КулЛиб электронная библиотека 

Трансфинитное искусство [Владимир Слепян] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Научная редакция и вступительная статья: Евгения Кикодзе

Составление и подготовка текста: Надежда Гутова, Евгения Кикодзе

Перевод с французского: Мария Лепилова

Перевод с испанского: Яна Забияка

На обложке: Фотографии акции группы «Гальот». Барселона, площадь Каталонии, 24 сентября 1960

Владимир Слепян — Эрик Пид. К попытке постоянного становления


Владимир Слепян. Около 1957.


Художественная деятельность сопротивляется сравнительным оценкам, её трудно измерить, восемь лет — это много или мало? И совсем не информативен количественный анализ материального наследия: пятьдесят или пятьсот полотен не свидетельствуют о значимости автора. Хотя, если картин осталось только три[1], невольно напрашивается вопрос: а что случилось? Художник умер в юности, коллекция сгорела или же имя его и всё наследие постигло забвение?

В нашем случае неверно ни первое, ни второе, ни третье. Владимир Слепян (Эрик Пид) прожил довольно насыщенную жизнь длиной в неполных 68 лет, его имя всегда фигурировало в рассказах современников, а с появлением интернета — встречается как в русском секторе, так и в латинском: его вспоминают художники, искусствоведы, слависты, режиссёры, актёры, философы.

Жизнь и творчество Слепяна — это пример особенной, насыщенной художественной деятельности, разделённый как по видам творчества, так и по годам. Первые восемь лет Слепяна как живописца приходятся на Москву, Париж и Барселону, затем, после паузы в десять лет, он начинает писать. Из опубликованного на французском — текст «Сукин сын»[2], и стихи[3]. Затем, после ещё десяти лет забвения, во время которого он меняет имя на Эрик Пид, он начинает сотрудничать с театром, создавая фотографические полиптихи.

Однако «выгрызая» периоды социальной и художественной активности, подходящие по параметрам профессиональной деятельности, можно получить отдельные не стыкующиеся пазлы. Для понимания некоей общей идеи, проекта, вызова, который объединяет эти творческие фрагменты, необходимы другие события из биографии.




Родители Владимира Слепяна, Лев Владимирович и Цецилия Михайловна. Минск, 1920-е.


Владимир Львович Слепян родился в семье коммуниста первой волны, выполнявшего в ранние годы советской власти международные миссии и погибшего в мясорубке 1937-1939 годов. В дошкольном возрасте он вместе с родителями много путешествовал: Прага, Милан, Хельсинки, Каунас, пляжи Средиземного моря — вот лишь некоторые временные остановки этого счастливого европейского детства, которое закончится с арестом отца. Когда началась война, мать отправляет его с родственницей, мачехой племянников, в эвакуацию; доехав до Свердловска, та помещает его в детский дом, откуда через некоторое время Слепян сбегает и после скитаний возвращается к матери в столицу сам, на перекладных, что для 12–13-летнего подростка было, конечно, серьёзным испытанием.


Владимир Слепян. Москва. Трубная, 25. Около 1933.


Владимир Слепян с папой Львом Владимировичем. Хельсинки, 1934


[Из воспоминаний Натальи Слепян, сестры Владимира Слепяна:] В Минздраве [родственница] получила направление на Урал, кажется, в Свердловск. Она уговорила маму, что для всех будет лучше, если она возьмёт и Володю. Маме эвакуироваться было не с кем: она нигде не работала. Очень быстро [родственница] поняла, что с четырьмя детьми она не справляется, отдала Володю в детдом, откуда он и бежал. После скитаний попал в колхоз, где его приютили. И вдруг в один прекрасный день прочёл в газете, что его ищут через Всесоюзный розыск. Испугавшись, что снова вернут в детдом, сбежал из колхоза и начал добираться домой. Несколько раз попадал в милицию (отлавливали бездомников), сбегал и оттуда. И однажды на каком-то вокзале залез в поезд, идущий в противоположную сторону, и оказался в Сибири... Обратно брат добирался около полутора лет. Самым тяжёлым был участок на подъезде к Москве. В те времена в Москву пропускали только по особому разрешению.Тут Володе помог офицер, ехавший в Москву. Когда появлялся контролёр, офицер прикрывал Володю, залезшего под лавку, ногами и полами своей шинели. Так и довез его до Москвы. День его возвращения хорошо помню.

Это, может быть, весна 43-го. После обеда, сумерки, я гуляю одна, детей нет. У меня совок или небольшая лопатка. Сплошные лужи. По асфальтовой дорожке, проходящей вдоль трёх подъездов нашего корпуса, идёт сосед Виктор Сорокин, сын профессора Сорокина, арестованного в одну ночь с моим отцом. Он ведёт за руку мальчишку, одетого в женские нижние голубые штаны с резинкой под коленом и тёмную полосатую кофту, трудно понять мужскую или женскую. Сорокин спрашивает меня, дома ли мама и, почти не отрываясь от строительства, я говорю: да. И тут же принимаюсь за работу дальше. И в этот момент я соображаю, что мальчишка, которого вёл Сорокин, мой брат. Я бросаю свою стройку и бегу домой.

В последующие дни, когда немногочисленные не эвакуировавшиеся соседи приходят к нам послушать рассказ Володи, я сижу у него на коленях, обняв за шею, и реву. Когда меня спрашивают плачу ли я от того, что мне жалко Володю, я отвечаю: «Нет, мне просто страшно».


Наталья Слепян, 2,5 года, и Владимир Слепян, 10 лет. Лето 1940 года.


Таким образом, все детские годы Владимира Слепяна заполнены передвижением — сначала лёгким и благополучным, «райским», затем — опасным, инфернальным. Московская квартира, в войну превращенная в коммунальную, — точка пересечения этих пространств.

[Из воспоминаний Натальи Слепян:] Квартира № 37 в доме 25 на Трубной улице была куплена родителями. Это был кооперативный дом, и жильцы там были соответственно выше стандартного уровня. 37-й год хорошо прошёлся по дому: почти не было квартиры, где бы кто-то не был арестован. Дом, в каком году не знаю, перестал быть кооперативным. Произошло это до ареста отца. В квартире были три комнаты, коридор-прихожая, кухня, ванная и два балкона. Один балкон из кухни, второй — из одной из комнат. После ареста папы у нас осталось две комнаты. Одна, самая маленькая в квартире, с балконом и вторая, побольше. Между этими, нашими комнатами, была самая большая комната, в которой появились соседи.

Слепян учится сначала в средней, затем — в художественной школе. После окончания школы его влечёт математика — попробовав учиться в Москве, он переезжает в Ленинград, знакомится со скандальным (последователь Кончаловского!) Олегом Целковым, бросает математику, берет натюрморты Целкова и привозит их в Москву, устраивая просмотры в своей комнате в квартире на Трубной.


Владимир Слепян в Московской средней художественной школе (крайний слева в первом ряду на обеих фотографиях). Около 1947–1949.


В разреженном пространстве обескровленной страны в середине 1950-х годов передвижения Слепяна становятся челночными: сам не занимаясь живописью, он посещает художников и знакомит людей искусства. Это и художники авангарда начала столетия, такие, как Р. Фальк, Н. Удальцова, Д. Бурлюк, режиссёры А. Довженко, С. Юткевич, молодые новаторы: в Ленинграде это Целков и чета Михновых-Войтенко, а в Москве — Юрий Злотников, Борис Турецкий, Игорь Куклес, Олег Прокофьев, Игорь Шелковский, композитор Андрей Волконский.


Владимир Слепян. Ленинград. 1955.


Этот круг очень отличается от других московских художественных сообществ, ищущих свои пути в современное искусство, скажем, лианозовцев или белютинцев. На Трубной собираются «западники» — Волконский и Прокофьев так же, как и Слепян, родились и провели детство за границей.

Компания слушает музыку, обсуждает выставки. В ГМИИ им. Пушкина открывается выставка Пикассо[4], в рамках которой показывают документальный фильм А. Ж. Клузо «Таинство Пикассо». Клузо снимает его в совершенно неожиданной манере, вынуждая художника писать в ограниченное время прямо «на камеру». Для этого он ставит между Пикассо и камерой подрамник, на котором вместо холста — стекло. Минимум комментариев, лишь короткие реплики — весь фильм проходит в наблюдении за кистью художника, искусство онлайн, как бы сейчас назвали. Пикассо пишет сначала один образ, затем закрашивает его, меняет контур, подрисовывает, и на экране предстает череда разных изображений. В финале Пикассо говорит, что произведение само по себе — лишь условная точка в творческом процессе и зависит лишь от того, когда художник решит остановиться.

Юрий Злотников (слева) и неизвестный. 1950-е.


Фильм впечатляет художников едва ли не больше самой живописи — Прокофьев отыскивает кинокамеру и снимает, подражая Клузо, процесс рисования на полупрозрачной бумаге. А Слепян приобретает в магазине медицинских инструментов какой-то станок, может быть, стоматологический, где был зажим, позволяющий удерживать холст или бумагу в пространстве, меняя угол. И начинаются «сеансы одновременной живописи», в которых используется что-то от увиденного в фильме Клузо, что-то — от игры в четыре руки на рояле.


Кадры из документального фильма режиссера Анри-Жоржа Клузо «Таинство Пикассо» (1955).


Вечером, как заговорщики, мы собирались в полутёмной комнате. Володя натягивал лист бумаги — я думаю, что он был промасленный, — и при сильном освещении можно было видеть, что происходит на двух сторонах. Вот один человек проводил какую-нибудь линию, штрих, рисовал какую-нибудь форму. И затем, как в игре, это подхватывал следующий — тот, кто сидел с противоположной стороны... Иногда на этих сеансах для настроения игрался какой-то холодный джаз[5].

Юрий Злотников рассказывал, как во время сеанса одновременной живописи со Слепяном у него родилась идея «сигналов», которую он впоследствии назовёт «Сигнальной системой». Обстоятельства были весьма драматичны: Слепян уже планировал отъезд за границу, а среди зрителей находилась Варя Турова, девушка, за которой Слепян в тот момент ухаживал. Она нервничала, её настроение Предалось Владимиру, который был подавлен, и тогда Юрий Злотников провёл резкую ломающуюся линию, после чего Слепян воскликнул: «Как ты угадал мое настроение!»

Последние месяцы пребывания в СССР Владимир Слепян нашёл в своей жизни (как он писал впоследствии сестре) — Софью Финкельштейн, в замужестве взявшей фамилию Михнова-Войтенко. У Слепяна родился план найти и для неё фиктивный брак с тем, чтобы она смогла покинуть страну и воссоединиться с ним в Париже. Поиском различных вариантов Слепян занимался до 1963 года, передавая информацию через друга, слависта Жоржа Ниву.

[Наталья Слепян так описывает события:] Соня несколько лет жила в Москве. Жорж Нива однажды встретился с ней в Третьяковке и передал ей на словах где и с кем, из очередных вариантов фиктивного брака, ей надо встретиться. Передавать письма было слишком рискованно в те времена. Мы тоже получали письма по схеме: Тель-Авив (мамин родной брат) — Вильнюс (мамин троюродный брат) — мы. И так и отвечали, в обратном направлении. Последний раз, после того, как Соня вернулась в Ленинград, где и с кем встретиться, к ней ездил передавать Данин отец [первый муж Натальи Слепян]. Было это в сентябре 1963 года. Тогда Соня сказала, что она разуверилась в такой возможности выбраться из Союза, и больше не будет ни с кем встречаться.

Но, несмотря на эмоциональную напряжённость личной жизни, живопись, которую в конце 1956 года начинает делать Слепян, носит интеллектуально-рассудочный характер. Слепяна интересует абстракция, которую вначале он намеревается создавать за счёт конфликта разных материй:

У меня, — говорит, — будет что-то такое металлическое, железное, никелированное. И вот эта вот машина, она будет пробивать что-то живое, растекающееся. Это будет яичный желток. Вот две субстанции такие[6].

В 1956 году Слепян встречается с Давидом Бурлюком[7], приехавшим в Москву после длительного отсутствия. По свидетельству Шелковского, Бурлюк рассказывает об абстрактном экспрессионизме Джексона Поллока, о краске, разбрызгиваемой по поверхности картины, по которой бегает художник[8]. Как повторить это в пространстве жилой комнаты, на сравнительно небольшом холсте? Слепян использует, по воспоминаниям друзей, велосипедный насос (хотя на фотографиях виден сложносоставной агрегат из насоса и пылесоса), чтобы восполнить мускульную силу электрической энергией, набирая краску и выплескивая её трубочкой на холст. В это время его посещают мысли о необходимости изменить статичный формат картины. Слепян мечтает о живописи на капроне, которая могла бы растягиваться для экспонирования, а после храниться в спичечном коробке[9].


Владимир Слепян на фоне своих картин. Около 1957.


Владимир Слепян. Около 1957.


В 1956 и 1957 годах, дважды, СССР посещает Даниэль Кордье[10], участник Сопротивления, решивший после войны заняться искусством, и с этой целью открывает во второй половине 1950-х три галереи: в Париже, Франкфурте и Нью-Йорке. Не имея большого опыта и специального образования, Кордье руководствуется интуицией и ориентируется на французскую художественную ситуацию предыдущего десятилетия, где важную роль играют такие фигуры, как Жан Дюбюффе и Андре Бретон. Таким образом, ближе всего Кордье была идеология ар брют, которая сформировалась под влиянием сюрреализма с его любовью к непрофессиональному искусству, детским рисункам и творчеству душевнобольных. Эстетическая позиция Кордье определялась термином cabinet de curiosites (коллекция, собранная любителем редкостей, кунсткамера).

Сегодня подобные предпочтения часто подвергаются критике, особенно во Франции, как проявление непрофессионального «колониального» вкуса. Но на фоне жёсткого пропагандистского академизма, поддерживаемого оккупировавшей Францию Германией, ар брют, конечно, воспринимался течением прогрессивным и антифашистским.

В России Кордье руководился этой же логикой — изумляясь помпезной анахроничности[11], он ищет художников-антиакадемистов с уклоном в этнографию, сюрреализм, метафизику. Окажись он на пару лет позже в мастерской Дмитрия Плавинского, он бы нашёл то, что искал. Но Волконский приводит Кордье к авангардистам, «заточенным» на современность, американскую культуру, додекафонию Шёнберга, кибернетику — и тот находит там Слепяна. Во второй визит, во время Фестиваля молодёжи летом 1957 года Слепян передает ему свои холсты в рулоне.

Работы, которые увёз Кордье, были, по всей вероятности, те cамые, что Слепян показал за пару месяцев до фестиваля на выставке в МГУ на Ленинских горах, только что отстроенном, где велась подготовка к встрече иностранных гостей и были организованы секции живописи, поэзии, танцев и т.п. Владимир Слепян принимает участие в первой выставке секции живописи в помещении физфака.



Мастер-класс Харри Колмена. Москва, Фестиваль молодежи. Июль 1957. Фото Лолы Лийват.


Слепян появился перед самым открытием, занял целую стену и весь огонь отвлёк на себя [...] Высокий худой красавец с горящим взором. Картины были довольно большие, яркие, маслом — довольно представительно на фоне нашей и студийской графики с акварельками.

В общем, они были скорее надуманные, с интересными названиями — «Двадцать минут под водой» (в честь фильма Кусто, но без рыбок и кораллов), «Интеграл Лебега», «Ковёр Серпинского» — автор только что бросил мехмат. Какая затравка для шумной дискуссии! На обсуждение выставки я привела маму [...] Один товарищ принёс собственную картинку. — «Вот, — сказал он, — я вчера посмотрел эти картины [Слепяна] и вечером решил сделать что-нибудь в этом роде. Конечно, это не так ярко, но если бы у меня были настоящие краски и холст, получилось бы не хуже...» (два главных аргумента — «так каждый нарисует» и «никто этого у себя не повесит»). Мама выступила. «У абстрактного искусства, — сказала она, — есть свои законы и своя логика, понятий цвета и композиции никто для него не отменял, и если молодой человек думает, что достаточно наляпать свою пятерню — значит создать произведение искусства, он заблуждается, и никакие профессиональные краски ему не помогут. А картины Владимира Слепяна, с точки зрения художника — замечательные». Публика была в восторге[12].

По словам Н. Доброхотовой-Майковой, Слепян появился в секции ещё лишь один раз, с невестой, полькой Басей (Касей?)[13]. В апреле 1958 года он уезжает в Польшу, проводит там около года, а в 1959 году оказывается в Париже.

Работы, которые остались в Москве после отъезда Слепяна, были сделаны уже после лета 1957 года. На фестивале, вероятно, произошло знакомство Слепяна вживую с техникой абстрактного экспрессионизма — её продемонстрировал английский художник Харри Колман в открытой мастерской в одном из павильонов[14], построенных для выставки современного искусства из тридцати стран в парке Горького. Во всяком случае, работы, оставшиеся в Москве, как, например, «Наука» из Третьяковской галереи, сильно отличаются от тех, что видны на фотографии, лёгкостью, изяществом, гармоничной цветовой гаммой.


Владимир Слепян. Абстрактная композиция («Наука»). Холст, масло. 110*100,5 см. 1958. Государственная Третьяковская галерея.


Слепян в московский период демонстрирует приёмы лирической абстракции, которая тоже присутствовала на выставке в парке Горького. Но, думается, абстрактный экспрессионизм с движением художника вокруг холста, дриппингом, разливанием краски по поверхности, занимал воображение художника больше всего.

Непрестанное перемещение, которое сопутствовало Слепяну всю до-отъездную жизнь, способствовало его личностному и эстетическому становлению. Разделять искусство и жизнь, относиться к искусству как к профессии казалось нелепостью. И что, как не абстрактный экспрессионизм, где произведение неотделимо от жеста художника, могло бы лучше соответствовать этому ощущению синтеза жизни, движения и творчества, непрестанного становления и обретения подлинности момента через художественный жест? Думается, что в Париж Слепян приезжает уже со сформированным ощущением того, что хочет делать как художник. И несмотря на то, что Даниэль Кордье, обещавший ему приют, встретил его неласково: «Он мне дал ключ от шамбр-де-бон... Вот, — говорит, — вы можете жить месяц, а потом чтобы я вас не видел и не слышал!»[15] — тем не менее в течение четырех лет Владимир Слепян продолжает развивать свои идеи, сочиняя тексты и находя сподвижников, как об этом свидетельствует исследование профессора университета в Жироне Марии-Жозеп Балсак.

* * *
Момент, когда Слепян прекращает заниматься живописью, оставляет искусство для того, чтобы обустроить свою жизнь — наверное, 1963 год. Примечательно, что к этому времени объединение, к которому логично было бы присоединиться Слепяну во Франции — новый реализм — уже распущено, а его основатель, Ив Кляйн, скончался. Совсем скоро в Париже заявит о себе группа BMPT (Buren, Mosset, Parmentier, Toroni), которая в борьбе с экспрессивностью и художественностью достигнет совсем нового рубежа в завоевании «нулевого» уровня субъективации произведения искусства — граничащего с полиграфической анонимностью. К закату движется «Флуксус», а Клемент Гринберг уже написал свой известный текст «После абстрактного экспрессионизма», где отказывает в актуальности спонтанному художественному жесту.


Владимир Слепян. Без названия. Холст, масло. 120*110 см. 1957–1958. Частное собрание.


Реакция Слепяна в отходе от практик абстрактного экспрессионизма была более чем современна, кроме того, повседневная жизнь в столичном городе диктовала свои законы, и Слепян возвращается к тому, чем он зарабатывал в первое время после эмиграции, он открывает переводческую контору. Период благосостояния продолжается примерно до конца 1970-х годов. Когда в 1976 году эмигрирует и оказывается в Париже Игорь Шелковский, Слепян, по его словам — на вершине финансового благополучия и на вопрос об успехе отвечает, что заставил свой мозг придумать, как можно получать деньги, не тратя на это своё время.

Он начинает литературное творчество, и его рассказ «Сукин сын», ставший известным благодаря анализу Ж. Делёза и Ф. Гваттари[16], думается отражает именно эту ситуацию «встраивания» в общество и подчинение себя социальным правилам, которые Слепян сам испытал, перейдя от свободного творчества к предпринимательству. Этому рассказу, по свидетельству его друга в те годы режиссёра Филиппа Брюне, предшествовало более крупное произведение, «Первая книга короля бриллианта», созданное в семи рукописных экземплярах, два из которых хранятся в США: в библиотеке Дартмундского колледжа и в библиотеке Мичиганского Университета[17].

Однако до знакомства с Филиппом Брюне и театром «Демодок», который он возглавлял, проходит полоса жизни, совершенно тёмной — помощник, ведущий все дела по конторе[18], бросает Слепяна, начиная собственный бизнес. Финансовое положение оказывается катастрофическим, невозможно заплатить налоги.

Вот тогда появляется псевдоним, Эрик Пид, то есть Э. Пид, образованное из имени Эдип, чья слепота созвучна фамилии Слепяна[19]. Эрик Пид скрывается[20] — приехавшая в 1981 году в Париж его сестра с трудом разыскивает его, он встречается только в кафе, подтверждает Шелковский, и бедствует. Валентин Воробьёв достаточно едко рассказывает, как Слепян продавал тетрадки с французскими стихами в кафе Le Saint-Germain за десять франков, спрашивая посетителей: «Qui veut de la poesie?»[21] Слепян практически не общается со сложившимся к этому времени кругом советских эмигрантов, за исключением Игоря Шелковского.

Тем не менее в первой половине 1980-х (до 1984 года) Слепян-Пид предпринимает поездку в Италию, в Турин, город, где провёл Ницше свои последние месяцы перед наступившим безумием — гуляя, разглядывая памятники, рассылая письма, в которых катастрофа сначала предсказывается философом, а затем и проявляется во всей своей разрушающей мощи. Где и как после своего путешествия в Турин Слепян-Пид познакомился с выдающимся французским режиссёром-документалистом Жаном Рушем, неизвестно. Но, как утверждает Филипп Брюне, именно рассказ Слепяна о поездке по следам Ницше вдохновил режиссёра на создание «Энигмы» — квази-документального фильма, где роль Слепяна, философа-последователя Ницше, исполняет Фило Брегстейн. Жан Руш с компанией молодых итальянских режиссёров снимает фильм в стилистике незавершенности, как подготовку некоего сценария, «открытую» работу, живущую собственной жизнью[22] — это согласуется с ранними «трансфинитными» манифестами Слепяна не только по идее, но и по коллективной форме всеобщего участия.

Однако идеи спонтанности, энергии, непрерывного становления, которые в 1960 году художник формулирует в сциентистском духе, ныне он исповедует в ницшеанском, дионисийском смысле: как единение с природой, с потоком жизни, не знающем преград и подчинения. Стремление к конкретности и определённости есть признак несостоятельности, невозможности принять свободу, которая заключается в вечном созидании-разрушении.

Другом и собеседником последнего десятилетия жизни Эрика Пида становится Филипп Брюне, молодой профессор древнегреческого и одновременно режиссёр театра, специализирующегося на древнегреческой литературе, «Демодок» (Сорбонна). Знакомство состоялось в университетской столовой, там же проходили в дальнейшем многие встречи и дискуссии. Будучи не только режиссёром театра, но и автором пьес, ставящихся в нём, Брюне в тот момент пишет трагедию «Когда Агамемнон?», в которую включает эпизод из неопубликованной книги Слепяна-Пида «Первая книга короля бриллианта» — оду императору, которую декламирует мальчик Патрис.


Фотографии к полиптиху INCIPIT TRAGOEDIA: VARIATION IV (вверху) и VARIATION V.


Для Слепяна-Пида общение с Брюне оказывается необычайно живительным: он возвращается к неопубликованному произведению и пишет к нему многостраничное «Введение», а также с помощью знакомого художника и фотографа Ли Ван Цьена делает постановочные фотографии, из которых в дальнейшем создает полиптихи, посвященные различным сценам из пьесы Брюне, называя их «Дионисийскими вариациями». Все они сняты в Сорбонне, в классицистических арках, и по композиции напоминают картины Возрождения. Иногда параллели очевидны, как, например, в полиптихе VARIATION III: INCIPIT TRAGOEDIA, где изображены Филипп Брюне и Слепян-Пид в позах и жестах повторяющих Платона и Аристотеля из «Афинской школы» Рафаэля[23]. На одной из фотографий был запечатлен и Игорь Шелковский (см. с. 133).

Та форма дружеских посвящений, которую избирает Слепян-Пид для своих вариаций, кажется далекой от классической интерпретации дионисийского начала в культуре, здесь нет, конечно, ни следа первобытного хаоса, вакхического восторга, экстатического опьянения. В то же время в этих постановках важна игра, разрушающая знакомые роли, деперсонализирующая участников, превращающая реальные отношения в символические жесты. На некоторых фотографиях появляются дополнительные детали: глаза и лоб Слепяна-Пида, обнажённая женская грудь (см. с. 30). Эта последняя фотографическая серия напоминает музыкальный концерт, где за конвенциональной внешностью оркестрантов подразумевается нечто невидимое на фотографии — собственно, музыка, страсть, ликование, невесомая пьянящая материя. Почувствовав, что рождение этой энергии, обозначенной им когда-то «трансфинитностью», произошло вновь, Слепян-Пид стремится к её распространению, к публичности — в этот момент он оставляет театр, к сожалениям Брюне, и начинает развешивать свои фотографии в знакомых кафе.

Он успел повесить лишь несколько до фатального инфаркта.

Евгения Кикодзе, август 2018

***
Евгения Кикодзе (р. 1967), искусствовед, критик, куратор.

В 1989 г. окончила Московский Государственный университет, отделение истории и теории искусства. Живёт и работает в Москве.

Её профессиональный опыт включает лекции по истории современного искусства в МГУ, ВШЭ и Школе Родченко.

Являлась художественным руководителем фонда «Современный Город», галереи Гельмана, резиденции «ШаргородРафинад», Фонда Владимира Смирнова и Константина Сорокина.

С 2013 г. руководит отделом «Современная Москва» Музея Москвы.

За последние 15 лет курировала более 30 выставок в России и за рубежом.

В 2013 г. инициировала в сотрудничестве с Фондом Владимира Смирнова и Константина Сорокина и Московским музеем современного искусства конференцию «Владимир Слепян (Эрик Пид). Поиск свободного человека». В конференции приняли участие друзья, коллеги и исследователи творчества В. Слепяна, которых удалось найти в результате двухлетних поисков.

Примечания к публикуемому тексту — авторские.

Владимир Слепян

Сукин сын

Обложка журнала Minuit: Revue périodique. N 7.1974


Настоящий текст был впервые опубликован в философско-литературном журнале Minuit: Revue périodique (N 7,1974) под названием Fils dechien. Именно этот текст вдохновил Жиля Делёза и Феликса Гваттари на написание десятой главы исследования «Капитализм и шизофрения. Тысяча плато» — «Становление-интенсивностью, становление-животным, становление-невоспринимаемым».

На русском языке публикуется впервые. Перевод с французского языка Марии Лепиловой. Сохраняем авторскую графику текста.

Записка хозяина

Пёс мой прожил долго. Мерное течение его жизни трижды нарушали приступы безудержной графомании. Первый эпизод произошёл в апреле 64-го. А когда я задумал было собрать воедино всё, что осталось после первого припадка («Сукин сын»), он снова принялся строчить: так, собственно, и появилась комедия о лишении имущественных прав («Бабушка с дедушкой, или Театр наоборот», апрель 71-го) — пьеса в трёх актах, причём второй из них представлял собой трагедию, также состоявшую из трёх актов. Наконец, совсем недавно он без всякой видимой причины, словно предчувствуя скорую смерть, сочинил «Дневник шизофреника» (вещь полемического свойства) и вслед за тем попал под колёса такси на углу улицы Драгон.

Поскольку «текст» изначально был записан по фонетическому принципу, воспроизвести его оказалось совсем не просто: приходилось догадываться, что «рот» — это «род» и всё в таком духе. Передо мной стояла невыполнимая задача: переписывание превращалось в толкование. Чтобы язык стал читаемым и «Сукин сын» приобрёл приемлемый вид, я неоднократно был вынужден заглушать голос автора. Впрочем, поскольку по профессии я никак не связан с писательством и французским владею лишь на уровне самоучителя Assimil, мне и самому с большим трудом удалось добиться столь необходимой — хоть и не соответствующей смыслу — приемлемости.

Я успокаивал себя тем, что кроме меня за эту работу всё равно никто не возьмётся.

Что же до её ценности, то судить тут не мне, пусть решают специалисты. Если они заинтересуются, я, конечно, буду очень рад, да только погибшего моего товарища этим уже не вернуть.

В. Слепян. Париж, 12 октября 1971

Я не врач, не инженер, не кто-нибудь там ещё.

Я не в состоянии сказать вам, чем живу.

Никакой профессии у меня нет.

Я, если хотите, человек.

Да, чёрт возьми! Человек.

Такой же человек, как и вы, точно так же кручусь, только ничего в этом не понимаю.

Если не человек я, то кто?

Собака?

Да нет. Вот, смотрите: род в г., в гор., в семье гр. и гр-ки (это моя матушка), за подписью.

Нет, я всё-таки человек. Я правда хочу, очень хочу быть человеком.

Я бы не стоял здесь и не разговаривал с вами, если бы не верил, что я человек или по крайней мере когда-нибудь могу им стать.

Нет, я же вижу, вы сомневаетесь, не верите мне...

Действительно, вы правы. Где доказательства, что я могу быть человеком?

Что стою на ногах? Ну и что это доказывает?

Я видел птиц, которые стояли на ногах не хуже меня, даже лучше.

Я знавал людей — Выдающихся Людей — без ног и без рук, а при этом вся грудь у них была в орденах, и они даже пенсию получали.

Нет, всё-таки нет у меня никаких доказательств.

Слушайте, а вы как считаете, я — человек?

Уж вы-то должны знать. Как так не знаете?

Какая жалость! Никто из нас не знает, человек я или нет.

Давайте подумаем вместе — может, тогда нам удастся выяснить?

Прошу вас! Приступим к делу.

Итак, вы зададите этот вопрос себе, а я — себе. Мне верится, мне верится... мне верится... мне верится — как же хочется верить.

Но правда ли я верю?

Если б верил, стал бы я раздумывать? Спрашивать себя, спрашивать вас, наконец? Зачем? Зачем бы я тогда талдычил и себе, и вам одно и то же:

Я человек, я человек, ты человек.

Скажите, пожалуйста, а когда вы что-то говорите, вы сами-то в это верите или нет?

Прошу прощения, я явно действую вам на нервы. Что ж. Лично я хочу верить, что я человек. Хотеть-то я хочу, но хочу ли по-настоящему? Да, кажется, хочу.

Чёрт, так мы ни до чего не договоримся!

Есть хочется.

Если вы когда-нибудь найдёте ответ, вы же мне скажете, да?

Хорошо быть человеком. Смотрю я на вас, вижу, как вы размышляете, и прямо гордость берёт за вас.

Эх, был бы я таким, как вы... Думайте-думайте, не буду вам мешать.

Но, вообще-то, как доказать, что вы думаете? Нет, я знаю, что вы думаете, потому что вы молчите,

ничего не говорите, думаете, думаете, а когда придумаете, тогда и заговорите. Расскажете мне всё, о чём думали, какие мысли приходили вам в голову, огласите результат, и я наконец, если повезёт, узнаю, имеет ли мне смысл надеяться, что когда-нибудь я стану человеком. Таким же человеком, как вы. Да если бы я знал наверняка, что у меня есть шанс, то ждал бы, сколько нужно, хоть до самой смерти...

А если шансов нет?

Нет, быть такого не может! Даже предположить боюсь.

Если поймёте, что шансов у меня нет, ничего мне не говорите.

Послушайте! Постойте, перестаньте думать. Подождите, потом подумаете!

Перестали думать? Точно? Что ж, верю на слово. Займёмся чем-нибудь другим, вокруг ведь столько всего, о чём можно подумать... только сейчас почему-то ничего в голову не приходит.

Ничегошеньки.

Погодите, я совсем потерял нить, нужно её найти. Вот, вижу, вижу какую-то нить.

Нет, теперь вдруг так много нитей перед глазами...

Вон одна, две, три, десять и ещё! двадцать, нет, даже больше. Не пойму, сколько их там. Ой, смотрите-ка, зашевелились.

Простите, тут куда ни глянь, всюду сплошные нити. Что они вытворяют?

Господи, ничего же из-за этих нитей не видно.

Не беспокойтесь. Со мной такое бывает. Чуть-чуть подождать, и всё пройдет.

Так-то лучше. Только бы опять не началось. Нужно здесь хоть немножко разобраться. Вы же понимаете, о чём я!

Неясно выразился? Конечно, неясно выразился — как же мне выражаться ясно, если я и сам не знаю, что пытаюсь выразить.

С одной стороны, я говорил вам, что я человек, ну или что мечтаю им стать, а с другой — если вы обратили внимание — я упомянул, что хочу есть. Наверное, две эти, с позволения сказать, проблемы следовало бы изложить по отдельности, или же, наоборот, объединить их в одну. Не знаю, честно не знаю. Я даже не знаю, так ли уж сильно хочу быть человеком: может, мне лучше вообще не быть, а если и быть, то незнамо кем.

Вполне вероятно, что самое сокровенное и единственное моё желание — это не быть.

Собственно, эта мысль возникает у меня довольно часто, но ведь и есть мне хочется не реже, а когда хочется есть, мысли у меня такие: ну-ну, голубчик, ты — человек, ты приличный человек, а коли ты человек, то что тебе голод? Правда, очень может быть, что в мыслях я говорю себе всё сразу, и если чего-то не говорю, то оно само подаёт голос.

Слышите? Это у меня желудок так разговаривает. Приятный же звук, да?

Понимаете? Он говорит: ты хочешь есть, ты хочешь есть, ты хочешь есть, ты хочешь есть! Ха-ха-ха, уж я-то свой желудочек знаю. Он, видите ли, сам всему научился. Прошу прощения, сейчас я его угомоню.

Нам стоит как-то более жизнеутверждающе подойти к решению моих проблем.

Может, дадите мне поесть?

Да, поесть. Хоть что-нибудь, есть очень хочется.

Да, понятно, вы правы.

С чего бы вам меня кормить?

Допустим, если б у меня была еда,

я бы вас накормил?

Сложно сказать. Может, накормил бы,

а может, и нет.

Нет, ясное дело, даже если б у меня была какая-нибудь еда и даже если б я хотел с вами поделиться, я бы всё равно не поделился. Я смотрю на вещи здраво и стараюсь понапрасну ничего не делать.

Так и вы, с чего бы вам меня кормить? С чего бы? Почему, спрашивается. Просто потому что я вас попросил?

Ну нет.

Потому что я есть хочу? Нет, причина не слишком убедительная.

Потому что желудок у меня маленький, меньше и представить себе нельзя?

Положим, вы могли бы дать мне поесть, услыхав о том, какой у меня желудок. Единственный в своём роде — уверяю вас, он у меня неповторимый, поверьте на слово, уж я-то свой желудочек знаю, он у меня Неповторимый! Неповторимый! Неповторимый! Такой же неповторимый, как и вы! Неповторимый, как и я сам. Да что ж я такое говорю? Прошу прощения.

Я уже и сам не понимаю, что говорю. Вот дурак!

Слушайте, а что если я сделаю для вас что-нибудь полезное и приятное — тогда вы мне поесть дадите?

Дадите же, правда? Наверное, дадите.

Сейчас соображу.

Чего бы такого полезного и приятного для вас сделать?

Чёрт возьми, я же ничего не умею.

Надо хорошенько подумать.

руками я что-то умею делать? — ничего.

головой? — нет, ничего.

ногами — тоже ничего.

Я и впрямь ничего не умею. Я ничтожество, пустое место, бездарь.

Ничего не умею, а есть-то хочется. Подождите, дайте ещё подумать, должно же быть хоть что-то.

Я ведь...

Я ведь...

Умею...

Умею...

Могу...

Могу...

Да, могу. Послушайте, я придумал.

Кажется, я всё-таки могу сделать для вас кое-что полезное и приятное одновременно. Сейчас попробуем. Сядьте, пожалуйста, на меня верхом. Вот так, вам же удобно? Теперь отшлёпайте меня по заду, пните пару раз ногой, не жалейте сил, я привычный. Как отшлёпаете меня, так я сразу и пущусь вскачь. Поедем за город. Вы там свежим воздухом подышите. А что? Очень полезно и приятно. Вот увидите. А если в порыве самоотверженности я побегу слишком быстро, то просто огрейте меня пару раз по лицу, да-да, прямо так, промеж глаз. Я и остановлюсь.

А когда устанете сидеть и захотите спустить ноги на землю, потяните меня за уши — и я тотчас же растянусь перед вами. Красота! Ещё и полезно для здоровья, вам это любой врач подтвердит. Вот увидите, как уморительно я буду барахтаться. Вы дадите мне пинка сюда, в живот, а я попытаюсь встать и снова грохнусь. Я так много раз подряд могу.

Это же приятнее всего — так же приятно бывает, когда кто-нибудь называет вас человеком.

Такой расклад вам по душе, да? Вы не против?..

А, понятно, вы, если понадобится, можете передвигаться со скоростью 100 километров в час. Виноват, сглупил.

Ничего, сейчас соберусь с мыслями — ведь что-то наверняка можно придумать!

Эх, будь я собакой, мне бы нашлось хоть какое-нибудь применение! Да, стать бы собакой!

Так я же могу быть собакой! Конечно могу! Кажется, я уже собака.

Послушайте! Я стану вашей собакой, хорошей собакой, всем собакам собакой. По утрам буду приносить вам газету, сразу подхватывая её зубами. Они у меня почти все целые. Вот, взгляните.

Хоть вздохну с облегчением. Не придётся решать, куда деть руки.

Они просто будут служить мне ещё одной парой ног, и, переставляя руками, как ногами, я смогу носиться во все стороны, скакать туда-сюда, тысячу раз, и никто не назовёт меня чокнутым. Я согласен стать вашей собакой, но при условии, что меня будут кормить. Мне много не надо — горстку сухариков утром и чаю перед сном. Между прочим, я гораздо лучше всех собак на свете, поскольку, сделавшись вашей собакой, я буду приносить вам газету не хуже любой другой собаки, только я ещё лучше, ведь даже превратившись в собаку, я по-прежнему буду вести себя как цивилизованный человек: я, например, не стану оставлять кучи где попало, а буду ходить в туалет, не забывая за собой сливать (это я худо-бедно освоил), на ваших и соседских сучек я карабкаться не стану, а горничных и подавно оставлю в покое — я же как-никак собака. В общем, с половыми связями проблем не возникнет. Правда, вам придётся купить мне пару ботинок для рук (на ногах у меня ещё осталась обувь), чтобы мне было в чём ходить на четвереньках. Зато о галстуках и шляпах можно не беспокоиться. Мне всё это больше не нужно.

Похоже остался ещё один нерешённый вопрос: борода. Кто-то обязательно должен будет за ней следить. Вы сами, к примеру, могли бы этим заняться, или ваша жена, ну или в крайнем случае прислуга. А иначе мне категорически нельзя показываться на людях. Я о вас же забочусь. Собака с бородой! Нет, вы вообще себе такое представляете?

Да уж, вы, как погляжу, настроены скептически. Такой пёс, как я, вам и даром не нужен. Погодите, дайте подумать. А, может, став вашим псом, я как-нибудь сам научусь бриться?

Да я ведь и так умею. Это я вообще умею лучше всего. Прекрасно справляюсь. Каждый день бреюсь, проявляя немалую сноровку.

Получается, я соврал, когда сказал вам, что ничего не умею делать руками. То есть не соврал, а совершенно об этом умении позабыл.

Итак, как же я буду бриться, если стану вашей собакой?

Уверен, всё вполне осуществимо. Сейчас я вам объясню.

Минуточку. Давайте правильно сформулируем задачу.

Я собака. И хотя я собака,

мне надо побриться. Ну разумеется, побриться надо. Все мои четыре лапы обуты, на каждой — по ботинку. Чтобы побриться, мне нужно освободить руки. Однако руки у меня заняты как раз потому, что они обуты.

Значит, их надо разуть. Но как же их разуть, если ноги у меня тоже обуты?

Вроде бы очень просто. На это у меня есть зубы. Три-четыре попытки, и я смогу разуваться так же быстро, как и раньше. Ничего невозможного для человека тут нет.

Вот, смотрите. Дайте мне вашу ногу. Я вас разую за пару секунд. Вы же мне верите? Это легче лёгкого. Что ж, продолжим.

Итак, разув руки зубами (заметьте, что теперь уже руки у меня свободны), я побреюсь точно так же, как обычно. Прекрасно! И не поспоришь. Что вы сказали?

Ах да, вы правы. Потом ведь нужно опять стать собакой, как до бритья. То есть я должен засунуть руки в ботинки и завязать шнурки, чтобы ходить на четвереньках, как и полагается собакам.

Каким образом я это проделаю?

Засуну руки в ботинки, а дальше надо будет завязать шнурки.

Да, шнурки завязать надо.

Да. Ну и ... ну и... ну и... Ну и что-то же можно придумать.

Ага! Придумал. Всю работу я проделаю вот этим вот языком.

Дайте сюда ногу, я вам покажу, ничего сложного тут нет.

Да вы и так всё поняли, даже лучше, чем я. И пробовать не обязательно.

Кстати, я вдруг вспомнил, что матушка моя, вдевая нитку в иголку, как раз языком-то и пользовалась. Каким же я был бы сыном, если бы не научился как следует орудовать языком.

Что, простите?

Хотите знать, чем у моей матушки были заняты руки, пока языком она вдевала нитку в иголку? Хорошо. Я всё довольно отчётливо помню: когда матушка языком вдевала нитку в иголку, то иголку эту она держала рукой. В каком смысле? Другой? Что другой?

Что моя матушка делала другой рукой, пока языком она продевала нитку в игольное ушко и одной рукой держала иголку? Ну и вопрос... По правде говоря, я совсем забыл. Если вам так уж нужно знать, я, конечно, попытаюсь сообразить, но не уверен, что...

Нет, как видите, я всё перебрал в памяти, а толку никакого. Ничегошеньки об этой второй руке не помню. Однако на ум мне пришло кое-что, быть может, достойное вашего внимания. Вообще-то даже очень важное. Я вдруг вспомнил, что матушка моя, вдевая нитку в игольное ушко, помогала себе языком не только во время продевания нитки в иголку, но и до этого: она облизывала нитку, и та становилась тоньше.

Наконец-то я начинаю понимать, почему матушке всегда удавалось продеть нитку с первого раза.

Ах, знали бы вы, с какой благодарностью я сейчас о ней думаю! Я слишком редко к ней прислушивался. Мнил себя человеком! Свысока смотрел на все эти женские штучки, в том числе и на умение продевать нитку в игольное ушко.

Бедная моя матушка! Если бы она только знала, что благодаря тем наставлениям, которые я пропускал мимо ушей, теперь я могу стать псом — чисто выбритым, сытым — псом для таких людей, как вы.

Уверяю вас, этот день был бы лучшим в её жизни. Да только не дождалась она. Прошу прощения...

Что вы сказали? Всё не даёт покоя другая рука моей матушки? Вам непременно надо знать, чем она была занята? Неужели это так важно? Серьёзно? Ладно. Если хотите, я ещё чуть-чуть подумаю.

Начинаю думать.

Да-да, начинаю, начинаю.

Уже думаю.

Нужно правильно сформулировать вопрос, правильно сформулировать.

Мне так постоянно говорят. Я до сих пор не нашёл ни одного ответа, а всё потому, что неверно задавал вопросы. Мне всегда не хватало терпения, и я начинал размышлять над решением вопросов, толком не успев их сформулировать.

Нужно правильно сформулировать вопрос.

Какая же нынче дивная погода стоит — просто на редкость. И солнца нет. Вы любите солнце?

Вторая записка Хозяина

Вторая часть «Сукина сына» утеряна безвозвратно. Когда я, как уже упоминалось в предисловии, взялся за составление текста, мой пёс сопротивлялся до того отчаянно, что мне, можно считать, повезло, поскольку удалось сохранить первую и третью части. Временами я задаюсь вопросом, так ли уж случайно взбешённый пёс разорвал в клочья именно вторую часть.


Погодите, господа, сейчас вы всё поймёте,

не надо пока ничего решать, минуточку.

Я начал думать,

подождите!

Я уже думаю.

Я — пёс,

пёс, которого надо побрить,

подождите же!

Мне нужно побриться,

мне нужно... естественно... а как же...

побриться, побриться,

подождите чуть-чуть.

Мне нужно побриться, потому что

я — пёс.

Я бреюсь, сейчас, ещё минутку,

я бреюсь, я бреюсь, я бреюсь

ногами.

Да нет же! не ногами,

а руками. Я хотел сказать «руками», а не «ногами».

Бывает.

Но давайте же, давайте, не будем терять время. Погодите.

Так, я бреюсь ногами, ногами...

Ну разумеется, как же ещё? — ногами.

Точно!

Если руки у меня обуты, чем мне тогда бриться?

Зато ноги как раз будут разуты,

потому что я развяжу шнурки зубами, а руки всё это время будут в ботинках, то есть я смогу стоять на них, как на ногах, и значит, ноги у меня освободятся. Идеальный вариант, если собираешься побриться ногами.

Ха-ха. Видите, я же говорил вам, что у меня всегда всё получается в последний момент. Вообще-то у меня ещё никогда ничего не получалось, но теперь я понимаю, почему.

Потому что

до сих пор момент этот не был последним, а вот сейчас он и правда последний.

Естественно, придётся несколько месяцев потренироваться, и тогда я научусь бриться ногами так же гладко, как и раньше.

Знаете, о чём я вдруг подумал?

Мне вспомнились мои славные братцы.

Рассказать вам о них?

Знаете, что они делали, пока матушка языком продевала нитку в иголку, да ещё и помогала себе обеими руками?

Они получали образование — низшее и высшее.

Целыми днями одно и то же, как заведённые:

низшее да высшее, высшее да низшее, высшее да низшее, а потом ещё младшее и среднее,

среднее и младшее, из года в год. Славные мои братцы!

И зачем всё это? Вы спросите, зачем столько лет потрачено впустую?

Чтобы, понимаете ли, стать как те люди, которые вырывают гнилые зубы.

Братцев моих величали зубочистами.

Нет, вы правы, я, наверное, перепутал: это называлось «Зубоврачисты и Ко».

Ха-ха, видели, какие у меня зубы? К счастью, мне незачем было просить помощи у братьев.

Интересно, хоть один из них мог бы побриться ногами, не вынимая рук из ботинок?

Жду не дождусь того дня, когда стану вашим псом и смогу навестить братцев.

Непременно в воскресенье, в какой-нибудь чудный воскресный денёк.

Я приду к братцам на четвереньках, гладко выбритый, на руках — новенькие ботинки. В зубах даже принесу газету. И может, если позволите, галстук по такому случаю надену.

Ну и удивятся же они!

Я так давно их не видел, что боюсь, они меня не узнают.

Дорогу я найду в два счёта, ведь к тому времени у меня обострится нюх. Хотя он и сейчас у меня острый.

Показать вам?

Вот, смотрите!

Я повернусь к вам задом, головой в другую сторону. А теперь

не глядя назову

вашу фамилию, имя, дату рождения, гражданство, цвет волос и зубов, а также ваши привычки и привычки ваших жён.

И всё это благодаря острому нюху.

Готовы?

Начали. Что, простите?

Вы что-то спросили?

Спрашиваете, был ли у моей матушки хвост?

Извините, я вас правильно понял?

Вы что, господа, смеётесь надо мной?

А у вашей матушки хвост был?

В таком случае на что он моей?

Подумать? Мне? Нет уж! Нечего тут думать, я и так знаю, да и все вокруг знают, что никакого хвоста у моей матушки не было, как не было его и у моей бабушки, и у бабушки моей матушки, и у бабушки моей бабушки, и так далее.

И всё равно вы считаете, что мне нужно подумать?

Даже настаиваете? Так и быть,

подумаю чуть-чуть, если уж вам так надо,

но по правде говоря, я не очень понимаю, о чём тут думать.

Хорошо, сейчас соберусь с мыслями.

Я — собака. Мне нужно побриться. Чтобы побриться, нужно освободить руки, но и руки,

и ноги

у меня заняты,

потому что они обуты. Если бы я захотел, то разул бы руки зубами. Однако

делать этого я не стану, потому что если, как обычно, побриться руками, то потом мне надо будет надеть на них ботинки и завязать шнурки, и тут бы, конечно, пригодился язык, если бы только задача была выполнимой. Но она невыполнима, как я уже объяснял вам на примере моей матушки, которой, чтобы продеть нитку в игольное ушко, приходилось задействовать сразу три части тела: язык и обе руки. А значит, для преодоления этого препятствия я должен дотянуться зубами прямо до ног

и зубами же их разуть.

Теперь ноги у меня свободны.

И пожалуйста: я бреюсь ногами, специально за несколько месяцев отработав этот навык. Да, раньше я брился руками, а сейчас научусь так же ловко бриться ногами.

Пока вроде бы ничего сложного. Останется только засунуть ноги в ботинки — этому вам меня учить не надо — и потуже завязать шнурки.

Я готов, гладко выбрит. Вот вам и пёс.

Дайте мне газету, я зажму её в зубах

и покажу вам, как хожу на четвереньках.

Что-что? Что вы сказали?

Вы спрашиваете, каким образом я зашнуровал ботинки на ногах?

Ну как же, господа, этим вот самым языком... Да, действительно.

Наконец-то до меня дошло, какая связь между

языком и хвостом ... Спасибо за помощь, очень любезно с вашей стороны.

Когда вы заговорили о хвосте, я не сразу уловил суть, потому что слишком уж разволновался. Вечно я себе напоминаю: «Собака ты, или человек, заруби на носу: волнение ни до чего хорошего не доведёт».

В общем, понятно. Нужно обуть ноги хвостом.

Так по большому счёту ещё лучше, чем языком (даже если бы языком получилось), гигиеничней.

Значит, всё это я проделываю хвостом.

Ха-ха-ха, вот и договорились.

Прошу прощения! Виноват, дайте разобраться.

Минутку.

Хвост? Где же у меня хвост?

Тут? — Нет.

Это не хвост.

Здесь? Нет, не то. Постойте.

Хвост у меня... хвост...

Подождите, сейчас соображу.

Где же я его в последний раз видел-то?

Посмотрим в карманах. Нет, там пусто.

Тьфу, чёрт! Когда что-нибудь ищешь, или ничего не находишь, или находишь совсем не то, что искал.

Получается, чтобы найти хвост, надо поискать что-нибудь другое.

Поищу-ка я язык.

Он-то у меня где?

А вы, господа, куда обычно язык кладёте?

Благодарю.

Я, кстати, привык точно так же.

Ну-с, засунем руку в рот,

ещё, ещё чуть-чуть,

поглубже!

Господи,гадость какая!

Впрочем, зачем отвлекаться на поиски языка,

когда мне хвост надо найти.

Язык у меня с собой, это точно:

я же каким-то образом с вами разговариваю. Правда, как назло,

не могу вспомнить, куда его подевал.

А вот хвост, хвост...

Вы его нигде не видели?

Прошу прощения. Нет-нет, не беспокойтесь, я сам.

Хвост! Как он выглядит?

Надо полагать, кожаный такой, не слишком большой, или мне мерещится?

Я же должен помнить, куда его дел.

По крайней мере, он у меня, кажется, меньше, чем у братьев.

Постойте, надо вспомнить, что там матушка о моём хвосте говорила.. Последний раз я видел матушку...

Видел я её...

Эх, точно не помню, но наверняка тогда ещё хвост у меня был до того маленьким, что я и сам не мог его разглядеть.

Но матушка-то моя явно была в курсе, она всё-всё знала, уж это как пить дать.

Каждую без исключения, даже самую незначительную клеточку моего тела матушка тысячу раз мыла-перемывала, целовала-расцеловывала, ласкала-обласкивала, сосала-обсасывала, пуская в ход губы, руки и прочие части материнского тела, все добродетели которого я не в состоянии описать.

Она всю жизнь только это и делала, матушка моя, когда язык и руки её не требовались для той — хорошо знакомой вам — церемонии с продеванием нитки в игольное ушко.

Но если рот у неё был занят, а руки свободны, например, когда она, укладываясь спать рядом со мной, гасила свечу, — так вот в этом случае матушка успевала приласкать меня руками ещё до того, как лечь в кровать и ртом задуть свечу.

А если, наоборот, руки у неё были при деле, а рот ничем не занят, скажем, когда ей наконец удавалось продеть нитку в игольное ушко, то она целовала меня губами, придерживая меня коленями и, помнится, даже чуточку локтями.

Думаю, из нескольких приведённых примеров уже можно сделать вывод, что матушка не могла не знать о существовании моего хвоста — в ту пору хоть и малюсенького, зато теперь чрезвычайно важного, поскольку как раз от этого злосчастного хвоста, а точнее от того, найду я его, или нет, и зависит моя судьба.

Ведь за рассказами о матушке я не забыл, что хвост всё ещё не найден, а значит, пока у меня нет надежды стать вашей собакой —

чисто выбритым псом, который будет приносить вам газеты и перестанет голодать.

Так что вернёмся к рассуждению.

Я только что объяснил, что матушка не могла не знать о существовании моего хвоста, а если так, то почему же она не оставила мне никаких указаний о том, где его положено искать и как им следует пользоваться?

Вы правда считаете, что мою матушку можно обвинить в подобной недобросовестности?

Мою-то матушку?

Научившую меня тому, как нужно и не нужно пользоваться языком, как нужно и не нужно пользоваться ногами, научившую меня всему, да так, что больше мне учиться не приходится?

И какая разница, что у неё самой хвоста не было. Как-никак, а пользоваться многим из того, чего не было у бедной моей матушки и что есть у меня, я научился только благодаря её стараниям. И даже если остальные — предположим, мой отец или другие матери — не всегда оставались в стороне, уверяю вас, единственным важным для меня человеком была моя матушка, и, возвращаясь к вопросу о хвосте, я вынужден признаться, что обнаружил нечто ужасное. По крайней мере для меня.

Что, простите?

Нет, что вы... Вам этого не понять.

Весь ужас в том, что мне до сих пор не удалось припомнить ни единого матушкиного указания насчёт хвоста.

Сдаётся мне, перетряхивать в поисках хвоста мои и ваши карманы или искать его где-то ещё не имеет никакого смысла, пока я не разберусь с наличием матушкиных указаний.

Что вы сказали? Не собираетесь больше ждать?

Сожалею, но помочь вам ничем не могу.

Я с места не сдвинусь, пока не узнаю, оставила ли мне матушка какие-то указания насчёт хвоста. А если вам надоело смотреть, как я размышляю, то пойдите погуляйте.

Поищите-ка и вы свой хвост.

Как хотите, а я начал думать.

Не мешайте мне, пожалуйста.

Хм...

Хм...

Хм...

....

Господа!

Я всё обдумал.

Мне очень жаль, каюсь.

Я понимаю, что из-за меня вы потеряли драгоценное время.

НО Я ДОЛЖЕН СООБЩИТЬ ВАМ, ЧТО ХВОСТА У МЕНЯ НЕТ И НИКОГДА НЕ БЫЛО!

Никаких сомнений больше не осталось, и соответственно...

Вы лучше меня знаете, что я уже никогда не буду собакой — таким чисто выбритым псом, какого вы хотели и каким я собирался стать.

Приношу вам свои извинения.

Честное слово, я искренне верил, что у меня есть хвост, и даже когда я обшарил и свои карманы, и ваши, и всё вокруг, да так ничего и не нашёл, я продолжал верить. Ведь сам факт, что хвоста у меня с собой не было, ещё ни о чём не говорил.

Я мог бы, к примеру, забыть его дома, или потерять, когда ездил в Испанию, или просто-напросто выкинуть где-нибудь в метро, решив, что это обычная нитка. Я даже мог бы предположить — и это всего лишь предположение — что его украли.

Вот скажите, господа, почему бы не предположить, что ваш хвост на самом деле вовсе не ваш, а мой?

Как видите, всё представлялось возможным и поправимым до тех пор, пока я над этим всерьёз не задумался.

Не стану утомлять вас рассказами о моих личных изысканиях.

Лучше сразу доложу результат. В общих чертах.

Во-первых, я окончательно убедился в том, что матушка не оставила мне никаких указаний насчёт хвоста,

а во-вторых, я пришёл к выводу, что она его никогда и не видела.

И если уж моя матушка его не видела, значит его не было и в помине.

Вы не расслышали?

Ещё раз приношу вам свои извинения. Всё, теперь ухожу.

Да-да, ухожу, уже почти ушёл, но прежде чем

уйти насовсем, я хотел бы ... хотел бы... как бы это сказать... ?

Ну вы же понимаете? Мне есть хочется, да, хочется есть.

Так хочется есть, что я бы сейчас запросто всех вас съел.

Не верите мне?

Что ж тут странного?

Я ведь и сегодня ничего не ел,

и вчера, и позавчера, и поза-позавчера, и поза-поза-поза-позавчера — не ел аж с самого... знаете какого дня?

С того самого дня, как матушка моя в последний раз приложила меня к груди.

Нет, матушку я не упрекаю — в чём же её упрекнуть, если её не стало как раз в тот день, когда она последний раз приложила меня к груди.

И отца я не упрекаю — он-то умер ещё раньше.

Я вообще никого не упрекаю.

И вас всех я готов съесть вовсе не потому, что в чём-то вас упрекаю, а потому что

голодный я.

Послушайте, господа. Нам необходимо

найти такое решение, чтобы и вам было хорошо, и мне. То есть, чтобы мне удалось, наконец, что-нибудь съесть, и желательно не вас, а вы бы при этом питались как обычно.

Должен же быть какой-то выход.

Надо подумать.

Я ем...

Он ест...

Вы едите...

Я ем...

Все едят.

Вы едите?

Вы меня едите.

Нет, это я вас ем.

Всё, господа! Придумал.

Я нашёл совершенно съедобное компромиссное решение.

Поверьте на слово. А нашёл я его, прибегнув к надёжному и действенному методу — методу исключения.

Да вы и сами этим методом пользуетесь — например, когда хотите завести собаку.

Вы заводите собаку, но прежде чем завести, внимательно её осматриваете. И заводите вы её, только если она вас устраивает.

Вот и я рассуждаю точно так же.

Говорю себе: нужно найти съедобное решение.

Легко сказать, да? Но мне-то легко, поскольку

ничего съедобного я не знаю. Выходит, мне надо выбрать из того, чего я не знаю. Поэтому я быстро исключаю всё, что знаю. И таким образом нахожу решение...

Господа,

Я СТАНУ ВАШИМ ПСОМ! Не сердитесь, ещё раз повторяю,

потерпите немного.

Я СТАНУ ВАШИМ ПСОМ и не буду бриться. Отпущу бороду. И в итоге

не смогу выходить из дома за газетой.

Сейчас, ещё чуть-чуть, я не закончил.

Газету вы будете покупать сами.

Да помолчите же! Говорю вам.

Я сижу дома и ем сухарики.

А когда вы появляетесь на пороге с газетой, вам и побриться нужно, и газету почитать.

Пока вы бреетесь, руки у вас заняты: в одной — электрическая или обычная бритва, а другая непрерывно движется, выполняя все те множественные манипуляции, которые сопутствуют процессу бритья.

Уж вам ли не знать, как это делается!

Между прочим, глаза у вас тоже заняты — так же, как и руки.

А поскольку и глаза, и руки при деле, то газету почитать у вас не выйдет, если, конечно, вы не хотите порезаться.

Зато ушами читать газету вы могли бы — они-то в этот момент свободны (хотя одних ушей, разумеется, недостаточно, всё-таки газету читают глазами, а не ушами). Я неспроста отметил, что уши у вас не заняты — ведь я буду рядом с вами, и именно благодаря мне вы, так сказать, сможете читать газету ушами.

Собственно, к тому времени, как вы приметесь за бритьё, я доем сухарики, и, следовательно, у меня освободятся глаза и язык. Так что вы будете бриться, а я — читать вам вслух газету.

Теперь понятно?

Вы бреетесь, стоите себе:

вжик-вжик-вжик...

или ЖУ-ЖУ-ЖУ-ЖУ-ЖУ Ж-Ж-Ж-Ж-Ж ЖУ-ЖУ

жу-жу-жу-ж-ж-ж .:

а я в это время выразительным собачьим голосом читаю вам газету.

Вы мой голос слышали? Да? То-то же.

И не нужны никакие ботинки для рук, да и для ног тоже. Руки и ноги у меня теперь всегда будут свободны.

На улицу я выходить перестану, а мыться приноровлюсь языком.

Ну и бог с ними, с братцами.

Будем с вами день и ночь жить вместе:

вы — людьми, а я — собакой,

бородатым таким псом, который читает вам газету и больше не хочет есть.

А вечером перед сном мне будут наливать чаю! Ох божечки!

Господа, я же вижу, что вы моё предложение одобряете. Да, ясное дело, вы согласны. Так чего мы ждём?

Давайте подпишем договор, мне тут думать больше не о чем.

Я распишусь внизу,

последний раз в жизни поставлю подпись.

Позвольте... можно вашу ручку, господа, я свою

не взял. Впрочем, какая теперь разница?

Хорошая у вас ручка. Прошу прощения, извините,

вы, господа, кажется, ошиблись.

Это же не ручка. Нет-нет.

Это дубинка. Самая настоящая.

Дубинка у вас хорошая, но всё-таки это

не ручка. Не понял, что?

Говорю вам, это дубинка.

Вы говорите — ручка, а я

говорю — дубинка.

Да нет же.

Дубинка.

Дубинка что надо, уверяю вас.

Да нет.

Господа, я отказываюсь называть эту якобы ручку тем словом, которое употребляете вы.

Я её называю дубинкой.

А почему тогда у этой дубинки красные чернила?

По-вашему, я слишком умный?

Что-то не верится. Умным меня ещё никто не звал, зато обратное я слышу постоянно.

А вы говорите, «слишком».

Ну и как вам верить?

Как можно в чём-то быть «слишком», если я даже чем-то в этом чём-то ещё не был или, может, не был вообще ничем?

Да, я понял, что вы хотите сказать. Вы хотите сказать, если я такой глупый, то и нечего лезть во все эти рассуждения о ручках и дубинках, потому что лезть туда значит с умным видом демонстрировать собственную глупость.

Ваша правда.

Меня, кстати, ни ручки, ни дубинки никогда особо не занимали, всё равно я в этом ничего не смыслю.

Больше всего меня ошарашила не сама дубинка, а чернила, которые из неё вытекают. Нет, даже

не чернила — в чернилах я тоже ничего не смыслю.

Скорее цвет чернил — он мне сразу что-то напомнил,

а что, я и сам не мог объяснить.

И вдруг я понял, что чернила эти — вовсе не чернила,

а кровь,

тогда-то я и сообразил, что ваша дубинка — никакая не ручка, а дубинка.

Ведь если на секундочку представить себе, что это ручка, то где, по-вашему, можно купить столько крови, чтобы целиком её заполнить?

А теперь представим себе, что дубинка ваша и есть дубинка. Ну будет вам, господа, неужели вы станете меня уверять, что кровь, стекающая с этой дубинки, — гляньте, как течёт! — это чернила?

Что вы сказали?

Да, господа, могу и повторить.

Почему бы не повторить?

Ваша ручка оказалась дубинкой, а чернила, которые стекают с дубинки, — на самом деле не чернила, а кровь.

Присмотритесь повнимательней, и вы увидите, что так называемые чернила, стекающие с вашей дубинки, —

то же самое, что течёт у меня сейчас из носа.

Вы же не будете утверждать, что из носа у меня текут чернила.

Пока мы тут с вами мило беседуем,

из носа у меня как раз моя-то кровушка и течёт.

Она самая, уж мне ли не знать.

Кровь моей матушки, и моей бабушки, и бабушки моей бабушки, и так далее, как вы, наверное, догадываетесь.

Умоляю вас, господа, пожалуйста, будьте добры, срочно вызовите скорую помощь, потому что у меня штаны уже до колен пропитаны кровью, а если и дальше так пойдёт, то мы тут с вами утонем в крови моей матушки, и моей бабушки, и бабушки моей бабушки и всех моих пра-пра-пра-пра-ба...

Всё ясно, вы не знаете, как вызвать скорую. Надо позвонить по телефону. Если руки заняты, —

вы ведь держите дубинки —

тогда наберите номер языком. Ах да, я забыл,

нужно же ещё и номер вспомнить.

Перебирайте все возможные комбинации! Быстрее, быстрее!

Понятно, ничего не выйдет.

И как нам теперь быть? Как быть?

Что-то же можно придумать!

Господа! Я придумал!

Выбейте окна ногами, скорей!

Только не босиком!

Обуйтесь!

Руки заняты — так завяжите шнурки

языком!

Сейчас помогу, давайте сюда ноги!

На руках у меня уже крови нет!

Когда разобьёте стёкла, кричите хором!

Кричать и я в состоянии, я вам скажу, что нужно кричать!

Кричим все вместе, повторяйте за мной!!

СПАСИТЕ!!!

Почему вы меня бьёте?

Вы не имеете права бить собак.

Я собака, вы же практически дали мне расписаться в договоре.

Вы не имеете права бить собаку, на руках у которой крови нет, а штаны

до колен вымокли в матушкиной крови ...

Не понимаю я... ваших выводов!

Не бейте меня! Больно. Слышите?

Не надо! Не надо! Не бейте!

Не бейте меня, хотя бы пока,

пока из меня ещё не вся матушкина кровь вышла. Потом!

Потом!

Не сейчас!

Не бейте меня! Не бейте!

бейте! бейте! бейте!

бейте, меня, бейте, меня,

меня, бе! меня, бе... бе... бе... бе...

бр-р, бр, р-р-р-р-р.

Трансфинитное искусство: манифест

Обложка журнала Two cities. N 7–8. 1961


Лето 1960 — наиболее вероятная дата написания манифеста. Был написан на французском языке; публиковался единожды в двуязычном парижском журнале: Two cities. N 7–8.1961.

На русском языке публикуется впервые.

Перевод с французского языка Марии Лепиловой.

Примечания принадлежат редакции.

I. Принцип трансфинитности

Какие бы преобразования ни претерпевало западное Искусство[24], один принцип остаётся неизменным:

Любое действие в искусстве направлено на создание «произведения». Этот принцип я называю принципом финитности [конечности].

Такое действие мотивировано исключительно созданием произведения, и завершается оно тогда, когда произведение создано. Последнее же всегда воспринималось как некая идея, которую художник должен нам сообщить. Собственно, характерные признаки этого сообщения (реального или сюрреального, лирического или эстетического, и т.д.), а также используемые средства и определяют специфику различных Направлений в Искусстве. Воплощение принципа «финитности» влечёт за собой абсолютную статичность и устраняет даже самую возможность существования художественного действия, однако это уже тема для другого исследования.

Сейчас же задача моя состоит в том, чтобы сформулировать иной принцип: им руководствуюсь я сам, и только он, на мой взгляд, поможет Искусству (по крайней мере, изобразительному искусству) очнуться от парализовавшего его летаргического сна.

Это принцип трансфинитности.

Далее мы увидим, что соблюдение принципа трансфинитности неминуемо приводит к упразднению большей части общепринятых понятий, без которых Изобразительное Искусство казалось немыслимым, — таких, например, как картина, композиция, пространство, и т.д. Понятия темпа и движения приобретают иной смысл, потеряв привычное значение. И наконец появляются совершенно новые понятия. Так, что весь набор профессиональных словечек и псевдонаучных методов, столь излюбленных критиками, оказывается в этой новой области решительно бесполезен. Только суть здесь не в том, чтобы наложить на изобразительное искусство некую внешнюю систему, а в том, чтобы освободить его от навязанных ему искусственных ограничений.

Однако прежде чем перейти к определению понятий, следует кое-что уточнить.

Все великие художники понимали, что творчество невозможно подчинить принципу финитности. Чтобы прийти к такому выводу, достаточно лишь задуматься о завершённости произведения. Какие критерии позволяют нам заключить, что перед нами Произведение? Стремительная эволюция, происходившая в изобразительном искусстве со времён импрессионистов, доказала несостоятельность всех мыслимых критериев. Но сила эстетики такова, что мы с трудом представляем себе возможность существования искусства вне критериев. А потому все художественные революции освобождали Искусство лишь от отдельных аспектов принципа финитности, не затрагивая самого этого принципа.

В действительности статичность проистекает из принципа финитности, однако мы ошибочно полагали, будто её обуславливает неподвижная природа Живописного Произведения. Изобразительное Искусство всегда считалось статичным Искусством, Искусством Статики (футуризму так и не удалось раскрыть основополагающую динамику Искусства), при этом Искусство Времени противопоставлялось Искусству Пространства. Сразу оговоримся, что процесс, изначально вписанный в некую схему, — на самом деле не процесс, не динамизм, не развитие, а абсолютная статичность.

Музыкальная пьеса или заурядное стихотворение так же статичны, как и посредственная картина. Действие художника всегда разворачивается во времени, и уже с этой точки зрения разделение на Временное и Вневременное Искусство заведомо бессмысленно. Далее мы увидим, сколь важную роль играет это замечание.

Подчиняясь такой двойственной статичности, эволюция в изобразительном искусстве заняла гораздо больше времени, чем в Музыке. Должно было пройти несколько тысячелетий, прежде чем оно освободилось — с подачи Кандинского и Малевича — от примитивных образов. В музыке же переход к абстракции произошёл гораздо легче благодаря творчеству Баха.

Сегодня изобразительное искусство берёт реванш.

Принцип финитности и «статичный» характер живописного произведения ставят нас перед выбором: либо Изобразительное Искусство так и будет обходиться одними лишь вариациями и не сможет совершенствовать основы, либо же истинный динамизм переступит   через   разграничение   между   временным и вневременным искусством, и тогда на смену принципу финитности придёт иной, по-настоящему динамичный принцип.

Взамен произведения, выражающего некие заданные условия, дадаизм создал новые условия, при которых всё существующее становится произведением. Эта система охватывает все произведения вообще. Но такая нон-финитная система тоже статична, ведь принцип нон-финитности — не более чем инверсия принцип; финитности.


Жорж Матьё. Дань уважения генералу Хадэёси. Осака, 1957.


Соответственно, если в Искусстве есть динамизм то должен существовать и какой-то третий принцип. Так, в 1945 году в изобразительном Искусстве впервые на передний план вышел сам живописный процесс[25], и, кроме того, зародилась новая феноменология этого действия. Гениальные открытия Жоржа Матьё[26], казалось бы, очистили наконец западное Искусство от ремесленнического налёта. Однако за взрывом, который произвёл Матьё, ничего не последовало, и для сегодняшнего положения дел характерны лишь вариации, что множатся в подражание этим открытиям. Торможение, происходящее в эволюции последние пятнадцать лет, однозначно свидетельствует о существовании куда более мощных преград, чем те, которые преодолел Матьё; стоит ли говорить, что освобождению препятствует именно принцип финитности, отстаиваемый всеми возможными способами.

Динамизм, начало которому положил Матьё, — это динамизм самого действия.

Посмотрим, может ли действие в искусстве исходить из принципа финитности.

В соответствии с идеями Матьё условия, необходимые для этого действия, можно описать следующим образом:

1) скорость выполнения действия как основной фактор;

2) отсутствие преднамеренности в формах и движениях;

3) обязательное погружение в состояние отрешённой концентрации.

Здесь совершенно явственно обнаруживаются признаки,  указывающие  на динамизм.   Однако  мы  увидим, что, во-первых, данное описание несовершенно, а во-вторых, действие представлено в нём всего лишь как средство. Ведь на практике это обязательное, судя по всему, состояние отрешённой концентрации не вписывается в процесс. Если такое состояние должно возникать и исчезать само собой, словно по волшебству, то о каком-либо процессе или динамизме и речи быть не может. Любой человек, не понаслышке знакомый с творчеством, знает, что для достижения такого состояния нужно запустить определённый процесс и что погружение в это состояние требует некоторого времени. Но разве процесс прерывается, если состояние это проходит? Поэтому вместо третьего постулата я предлагаю следующее:

— Когда процесс запущен, состояние отрешённой концентрации может наступать неоднократно. — Такие мгновения я называю «вспышками». Интервалу между двумя последовательными вспышками должна быть отведена особая роль: это подготовительный период.

Подобные вспышки вполне закономерно считаются самыми необъяснимыми этапами во всём процессе. С точки зрения формы, процесс этот совершенно детерминистический. Художник становится рядовым исполнителем приказов, поступающих невесть откуда. Каждым его движением управляет некая высшая сила. Человеческая воля нужна лишь для того, чтобы преодолевать препятствия на пути к исполнению тайных предписаний. Темп и вместе с ним интенсивность движений молниеносно возрастают, доходят до максимальной точки, а затем идут на спад вплоть до полного угасания.

На психологическом уровне художник переживает три фазы: вдохновение, экстаз и удовлетворение.


Владимир Слепян за работой. Около 1957.


Так происходит истинное освобождение человека.

Мы уже говорили, что каждой вспышке предшествует подготовительный период. Никаких инструкций для перехода к этой стадии не существует. Каждый раз вспышка вызывается разными способами. Повторить опыт невозможно. Поиски вспышки — это экспериментальный процесс, и такие эксперименты проводятся постоянно и безостановочно. В сущности, всё сводится к упорным попыткам изменить ритмы любых элементов, имеющих отношение к процессу. Художник мгновенно улавливает каждый элемент, каждый исходящий от него самого сигнал, что тотчас же изменяет его состояние, а следовательно, и направление поисков.

По мере приближения к вспышке ритмы сигналов, воспроизводимых художником, всё отчётливее совпадают с его собственным внутренним ритмом.

«Недетерминистический статистический процесс подбора ритмов» становится всё более детерминированным: это уже «кибернетический процесс». Темп приобретает решающее значение. Однако нельзя сказать, что необходим только высокий темп, поскольку можно и даже нужно экспериментировать с разной интенсивностью.

Но вернёмся к моменту вспышки. Каждая вспышка имеет ограниченную мощность и продолжительность. Максимальная мощность вспышки — всегда конечная величина, а значит, любая вспышка допускает возможность другой, более мощной вспышки. Здесь мы имеем дело с процессом высвобождения энергии, который не предполагает ни конечности, ни бесконечности, то есть с таким процессом, где конечное постоянно преодолевается и никогда не достигает бесконечности. Это именно трансфинитный процесс (если исходить из определения Стефана Люпаско[27], трансфинитность теории множеств логично было бы назвать транс-финитностью). А трансфинитный процесс может прерваться лишь тогда, когда запустивший его человек дойдёт до полного изнеможения.

В подобных обстоятельствах само собой отпадает понятие совершенства. Действительно, что и каким образом можно совершенствовать при трансфинитном процессе? На подготовительном этапе проводятся эксперименты в попытке спровоцировать вспышку; во время вспышки выполняются приказы, на которые сознание и воля художника никак не влияют. Как только вспышка угасает, тотчас же начинается движение к новой вспышке, превосходящей предыдущие. Любой художник не раз сталкивался с трагической несовместимостью совершенства и искусства. Мы постоянно старались замазать кустарным гримом «неудачные» решения и предъявить публике «совершенное произведение», стесняя таким образом творческую свободу. А принцип трансфинитности, наоборот, снимает всякие ограничения с «ошибок» и опытов, возвращая нам свободу. Ремесленническое мышление всегда требовало выставить опыты за рамки творческого процесса, а затем использовать результаты этих опытов как схемы для сборки совершенных произведений. И поэтому даже самые бесстрашные попытки освободить искусство ни к чему не приведут, если сохранить принцип финитности.

Точно так же понятие композиции теряет всякий смысл, и бесследно исчезает принцип финитности. Ведь и правда нет ничего общего между трансфинитным процессом и предопределённым статичным состоянием или же состоянием, пусть даже динамичным, но при всей своей динамике исключённым из трансфинитного процесса. Какая может быть между ними связь? Я лично связи не вижу. Трансфинитный процесс самодостаточен, ему не нужны подтверждения, заимствованные из других областей. Однако, что такое произведение, если не цель трансфинитного процесса? Если применить термин «трансфинитности» к музыке, то отпадёт и всякая необходимость говорить о произведении, впрочем, всё это пустые препирательства: в изобразительном искусстве следует отличать произведение как процесс от произведения-объекта, действительно достойного так называться. Последнее — не более чем свидетельство, документальное подтверждение трансфинитного процесса, породившего это произведение. Вот только определить, насколько достоверно такой документ отражает событие, мы не можем.

Единственное предназначение произведения — свидетельствовать о действии, и в качестве свидетельства оно всегда совершенно.

Полагаю, насущная и до сих пор не разрешённая задача состоит в том, чтобы объяснить, каким образом объект, некая материя, находящаяся в статичном состоянии, сохраняет следы процесса, который данное состояние обусловил.

Итак, Трансфинитность противостоит дадаизму, а также Классическому Искусству (сюрреализму, абстракционизму и т.д.) и основывается на следующих положениях:

1)  Искусство не может быть для человека средством самовыражения;

2)  Искусство — это Трансформация Человека в ходе ступенчатого освободительного процесса;

3)  Искусство и Действие синонимичны;

4)  творческое Действие — это трансфинитный экспериментальный процесс, способствующий освобождению. Такое освобождение конечно, но оно тщетно стремится к бесконечности;

5)  Совершенство не связано с Искусством;

6)  трансфинитный процесс в принципе не может быть направлен на создание Произведения Искусства;

7)  если «произведение-объект» существует, то оно существует лишь как свидетельство действия, и как таковое оно всегда совершенно.

Я предлагаю читателям применить принцип трансфинитности в отношении других существующих или возможных видов искусства. Тем временем сам я обращусь к Изобразительному Искусству.


Акция Владимира Слепяна «Трансфинитная живопись». Париж, 28 декабря 1960. Фото из газеты «New York Herald Tribune».

II. Открытые и закрытые изобразительные процессы

3 января 1960 года я впервые испробовал новый метод живописи. Я разложил на полу бумажное полотно в полтора метра шириной и пятьдесят метров длиной и за тридцать минут разрисовал его тушью, продвигаясь от начала до конца и не возвращаясь к пройденному. 9 июля 1960 года я проделал то же самое на стометровом полотне[28]. Об этом событии сообщила газета Combat. Многие из тех, кто ознакомился с данной технологией, сочли её несерьёзной или и вовсе не придали ей значения. А ведь мне уже тогда стало понятно, что снова отойти к традиционной живописи на ограниченном пространстве не получится. Поэтому я стал пытаться определить значение живописного метода, благодаря которому мне удалось интуитивно найти выход из тупика, куда угодил не только я, но и вся современная живопись. Беседа с Жоржем Матьё, видевшем будущее Искусства в создании особого языка из новых знаков, подтолкнула меня к очередным размышлениям. Итоги всем известны, осталось только пояснить, почему принцип трансфинитности действует исключительно в этой форме и почему его нельзя применить к картине.

Изобразительный процесс — процесс по определению визуальный. Он представляет собой последовательность сигналов (изображений), которые воспроизводит и воспринимает художник. Я говорю о сигналах, а не об изображениях, потому что то, что воспринимает художник, — вовсе не статичная картинка, а некая процедура построения, проходящая так же, как и все трансфинитные процессы. Ритм сигналов не имеет ничего общего с «ритмичным изображением», с которым его так часто путают и в котором-то как раз и разрушается принцип Трансфинитности, возвращаясь к принципу Финитности (Мондриан[29]). Стало быть, роль жеста здесь очевидна: это способ, позволяющий воспроизвести последовательность сигналов и ритмов. В настоящий момент различия между этой функцией жеста и вопросом выразительности движения по большей части стёрлись, что опять же вытекает из принципа финитности. Каждый сигнал состоит из цветовых элементов, расположенных на той части поверхности, которая находится в поле зрения. В данном случае можно установить тождество между полем зрения и сигналом. Плоская поверхность используется в ходе этого процесса исключительно из соображений удобства. Все эстетические проблемы «изобразительных решений» на поверхности вызваны лишь тем, что мыслью управляет принцип финитности. Кроме того, в процессе задействовано всё тело художника, а это в свою очередь связано с тем, что развить такой бешеный темп, какого процесс достигает во время вспышки, возможно лишь благодаря тренировке, проведённой в подготовительный период. Однако если художник окажется внутри ракеты или на какой-нибудь планете с пониженной гравитацией, то потенциал движений существенно возрастёт. Появятся лунные, венерианские, марсианские и прочие виды искусства.

Рассмотрим, каким образом можно выстроить сигнал Sn+1 после сигнала Sn. Необходимо максимально расширить границы, определяющие выбор сигнала Sn+1 и темп его построения. Для сигнала, следующего за Sn, существуют два варианта: либо мы трансформируем Sn в Sn+1, либо мы выстраиваем Sn+1 без опоры на Sn. В первом случае некоторые цветовые элементы Sn заменяются новыми элементами. При построении Sn+1 из заданных элементов мы имеем дело с ограниченным выбором, тем более что подбор элементов для Sn+1 из уже имеющихся в Sn приводит к замедлению темпа. А значит, процесс станет свободнее, если мы можем построить Sn+1 без опоры на Sn. Поскольку для построения Sn+1 без опоры на Sn не существует красящего вещества, которое бы мгновенно высыхало и ровно покрывало поверхность, то очевидно нужно перемещаться по чистой поверхности и выстраивать сигнал уже в новом поле зрения. Разумеется, такие идеи применимы к процессу, который длится достаточно долго и охватывает все возможные модификации темпа. И это соображения статистического порядка.

Учитывая, что темп может существенно ускориться в любой момент, художник вынужден работать близко к поверхности полотна — так, чтобы поле зрения соответствовало диапазону движений. Данным требованиям полностью отвечает горизонтальная поверхность, по которой перемещается художник. Это рабочее положение также обеспечивает максимальную свободу и силу движения. Логично, что такой процесс разворачивается на полотне, средняя ширина которого равна среднему диапазону сигналов. Однако движение по прямой для этого вовсе не обязательно. Действительно, если последовательность сигналов S1, S2... Sn выполнена, и мы перемещаемся по чистой поверхности, чтобы воспроизвести сигнал Sn+1, то перемещение будет совершаться в сторону внешних границ того участка, на котором воспроизведены сигналы S1,..., Sn.

При перемещении на слишком большое расстояние снижается темп, и вернуться к предыдущим сигналам уже невозможно.

Для этой закономерности есть и другое, сущностное объяснение: возврат к предыдущим знакам означает возврат к принципу финитности. Законченные части представляют собой статичное изображение, которое — пока длится процесс — для художника не существует. Сигнал, воспроизводимый художником, — это динамизм, движение, и потому он не может основываться на предыдущем статичном изображении. Все проблемы соотношения цветов, форм и пропорций, связанные с принципом финитности, полностью отпадают. Единственное, что остаётся, — это возможность использования части одного сигнала в следующем. Надо сказать, данный феномен встречается довольно часто в динамичном процессе, где границы между двумя соседними сигналами размыты. Наконец, проблема «пространства», остро стоящая в современной живописи и напрямую связанная с проблемой внешней формы (даже если существует альтернатива евклидову пространству), не имеет ничего общего с изобразительным процессом. Как и все трансфинитные процессы, изобразительный процесс не ограничен во времени — ни в начальной стадии, ни на каком-либо из промежуточных этапов — и точно так же он не ограничен в пространстве.

До этого момента я использовал прямые полотна, поскольку это была самая удобная конфигурация, однако форма полотен не играет никакой роли. Возникает вопрос, допустимо ли заменить сплошное полотно последовательностью основ с заданными параметрами. Это невозможно по двум причинам: во-первых, движения, необходимые для перестановки полотен, сложно вписать в ритм, а во-вторых, при работе с отдельными поверхностями  возникает  опасность,  что  в  нужный момент нам не удастся использовать какой-либо сигнал для построения следующего сигнала, тогда как работая со сплошным полотном, мы сами можем выбирать между целостностью и обособленностью.

Описанный выше метод я и называю открытым изобразительным процессом.

Можно попытаться осуществить трансфинитный процесс на поверхности с заданными параметрами (закрытый изобразительный процесс). Но неизвестно ещё, каких результатов мы добьёмся по сравнению с открытыми изобразительными процессами. Впрочем, на этот вопрос я уже ответил, когда рассуждал о возможности трансформации одного сигнала в следующий. Заданная поверхность — это как раз то поле зрения, в котором нужно воспроизводить каждый из сигналов. В исследовании о закрытых и открытых изобразительных процессах я применяю более аналитический подход к этой проблеме, однако всё изложенное выше уже доказывает, что ограниченное пространство создаёт такие препятствия для неограниченного во времени процесса, что нет никакого смысла или даже возможности начинать этот процесс в подобных условиях.

Если «произведение» — это совершенное свидетельство некоего процесса, то каждый фрагмент произведения также представляет собой совершенное свидетельство соответствующей стадии процесса.

В другом исследовании я впервые подробно остановился на том, с чем связана прямоугольная форма картины[30]. Доисторический художник не знал, что такое картина; как ни парадоксально, произведение изобразительного искусства, снятое со стены для удобства перемещения, возвращается на стену, однако на этот раз его заключают в картинную раму.

Владимир Слепян: между анти-Эдипом и тысячью плато (а также с Кафкой и Бэконом)

Живопись без картины

В журнале Two Cities, который издавал маврикийский психиатр и поэт Жан Фаншет (1932-1992), в выпуске под номером 7-8 (зима 1961-1962), мы читаем:

Владимир Слепян — молодой советский художник, сделавший, как говорится, «выбор в пользу свободы». Живёт в Париже. Пытается найти галерею, которая бы выставила его живописные работы, выполненные на рулонах длиной от двадцати до сорока метров. Представленный здесь манифест — это краткое изложение одного обширного исследования.

Название этого двуязычного — и по большому счёту международного — журнала явно отсылает к Диккенсу. Всего с 1959 по 1964 год вышло девять номеров.

Что связывает авторов публикаций? — Почти все они живут в изгнании. Идеолог журнала — Лоренс Даррелл. В оглавлении фигурируют Шазаль[31] и Пессоа, Эренбург о Бабеле, Дилан Томас, Анаис Нин. Пятый номер целиком посвящен Тагору. Ключевым можно назвать текст Берроуза, Гайсина[32] и Корсо[33]: это первое опубликованное произведение, которое было создано по методу нарезок — Minutes to Go, 1960[34]. Манифест Слепяна соседствует с работами художника Джона Форрестера[35] и статьёй Шарля Гоэрга о Поллоке[36]. Четырьмя годами ранее, до выхода журнала, в 1957 году, у Слепяна проходит анонимная выставка в галерее Даниэля Кордье[37]. Галерея просуществовала с 1956 по 1964 год (в 1983 году 550 произведений искусства были переданы Центру Помпиду). В 1957 году Кордье ездил в Москву[38] и привёз эти работы.

В «Трансфинитном искусстве» даётся краткий обзор истории искусства, начиная с русского авангарда и заканчивая Жоржем Матьё, а также описывается перформанс 1960 года. (В Revue des revues опубликована рецензия Рейчел Стеллы на журнал Two Cities[39]).

Позднее, в шестидесятые годы, отойдя от живописи и искусствоведения, автор манифеста открывает переводческое бюро.

Minuit

 Десять лет спустя в журнале Minuit[40] (всего с 1972 по 1982 год выпущено 50 номеров) будет напечатан «Сукин сын».

В Minuit — периодическом издании, выходящем раз в два месяца, — собраны тексты наших друзей, художественные и теоретические произведения, а также рисунки. Кроме того, журнал открыт для нового поколения авторов. Надеемся, с каждым последующим выпуском тенденция эта будет лишь усиливаться.

Издательство Minuit основали в 1942 году Веркор[41] и Пьер де Лескюр[42]. В 1949 году оно вышло на новый виток развития под руководством Жерома Лендона[43], в 1951 году приобрело вес благодаря публикации «Моллоя» Самюэля Беккета, а затем — благодаря изданию работ Алена Роб-Грийе[44], которому удалось объединить авторов «нового романа»[45]. Немаловажную роль этот издательский дом сыграл также в период Алжирской войны («Допрос» Анри Аллега[46]). Наряду с «новым романом» Minuit публикует важнейшие серии теоретических трудов: Arguments[47] Эдгара Морена[48], журнал Critique[49] (основанный Жоржем Батайем), Le sens commun[50] (Пьер Бурдьё).

Чтобы оценить значение этого журнала, главным редактором которого сперва был философ и писатель-гомосексуалист Тони Дювер (1945-2008, премия Медичи 1973 года за роман «Вычурный пейзаж»), затем Матьё Лендон, сын Жерома Лендона, и, начиная с 16-го номера, Дени Жампен[51] (написавший единственную книгу «Герои», 1986 г.), необходимо помнить, что в 1969 году Самюэль Беккет становится лауреатом Нобелевской премии и что «новый роман», пройдя через формалистский этап (Жан Рикарду[52] и его компания из Серизи[53]), получает широкое признание (в 1984 году Гонкуровcкая премия присуждается Дюрас, в 1985 году Нобелевскую премию дают Симону[54]). Именно этот журнал, а также издание Tel Quel[55] (интервью с Филиппом Соллерсом появится в 17-м выпуске[56]) играют в ту пору первую скрипку на авангардной сцене (рекомендую ознакомиться с альманахом, опубликованном в издательстве «База» в 2011 году[57]). Друзья? — Беккет с самого первого номера и далее (Foirades[58]), а также авторы, печатавшиеся в издательстве (Пенже[59], Делёз, Гваттари, Бурдьё, Роб-Грийе, Виттиг[60], Симон, Серр[61], Дюбюффе[62], Дюрас, Линар[63]). Новые имена? — Жан Эшноз, опубликовавший здесь свои первые два текста, Эрве Гибер, Эжен Савицкая[64], иллюстратор Мишель Лонге[65]. 41-й выпуск журнала посвящен газете Liberation.

Эдип

В 1972 году Владимир Слепян пишет «Первую книгу короля бриллианта». Спектакль «Бабушка с дедушкой, или Театр наоборот» (семь экземпляров текста отправлены в две американские библиотеки[66]) приведёт его к театральному сотрудничеству с эллинистом Филиппом Брюне[67].

Итак, «Сукин сын» (ругательство), опубликованный в седьмом номере журнала между работами Антона Паннекука[68] и Бернара Ламарш-Ваделя[69], — по сути, отсылка Слепяна (то есть слепца) к Эдипу. Продолжая эту аллюзию, он, как известно, будет писать под псевдонимом Эрик Пид... Здесь стоит напомнить о загадке, которую Сфинкс загадал Эдипу: «Какое животное ходит утром на четырёх ногах, днём — на двух, а вечером — на трёх?» Кто не знает ответа, умирает. Но однажды Эдип, убив по дороге какого-то путника, прибывает в Фивы. Он отвечает Сфинксу: «Человек», — и тем самым обрекает чудовище на самоубийство. В Фивах Эдипа чествуют как героя, он женится на Иокасте, приняв свой жребий: ему было суждено убить отца и жениться на собственной матери. «Сукин сын»? — Это больше, чем антиэдипов текст, скорее даже так: это Эдип греческой трагедии, который стал Эдипом психоанализа — это в каком-то смысле Эдип наоборот, путь от человека к собаке (четыре лапы). Русский читатель, как и сам Слепян, наверняка вспомнил Михаила Булгакова — точно так же замученного голодом — и голодного рассказчика из его повести «Собачье сердце» (1925), напечатанной во французском издательстве Champ Libre в 1971 году, то есть за три года до выхода в свет «Сукина сына» (в СССР же «Собачье сердце» опубликовали лишь в 1987 году). Так почему бы нам не заглянуть вперёд и не провести параллель с первыми перформансами Олега Кулика (1994)? Или же с некоторыми «картинами» Бэкона?

Делёз-Гваттари

Делёз и Гваттари неоднократно появляются среди авторов журнала Minuit (номера 2, 5, 10 — главы из будущей книги «Тысяча плато», а затем и статья в приложении к 24-му номеру, выпущенному в 1977 году: «О новых философах и о проблеме более общего порядка»). В серии «Критика» выходят два тома «Капитализма и шизофрении» («Анти-Эдип», 1972 г. и «Тысяча плато», 1980 г.) — безусловно, первый значимый труд, написанный по следам событий мая 1968 года. Жиль Делёз — историк, специализирующийся на философии, и философ, Феликс Гваттари — общественный деятель и психиатр (в клинике Ла Борд). Между двумя томами — Кафка и малая литература[70]. Затем, в 1981 году Делёз публикует работу «Фрэнсис Бэкон. Логика ощущения». Эти четыре книги — яростные высказывания против всего: против Жака Лакана, «нам нет дела до означающего», в пользу «желающих машин», против треугольника «папа-мама-я». Два тома, сформировавшие новый стиль философской книги. В противоположность истории философии, нечто вроде философского коллажа, как в фильмах Годара — в дело идёт всё, что происходит во время съёмок. Через кристаллизацию, как любовь у Стендаля. В числе источников — сотни текстов из самых разных областей. Никакой иерархии: это «тело без органов» — точно такое же, как в описании — созданное из интенсивностей, из плато. Не книги-деревья, а книги-ризомы. И одна из них — собственно, «Сукин сын», «весьма любопытный текст», который разбирается в 10-й главе под названием «Становление-интенсивностью, становление-животным, становление-не-воспринимаемым».

Итак, речь идёт о Слепяне: «я не могу стать собакой так, чтобы сама собака не становилась чем-то ещё»[71]. Здесь видится рассказ о некоем перформансе, о превращении человека в собаку: орган за органом. Вопреки анатомии, в пику Эдипу. Как отмечают Делёз и Гваттари, «он терпит неудачу с хвостом» (здесь сохраняются оба значения слова: половой орган и хвостовой отросток[72]). В 2015 году издательство Chemin de fer опубликовало этот текст в форме небольшой книжки.

Тело без органов

В 10-м номере Minuit напечатана статья «Ноябрь 28, 1947: Как сделаться телом без органов?», которая будет преобразована в шестую главу «Тысячи плато». Заимствованная у Антонена Арто концепция «тела без органов» становится центральным понятием в философии Делёза и Гваттари, начиная со второй главы «Анти-Эдипа». В 1947 году в радиопьесе «Покончить с Божьим судом» Антонен Арто говорит: «Человек болен, поскольку его плохо скроили. Нужно взять и раздеть его догола, чтобы почесать ту микроскопическую, нестерпимо зудящую тварь — Бога, а вместе с Богом и органы, именно так, органы, все его органы... да хоть свяжите меня, а всё-таки нет на свете вещи бесполезнее, чем орган. И лишь слепив ему тело без органов, вы освободите его ото всех машинальных реакций и подарите ему подлинную, бессмертную свободу. Тогда-то вы вновь научите его плясать наоборот, как в лихорадке танцевальных залов, и это «наоборот» станет его истинным местом». «Тело без органов противоположно не столько самим органам, сколько их организации, именуемой организмом. Это тело напряжённое, интенсивное. Пробегающая его волна оставляет на нём уровни или пороги согласно вариациям своей амплитуды. У этого тела нет органов, а есть только пороги или уровни», — пишет Жиль Делёз в «Бэконе»[73]. Совершенно очевидно, именно это Делёз с Гваттари и увидели в тексте «Сукин сын». Те самые эксперименты, выраженные в ёмкой фразе Спинозы, которая неизменным лейтмотивом звучит во всех работах Делёза: «Того, к чему способно тело, до сих пор никто ещё не определил» («Этика III»)[74]. Что если ему всё-таки удалось избавиться от Эдипа (как живописи удалось избавиться от картины...)?

Ж.-П. Сальгас


Владимир Слепян в музее. Париж, 1980-е. Фото Игоря Шелковского.


Жан-Пьер Сальгас (Jean-Pierre Salgas; 1953), историк искусства.

С 1983 г. занимается художественной критикой. Сотрудничал с такими изданиями, как La Quinzaine Littéraire (с 1983 по 1990 г.), Art-Press (с 1992 по 2000 г.), Vient de paraiître (с 1999 по 2009 г.) и др. С 1984 по 1999 г. регулярно выступал в передаче «Панорама» на радио France-Culture.

В 1994 г. начал академическую карьеру, преподавал историю искусства в Высшей художественной школе Туркуэна, затем в Нанси и в Бурже. Сегодня читает несколько междисциплинарных курсов в парижской Высшей национальной школе декоративного искусства (ENSAD).

Куратор выставок:

«1968-1983-1998, Романы: инструкция по эксплуатации», Министерство иностранных дел Франции, 1998;

«Три мушкетёра: Виткевич, Шульц, Гомбрович, Кантор», Музей изобразительных искусств Нанси, 2004;

«Смотри во все глаза, смотри. Современное искусство и Жорж Перек», Музей изобразительных искусств Нанта, 2008.

Автор фильма «Кристиан Болтанский, особые приметы» (Christian Boltanski, signalement), Центр Жоржа Помпиду, 1992.

Автор двух книг о Витольде Гомбровиче (2000, 2011), составитель 2-го выпуска альманаха «База», посвященного журналу Теl Quel (Москва, 2011).

Составитель программы лекций, проходящих в Парижском музее искусства и истории иудаизма (в частности, лекций, посвященных Переку, Гари, Шульцу, Шварц-Барту и др.).

Публикуемый текст написан специально для настоящего издания. Телеграфный стиль сохранён.

Перевод с французского языка Марии Лепиловой. Примечания принадлежат переводчику.

Приложения

Слепян и зарождение трансфинитной живописи. Париж-Барселона. 1958-1960

Мне бы хотелось рассказать о жизни Владимира Слепяна в Париже, положившей начало его так называемой «трансфинитной»живописи, а также об его участии в создании группы «Гальот» (EI Grupo Gallot) и публичных акциях, реализованных в начале 1960-х годов в Барселоне. Я основываюсь на свидетельствах моих друзей — каталонских художников, главным образом, Антони Англе, соратника Слепяна по Парижу, а также на документах архива семьи Балсак-Пейг.

Известно, что, появившись в Париже, Владимир Слепян быстро оказывается в кругах интеллигенции с российскими корнями, становится другом и протеже Пьера Лазарефф, главного редактора France Soir и его жены, Элен Гордон-Лазарефф, основательницы и главного редактора журнала Еllе.

В первый парижский год Слепян работает переводчиком Министерства иностранных дел Франции при одном дипломате, чьё имя не сохранилось — помогает при переводе «народных эвфемизмов» Н.С. Хрущёва. Однако после самоубийства этого дипломата оставляет работу в МИДе. Некоторое время он зарабатывает на жизнь уроками математики, и также, благодаря тогдашней парижской моде на славянские языки, даёт уроки русского.

Первое время в Париже Слепян живёт в галерее Даниэля Кордье[75], с которым познакомился ещё в Москве. Но эти отношения вскоре окончательно разрываются, — как заявил сам владелец галереи — из-за того, что Слепян не поддерживал искусство, которое под именем Нового реализма появилось на французской сцене.

В начале 1960 года Владимир Слепян снимает комнату прислуги на авеню Виктор Гюго. Деньги, которые у него были, полностью потрачены. В этом районе, почти пустынном, Слепяну часто встречался полицейский, в котором он подозревает советского агента, посланного за ним шпионить.

В те годы Слепян хотел издавать свой журнал, но дело не пошло дальше одного экземпляра. Рассказывают, что когда Слепян шёл по улице, то всегда нёс неподъёмный чемодан, набитый книгами. Но главным образом Владимир Слепян был художником, и на тот момент его живопись относилась к жестуальной или лирической абстракции. Жорж Матьё[76] в своей книге «По ту сторону ташизма» анализирует творчество Слепяна, но не в связи с традицией жестуализма Андре Массона, Марка Тоби или Ханса Хартунга, а в рамках новой феноменологии живописного жеста (преобладание скорости, отсутствие заданной формы и заранее обдуманного жеста, экстатическое состояние), и ставит его в один ряд с такими художниками, как Жан Деготтэ, Симон Антай, Ярослав Серпан и Пьер Алешинский[77]. Однако есть сведения о других работах Слепяна, в которых угадывается его новое радикальное отношение к искусству, которое предопределит переход к «живописи действия» и перформансу.

Однажды Элен Гордон-Лазарефф сообщила ему, что известная балерина, художница и скульптор Людмила Черина[78] хочет посмотреть его работы. К визиту балерины Слепян подготовил одну из своих первых авангардных инсталляций: он собрал все пустые бутылки, какие только у него были, и наполнил их разноцветной ватой. Балерина была в недоумении. Ещё он написал специально для Э. Гордон-Лазарефф полотно, на котором много раз повторялась цифра 100000 (речь шла о старых франках), чтобы показать, что такое коммерция в искусстве — поскольку, по словам Англе, мадам Лазарефф заказала у него картину именно на эту сумму.

Последней надеждой заработать немного денег была организация большой выставки у себя дома. Какие именно картины он показывал, неизвестно. Слепян записал на аудиокассету презентацию своих работ на нескольких языках. В течение двух дней он принимал гостей, не выходя из ванны. Вследствие неудачной попытки продать свои картины, ему пришлось оставить квартирку на улице Виктор Гюго и отправить все экспонаты выставки в подарок драматургу Эжену Ионеско, с которым он тогда дружил. Некоторое время спустя Ионеско написал ему, что если он не заберёт свои картины, то ему придётся их сжечь.


Мануэль Дуке, Габриэль Морвай и Антони Англе. Париж, 1959


В конце 1959 года Владимир Слепян познакомился с художниками — каталонцем Антони Англе и поляком Габриэлем Морваем. Англе, знавший хорошо творчество соотечественника Антони Тапьеса, приехал в Париж, чтобы увидеть французских приверженцев информель[79]. Габриэля Морвая, уроженца Польши, роднило со Слепяном чувство оторванности от родины, любовь к Пушкину и Маяковскому, и в особенности — к манифестам русского футуризма.

Точкой, соединившей пути этих трёх художников, стало известное кафе Латинского квартала, где они встретили русского художника Михаила Ларионова, которого оба, Слепян и Морвай, тут же узнали. Вот что написал Антони Англе об этой встрече: «Михаил Ларионов вместе с Натальей Гончаровой, которая тогда очень болела, жили в здании, где находилось кафе La Palette[80]. Каждый день после обеда художник спускался в кафе, садился за один из столиков и что-то себе заказывал. Мы, поклонники его творчества, наблюдали за ним. Однажды он поприветствовал нас, и с его позволения мы сели рядом. В течение нескольких дней продолжались наши встречи, и мы узнали о началах русского абстрактного искусства, которое должно было удивить весь мир свободой своего сообщения, содержания, новым светом и призывом к восстанию. <...> Ларионов объяснял все подробности неспешно, доверительно, любезно; говоря с нами, он обращался от одного к другому и ко всем троим в то же время, стараясь, чтобы мы смогли понять особенность ситуации, подчеркивая, что очень мало кто видел ту живопись в России. «Воображение возвеличивает действительность», — говорил он нам. Но самым настоящим открытием для нас были описания первых акций группы «Ослиный хвост». Ларионов рассказал, как художники однажды раскрасили в белый цвет деревья на московских улицах, но никто из прохожих не обратил на это внимания, поскольку все решили, что это сделано по решению городских властей. У нас троих это вызвало живейший интерес, мы интерпретировали эти действия как желание каким-то способом всколыхнуть людскую монотонность. Было ли это почти детским энтузиазмом? Или осуществлением мечты?»[81]

Также для совместных последующих действий Слепяна и Англе очень важным оказался манифест футуристов «Почему мы раскрашиваемся?» (1913). «Нам очень нравились рассказы о провокационных выходках русских художников, — вспоминает Антони Англе. — Это было прекрасно, и мы тоже подумывали о возможностях выделиться, оставив за бортом предрассудки. Повествование о том, что происходило когда-то в России, принесло нам тогда во Франции, оптимистическое послание от художника-бунтовщика».

В тот момент Владимир Слепян и Антони Англе решили предпринять серию из совместных радикальных живописных акций. Когда они объяснили её смысл Ларионову, он одолжил им 10000 старых франков для её осуществления. Серия была озаглавлена «Китайцы играют в шахматы».

Серия акций «Китайцы играют в шахматы». Париж, 1960 

Летом 1960 года в Париже Владимир Слепян и Антони Англе выпустили бюллетень:


Мы сообщаем о следующих событиях:

Между 11:53 и 11:56 часами утра во дворе Лувра напротив главного входа мы распишем четыре бумажных поверхности на следующие темы:

1-я. Двести китайцев играют в шахматы.

2-я. Двести одиннадцать китайцев играют в шахматы.

3-я. Двести тринадцать китайцев играют в шахматы.

4-я. Три китайца играют в шахматы.


Между 12:22 и 12:24 на площади Согласия ещё три поверхности:

1-я. Два китайца.

2-я. Два китайца.

3-я. Один китаец.


Между 12:47 и 12:48 под Триумфальной Аркой площади Этуаль:

1-е. Первое чествование Жоржа Матьё.

2-е. Второе чествование Жоржа Матьё.


Речь идёт о законченном акте живописного творчества, реализуемом в согласии с древней, человеческой, качественной, механической, потенциальной, абсолютной, незаметной и произвольной эмоцией.


Работы осуществлены совместно авторами:

Антони Англе ( Барселона), Владимир Слепян (Москва)


И для полноты результата мы обязуемся повесить 50 полотен в одной из галерей и расписать их за 24 часа до выставки. Мы отправляем копию письма всем персонам и организациям, отвечающим за этот вопрос в следующих городах:

Анкара, Афины, Багдад, Барселона, Белград, Буэнос-Айрес, Будапешт, Каир, Кёльн, Копенгаген, Франкфурт, Хельсинки, Ленинград, Лиссабон, Лондон, Мадрид, Мехико, Милан, Монреаль, Москва, Нью-Дели, Нью-Йорк, Осло, Париж, Прага, Рио-де-Жанейро, Сан-Паулу, Стокгольм, Токио, Вена, Варшава, Цюрих.


Суть акции «Китайцы играют в шахматы» состояла в создании картин двумя художниками в самых популярных точках — «нервных узлах» Парижа — на глазах у изумленных туристов и прохожих. С интервалом в три минуты — около Лувра, с интервалом в две минуты — на площади Согласия и одной минуты — на площади Звезды. Соответственно, это были три больших полотна (их размеры варьировались от 100х90 см до 300х90 см), созданных в технике свободного мазка, на манер лирической абстракции[82]. Жест одного художника чередовался с жестом другого, мазок становился произвольным и анонимным, обрекая работы на потерю индивидуальности. Произведение искусства впервые было отрицанием, материализацией чистого действия, событием. Газета France Soir поместила большой репортаж о них на первой полосе.

Проблемой, больше всего интересовавших Англе и Слепяна, было «отрицание живописи как занятия, как принуждения», в противовес «свободному художественному действию свободных людей». Анонимность, разрушение индивидуальности, смысл действия как чистой энергии. В письме своему другу Жузепу Льоренсу от 5 января 1960 года Антони Англе пишет: «В действительности мы должны сами разрушить свое творчество. <.. .> Надежда, которую я могу дать тебе, в том, что, лишь разрушая его, ты сможешь убежать от самого себя. Если же ты, наоборот, будешь созидать, возникнет опасность выработать вкус или эстетику, которая будет главенствовать над тобой. <…> Мои мысли опережают мою живопись. <…> Есть деконструкция разума, она не ведёт ни к чему; противоположная ей страсть — самая опасная, так как ведёт к ослеплению и гордыне; но есть и другая, лучшая, она как животная сила, такая настоящая, что удивляет нас самих»[83]. (Эти строки напоминают литературные тексты Слепяна.)


Слепян (справа) и студент Национальной высшей школы изящных искусств во время одной из акций серии «Китайцы играют в шахматы». Париж, июнь 1960


Габриэль Морвай писал: «Помимо живописи, искусство надо искать сегодня в танце. В Варшаве одна восьмилетняя девочка поражала всех зрителей своим танцем, ритм которого был продиктован неизвестно кем. Вот каким должно быть искусство, тем, что анонимно и, к сожалению, каждое утро исчезает во всех городах мира, но возвращается на следующий день в детских рисунках мелками на стенах. Капли чернил, упавшие на чистую поверхность, которая и есть копия бесконечного, разрушат всё, что мы пытались сохранить до сих пор. Вариации и знаки»[84].

Благодаря Англе нам известно, что в 1960 году Слепян осуществил акцию в местечке Бельвиль на Атлантическом побережье Франции, где заполнил в манере жестуальной каллиграфической живописи сто метров полотна шириной в 1 метр 60 сантиметров, выставленного впоследствии в Париже на авеню Раймон Пуанкаре, 145, под названием «Рождение гениального художника»[85].

В презентации к этой работе Слепян написал: «Человеческое воздействие, хотя оно и остаётся за пределами живописи, придаёт основную притягательность произведению искусства. Искусство живёт энергией человека, а человеческая энергия со времён запуска первого спутника обладает силой стихии. Нашему поколению не свойственно живописное искусство — ведь оно спонтанно зарождается только в годы войны. Но в свете последних завоеваний космоса, в художественном осознании эволюционной спирали науки и единении с ней — а отнюдь не для того, чтобы иллюстрировать эти явления — в слиянии с современным бытиём, мы будем развивать, мы будем развивать искусство со всей той энергией жизни, что нам была дана. Нужно было бы стереть то, что совершалось случайно»[86].

Свои акции Слепян назвал «трансфинитной живописью», и, может быть, это название подсказала ему математика[87].

В манифесте, опубликованном Англе в августе 1960 года, можно обнаружить некоторые идеи Слепяна: «Сегодня, в 1960-м, мы строим бесконечный квадрат, взятый как потенциальная возможность внутри конструкции постоянно пульсирующих бесконечностей. Произведение одного отдельного индивида, когда оно несовершенно — то открыто для всех и даёт жизнь новому поколению, если же оно совершенно — то это ловушка для последователей, которые обнаруживают в своих руках труп»[88]. Для Слепяна бесконечностью был холст — поверхность, у которой нет конца.

Своими «трансфинитными акциями» Слепян независимо пришёл к открытию перформанса, не имея представления о своих предшественниках — ни о японской группе «Гутаи»[89], ни о Аллане Капроу[90], ни о группе «Флуксус»[91]. С другой стороны, были известны связи лирической абстракции с восточной каллиграфией, «Письмами дзен»[92]и с концептом пустоты.

И вот появляется художник, который имел огромное значение для последующих акций Слепяна. Это был Жорж Матьё, «самый быстрый художник в мире», как он сам себя называл, теоретик ташизма, чьими лозунгами были: автоматизм, значимость живописи в непосредственный момент запечатления жеста на полотне. «Рисовать — это не сочинять, — пишет Матьё, — это переводить на язык жестов и знаков акт единения художника с живыми силами космоса»[93].

Матьё, хоть и был пионером акционизма во Франции, был избыточно театрален и провозглашал культ самого себя — всё это шло в разрез с его теориями автоматизма. По сути, он остался художником академического склада, даже когда провозглашал свободу и революцию в живописи. На деле же его больше интересовали исторические темы, медиевистика, избиения и мученичества, а также параллели искусства с точными науками, в которых он был дилетантом[94]. Конечно, этот персонаж стал вызовом для Слепяна. В одном из своих писем-манифестов он приглашает Матьё на «Последний Суд», обличая спекуляцию новой живописи, выставляемой в буржуазных галереях. Письмо заканчивается фразой: «И ни одного ответа для вопиющих в этой пустыне».



Вызов Слепяна Матьё на соревнование. 6 августа 1960


В другом послании, от б августа 1960 года, Слепян вызывает Матьё на соревнование на одном из римских стадионов в рамках Олимпийских игр: «Каждый, — пишет он — имеет свободу выбора своей акции». Слепян даже составляет жюри, куда включает, помимо друзей и художников, физика-теоретика Вернера Гейзенберга, атлета Эмиля Затопека и кардинала Мориса Фельтена.

El grupo Gallot/ Группа «Гальот»[95]

 Летом 1960-го Англе приезжает в Барселону в состоянии полной эйфории. Вместе со Слепяном они приоткрыли дверь в новую «живопись действия» — с одной стороны, под влиянием Action painting Поллока, а с другой — делая акцент на сам творческий акт художника, отрицая его роль медиума или автора произведения, совершенного в результате индивидуальных психических состояний автора (в противовес Матьё). Принципиальными были непосредственность, автоматичность и анонимность художественного жеста.

В конце августа 1960 года Владимир Слепян создал группу «Гальот» с каталонскими художниками-абстракционистами, присоединившимися к их лозунгам. В группу вошли Жузеп Льоренсу, Льоренсу Балсак, Луис Вила-Плана, Антони Англе, Жоаким Монсеррат, Альфонс Боррель, Жоан Бермудес и Мануэль Дуке. «„Гальот“ — писали они — это жестокость инстинктов и лёгкость необладания теми вещами, о которых мы ничего не знаем»[96]. Общим намерением членов группы было манифестировать «живопись публичного действа» на центральных улицах Барселоны в течение сентября 1960 года, с целью нанести удар по каталонской художественной действительности, страдающей от культурного вакуума франкизма. В приложении к журналу Riutort, которое оповещало о выставке «Гальот» в Барселоне, упоминался и Джексон Поллок: «Поллок говорил с Матьё. Поллок дал нам свободу своими работами, использованными им для протеста против существующего порядка. Его энергия была также эмоциональна, как и абстрактное воображение, отражённое в его творчестве»[97].

Группа «Гальот» назначила дату публичной акции — 21 сентября 1960 года. Участвовали все члены группы, каждый из них должен был в индивидуальном порядке создать своё произведение.

Антони Англе, окунув лапки десяти куриц в масляные краски разных цветов, выпустил их прогуляться по трём полотнам. Эти работы с куриными следами напоминают отметки космогонической карты, и вполне возможно, что были критикой или ответом антропометриям Ива Кляйна.

Владимир Слепян и Габриэль Морвай приехали из Парижа и приняли участие в большой совместной акции в центре Барселоны 26 сентября. Вместе за восемь минут они расписали 75 метров бумаги белого рулона в центре площади Каталонии. Полиция охраняла художников от вмешательства толпы. «Мы выражаем себя как художники, используя живопись в качестве простого средства, — скажут они в одном из интервью. — Наша живопись — это право каждого существа, в общем и частном, задуматься о будущем. Мы надеемся на смерть искусства»[98]. Как высказался Морвай на ту же тему, они отталкивались от идеи, что нужно идти дальше лирической абстракции, дальше каллиграфии, дальше эстетизма Ханса Хартунга и Сержа Полякова, дальше готической стилизации Матьё[99]. «Гальот» для Морвая был одновременно искусством конструктивным и деконструктивным, но ни в коем случае не созданием нового стиля. Семьдесят пять метров живописи, созданной в результате совместной акции в Барселоне, не имели никакого художественного смысла: это было действие и обличение, их жизненный и анонимный жест как художников[100]. Критик Ксифре-Морос после напишет: «...Манифестация группы "Гальот"— это наступление отчаяния или полного отрицания человека-художника, для того, чтобы прийти в состояние подлинной духовности. Неореалистический создатель пластичного будущего, которого ждёт время, мера, действительность и история»[101].


Акция группы «Гальот» в Барселоне. Площадь Каталонии, сентябрь 1960


Последняя акция группы «Гальот» состоялась б октября 1960 года, во время ужина в отеле Colón в Барселоне. Были приглашены критики, журналисты и друзья, всего около 150 человек. Во время этого ужина Слепян и Морвай задумали два параллельных действа. С одной стороны, участников и обслуживающих их официантов попросили сделать коллективную работу, а члены группы «Гальот», вместе с Морваем и Слепяном, написали другую.

Один за другим, сеньоры и официанты, друзья и критики искусств, вносили свою лепту в появлении живописи на полотне, натянутом на мольберт. Льюис Марсильяк напишет:

После того вечера получились два произведения искусства. Всех участников ужина подвигли сделать мазок на полотне в процессе рождения коллективного художественного произведения. Случалось, на некоторых банкетах, когда дело шло к десерту, мне приходилось держать речь, но рисовать не доводилось никогда. Я шёл на ужин, чувствуя себя не совсем в своей тарелке — боялся оказаться не у дел на встрече художников и критиков. Тем не менее я ошибался. Если в самом начале мне был чужд характер встречи, то очень быстро я оказался полноправным членом сообщества: я был одним из художников, и к тому же живописцем. Того же направления, что и группа, задумавшая акцию — живопись действия. Где я на самом деле не вписывался, так это во все те события с речами, на которых появлялся ранее. <.. .> После того, как все мы, любители поневоле, расписали свой холст, участники группы «Гальот» тоже совместно написали ещё один. Увидев их, поставленных рядом, я остался очень доволен, потому что наша непрофессиональная работа показалась мне куда лучше второй[102].

Кто-то из гостей написал слова, цифры или геометрические фигуры. Владимир Слепян нарисовал рамку. Это последнее проявление «живописи публичного действия» — предваряло также искусство недалекого будущего, концептуально интегрируясь в понятие хэппенинга.


Последняя акция группы «Гальот». Барселона, отель Colón, 6 октября 1960. Перед началом акции


Последняя акция группы «Гальот». Барселона, отель Colón, 6 октября 1960. Два коллективных художественных произведения


Последняя акция группы «Гальот». Барселона, отель Colón, 6 октября 1960. Участники ужина создают художественное произведение


Последняя акция группы «Гальот». Барселона, отель Colón, 6 октября 1960. Члены группы «Гальот»: Альфонс Боррель, Жузеп Льоренсу и Жоан Бермудес (сверху вниз) — за работой


В конце октября 1960 года группа «Гальот» вместе со Слепяном и Морваем поставила перед собой задачу продолжить свои действия в Мадриде. Но дальше этого дело не пошло. Мы располагаем последним манифестом Слепяна, отредактированным в Барселоне и датированным 23 октября 1960 года[103], названным «Гомохудожникус или Мадридский Манифест», в котором он рассказывает, как в 1911 году в Сибири упал предмет, идентифицированный как метеорит, но в 1958 году русские астрономы доказали, что это была космическая ракета из другого конца вселенной. И он, Гомохудожникус, был единственным из посланцев, спасшихся после падения объекта. Вот один из фрагментов этого манифеста:

«Я прибыл с планеты Художеств, и я являюсь Гомохудожникусом. Для нас, Гомохудожникусов, смысл жизни состоит в создании живописного искусства. <...> Жизнь среди земных людей была для меня очень трудной, поскольку земляне равнодушны к искусству живописи. <...> Уровень живописного искусства на Земле соответствует существовавшему на моей планете пять веков назад, и я хочу перевести евангелие живописи моей планеты, чтобы облегчить человеческую эволюцию. На планете Художеств процесс живописного творчества у нас практически открыт для всех, в то время как на Земле до сих пор живописный процесс закрыт, будучи предназначенным для людей из касты художников».


Владимир Слепян рисует раму для коллективного художественного произведения. Барселона, отель  Colón, 6 октября 1960


Слепян вернулся в Париж в ноябре 1960 года, оставив барселонскую группу, которая тоже распалась. Возможно, по возвращении во Францию он осуществил акцию с метанием красок на холст с мчащегося мотоцикла, о которой мечтал, или живопись с использованием огня. Доходили сведения, что в ходе одной из таких акций он расплескивал краску с грузовика на холст длиною в несколько километров, верный своему принципу трансфинитной живописи. Но о его «испанском следе» больше ничего неизвестно. Он буквально исчез, как один из его литературных персонажей. Он был неистовой личностью, постоянно ускользающей от нашего понимания, и предвидевшей искусство будущего.

Мария-Жозеп Балсак

Мария-Жозеп Балсак (Maria-Josep Balsach, 1956), историк искусства, поэт.

Родилась в городе Сабадель (провинция Барселоны) в семье художницы по текстилю Марии Долорс Пейг, которая участвовала в создании барселонской группы «Гальот» в 1960-1961 гг. Живёт и работает в Жироне (Каталония).

С 1999 г. заведует кафедрой искусства и современной культуры Университета Жироны. В 2010-2014 гг. возглавляла проект European Live Art Archive (ELAA) с участием Оксфордского университета и исследовательского центра GlogauAire Берлине. Вела раздел художественной критики в газетах — Avui, El Pais и La Vanguardia.

Среди исследований по эстетике и искусству Марии-Жозеп Балсак:

«Эстетизм и декаданс конца века» (Барселона, 1988);

«Имматериальное искусство Арнольда Шёнберга» (Барселона, 1988) — премия Espais;

«Гибрис и Трагическая мысль» (Барселона, 1990);

«Модернизм и авангард. Пикассо, Миро, Дали и каталонская живопись начала XIX века» (Милан, 2003);

«Хуан Миро. Космогонии оригинального мира (1918-1939)» (Барселона, 2007) — премия Ciutat de Barcelona.

Комиссар выставок и директор консолидированных проектов и исследовательских групп (MINECO, Generalitatde Catalunya).

Автор нескольких поэтических сборников.

Публикуемый текст — сокращённая версия доклада М.-Ж. Балсак, прочитанного на конференции, посвященной В. Слепяну (Москва, 12 апреля 2013).

На русском языке публикуется впервые.

Перевод с испанского языка Яны Забияки.

Игорь Шелковский. Памяти Владимира Слепяна

Владимир Слепян (второй слева) в компании. Москва, 1950-е


Воспоминания Игоря Шелковского и Юрия Злотникова (вместе с письмом Шелковского к Злотникову) в той же последовательности, что и в данном издании, впервые были опубликованы под названием «Московская легенда» в журнале «Зеркало» № 13-14 за 1999 г. До публикации в журнале «Зеркало» текст Злотникова появился в газете «Коммерсант» от 26 августа 1998 г. с подзаголовком: «В Париже на 68-м году жизни скончался художник Владимир Слепян. О ветеране советского нонконформистского искусства вспоминает его коллега и ровесник Юрий Злотников».


Прошлым летом в Париже умер Владимир Слепян. Он был одним из редких эмигрантов, покинувших Союз в период хрущёвской оттепели. До Франции (через Польшу) ему удалось добраться в 1958 году.

Весной 1956 года состоялось наше знакомство. Слепян был одним из деятельных энтузиастов перемен в политике и искусстве. Его квартира на Трубной улице стала центром, где собирались художники (Ю. Злотников, Б. Турецкий. Н. Касаткина, И. Куклис), искусствоведы, литераторы, бывали и, редкие в ту пору, иностранцы. Слепян был тогда пропагандистом работ Олега Целкова, все, приходившие в дом, могли их видеть.

Время бурлило событиями, людьми и идеями. Те, кто раньше избегал лишних встреч, охотно знакомились, обменивались адресами, говорили на темы, о которых прежде приходилось молчать. Какой-то самородок-рабочий с темпераментом и бойкой речью решает создать новую партию — «Партию коллективного опыта». Слепян устраивает знакомство с ним. Мы едем на окраину Москвы, по грязи и доскам добираемся до невзрачного дома. В тесной комнате барака рабочий увлечённо развивает свои идеи, рядом жена варит суп и кормит ребёнка.

В Музее имени Пушкина проходит большая выставка Пикассо, первая выставка такого рода после нескольких десятилетий[104]. Слепян организует её обсуждение в пединституте имени Ленина (в последний момент запрещено администрацией). В Москву из Америки по приглашению поэта Н. Асеева приезжает знаменитейший Давид Бурлюк, он будет жить в гостинице «Москва». Сообщение об этом в несколько строк напечатано в «Вечерней Москве». Неисповедимыми путями Володя раздобывает нужный номер телефона и уславливается о встрече с прославленным отцом русского футуризма. Хмурым весенним утром мы (Слепян, Наташа Касаткина и автор этих строк), судорожно вцепившись в обвязанные бечёвкой холсты, поднимаемся по ковровым лестницам на нужный этаж[105]. Ещё совсем недавно за знакомство с иностранцем могли посадить и даже расстрелять. Но вот заветная дверь.

Бурлюк радушен, гостеприимен. Он благосклонен и поощряющ. Бурлюк в восторге, что молодые художники в России после стольких лет «железного занавеса» его помнят и знают. Вместо обещанных пятнадцати минут мы проводим в многокомнатном номере чуть ли не полный день. Перед нами, начиная с В. Катаева, проходят те, кому назначено рандеву, друзья мэтра. В промежутках Бурлюк поставляет нам информацию о новейших течениях в живописи (Джексон Поллок).

А ещё была поездка к Назыму Хикмету[106] — левому, по-своему авангардному поэту, переменившему турецкие тюрьмы на совписовский карантин: «Поверьте слову коммуниста, скоро всё переменится, и современное искусство будет признано». (Гости сомневались.)

На квартире Слепяна проходили встречи с Даниэлем Кордье, французским художником, впоследствии галерейщиком и коллекционером, в 1956 году, после смерти Сталина и политических перемен, одним из первых приехавших в СССР. Для многочасовых, иногда ночных бесед с ним нам не нужны были переводчики со стороны. Двое из нашей компании прекрасно говорили по-французски, так как они родились во Франции: Олег Прокофьев (тоже недавно умерший художник, скульптор, поэт) и Андрей Волконский. В свою вторую поездку в 1957 году Кордье каким-то чудом удалось увезти с собой несколько абстрактных холстов Слепяна, начавшего заниматься живописью. Они были выставлены в парижской галерее как работы анонимного ленинградского художника (последнее — чтобы сбить со следа ищеек из КГБ).

Надежды на радикальные перемены не оправдались. Мало-помалу политическая и общественная жизнь входила в своё обычное коммунистическое русло. Культ Сталина сменился культом Хрущёва, и ещё — перестали сажать в массовом порядке. Первые ласточки той оттепели оказались не востребованными обществом. Кто-то отошёл в сторону от политики и искусства, кто-то стал делать карьеру в новых условиях. Кто-то ждал и смутно надеялся на продолжение перемен, на дальнейшую либерализацию. Слепян уже тогда поставил крест на всех надеждах подобного рода и эмигрировал.



Владимир Слепян. Париж, пересечение rue Bonaparte и rue des Beaux Arts, рядом с Национальной высшей школой изящных искусств. Париж, около 1997. Фото Игоря Шелковского


В Париже его ждала совсем другая жизнь, со своими драмами и разочарованиями. Весь последний период он занимался литературным трудом, переменив своё имя на Эрик Пид. При постоянной нужде его жизнь мало чем отличалась от жизни клошара. Он умер на станции метро «Сен-Жермен де Пре» от сердечного приступа. Похоронен на одном из подпарижских кладбищ, ввиду отсутствия родственников — за муниципальный счёт.

Создана ассоциация друзей Эрика Пида, цель которой — сохранение, подготовка к изданию и издание рукописей Эрика Пида.

Игорь Щелковский, Париж

Письмо Игоря Шелковского Юрию Злотникову

Париж - Москва


Дорогой Юра!

Возможно, ты уже знаешь эту печальную новость: умер Володя Слепян.

Я узнал об этом лишь месяц спустя, т. к. в июле меня не было в Париже. Он умер 7 июля, на моём факсе было сообщение об этом (9.VIII) от «группы друзей Эрика Пида». Вернувшись в августе, я стал звонить по их телефонам, но никого нет, все разъехались, лишь автоответчики. Так я и не знаю пока, отчего умер Володя и где он похоронен.

Мы с ним виделись в последний раз в середине апреля. Последние два года он был более общителен и энергичен, чем раньше. Наконец нашёлся какой-то выход к людям и даже некоторое общественное признание. Он познакомился с режиссёром полуфранцузом-полуяпонцем, который ставил пьесу древнегреческого автора. В классический текст была вмонтирована сцена из какой-то рукописи Эрика Пида. Посреди довольно нудной пьесы выходил мальчик, который по идее должен был изображать Эрика Пида в детстве, и бодрым юношеским голосом выкрикивал ритмичный текст, состоявший в разных вариантах из одной и той же фразы: «Да здравствует император!» В зале эта интермедия всегда вызывала оживление и аплодисменты в конце, которые Володя приписывал литературной выразительности текста (он говорил, что для этого короткого куска затратил не помню уже сколько, но очень много времени) и которыми очень гордился.

Премьера была весной 97-го года, и потом весь, как оказалось теперь последний, год своей жизни он потратил на то, чтобы увековечить себя довольно странным образом. Я тебе писал как-то, что парижские кафе занимали особое место в его жизни и его менталитете. Он стал заказывать мастерам большие фотографии со сценами из спектакля, под которыми были подписи, что это в такой-то постановке сцены из эсхиловской «Орестеи» с «одой императору» Эрика Пида, вставлял эти отпечатанные в типографии фотографии с белыми паспарту в красивые рамки и развешивал их по парижским кафе. Некоторые хозяева кафе, относясь к нему как к завсегдатаю заведения, откликались сразу же на его предложения, некоторых в разговоре со мной он высмеивал за то, что они не хотят вбивать гвоздь в лакированную панель. Последней его страстью стало: завешать как можно больше кафе такими фотографиями. Он говорил, что они уже висят в пяти кафе, потом будут в семи, потом — в двенадцати, и что он хочет ввести эти фотографии, по чьей-то рекомендации, в Интернет. Фотографии, рамки и стекла стоили больших денег, несоизмеримых с его обычным бюджетом, многие из сочувствия помогали ему деньгами, но у меня есть ещё и подозрения, что он влез в крупные долги. Я над ним слегка подтрунивЗл: знать бы нам раньше, на чём сердце успокоится, и намекал, что в общем-то эти фотографии в кафе никто и не смотрит, тем более что они касаются какой-то малоизвестной труппы с незнакомыми именами, стоит ли так тратиться? Но он был непоколебим: есть в Париже 5-6 человек, которые знают, что из себя представляют эти фотографии, остальное для него не важно.


Владимир Слепян и Игорь Шелковский перед воротами Сорбонны. 1997


Последние годы мы виделись с ним то часто, то редко, последнее — от нехватки времени. Он даже как-то упрекнул: но ведь если я умру — ты придёшь на похороны, найдёшь время? Почему же ты его не находишь для живого человека?


Интерьер кафе Café des Beaux Arts (Латинский квартал). Париж, около 1997. Игорь Шелоковский держит фотографии полиптиха VARIATION III. Фото Владимира Слепяна


Интерьер кафе Café des Beaux Arts (Латинский квартал). Париж, около 1997. Владимир Слепян. Фото Игоря Шелоковского


Приехав в Париж 22 года назад, я застал Володю Слепяна в зените процветания и благополучия. Он был главой переводческой конторы и имел хорошие доходы. Как он мне сам тогда объяснил, он употребил свой ум на то, чтобы заставить работать на себя других, а самому ничего не делать. Он тогда приглашал меня довольно регулярно обедать в дорогие рестораны. Чаще всего это был «Клозери дэ Лила». Ему льстило, что мы сидим за столиками, к которым навечно привинчены медные дощечки с именами прежних знаменитых посетителей: Эзра Паунд, Ленин, Троцкий, Хемингуэй. Когда я затруднился в первый раз, какой выбрать коктейль для аперитива — их было 10-15 с разными экзотическими названиями (сам он не пил, заменяя алкоголь неимоверным количеством поглощаемого табака), он предложил: начни с первого, а постепенно мы дойдём до последнего. До последнего мы так и не дошли, застряли где-то на середине; характерно, что, когда, много лет спустя, я напомнил про этот период ему, он уже напрочь его позабыл.


Финальный фрагмент письма Владимира Слепяна Игорю Шелковскому. Посткриптум написан 19 августа 1991 года, под впечатлением от сведений, услышанных по радио, о происходящих в Москве политических событиях


Всеми делами в его фирме заправлял тогда симпатичный молодой человек из Польши — Миля Шволес. Когда они поссорились (как объяснял Миля — из-за деспотизма Слепяна) и заместитель от него ушёл и открыл собственное дело — фотограверную мастерскую, то вся Володина антреприза обанкротилась: помню, мы с ним ходили по пустым залам в шикарном доме на бульваре Сен-Жер-мен. На полу валялись папки, копировальная бумага, сам Володя ушёл в глубокое подполье, скрывался, боясь, что его вышлют из Франции за неуплату налогов. Постепенно всё как-то уладилось, но с этого времени началась его жизнь клошара или полуклошара (сам он гневно протестовал против даже отдалённых намёков на такое сравнение), в которой ты его застал, приехав в Париж. От клошара его отличало лишь наличие квартиры, в которой ты был, а я так никогда и не был: ведь он был предельно скрытен, встречались мы лишь в кафе.

С годами, к концу жизни, он стал более человечен, менее эгоцентрик, мог даже поинтересоваться делами других, о чём-то спросить. Он стал со временем более «саж», как он сам говорил о себе, т.е. более мудр, спокоен, осмотрителен, хотя для меня эта метаморфоза напоминала афоризм Ларошфуко: мы даём добрые советы, когда уже не можем подавать дурных примеров.

Ты извини, что я пишу всё так непочтительно по отношению к Володиной смерти, да и к смерти вообще. Ну а что же нам лукавить между собой? Я за искренность. Как-то Володя сказал очень точную и запомнившуюся мне фразу: и вся-то моя жизнь есть эксперимент. Хотя в каком-то смысле жизнь любого человека — эксперимент, но здесь — как-то очень понятно, что Володя хотел сказать. На мой взгляд, этот эксперимент, построенный на гордыне духа, был неудачен. И я имею здесь в виду не внешнюю, а именно внутреннюю сторону. Любой эксперимент, даже самый неудачный, может быть ценен, может быть вкладом в общечеловеческую копилку, если он описан с точностью и предельной искренностью. Помнится, я пытался намекнуть ему об этом, но он просто не понимал, о чём я говорю. Всё, что касается его писательства, так и осталось для меня за пределами известности. Предполагалось только, что это надо считать необыкновенным, гениальным и т.д.

Он родился королём. Ему нужно были почтение придворных, поклонение восторженной свиты. Собственно, весь его талант, даже гений, заключался в умении создать вокруг себя ауру, напустить таинственного туману, вызвать непонятное и не нуждающееся в понимании восхищение. Его ошибкой был слишком ранний отъезд на Запад. Останься он ещё лет на 20 в Москве, его жизнь сложилась бы более удачно (сам он эту мысль отвергал). Впрочем, мы обо всём этом с тобой уже говорили много лет назад.

Нас сближало наше общее прошлое. В любом разговоре с ним по телефону или при встрече обязательно обсуждались текущие новости политической жизни в России, он дотошно знал все детали и тут же строил прогнозы, которые, конечно, не сбывались. С первой же встречи с ним в Париже я заметил, что искусство, особенно современное, его уже абсолютно не интересует. Он писатель, пишущий по-французски и отвергаемый буржуазным обществом. К его чести он эту роль нонконформиста западной жизни выдержал до конца, на мой взгляд, даже внешне слишком её утрируя (помнишь его вид?), оставшись до конца «старым мальчиком» (vielle garcon — когда-то одна из его служащих так назвала его в телефонном разговоре, а он услышал: «Завтра она будет уволена»), этаким неудачником-бродягой чарли-чаплинского типа на равнодушных улочках Парижа. Вот пока всё.

Юрий Злотников . Умер Владимир Слепян

Трагичными стали будничные звонки. В Париже умер Володя Слепян. Он жил в квартире-мастерской. Жил запущенно, боялся, что о нём что-нибудь прознают. Просил, чтобы и я о нём ничего не рассказывал. В начале 90-х в Париже я увидел того самого Володю Слепяна, каким знал его почти 30 лет назад. Он не изменился и был таким же «вечным студентом», как когда-то в Москве.

Судьба Слепяна — больше чем личная драма. Это судьба поколения. Слепян — замкнутый, ни с кем не делившийся своим горем (никому не рассказывал о репрессированном и расстрелянном отце), неловкий парень — раскрутил ту пружину, которая буквально выкинула его из «мира социализма» в большой цивилизованный мир. Он был одним из первых уехавших, и это был поступок.



Две стороны листка с зарисовками и записями из архива Юрия Злотникова. 1950-е. На одной из сторон — адрес московской квартиры Владимира Слепяна, в правом нижнем углу — вероятно, шарж на Слепяна


Искусство Слепяна, как и его жизнь, — смелый жест, интеллектуальная игра с некоторой примесью авантюризма. С оттепелью заговорили о «необозримых возможностях». Но реальная жизнь, на самом деле похожая на задубевшую шкуру, становилась невыносимой. Ей сопротивлялся Слепян, его мечтой и целью были свобода и незакрепощённость.

На столе в его парижской квартирке-лодочке лежали Ницше и древнегреческие драматурги. Псевдоним, который он изобрёл в конце жизни, — Эрик Пид — это же Еврипид. В одном из ночных телефонных разговоров он сказал: «Какие люди были в античности! Они бросали рукописи в храм и умирали на помойках».

В 1963 году он перестал заниматься живописью. «Почему ты стал писать драму, прозу?» — «Холст, подрамник — возня, а с текстом — всё короче». Наверное, я его спугнул, продолжения разговора не получилось. У меня сложилось впечатление, что его тексты чем-то напоминают Беккета. Мои же проблемы ему были неинтересны: «Что за сигнальная живопись? Не надо бы этого». Я ему и не досаждал.

Слепян жил, как герой толстовского «Живого трупа» Федя Протасов. Он был поселенцем. Все остальные — эмигрантами. Сила искусства Слепяна — в резком, полном полифонии жесте, рвущем сложившиеся, упорядоченные системы. Его слабость — в исчерпанности экспрессивного языка. Для него жизнь была путешествием, азартным полем действия. В нём было много хрупкости, идеализма, непомерной гордости, колоссальной избалованности свободой и дилетантизма. Российский инфантилизм? Возможно. Но он был аккумулятором энергии, которая худо-бедно проявилась в России. И это уже история.


Владимир Слепян. 1957

Список иллюстраций

Владимир Слепян. Около 1957.

Родители Владимира Слепяна, Лев Владимирович и Цецилия Михайловна. Минск, 1920-е.

Владимир Слепян. Москва, Трубная, 25. Около 1933.

Владимир Слепян с папой Львом Владимировичем. Хельсинки, 1934.

Наталья Слепян (2,5 года) и Владимир Слепян (10 лет). Лето 1940.

Владимир Слепян в Московской средней художественной школе. Около 1947-1949.

Владимир Слепян. Ленинград, 1955.

Юрий Злотников и неизвестный. 1950-е.

Кадры из документального фильма режиссёра Анри-Жоржа Клузо «Таинство Пикассо» (1955).

Владимир Слепян на фоне своих картин. Около 1957.

Владимир Слепян. Около 1957.

Мастер-класс Харри Колмена. Москва, Фестиваль молодёжи. Июль 1957. Фото Лолы Лийват.

Владимир Слепян. Без названия. Холст, масло. 120*110 см. 1957–1958. Частное собрание.

Фотографии к полиптиху INCIPITTRAGOEDIA.

Обложка журнала Minuit: Revue periodique. N 7.1974.

Обложка журнала Two cities. N 7-8.1961.

Жорж Матьё. Дань уважения генералу Хадэёси. Осака, 1957.

Владимир Слепян за работой. Около 1957.

Владимир Слепян. Без названия. Холст, масло. 120*110 см. 1957-1958. Частное собрание.

Владимир Слепян. Абстрактная композиция («Наука»). Холст, масло. 110x100,5 см. 1958. Государственная Третьяковская галерея.

Акция Владимира Слепяна «Трансфинитная живопись». Париж, 28 декабря 1960. Фото из газеты New York Herald Tribune.

Владимир Слепян в музее. Париж, 1980-е. Фото Игоря Шелковского.

Мануэль Дуке, Габриэль Морвай и Антони Англе. Париж, 1959.

Слепян и студент Национальной высшей школы изящных искусств во время одной из акций серии «Китайцы играют в шахматы». Париж, июнь 1960.

Вызов Слепяна Матьё на соревнование. Машинопись, б августа 1960.

Акция группы «Гальот» в Барселоне. Площадь Каталонии, сентябрь 1960.

Последняя акция группы «Гальот». Барселона, отель Colón, 6 октября 1960.

Владимир Слепян. Барселона, отель Colón, 6 октября 1960.

Владимир Слепян в компании. Москва, 1950-е.

Владимир Слепян. Париж, около 1997. Фото Игоря Шелковского.

Владимир Слепян и Игорь Шелковский перед воротами Сорбонны. 1997.

Игорь Шелковский и Владимир Слепян в Café des Beaux Arts  Париж, около 1997. Фото Владимира Слепяна и Игоря Шелковского.

Финальный фрагмент письма Владимира Слепяна Игорю Шелковскому. Август 1991. Архив Игоря Шелковского.

Листок с зарисовками и записями из архива Юрия Злотникова. 1950-е.

Владимир Слепян. 1957.

Благодарности

Выражаю искреннюю признательность людям, без участия которых появление этой книги было бы невозможно.

Прежде всего, хочу поблагодарить Евгению Кикодзе — она заразила меня личностью Владимира Слепяна и самой идеей издания. Именно она, инициировав ещё в 2013 году конференцию «Владимир Слепян (Эрик Пид). Поиск свободного человека», открыла для многих это имя; нашла людей, которые были свидетелями его творческого процесса. Предваряющий книгу текст Евгении — результат долгих размышлений, спрессованных до жанра вступительной статьи.

Настоящее издание не осуществилось бы без терпеливой помощи Натальи Слепян, сестры художника, — ей мы обязаны подробностями его жизни, знакомством с фотографиями из семейного архива.

Благодаря Бланш Гринбаум-Сальгас — которая горячо любит русскую культуру и готова сделать многое для того, чтобы русскоязычный читатель смог познакомиться с новыми идеями, — стало реальным участие в сборнике Жан-Пьера Сальгаса. Его краткий сверхнасыщенный текст одновременно показывает атмосферу появления двух текстов Слепяна и даёт новые возможности их понимания. Уверена, что читатель этой книги благодарно оценит, что Жан-Пьер Сальгас нашёл силы и время написать этот текст, а его супруга помогла нам в коммуникации, в разыскании архивных публикаций.

Огромное спасибо Марии-Жозеп Балсак за разрешение познакомить с её исследованием, посвященным тому периоду жизни Слепяна, когда появилась его «трансфинитная» живопись, а также за ценнейшие фотоматериалы из архива семьи Балсак-Пейг.

Думаю, что завершить книгу воспоминаниями двух долгих и постоянных собеседников Слепяна, Юрия Злотникова и Игоря Шелковского, несмотря на то, что они уже публиковались, было необходимо и уместно. Игорь Шелковский предоставил мне бесценную возможность увидеть его переписку со Слепяном, фотодокументы. Внуки Юрия Злотникова, Андрей и Александр, разобрали архив деда, чтобы «добыть» фотографии времён общей юности художников. Спасибо Леониду Беленькому, двоюродному брату Юрия Злотникова, и ещё раз спасибо Игорю Шелковскому за подсказки по датировкам фотографий.

Благодарна сотрудникам Государственной Третьяковской галереи и лично Зельфире Трегуловой за возможность воспроизведения картины Владимира Слепяна из собрания музея.

Надежда Гутова

Отзывы

«Искусство Слепяна, как и его жизнь, — смелый жест, интеллектуальная игра с некоторой примесью авантюризма. С оттепелью заговорили о "необозримых возможностях". Но реальная жизнь, на самом деле похожая на задубевшую шкуру, становилась невыносимой. Ей сопротивлялся Слепян, его мечтой и целью были свобода и незакрепощённость».

Юрий Злотников


«„Сукин сын“— это больше, чем антиэдипов текст, скорее даже так: это Эдип греческой трагедии, который стал Эдипом психоанализа — это в каком-то смысле Эдип наоборот, путь от человека к собаке (четыре лапы). Русский читатель, как и сам Слепян, наверняка вспомнил Михаила Булгакова — точно так же замученного голодом — и голодного рассказчика из его повести "Собачье сердце" (1925). Так почему бы нам не заглянуть вперёд и не провести параллель с первыми перформансами Олега Кулика (1994)? Или же с некоторыми „картинами“ Бэкона?»

Жан-Пьер Сальгас



ООО «Издательство Грюндриссе» e-mail: info@grundrisse.ru http://www.grundrisse.ru


Комментарии

1

Две работы Слепяна, из частного собрания и Государственной Третьяковской галереи, воспроизводятся тут и тут. Местонахождение третьей работы, цифровое фото которой находится у Натальи Слепян, сестры художника, не удалось установить.

(обратно)

2

Slepian V. Fils de chien. Minuit: Revue periodique. Paris, N 7.1974. В наст. изд. — первый перевод на рус. яз.

(обратно)

3

Slepian V. Karl Marx (sept poemes et un conte) Revue Recherches, Paris. N 15. Juin 1974.

(обратно)

4

Выставка под названием «Живопись, графика и керамика Пабло Пикассо».

(обратно)

5

Интервью с О. Прокофьевым / Ерофеев А. Русское искусство 1960-1970-х годов в воспоминаниях художников и свидетельств очевидцев. Ч. 2 // Вопросы искусствознания. № 1.1997. С. 600.

(обратно)

6

Интервью Д. Спорова с И. Шелковским от 22 марта 2013: http://oralriistory.ru/ talks/orh-1541.pdf. С. 17.

(обратно)

7

См. с. 129 и примечание 2 на с. 140.

(обратно)

8

См. с. 130 наст. изд.

(обратно)

9

Из неопубликованного интервью А. Ерофеева с И. Куклесом (готовилось для проекта «Русское искусство 1960-1970-х годов в воспоминаниях художников и свидетельств очевидцев»).

(обратно)

10

Даниэль Кордье (Daniel Cordier; 1920) — франц. историк. В 1942-1943 гг. был секретарём Жана Мулена, выпустил монументальную биографию о нём и об истории Сопротивления (Париж, 1983). Именно под его влиянием Кордье увлёкся искусством. В 1950-е стал организовывать художественные выставки и коллекционировать работы. В 1956 г. приехал в Москву и познакомился с кругом художников, куда входил и Слепян. Привёз работы Слепяна в Париж и выставил их в своей только что открытой галерее как «работы анонимного московского художника» (это была просьба Слепяна; выставка состоялась ещё до отъезда художника из СССР, и Слепян опасался обнародовать свои работы).

(обратно)

11

Un amateur d’art en U.R.S.S. Daniel Cordier, Georges Bernier // CEil: revue d’art mensuelle. N 36.1957. P. 52-59.

(обратно)

12

Доброхотова-Майкова Н. Воспоминания о художнике Владимире Пятницком — см.: openstreet.narod.ru/vospom.html. Наталья Александровна, автор цитируемых воспоминаний, написала в частном письме ко мне, что выставленные в МГУ картины очень похожи на те, что видны на фотографии, где Слепян стоит перед своими работами — см. с. 21. наст. изд.

(обратно)

13

Для выезда из СССР Слепян заключил фиктивный брак с полькой, которая планировала вернуться на родину согласно межправительственному соглашению, которое СССР и Польша заключили 25 марта 1957 г. Приём заявлений от желающих репатриироваться ограничивался сроком до 1 октября 1958 г., с тем, чтобы весь процесс репатриации завершить к 31 декабря 1958 г.

(обратно)

14

См. воспоминания эстонской художницы Лийват (Макаровой) Лолы (Людмилы Васильевны): Art of the Baltics: the struggle for freedom of artistic expression under the Soviets, 1945-1991. State University of New Jersey, 2002. С 58.

(обратно)

15

Интервью Д. Спорова с И. Шелковским от 22 марта 2013.

(обратно)

16

Делёз Ж., Гваттари Ф. Капитализм и шизофрения. Тысяча плато. Екатеринбург: У-Фактория; М: Астрель, 2010. С. 426-429.

(обратно)

17

Pide E. 1er livre du roi du diamant spectacle. Les Grands-parents ou le théâtre à I’envers, 1972. Dartmouth College Library Catalog, Rauner Manuscript; The University of Michigan Library.

(обратно)

18

Помощник Миля Шволес, по всей вероятности, сын Рафаэля Хволеса (Шволеса во франц. транскрипции), литовского художника, с 1969 г. живущего в Париже.

(обратно)

19

Имя следовало читать справа налево, тогда E. Pide превращается в Edipe, практически в Œdipe.

(обратно)

20

Слепян достаточно жёстко пресекает все попытки называть его настоящим именем; с одним из своих ближайших друзей того времени, профессором литературы Андре Бернольдом, рвёт отношения, поскольку тот предлагает написать биографию Слепяна-Пида, о чём тот вспоминает спустя тридцать лет.

(обратно)

21

Воробьёв В. Список Гробмана // Зеркало. № 4. 2017.

(обратно)

22

Недооценённый в своё время, фильм исчез из обращения, но сегодня копия фильма восстановлена и оцифрована Национальным центром кинематографии во Франции.

(обратно)

23

Полное описание и фотографии полиптихов можно найти в статье Ф. Брюне — см.: Brunet P. Dionysos et I’éternel retour // Noesis [En ligne], N 4.2000.

(обратно)

24

Здесь и далее по тексту соблюдается авторское написание прописной буквы.

(обратно)

25

Слепян имеет в виду начало работы Джексона Поллока в направлении, которое позже получит название «абстрактный экспрессионизм», но даты чуть смещены — правильнее вести отсчёт с 1947 г.

(обратно)

26

Жорж Матьё (Georges Mathieu; 1921-2012) — художник-самоучка, чьё увлечение абстрактным искусством произошло под влиянием американского абстрактного экспрессионизма. Однако в Европе спонтанная абстрактная живопись получает название «лирической абстракции» или ташизма — и в самом деле экспрессии и необузданности в работах Матьё практически нет. У его ранних абстрактных работ наблюдается сильное сходство с иерографическим письмом, которое он пытается преодолеть. Матьё часто устраивал представления из процесса создания живописи, облачаясь в экзотические одеяния: кимоно или средневековый французский камзол. Названия многих работ чрезвычайно пафосные: «Коронация Карла Великого», «Великолепие и испытания старой Франции». Одним из приёмов Матьё стало создание живописных произведений за короткое время, как в спорте. В 1950-60-х гг. — один из самых известных франц. художников. Получил признание в США (в отличие от Ива Клейна). В 1963 г. написал книгу «За пределами ташизма». Позже приобрел известность в дизайне.

(обратно)

27

Стефан Люпаско (Stéphane Lupasco или Ştefan Lupaşcu; 1900–1988) — франко-румынский философ, который, опираясь на исследования в области квантовой физики, оспорил бивалентный принцип классической Аристотелевой логики tertium non datur [третьего не дано] и ввёл третий — не актуальный, но и не потенциальный — элемент в логическую структуру. Его работу «Логика и противоречие» (Logique et contradiction. Paris: P.U.F, 1947) Андре Бретон выделял как знаковую для художников (см.: Бретон А. Антология чёрного юмора / Пер. С. Дубина, М.: Carte Blanche, 1999).

(обратно)

28

Речь идёт об акции в местечке Бельвиль (Франция) — см. также с. 113 наст, изд.

(обратно)

29

 Автор имеет в виду живописную систему, созданную Питом Мондрианом — неопластицизм. Ещё Матьё противопоставляет геометрической абстракции неопластицизма — лирическую абстракцию с менее жесткими, но более эмоциональными приемами. Слепян идёт дальше, противопоставляя ритму, рождающемуся чередованием элементов геометрической композиции — ритм, всецело зависящий от физического усилия художника, его тела, жеста, дыхания.

(обратно)

30

До настоящего момента исследование, на которое ссылается автор, не найдено.

(обратно)

31

Малькольм де Шазаль (Malcolm de Chazal; 1902-1981) — маврикийский художник и писатель, наиболее известен как автор нескольких сборников афоризмов.

(обратно)

32

Брайон Гайсин (Brion Gysin; 1916-1986) — британско-канадский художник, писатель, поэт, представитель бит-поколения.

(обратно)

33

Грегори Корсо (Gregory Corso; 1930-2001) — американский поэт-битник.

(обратно)

34

У книги Minutes to Go [«Остались минуты» (англ.)] был и четвёртый автор — Синклер Бейлес (Sinclair Beiles, 1930-2000), южноафриканский поэт-битник.

(обратно)

35

Джон Форрестер (John Forrester; 1922-2002) — новозеландский художник-абстракционист. Жил в Южной Африке, Италии, Франции, сотрудничал с несколькими художественными модернистскими группами.

(обратно)

36

Шарль Гоэрг (Charles Goerg; 1932-1993) — швейцарский искусствовед, музейный куратор, с 1981 г. — директор Женевского музея искусства и истории. Ж.-П. Сальгас имеет в виду статью Гоэрга «Джексон Поллок и новая американская живопись» опубликована в первом номере журнала Two Cities.

(обратно)

37

Даниэль Кордье (Daniel Cordier; 1920) — франц. историк. В 1942-1943 гг. был секретарём Жана Мулена, выпустил монументальную биографию о нём и об истории Сопротивления (Париж, 1983). Именно под его влиянием Кордье увлёкся искусством. В 1950-е стал организовывать художественные выставки и коллекционировать работы. В 1956 г. приехал в Москву и познакомился с кругом художников, куда входил и Слепян. Привёз работы Слепяна в Париж и выставил их в своей только что открытой галерее как «работы анонимного московского художника» (это была просьба Слепяна; выставка состоялась ещё до отъезда художника из СССР, и Слепян опасался обнародовать свои работы).

(обратно)

38

Это была вторая поездка Кордье в Москву, первая — в 1956 г.

(обратно)

39

См.: Stella R. Two Cities: Jean Fanchette et la revue bilingue de Paris // La Revue des revues. N 46. Octobre 2011.

(обратно)

40

Полночь (фр).

(обратно)

41

Веркор (Vercors) — псевдоним Жана Брюллера (Jean Bruller; 1902-1991), французского художника и писателя.

(обратно)

42

Пьер де Лескюр (Pierre Lescure; 1891-1963) — франц. издатель, журналист и писатель.

(обратно)

43

Жером Лендон (Jérôme Lindon; 1925-2001) — франц. издатель, руководил издательством Minuit больше пятидесяти лет.

(обратно)

44

Ален Роб-Грийе (Alain Robbe-Grillet; 1922-2008) — франц. писатель, режиссёр, сценарист.

(обратно)

45

В 1963 г. Ален Роб-Грийе опубликовал сборник статей «За новый роман» (Robbe-Grillet A. Pour un nouveau roman. Paris: Minuit, 1963), ставший своего рода манифестом течения.

(обратно)

46

Анри Аллег (Henri Alleg) — псевдоним Анри Салема (Henri Salem; 1921-2013), франц.-алжир. журналиста и общественного деятеля, автора книги «Допрос» (Alleg H. La Question. Paris: Minuit, 1958) — подробного журналистского расследования о зверствах франц. армии во время Алжирской войны.

(обратно)

47

«Аргументы» (фр.) — франц. философско-политический журнал, выходивший в издательстве Minuit с 1956 по 1962 г.

(обратно)

48

Эдгар Морен (Edgar Morin; 1921) — франц. социолог и философ.

(обратно)

49

«Критика» (фр.) — журнал, основанный в 1946 г. и выходящий по сей день. Под этим же названием выходит одна из издательских серий Minuit.

(обратно)

50

«Здравый смысл» (фр.) — одна из издательских серий Minuit.

(обратно)

51

Дени Жампен (Denis Jampen; 1956-2006) — швейц. писатель. С 1970-х гг. жил в Париже, публиковался в журнале Minuit, в 1975 г. стал редактором этого журнала. При жизни опубликовал лишь одну книгу «Окно с тенями» [Jampen D. La fenêtre auxombres. Saint-Martial-de-Nabirat: H. Laporte, 1994), самый известный его роман «Герои» вышел уже в 2015 г. (Jampen D. Héros. Paris: Éditions MF, 2015).

(обратно)

52

Жан Рикарду (Jean Ricardou; 1932-2016) — франц. писатель, теоретик «нового романа».

(обратно)

53

С 1980 г. Жан Рикарду был программным директором Международного культурного центра в Серизи-ла-Саль. Начиная с 1950-х гг. центр организовывает различные семинары, привлекающие культурную элиту со всего мира.

(обратно)

54

Имеется в виду французский писатель Клод Симон (Claude Simon; 1913-2005).

(обратно)

55

«Такой, какой есть», «Как есть» (фр.) — структуралистский журнал, основанный в 1960 г. франц. писателем и литературным критиком Филиппом Соллерсом.

(обратно)

56

См.: Alejandro R., Philippe Sollers. Réponses // Minuit. N 17. Janvier 1976.

(обратно)

57

«БАЗА», № 2 (выпуск альманаха посвящен журналу Tel Quel) / Сост. Ж.-П. Сальгас, под ред. А. Осмоловского. М.: База, 2011.

(обратно)

58

Foirades (в англ. версии — Fizzles [«провалы», «ошибки», «пшики»]) — серия коротких рассказов Беккета, впервые опубликованных на франц. языке в журнале Minuit в 1970-е гг.

(обратно)

59

Робер Пенже (Robert Pinget; 1919-1997) — швейц.-франц. писатель-модернист.

(обратно)

60

Моник Виттиг (Monique Wittig; 1935-2003) — франц. писательница-феминистка, общественный деятель, основатель «Движения за освобождение женщин».

(обратно)

61

Мишель Серр (Michel Serres; 1930) — франц. писатель, философ, историк. С 1990 г. — член Французской академии.

(обратно)

62

Жан Дюбюффе (Jean Dubuffet; 1901-1985) — франц. художник, скульптор, считается основателем художественного направления ар брют.

(обратно)

63

Робер Линар (Robert Linhart; 1944) — франц. философ и социолог.

(обратно)

64

Эжен Савицкая (Eugène Savitzkaya; 1955) — бельг. поэт и писатель.

(обратно)

65

Мишель Лонге (Michel Longuet; 1945) — франц. художник, иллюстратор, кинематографист. Карьеру иллюстратора начал с журнала Minuit, также оформлял обложки книг (в частности был оформителем изданий Беккета и Тони Дювера).

(обратно)

66

Pide E. 1er livre du roi du diamant spectacle. Les Grands-parents ou le théâtre à I’envers, 1972. Dartmouth College Library Catalog, Rauner Manuscript; The University of Michigan Library.

 См. также.

(обратно)

67

Филипп Брюне (Philippe Brunet; 1960) — франц. театральный режиссёр и филолог-эллинист. См. также.

(обратно)

68

Антон Паннекук (Anton Pannekoek; 1873-1960) — голл. астроном, политический деятель, теоретик марксизма.

(обратно)

69

Бернар Ламарш-Вадель (Bernard Lamarche-Vadel; 1949-2000) — франц. поэт, писатель, искусствовед.   

(обратно)

70

 Имеется в виду работа «Кафка. За малую литературу». См.: Deleuze G., Guattari F. Kafka. Pour une litterature mineure, Paris: Minuit, 1975.

(обратно)

71

 Цит. по: Делёз Ж., Гваттари Ф. Капитализм и шизофрения. Тысяча плато. Екатеринбург: У-Фактория, 2007. С. 426.

(обратно)

72

 Во франц. языке слово queue («хвост») также употребляется в разговорной речи в значении мужского полового органа.

(обратно)

73

 Цит. по: Делёз Ж. Фрэнсис Бэкон. Логика ощущения / Пер. А.В. Шестакова. СПб.: Machina,2011.С58.

(обратно)

74

 Цит. по: Спиноза Б. Этика // Избранные произведения в 2 т. М.: Госполитиздат, 1957. Т. 1.С. 458.

(обратно)

75

Даниэль Кордье (Daniel Cordier; 1920) — франц. историк. В 1942-1943 гг. был секретарём Жана Мулена, выпустил монументальную биографию о нём и об истории Сопротивления (Париж, 1983). Именно под его влиянием Кордье увлёкся искусством. В 1950-е стал организовывать художественные выставки и коллекционировать работы. В 1956 г. приехал в Москву и познакомился с кругом художников, куда входил и Слепян. Привёз работы Слепяна в Париж и выставил их в своей только что открытой галерее как «работы анонимного московского художника» (это была просьба Слепяна; выставка состоялась ещё до отъезда художника из СССР, и Слепян опасался обнародовать свои работы).

(обратно)

76

Жорж Матьё (Georges Mathieu; 1921-2012) — художник-самоучка, чьё увлечение абстрактным искусством произошло под влиянием американского абстрактного экспрессионизма. Однако в Европе спонтанная абстрактная живопись получает название «лирической абстракции» или ташизма — и в самом деле экспрессии и необузданности в работах Матьё практически нет. У его ранних абстрактных работ наблюдается сильное сходство с иерографическим письмом, которое он пытается преодолеть. Матьё часто устраивал представления из процесса создания живописи, облачаясь в экзотические одеяния: кимоно или средневековый французский камзол. Названия многих работ чрезвычайно пафосные: «Коронация Карла Великого», «Великолепие и испытания старой Франции». Одним из приёмов Матьё стало создание живописных произведений за короткое время, как в спорте. В 1950-60-х гг. — один из самых известных франц. художников. Получил признание в США (в отличие от Ива Клейна). В 1963 г. написал книгу «За пределами ташизма». Позже приобрел известность в дизайне.

(обратно)

77

Mathieu G. Au-delà du Tachisme. Paris: René Julliard. 1963. P. 104-106.

(обратно)

78

Людмила Черина — псевдоним Моник Чемерзин (1924-2004), дочери дворянина-эмигранта Авенира Чемерзина.

(обратно)

79

От франц. Informel (бесформенное), собирательное название для многочисленных течений в европейском абстракционизме 1950-х гг. (таких как ташизм и лирическая абстракция), отрицающих важность технического мастерства в пользу выражения самого художника. Близко по духу к американскому абстрактному экспрессионизму. Автором термина явился Мишель Тапье (1951), а его работа Unart autre («Искусство иного рода», 1952) стала манифестом информалистического искусства.

(обратно)

80

Палитра (фр). Кафе квартала Сен-Жермен-де-Пре сохранилось до наших дней.

(обратно)

81

Цит. по: Angle A. Gabriel Morvay / catàleg expo. Sabadell, 2001.

(обратно)

82

Castells A. L´art sabadellenc. Sabadell: Riutort, 1979. P. 107.

(обратно)

83

Castells A. L´art sabadellenc. Assaig de biografia local. Sabadell: Riutort, 1961. R 746-747.

(обратно)

84

Цит. по неопубликованной рукописи: Angle A. Programa de Televisión. (Архив А. Англе.)

(обратно)

85

Заметка об акции была опубликована в газете New York Herald Tribune от 28 декабря 1960.

(обратно)

86

Цит. по: Angle A. Programa de Televisión.

(обратно)

87

В конце XIX в. великий математик Георг Кантор придумал очень красивую теорию о конечных и трансконечных числах, согласно которой общее число всех дробей, целых и натуральных чисел, равняется одному и тому же трансфинитному числу, которое он назвал Алеф ноль. Кантор был первым математиком, использовавшим иррациональные числа для того, чтобы доказать, что существует не один тип бесконечности.

(обратно)

88

Цит. по: Manifest A. Angle / J. Montserrat // El Grup Gallot. Museum d´Art de Sabadell. P. 25-26.

(обратно)

89

Группа, организованная японским каллиграфом Дзиро Ёсихара в 1954 г. Художники группы вводили новые материалы и технику в традиционную каллиграфию, явились предтечами хэппенинга, перформанса и концептуализма. После смерти Дзиро Ёсихара (1972) группа распалась.

(обратно)

90

Американский художник и теоретик искусства, который впервые ввёл термин «хеппининг».

(обратно)

91

Художественное движение 1950-1960-х гг., объединившее молодое поколение художников Европы и США. Название (от лат. fluxsus — поток) отражает его основные идейные принципы: искусство рассматривается в неразрывной связи с повседневностью, и творческий процесс оказывается более значимым, нежели конечный художественный продукт, которого может и вовсе не быть. Важная роль отводится спонтанности, произвольности, случайности; расширяются видовые границы художественного творчества, которое включает в себя музыку, видео, поэзию, жест. Внутри движения развивались такие формы изобразительного искусства, как хэппенинг, акция, перформанс, антитеатр.

(обратно)

92

Речь идёт о книге Такуана Сохо «Письма мастера дзэн мастеру фехтования».

(обратно)

93

Цит. по: Mathey F. Georges Mathieu. Milano: Celiv, 1969.

(обратно)

94

Матьё пишет в своих теоретических текстах, как он открыл аналогии между логикой противоречия Стефана Люпаско, связью принципа неопределённости Гейзенберга с некоторыми аспектами философии Дунса Скота и Николая Кузанского.

(обратно)

95

Дословно — «Петушиная группа» (исп.).

(обратно)

96

Предложенное Жузепой Льоренсом название группы «Гальот» было выбрано среди многих вариантов. Возможно, на выбор повлияли созвучность слов «Гальот» и «Поллок» или схожесть их семантики в испанском языке: Gallo(t) — (Петух) и Pollo(ck) — (Цыплёнок).

(обратно)

97

Cirici-Pellicer A. Unos limbos у un cielo // Riutort. 23 setembre. Sabadell, 1960.

(обратно)

98

Figueruelo A. Ocho pintoresen Sabadell // ElNoticiero Universal. Barcelona, 27.09.1960.

(обратно)

99

Balsach M.J. El signe, el gest, I´acció / EI Grup Gallot. Universitat Autònoma de Barcelona. Juny, 1980. P. 257.

(обратно)

100

Balsach M.J. L´art del Grup Gallot / Grup Gallot, catàleg exposició monogràfica. Museum d´art Sabadell, Sabadell, febrero-abril 1981. P. 5-6.

(обратно)

101

 Xifre-Morròs B. Neo-arte / Riutort. Vol. Ill, any V, núm. 33. P. 114.

(обратно)

102

Marsilalch L. Todos pintores/Solidaridad Nacional. Barcelona, octubre 1960.

(обратно)

103

Манифест находится в архиве семьи Балсак-Пейг.

(обратно)

104

Речь идёт о выставке в ГМИИ им. Пушкина «Живопись, графика и керамика Пабло Пикассо» (1956).

(обратно)

105

Знакомство молодых художников с Бурлюком произошло 2 мая 1956 г. во время его первого после долгого отсутствия приезда в Москву. Наталья Александровна Касаткина (1932, Москва — 2012, Владимирская обл.), художница, как и Шелковский, в те годы училась на театральном отделении Московского художественного училища памяти 1905 г.

(обратно)

106

Турецкому поэту удалось оказаться в СССР в 1951 г.

(обратно)

Оглавление

  • Владимир Слепян — Эрик Пид. К попытке постоянного становления
  • Владимир Слепян
  •   Сукин сын
  •     Записка хозяина
  •     Вторая записка Хозяина
  •   Трансфинитное искусство: манифест
  •     I. Принцип трансфинитности
  •     II. Открытые и закрытые изобразительные процессы
  • Владимир Слепян: между анти-Эдипом и тысячью плато (а также с Кафкой и Бэконом)
  •   Живопись без картины
  •   Minuit
  •   Эдип
  •   Делёз-Гваттари
  •   Тело без органов
  • Приложения
  •   Слепян и зарождение трансфинитной живописи. Париж-Барселона. 1958-1960
  •     Серия акций «Китайцы играют в шахматы». Париж, 1960 
  •     El grupo Gallot/ Группа «Гальот»[95]
  •   Игорь Шелковский. Памяти Владимира Слепяна
  •   Письмо Игоря Шелковского Юрию Злотникову
  •   Юрий Злотников . Умер Владимир Слепян
  • Список иллюстраций
  • Благодарности
  • Отзывы
  • *** Примечания ***