успокаивала его Александра Федоровна, – все позади. Иди сюда. Николай встал с дивана и подошел к жене, стоящей у камина.

– Я хочу вместе с тобой видеть, как сгорит ужасный свиток, – произнесла императрица. – Я хочу, чтобы от него осталась только кучка пепла. Ты сам бросишь его в огонь? – Мне неприятно, милая. – Николай заглянул в глаза жене. – Он должен сгореть. Смотри же... Александра Федоровна бросила желтый свиток в камин.

Пановский, наблюдавший всю эту сцену, ощущал себя бесплотным, как привидение.

Они не замечали его присутствия. Они были заняты друг другом и своим императорским несчастьем.

Минуту-другую все трое смотрели на огонь – он облизывал круглые бока пергамента, который лежал неподвижно среди догорающих поленьев. Потом они заметили, что края начали медленно чернеть, и свиток стал уменьшаться. Легкое потрескиванье и странный запах сопровождали уничтожение документа, с такими опасностями доставленного в Ливадийский дворец. Когда черные края сомкнулись, где-то посередине того, что называлось еще недавно свитком и сохраняло свою форму даже в обугленном виде, на мгновение вспыхнул маленький фиолетовый язычок пламени, и наступила полная тишина.

– Вот и все, Ники, – голос Александры Федоровны стал безмятежно-спокойным, – отправим в огонь и то, что писал безумный монах Авель.

Николай протянул жене листок, недавно изъятый из серебряной вазы, и она бросила его в камин.

– Тобой еще будут гордиться твои потомки, – Александра Федоровна надменно выпрямилась. – Ты поблагодарил господина Пановского?

Шеф сверхсекретного бюро вздрогнул и нерешительно улыбнулся.

– Конечно, дорогая, – ответил ей Николай, – господин Пановский сегодня отобедает с нами. Пусть он подумает, что бы ему хотелось получить в качестве награды. Как он решит – так и будет. Земли, капитал, должность, орден? А на память о нашей встрече пусть останется у него та серебряная ваза.

Николай поднял со стола вазу и протянул ее обескураженному Пановскому.

Шеф сверхсекретного бюро принял царский подарок, хотел было разомкнуть пересохшие губы и поблагодарить венценосную пару, но Николай и Александра уже удалялись в распахнувшихся дубовых дверях кабинета.

Глава 23

Пароход «Александр», два дня назад отчаливший от пристани на Калашниковской набережной Петербурга, приближался к Благозерскому архипелагу. На его палубе в толпе паломников-богомольцев стояли Мария Николаевна Муромцева и Клим Кириллович Коровкин. Мария Николаевна, в которой за последние полгода произошли разительные перемены, выглядела уже не розовой гимназисткой, строгой серьезной барышней. Она, кажется, стала выше ростом, детская припухлость и мягкость черт сменились четкостью линий и пугающей бескровностью. Доктор Коровкин связывал столь явные, беспокоящие его перемены, с необычным течением январской инфлюэнцы и физиологическими процессами взросления. Какая-то невидимая внешнему взгляду работа совершалась и в Муриной душе.

Поездка всколыхнула в докторе Коровкине полузабытые воспоминания.

После святочных дней опасения как-то незаметно рассеялись, будто никогда их и не было. Тайна березового полена, найденного вместо младенца в раскопанной могиле, – о чем Клим Кириллович рассказал близким ему людям, – расстроила Полину Тихоновну, обсуждалась в семье Муромцевых, но никаких разумных объяснений никто предложить не мог. Только Мура упорно молчала, как будто знала что-то, чем не хотела делиться с другими.

Последним штрихом нелепейшей истории стала поездка с барышнями Муромцевыми на встречу Государя Императора, возвращавшегося из Крыма. Обе хотели непременно увидеть царя Николая. Зачем? Что хотела узнать Мура? Сам он, не отличавшийся ненужным обывательским любопытством, лелеял надежду увидеть в окружении Государя человека с чрезвычайными полномочиями, чтобы хоть как-то объяснить события, которые казались ему абсурдными. Но Пановского он не заметил.

Зато в толпе столкнулся со следователем Вирховым и его элегантным приятелем, королем петербургских сыщиков Карлом Фрейбергом.

На шутливый вопрос доктора, помог ли аналитический метод российского Шерлока Холмса в разгадке тайны князя Ордынского, Карл Альбертович досадливо поморщился и сказал, что тот больше не имеет прав на королевский трон.

– Помнится, вы утверждали, что господин Пановский будет непременно обманут, поскольку его противник чрезвычайно хитроумен и опытен, – напомнил доктор Фрейбергу.

– Догадка, догадка... Ее нельзя подтвердить, но нельзя и опровергнуть, – вздохнул развенчанный король.

Мура внимательно прислушивалась к разговору, ее брови нервно подрагивали, но и тут она не произнесла ни слова.

Потом они смотрели издалека на процессию и с каким-то странным чувством отмечали улыбчивость Государя, его нежное обхождение с супругой и девочками, его теплые рукопожатия с приближенными... Вся картина дышала миром и спокойствием.

С той встречи минуло почти полгода, и ни Клим Кириллович, ни Муромцевы больше не возвращались к тем событиям.

Мура, казалось, совсем потеряла к ним интерес. А доктору даже показалось, что она стала относиться к нему холоднее, чем прежде. Во всяком случае, она ни разу не выразила желания поехать в его обществе на концерт, куда он сопровождал Брунгильду. Поэтому он несказанно удивился, когда однажды вечером Елизавета Викентьевна обратилась к нему с просьбой – не согласится ли он сопровождать Муру в Благозерск?

Доктор Коровкин испытывал странное чувство оттого, что он зачем-то второй день плывет на пароходике к монастырю и разговаривает с Мурой о каких-то пустяках. Майское солнышко припекало, но волны ощутимо трепали суденышко, а от встречавшихся льдин веяло пронизывающим холодом.

Говорить на воздухе, на открытой палубе, практически не удавалось и потому, что богомольцы – весьма разношерстные, по преимуществу из мещан, – безостановочно распевали молитвы; и потому, что разговаривать о суетном и бренном в окружении самозабвенных паломников казалось неуместным. Изредка доктору даже хотелось присоединиться к согласному умиленно-светлому пению...

Утром третьего дня перед глазами зачарованных паломников открылся высокий темно-зеленый остров. У его основания клубилась белогривая водяная кипень, волны разбивались о неколебимые граниты. Казалось, пароходик несет на неприступную грозную стену. Однако остров как бы распался, раздробился – и стало видно, что впереди целая града островов, проливы, камни.

Пароходик двинулся вдоль берега к замшелому высокому мысу, поросшему гнетущей хвойной темнотой, а за ним явился спокойный пролив, отделяющий Благозерск от островка, на вершине которого расцвела белая церковка. Пароход дал резкий гудок, – отраженный от скал, он прозвучал почти оглушающе. Пролив перетек в тихую спокойную бухту – и глазам паломников открылась суровая красота православной цитадели.

Слева на высокой отвесной скале был виден главный благозерский собор – голубые купола с ослепительными золотыми крестами. ,В какой-то момент, когда богомольцы вдруг запели ликующе «Свете тихий, святые славы бессмертного Отца Небесного...», доктор друг осознал, что и его губы шевелятся, безвучно повторяя знакомые с детства слова, каралось, напрочь забытые. Он взглянул искоса нa Муру, она вцепилась обеими руками в поручень и смотрела вперед светло и ясно, будто видела что-то, не видимое обычным взглядом. Доктор содрогнулся, ему показалось, что Мура надеется разглядеть кого-то знакомо – либо на вершине скалы, где черными печками маячили монахи, либо ниже на дне, поросшем свежей весенней зеленью, либо еще ниже, где цветут яблоневые и вишневые сады. Потом она перевела ищущий взгляд на пристань – к ней, следуя обычному ритуалу встречи паломников, спускались певчие. Они запели молитву – и пароход откликнулся им слаженным хором.

Клим Кириллович и Мура сошли на пристань и вместе со всеми приняли участие в благодарственном молебне, отслуженном тут же у гранитной часовни с иконой Божьей Матери. Потом они сели в двуколку, управляемую молчаливым молодым монахом, и та повезла их в монастырскую гостиницу. Кнута в руках возницы не было и он, как с разумным существом, разговаривал с низкорослой, ладной лошадкой.

Здание величественной белокаменной гостиницы поразило их. На ее вышке светилась икона основателей монастыря – святые стояли в золотых венчиках, и в руках они держали свитки с Писанием.

На гостиничном крыльце их встретили служки в белобумажных подрясниках и хозяин гостиницы отец Антипа, низенький старичок в потертой камилавке. Он поинтересовался, откуда прибыли Мура и доктор, попросил их сделать запись в гостиничной книге – таков порядок, прибывшие по доброй воле сообщают свои данные, без предъявления паспортов. Потом отец Антипа передал их заботам послушника Алексея, и тот повел их в отведенные для них кельи, расположенные рядом, в первом этаже гостиницы.

В белой келейке доктору понравилось – пахло елеем от лампадки, свежевымытым полом и еще чем-то душистым и знакомым. Послушник сообщил Климу Кирилловичу, что когда он услышит за дверью «Молитвами Святых отец Господи Иисусе Христе. Боже наш...», то ему надо «проаминить», тогда он, Алексей, поймет, что в келью можно войти. Доктор неохотно согласился и сказал, что пока он хочет отдохнуть с дороги, да и Марии Николаевне тоже надо собраться с силами – путь был нелегкий. Послушник согласился и только добавил, что он испросит благословения у отца Антипы подать сегодня обед в кельи обоим, а завтра уж они потрапезничают со всеми богомольцами.

Благословение хозяина гостиницы было получено, и вскоре в келье появились мисочки – в них дымились щи с грибами, лаврушкой и перцем, каша с конопляным маслом, переливался свекольными гранями винегрет, посыпанный семенами тмина, отдельно подали душистый черный хлеб ломтями и пузатый графин темно-малинового квасу.

Доктор Коровкин отведал монастырской пищи, она показалась ему вполне съедобной и даже вкусной, спросил Алексея о том, сколько он должен заплатить, и услышал в ответ, что по монастырскому уставу ночлег ничего не стоит, трапеза общая и бесплатная – деньги принимать за нее грешно, и если есть желание сделать пожертвование, то у входа стоит ящик.

Доктор поблагодарил послушника расспросил его, пообедала ли Мария Николаевна, и просил сообщить ей, что через час-другой отдыха они смогут выйти на прогулку.

Он прилег на жесткое ложе и мгновенно погрузился в сон, с наслаждением вдохнув льющийся в раскрытое окно воздух, наполненный ароматами цветущей сирени и жасмина. В Петербурге еще только-только распустилась черемуха, а здесь – и сирень, и жасмин благоухают вовсю, как будто не север здесь, а юг, как будто на календаре не весна, а настоящее лето. Доктор Коровкин услышал и птичье пение – разноголосое, радостное, звонкое, но уже не знал, во сне или наяву.

Проснулся он так же внезапно, как и заснул, – за дверью раздавалось пение стихиры, и доктор не сразу сообразил, что он должен «проаминить». Он вскочил с монастырского ложа, провел руками по волосам, отряхнул костюм и сказал «аминь». Дверь открылась, и на пороге возник послушник Алексей, за его спиной стояла Мура.

– Отец Антипа вас просит пожаловать, – сказал послушник и улыбнулся.

В холле гостиницы их с Мурой ждал отец Антипа.

– А теперь, милые, проведу вас благословиться к отцу игумену Гавриилу. Добрый он, не бойтесь. А так полагается – благословения на жительство испросить.

– Что ж, – шутливо заметил доктор, – может, по благословению и спать ночью будет не так жестко.

– Вижу, что не сладко вы поотдохнули, – покачал головой отец Антипа, – но это с непривычки.

– Бока болят, – посетовал доктор.

– Ничего, – строго ответил отец Антипа, – тело нежится, душа спит. Сказано ведь: не ублажай тела, потому что оно прах, а о душе пекись.

– Да, дух немощен, – согласился доктор, – и не знаешь, как его укрепить. – Перины пуховые – пагуба, – скорбно вздохнул отец Антипа.

Мура молчала, пока отец Антипа вел их через монастырские ворота, над которыми возвышалась надвратная церковь, потом через другие ворота. Они попали в монастырский двор, в его правой части располагался собор Преображения Господня, а в левой блестело в лучах солнца широкое застекленное крыльцо – дверь в келью игумена. Их встретил поклоном послушник в белом подряснике и провел по чистым крашеным полам, застеленным ковровыми дорожками, в просторное помещение с высокими сводами. Всюду стояли кадки с фикусами и армами. По белым стенам были развешены картины – виды благозерские, дары приезжавших сюда художников. Кроме пейзажей, на стене внушительный портрет главного строителя Обители, игумена Дионисия. Мура успела разглядеть и мебель – старинную, тяжелую, красного дерева. Над овальным столом картина Шишкина, как решила Мура, – острова с дремучими лесами на скалах, скит Всех Святых, над водами одинокая чайка. В углу гостиной – высокие часы с курантами.

Вскоре из соседней комнаты вышел игумен Гавриил – высокий, крепкий, глаза светлые и умные. Он приветствовал гостей и благословил их. Потом отпустил отца Антипу к его гостиничным заботам и пригласил гостей сесть.

– Чем изволите заниматься? – спросил он доктора.

– По медицинской части практикую, – ответил тот.

– Доброе дело, – согласился игумен и мельком взглянул на Муру, не сводящую с него глаз, – у нас есть, что вам показать. Конечно, вы можете посмотреть все – и на лошадке, куда подальше, и на лодке и на нашем пароходике по скитам. Но наш аптекарский огород и лабораторию вам нужно осмотреть всенепременно.

Он обернулся к стоявшему безмолвно у дверей юному послушнику и сказал:

– Позови, братец, отца Лукиана.

Послушник немедленно скрылся, а игумен Гавриил продолжил:

– Есть у нас и фельдшер, монашеству себя посвятивший, и книжки медицинские мы тоже выписываем. У нас библиотека хорошая – почти десять тысяч томов. Но и свои методы, древние, природные, от Бога данные, используем. Отец Лукиан вам все расскажет и покажет. Всякую травку и растение, что по Божьему слову может дать исцеление. Знаю, милый, знаю, не верите вы во все это, да путь к вере и через знания лежит тоже. Много путей к истине. – Заслышав шаги за спиной, он обернулся к остановившемуся у дверей монаху, низкорослому, деревенского вида, с бронзовым от загара лицом и впалыми щеками. – Брат Лукиан, благословляю тебя на благое дело – покажи нашему гостю лекарственный огород.

Доктору ничего не оставалось, как встать. Лицо его не выражало особого воодушевления, может быть и потому, что игумен ничего не говорил о том, должна ли Мура идти с ним в лекарственный огород.

– А сестра Мария останется со мной побеседовать. – Игумен, казалось, прочитал мысли доктора. – Может быть, и ей найдем что по вкусу и промыслу Божьему.

Доктор обернулся в дверях – Мура сидела, опустив глаза.

– Рад, рад вас здесь видеть, сестра, – обратился игумен Гавриил к Муре, как только стихли шаги за его спиной. – Вы написали в нашей гостиничной книге, что являетесь дочерью профессора химии. Из этой среды мало у нас богомольцев бывает, нынешнее ученье отвращает от веры, а значит – и от истины. С какой же целью вы посетили нашу обитель?

– Отец Гавриил, – прошептала Мура, подняв на него глаза, – я боюсь сказать вам правду.

– Не бойся, дочь моя, правда меня не испугает. Говори.

– Я боюсь вашего сурового суда, – продолжила Мура, – а от этого зависит и моя вера. Вы ведь не можете меня обмануть?

– Почему ты так думаешь, сестра Мария? Что тебя гнетет – облегчи свою душу. – Взгляд игумена, настороженный, отдаленный, противоречил его ласковому тону.

– Я думаю, что мою душу гнетет истина, – Мура посмотрела прямо в глаза игумену Гавриилу, и, увидев, что он отводит их, упрямо и требовательно добавила: – А разве истина, если она открывается по Промыслу Божьему, не должна радовать? Вот и Христос говорил, что он – истина и путь, а апостол Иоанн написал, что Иисус называл себя светом и любовью.

– Истину надо постигать духовным усилием. – Голос игумена Гавриила звучал отчужденно, он, казалось, ждал, что еще скажет Мура.

– Я не знаю, правильно ли я делаю, что говорю с вами, отец Гавриил, об этом. Я надеялась встретить здесь совсем другого человека. Потому что только он может подтвердить, действительно ли я правильно сделала, что приехала сюда, в эту обитель. Но то, что знает он, должны знать и вы.

– Дочь моя, – предостерег отец Гавриил, – так бывает часто в миру – дьявольская ложь искусно выдает себя за истину. А истина сокровенна, она словами не передается.

– Да, я знаю. – Мура потупила было глаза, но снова вскинула голову и открыто взглянула на сурового игумена. – И это-то меня и смущает, батюшка, не дает мне возможности сказать вам то, что я ношу в себе. Мне кажется, что это мне не принадлежит.

Игумен Гавриил встал и прошел к Дионисию. Потом повернулся и испытующе глянул на Муру.

– Правильно ли я понял вас, сестра Мария? Вы приехали сюда, чтобы навестить кого-то, кто был вам дорог и кто ныне пребывает в обители?

– Это не жених, – быстро произнесла Мура, – и вы это знаете.

– Я не настолько проницателен, дочь моя. – Игумен подошел к девушке и взял ее за руки. Она поднялась со стула.

– Но если истина кому-то открывается, значит, на это есть Воля Божья? – спросила Мура.

– Да, дитя мое, – только все совершается в назначенные сроки.

– Батюшка, – неожиданно страстно воскликнула Мура, – отец Гавриил, вы все знаете, не случайно вы отослали отсюда доктора Коровкина! Вы хотели, чтобы наш разговор проходил наедине. Я этого ждала – вы знаете, почему я сюда приехала.

– Что ж, в этом есть резон, – подтвердил отец Гавриил, – Говори, сестра, я слушаю.

– Я понимаю вашу мудрость, – синие глаза под черными, четко прорисованными бровями потемнели от печали, – и приму любое ваше решение. Я покорюсь вашей воле. Но только от вас зависит – будут ли у меня силы жить дальше.

Она ждала, что игумен возразит ей, ответит какой-нибудь цитатой из Писания о греховности подобных мыслей, но он молчал, глядя ей прямо в глаза.

– Я хочу увидеть того, кто был рожден под Вифлеемской звездой, – прошептала Мура и явственно различила пронесшиеся в зрачках игумена быстрые молнии.

Однако лицо его оставалось неподвижным, и он молчал, не выпуская ее рук из своих худощавых прохладных ладоней.

– Отец Авель должен был вам все рассказать, – продолжила обессиленным шепотом Мура. – Я так ждала этой минуты. Что же мне теперь делать со всем тем, что есть в моей душе? Я чувствую весь мир чужим.

– В этом мире есть много твоих братьев и сестер, – сказал наконец игумен, выпустив руки Муры из своих ладоней, – без них ни одно благое деяние не было бы возможным.

– Я хочу помогать им...

– Хорошо, – игумен выпрямился и шагнул назад, – я благословляю тебя, дочь моя. Сие не в моей власти. Ты идешь с открытыми духовными очами – поистине чудо Господне. Следуй за мной. Я хочу показать тебе нашу библиотеку.

Игумен Гавриил повернулся и повел ее из покоев, потом свернул на лестницу, ведущую вниз, – Мура насчитала всего несколько ступеней, – потом они продолжили путь под узкими белыми сводами к маленькой металлической двери. Справа от двери на стене был вмонтирован металлический крест с солнцем на перекладине. Игумен дотронулся рукой до золотого круга – и через миг послышался мягкий металлический скрежет открывающейся двери.

Перед глазами Муры открылось просторное помещение библиотеки – застекленные до потолка шкафы, массивные сундуки, бюро справа на столах – стопки книг, – на которых тоже лежали листы бумаги, пергаменты и между ними – кубышки с песком и чернильницы. Окон в помещении не было, свет падал сверху через застекленную крышу. В центре библиотеки стоял высокий монах в скуфейке.

Мура шагнула вперед – и оказалась лицом к лицу с петербургским архитектором Андреем Григорьевичем. Он смотрел на девушку и улыбался.

– Позвольте представить вам, сестра Мария, нашего библиотекаря – отца Авеля, – раздался за ее плечом голос игумена Гавриила.

Мура хватала ртом воздух и нервно сжимала пальцы в кулаки. Она растерянно обернулась к игумену – тот тоже улыбался.

– Отец Гавриил! – воскликнула она в порыве благодарности и, схватив его прохладную сухощавую руку, припала к ней губами. – Отец Гавриил!

– Истина неизреченна, дочь моя, помни, – игумен легчайшим касанием свободной руки погладил ее по голове, покрытой прозрачной белой накидкой, – отец Авель тоже помнит об этом, он связан обетом, которым ты связана быть не можешь. Но, по зрелом размышлении, ты и сама поймешь, что тайна сия и должна пребывать тайной. Я редко ошибаюсь в людях – и твоим путем прошел уже не один наш брат и не одна наша сестра. Ты все увидишь. Отец Авель, который мне все рассказал и который меня убедил, что ты непременно прибудешь сюда, как только откроется навигация, умеет читать в душах людских. Он все тебе покажет, а ответит тебе только на те вопросы, на которые можно ответить утвердительно.

Мура, смотревшая на отца Гаврила во все глаза, снова припала губами к его руке, отпустила ее и, выпрямившись, подошла к отцу Авелю.

– Я буду ждать вас в своих покоях, – сказал игумен Гавриил и вышел из библиотеки.

Металлическая дверь медленно закрылась за ним, оставив Муру наедине с отцом Авелем.

Глава 24

Стремясь преодолеть некоторую неловкость и боясь взглянуть на отца Авеля, Мура медленно пошла вдоль книжных стен, разглядывая корешки. Тертуллиан, Василий Великий, Ориген, Иоанн Златоуст... – неудивительно для монастырской библиотеки. Чуть дальше ей встретилась книга В. Соловьева – она вынула ее из ряда других, открыла и прочла название «История и будущность теократии в России». Она закрыла книгу и поставила ее на место.

Чуть ниже на полке она заметила труды Гегеля и Фейербаха.

Мура взглянула через плечо на отца Авеля – он стоял и спокойно следил за ее действиями.

– Как странно, – сказала Мура, – и Жуковский у вас здесь есть, и Загоскин, и Кукольник. И Пушкин! Странно думать, что монахи читают Пушкина. А Лермонтов у вас есть?

– Да, – библиотекарь не двигался с места, – и Лермонтов, и Толстой, и Тургенев.

– А энциклопедии? Есть у вас энциклопедии?

– Имеются и они. Павленковская, например, или Брокгауза.

– А это что? – Мура заметила толстые тома «Всеобщей и частной естественной истории де Бюффона». – А как отец игумен относится к тому, что вы держите здесь научную литературу?

Авель улыбнулся.

– Все может служить Господу. И астрономия и вариационное исчисление.

Мура остановилась в отдалении от библиотекаря, повернулась к книгам спиной и смущенно спросила:

– Вы помните наш разговор на балу?

– Да, сестра, трудный разговор для меня.

– Вы догадались, что я поняла суть происходившего?

– Да, я боялся этого, вы так молоды, так непосредственны. Мне следовало принять меры к тому, чтобы ничего непоправимого не случилось.

– Вы хотели меня убить? Отец Авель укоризненно посмотрел на девушку, которая и сама смутилась.

– Простите, я была так напугана и не подумала о том, что Бог не мог потребовать от вас преступления. Даже в святом месте не удается избавиться от мирских подозрений. Простите меня великодушно. Я и сама не знаю, как все мне открылась. И дорога к обители – помните, вы спросили меня, знаю ли я дорогу?

Монах Авель снова улыбнулся.

– Да, сестра Мария, я помню. Вы сказали, что дорога времен ведет к горе, увенчанной короной.

– И вы сказали, что мы непременно тогда с вами встретимся. Видите, как я хорошо все помню. И вот я здесь. Я готова следовать за вами.

– Хорошо, сестра Мария, я все еще дивлюсь, глядя на вас – вы так юны, так неопытны, так непосредственны. Как же вам удалось понять то, что не смогли понять наши заклятые враги? И как же вас это не испугало? Не остановило на пути сюда?

– Я и сама не знаю, как это случилось. Озарение. Может быть, мне помог Святой царь Феодор Борисович, Василий Смиренный, икона и надпись на ней. Царь, которого нет у Карамзина. Недаром же князь Ордынский ругал Карамзина. Может быть, документ, который искали по особому распоряжению Императора. А может быть, и таинственная история с младенцем, которого одни хотели спрятать и уберечь, а другие непременно найти и, возможно, уничтожить. – Мура, облегченно вздохнув, улыбнулась. – Я знаю другое – забыть то, что я поняла, уже невозможно. И представьте, подплывая к обители, стоя на палубе, я вдруг почувствовала, что мне нисколько не тяжело, не тягостно. А наоборот, все то, что я хранила в душе, скрывая ото всех, вдруг осветило мир и людей каким-то необыкновенным сияющим светом, радостным, теплым, благодатным. Я почувствовала себя счастливой. И поняла, что страха во мне нет.

– Я не ошибся в вас, сестра Мария, – сказал отец Авель. – Я рад, что услышал эти слова. А теперь нам пора продолжить нашу дорогу. Вы не боитесь?

– Нет, отец Авель, – горячо подтвердила Мура и перекрестилась, – я готова.

– Тогда следуйте за мной, – предложил библиотекарь.

Он подошел к одному из книжных шкафов, вынул толстый кожаный том и положил его на бюро. Бюро, находившееся на небольшом возвышении, неожиданно вместе с этим возвышением стало медленно отъезжать в сторону, пока не остановилось вблизи от книжного шкафа. Взгляду Муры открылась верхняя часть круглого колодца и внутри ее – площадка, укрепленная по углам, на толстых металлических жгутах.

– Прошу вас – Отец Авель сделал приглашающий жест. – Ступайте сюда.

Мура оглянулась на дверь, и библиотекарь пояснил:

– Пока колодец открыт, механизм двери в библиотеку не работает. Держитесь за меня. Не бойтесь.

Мура ступила на металлическую площадку удивительного лифта в окружности колодца, отец Авель встал рядом с ней.

– Сейчас мы будем спускаться глубоко вниз, – сказал он, – воды там нет. Вы готовы?

Мура не успела заметить, как библиотекарь привел механизм в действие, – площадка под ее ногами покачнулась и начала опускаться в глубину колодца. Мура, схватившаяся за рукав рясы монаха, почувствовала, что она погружается во мрак, – свет, падающий сверху, мерк. Мура зажмурила глаза, но сразу же открыла их.

– А колодец глубокий?

– Да, – ответил Авель, – в случае опасности его верхняя часть перекрывается гранитной плитой и затопляется. Нижняя остается недоступной для тех, кто со злым умыслом захочет туда проникнуть.

– А как вы все сделали? – спросила шепотом Мура. – Это же так трудно.

– Братия наша трудов не жалеет для славы Господа нашего. Вы еще увидите потом наши заводики, мастерские, нашу механическую прачечную, водопровод, устроенный по благословению отца игумена Дионисия. Многие из нашей братии были искусными мастерами в миру, на ярославских и петербургских заводах трудилось. С Божьей помощью все можно сделать. Отец Дионисий приглашал сюда профессиональных архитекторов, но вот кельи монастырские построил не архитектор, а умелец из братии, да и пароходик наш соорудил бывший слесарь судостроительного завода. Святое благословение чудеса может творить.

Мура плохо слушала библиотекаря, она снова зажмурила глаза и думала только о том, когда же закончится спуск.

Площадка остановилась мягко и неожиданно. Мура открыла глаза. Прямо перед ней в скале находился полукруглый свод подземного хода. Отец Авель протянул руку в нишу и вынул оттуда лампу. Он зажег фитилек, погруженный в масло, ступил с площадки в проем и сделал Муре знак следовать за ним. Мура повиновалась. Они с минуту шли молча по коридору, вырубленному в глубине благозерской скалы, и Мура видела только очертания спины отца Авеля.

– Вы строили особняк князя Ордынского и подземный ход к нему? – спросила она неожиданно для самой себя.

– Да, таково было данное мне отцом игуменом послушание. – Монах не оборачивался.

Внезапно его спина исчезла, и Мура увидела сводчатую залу. Залу освещала только одна огромная свеча в подсвечнике, стоящем на возвышении. Подойдя вместе с библиотекарем к подсвечнику, Мура увидела и икону Спасителя. Монах перекрестился, что-то прошептал и поцеловал икону. Мура повторила его действия.

– Вы спускаетесь сюда каждый день? – спросила Мура.

– Да, необходимо следить за температурными условиями и вентиляцией. – Отец Авель взял Муру за руку. – Следуйте за мной, сестра...

Он поднял светильник, тот озарил неверным светом нишу в стене, и Мура разглядела что-то похожее на лежащую человеческую фигуру, облитую золотом с головы до ног. Мура задрожала.

– Не бойтесь, – успокоил библиотекарь, – наклонитесь и прочтите, что написано на челе саркофага.

Он поднес светильник к золотым мощам, и Мура с трудом прочла:


ЦАРЬ ВСЕЯ РУСИ ВАСИЛИЙ СМИРЕННЫЙ,

СВЯТОЙ ФЕО-ДОР БОРИСОВИЧ.


Мура попыталась взглянуть в глаза отцу Авелю, но он уже пошел дальше вдоль стены, не слишком спешно, девушка непроизвольно устремилась за ним.

– Отец Авель, в этом саркофаге покоится прах сына Бориса Годунова?

– Да, сестра моя. Перед смертью он принял пострижение и был наречен иноком Леонидом. Вы ведь это поняли еще в Петербурге, не правда ли?

– Да, я догадалась, что он был спасен. И спасти его могли только потому, что он настоящий Рюрикович. Значит, Рюрикович – и его отец, кого Карамзин называет Борисом Годуновым.

– Православная церковь пишет свою историю без Карамзина. В ней нет человека, которого звали Борисом Годуновым. А есть Царь Всея Руси Иоанн V, сын и наследник царя Василия IV.

– Федора Иоанновича? Сына Грозного? – спросила Мура, когда они снова остановились.

– Так его назвали при крещении. Все Рюриковичи имели крестильные имена. И имели царские, тронные имена. Царское имя Феодора Иоанновича – Василий. А царское имя того, кого при крещении назвали Гавриилом, Иоанн. По Карамзину – Иван Грозный.

– Царские тронные имена Василий и Иоанн чередовались в династии? , – Да, сестра моя, таков был закон Божьего помазанничества.

Отец Авель остановился и посмотрел на Mypy. На сосредоточенном лице выделялись темные, глубокие глаза.

– Мы в усыпальнице подлинных русских царей из рода Рюриковичей, потомков спасенного Феодора? – еле произнесла Мура неподвижными губами. – Как же вам удалось их собрать и сохранить?

– Были тяжелые времена, особенно после 1611 года, когда по указке Романовых шведы разгромили обитель. И пришлось братии святой бежать, скрываться, уносить свои святыни в другие монастыри. Сто лет таились, пока Петр Великий не издал указ о восстановлении.

– Среди обителей вашего изгнания был и Макарьевский? – спросила осторожно Мура.

Авель промолчал. Потом, видимо, решившись на что-то, пояснил:

– Макарьевский монастырь стал нашим врагом после того, как перешел на сторону иуд-предателей, которых породила суздальская земля. Но это особая история. Вам же надо знать и другое – нельзя полагаться на волю случая, надо знать заранее места возможного спасения. У нас есть такие места. Если вам придется в жизни искать укрытия и защиты, можете смело обращаться или в нашу обитель, или в Васильевский монастырь...

– А сколько здесь саркофагов? Монах Авель молчал.

– Вы мне покажете саркофаг того, кого называли при жизни князем Ордынским?

Библиотекарь поднял вверх светильник, глазам Муры открылась ниша, в которой стоял, судя по очертаниям, гроб, покрытый знаменем. Это было трехцветное бело-сине-красное полотнище, в верхней его части раскинул свои мощные крылья золотой двуглавый орел без нагрудного щита. Над орлом сияли три царские короны. В центре нижней, красной полосы знамени были вышиты военные атрибуты: шесть знамен, протазан, алебарда, шесть пик, ствол пушки, дульные срезы двух мортир и восемь ядер.

– А как же родовая усыпальница князей Ордынских в Ярославской губернии?

Мура растерянно обернулась к библиотекарю, безмолвно смотревшему на потрясенную девушку.

– Золотой саркофаг еще не готов, – сказал он. – Но среди нашей братии есть те, кто обучен этому древнему погребальному искусству, попранному Романовыми.

– Государственный переворот? Романовы преступным путем возложили на себя корону? – полуутвердительно, полувопросительно прошептала Мура.

– Преступным и кровавым. Романовых ждет страшное возмездие. Мы еще станем свидетелями их бесславного конца. Грехи отцов искупят потомки. Не дело Божьей церкви обагрять руки кровью. Дело церкви сохранить династию до тех пор, пока возмездие не свершится. Свет и благодать над Россией только тогда и воссияют, когда вернутся на трон Рюриковичи, – неожиданно страстно произнес монах. И продолжил с явным презрением в голосе: – Они думают, что Бог смирится с тем, что они узурпировали российский престол, понаписали лживых летописей, древнейшие роды под корень вырубили... Но Господь не попустил их воле иудиной. Рюриковичи живы. И, быть может, наши усилия по сохранению древней династии окажутся востребованы Божьим промыслом.

– А Шуйские не имеют права на престол? – спросила Мура.

– Пока живы подлинные Рюриковичи – нет. Впрочем, те Шуйские, которые сейчас существуют под этим именем, – самозванцы захудалые. А подлинные тоже до поры до времени таятся под другим именем.

Он остановился и взглянул на остолбеневшую Муру.

– Нам надо торопиться. Ступайте за мной.

Мура повиновалась. Вскоре отец Авель дотронулся рукой до стены, казавшейся монолитной, и она вдруг обнажила очертания прямоугольника, поворачивающегося на вертикальной оси. Они вошли в галерею, ведущую вверх под крутым уклоном, стали подниматься по каменным ступеням, вырубленным в граните, и оказались в помещении, похожем на библиотеку.

– Монастырское древлехранилище, – пояснил отец Авель, – здесь книги, рукописи и документы, написанные до XVII века. Их не раз приказывали уничтожить. Эти реликвии ждут своего часа Например, древний синодик – о родителях основателя нашего монастыря.

– Как странно! – удивилась Мура. – А в путеводителе сказано, что о них ничего не известно.

– Известно, – решительно опроверг монах. – Есть документы на греческом, русском, арабском.

– И здесь хранится «Оповедь»? – спросила Мура. – Я прочитала эту книгу.

– «Описание земли Благозерской» рукопись называется. Дар обители от потомка древнего грузинского рода. Незадолго перед смертью он посетил наш монастырь и передал нам бесценные реликвии. Если б у нас было больше времени, я показал бы вам и буковые дощечки с рунами... Но мы должны торопиться, я должен вам показать документ, за которым шла охота романовских ищеек после смерти князя Ордынского.

Он подвел Муру к столику под иконой Спасителя и поднес ближе светильник. Мура увидела прижатый стеклом небольшой пергаментный лист. Значительная его часть была занята странным узором – вертикальным, напоминающим латинскую букву J. Широкая вертикальная линия имела сложный узор в левой части, украшенный сбоку чем-то похожим на маленькие фестончики, в правой части располагался узор из геометрически переплетенных полосок. По мере движения к нижней части узоры становились все более округлыми и завершались внизу удивительной красоты тремя овальными росчерками.

Под узором внизу была начертана всего одна мелко написанная строка на арабском языке.

– Я думаю, перевод вам не требуется, хоть вы и не знаете арабского. – Отец Авель взглянул в напряженное лицо девушки.

– Я полагаю, что здесь написано что-то вроде того, что обладатель сей грамоты является главой царского Дома Рюриковичей. – У Муры перехватило дыхание. – Романовы должны были найти этот документ, я понимаю. Они, наверное, опасаются возмездия, Божьей кары.

– Опасаются. А как же! Тем более что известный Вам монах Авель сто лет назад предрек им не только многие события прошлого века, но и оставил письменное пророчество о том, что их ждет в двадцатом веке. Год назад царь должен был вскрыть запечатанное на сто лет слово монаха Авеля.

– И в нем сказано о князе Ордынском? – Мура покосилась на пергамент.

– Доподлинно мне неизвестно. Но, судя по их бешеной деятельности, там было что-то такое, что вывело их на след Рюриковичей.

– Но вы их спасли! – воскликнула воодушевленно Мура, схватив Авеля за руку. Он смутился.

– Я – маленький винтик в громадной машине, которая тайно действует уже триста лет. Многое сделано с Божьей помощью заранее, многое было предусмотрено. И, скажу вам откровенно, в те дни, когда мы с вами виделись в Петербурге, все могло оборваться и без Романовых. Судьба династии Рюриковичей висела на волоске. Но Бог спас и на этот раз.

– Вы имеете в виду, что князь мог умереть, не оставив потомства? – спросила Мура.

– Да, такая опасность была. Для того чтобы династия не угасла, требовалось найти для князя жену, в жилах которой текла бы царская кровь.

– Она гречанка?

– Можно считать так.

– И она родила наследника как раз б часы смерти князя Ордынского?

– Это были преждевременные роды. Я не успел прийти в нужный момент. Я успел только предупредить князя, что среди его людей в особняке есть тайный агент.

– Секретарь князя? Илья Михайлович Холомков? – На лице Муры появилась брезгливая гримаска.

– Да, он... Узнав, что князь при смерти, его потрясенная горем жена почувствовала, что начинаются преждевременные роды. Григорий сообщил князю, лежащему уже на смертном одре, об этом, и князь велел своему верному слуге спасти ребенка, вынести его из дома и вместе с ним – документ, разыскать меня. Григорий успел только вынести ребенка из особняка, а до пергамента добраться не мог, потому что в кабинете князя все время находился секретарь.

– И пергамент лежал в тайнике, устроенном в иконе? – продолжила Мура.

– Да, когда я пришел по подземному ходу и хотел войти в кабинет, то через специальный глазок увидел возле иконы вас.

– Я так и думала, – вздохнула Мура. – Теперь я не кажусь сама себе сумасшедшей. Кстати, я забыла поблагодарить вас за возвращенную перчатку.

Она улыбнулась, и отец Авель улыбнулся ей в ответ.

– Вы знаете, я должна перед вами покаяться, – призналась Мура. – После тех событий я мучилась, все думала о том, что на нашей церкви лежит неискупаемый грех – предательство царской династии. Теперь я вижу, что напрасно мучилась. Церковь несет свой крест и идет путем подвига.

Отец Авель перекрестил ее и сказал:

– Нам надо торопиться, сестра Мария. У нас мало времени.

Глава 25

Они шли довольно долго, как казалось Муре – вниз, пока вновь не оказались перед площадкой, над которой едва просматривалось узкое светлое горлышко каменного колодца. По кладке камней, более мелких, чем раньше, по их более темному, красновато-серому цвету, Мура поняла, что это не тот колодец, по которому они спускались вглубь Благозерской скалы. Оба встали на площадку, и та медленно поползла вверх. Мура смотрела, запрокинув голову, на светлый круг, увеличивающийся в размерах. Она держалась за рукав рясы отца Авеля и чувствовала, что соскучилась по солнцу, по свету.

– Сейчас мы навестим одну добрую богомолку, она проживает по благословению отца Гавриила на острове, – сказал, не оборачиваясь, монах в тот момент, когда площадка вынесла их вверх.

Переступив чрез край колодца, Мура огляделась. В помещение свет попадал сквозь оконце в потолке. Голые беленые стены и дверь. Возле нее Мура, к своему удивлению, увидела обычный электрический звонок. Отец Авель нажал на кнопку звонка, и Мура услышала мелодичный переливчатый звук, а через несколько мгновений легкие шаги.

Дверь открылась, и на пороге появился маленький монашек лет десяти, его веснушчатое лицо обрамляли золотые кудри. Он улыбнулся, скользнул быстрым взглядом по Муре, поклонился отцу Авелю. Тот перекрестил его и потрепал по золотой головке. Пройдя по коридору, они попали в светлую комнату – с кроватью и деревянной люлькой, подвешенной на деревянных лакированных распорках, с круглым столом посередине. Вдоль стен стояли шкафчики, буфет и комод. В правом углу под иконой Божьей матери теплилась лампадка. В раскрытое окно вливался теплый майский воздух, насыщенный ароматами весеннего разнотравья и цветущих деревьев.

Мура, как зачарованная, смотрела на икону в серебряном окладе и боролась с непреодолимым желанием подойти к ней и провести ладонью по сияющему серебру...

У окна сидела приятная женщина средних лет, одетая в темное платье с глухим воротом, ее голову покрывал белый платок. На руках она держала ребенка. Крохотными нежными пальчиками он перебирал янтарные четки на ее груди, и время от времени пробовал на вкус бусинки.

– Зубки начинают резаться. – Женщина улыбнулась и погладила ребенка по головке с негустыми черными волнистыми волосиками. – Но спит пока спокойно, не плачет.

Она взглянула на Муру, не сводившую глаз с малыша.

– Воистину чадо – чудо Божие, – глаза женщины светились любовью, – благословите нас, отец Авель.

Ребенок вынул из ротика четки и, выгнув спинку, поднял темные вопрошающие глазки на отца Авеля, затем на Муру. Она почувствовала, что по ее спине пробегает озноб, – ребенок смотрел серьезно и испытующе, взгляд казался осмысленным и значительным. Как будто он знал что-то такое, чего не знала Мура.

Она опустила взгляд и прошептала стоящему рядом отцу Авелю:

– Неужели это Он?

Вместо ответа отец Авель перекрестил ребенка, погладил по головке. Потом опустился на колено и взял в свою ладонь его маленькую ручку, все еще не выпускающую четки. Он осторожно поднес детскую ручку к губам и поцеловал ее. Мура видела, как внимательно следящий за движениями монаха ребенок едва заметно улыбнулся беззубым ротиком.

– Могу ли я узнать имя этого ангела? – нерешительно спросила Мура.

– При крещении Тимофеем нарекли, – отозвалась женщина.

– Чудное имя, – сказала в задумчивости Мура, – если у меня когда-нибудь будет сын, тоже назову его Тимофеем.

– Простите, сестра Марфа, что потревожили, – отец Авель поднялся с колен, – сморился ребеночек-то, почивать ему пора. Я навещу вас завтра.

Он повернулся к стоящему позади монашку.

– Что, братец Савватий, веди нас из светелки на волю.

Через минуту они вышли на крылечко, а с него ступили на землю. Сквозь буйные заросли сирени по едва заметной тропке выбрались на безлюдную дорожку.

– Отец Авель, – не выдержала молчания Мура, – сестра Марфа ведь не княгиня?

– Сестра Марфа – кормилица, крестная мать младенца, ее попечению поручено чадо, чудом спасенное... Княгиня узнала о судьбе своего сына в канун отъезда в Ярославскую губернию. И ради безопасности своего ребенка остается вдали от него – это ее судьба. Но когда-нибудь она отправится в паломничество по монастырям, среди них будет и Благозерский.

– Вы вернули его к жизни, – Мура испытывала восторг и изумление. – Но как? Ведь он не подавал никаких признаков жизни. Доктор Коровкин его осматривал.

– Да, сердце ребенка не билось. Дыхания не было. Температура тела была 13,7 по Цельсию. Григорий очень переживал. Когда он услышал звуки шагов и голоса за углом, он положил ребенка в пустую колыбель в витрине, вскрытой до него каким-то бродяжкой, теплое одеяльце осталось у него в руках. Когда он вернулся, в доме уже царил переполох. Но замерзшего человека можно вернуть к жизни. Вы этого не знали?

– Нет, – сокрушенно вздохнула Мура, – и доктор не знал. Отец Авель, прошу вас, не торопитесь. А что же случилось со свитком из тайника? Почему же его перестали искать?

– Неужели вы не догадываетесь? – спросил, сбавляя шаг, библиотекарь. – Потому что они его нашли.

Мура остановилась, пытаясь понять услышанное.

– Вы изготовили копию? Но как?

– Во всем мире есть только несколько человек, которые могут отличить настоящую тугру от поддельной. Знаете, что такое тугра?.. Это особый рисунок, в нем много секретов, не видимых простым глазом. Они и позволяют отличать подлинный документ от поддельного. Я несу послушание в библиотеке, в древлехранилище и знаю, как выглядят древние бумаги.

– Вы все предусмотрели, – неожиданно горделиво, как будто здесь были и ее заслуги, произнесла Мура, – даже древние пергамены. Они, наверное, есть и в тайниках вашего подворья в Петербурге?

Она засмеялась, и на мгновение монах остановился, как бы заново рассматривая стоящее перед ним создание.

– И Фрейберг был прав, – продолжала смеяться Мура, с наслаждением вдыхая благословенный воздух цветущего острова, – он сказал, что ваш враг Пановский будет обманут.

– Фрейберг? Он интересовался делом князя Ордынского? – усмехнулся отец Авель, и Мура в какой-то момент за монашеской внешностью собеседника ясно различила того самого архитектора Андрея Григорьевича, с которым беседовала на выставке в Академии художеств.

– Так, любительски. Как занимательной интеллектуальной головоломкой. Но признался, что впервые в жизни потерпел поражение.

– Правильно, – кивнул отец Авель. – Так и должно быть. Расследовать-то ему было нечего. Никакого преступления там и не случилось.

Как ни затягивала Мура разговор с отцом Авелем, но наступил момент, когда поблескивающая песчаная дорожка привела их к застекленному крыльцу игуменских покоев и Мура вновь оказалась в помещении, украшенном картинами художников-передвижников. За столом сидели игумен Гавриил, отец Лукиан и доктор Коровкин. Перед ними лежали охапки травы и какие-то листья и цветы.

– А вот и наша пропавшая гостья, – приветствовал Муру, вставая со стула, игумен, – не оправдывайтесь, в нашей библиотеке можно забыть о времени.

Мура наклонилась к руке игумена и с благодарностью приложилась к ней губами.

– Земля благозерская – чудесная, благодатная. – Отец Гавриил повернулся к доктору, переставшему перебирать травы и цветы. – Мы ведем переписку с Ботаническим садом, выписываем редкие растения со всех концов земли. Есть у нас и такие, что совершенно забыты современной медициной, но не сравнимые с пилюлями по своим целительным свойствам. А какие у нас сады! Наши яблочки золотыми медалями на выставках увенчаны. Верно я говорю, брат Лукиан? Хоть и грех – хвастовство, но не своими трудами хвалюсь, а трудами братии нашей. – Он поправил тяжелый крест на груди. – Скоро возвестят вечернюю трапезу, а я вас задержал. Ничего, у вас есть еще три дня. А отец Лукиан составит вам гербарий с подробными записями. Все польза будет от гостеванья.

Он перекрестил Клима Кирилловича, потом Муру и сделал знак отцу Лукиану следовать за ним.

Клим Кириллович и Мура смотрели ему вслед с жалостью – они видели согбенную усталую спину, бесцветные длинные волосы, и шаг игумена показался им неуверенным и тяжелым. В дверях он обернулся и сказал:

– И позвольте молвить последнее слово, милый доктор. Берегите сестру Марию. Ее ждет необыкновенное будущее.

Когда он скрылся, Мура сказала доктору, в растерянности хлопавшему глазами:

– Дорогой Клим Кириллович, позвольте представить вам монастырского библиотекаря, отца Авеля.

Она почувствовала, как доктор вздрогнул и внимательно посмотрел на стоящего у стены монаха, пробормотав:

– Рад вас видеть... отец Авель.

Потом растерянно перевел взгляд на Муру и снова воззрился на монаха, не зная, что сказать и можно ли ему напоминать о том, что они виделись на выставке.

Отец Авель, казалось, понял внутреннюю борьбу, происходившую в душе Клима Кирилловича.

– Я помню, что мы встречались с вами в миру, – сказал он мягко и доброжелательно, – вы ничуть не изменились.

– А вы уже перестали быть архитектором? – Клим Кириллович чувствовал себя почему-то обиженным и, поймав мелькнувшую мысль, продолжил: – Или никогда им и не были?

Отец Авель не обратил внимания на скрытый упрек и кротко пояснил:

– Я архитектор по образованию, работал вместе с одним из учеников Алексея Максимовича Горностаева. Знаете такого?

– Он много строил в Благозерске, – нехотя подтвердил доктор. – Мы читали в путеводителе.

– Постриг я принял недавно, а до того пребывал на послушании. Да и теперь иногда по благословению отца Гавриила разъезжаю по миру – обитель не тюрьма, уже много связей в миру – и строительных, и хозяйственных, и издательских.

Он улыбнулся и, видя, что Клим Кириллович больше не задает вопросов, предложил:

– Завтра с утра непременно побывайте в нашем соборе. Осмотрите росписи – их выполняли и профессиональные художники, и люди из нашей братии. Даже отец Гавриил участвовал – нескольких херувимов собственноручно написал. А небеса в храме! Такого божественной голубизны цвета, поющего, ликующего, сияющего вы еще не видели нигде. Говорят, секрет этого цвета подарен мастерам обители самим Архипом Ивановичем Куинджи!

В глазах отца Авеля явно появились смешливые лучики. Он поклонился гостям, и Мура поняла, что разговор закончен.

– Мы еще увидимся с вами, отец Авель? – Она с надеждой взглянула на склоненного перед ней монаха.

Отец Авель выпрямился и перекрестил обоих.

– Пути Господни неисповедимы.

По дороге к гостинице Мура и доктор Коровкин боялись почему-то взглянуть друг на друга. Мура чувствовала, что Клим Кириллович хочет о чем-то ее спросить, но отвечать она была не готова. Старалась избежать расспросов доктора Коровкина и в то же время испытывала к нему щемящую благодарность за то, что он по доброте своей привез ее сюда.

– Я устала, – сказала Мура, – и страшно проголодалась. Сейчас бы хорошую котлетку! Но вряд ли здесь ее найдешь и за миллион золотом, все – постники. Пойду в свою келью ждать трапезы.

Доктор подозрительно покосился на Муру. Не хочет ли она убедить его в том, что иронизирует над здешними обычаями? Зачем же она ехала сюда, в такую даль, да еще просила доктора ее сопровождать? На гостиничном крыльце он, чувствуя бестактность и неуместность своего любопытства, не мог удержаться от вопроса:

– Я только не понял, что делал этот монах Авель в особняке князя Ордынского? Мура улыбнулась.

– Милый Клим Кириллович! Полно вам поминать глупые детские фантазии! Отец Авель не был в особняке.

– Не был? – переспросил доктор, не веря муриному слову. – А на кладбище? Что он делал на Волковом кладбище?

– На Волковом кладбище был не он. Я обозналась.

Изящным движением руки с тонким запястьем она поправила сползшую на затылок белую кружевную накидку, убрала под нее выбившуюся темную прядку, плавно повернулась, одарила доктора счастливой улыбкой и скрылась в дверях гостиницы, оставив ничего не понимающего Клима Кирилловича в одиночестве.

Черт с ним со всем, подумал он с досадой и, поняв, что не то слово выпрыгнуло, перекрестился. И в святой обители все у нее на уме кокетство да игривость, шуточки да прибауточки. Здоровый организм не так-то просто обольстить прелестями аскетизма. Не уйдет в монастырь Мария Николаевна Муромцева, не уйдет. Теперь это ясно. А значит, это ненужное путешествие не было напрасным. Аминь.

Конецъ

Елена БАСМАНОВА ТАЙНА ДРЕВНЕГО САРКОФАГА

Глава 1

Он появился внезапно – как бы ниоткуда. Огромный, темно-серый, жирный ночной мотылек. Оглушительно хлопая крыльями, он заполошно заметался зигзагами по веранде, и сидящие за чайным столом дачники замерли, пораженные нежданным отвратительным явлением. Елизавета Викентьевна Муромцева застыла с чашкой в руке, граф Санта-мери уставился на замолкшую на полуслове и окаменевшую с открытым ртом Зизи; студент Петя Родосский прекратил жевать чудесный щавелевый пирог; Мура, младшая дочь профессора Муромцева, не сводя глаз с гадкого крылатого создания, медленно сползла со стула на пол; а Брунгильда, лицо которой приобрело мраморную бледность, начала осторожно подниматься – с явным желанием бежать куда глаза глядят. Но свое намерение она осуществить не успела.

Жирное омерзительное насекомое с бешеной скоростью закружилось вокруг абажура и, описывая беспорядочные петли, через мгновенье задело своим шершавым крылом ясный лоб старшей дочери профессора Муромцева, – охваченная невыносимым ужасом, красавица потеряла сознание, рухнув на крашеные половицы веранды.

Именно в этот момент появилась с кринкой сливок в руках горничная Глаша, и ее непроизвольный, полный ужаса вопль пронзил вечернюю тишину дачного поселка. Немая сцена ожила, все вскочили со своих мест и бросились на помощь бездыханной девушке.

Вопль Глаши побудил и сползшую под стол Муру высунуть голову из-под скатерти, свисающей почти до пола: первым делом Мура обвела взглядом окружающее пространство – мохнатое чудовище, так перепугавшее всех, бесследно исчезло. Можно было покинуть убежище.

– Брунгильда, доченька, очнись. – Опустившаяся на колени рядом с Брунгильдой Елизавета Викентьевна пыталась приподнять голову старшей дочери и легонько хлопала ее по щеке.

– Надо принести холодной воды, – заметил граф Сантамери, с некоторой досадой покусывая полную нижнюю губу. Стоявшая рядом с ним Зизи, уже успевшая сомкнуть ярко накрашенный рот, с силой вцепилась острыми отполированными ноготками в его локоть и дрожала. «Не хватало истерики, – думал, претерпевая боль, граф, – послал же Господь Бог мне сомнительное удовольствие – сущее наказание – кафешантанную певичку. Что от нее ждать?» – Вера Засулич точно уж не хлопнулась бы в обморок от какого-то мотылька, – шепнул на ухо Муре, неприметно выбравшейся из-под стола, студент Петя, пытавшийся скрыть за надменным видом свою полную растерянность.

– Ох, беда, беда, да что же теперь делать? – причитала, не двигаясь с места, Глаша. – Куда девать сливки? Зачем я их несла? Почему барышня не встает? И доктор Коровкин, вот беда, не приехал!

– Довольно, – мягко прервал бессмысленные причитания горничной граф, – принесите воды.

Мура взяла из рук горничной кринку и поставила на стол.

– Холодной, Глаша, из колодца, и побыстрее, – добавила Елизавета Викентьевна.

Глаша сдвинулась наконец с места и, озираясь на лежавшую на полу Брунгильду, находящуюся все еще в бессознательном состоянии, выскочила на крыльцо. Сбежав со ступенек, она ринулась было к дальнему углу участка, к колодцу, но вспомнила, что не захватила с собой посуды для воды. Повернув назад, она заметила у калитки мужскую фигуру и, приостановившись, облегченно вздохнула – к дому шел доктор Коровкин.

Прибудь молодой доктор из Петербурга чуть раньше, Брунгильда Николаевна Муромцева не оказалась бы в роковой для нее момент без медицинской помощи. Но его задержал около калитки дачи Муромцевых худенький невзрачный попик. Он смущенно пробормотал, что торопится и просит передать Псалтырь невесте князя Салтыкова – она должна находиться сейчас здесь, на этой даче.

Доктор машинально сунул в карман Псалтырь и отвернулся от спешащего попика, ничем его не заинтересовавшего. Была ли на даче, которую сняли Муромцевы на лето, невеста князя Салтыкова, он не знал. Но почему бы ей там и не оказаться? Дачная пора располагает к легким и неожиданным знакомствам, мало ли кто живет по соседству?

Все это вихрем пронеслось в сознании Клима Кирилловича и бесследно исчезло, потому что в следующую секунду он увидел бегущую к нему по дорожке горничную Глашу. Она размахивала руками и выглядела чрезвычайно встревоженной.

– Господин доктор, господин доктор, скорее! – кричала Глаша. – Скорее идите в дом, как хорошо, что вы приехали!

– Что случилось? – Доктор похолодел, пристально глядя на остановившуюся перед ним взбудораженную девушку. Но попытался остаться спокойным. – Зачем вы так кричите?

– Бурнжильда... Брунгильда Николаевна... – Не в силах продолжить, Глаша зарыдала.

– Что с ней? Говорите же! – Доктор, отстранив горничную, быстрым шагом устремился к крыльцу.

Но едва поспевавшая за ним Глаша не могла выговорить ничего членораздельного.

Доктор, в воображении которого мелькали самые ужасные картины, взбежал по ступенькам крыльца и оказался на веранде.

Рядом со столом, сервированным для вечернего чаепития, стояли трое неизвестных доктору людей. На полу лежала бледная недвижная Брунгильда. Рядом с ней застыли на коленях Елизавета Викентьевна и Мура, в их глазах, обращенных к Климу Кирилловичу, читалось отчаяние.

Клим Кириллович помог им встать. Потом присел сам и взял в руку тонкое запястье той, которая давно казалась ему самой прекрасной девушкой на свете. Той, о ком он иногда в своих мечтах думал как о возможной супруге. Неужели его мечты никогда не осуществятся? Неужели случилось непоправимое?

Через несколько мгновений его опасения развеялись. В голубой жилке, покоящейся под нежной девичьей кожей тонкого запястья, билась толчками живая кровь. Старшая дочь профессора Муромцева была вне опасности.

Доктор поднял взор на напряженно молчавших денников. Уловив в его взгляде добрую весть, Елизавета Викентьевна вздохнула почти успокоено и обернулась к Глаше:

– Где же вода, милочка?

– Не надо воды, – остановил собравшуюся было снова бежать Глашу доктор.

Он раскрыл свой саквояж и достал флакончик с нашатырным спиртом. Отвернув крышечку, он поднес его к лицу Брунгильды Николаевны и слегка поводил им из стороны в сторону над ее верхней губой.

Красавица вздрогнула, повела головой и открыла глаза.

– Доктор, милый доктор, где я, что со мной? – спросила она со слабой улыбкой.

– Все в порядке, не беспокойтесь. – Клим Кириллович машинально, не спуская глаз с Брунгильды, завинтил крышечку на горле флакона и так же машинально, не глядя, опустил флакон в зев раскрытого саквояжа. – Вы просто упали. Сейчас я помогу вам подняться.

Брунгильда повела взглядом по сторонам и вспомнила, что произошло. Она чувствовала себя виноватой.

Доктор помог девушке встать, подвел к столу и, придерживая под локоть, усадил ее на стул около Елизаветы Викентьевны.

Приблизилась к сестре и Мура. Брунгильда вполне пришла в себя и, грациозно повернувшись, погладила младшую сестру по руке.

– Извините нас великодушно, – обратилась Елизавета Викентьевна к графу Сантамери, Зизи и Пете. – Милости прошу к столу, надеюсь, неприятностей больше не будет.

– Благодарю вас, – ответил граф, – но нам уже пора. Позвольте откланяться. Да и у Зинаиды Львовны голова разболелась.

– Да-да – простите нас, – подхватила Зизи, сопровождая свои слова какими-то странными ломаными ужимками, – я, пожалуй, должна заснуть. Не знаю, смогу ли. Смогу ли успокоиться. Я должна утром выглядеть хорошо. Ведь мне на сцену, петь. Буду рада видеть вас среди своих слушателей, приезжайте непременно. В Сестрорецк, ресторан «Парадиз».

Доктор Коровкин, с трудом оторвавшись от созерцания бледного личика хрупкой Брунгильды, окинул взором новую знакомую муромцевского семейства: она выглядела ярко и безвкусно, с претензией на дешевый шик, с расчетом на некое ресторанно-кабацкое очарование. Ее мелко курчавящиеся соломенные волосы, разделенные на прямой пробор, были коротко острижены и открывали тонкую шею, – прическа намекала на модные египетские мотивы. Лоб опоясывала фероньерка – тонкая, в полдюйма, бархатная тесьма с блестящим камнем посередине, слишком большим, чтобы быть натуральным. Обведенные черным карандашом глаза казались огромными, диссонируя с маленьким кукольным ротиком. Она пользовалась кроваво-алой помадой, ее шелковое струящееся платье водянисто-фисташкового цвета выглядело нестерпимо вульгарным.

Зизи смотрела остановившимся потусторонним взором на доктора, но ее блуждающая многозначительная улыбка приглашала к всевозможным радостям жизни.

– Ах, простите, я не представился. – Охваченный странным волнением, доктор вскочил со стула, на который только что присел. – Доктор Клим Кириллович Коровкин, держу частную практику.

Он поклонился муромцевским гостям.

Зизи взглянула на своего смуглого темноволосого спутника. Тот по-военному выпрямился, щелкнул каблуками и сказал, играя чудными обертонами низкого голоса:

– Граф Сантамери. Рене-Николь. Можно просто Рене. И без всяких «ваших сиятельств». Нахожусь в Петербурге по делам, связанным с торговлей. Я владею производством в нескольких городах – главное предприятие недалеко от Па-де-Кале. Слышали, вероятно?

– Да, слышал, – подтвердил доктор, внимательно глядя на слишком молодого и слишком красивого для предпринимателя – так казалось доктору Коровкину – человека.

– На этом морском побережье остановился на несколько дней – сопровождаю Зинаиду Львовну. Я держу мотор. – И обращаясь к Брунгильде:

– Для меня он – как корабль для капитана или лошадь для всадника. – Посветлевшее от обаятельной, застенчивой улыбки лицо графа стало еще моложе, но он тут же посерьезнел, повернувшись к Климу Кирилловичу:

– Чудо техники, да и может быстро доставить на концерт Зинаиду Львовну. Она – удивительная певица, а морской воздух и природа – должны исцелять от ипохондрии. Не правда ли?

– Вполне возможно, – дипломатично откликнулся Клим Кириллович, новым взглядом окинув Зизи, жеманно опустившую глаза в пол. Ипохондрия? Или что-то другое – значительно хуже?

– Зинаида Львовна проживает на соседней даче, – пояснил граф, – я же расположился во флигеле. Сегодня мы решили представиться соседям. Надеемся на ответный визит.

Сантамери поклонился доктору и направился к чайному столу. Он с чувством поцеловал руку Елизавете Викентьевне, Муре и Брунгильде. Через минуту на веранде из посторонних остался один лишь студент Петя Родосский. Он еще не решил – уходить ли ему, или можно еще немного посидеть за столом и полакомиться щавелевым пирогом.

– Клим Кириллович, – Елизавета Викентьевна полуобернулась, – сейчас вскипит самовар, и мы продолжим наше чаепитие. Вместе с Петенькой – я забыла его представить. Петр Родосский, наш новый знакомец. Его привел к нам ассистент Николая Николаевича, Ипполит Прынцаев. Помните такого?

– Да, конечно помню, молодой спортивный человек, – приветливо улыбнулся доктор, разглядывая светловолосого, вихрастого, еще по-отрочески нескладного юношу, стоящего у открытого окна и теребящего край ажурной тюлевой занавески. Он казался смущенным.

– Чем изволите заниматься, господин Родосский? – с неожиданной для себя иронией спросил доктор.

– Вы, кажется, думаете, что я – поповский сын? – с вызовом ответил юнец и надменно вздернул округлый подбородок.

– Ничего подобного я не думал. – Опешивший от нежданного отпора доктор расстроился.

– Петя у нас студент. Он в Технологическом институте учится, на механическом отделении, – ласково пояснила Мура, улыбнувшись зардевшемуся юноше.

– Да, учусь. И стану инженером. Посвящу себя развитию техники. За ней – будущее. А на фамилию мою не смотрите, ни отец мой, ни дед поповскими делами не занимались. – Светло-серые глаза за пушистыми белесыми ресницами пылили негодованием.

– Да не смотрю я на вашу фамилию, – удивился доктор. – И не вижу ничего плохого в служении Церкви.

– А я вижу, – продолжал противоречить студент. – Церковь насаждает рабство.

– Помилуйте, молодой человек, при чем здесь Церковь? Я, например, не чувствую себя рабом, – примирительно продолжил Клим Кириллович.

– Вы не осознаете, – дерзко парировал юнец, – Церковь и государство лишают нас свободы.

– Ну, батенька, это уже что-то из прокламаций, – махнул рукой доктор.

– И потом – не очень-то вы похожи на раба.

Мужские дискуссии летним вечером почему-то кажутся необычайно скучными, – вступила в разговор Елизавета Викентьевна. – Полно вам, друзья мои. Чай вскипел. Пора уж и за стол садиться. Позже продолжите, если захотите, позже.

Обиженный Петя подошел к столу и, усаживаясь, взял-таки соблазнительный кусок пирога, заботливо предложенный ему Мурой.

Елизавета Викентьевна, наливая очередную чашку чая для насупившегося Петеньки, спрашивала у Клима Кирилловича о самочувствии Полины Тихоновны и можно ли рассчитывать, что она приедет завтра на дачу.

Доктор подтвердил, что тетушка его прибывает завтра, что приглашение Муромцевых пожить в свободном флигельке дачи приняла с благодарностью, что самочувствие ее прекрасное. Во время своего краткого отчета доктор поглядывал на порозовевшее, но немного виноватое личико Брунгильды – та сидела, как обычно, очень прямо, кисти рук с тонкими музыкальными пальцами изящно и бессильно лежали на коленях – ни одна линия ее хрупкой фигуры не пропадала для стороннего наблюдателя. Брунгильда заметила частые взгляды доктора.

– Как давно мы с вами не виделись, Клим Кириллович, – смущенно произнесла она, длинные шелковистые ресницы почти полностью прикрыли ее голубые выразительные глаза. – Почти месяц, с тех пор, как вы с Мурой вернулись из поездки в Благозерск.

«Она смущена – но чем? Своим обмороком? Моим присутствием? Или невольным признанием в том, что разлука оказалась слишком долгой? Или – еще чем-то, пока мне неизвестным? Что-то она явно недоговаривает», – доктор не мог склониться к какому-то определенному варианту объяснения. Тем более что заметил, как сидевший рядом с Мурой за столом Петя хмыкнул и выразительно взглянул на Брунгильду.

«Это он из-за Благозерска, „поповской обители“ или еще из-за чего-то», – попробовал догадаться доктор, но решил не замечать выходок прыщеватого молокососа. Какие-то смутные подозрения маячили на периферии его сознания, но все никак не могли сформироваться окончательно.

– Петр Павлович устает, – продолжила с легкой сочувствующей улыбкой Елизавета Викентьевна, – мы отдыхаем, а он работает. Репетиторством нанимается. Такие уж нынче студенческие каникулы. Мало того что всю осень и зиму корпит наша молодежь над учебниками в болотистом Петербургe, так и летом приходится трудиться. Вам, Петенька, надо побольше бывать на воздухе. И пить парное молоко. Кстати, не желаете ли? Наша молочница недавно принесла.

– Благодарю вас, – Петя покосился на доктора, – молока не хочу. Прогулки же совершаю с удовольствием, особенно на велосипеде – с господином Прынцаевым. Через час мы должны встретиться для вечернего пробега. Спорт помогает сохранить здоровье. Не всем, конечно, дано это понять, – Петя постарался произнести последние слова со скрытым смыслом, направленным против доктора, но тот и бровью не повел. – Елизавета Инокентьевна, может быть, и вашим барышням следует купить велосипеды?

– Я? – В голосе Брунгильды звучал настоящий ужас. – На велосипеде??? – Казалось, ей претила сама мысль о столь дикой картине: она, талантливая пианистка, согнувшись в три погибели над рулем, бешено вращает ногами педали.

– А что? – возразил огорченно студент. – Очень даже красиво. Многие барышни так считают. – Он мельком взглянул на Муру. Но та не поддержала его в вопросе о велосипедах.

– Мама, – она перевела разговор в другую плоскость, – я так и не поняла: мы приняли или не приняли приглашение Зинаиды Львовны посетить завтрашний ее концерт в Сестрорецке?

– Надо посоветоваться с Николаем Николаевичем, – уклончиво ответила мать. – Завтра он приедет, вот тогда и решим. А что думаете по поводу поездки на концерт вы, Клим Кириллович?

– Я еще об этом не думал. – Доктор отставил чашку с чаем и понял, что его сдержанность диктуется опасением: а не вызовет ли его ответ очередную вспышку неприязни со стороны студента?

– У Рене мотор замечательный. Мне очень хочется на нем прокатиться. Если, конечно, нас пригласят, – мечтательно протянула Мура.

– Что в нем замечательного? Тарахтящая железка с неприятным запахом.

– Брунгильда недовольно повела изящной головкой и поморщилась.

– Но какая огромная скорость! – воскликнул Петя. – До ста километров в час! Транспорт будущего! И никаких проблем с сеном и навозом!

– А вы, Петенька, тоже собираетесь послушать Зинаиду Львовну?

– Собираюсь, Елизавета Викентьевна. Говорят, у нее божественный голос. Но поет, думаю, всякую порядочную дрянь. – Неожиданно Петя заговорил басом.

Доктор, сам того не желая, рассмеялся. Студент Родосский явно имел в предыдущих поколениях поповские корни – и не замечает, что говорит о «божественном голосе»...

Петя побледнел. Казалось, он понял, что доктор смеется над ним. Но причины не видел. На всякий случай он принял высокомерный вид, отложил надкушенный пирог и встал из-за стола.

– Благодарю вас за угощение, Елизавета Викентьевна, – он поклонился подчеркнуто почтительно.

– Позвольте пожелать всем спокойной ночи. Прощайте.

– Прощайте, голубчик, – согласилась хозяйка, – навещайте нас, мы вам всегда рады.

Доктор Коровкин кивнул прыщеватому студенту, скользнувшему по нему надменным невидящим взглядом.

Как странно меняется окружающее пространство от присутствия одного-единственного человека. Или благодаря его отсутствию. Едва затихли торопливые шаги уходящего Пети, как сразу же стал более явственным летний свет июньской ночи – ничем не отличающийся от дневного. Странное ощущение тишины и прохлады завладело всеми сидящими за круглым столом на веранде дачного дома.

– Как вы себя чувствуете, Брунгильда Николаевна? – ласково спросил доктор, чувствуя себя освобожденным и счастливым, хотя и не избавившимся от тайного трепета сомнений.

– Немного уставшей, – призналась красавица, пряча взгляд и по-прежнему избегая смотреть в глаза доктору. – Наверное, гости меня утомляют. Или нет – этот несносный Петя с его странными спортивными увлечениями. Мура с ним дружит, они оба мечтают о скоростях. – Брунгильда чуть насмешливо посмотрела на сестру.

– И вовсе я не дружу с ним, – вспыхнула Мура. – Он сам приходит. Надо же ему с кем-то общаться.

– Лучше б он больше общался с Прынцаевым, – невольно добавил доктор и уловил всеобщее недоумение. – Я вовсе не это хотел сказать, – продолжил он, спохватившись. – Просто у меня такое ощущение, что он способен порождать неприятности.

– Какие неприятности, милый доктор? – спросила с шутливым легким укором Елизавета Викентьевна. – Он же еще совсем ребенок!

– Какой-то он нервный, дерганый, – попытался смягчить свои слова доктор. – Не увлекается ли он модными революционными идеями? Все-то ему не нравится.

Мура засмеялась:

– А вот и нет, милый Клим Кириллович, не всё. Пение Зинаиды Львовны – нравится. Он даже назвал ее голос «божественным».

Доктор вздрогнул: ему на миг показалось, что она прочла его мысли. Перед его внутренним взором мелькнул почти богомольный образ Муры во время их майского путешествия в Благозерск – и тут же исчез. Обычная веселая девушка. Она заметно посвежела, привычный румянец, пропавший было после беспокойных святочных дней, снова играл на ее лице, синие глаза под черными короткими ресницами сияли по-прежнему радостно и задорно. Симпатичная дачница, привлекательная, хорошо воспитанная. Не более того.

– А ведь мы совсем забыли, что милый доктор нуждается в отдыхе. Мучаем его с дороги глупыми разговорами. Извините, дорогой Клим Кириллович. Сейчас я попрошу Глашу проводить вас во флигель – там для вас уже все готово, есть и комнатка для Полины Тихоновны, – рады, что она надумала нас навестить. А мы с девочками тоже пойдем в свои светелки. Брунгильде надо прилечь. Мурочка тоже засиделась.

– Можно я еще немного посижу в беседке, мамочка? – Мура умоляюще сложила ладони у груди. – Там в черемуховом кусте поют соловьи.

– Хорошо, – согласилась профессорская жена, – посиди, только шаль с собой захвати. Боюсь, может быстро похолодать. В июне так часто бывает.

Елизавета Викентьевна вместе с Брунгильдой покинули веранду и отправились в свои комнаты, Мура и Клим Кириллович вышли на крыльцо.

– Разрешите и мне с вами минутку посидеть, Мария Николаевна? – спросил доктор.

– Вы хотите послушать соловьиное пение? – со странным выражением поинтересовалась Мура.

– И это тоже. – Доктор чувствовал, что в его ответе звучит и какой-то другой смысл.

Они спустились по ступеням и пошли к маленькой беседке, стоящей недалеко от центральной дорожки. Вокруг беседки цвели низкие кусты белой сирени, а над ними высилось уже отцветшее черемуховое дерево.

– Надо минуту-другую посидеть совсем тихо, – шепотом проговорила Мура, усаживаясь на деревянную скамью, устроенную по внутреннему периметру открытой беседки. – Тогда они и запоют.

Доктор повиновался. Молчать ему было не тяжело, тем более что с каждым вдохом он улавливал сладостно-тревожные волны, исходящие от упоительно пахнущей белой сирени, ветви которой проникали в глубь беседки. Вскоре над этими чудными волнами поднялся коленчатый птичий голос. Ему ответил другой, потом третий, – странное пощелкивание сливалось в необъяснимо завораживающую мелодию. Ее хотелось слушать долго-долго. Доктор взглянул на Муру: она, приложив палец к губам, тоже радовалась странному соловьиному зову, доносящемуся откуда-то сверху – неужели из кроны черемухи?

Когда наступила пауза, они посидели еще немного в ожидании продолжения. Но его не было. Боясь, что Мура сейчас поднимется и уйдет, доктор торопливо сказал:

– Извините меня, Мария Николаевна, за нескромное любопытство. Но я не понял – из-за чего ваша сестра упала в обморок? Что случилось?

Даже в легком сумраке беседки он с удивлением заметил, что девушка смутилась. Вполне возможно, что и покраснела.

– Что случилось? – Казалось, Мура искала объяснение, которое скроет истину. – Ничего. Ничего не случилось. Ничего особенного. Так, пустяки. Хотя... Знаете, доктор, – тон ее стал решительным, – я не могу вам сказать.

Доктора охватило нехорошее предчувствие.

– Почему, почему вы не можете? – вкрадчиво произнес он.

– Мне неудобно, – уклончиво ответила Мура. – Да и вам не понравится. Пусть лучше она сама вам скажет.

– Вы заставляете меня думать о самом худшем, – упавшим голосом признался Клим Кириллович, его подозрения приобретали четкие очертания.

– О худшем? – недоуменно переспросила она.

– Мы с вами здесь одни, и вы можете мне доверять. – Доктор пытался собраться с силами. – Я вас не выдам. Но кое о чем я мог догадаться и сам. Почти месяц я не виделся с вами и вашей сестрой. Но я всегда, согласитесь, был вашим другом.

– Да, милый доктор, разумеется. – Мура растягивала слова, пытаясь сообразить, о чем идет речь.

– Скажите мне, Мария Николаевна, правду, – Потребовал, встав со скамьи, доктор. Он выглянул ИЭ беседки, чтобы убедиться в отсутствии поблизости нежелательных ушей. Потом резко повернулся и, загородив собой выход, выпалил, глядя прямо я глаза испуганно вставшей Муре:

– Я знаю, что Врунгильда Николаевна помолвлена с князем Салтыковым.

Мура вытаращила глаза и в изумлении открыла рот:

– С князем Салтыковым? Кто это – князь Салтыков?

– Я все знаю, – продолжил отчаянным шепотом Клим Кириллович, – не пытайтесь от меня скрыть. Брунгильда – невеста князя Салтыкова. Что ж, ей будет к лицу княжеский титул. Но, согласитесь, я, как друг вашей семьи – вы все мне дороги, – все-таки должен знать правду: что здесь происходит? В чем причина обморока? Не нужна ли моя помощь и мое дружеское участие?

От своей длинной путаной тирады доктор Коровкин совсем ослабел и понуро опустился на скамью перед остолбеневшей Мурой.

Прошла долгая тягостная минута.

– Милый доктор, – опомнившаяся наконец Мура тоже опустилась на скамью, – вы уверены, что вы здоровы? Не переутомились ли вы?

– На что вы намекаете? – мрачно поинтересовался доктор, не поднимая головы.

– Какой князь Салтыков? Какая невеста? Вы что-то напутали.

– Боюсь вас обидеть, Мария Николаевна, – с горечью произнес Клим Кириллович, – но совсем недавно, полгода назад, вы были проницательнее. А ведь тогда шла речь о более сложных материях. Здесь же прямо перед вами происходит то, чего вы не замечаете. Очень странно.

– Да, странно, – обиженно подтвердила Мура, – и я хотела бы получить объяснения всем тем нелепицам, о которых вы так долго говорили.

– Объяснения? – Доктор поднял голову. – Извольте.

Он опустил руку во внутренний карман визитки и вынул оттуда тоненькую книжечку – в дешевом сером бумажном переплете.

– Что это? – озадаченно спросила Мура, наблюдая за его движениями.

– Псалтырь.

– Ну и что?

– А то, что возле калитки вашей дачи меня поджидал какой-то местный поп и кротко просил передать эту Псалтырь невесте князя Салтыкова.

– Ну и что? – Мура все еще не могла взять в толк, как попик и Псалтырь связаны с Брунгильдой.

– Мария Николаевна, – с укором посмотрел на девушку доктор, – подумайте сами. Ведь не Елизавета Викентьевна же – невеста князя Салтыкова. И не кафешантанная певичка. Может быть, Глаша? Так что одна ваша Сестра и остается... Но не вы же, надеюсь? – Тут голос доктора Коровкина дрогнул, лицо вытянулось.

– Позвольте взглянуть. – Мура протянула руку и взяла Псалтырь. – Дешевое издание. Ничего особенного. Только на последней страничке что-то нацарапано карандашом. Милый Клим Кириллович, давайте выйдем на свет, тут что-то написано.

Они вышли из беседки и склонились над желтой страничкой брошюры. В светлом прозрачном сумраке белой ночи прочесть написанное оказалось нетрудно. Чей-то властный карандаш с отчетливым нажимом вывел непонятные буквы и слова:


«ТСД. Саркофаг Гомера»

Глава 2

Летняя жизнь петербургских дачников строилась и соответствии с негласно принятыми законами. И семейство Муромцевых стремилось их соблюдать – если не все, то хотя бы некоторые из них.

Основные рекомендации по разумной организации дачной жизни летом 1901 года сводились к следующему постулату: «Пить, есть, спать и гулять – вот образ жизни, который вернет вам силы. Откажитесь от газет, будьте чужды всех этих проклятых вопросов и живите в свое удовольствие. Противопоставьте городской жизни отдых от умственной деятельности, режим дня, здоровую еду, сон, физический труд, купание и спорт».

Правильный образ жизни включал в себя и особый режим дня, которого стремились придерживаться все дачники: подъем в шесть-семь часов, чай, кофе в восемь часов, первый завтрак, до двенадцати часов – чтение и игры. В полдень можно было поспать часа полтора или перекусить – второй завтрак – и отправиться на прогулку или купаться. Обедать следовало в пять часов, а ужинать в восемь. В десять-одиннадцать – отход ко сну. Спать рекомендовалось не более семи-восьми часов. Только малокровные и нервные люди могли позволить себе более длительный сон, не вызывая при этом осуждения всезнающих соседей. Дачная жизнь невольно располагала к большей, чем в городе, осведомленности о жизни соседей.

Одобрялись занятия чисто физические: устройство цветников, ведение птичьего двора, заготовка на зиму запасов грибов, ягод, варенья, маринадов, солений – все это называлось моционом. Конечно, можно было прочесть газету или легкую книжку, час-другой позаниматься музыкой, особенно в дурную погоду, но ни в коем случае не следовало предаваться серьезному умственному труду – он утомлял и сокращал время пребывания на воздухе.

Главным же времяпрепровождением являлись прогулки, приятные, неизнурительные, – в лесу или по берегу Финского залива. Но и здесь имелись некоторые ограничения: в солнцепек желательно было находиться в тени – в саду, в лесу, – дабы избежать вредного изнеможения от усталости и жары, что явно вело к истощению организма. Не следовало – если кто-то по-настоящему заботился о своем здоровье – оставаться на лугу во время росы или вблизи воды после заката. В дождь прогулки не исключались, но только под зонтами и в непромокаемых пальто. Чтобы придать прогулкам некое разнообразие, дачникам рекомендовалось собирать ягоды, грибы, цветы.

Предпринимались и дальние путешествия, для обозрения окрестностей, – в экипаже, верхом, на велосипеде. Но и тут приходилось считаться с тем, что целый день, проведенный на велосипеде, лошади или в лодке, действовал ослабляюще на здоровье. Недостаток имелся и в рыбной ловле – отсутствие движения, и в охоте – излишество движения. Чтобы привести в порядок нервную систему, следовало полностью отказаться от театральных зрелищ, балов, танцевальных вечеров, карточных игр, разве что допускалось потанцевать один-два часа в дурную погоду.

Конечно, полностью подчинить свою жизнь на даче подобным предписаниям Муромцевы не собирались. Но и они в полной мере наслаждались всеми благами природы после разгоряченной городской сутолоки – по возможности они проводили большую часть времени на воздухе, а так как к людям малокровным и нервным себя не относили, то предпочитали вставать не позднее семи часов утра.

Но Клим Кириллович Коровкин, не включившийся еще в священный для дачников режим, проснулся довольно поздно. Впрочем, еще лежа и нежась в постели, он продолжал перебирать вчерашние события, кажущиеся теперь скорее забавными и нелепыми, нежели неприятными и неожиданными. В том числе и обморок Брунгильды.

Доктор, закинув руки за голову на белоснежную подушку, радостно рассмеялся. Вот они – девичьи тайны. Страшную клятву молчания вчера потребовала от него Мура, прежде чем все-таки призналась в том, что виной обморока ее сестры стал какой-то безобидный мотылек. Да, конечно, выглядеть он мог неприятно, но не кусаются же мотыльки!

Впрочем, это происшествие не уронило в его глазах Брунгильду – смешная причина обморока лишь еще раз подчеркнула тонкую душевную организацию девушки, ее необыкновенную чувствительность, ее мощный эмоциональный потенциал.

То ли от забавных вчерашних переживаний, то ли от обилия свежего воздуха и кислорода, свободно проникавшего в комнату через открытые окна, затянутые от комаров кисеей, но Клим Кириллович спал в минувшую ночь долго. Он взглянул на часы: время близилось к одиннадцати. Издалёка доносились приятные звуки музыки – как хорошо, что и на даче Брунгильда имеет возможность заниматься, хотя и не на своем бесценном бехштейновском рояле, а на взятом в аренду на лето более скромном.

Доктор совершил утренний туалет, облачился во вчерашний костюм, показавшийся ему теперь старым и скучным. (Посыльный с вещами из Петербурга должен был прибыть не раньше полудня.) Затем вышел из флигеля и огляделся по сторонам. Щедрый солнечный свет заливал широкую лужайку перед домом, причудливую вязь дорожек. Некоторые из них вели к веселым клумбам, хаотично разбросанным по дачному участку: готовились явить миру свою красу пышные пионы с темно-бордовыми бутонами, еще цвели стройные нарциссы с крохотными желтыми диадемами внутри белоснежных венчиков, пока не склонили тяжелых пунцовых голов тюльпаны, распустились нежные ирисы и сказочные аквилегии. Все говорило о молодости начавшегося лета, веселило мыслью о грядущих долгих солнечных днях.

Другие, более широкие дорожки соединяли дом с флигелем, вели к хозяйственным постройкам, расположенным в сорока-пятидесяти шагах от дачи. Разросшиеся кусты жасмина и сирени почти скрывали от глаз ледник, сарайчик, летнюю баньку.

Напротив хозяйственных построек, сразу за ажурной беседкой, утопавшей в кустах белой сирени, начинался небольшой яблоневый сад, уже потерявший свой бело-розовый флер.

Окруженный ярко-желтым деревянным забором, обширный участок имел и естественную изгородь: вдоль забора росли живописные кусты бузины, калины, акации. С севера и востока они тянулись плотной высокой стеной, надежно защищая дачу от возможных холодных ветров. В центре участка высилась капитальная деревянная постройка – двухэтажный особнячок, выкрашенный в зеленый цвет.

Фасад дома, с двумя шестигранными башенками но углам, покрытыми одна остроконечной, другая плоской причудливой формы крышами, выходил на юго-запад, наиболее солнечную сторону. Здесь же располагалась поместительная веранда с раздвижными белыми рамами, на которой вчера вечером и происходило чаепитие. Над верандой нависал почти игрушечный балкон с затейливой деревянной балюстрадой. Со стороны флигеля доктор не видел крыльца: его загораживали густые ветви плюща, сквозь прихотливые сплетения которого просвечивали резные белые наличники. Усадьба носила вполне подходящее название – «Вилла Сирень».

Доктор неторопливо двинулся в сторону дома и еще издали услышал голос Муры – она с непривычной строгостью, внятно и громко, почти по слогам, произносила бессвязные слова:

«Так, хорошо, молодец. Давай попробуем еще раз. Алле! Алле! Алле! Умер! Умер, я сказала! Умница. Гений. Все печенье придется тебе отдать. Ну что ты смотришь на меня своими круглыми глазищами?» Обогнув веранду и оказавшись перед крыльцом дачного дома, доктор с изумлением остановился.

На ступенях, в кружевной тени плюща, сидела в легком светлом платьице младшая дочь профессора Муромцева. А перед ней стояла на задних лапах пятнистая дворняжка – энциклопедия собачьих пород. Тело ее покрывала кудрявая шерсть с проплешинами, на землю опускался тонкий гладкий хвост, узкую морду странным образом украшали жидкие терьерские «бакенбарды». Уши псине достались от овчарки, затесавшейся в предыдущие поколения, – огромные, острые, одно черное, другое рыжее.

– Доброе утро, милый Клим Кириллович! Надеюсь, вы хорошо отдохнули? Первый завтрак проспали. Но скоро второй.

– Доброе утро, Мария Николаевна, – бодро ответил доктор. – Чем вы занимаетесь? Что за чудо природы перед вами?

– О, действительно чудо. Сидеть, Пузик, сидеть.

Собака, не сводя глаз с Муры, уселась перед ней в ожидании следующих команд.

– Пузик. Странная кличка.

– Я сама придумала ему имя, хозяина-то у песика нет. И ничего странного, после того как, он поест, у него появляется оч-чень славное тугое пузико. Наш песик – герой, о нем даже в газетах писали, он настоящая знаменитость.

– В самом деле? И чем же он знаменит? – Доктор недоверчиво осматривал подозрительную с медицинской точки зрения дворнягу.

– Он совершил подвиг, – гордо изрекла Мура. – Спас ребенка. Представляете, на станции малыш сбежал от мамаши и уселся играть на рельсах. Мамаша заговорилась и заметила, что малыша рядом нет, только когда приблизился поезд. Ни один человек не успел бы выхватить ребенка из-под колес: малыш очень далеко отошел. Тогда эта славная псинка бросилась к нему и залаяла. Малыш испугался и сам бросился наутек.

– Хм... Забавно. А как смотрит на присутствие этого чуда природы Николай Николаевич? – осторожно полюбопытствовал доктор.

– Папа не одобряет, – призналась Мура, – но терпит. Да Пузик у нас и не живет. Мы его только подкармливаем, как и все в нашем поселке. Но он почему-то чаще бегает за мной. Вот я и решила его немного подрессировать – смышленая собачка оказалась.

– Все собаки смышленые. Иван Петрович Павлов это доказал своими опытами.

– Только не говорите мне, что Пузика нужно отдать для опытов Павлову.

– Мура вскочила.

– Нет-нет, я ничего подобного не имел в виду, – стал в замешательстве отрицать свое намерение доктор. – Но вы уверены, Мария Николаевна, что собачка здорова? Нет ли у нее блох? Не больна ли она лишаем?

Эклектичный Пузик, казалось, понял оскорбительный смысл сказанного доктором, повернул к нему свою безобразно беспородную голову и тихо рычал.

– Я его не трогаю, – примирительно заметила Мура. – Хорошая собачка. Сидеть. Если папа согласится оставить его у нас, мы, конечно, его вымоем и подлечим. Но и он еще должен привыкнуть к нам. Вдруг он не захочет лишиться свободы?

– Все-то вы толкуете о свободе – и даже с утра, – на крыльцо вышла Елизавета Викентьевна. – А между тем уже пора садиться за стол. Доброе утро, Клим Кириллович! Как вам спалось на природе?

– Благодарю вас, великолепно.

– Ну вот и хорошо. Прошу в дом. Мура, отпусти собачку. Я смотрю, она уже съела все, что ей вынесла Глаша. Пора и нам подкрепиться. Погода сегодня чудесная. Вы не хотите прогуляться по поселку?

– Не знаю, смогу ли я сегодня, – состроила сосредоточенно-серьезную гримаску Мура. – Боюсь перегреться на солнце. Что тогда будет?

– Что? – поинтересовалась, чувствуя лукавство дочери, мама.

– Солнечный удар. И тогда я не смогу поехать на концерт в Сестрорецк. К тому же мне надо читать Грегоровиуса.

– Хорошо, хорошо, Николай Николаевич приедет, и поговорим. А Грегоровиуса лучше приберечь для пасмурных, дождливых дней – слишком серьезная книга для такой прекрасной погоды.

– Пузик, гулять! – крикнула с порога Мура все еще сидящей собачке и вместе с матерью и доктором вошла в дом.

За вторым завтраком присутствовала и Брунгильда – живая, здоровая – и прекрасная, как всегда. На ней было надето нечто воздушное, светлое, просторное: расширяющуюся книзу юбку украшала голубая тесьма, узкая кружевная рюшка легкой блузки подступала к тонкой шейке, присборенное кружево обхватывало нежные запястья. Лето в этом году наступило так внезапно, что тюль, кисея и соломенные шляпы почти сразу же пришли на смену тяжелым сукнам и шевиотам. Не удивительно, что новая прелесть Брунгильды поразила Клима Кирилловича.

К удивлению доктора, барышни отказались сопровождать его на прогулку, ссылаясь на необходимость придерживаться режима, заниматься привычным делом – музыкой и чтением, при этом они странно и заговорщицки переглядывались. Пришлось доктору Коровкину отправляться одному на морское побережье.

«Вилла Сирень» – а все дома в поселке, как правило, имели романтические названия – была снята на лето семейством Муромцевых и находилась относительно недалеко от залива. Следовало пересечь две тихие улочки и свернуть на широкую гравийную дорогу, ведущую вниз. Среди лиственниц, высоких елей, черной сосны, карельской березы прятались диковинные деревянные дачки с причудливыми башенками, шпилями, с замысловатыми резными украшениями, с пестрыми разноцветными стеклышками веранд. Дачная местность находилась на высоте ста футов над уровнем моря, но по склону, круто сбегающему к воде, тоже лепились постройки и домишки местного населения – правда, более скромные, без затей. Приезжие, несмотря на близость к морю, здесь старались не селиться: склон пропитывала влага и в диких лесных зарослях, кустарниках, хвощах и осоке ощущались постоянные духота и сырость. К тому же любили гнездится в этих местах полчища крупных черных комаров, спасти от которых не могло ни одно из рекламируемых средств.

Внизу, вдоль берега, вилась Большая дорога, по которой можно было на извозчике или автомобиле доехать до Сестрорецка и Петербурга. А за ней, собственно, и начинались пляжи, куда вели неширокие бетонированные дорожки. Между редкими живописными соснами, отгораживающими Большую дорогу от пляжей, стояли скамейки и тенты, располагались ресторанчики с обязательными террасами – с плоскими крышами, с приземистыми резными балюстрадами, и посетители ресторанчиков могли в хорошую погоду наслаждаться живописными видами и принимать воздушные ванны. Тут же мелочные торговцы предлагали свой немудреный товар: особым успехом пользовались лимонад, мороженое, сосательные финские конфетки в ярких фантиках и семечки.

На пляже выделялось несколько специальных купален с очищенным от камней и валунов дном, и на этом «культурном» мелководье плескались в свое удовольствие детишки, и родителям не приходилось за них волноваться. По всему пляжу беспорядочно стояли легкие деревянные будки – для каждой дачи своя, отдельная, – в них хранили шезлонги, купальные принадлежности, большие зонты. Более опытные, взрослые купальщики могли воспользоваться дощатыми мостками, проложенными по мелководью к глубокой воде, – либо своими, частными, либо за небольшую плату общественными.

После полудня, когда доктор Коровкин оказался на побережье, солнце уже припекало довольно сильно и пляж заполняли толпы отдыхающих. Многие предпочитали укрыться от палящих лучей под огромными пестрыми зонтами – их основания намертво закреплялись в песке. Пляж гудел от детских голосов – радостных, испуганных, требовательных, от строгих окриков родителей и воспитателей; шумное многолюдье напоминало разворошенный улей, правда, пространство – песчаное и водное – несколько приглушало гул.

Доктор не имел с собой купальных принадлежностей и, постояв немного в созерцании копошащейся толпы, отправился к террасе открытого ресторана, над которым красовалась аляповатая вывеска «Бельведер». Там стояло несколько уютных столиков, застланных клетчатыми скатертями с расставленными на них белыми фаянсовыми кувшинчиками, в кувшинчиках благоухали колокольца ландышей. Доктор сел за один из столиков и осмотрелся по сторонам.

За крайним столиком, ближе к лесной полоске, отделяющей пляж от Большой дороги, удобно устроились мужчина и женщина в огромной, похожей на слоеный пирог, шляпе из тюля и газа. Пара сидела спиной к доктору, но короткие пряди пышных белых волос, тоненький, чуть вздернутый носик, мелькнувший из-под широкополой шляпы, когда дама повернулась к своему собеседнику, подсказали Климу Кирилловичу, что судьба дарит ему возможность непринужденно продолжить вчерашнее знакомство. Однако доктор почему-то испугался и отвел глаза в сторону. Рядом с красавицей певицей сидел, без сомнения, граф Сантамери. Так-то он решает свои торговые проблемы! Сидит с девицей весьма сомнительного толка в пляжном ресторане, потягивает с утра вино... Впрочем, дачи для того и существуют, чтобы забыть о работе. Вот и приличного вида господин в сером чесучовом костюме и соломенной шляпе, стоящий чуть в стороне от террасы, вряд ли думает о службе. Руки завел за спину вместе с тростью, голову запрокинул – любуется полетом чаек, невыносимо крикливых. Приличный господин – только его облик немного портят огромные рыжие усы, обегающие рот и свисающие ниже подбородка. Теперь таких и не носят нормальные люди. Только на сцене и можно увидеть подобное. Но там они накладные, наклеенные.

Доктор Коровкин обрадовался, когда его беспорядочные размышления прервало появление официанта. В легкой белой косоворотке, в белой атласной жилетке, в длинном белом фартуке, официант стоял, ожидая заказа и загораживая стол, за которым расположились граф и его спутница. Доктор поймал себя на мысли, что ему, пожалуй, не хочется общаться с новыми знакомцами, и постарался как можно дольше задержать расспросами официанта.

Из его ответов он узнал, что многие дачники приходят на пляж на целый день, особенно семьи, где есть дети. Для детей здесь рай: серсо, крокет, кораблики, плоты из высохшего тростника, родители охотно присоединяются к их играм. Отдыхающие часто приносят с собой провизию на весь день, закапывают бутылки с молоком в холодный песок. Утром и вечером совершают обязательные променады по берегу, но не в жару. По солнцепеку мало кто решается просто погулять, предпочитают купания. Заходят и к ним в ресторан – он работает с самого утра до позднего времени: редко кто откажет себе в удовольствии съесть в жаркий день мороженое, выпить прохладительной ягодной воды, пива или легкого столового вина.

Доктор заказал ягодной воды, и официант ушел, явно недовольный скромным заказом. Клим Кириллович долго провожал его глазами, опасаясь случайно встретиться взглядом с графом или его спутницей. Когда официант скрылся из виду, доктор отвел глаза к заливу, как бы любуясь серовато-голубой бесконечной рябью, сверкающей на солнце и простирающейся до самого горизонта. На горизонте ясно виднелся темный контур форта «Тотлебен», похожий на плоскую низкую сковороду. Мимо него проходили буксиры, тянущие за собой на канатах белые щиты – мишени для артиллерийских учебных стрельб. Залпы выстрелов напоминали глухой стук открывающейся бутылки шампанского.

В конце концов Климу Кирилловичу пришлось отвести взор от залива, чтобы принять свой заказ, – при этом он с облегчением, боковым зрением, заметил, что, так и не увидав его, вчерашние знакомцы поднимаются из-за стола и уходят. По счастью, они направлялись в противоположную от доктора сторону. Граф Сантамери придерживал под локоть Зинаиду Львовну, но как-то подчеркнуто отстраненно. Выражения их лиц Клим Кириллович видеть не мог, ибо головы уходящих скрывал широкий светлый зонт.

Граф Сантамери и Зинаида Львовна удалялись но направлению к дороге, ведущей в дачный поселок.

Доктор вздохнул и перевел взгляд правее. Странный серый господин с театральными усами вдруг прекратил комичное созерцание летающих в небе чаек и покосился на уходящих. Потом опустил голову. Быстро посмотрел налево, направо – и док-гор едва успел отвернуться, чувствуя, что взор незнакомца должен сейчас скользнуть по террасе ресторана.

Допив маленькими глотками уже теряющую прохладу ягодную воду, Клим Кириллович вновь посмотрел в ту сторону, где еще различались фигуры графа и певицы, неуклонно уменьшающиеся в размере.

В некотором отдалении от них шел человек в сером костюме, помахивая легкой тростью.

Доктор усмехнулся. «Вероятно, один из ревнивых воздыхателей певички, – подумал он, – следит за ней, подойти боится. Неужели она не чувствует?» Доктор Коровкин вспомнил свои неприятные зимние ощущения, когда вокруг его дома крутились филеры.

"А может быть, полицейский? – неожиданно подумал он. – Может быть, она замешана в каком-то преступлении? Нет. Вряд ли. Зачем ей преступления, если она и так купается в мужском обожании? Действительно интересная женщина, необыкновенная. Немного декадентская конечно, но все-таки обворожительная ".

Доктор вздохнул и неожиданно для себя задал мысленно вопрос: ну почему все прекрасные внешне женщины не могут быть такими изысканными и благородными, как Брунгильда? Почему все, что сочетается с хорошим вкусом и безупречной духовной организацией, кажется немного старомодным, а все то, что содержит в себе изъян в нравственных сферах, – очень современным и прогрессивным?

Доктор Коровкин встал из-за стола и застыл на месте. Конечно же! Как он раньше об этом не подумал? Если серый человек – филер, то следит он за графом Сантамери! Он же иностранец! А любой иностранец может оказаться шпионом!

Глава 3

После обеда на даче Муромцевых царила необычная суета. Приехавший днем из Петербурга профессор наблюдал за ней с тщательно скрываемым раздражением. Он даже вышел из дома и устроился с доктором Коровкиным в беседке, за вынесенным туда шахматным столиком.

В доме находиться было решительно невозможно. Потому что на веранде шипел ужасный граммофон, его еще днем принесли Муромцевым соседи – Зинаида Львовна и сопровождающий ее француз. По-русски француз говорил почти безупречно, объясняя свои знания русского языка давними связями с российскими торговцами. Экзотическая парочка мотивировала вторжение граммофона в дом Муромцевых надеждой доставить удовольствие будущей замечательной пианистке, а может быть, и виртуозке, – Брунгильде Николаевне. На крышке граммофона красовалась металлическая бабочка с гравировкой: «Обворожительной Зизи Алмазовой».

Пластинки парочка принесла действительно замечательные – собиновские диски, записанные всего месяца три назад в Петербурге в обстановке, близкой к концертной. На дисках удалось запечатлеть даже аплодисменты и одобрительные восклицания присутствовавших на записи друзей и знакомых певца. И вот уже несколько часов на веранде звучали отрывки из русских опер – «Евгения Онегина», «Русалки», «Князя Игоря», «Снегурочки», «Майской ночи». Тонкая музыкальная натура Врунгильды противилась бездушной технике, и, хотя голос Собинова она находила замечательным, к граммофону отнеслась настороженно недоброжелательно. Мура колебалась между привычкой соглашаться с сестрой и восторгом, а потому вела себя сдержанно. Сенсационную новинку последних лет больше всех оценили Петя и Глаша: Петя долго сопел, осваивая премудрость обращения с граммофоном, а Глаша млела у «говорящей машины» и плакала всякий раз, как начинали звучать первые слова арии «Паду ли я стрелой пронзенный, иль мимо пролетит она?» Елизавета Викенгьевна тоже сбежала в беседку, где ранее скрылись Клим Кириллович и Николай Николаевич, истерзанные шипением и скрипом, исторгаемыми граммофоном. Тем более предстояло решить важный вопрос – стоит ли отпускать Брунгильду и Муру на концерт Зизи в Сестрорецк? Сантамери ждал окончательный ответ у себя на даче, с ним заранее договорились, что после решающего слова профессора пошлют с запиской Глашу.

Клим Кириллович думал про себя, что лично ему не понять неожиданной любви барышень Муромцевых – особенно Брунгильды, еще вчера критически отозвавшейся о шумах и запахах самодвижущейся машины, – к мотору. Откуда у утонченной Брунгильды страсть к технике? Поклонение автомобилю, постепенно распространявшееся в обществе, доктор оценивал как некий необъяснимый феномен, как коллективное безумие людей, способных увлечься созданной ими же самими массой мертвого металла. Или Брунгильда увлечена не мотором?

Профессор, сурово хмурясь, категорически возражал жене, заговорившей о предполагаемой поездке. Юные девушки, вечером, в сопровождении малознакомого человека, в неизвестном месте, возможно, не вполне приличном, куда порядочный человек и зайти побрезгует, – нет! Решительно нет! Какие концерты в ресторанах, что за выдумки! Тем более и верный Клим Кириллович, поддержавший точку зрения профессора, не может сопровождать девочек: вечером он собирался встречать Полину Тихоновну на станции.

Елизавета Викентьевна сознавала вескость доводов мужа, хотя ей было и неловко отказать графу, да и жаль девочек, жаждущих прокатиться на ого моторе. Кроме того, именно ей предстояла щекотливая миссия обосновать отказ. Тяжело вздохнув, она отправилась в дом – писать Сантамери записку.

Через час вдалеке послышался шум мотора, затем неприятные звуки стали удаляться.

Чуть позже из дома вышли барышни в спортивных нарядах – в длинных белых юбках и блузках с рукавами буф, пышными от локтя до плеча и плотно облегающими руки от локтя до запястья. Спортивный наряд завершали неизменные для лета канотье – соломенные шляпки с низкой, правильной цилиндрической формы тульей и довольно узкими полями. Барышни решили компенсировать сорвавшуюся прогулку на моторе игрой в крокет и теперь направлялись к молодым Сосницким. Сосницкие снимали дачу через две улицы от «Виллы Сирень». Клим Кириллович пойти с ними не мог, а Петя отказался, втайне стесняясь своего неумения играть в крокет.

Николай Николаевич старался сосредоточиться на шахматах. Ему немного мешал подошедший с веранды вихрастый неуклюжий студент Петя, который хоть и помалкивал, но помалкивал с каким-то странным, неприятным значением. Профессор к ужимкам Пети оставался равнодушным, а доктор Коровкин, напротив, испытывал неловкость: Клим Кириллович догадывался, что излучаемая студентом неприязнь направлена именно на него, и в то же время студент испытывал обиду на ушедших к Сосницким барышень и на Сантамери, который и не догадался пригласить его на прогулку.

Петя Родосский покинул беседку. Он направился к центральной дорожке, по которой возвращались к дому Елизавета Викентьевна и Глаша, проводившие девушек до калитки.

– Придется вам немного поскучать, милый Петя, – посочувствовала хозяйка дома, – а хотите – послушайте граммофон.

– Нет, благодарю вас, – отказался расстроенный Петя. – Я скоро уйду. Я здесь не нужен.

– Ну что вы, – засмеялась хозяйка, – нужны. Вот и Глаше могли бы помочь. Она собирается за керосином.

– Охотно помогу, – согласился Петя, – а пока подожду на крылечке.

На дачном участке воцарилась тишина. Сидящие в беседке шахматисты переглянулись и согласились на ничью. Они уже собирались выйти из прохладного полумрака на волю, как вдруг услышали голоса проходящих мимо горничной и студента.

Профессор Муромцев и доктор Коровкин остановились. Им обоим не хотелось сталкиваться со страдающим и обидчивым юнцом – Пройтись с такой милой девушкой за керосином очень даже приятно, – игриво говорил Петя, похоже, быстро забывший о своих страданиях.

– Все вы, барин, шутите, насмехаетесь надо мной, – кокетничала Глаша.

– Лучше ответьте мне на один вопрос. Вы все знаете.

– С удовольствием, хотя и знаю я гораздо меньше, например, чем ваш хозяин.

– У него мне спрашивать неудобно, стыдно, – призналась Глаша.

– И что же за вопрос? Неприличный?

– Кто такой Гомер?

– Гомер? Ну, здесь ничего стыдного нет. Старый-старый поэт. Древнегреческий. И жил он почти три тысячи лет назад. А почему вы о нем спрашиваете?

– Барышня Мария Николаевна подарила мне сегодня утром Псалтырь, а в ней на последней странице написано про Гомера.

– Не может быть! – воскликнул Петя и остановился.

– Вот вам крест, – ответила Глаша. – Карандашом. На последней странице. Вот я и спрашиваю – зачем?

– И что – там просто так и написано «Гомер»?

– Нет, там какие-то буквы и слова «Саркофаг Гомера».

– И все? Или что-нибудь еще? – чересчур взволнованно, как показалось доктору, спросил Петя. Потом голоса молодых людей удалились, и профессор с доктором уже ничего не могли расслышать. А студент продолжал:

– Странно конечно. Одно могу сказать вам, Глаша: Гомер – нехристь, язычник. И сотрите вы это имя, не место ему на книге псалмов.

Профессор Муромцев и доктор Коровкин вышли наконец из беседки. Они стали прогуливаться по дорожкам и обмениваться свежими новостями – все-таки не виделись почти месяц! Профессор рассказывал о своих новых опытах с эфирными маслами для лечения чахотки, сетуя при этом, что студенческая молодежь, и талантливая молодежь, вместо учебы и серьезных исследований все чаще ударяется в политические авантюры – скорее встретишь студента, интересующегося созданием адской машины, жидким динамитом, чем спасением человечества от заразительных болезней. Ведь эфирные масла озонируют кислород, что губительно для микробов. А наркотические средства, тот же опий, усиливают болезнь, задерживая выделение ядов из организма. Но никакие масла не помогут уберечь молодежь от дурного примера Карповича, убийцы министра народного просвещения Боголепова. Какая странная идея – убить министра за то, что он ввел «Временные правила», запрещающие студентам действовать скопом.

Доктор согласился с профессором, что сдавать студентов за коллективные беспорядки в солдаты жестоко, но и убийство государственных чиновников – слишком странный метод борьбы за справедливость. Однако Клима Кирилловича гораздо больше интересовало, не знаком ли Николай Николаевич с работами химика Рихарда Вилштеттера по синтезу кокаина.

– Мы пересекаемся в своих исследованиях. Его достижения в работе с алкалоидами впечатляющие. Я встречал его в Мюнхене, он тогда только закончил учебу. Поверьте, Клим Кириллович, у этого молодого человека – ему нет и тридцати – большое будущее.

Оба чувствовали себя удивительно хорошо, летняя жара начинала спадать, вокруг стояла тишина, пропитанная кисловатым ароматом сосновой хвои и душными цветочными запахами.

– Вы знаете, Николай Николаевич, такое же цветение я наблюдал почти месяц назад в Благозерске! – задумчиво произнес доктор. – А там севернее, чем здесь. Да и льдины еще в озере плавали. Монахи объясняли это Божьей благодатью. Нетленностью тех мест.

– Я бы предпочел более простое объяснение. Возможно, там химический состав почвы более благоприятен для произрастания растений, – ответил профессор. – Но и на наших землях можно добиться неплохих урожаев. Химия должна в этом помочь. Я – для отдыха, забавы – пытаюсь разработать жидкое удобрение с набором веществ, способствующих ускоренному росту. Вы, наверное, заметили недалеко от калитки несколько рядков нарциссов. Каждый из них девочки поливают утром из особой бутыли. Бутыли стоят в нашем погребке. Два рядка нарциссов вымахали выше иных – пойдемте покажу. Надо еще понаблюдать и за тем, как долго будет длиться их цветение... Это тоже важно.

Профессор подвел Клима Кирилловича к небольшому цветничку, находящемуся в стороне от центральной дорожки и тянущемуся вдоль ограды. Действительно, несколько разделенных рядков желтых и белых нарциссов поражали своей разномастностью – подопытные цветы явно иллюстрировали химические мечты профессора. На одном из рядков росли карликовые отцветающие нарциссы, зато на двух других стояли бледные великаны, чуть ли не вдвое выше всех остальных, с почти бесцветными стеблями, явно не желающие отцветать.

Доктор Коровкин разглядывал цветы и слушал комментарии профессора – оба и не заметили, как рядом с оградой оказался высокий стройный человек в форме морского офицера.

– Лютиками-цветочками любуетесь, иуды? А сами родину продаете за медный грош! – Слова, вылетевшие из уст незнакомца, заставили дачников вздрогнуть от неожиданности.

Среднего роста, статный, безобразно пьяный, с растрепанными русыми волосами молодой человек в полурастегнутом кителе стоял у ограды с бутылкой в руке. Его бледное лицо казалось безумным. Осоловелые карие глаза под сдвинутыми черными бровями с необыкновенной злобой смотрели на профессора и доктора. Хлебнув из бутылки, нежданный прохожий продолжил, облокотясь на штакетник:

– Предательство Родины – несмываемый позор. Известно ли это вам, досточтимые господа? – Вопрос он визгливо выкрикнул и икнул. – Пособники антихриста, иуды поганые. И я с вами буду в аду псалмы распевать. Да, да, и не смотрите на меня невинными бараньими глазами! Я раскрыл ваше змеиное логово! Как я мог, как я пал так низко? Кровь славных предков вопиет во мне! Нет мне прощенья!

Он пошатнулся и отошел от забора. Еще раз приложившись к бутылке, незнакомец швырнул ее с силой в ярко-желтый забор, отделяющий его от профессора Муромцева и доктора Коровкина.

– Так и убил бы вас, иродов! – выкрикнул он. – Да мне и одного греха с лихвой хватит! Не отмыться во веки веков! А вам – предрекаю – качаться на виселице! Жаль, что не увижу этого. Так и скажите всем: не хотел, дескать, запутался, слаб оказался, нищ духом!

Последние слова он произнес заплетающимся языком и почти шепотом. Потом замолчал и как бы задумался. Профессор и доктор не сводили глаз с поразившего их субъекта. После небольшой паузы тот скорчился, схватившись обеими руками за голову, потом выпрямился, сунул правую руку в карман – и в следующую минуту в руке его мелькнул револьвер, описавший в воздухе дугу. Раздался выстрел, оглушивший наблюдающих странную сцену мужчин. Пьяный незнакомец рухнул за землю, револьвер выпал из его безжизненной руки.

Доктор Коровкин вышел из столбняка и бросился к самоубийце. Выскочив за калитку, он подбежал к бездыханному телу. В правом виске несчастного зияла огромная дыра, из которой обильно струилась кровь, стекающая по щеке и ушной раковине на дорожную пыль. Платье его также было в крови.

Доктор с минуту смотрел в недоумении на приятное, ставшее спокойно-просветленным, лицо незнакомца, потом заметил, что к нему приближается профессор с намерением поднять револьвер.

– Не трогайте, Николай Николаевич! Нельзя! Надо срочно вызвать полицию!

Глава 4

Оповестить полицию в ближайшее полицейское отделение, находившееся рядом со станцией, послали Прынцаева, который как нельзя кстати появился у муромцевской дачи на своем велосипеде.

Доктор в ожидании полиции взял на себя роль добровольного сторожа, попросив Николая Николаевича принести из дома какую-нибудь простыню, чтобы прикрыть тело несчастного. Елизавета Викентьевна выскочила на звук выстрела, но уже поднявшийся на крыльцо Николай Николаевич увел супругу в дом.

Полиция, против ожидания, прибыла довольно скоро. Доктор Коровкин и профессор Муромцев сообщили крайне озабоченному ленсману все, что им было известно. Из окрестных дач подтягивалась немногочисленная публика, и количество зевак постепенно увеличивалось.

Осмотрев место происшествия и приподняв небрежным, но точным жестом край простыни, ленсман поинтересовался у единственных пока непосредственных свидетелей трагедии – профессора Муромцева и доктора Коровкина: видели ли они когда-нибудь прежде этого человека?

Нет, не видели – твердо заявили оба. И вообще, считают приключившееся на их глазах несчастье случайностью, результатом чрезмерного употребления алкоголя молодым морским офицером. Они постарались пересказать ленсману все те бессвязные нелепые выкрики, которые оторвали их от созерцания подопытных нарциссов. Высокий представительный финн, прилично владевший русским, внимательно слушал и записывал – и даже переспрашивал, уточняя, – неужели в пьяном бреде самоубийцы ленсману виделся какой-то содержательный смысл? Впрочем, полицейский не забыл и извиниться, что в связи с неприятным происшествием господам придется, наверное, еще раз давать показания – судебному следователю. Потом блюститель порядка записал фамилии других свидетелей, видевших, как несчастный шел по поселку.

Когда мертвеца стали наконец поднимать и укладывать в двуколку, за которой послали на вокзальную станцию, ленсман, недовольно хмурясь, проверил карманы покойника. В одном из них оказалась бумага. Отвернувшись от стоявшего рядом доктора, страж закона развернул сложенный вчетверо лист. Спустя короткое время, он вновь сложил бумагу и спрятал ее в карман своего мундира.

– Что там написано? – на всякий случай поинтересовался доктор.

Вместо ответа ленсман пытливо уставился на главного свидетеля происшествия, как бы раздумывая, отвечать на вопрос или не отвечать. Затем он приблизился к доктору и, заглядывая ему в глаза, спросил, переходя на заговорщический шепот:

– Знаете князя Салтыкова?

– Князя.., нет.., не знаю, – забормотал ошарашенный Клим Кириллович, стараясь прогнать прочь нежданно возникший в сознании образ невзрачного попика, просившего его вчера вручить Псалтырь невесте князя Салтыкова.

– И никогда с ним не встречались? – продолжил ленсман.

– Нет. Среди моих пациентов Салтыковы не числятся.

– Ну, так теперь можете считать, что один из них стал вашим пациентом. Покойник-то и есть князь Салтыков, – округлил глаза служитель закона.

– Не может быть! – воскликнул в волнении доктор.

– Может. Теперь неприятностей не оберешься, такая фигура, такая фигура, – мрачно заметил ленсман. – Записочка подписана этим именем. Просит покойничек молиться за его грешную душу.

– Да что ж такое! – воскликнул огорченный и раздосадованный доктор. – Почему это несчастье должно было случиться именно здесь? Почему он не нашел другого места, чтобы пустить себе пулю в лоб! Теперь, небось, поднимется в Петербурге шумиха, газетчики наедут, жить спокойно не дадут.

– Не исключено, – подтвердил представитель власти, пристально рассматривая Клима Кирилловича.

– И без газетчиков никак нельзя? – Доктор представил себе нашествие наглых репортеров, подстерегающих профессора и его дочерей за каждым кустом.

Ленсман в отчаянии махнул рукой и вместе с сопровождающими и мертвым телом князя Салтыкова отбыл с места происшествия.

Доктор Коровкин, предупредив старших Муромцевых, расстроенных трагедией у ограды их дома, отправился на станцию встречать тетушку. Он был чрезвычайно взволнован, и сейчас его радовала возможность побыть некоторое время в одиночестве – осмыслить все случившееся и прийти к какому-то решению.

Итак, вчера у калитки муромцевской дачи ему попался навстречу незнакомый попик и попросил передать Псалтырь невесте князя Салтыкова, которая якобы находилась в доме. Однако никакой невесты там не оказалось. Мура говорила, что в дачном поселке про невесту князя ничего не известно, а здесь все на виду. Но сегодня явился сам князь Салтыков и именно около дачи Муромцевых пустил себе пулю в лоб, угрожая расплатой за некие страшные грехи и обзывая увиденных им мужчин иудами. Случайно или нет, он визжал о том, что будет в аду распевать псалмы? Или так он пытался сказать о Псалтыри, которая якобы принадлежала ему еще вчера? При чем здесь Псалтырь? И имеют ли какое-то значение написанные на ее последней странице слова? Что там такое было нацарапано? «ТСД. Саркофаг Гомера». Бред, явный бред и несуразица. Но зачем же тогда он, доктор Коровкин, умолчал в разговоре с ленсманом о Псалтыри? А если все-таки объявится в ходе следствия салтыковская невеста и скажет, что князь должен был ей передать Псалтырь? А что, если эту Псалтырь начнут искать на даче профессора Муромцева? И обнаружится его обман – вернее, не полная откровенность при проведении следственных мероприятий?

Доктор Коровкин похолодел. Он представил себе, что станет виновником безобразных событий на даче своего учителя, который всегда был так добр к нему и семья которого стала ему почти родной.

Доктор пребывал в некотором смятении. Сказать профессору? Он расстроится, ведь тогда в дом зачастит полиция. Кроме того, признание в умолчании наведет следователей на мысль, что доктор как-то связан с самоубийством. Начнут допрашивать всех – в том числе и отсутствовавших в момент происшествия профессорских дочерей, и Глашу, и неприятного студента Родосского. Доктор Коровкин пришел в ужас. Он не видел никакого выхода из создавшейся ситуации. Он даже начал мысленно бранить себя за то, что не послал к черту вчерашнего попика. Но кто же знал, что безобидная просьба обернется такой бедой?

Клим Кириллович не заметил, как добрался до станции. Станционную площадь окружали мелкие лавочки с огромными вывесками, рекламирующими бакалейные и хозяйственные товары. Среди них выделялся добротный двухэтажный дом, высокую угловую башню которого, увенчанную трапециеобразной крышей, облепили вывески на русском и финском языках – самая крупная, написанная аршинными буквами, гласила: "Торговый дом «Гермес». В ожидании пассажиров на площади собрались извозчики, целая кавалькада пролеток и тарантасов. Договорившись с извозчиком-финном, в опрятную двуколку которого была впряжена сытая крепкая лошадка, Клим Кириллович, все еще продолжая размышлять о последствиях трагического события, поднялся на низкую, мощенную мелкими камешками платформу с узкой полоской рельсов для багажной тележки.

Полина Тихоновна приехала, как и договаривались, во втором вагоне поезда. Кондуктор-финн в черной форме вынес ее баулы из вагона на платформу, где их принял подошедший извозчик, направившийся с багажом к своей двуколке.

– Тетушка, откуда столько баулов? Посыльный еще к обеду доставил наши вещи из Петербурга! – сердился Клим Кириллович.

– Так, набралось кое-что. Представляешь, жандармы, что по вагонам ходили, меня и не проверяли, даже не подошли ко мне. А в Петербурге лето в разгаре, – без всякой связи с жандармами продолжила Полина Тихоновна, которую, бережно поддерживая под локоть, племянник вел по платформе маленькой, недавно построенной станции. – Воздух на улицах, да и в скверах – отвратный. От него можно нажить все болезни – от заразительных до нервных. Навозные испарения, пыль от перестилки мостовых, копоть, фабричная гарь. А здесь-то какая благодать! У Муромцевых все здоровы? Климушка, что случилось?

Движения и жесты ее племянника, стройного крепкого молодого человека, сохраняли присущую им уверенность и точность, светлое продолговатое лицо оставалось спокойным, в уголках красиво очерченного рта скрывались милые тетушкиному сердцу ямочки, разве что исчезли лукавые искры из серых насмешливых глаз. Но внешнее спокойствие племянника не могло обмануть Полину Тихоновну. Доктор понял, что вид у него не из лучших, если всегда деликатная тетушка так прямо ставит вопрос.

Пока они шли по платформе мимо деревянного вокзала, напоминающего то ли терем, то ли миниатюрный замок, мимо небольших лавчонок, умудрившихся залезть на самую платформу, он вкратце рассказал о несчастном случае, происшедшем у дачи Муромцевых. Усаживаясь в двуколку, Полина Тихоновна беглым рукопожатием постаралась подбодрить племянника, успокоить, вернуть в нормальное состояние духа. Впрочем, через минуту она, искоса поглядывая на плотную спину финна-извозчика, уже продолжила рассуждать о петербуржцах, которые не могут похвалиться своим здоровьем и вообще большею частью низкорослые и худосочные, созревшие слишком рано умственно, но недоразвитые в своей мускулатуре из-за условий жизни и климата.

– Как хорошо, что железная дорога позволила не слишком состоятельным петербуржцам выезжать сюда, на Карельский перешеек, снимать и покупать дачи. Наконец-то у петербургской интеллигенции появилась своя дачная местность, – воодушевленно твердила Климу Кирилловичу тетушка.

На «Вилле Сирень» их уже ждали. Все профессорское семейство было в полном сборе, и кроме хозяев в общем собрании на веранде принимали участие граф Сантамери, чей мотор Коровкины видели на дороге перед дачей, а также студент Петя и Прынцаев. К крыльцу были прислонены два блестящих велосипеда, рядом с ними гордо восседал безобразный Пузик. Отсутствовала лишь Зинаида Львовна.

Полина Тихоновна в сопровождении Елизаветы Викентьевны и Глаши отправилась во флигель – знакомиться с новым местом жительства и приводить себя в порядок.

Барышни Муромцевы вносили последние штрихи в сервировку чайного стола. Мура в сопровождении Пети направилась к леднику. Оттуда Петя под присмотром младшей дочери профессора принес на вытянутых напряженных руках огромное блюдо – на нем располагалось нечто воздушно-розовое и аппетитно пахнущее свежей клубникой.

– Клубничный торт, – уныло произнесла Мура, устанавливая с помощью Брунгильды блюдо посредине стола. – Мы его сегодня специально готовили в честь прибытия Полины Тихоновны и вашего, Клим Кириллович. Даже гулять днем с вами не пошли.

Петя сглотнул слюну и свирепо уставился на Клима Кирилловича. Мура и Брунгильда, дождавшись возвращения матери и Полины Тихоновны, стали раздавать большие порции своего кулинарного изделия.

– Ну что, дорогие мои друзья, – начал профессор Муромцев, когда все за столом угомонились. – Что будем делать? Завтра здесь жить станет невозможно. Газетчики понаедут, прохода не дадут. Но и съезжать с дачи нельзя – полиция сочтет подозрительным. Придется несколько дней сидеть безвылазно дома.

– Жалко, погода чудесная. – Мура, сидевшая со странным выражением лица, смотрела на Клима Кирилловича. Она, казалось, хотела сообщить мимикой что-то другое – и именно Климу Кирилловичу. Но он не понял.

– Мы со своей стороны, – вступил в разговор граф Сантамери, – хотим вас уверить, что ни на какие вопросы относительно вашей семьи отвечать газетчикам не будем. Не будем создавать ажиотаж. Не правда ли, господа?

Петя Родосский и Прынцаев, расправляясь со своими порциями чудесного торта, энергичными кивками подтвердили сказанное графом.

– Вы чрезвычайно любезны, месье Сантамери, – слегка наклонила голову в сторону графа Клизавета Викентьевна, – у нас нет оснований сомневаться в вашем благородстве.

– Что думаете по поводу случившегося вы, Клим Кириллович? – поинтересовался профессор.

– Пренеприятный инцидент, – уклончиво ответил доктор и скользнул взглядом по Муре. Она, казалось, ждала этого движения, чтобы выразительно – всего лишь на долю секунды! – округлить глаза и тут же опустить их вниз.

– А где вы, граф, оставили Зинаиду Львовну? – внезапно повернулся доктор к Рене.

– У нее концерт в Сестрорецке. Я отвез ее туда и вернулся, а она там переночует в гостинице Курорта.

– Зинаиде Львовне повезло, – заметила явно расстроенная Брунгильда. – Я теперь не смогу даже из дома выходить, все время буду думать о трупе, который лежал на дороге.

– И зачем только люди стреляют в себя? – мрачно пробормотал Петя Родосский, увлеченно жующий торт. – Еще можно понять тех, кто берет в руки оружие для террора...

– Ну что вы такое говорите, голубчик, – всплеснула руками Елизавета Викентьевна, – нет-нет-нет, никаких подобных речей в нашем доме.

– Я и не сказал ничего особенного, – стал оправдываться Петя. – Я ведь чисто теоретически...

– Ваша теория, батенька, сильно бы поколебалась, если б вы увидели то, что пришлось увидеть нам, – вываливающиеся из черепа мозги с кровью, – отрезал профессор.

– Петр Павлович – теоретик неважный, а вот практик из него получится хороший, он так быстро и решительно осваивает велосипед, сразу чувствуется техническая жилка, будущий механик. – Произнося свою тираду, Ипполит Прынцаев вскочил со своего стула, бессмысленно пометался по веранде и снова опустился на стул рядом с Брунгильдой, виновато ей улыбнувшись.

– Позвольте и мне принять участие в вашем разговоре, – пытаясь разнять спорщиков, вступила в беседу Полина Тихоновна. – Не говорите о страшном – ночью кошмары приснятся. Сегодня в поезде до самого Белоострова жандармы ходили. Вшаж проверяли. Говорят, в соседнем вагоне у скромной молодой женщины, из благородных, в чемодане под детской куклой и бубликами кусок динамита нашли.

Петя трагически молчал, думая про себя: «Иногда лучше молчать, чем говорить». Сантамери с интересом взглянул на Полину Тихоновну – казалось, он ждал продолжения рассказа. Но вместо нее заговорил профессор:

– Сущее бедствие, от Белоострова до Петербурга и обратно, жандармов в вагонах всегда много, до самой Финляндии пассажиров пасут. А уж здесь, в Финляндии, свои законы, своя полиция, помягче, чем в России, вот и съезжается сюда бунташный люд, тащат из-за границы и газеты запрещенные, и прокламации, а то и оружие, чтобы в Петербург переправить, устраивают «фабрики бомб». Да и Сестрорецкий завод рядом, опять-таки можно и рабочих возмутить. Студенты и рабочие – вот кого стараются вовлечь в свои разрушительные действия борцы за счастье человечества. А Финляндию превращают в тыловую базу революционеров.

– Причины для недовольства у рабочих, конечно, имеются, но любой революционный путь ведет только к усилению беспорядков и к потере того хорошего, что накоплено в обществе за долгие годы эволюции. И увлекающуюся прокламациями молодежь жалко. Двадцать семь студентов университета отдали в солдаты за воззвание к рабочим. Двадцать семь изломанных, несостоявшихся судеб, и ведь могли бы стать по-настоящему полезными обществу людьми, – заметил Клим Кириллович.

Петя презрительно фыркнул, на что, впрочем, обратила внимание только Мура.

– Русский капитализм едва выходит из пеленок, России еще предстоит заняться улучшением быта и условий труда рабочих, и тогда многие прискорбные явления в сфере рабочего вопроса отомрут сами собой, – высказал свое мнение сосредоточенно прислушивавшийся к разговору граф Сантамери.

– Да, как же, выпуск «Нового времени» приостановили на неделю, лишь только газета попробовала поднять пресловутый рабочий вопрос, – выпалил, привстав со стула, Прынцаев.

– Все нынешние рабочие возмущения – следствие пропаганды противогосударственных и противообщественных идей, – нахмурился Николай Николаевич. – Здесь много наносного. Фабрично-заводские рабочие восприимчивы к вредным лжеучениям, чем и пользуются злонамеренные люди. Рисуют воображению темных людей молочные реки в кисельных берегах. Естественно, у рабочих растет недовольство своим положением. Улучшать-то его, несомненно, нужно. Не знаю, граф, застали ли вы майские беспорядки в Петербурге? Рабочие Обуховского завода вооружились камнями и несколько часов сражались с конной полицией. Такое у нас происходило впервые. Тревожный знак.

– Я приехал много позднее, – ответил профессору граф.

Петя надменно и значительно взглянул на Сантамери.

– Я думаю, – Полина Тихоновна решила, что пора от высоких материй переходить к насущным Проблемам, – пока у нас есть немного времени, Надо принять меры предосторожности против наглых газетчиков. Завтра-послезавтра они понаедут, начнут совать носы куда попало. Боюсь, не погнушаются и через забор перелезать. Как нам за ними уследить?

– Надо продержаться в этой осажденной крепости дня три, пока интерес не иссякнет. – Профессор мрачно сдвинул кустистые черные брови.

– Вот и я так думаю, – согласилась Полина Тихоновна. – Но что, если повесить на калитке вывеску – «Осторожно, злая собака»?

– Повесить-то можно, – признал профессор, – но где ж взять собаку?

– Папа, – встрепенулась Мура, – а что если попробовать Пузика?

– Твоего блохастого дружка? – саркастически приподнял брови профессор.

– Он вовсе не блохастый, – обиделась Мура. – Кроме того, его можно помыть.

– Трудность не в этом, дорогие мои, – вмешались Елизавета Викентьевна, – а в том, где нам его разыскивать на ночь глядя.

– Кажется, именно здесь нет никаких трудностей, – приподнял уголки губ в легкой улыбке доктор. – Еще пять минут назад это сокровище видело у крыльца.

– Я же говорила, что он сообразительный! – воскликнула Мура. – Он чувствует, когда в нем есть необходимость. Недаром он совершил подвиг.

Петя Родосский, оставив недоеденным очередной кусок торта на блюдечке, подошел к открытому окну и выглянул наружу. Раздалось приглушенное рычание.

– Сидит, дожидается. – Белобрысый студент оправил тужурку и сложил крест-накрест руки на груди.

– Не хочется приваживать его к дому. – Николай Николаевич вопросительно взглянул на супругу. – Привыкнет, а что потом с ним делать? Не везти же дворнягу осенью с собой на городскую квартиру? Знаю я вас, начнете слезы лить, уговаривать.

– Папа, – Брунгильда постаралась вложить в свои слова всю убедительность, – мы торжественно обещаем, что не будем брать пса в город. Правда, Мурочка?

– А может, его определить в наше спортивное конькобежное общество на зиму? Пусть сторожит инвентарь, – предложил Прынцаев, робко поглядывая на Брунгильду.

– Без злой собаки наши фотографии вмиг появятся во всех журналах, – продолжила, благосклонно кивнув Прынцаеву, Брунгильда. – Разве это нам надо? Начнут бегать на мои концерты, смотреть на ту, возле дачи которой застрелился молодой офицер. Начнут пальцем показывать на улицах. Я не хочу такой славы.

– Позвольте высказать мое мнение, – раздался низкий голос Сантамери. – Решение привлечь собаку к охране участка – решение правильное. Не думаю, что ажиотаж продлится все лето. Максимум несколько дней – пока не случится какое-нибудь другое преступление, на которое журналисты слетятся, как стервятники.

– Месье Сантамери прав, дорогой, – ответила поглядывающему на нее супругу Елизавета Викентьевна, – хотя слово «стервятник» странно звучит в его устах.

– В самом деле, граф, – заинтересовался Прынцаев – откуда вы так хорошо знаете русский язык?

– Моя маленькая тайна, – улыбнулся Рене и добавил:

– Шучу-шучу. Но я уже объяснял: просто я много имел дел с русскими торговцами.

– Шутки шутками, но ситуация серьезная, – подвел черту профессор. – Итак, собаку оставляем. Надо придумать, как посадить ее на цепь. Так, чтобы она не убежала отсюда хотя бы несколько дней. Операцию по отмывке и удержанию собаки поручаю тебе, Мура, коли уж она тебя слушается. Глаша поможет. Может быть, и Клим Кириллович не откажется принять участие в этом деле. И процедите хорошенько дезинфекцию.

– Разумеется, не откажусь. – Доктор взглянул на Муру. Она не возражала.

– А что же делать с вывесками о злой собаке? – спросила Елизавета Викентьевна.

– Для вывески нужны картон и краска, а их, наверное, в доме нет? – огорчилась Полина Тихоновна.

– Найти какой-нибудь краситель можно в любых условиях, – энергично произнес Николай Николаевич. – Я все-таки химик, не забывайте. Мы сейчас с господином Прынцаевым займемся краской. Остается раздобыть какой-нибудь кусок картона, фанеры или жести да несколько гвоздей.

– Позвольте, господин профессор, железки я возьму на себя! У меня есть кое-какие приспособления, – неожиданно для всех, слегка покраснев, но не меняя наполеоновской позы, многозначительным фальцетом произнес Петя Родосский.

– Если вас не затруднит, господин Родосский, – вежливо, но суховато ответствовал Муромцев. – На этом военный совет в Филях можно и завершить.

– Даже не верится, что завтра придется весь день сидеть дома и всего бояться. – Огромные голубые глаза Брунгильды наполнились слезами. – И за инструментом заниматься не смогу. А то газетчики напишут, что в доме царит веселье, когда еще кровь несчастного не высохла перед калиткой.

– Ничего, поиграй что-нибудь меланхоличное, а то и почитай что-нибудь в свое удовольствие. – Профессор встал.

– И помолимся, чтобы полиция здесь больше не появлялась, – добавила Полина Тихоновна.

– Вы думаете, что надо ждать полицию? – Елизавета Викентьевна побледнела.

– В наше время ничего нельзя исключать, – философски заметила Полина Тихоновна. – Мы ведь даже не знаем, что за человек самоубийца и почему он оказался именно здесь. Хотя объяснение есть – повышение температуры: большинство самоубийств совершается летом и весной. И чаще всего в низинах. – Она помолчала. – Карельский перешеек возвышенностью не назовешь. Впрочем, есть нечто и странное в этом самоубийстве: оно произошло вечером, а ведь, по статистике, чаще убивают себя от шести утра до полудня. – Полина Тихоновна взглянула на Клима Кирилловича, в надежде, что тот объяснит отмеченный ею феномен.

– Значит, наш случай по этим параметрам не относится к большинству. Скорее, он подтверждает исследования кильского профессора Геллера. Он пришел к выводу, что свыше половины самоубийств происходит от физического и душевного отравления спиртными напитками, – мрачно прокомментировал доктор.

Комментарий, однако, не помешал ему думать о своем: почему, почему он не говорит всем, что ему известна фамилия несчастного самоубийцы? Фамилия-то скоро перестанет быть тайной, но где искать невесту князя Салтыкова? И что делать с Псалтырью?

– Хорошо, что хоть провизии успели закупить, да господин студент помог керосин доставить. – Темноглазая аккуратная Глаша, доселе молчавшая, выделила самое главное в предстоящем затворничестве семьи.

– Я завтра утром съезжу на станцию и скуплю все газеты, – пообещал сорвавшийся со своего места Прынцаев, готовый немедленно устремиться в сарай, чуланчик, просто на улицу...

Окончательно определившись с планом спасения семейства Муромцевых от возможного нашествия настырных журналистов, хозяева и гости попробовали найти более приятные материи для беседы. Следовало, в конце концов, оценить и кулинарные способности барышень, изготовивших чудный клубничный торт. К удивлению Клима Кирилловича, ни Сантамери, ни Петя Родосский, ни Прынцаев, казалось, совсем не интересовались ни персоной усопшего, ни побудительными мотивами, заставившими уйти из жизни совсем молодого человека. Их явно больше интересовала Брунгильда и ее завтрашний меланхолический репертуар – каждый давал свой совет, что стоит играть.

– Милый Клим Кириллович, а что подскажете вы? – К досаде пылких советчиков, нежный взор Врунгильды устремился на доктора.

– Сыграйте похоронный марш Шопена, – выпалил от неожиданности доктор.

Брунгильда с удивлением посмотрела на него.

– Пожалуй, лучше что-нибудь из Сен-Санса. – Граф старался не смотреть на смутившегося доктора. И уже откланиваясь и не замечая свирепых взглядов Пети, Сантамери галантно заявил, поклонившись Брунгильде, что подобного торта он не пробовал даже в Париже.

Вскоре все участники вечернего совещания на даче профессора Муромцева в подавленном состоянии духа отправились заниматься своими делами.

Доктор Коровкин вместе с Мурой и Глашей вышли на крыльцо и убедились, что Пузик на месте. Пока Мура ласково разговаривала с собакой, доктор пошел вместе с Глашей на ту сторону дачного участка, где стоял колодец и хозяйственные постройки – погреб и сарайчик. Следовало подготовить все необходимое для собачьего купания.

– Что ж, Глаша, будете молиться, чтобы полиция не нагрянула снова? – полушутя спросил доктор. – Ведь Мария Николаевна подарила вам Псалтырь. А я и молитв то толком не знаю.

– Боюсь, что и у меня для молитв времени не останется. Столько хлопот по дому! – вздохнула Глаша. – А Псалтырь я пока положила за икону. Чтобы очистилась.

– От чего же, позвольте полюбопытствовать?

– Надпись там была недозволенная, да я ее стерла, теперь книжечка святая должна очиститься от греха.

Доктор вздохнул с облегчением. Он хотел бы избавиться от Псалтыри, связанной с именем покойника, но пока еще не придумал, как ею завладеть. Не отправляться же в комнату горничной!

Как ни странно, пса довольно легко удалось заманить в таз с водой, и он не выказывал признаков неудовольствия. Полина Тихоновна передала Глаше кусок келеровского дезинфицирующего мыла, и теперь терпеливый Пузик слегка пофыркивал от непривычного резкого запаха. Во время купания на собачьем теле стали заметны какие-то болячки – то ли укусы, то ли раны от схваток с собратьями. Доктор захватил с собой флакон с перекисью водорода, и Муре удалось даже продезинфицировать раны слегка повизгивающего Пузика. За собачье терпение и доверие Пузика вознаградили чем-то типа ошейника, наскоро сооруженного из ремней.

– Глаша, – младшая профессорская дочь вручила поводок горничной, – отведите нашего спасителя в дом, пусть просохнет. В комнате можно его с поводка спустить. К ночи переведем на веранду, приготовьте ему на полу место для сна. А завтра подумаем о том, как соорудить ему будку.

Когда Глаша отправилась выполнять указание, Мура обернулась к Климу Кирилловичу и спросила полушепотом:

– Доктор, признайтесь, самоубийца – князь Салтыков?

Глава 5

А Зинаида Львовна Коромыслова, взявшая себе сценический псевдоним Зизи Алмазова, этим вечером рыдала, картинно расположившись в мягком кресле кабинета господина Гарденина в его сестровском доме. Истинный франт, человек лет тридцати, весь в белом, с черными гладкими волосами и тонкими усиками над тонким, длинным, чересчур ярким ртом, – хозяин стоял у безжизненного камина и хладнокровно, невзирая на артистичные всхлипывания дивы, набивал табак в трубку.

– Вы провалили все дело, – брезгливо говорил он, – повторяю, вам надо меньше увлекаться кокаином.

– Клянусь вам, я давно уже не употребляю его! – Зизи снова всхлипнула от жалости к себе и незаметно повела накрашенным глазом на жестокого красавца.

– Господин посол, которого вы донимаете просьбами о содействии в организации ваших выступлений во Франции, предложил вам оказать ему одну небольшую услугу. А именно – выполнить одно ма.., лень.., кое поручение. Причем без всяких затруднений для вас, а, напротив, со всяческими удовольствиями: вам сняли дачу. Мы уговорили графа Сантамери сопровождать вас и всячески ублажать. От вас требовалось дождаться человека, который вручит вам сообщение. И что же? Все пропало, все сорвано.

– Я предупредила хозяйку, что выйду на часок к соседям – их дача находится рядом с нашей. Что в этом такого? Он спросил барышню – и хозяйка отправила его к соседям.

– По-вашему, пустяки, что важное сообщение миновало руки, в которые ему следовало попасть? – Господин Гардении иронично приподнял красиво изогнутую угольно-черную бровь. Его не правдоподобно яркие губы под холеными усиками презрительно дрогнули. Он вполне владел собой и сложившейся ситуации. Недаром же его готовили и международной разведывательной школе – он смог тщательно подобрать себе резидентуру в России и вот уже полгода умело руководил ею, хотя со стороны могло показаться, что вел он исключительно легкомысленный образ жизни: держал открытый дом, предавался карточным играм и возне с сомнительными девицами. Он рассчитывал, что сейчас его откровенная издевка – лучший способ воздействовать на истеричную певичку.

– Вы толкали меня на самозванство, предлагали, чтобы я изображала из себя невесту князя Салтыкова. А вдруг бы ваши фантазии стали известны в обществе? – Зизи трагически повела огромными карими глазами.

– Вдали от города, заметьте, – перебил ее Гардении, – и только на несколько дней. С вас и требовалось-то не афишировать несуществующую связь, а лишь не противоречить, если поступит сообщение на имя княжеской невесты. Ваша девичья честь от этого не пострадала бы, уверяю вас.

– По вашей милости, – Зизи перешла в наступление, – я несколько дней почти безвылазно сидела в проклятой хибаре, которую вы называете дачей. Комаров кормила. И я же еще и виновата, что ваш посланец не выполнил задания.

– Задание он выполнил, и в срок. Человек приходил, а вас не оказалось на месте. В результате сообщение попало не в наши руки. Я, кажется, вам говорил, что в нем содержалась важная информация. Или вы своими куриными мозгами не в силах понять прописные истины? – презрительно выговаривал Гардении, выпуская ароматные потоки табачного дыма в сторону дерзкой певички.

– Довольно! – взвизгнула Зизи. Слезы на ее лице моментально высохли, она резко поднялась, выпрямилась во весь рост и выкрикнула:

– Пропади пропадом и Франция, и французские кабаки! Оказать услугу французскому послу – одно дело. А выслушивать оскорбления из уст какого-то шулера – другое!

– Ну-ну, красавица, не заговаривайтесь, – пригрозил господин Гардении, – и не вздумайте болтать лишнего. Я не шучу. На даче вам делать больше нечего. Так что посидите-ка пока в своих городских апартаментах.

– А если я не захочу там сидеть? Почему вы распоряжаетесь мной? Какое вы имеете право? – Зизи, вопреки ожиданиям господина Гарденина, нисколько не чувствовала себя виноватой. – Да плевала я на ваши угрозы! Я не дурнушка. И могу нравиться мужчинам. Я попрошу защиты у Рене!

– Граф Сантамери приехал в Россию совсем с другими целями, и ваша глупая выходка только отпугнет его, предупреждаю вас. Так что лучше помалкивайте. – Неприятно-маслянистые темные глаза Гарденина приблизились к лицу Зизи. Пытливо сощурившись, он взял ее руку своими тонкими длинными пальцами и больно сжал ее.

– Ладно, – вздернула свой тоненький носик Зизи, ее густо накрашенный кроваво-алой помадой рот скривился, – если я виновата и господин де Монтебелло на меня рассердился, то я уже наказана: не видать мне Елисейских полей, не насладиться европейской славой. Но в мою личную жизнь прошу не вмешиваться. Кого хочу, того и люблю – хоть и Сантамери.

– Любите себе на здоровье, – цинично усмехнулся, отодвигаясь, лощеный господин.

Зизи вспыхнула, резко повернулась и, вызывающе покачивая бедрами, направилась вон из кабинета курортного шулера.

Он подошел к окну и проследил, как она покинула дом и села в экипаж. Только потом открыл дверь в соседнюю комнату и сказал:

– Выходите, господин Сорта, злая кошка наконец изволила уйти.

Из дверей появился ничем не примечательный господин среднего роста в сером чесучовом костюме. Невыразительное сухощавое лицо его было гладко выбрито.

– Как нелепо может сорвать хорошо продуманную операцию одна глупая женщина! – посочувствовал он. – Но и без нее было не обойтись. И вам, и мне следовало свести контакты с князем к минимуму. Тайная полиция и так чересчур пристально следит за нашими людьми. У меня твердая уверенность, что – и в Сестрорецке. Слишком много офицеров из Кронштадта не отказывают себе в удовольствии сыграть в покер или в бридж в вашем доме... Дело-то опасное, посредники необходимы – и главное, чтобы они ничего не знали.

– Да, мне с таким трудом удалось найти нужный подход к князю! Продумать до мелочей всю цепочку событий, понести немалые расходы... И вот что вышло. Удалось ли вам установить причину срыва?

– Да, господин Гардении, хотя и с великим трудом, – ответил Сэртэ. – Снимая дачу для Зизи, вы, к сожалению, не знали, что на соседней даче, на «Вилле Сирень», обосновался профессор Муромцев с семейством. Мне приходилось встречаться с его дочерями раньше, и они могли меня заметить и узнать. Пришлось лазить по кустам, скрываться да еще ловить момент, чтобы расспросить хозяйку нашей дачи, которая и послала дурацкого попика к муромцевской даче. Разысканный мной посланец бестолково лепетал, дурачок благостный, что передал врученную князем Салтыковым книжечку через жильца – как я понимаю, доктора Коровкина. Наши пути с Коровкиным тоже пересекались, но он меня не знает.

– Понятно, – поджал тонкие нервные губы Гардении, – еще не все потеряно. Сообщение находится на даче Муромцевых. Надо бы туда проникнуть.

– Я бы и проник, да барышням знакомо мое лицо. Как бы не заподозрили чего.

– А вы загримируйтесь, – посоветовал Гарденин, – придумайте что-нибудь такое, чтобы подозрений не вызвать.

– Да я и так уж принял меры предосторожности, – ответил Сэртэ. – Хожу по взморью, как клоун. Вот, извольте взглянуть.

Он достал из кармана вислые рыжие усы и пришлепнул их к верхней губе. Пресное, ничем не выделяющееся и не запоминающееся лицо агента сразу же преобразилось – оно стало смешным и глупым. Гарденин засмеялся.

– В таком наряде вы действительно бросаетесь в глаза, – сказал он сквозь смех, – но если бы вы вырядились в какой-нибудь фартук, на голову водрузили картуз, вас не узнали бы. Короче говоря, действуйте, и действуйте незамедлительно Сейчас многое зависит от вас, от вашей изобретательности и мастерства. Вы человек опытный и должны справиться. Франция будет вам благодарна. От себя же могу добавить – в качестве предположения, – что благодарность выльется в весьма кругленькую сумму.

Агент Сэртэ покинул дом господина Гарденина в приподнятом состоянии духа. Несколько месяцев он находился под покровительством этого человека, который вначале показался ему ненадежным и легкомысленным. Но выбирать не приходилось: после того как бесславно завершилась его служба у Пановского, господина в высшей степени деятельного и организованного, агент Сэртэ долго оставался не у дел. Сам господин Пановский бесследно исчез, здание под вывеской польского торгового представительства взорвали неизвестные злоумышленники. Чем мог заняться оставшийся без работы человек, который ничего не умел делать, кроме как следить, вынюхивать, догонять?

Агента Сэртэ заметил и пригрел господин Гарденин, оценивший его профессиональные способности и поручивший ему ответственное дело. Операцию продумали до мелочей. И надо же случиться такому несчастью, что на первом же ее этапе произошел сбой, что на пути посланца князя Салтыкова встретился доктор Коровкин, пропади он пропадом! Но всего предусмотреть невозможно! Самое главное, чтобы не случилось ничего непоправимого, а впрочем, найти выход можно из любой ситуации.

Возвращаясь в двуколке из Сестрорецка, агент Сэртэ еще не знал, что предпримет, и, вдыхая теплый морской ветерок, больше размышлял о Брунгильде. Он вспоминал чудесный святочный день, свою службу в доме князя Ордынского. Закрыв глаза, он представил себе все, что произошло тогда с ним: остановившийся у ворот экипаж, клетку с белым попугаем, потрясающей красоты девушку, которая пленила его воображение и не сочла ниже своего достоинства ласково с ним побеседовать. Неужели он вновь окажется рядом с ней?

Остановив извозчика неподалеку от станции, Сэртэ решил пройтись неподалеку от муромцевской дачи. Уяснить диспозицию и прикинуть, что можно предпринять.

Дачный участок профессора Муромцева со всех сторон окружал яркий желтый забор, отделяющий его от других участков и от проселочной дороги – Прямой улицы, как ее гордо именовали в поселке. Через владения соседей, конечно, имелась возможность тайно пробраться к нужному дому, да что толку – в сам-то дом не войдешь, а Псалтырь вряд ли валяется под открытым небом – на скамейке или в беседке.

Надвинув шляпу на глаза и изображая глубокую задумчивость, Сэртэ рискнул наконец пройтись по дороге, на которую выходила калитка муромцевской дачи. Ни единого взгляда он не кинул в сторону дома, но сумел опытным глазом – боковым зрением – уловить, что на даче полно народу, все заняты какими-то хлопотами, но ни музыки, ни веселых голосов не слышно.

Агент Сэртэ замедлил шаг, когда заметил движущуюся ему навстречу бабу в темном платке, она несла в руках большую глиняную кринку. Молочница, наверное, подумал агент Сэртэ, дачники любят поправлять здоровье парным молочком. Неужели она направляется к муромцевской даче?

Сэртэ остановился и сделал вид, что у него развязался шнурок на ботинке. Он присел и стал с ним возиться, поглядывая время от времени из-под шляпы на толстые лодыжки приближающейся бабы. Она действительно остановилась у калитки и позвала хозяев.

Дождавшись, когда к молочнице подойдет профессорская жена и примет кринку из рук чухонки, Сэртэ медленно поднялся и пошел вперед, стараясь у ловить, о чем говорят женщины, благо на него не обращали ни малейшего внимания.

– Сегодня припозднилась с молочком-то, – сокрушалась чухонка, – простите, барыня. Но все в поселке говорят, что здесь у вас несчастье произошло.

– Да, Марта, неприятный случай, мы все рас– – Я понимаю, барыня, не глупая. И вы, наверное, страху натерпелись – не для бабьих глаз Дракой ужас... Правда, что кто-то застрелился?

– Правда, Марта, но я сама, по счастью, ничего не видела.

– Да кто ж это мог быть? Говорят местные, что офицер какой-то.

– Да, морской офицер. Больше ничего не знаю. Полиция приезжала, разберется. Мы завтра весь день дома будем, никого не принимаем.

Дальнейшее агент Сэртэ уже не слышал. Он удалялся от калитки муромцевской дачи, и женщины, конечно же, не догадывались, какой страшный моральный удар нанесли они своими короткими репликами «случайному» прохожему.

Значит, возле муромцевской дачи застрелился морской офицер? Значит, приезжала полиция? Неужели князь Салтыков? Тогда завтра у полицейских ищеек могут возникнуть подозрения – если не возникли уже. А что, если князь – слабый человечишко, слабый, ненадежный – сообщил в предсмертной записке то, что приведет к большим неприятностям? Впрочем, еще не известно, оставил ли самоубийца записку – профессорская жена ничего о ней не говорила.

В любом случае из завтрашних газет станет ясно, грозит ли что-нибудь той операции, в которой они использовали князя Салтыкова. Следовало вернуться в Сестрорецк и сообщить Гарденину о новых проблемах.

Агент был взволнован. Но он знал, что, несмотря на печальные новости, он придумает, как попасть на дачу профессора Муромцева, – и не позже, чем завтра утром, драгоценная Псалтырь, предназначенная для невесты князя Салтыкова, окажется в руках Сэртэ!

Глава 6

Хотя дачники обрекли себя на временное заточение добровольно, все же каждый из них едва ли не с самого раннего утра ощущал невыносимую скуку. Нет, они, конечно, нашли себе занятия по душе, но сама мысль о том, что выход за пределы дачного участка невозможен, привносила в их занятия постылый дух принудительности.

Доктор Коровкин снова проспал первый завтрак. А проснувшись, не пожелал сразу же вставать с постели. Он протянул руку к столику, на котором лежали пять выпусков журнала «Русское богатство» – он специально захватил их с собой из города, намереваясь вдали от суеты прочитать наконец вересаевские «Записки врача» Многие его коллеги до глубины души возмущались записками, считая их автора бездарным врачом: он открыл всем профессиональные тайны, не задумываясь, что вызовет своими откровениями недоверие к медицине в целом и к врачебному сословию в частности. Доктор же пока еще не имел своего представления о спорном произведении. Теперь он, лежа в постели, открыл первый номер журнала.

Профессор Муромцев уединился в небольшом ланчике с высоким маленьким окошком – там он оборудовал хранилище препаратов, необходимых для ведения опытов над растениями, и держал журналы, в которые вносил записи о ходе экспериментов.

Елизавета Викентьевна вместе с Полиной Тихоновной сидели на веранде, перебирая клубнику и обсуждая возможные способы приготовления варенья. Елизавета Викентьевна рассказывала об увлечении старинного друга семьи Муромцевых профессора Менделеева кулинарным искусством: даже в знаменитом словаре Брокгауза и Эфрона среди многих, заказанных ему статей, посвященных химии и технике, есть и такие, как «Вареники», «Варенье», «Компот».

– Дмитрий Иванович считает, что варенье закисает, когда при варке недостаточно снимают пену или если в ягодах и фруктах остались непроваренные места, куда сахар не попал. У него есть чудный рецепт сухого варенья, может, и нам стоит попробовать его, – улыбнулась Елизавета Викентьевна, продолжая быстро и аккуратно отрывать от красивой сочной клубники зеленые плодоножки. – Фрукты надо вынуть из варенья и дать стечь с них сиропу, а потом сушить. А если еще и обсыпать кристаллизованным сахаром, то получатся обсахаренные фрукты. Из клубники сухого варенья, пожалуй, не выйдет. Она слишком нежная, – огорченно закончила Елизавета Викентьевна.

– Я помню старинный рецепт варенья из крыжовника, царское блюдо, – также не прекращая работы, делилась своими познаньями Полина Тихоновна. – У вас есть посадки крыжовника? Скоро можно будет попробовать. Но рецепт очень сложный. – Она покачала головой. – Крыжовник помещают в муравленный горшок, перекладывают рядками вишневых листьев и добавляют немного шпината и щавеля. А потом заливают крепкой водкой, закрывают крышкой, обмазывают горшок тестом, и ставят на несколько часов в печь. А вынимают ягоды из горшка только на другой день, и начинаются водные процедуры: крыжовник высыпают в холодную воду со льдом, через час перемешивают и кипятят – и так несколько раз. А потом снова купают в холодной воде, откидывают на решето, а уж когда вода с ягод стечет, кладут на льняную скатерть, просушивают как следует, а потом варят... – Полина Тихоновна прекратила перебирать клубнику и призадумалась. – Нет, пожалуй, всех тонкостей кипячения не упомню, но рецепт можно поискать. Варить-то следует, когда крыжовник еще не спелый, зеленый. Но варенье царское. И рецепт старинный. Хотя сейчас надо есть как можно больше свежих овощей, зелени – летние витамины.

– Да мы живем на даче без тонких пикантных блюд, без гастрономических затей. Вместо супов у нас больше окрошка. Здесь хорошо с продуктами, многое на дом местные жители приносят – и молоко, и сметану, и творог, и яйца, и домашнюю живность, не говоря уж о зелени и ягодах. Продукты хорошего качества и по обыкновенным ценам.

– А вы, Елизавета Викентьевна, наводили справки у местного врача или священника, не болели ли хозяева и их животные заразительными, инфекционными болезнями? Главное, чтобы молоко доставляли от здоровых коров...

Старшая дочь профессора Муромцева ходила по веранде, в распахнутые окна которой лился с улицы упоительный поток летних запахов, и почти не прислушивалась к разговору хозяйничающих дам. Брунгильда недавно закончила свои музыкальные экзерсисы и теперь размышляла, чем бы ей заняться. Стоит ли присоединяться к перебиранию клубники? Она подошла к стоящему на табурете граммофону и провела ладонью по блестящему металлу раструба. Потом безымянным пальчиком проверила остроту иголки, созданной для извлечения звука. Как жаль, что сегодня не сможет прийти граф Сантамери!

Мысли ее побежали в сторону от поваренных проблем. Правду сказать, графа нельзя назвать таким уж неотразимым красавцем. Хотя иногда, глядя на него, Брунгильда думала, что на таких широких плечах, выразительно сужающихся к тонкой талии, очень неплохо смотрелся бы кавалергардский мундир. Рост у графа, конечно, средний, но все-таки француз производит впечатление личности значительной, пожалуй, в нем чувствуется военная выправка. Странно – человек он вроде бы обычный, чуть ли не торговец. Как поняла Брунгильда из лапидарных и уклончивых объяснений Рене, он владел производством, связанным с изготовлением су кон. Впрочем, не важно. Сам граф и не должен на всех перекрестках рекламировать свои товары и вести беседы о технологии и материалах, для коммерции у него есть управляющие и специалисты. Похоже, здесь, под Петербургом, в дачном местечке, граф хочет отдохнуть от своих деловых проблем – размышляла старшая профессорская дочь. Развлечься, провести время в приятном обществе малознакомых или вовсе не знакомых людей. Благодаря своему титулу, богатству, мотору и приятной внешности он не имеет недостатка в людях, готовых скрасить его одиночество. Те же обстоятельства, возможно, заставляют воспринимать его миловидность как странную красоту. Высокие скулы с темным отсветом из-под кожи, тщательно выбритой и благоухающей, крупные черные кольца жестких волос, спускающихся по шее на белый стоячий воротник, непроницаемо черные глаза... Романтический образ располагал к мечтам, но граф, кажется, не выходил за рамки обычной галантности – и Брунгильде было немного обидно. Неужели в его вкусе такие дурно воспитанные девицы, как Зизи? Нет, конечно, она милая и простая, но все-таки... Что же связывает его с декадентской певицей? И почему он не остался с Зизи в Сестрорецке?

Брунгильда решила пойти к сестре и обсудить с ней странности поведения соседа.

Мура лежала в гамаке, привязанном к черемухе и березе, возле которой устроился преданный Пузик. Высунув язык, он внимательно следил за хозяйкой одним глазом, полуприкрыв другой. На коленях Муры лежала раскрытая книга.

– Что ты читаешь, Машенька? – поинтересовалась Брунгильда.

– "Историю города Афин в средние века". Как мне их жалко! Я чуть не плачу, когда читаю, что на развалинах греческой столицы пасли коз и греки забыли своих античных философов и поэтов. Даже Гомера!

– А мне казалось, что Гомера помнили во все века, – растерянно ответила Брунгильда.

– В том-то и дело, что нет. Просто чудо, что вопреки темным векам это сокровище – гомеровские поэмы! – до нас дошло.

– Как тебе не скучно копаться в такой пыли и плесени, в душном средневековье? – удивилась Брунгильда. – В мире столько интересного!

– А там, в древней пыли, интересного еще больше, – возразила Мура со странным значением и поспешила переменить тему. – Как ты думаешь, сестричка, а наш Петя не социалист?

– О Пете я не думала, – призналась Брунгильда. – А вот наш сосед мне кажется странным.

– Ты говоришь о Рене? – лукаво уточнила Мура.

– Да, о нем. Он немножко похож на камердинера Зизи.

– Да ты что? – возмутилась Мура. – Он же граф и просто сопровождает Зинаиду Львовну.

– Что и странно. Мне кажется, он не влюблен в нее.

– Мне тоже так кажется, – согласилась Мура. – Интересно, что их связывает?

Брунгильда ничего не ответила, потому что увидела у калитки молочницу Марту.

– День добрый, милые барышни, – обратилась к ним чухонка. – Не беспокоят ли вас на даче мыши или крысы?

– Мышки есть, – подтвердила Мура, – а вот крыс пока не видела.

– Спросите у маменьки, не надо ли мышей потравить, а то за лето разведутся, спасу не будет. Ныне по дачам ходит мастер этого дела – могу прислать.

Мура поднялась со скамейки и пошла в дом – сообщить матери о возможности избавиться от мышей. Елизавета Викентьевна позвала профессора.

– Все чудодейственные средства против мышей – ловкое шарлатанство, – мрачно проворчал Николай Николаевич, – знаю я этих мастеров.

Но в конце концов сам вышел к чухонке. Переговорив с ней, махнул рукой: пусть уж придет – если пользы не будет, так и урон для семейного бюджета невелик, да и день пройдет с пользой. Никто не знал, что суровые реплики профессора являлись искусной маскировкой: уважаемый ученый панически боялся мышей, и минувшая ночь оказалась для него сущим адом – в доме раздавались какие-то шорохи и неприятные звуки, наводящие на мысль о полчищах серых хвостатых тварей. Единственная просьба профессора заключалась в том, чтобы чухонка привела мастера самолично.

Мура поняла, что отец опасается, как бы под видом борца с мышами в дом не пробрался ловкий репортер.

Еще с час девушки посидели на скамейке, болтая о том о сем в ожидании мышемора. По направлению к станции проехал мимо на велосипеде Прынцаев – он приветственно помахал девушкам обеими руками, оторвав их от руля. Потом он послал воздушный поцелуй и прокричал:

– Я на станцию, за газетами, ждите меня.

Вообще, Прынцаев готовился к велопробегу, он состоял в числе организаторов предстоящих соревнований, и свободного времени у него оставалось мало. Барышни не сомневались, что Прынцаева придется ждать с газетами довольно долго, – по дороге у него наверняка возникнут какие-нибудь неотложные дела.

Удивило девушек, что мимо дачи прошел студент Петя, даже не подумав зайти, – похоже, он возвращался с железнодорожной станции, в руках у него был конверт. Петя смущенно кивнул барышням, быстро спрятал конверт в карман тужурки и резко ускорил шаг.

– Странно, – заметила Мура, – кажется, он надеялся, что мы его не увидим. С кем же он переписывается? Неужели с невестой?

– Если ты думаешь, что он социалист, – сказала серьезно Брунгильда, – то, скорее всего, он переписывается с товарищами по партии.

– Да, – засмеялась Мура, – самый безопасный способ – пользоваться обычной почтой, на которую никто не обращает внимания. Если, конечно, ее не перлюстрируют.

Солнце стояло почти в зените, пронизанный хвойным ароматом воздух повис недвижно, хотя временами слегка и дрожал. Девушки ощущали на лбу и щеках легкое покалывание – сквозь листву пробирались горячие солнечные лучики, весьма чувствительно обжигающие, стоило только посидеть пять минут в одном положении. Барышни обеспокоились, что из-за ультрафиолета кожа на лице потом зашелушится, и уже собрались идти в дом.

Но тут к калитке подошла Марта в сопровождении мужичка в серой рабочей блузе. Несмотря на жару, на лоб он надвинул порядком засаленный картуз, нижнюю часть его лица закрывал бывший когда-то белым платок.

– Принимайте мастера, – засмеялась чухонка, – едва уговорила, так занят – нарасхват...

– Мир вашему дому, – проговорил едва слышно мужичок, не поднимал головы, переминаясь с ноги на ногу и придерживая рукой висящую на плече внушительную суму.

Он даже не взглянул на Муру, стоящую у калитки, прошел около сидящей на скамье Брунгильды, как мимо пустого места.

«Точно не репортер, – с облегчением подумала Елизавета Викентьевна, наблюдая явление мышемора, – видно, его ничто не интересует, даже мои девочки».

Мужичонка поднялся в сопровождении барышень на веранду и, не поздоровавшись, буркнул сквозь зубы, изучая пыльные носы своих сапог:

– Откуда начинать-то?

– Глаша! – кликнула хозяйка. – Глафира! Проводи человека в комнаты!

Недовольная Глаша, брезгливо осмотрев замызганного мастера с головы до ног, повела его в комнаты хозяев.

В гостиной Глаша, прислонясь к дверям и скрестив руки на груди, с досадой наблюдала за мышемором – он ей казался неприятным. Кроме того, из-за него ей пришлось бросить все домашние дела – а их накопилось немало. Она смотрела, как мастер открывал свою суму, как доставал из нее пустую жестянку, коробку и бутылку, как разводил в жестянке дурнопахнущую смесь, добиваясь того, чтобы она стала достаточно густой. Потом он быстро скатывал небольшие шарики, обваливая их в порошке, похожем по запаху на зубной, мятный... После обошел все комнаты и под присмотром подобревшей Глаши, увидевшей, что дело не займет много времени, разложил шарики по углам и под мебелью.

Наконец он закончил работу, и Глаша уже собиралась поблагодарить его и выпроводить, но тут у него вновь прорезался голос, искажаемый грязным платком, свисающим с носа:

– Книги и журналы есть в доме? Несите все сюда, надо их тоже засыпать порошком. Мышки любят устраивать себе норки в мудрых книжках, тем и спасаются от всякой отравы. А мы их обманем.

Горничная принесла несколько книг, находящихся в доме, и старые газеты. Она не забыла и про лабораторные журналы профессора, и про книгу Грегоровиуса, с которой обычно не расставалась Мура. Свалив все на стул перед мышемором, Глаша остановилась, уперев руки в бока.

– Нехристи, вижу, живут здесь, – пробормотал человек в картузе. – И прислуга такая же. Ни одной книжки духовной.

Глаша вспыхнула, удалилась в свою комнатенку и вынула из-за иконы Псалтырь. Вернувшись и положив ее поверх Грегоровиуса, она с достоинством произнесла:

– Все, заканчивайте, еще во флигель надо идти.

– Сейчас, сейчас, – ответил мышемор, наклоняясь над грудой книг, – сейчас пересыплю все порошочком, да надо бы, чтобы полежало все денек под рогожкой какой-нибудь. Не сыщешь ли, милая, пока я их здесь, у стеночки в уголке, устрою?

Глаша вышла и через минуту принесла рогожку, которой и прикрыли пересыпанные чудодейственным ядом книжки и газеты.

Затем горничная вместе с мышемором появилась на веранде, где уже сидел доктор Коровкин, решивший наконец попить чаю да заодно и отвлечься от возмутительного Вересаева, передохнуть.

– Нет, он играет на руку социалистам, – говорил Клим Кириллович хозяйке дома, тетушке и профессорским дочерям, которые слушали его заинтересованно и доброжелательно. – Отдает ли себе в этом отчет господин Вересаев? Такие книги душу гнетут и заставляют опускать руки в бессилии. Все мрачно, все абсурдно, все напрасно.

Уловив паузу, Глаша обратилась к хозяйке:

– В комнатах все сделано, не надо ли и во флигеле отравы разложить?

– Нет-нет, – вместо хозяйки быстро ответил доктор Коровкин, – ни в коем случае. Там мышей нет. Во всяком случае, я их не слышу.

В то время как Елизавета Викентьевна рассчитывалась с мышемором, на веранду вышел профессор, заявивший, что запах мятного зубного порошка ему кажется вполне приятным. Муре показалось, что отец таким образом выражает свое скептическое отношение к чудодейственной отраве. Но мышемор словно не услышал слов профессора, слегка поклонился, не поднимая ни на кого глаз, и вышел из дома. Он медленно спустился по ступенькам и направился по дорожке к калитке, затем, выйдя на дорогу, не спеша удалился, вероятно к следующим клиентам.

– Конечно, российская медицина еще далека от идеала, – продолжал доктор Коровкин, – но, мне кажется, он намеренно сгущает краски – зачем? Что – у нас нет прекрасных специалистов? Что – никак по-другому нельзя решить проблемы организации лечения населения? Только путем беспощадной критики? Ведь она не прибавляет денег в земских больницах, не прибавляет. Верит ли он вообще в возможности лечить болезни, распознавать их? Верит ли он в медицину? Следует ли так обнажать перед непосвященной публикой профессиональные промахи и беспомощность врачей, естественную в ряде случаев? Заражать читателей своим медицинс