КулЛиб электронная библиотека 

Польско-литовская интервенция в России и русское общество [Борис Флоря ] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Борис Николаевич Флоря Польско-литовская интервенция в России и русское общество

Введение

Что такое польско-литовская интервенция, и почему ее изучение важно для понимания истории русского общества начала XVII века? Слово «интервенция» в буквальном переводе означает «вмешательство». В данном конкретном случае — это вмешательство Польско-Литовского государства в события, происходившие в России. «Вмешательством» можно было бы считать действия польско-литовской стороны во время каждого сколько-нибудь крупного конфликта с Русским государством. Однако значение слова «интервенция» в русском языке имеет определенные особенности — речь идет о вмешательстве в борьбу внутренних сил на территории страны, которая является объектом интервенции. Такое вмешательство предполагает использование этой борьбы в своих интересах, конкретные попытки подавления одних сил, поддержки других, поисков соглашения с третьими. Очевидно, что вмешательство такого рода вело к резкому усилению контактов внешней силы с отдельными группировками местного общества, к появлению с их стороны разнообразных реакций на действия внешней силы, находящих свое выражение в ответных заявлениях и действиях. Очевидно, что изучение сведений об этих контактах, заявлениях и действиях дает в руки исследователей ценный материал для углубления знаний как о местном обществе в целом, так и его отдельных слоях.

Изучение такого материала представляет применительно к истории России начала XVII в. совершенно особый интерес, так как годы польско-литовской интервенции совпали со временем, когда окончательно складывалась сословная структура русского общества (в особенности это касается дворянского сословия). Речь Посполитая того времени была государством, где сословная структура общества давно приобрела четкие законченные формы, а дворянское сословие представляло в нем господствующий социальный слой, не только консолидированный на основе формального равенства всех его членов, но и обладавший такими правами и привилегиями, которых не имело дворянство многих европейских стран. В руках органов дворянского самоуправления здесь находились многие функции, которые в других странах входили в компетенцию назначавшихся монархом чиновников. Оказало ли знакомство с такого рода порядками какое-либо воздействие на взгляды русского дворянства (а также других слоев русского общества), повлияли ли эти контакты на складывание сословной структуры русского общества — изучение данной темы помогает дать ответы и на эти вопросы.

Естественно, о появлении свидетельств, говорящих о реакции русского общества на восточную политику Речи Посполитой, можно говорить лишь с того времени, когда русское общество стало объектом такой политики. Первым шагом в этом направлении стала поддержка, оказанная королем и частью правящих кругов Речи Посполитой Лжедмитрию I. Однако на практике до серьезного вмешательства жителей Речи Посполитой в русские дела так и не дошло, контакты в основном ограничивались связями между новым русским правителем и правящими кругами Речи Посполитой, а выступление населения Москвы в мае 1606 г. стало реакцией на поведение жителей Речи Посполитой, пользовавшихся покровительством нового царя, а не на политику Польско-Литовского государства. Хорошо известно, что вмешательство поляков в русские дела приобрело поистине массовый характер с появлением летом 1607 г. Лжедмитрия II, среди приверженцев которого они заняли весьма заметное место. Однако каких-либо политических планов, касавшихся России, у польских приверженцев Лжедмитрия II не было, нет оснований говорить и о какой-то целенаправленной политике с их стороны по отношению к русскому обществу[1].

Объектом целенаправленной политики польско-литовской стороны русское общество стало с того времени, когда осенью 1609 г. Польско-Литовское государство открыто вмешалось в русские дела, и этим определяется первая хронологическая грань работы. Другая ее грань — это конец весны 1611 г., когда русское общество едва ли не на всей территории страны сплотилось для борьбы с интервентами и вступившим с ними в соглашение боярским правительством в Москве. С этого времени на русской стороне уже не было серьезного партнера для диалога с властями или жителями Речи Посполитой, и с этого времени уже не могло быть речи о каком-либо целенаправленном воздействии польско-литовской политики на русское общество.

В русской историографии история русско-польских контактов в 1609–1611 гг. не была предметом специального исследования, она рассматривалась, как правило, в рамках более общих работ, посвященных изучению «Смуты» в целом.

Особенно значительная роль в изучении этой темы в русской историографии принадлежит С. М. Соловьеву. В 8-й книге IV тома своей «Истории России» исследователь дал подробный очерк русско-польских контактов в указанные годы. Очерк этот, остающийся в некоторых отношениях до сих пор наиболее подробным изложением событий в отечественной историографии, опирался на использование достаточно широкого круга источников, как русских, так и польских (прежде всего мемуаров участников событий), обширные извлечения из которых С. М. Соловьев в своем переложении внес в текст своего труда. Однако этот обширный материал почти не подвергался анализу под интересующим нас углом зрения. Это было связано с характерными чертами общих представлений С. М. Соловьева об эпохе Смуты. Причины Смуты исследователь, как он это неоднократно подчеркивал, усматривал в нравственном упадке русского общества[2], каких-либо серьезных противоречий между интересами отдельных слоев русского общества, которые могли бы повлиять на их поведение, его схема развития событий не предусматривала. В ходе развития Смуты проявилось прежде всего одно основное противоречие между русским обществом, по терминологии исследователя, «земскими людьми», и стоящим вне этого общества казачеством, которое С. М. Соловьев характеризовал как «противообщественный элемент», желающий «жить на счет общества, жить чужими трудами»[3]. Именно казачество и стало одной из главных движущих сил Смуты.

Ученый даже приписывал казакам желание «опустошить государство вконец, истребить всех неказаков»[4]. Это противостояние «земских людей» и казачества вылилось в годы Смуты в форму конфликта между «земским» Севером и казацким Югом[5]. При такой общей оценке ситуации исследователь, разумеется, не мог специально исследовать вопрос о том, как проявились в ходе контактов с поляками расхождения интересов разных слоев русского общества, если же такие расхождения интересов и существовали, то они не оказывали никакого влияния на события Смуты.

Следует принять во внимание и другую характерную черту схемы С. М. Соловьева. Она касается оценки целей польской политики по отношению к России. Здесь исследователь проводил различие между польской шляхтой, отправившейся в Россию поддерживать Лжедмитрия II, и руководящими кругами Польско-Литовского государства. Если первые, по его мнению, не преследовали каких-либо политических целей, а просто хотели «пожить за счет Москвы»[6], то «целию королевского похода для поляков было покорение Московского государства Польше»[7]. К этому добавлялись соображения о полной несовместимости религиозных воззрений русских и поляков. Хотя известные исследователю «Записки о Московской войне» гетмана Станислава Жолкевского содержали ясные указания на наличие серьезных разногласий в польских правящих кругах относительно характера восточной политики Речи Посполитой, С. М. Соловьев не придал им значения, полагая, что все польские политики ставили своей целью «покорение» Московского государства. Таким образом, по убеждению ученого, никакой объективной основы для соглашения между русским обществом и Речью Посполитой не было. Если заключение такого соглашения все же оказалось возможным, то только из-за существования конфликта между «земскими людьми» и казачеством: «…единственным спасением от вора и казаков был Владислав»[8]. Когда после гибели Лжедмитрия II опасность со стороны казаков если и не исчезла, то уменьшилась, «лучшие люди… теперь освобождались от этого страха и могли действовать свободно против поляков»[9]. С. М. Соловьев при этом подчеркивал, что «после избрания Владислава царем народные движения принимают религиозный характер»[10]. Следует отметить, что, работая с источниками и анализируя их, С. М. Соловьев при решении ряда конкретных вопросов отошел от собственной схемы. Так, приводя обращенную к Сигизмунду III просьбу русских тушинцев дать им «такие права и вольности, каких прежде не бывало в Московском государстве», исследователь отметил: «Из этого видно, что долгое пребывание русских и поляков в одном стане произвело свои действия»[11]. В повествовании С. М. Соловьева эти беглые замечания не получили развития, но, как представляется, они послужили толчком для более углубленной разработки темы.

Другим крупным исследованием, в котором в рамках общего повествования о Смуте была рассмотрена история русско-польских контактов в эти годы, стала работа Н. И. Костомарова «Смутное время Московского государства в начале XVII столетия»[12]. Н. И. Костомарову удалось расширить круг источников по теме за счет работы над некоторыми коллекциями польских архивных документов. Так, именно Костомаров ввел в научный оборот неопубликованные донесения гетмана Жолкевского королю из Библиотеки Ординации Красиньских[13]. Однако расширение Источниковой базы не привело к какому-либо серьезному пересмотру схемы событий, предложенной С. М. Соловьевым. Правда, в отдельных моментах расхождения во взглядах между исследователями имели место. Так, порицая, как и С. М. Соловьев, действия казаков как враждебные общественному порядку, Н. И. Костомаров все же возлагал ответственность за появление такого исторического явления на государственную власть, которая своим запретом крестьянских переходов способствовала превращению крестьян в преследуемых законом врагов общественного порядка[14]. Стоит отметить и другое замечание исследователя, что в годы Смуты «все русские люди почувствовали разом надежду освободиться от разных тягостей единодержавного государства»[15].

Несмотря на эти расхождения, в своих основных выводах, сформулированных в заключительной части исследования, Н. И. Костомаров пришел к итогам, весьма близким к итогам исследования С. М. Соловьева.

С его точки зрения, Смута была случайным эпизодом в истории русского общества. Русская история, по его словам, «как бы перескакивает через Смутное время и далее продолжает свое течение тем же путем, что и прежде»[16]. Никаких внутренних причин для кризиса в самом Русском государстве не было. Вряд ли, писал он, «можно указать на что-нибудь такое, что бы условливало неизбежность Смут и потрясений в самом Московском государстве». «Источник этого потрясения на Западе, а не в Москве»[17]. Каким образом внешнее воздействие могло оказать такое влияние на общество при отсутствии в нем внутренних причин для кризиса, Н. И. Костомаров не объяснил.

Хотя Н. И. Костомарову была известна переписка Жолкевского с Сигизмундом III, подтверждавшая свидетельства «Записок» гетмана о разногласиях в правящих кругах Речи Посполитой, исследователь не придавал им серьезного значения и характеризовал цели польской политики по отношению к России почти так же, как и С. М. Соловьев — подчинение Русского государства Речи Посполитой и обращение русских людей в католическую веру[18].

Готовность бояр согласиться на избрание Владислава Н. И. Костомаров объяснял так же, как и С. М. Соловьев: для них было невозможно соглашение с Лжедмитрием II как «царем черни, голытьбы»[19].

Вместе с тем Н. И. Костомаров подчеркивал роль боярства в подготовке условий соглашения с Речью Посполитой. Под польским влиянием бояре попытались ограничить власть государя «в формах, напоминающих строй Речи Посполитой». В этих действиях бояр ученый видел свидетельство того, что «русская жизнь не рассталась вполне с воспоминаниями древнего строя»[20], т. е. в действиях бояр получили отражение не какие-либо новые тенденции общественного развития, а воспоминания об ушедших в прошлое порядках феодальной раздробленности. Исследователь одновременно писал, что «все, что чувствовало тягость старины, искало освежения в западной цивилизации; оно готово было броситься в объятия полякам, и таких могло быть тогда не мало»[21]. Впрочем, это высказывание Н. И. Костомаров никак не обосновывал и не пытался его согласовать со своей характеристикой русского общества[22].

Деятельность боярства, его поиски соглашения с поляками он оценил гораздо более резко, чем С. М. Соловьев, подчеркивая, что поведение бояр способствовало росту агрессивности польской политики: «Поляки видели, как бояре и дворяне раболепно выпрашивали у Сигизмунда имений и почестей, как русские люди продавали отечество чужеземцам за личные выгоды. Поляки думали, что как только бояре склонятся на их сторону, как только они одних купят, других обманут, то можно совладать с громадой простого народа… с этим стадом рабов, привыкших повиноваться»[23].

Внимательное изучение работы Н. И. Костомарова показывает, что в своей оценке состояния русского общества ученый не очень сильно расходился с представлениями об этом обществе, существовавшими у политиков Речи Посполитой.

В русском обществе, принудительно, по мнению исследователя, объединенном в одно целое государственной властью, отсутствовали какие-либо внутренние связи, неслучайно в годы Смуты оно так легко распалось на составные части[24]. В эти годы «народная громада» была охвачена лишь негативным стремлением освободиться от «тягла»[25]. Единственной прочной связью, объединявшей все общество без различия места и социального положения, была вера. Характерной чертой русского человека, по мнению Н. И. Костомарова, было то, что «чем угнетеннее было его положение, тем он живее ощущал важность церкви»[26]. Лишь принадлежность к одной вере «соединила русский народ, она для него творила и государственную связь, и заменила политические права». Лишь когда сохранение традиционной веры оказалось под угрозой, русское общество оказалось способным объединиться для отпора внешнему врагу. «Знаменем восстания была тогда единственно вера»[27].

Трудами С. М. Соловьева и Н. И. Костомарова, использовавшими для реконструкции событий широкий круг разнообразных источников, была заложена основа для изучения темы в русской историографии. Вместе с тем следует отметить, что фактически были обозначены лишь некоторые подходы к более глубокому изучению вопроса. Связано это было с тем, что исследователи держались упрощенного представления о восточной политике Речи Посполитой, практически отодвигая в сторону известные им сведения о разногласиях в правящих кругах Польско-Литовского государства. Кроме того, они основывались на таких представлениях о русском обществе в годы Смуты, которые во многом имели априорный характер и не опирались на глубокое изучение предмета.

На качественно новый уровень изучение всей проблематики, связанной со Смутой, было поднято в появившемся на рубеже XIX–XX вв. классическом труде С. Ф. Платонова. Значительная часть этого труда была посвящена изучению социальных структур русского общества и его региональных особенностей. Все это позволило представить русское общество как сложное целое, состоящее из региональных общностей и социальных слоев со своими разными интересами.

Для рассматриваемой темы важно, что в элите дворянского сословия С. Ф. Платонов выделил два разных слоя: один из них — это потомки «великих» княжеских и боярских родов, пострадавшие от репрессий во времена опричнины и стремившиеся в годы Смуты восстановить свои прежние позиции, другой — собственно служилая знать, выдвинувшаяся в те же самые годы. Старая знать, которую С. Ф. Платонов назвал «княжеско-боярской реакционной партией», обосновалась в Москве, ее ставленником был царь Василий Шуйский. В лагере же Лжедмитрия II нашла себе приют враждебная «старым родам» значительная часть той служилой знати, которая «первенствовала в московском дворце в эпоху опричнины и могла назваться новою дворцовою знатью»[28]. Интересы дворцовой знати, как доказывал исследователь, развивая достаточно беглые наблюдения С. М. Соловьева, нашли отражение в договоре, заключенном с Сигизмундом III в феврале 1610 г., а интересы «старого» боярства в более позднем августовском договоре[29]. Таким образом, по мнению исследователя, лишь этот самый верхний слой русского общества выступал как партнер в русско-польских контактах этих лет. По мнению С. Ф. Платонова, оба слоя знати, дававшие согласие на избрание иноземного принца, объединяло стремление «ограничить московскую жизнь от всяких воздействий со стороны польско-литовского правительства и общества», «блюсти неизменно православие, административный порядок и сословный строй Москвы». Именно таким стремлением исследователь объяснял имеющиеся в обоих соглашениях пункты об ограничении «единоличной власти» государя[30].

При таком взгляде на характер контактов между двумя разными обществами в годы Смуты неудивительно, что монография С. Ф. Платонова, внеся много нового в изучение внутренних отношений русского общества этих лет, внесла мало нового в историю собственно русско-польских контактов. Показательно, что в этой обширной монографии отсутствовала какая-либо характеристика причин вмешательства властей Речи Посполитой во внутреннюю жизнь России или определение целей, которые преследовала восточная политика Польско-Литовского государства. Об этом приходится догадываться по отдельным отрывочным высказываниям С. Ф. Платонова, как, например, что с врагами следовало бороться «за независимость самого государства, потому что успехи врагов угрожали ему полным завоеванием»[31]. Остались вне его внимания и материалы о разногласиях в правящих кругах Речи Посполитой, они не были затронуты даже в той ограниченной мере, как это было сделано в труде Н. И. Костомарова.

Сам текст договора, заключенного в августе 1610 г., С. Ф. Платонов оценивал достаточно высоко. Если бы боярам удалось добиться его осуществления, то он «составил бы предмет их гордости»[32]. Но бояре, по мнению ученого, допустили ошибку. Боясь народного движения, они согласились на ввод в Москву польского гарнизона, после чего «в Москве водворилась военная диктатура польских вождей»[33]. Ни старая, ни служилая знать не искали соглашения с польской властью, они вынуждены были выполнять принимаемые поляками решения под угрозой уничтожения. Единственной группой русского общества, которая готова была сотрудничать с властями Речи Посполитой, было собрание дворян и дьяков, выдвинувшихся в Тушине и рассчитывавших сохранить свое положение при Сигизмунде III[34]. Политика властей Речи Посполитой была такой, что у русских людей закономерно сложилось убеждение, «что государству грозила зависимость от чужеземной и иноверной силы, которая не желала связать себя законом и правом»[35]. «Страна попала во власть иноземных и иноверных завоевателей, против них возможно было действовать только оружием»[36]. В выступлении против завоевателей с оружием в руках объединились представители разных слоев русского общества, охваченные беспокойством за судьбу своей страны.

Заметным событием в изучении темы стало издание Л. М. Сухотиным сохранившихся фрагментов делопроизводства Поместного приказа, относящихся ко времени польско-литовской оккупации Москвы[37]. Хотя Л. М. Сухотин не вступал в полемику с С. Ф. Платоновым, изданные им документы и сделанные исследователем наблюдения свидетельствовали о том, что Платонов несомненно ошибался, видя в представителях московской знати простых жертв террора со стороны польско-литовских властей.

В 20–30-е гг. XX в. появились работы исследователей, уже прямо посвященные рассматриваемой теме. Здесь прежде всего следует назвать работы А. А. Савича. Взгляды автора, представленные им первоначально в более краткой версии[38], были изложены более обстоятельно в работе, опубликованной в самом конце 30-х гг.[39] Несомненной заслугой А. А. Савича было то, что в отечественной исторической литературе он первый обратил серьезное внимание на разногласия в правящих кругах Речи Посполитой[40]. Заслуживает внимания и то, что ученый не согласился с характеристикой договоров с Сигизмундом III, которую дал им С. Ф. Платонов, как «национально-консервативных». В ограничении власти правителя в этих соглашениях А. А. Савич видел результат знакомства русского дворянства с «политическими и гражданскими правами литовской шляхты»[41].

Вопрос о разногласиях в правящих кругах Речи Посполитой получил дополнительную разработку в статье А. Романовича, по-видимому не знавшего о более ранней работе А. А. Савича. Этот исследователь не только обратил серьезное внимание на факт таких разногласий, но и попытался показать, как они отразились на развитии польско-русских контактов[42]. Этот же исследователь попытался более глубоко проанализировать расстановку сил в политической элите московского общества накануне избрания Владислава. По его мнению, низложение царя Василия Шуйского было делом «партии» Ляпунова, объединившейся с «кланом» Голицыных. Их попытки создать правительство, которое вело бы борьбу на два фронта — против поляков и против Лжедмитрия II, по мнению исследователя, закончились неудачей из-за сопротивления «клана» Романовых. Этим воспользовалась «западническая партия полонофилов», включавшая в себя представителей разных кругов русского общества, добившаяся соглашения об избрании Владислава[43].

В этих попытках пересмотреть отдельные положения схемы С. Ф. Платонова не все было удачно. Так, например, тезис А. Романовича о существовании в Москве сложной по своему социальному составу «полонофильской» партии не был подкреплен какими-либо конкретными фактами. Кроме того, на их содержание наложили отпечаток некоторые отрицательные тенденции, характерные для советской исторической науки и советского общества тех лет. Так, факт расхождения в правящих кругах Речи Посполитой объяснялся расхождением материальных интересов разных группировок правящей элиты. Так, по мнению и А. А. Савича, и А. Романовича, главной движущей силой интервенции были литовские магнаты, стремившиеся получить новые владения в оторванных от России пограничных областях[44]. В отличие от них, магнаты Польского королевства были заинтересованы не в таких захватах, а в союзе с Россией для защиты своих владений от набегов турок и татар[45]. В действительности дело обстояло как раз наоборот: на захваченных землях крупные владения получили именно коронные, а не литовские магнаты. Почва для расхождений была совсем иная, ни с какими непосредственными материальными интересами она не была связана.

Характерной чертой работ 30-х гг. стало изменение отношения к движению Лжедмитрия II. Если дореволюционные ученые видели в польских участниках движения обыкновенных «кондотьеров», озабоченных только захватом добычи, то теперь это движение стало рассматриваться как первый этап интервенции. Если А. Романович ограничился соображениями о «конспиративных связях» русских тушинцев с Речью Посполитой и о «негласных королевских агентах» в Тушине[46], то А. А. Савич уже писал, что «в Тушине была установлена военная польско-литовская диктатура», Лжедмитрий II был «орудием в руках вторгшихся на русскую территорию польских панов… когда это орудие оказалось уже малопригодным, польское правительство и шляхта избрали другой, более действенный метод… путь открытой интервенции»[47]. При таком освещении характера движения Лжедмитрия II неудивительно, что, по мнению исследователя, происшедшее после начала похода Сигизмунда III выдвижение польской кандидатуры на русский трон не создавало для русских сторонников Лжедмитрия II каких-либо проблем. Им «приходилось только менять видимого и официального главу: вместо ставленника польских панов Лжедмитрия получить королевича Владислава непосредственно от самого короля»[48]. Все эти утверждения, существенно менявшие сложившиеся в исторической науке представления о Смуте, высказывались в категорической, безусловной форме и не опирались на какие-либо конкретные доказательства.

Так был сделан важный шаг на пути к изображению всех действий поляков в годы Смуты, как шагов по осуществлению долгосрочного, разбитого на ряд этапов коварного плана, направленного против России, а русских людей, вступавших с ними в соглашения, — как предателей своей страны. В работе А. А. Савича имелись лишь отдельные элементы такой характеристики, к тому же находившиеся в явном противоречии с рядом конкретных наблюдений ученого.

В целостном и законченном виде новая характеристика событий, связанных с польско-литовской интервенцией, была дана в появившейся в том же 1939 г. книге А. И. Казаченко[49]. В настоящее время хорошо известны высказывания И. В. Сталина о причинах Смутного времени: возникновение кризиса он связывал с тем, что Ивану IV не удалось до конца уничтожить недовольное его централизаторской политикой боярство[50]. Знакомство с работой А. И. Казаченко показывает, что она представляет собой развернутое обоснование именно такой оценки Смуты. Неслучайно эта работа начинается с констатации, что, несмотря на удары, нанесенные боярству Иваном IV, бояре «не переставали бороться против самодержавия, организовывали заговоры, шли даже на прямую измену»[51]. Начало Смуте положил сговор польских панов — врагов Русского государства и этих бояр: паны выдвинули Лжедмитрия I, «осведомленные изменниками-боярами о состоянии Московского государства»[52]. Аналогичным образом произошло и выдвижение Лжедмитрия II[53]. Когда против поддерживавших Лжедмитрия II поляков началось «всенародное движение», «бояре не хотели возглавить эту борьбу народа против его угнетателей и насильников»[54]. Боясь народа, бояре искали соглашения с польским королем, выступившим в поход на Россию. Интересы обеих сторон совпадали, а различные условия выставлялись боярами «лишь с целью обмануть народ»[55]. Польские паны и король Сигизмунд III хотели «подчинить и ограбить Русское государство» и даже «уничтожить Русское государство, сделать его польской колонией»[56], а бояре, обеспечив себе определенные права (прежде всего власть над крестьянами), действовали с ними заодно[57]. Характерно, что в книге названы «изменниками» даже руководители «великого посольства» под Смоленск[58], которые, как известно, за отказ пойти навстречу требованиям Сигизмунда III и его советников были арестованы и заключены в тюрьму.

На разборе содержания этой книги, носящей в значительной мере научно-популярный характер и не основанной на каких-либо новых источниках или на новых наблюдениях над старыми источниками, можно было бы не останавливаться, если бы изложенная здесь точка зрения на характер русско-польских контактов в годы Смуты не стала официальной и общепринятой в советской историографии 40–50-х гг. XX в. В этом убеждает знакомство с характеристикой событий Смутного времени в соответствующем томе «Очерков истории СССР»[59].

Правда, в этом издании ничего не говорилось о сговоре поляков с русскими боярами перед выдвижением Лжедмитрия I и даже отчасти была пересмотрена его характеристика как простого орудия в руках польских феодалов[60], но при характеристике последующих этапов Смуты в тексте обнаруживаются оценки, весьма близкие к тем, которые мы находим на страницах книги А. И. Казаченко.

Так, здесь мы читаем, что «польско-литовская иезуитская клика при полной поддержке правительства Сигизмунда III, ставя целью подчинение русского народа, выдвинула второго Самозванца»[61], а в Тушине был установлен режим «военной польской диктатуры»[62]. Русские дворяне присоединились к Лжедмитрию II, боясь «развития народного движения»[63]. Ответом стал «подъем национально-освободительной народной войны»[64]. Это вынудило правящие круги Речи Посполитой перейти к открытой интервенции.

Поиски соглашения с Сигизмундом III со стороны сначала бояр и дворян тушинского лагеря, а затем боярского правительства в Москве однозначно объясняются в издании их страхом перед «восстанием народных низов»[65]. Действия лиц, заключавших такие соглашения, последовательно оцениваются как «национальная измена», а сами они постоянно именуются «изменниками». Условиям заключенных соглашений правящие круги Речи Посполитой, которые давно «вынашивали планы полного подчинения России»[66], не придавали никакого значения, они не собирались их выполнять. Соглашения они подписывали лишь для того, чтобы получить «официальное основание для пребывания польских коронных войск в России»[67]. «Заняв Москву», поляки «без труда отстранили бояр от власти»[68].

Данная в «Очерках» характеристика событий была не только гораздо более четкой и однозначной, чем то, что мы могли бы наблюдать в более ранних (исключая книгу А. И. Казаченко) работах, посвященных Смуте; сформулированные в безусловной форме, без каких-либо оговорок воспроизведенные в издании оценки по существу закрывали какие-либо дальнейшие перспективы в изучении темы. Если восточная политика Речи Посполитой была с самого начала направлена на «полное подчинение России» и политические деятели этого государства последовательно реализовывали сложный, разделенный на несколько этапов план, направленный на достижение этой цели, то не имело смысла заниматься до этого все больше привлекавшим внимание исследователей вопросом о разногласиях в правящих кругах Речи Посполитой относительно ее восточной политики и, соответственно, о возможном воздействии этих разногласий на отношения между властями Речи Посполитой и русским обществом.

Если русское общество глубоким конфликтом было расколото на две противостоящие друг другу части и социальные верхи, чтобы избежать «восстания низов», готовы были на любые соглашения с агрессором, то не имело смысла выяснять, какие вообще противоречия существовали между разными частями русского общества и каких целей они стремились добиться, заключая соглашения с Речью Посполитой.

Представляется необходимым также отметить, что такое целостное изображение исторической ситуации было создано в «Очерках» благодаря отказу от объяснения целого ряда достаточно известных, но не укладывавшихся в схему фактов. Так, в издании, конечно, сообщалось об аресте Сигизмундом III «великих послов», приехавших из Москвы для переговоров с королем под Смоленск[69]. Если боярское правительство в Москве «для своего спасения стало на путь предательства национальных интересов»[70], то почему его представители не смогли найти общего языка с королем и вступили с ним в резкий конфликт? Никакого объяснения этому в «Очерках» не предлагалось.

При написании «Очерков» была использована упоминавшаяся выше публикация Л. М. Сухотина, из нее были взяты и приведены данные о крупных пожалованиях Сигизмунда III многим представителям боярской знати[71]. Зачем нужны были такие пожалования, если поляки уже заняли Москву, а бояре были отстранены от власти? Никакого объяснения и в этом случае читателю не давалось.

В тексте «Очерков» можно также обнаружить утверждения, хорошо соответствовавшие предложенной схеме, но находившиеся в явном противоречии с достаточно известными уже ко времени написания «Очерков» историческими фактами. Так, здесь мы читаем о позиции, занятой в один из важных моментов Смуты лидером рязанского дворянства, а затем одним из руководителей Первого ополчения Прокопием Ляпуновым, что «переговоры об избрании на русский трон велись не только без участия Прокопия Ляпунова, но и вопреки его воле. Это обстоятельство сразу поставило Ляпунова в ряды противников царя-иноземца»[72]. Уже исследователи второй половины XIX в. хорошо знали, что П. Ляпунов, как и многие другие, первоначально принадлежал к кругу сторонников избрания Владислава и лишь со временем изменил свое мнение. Однако признание этого факта могло бы привести читателя к выводу, что, возможно, не все поддерживавшие решение об избрании Владислава были изменниками, руководствовавшимися исключительно классовыми интересами, и тем самым могла бы быть поставлена под сомнение и вся предлагавшаяся схема развития событий в годы Смуты.

Целый ряд представлений о Смутном времени, сложившихся в предвоенной и послевоенной советской историографии, подвергся в дальнейшем, хотя и далеко не сразу, критическому пересмотру. Здесь следует в особенности отметить работы Р. Г. Скрынникова[73] и появившуюся недавно книгу И. О. Тюменцева[74]. Однако в этих работах критический пересмотр на основе анализа источников, как характерных для дореволюционной историографии, так и сложившихся в советской историографии представлений о событиях Смутного времени и о характере русско-польских отношений в эти годы, охватил, главным образом, годы, предшествовавшие вмешательству Речи Посполитой в русские внутренние дела.

В настоящей работе автор поставил своей целью критический пересмотр существующих представлений о событиях Смуты и о развитии русско-польских отношений в конце 1609 — начале 1611 г. Такой пересмотр на основе анализа всех известных в настоящее время источников должен дать новый материал и для углубления наших представлений как о развитии русского общества в эти годы, так и о состоянии русско-польских отношений в этот же хронологический промежуток времени.

Гораздо больше внимания уделяла событиям рассматриваемого в данной книге периода Смуты польская историография. Однако их рассмотрение шло совсем под иным углом зрения: польские исследователи пытались ответить на вопрос, почему в годы Смуты, когда в России традиционно сильная центральная власть была серьезно ослаблена или даже на время отсутствовала и правящие круги Речи Посполитой сталкивались непосредственно с разными группами русского общества, им не удалось подчинить это общество польско-литовскому политическому влиянию, убедить русское общество принять польско-литовские политические институты, сделать Русское государство частью политической системы, во главе которой стояла бы Речь Посполитая. Дискуссии о том, чья неверная политика стала причиной неудачи, начались фактически вскоре по окончании событий, когда один из главных их участников, польный гетман коронный Станислав Жолкевский в своих записках подверг резкой критике политику короля Сигизмунда III, противопоставляя ей свои собственные действия.

Спор короля и гетмана подвергся серьезному рассмотрению уже в книге Ю. У. Немцевича, посвященной правлению Сигизмунда III[75]. В конце XIX — первой трети XX в. этот спор привлек к себе самое пристальное внимание ряда крупных польских ученых. Если в работе А. Хиршберга о Марине Мнишек в соответствии с ее тематикой главное внимание уделялось событиям, происходившим в лагере Лжедмитрия II, и восточная политика Речи Посполитой находилась в ней все же на втором плане[76], то в монографии В. Собесского разногласия между королем и гетманом оказались в центре внимания[77]. Серьезное внимание уделил их рассмотрению и А. Прохаска в своей биографии гетмана Жолкевского[78]. После длительного перерыва возвращение к этой тематике имело место в работах Я. Мацишевского 60-х гг.[79]

Всех этих исследователей объединяло резко критическое отношение к политике короля Сигизмунда III, на которого и возлагалась главная ответственность за неудачи восточной политики. В последнее время в работах польских исследователей наметился определенный пересмотр таких оценок, политика Сигизмунда III оценивается как более «реалистическая» по сравнению с предложениями гетмана. Эта точка зрения нашла свое выражение в популярной биографии Сигизмунда III[80] и в особенности в монографии исследователя из Торуня В. Поляка, специально посвященной восточной политике Речи Посполитой в интересующее нас время[81].

Разумеется, авторы этих работ не могли не уделять определенного внимания позиции русского общества, его реакции на польско-литовские инициативы, так как эта реакция оказывала воздействие и на ход дискуссии в правящих кругах Речи Посполитой, и на конкретное содержание принимавшихся ими решений. Однако уже причины тех или иных действий или русского общества в целом, или отдельных слоев в его составе их не интересовали. К тому же никто из указанных исследователей не занимался самостоятельно изучением русского общества, судя о нем по результатам современных, а иногда и более ранних работ русских ученых.

И все же польскими учеными получен ряд важных результатов, существенных для правильного понимания взаимоотношений русского общества и правящих кругов Речи Посполитой в годы Смуты. Во-первых, предпринятые исследования дали возможность осуществить детальную реконструкцию как разногласий в правящих кругах Речи Посполитой, так и конкретных шагов, предпринимавшихся ими для достижения своих целей, что и стало содержанием уже упоминавшейся монографии В. Поляка. Тем самым было создано достаточно точное представление о том, с каким партнером имело дело в 1609–1611 гг. русское общество.

Во-вторых, в обширной переписке польско-литовских политиков этих лет, введенной усилиями польских ученых в научный оборот, содержится много сведений о настроении и действиях разных групп русского общества, прежде всего в моменты их важных контактов с представителями Речи Посполитой, которые пока еще мало известны отечественным ученым, но могут иметь важное значение для углубления наших представлений о русском обществе времени Смуты. Здесь особо следует отметить заслуги В. Поляка, сумевшего значительно расширить круг известных нам польских источников о событиях Смутного времени, изучив не только материалы различных архивов на территории Польши, но и те многочисленные материалы, которые после польского «Потопа» оказались в архивах Швеции. На некоторые из этих материалов обратил внимание еще Я. Мацишевский, но лишь В. Поляку удалось в полной мере ввести их в научный оборот.

Хотелось бы отметить две важные особенности этих источников. В большей части это деловые документы, не предназначенные для каких-либо пропагандистских целей, авторы которых были заинтересованы в том, чтобы дать своим адресатам возможно более точное представление о положении дел. Не менее важно то, что речь идет о письмах, написанных сразу по следам событий, на содержании которых никак не могли сказаться знания о том, чем завершились конфликты, разрывавшие русское общество в годы Смуты. В этом отношении данные источники обладают существенным преимуществом не только перед записками гетмана Жолкевского, написанными вскоре после избрания на царство Михаила Романова, но и перед основной массой русских повестей и сказаний о Смутном времени, созданных через несколько десятилетий после описанных в них событий.

Сопоставляя между собой сведения как этих сравнительно недавно найденных, так и давно и хорошо известных исследователям источников, можно рассчитывать на то, что удастся воссоздать картину происходившего с большим приближением к исторической реальности, проследить и действия польско-литовских политиков, и реакцию на них разных кругов русского общества.

Чтобы понять характер этой реакции и определявшие ее мотивы, следует принимать во внимание особенности социально-политического статуса разных кругов русского общества, характер целей, к которым они стремились. И здесь имеет значение то, что сейчас мы располагаем гораздо более точными сведениями о внутренней структуре русского общества, об особенностях положения отдельных слоев русского общества и отдельных регионов России, чем это было несколько десятилетий тому назад. Наличие большого количества неиспользованных или малоиспользованных источников и более глубокие представления о характере русского общества — вот два обстоятельства, которые дают основания для надежды, что удастся внести новый вклад в изучение темы.


Русское общество и Смутное время

Вопрос об истоках глубокого внутреннего кризиса, охватившего русское общество в первые десятилетия XVII в., постоянно находился в центре внимания российской науки. На рубеже ХІХ–ХХ вв. С. Ф. Платонов в своем классическом труде о Смуте предложил развернутый ответ на этот вопрос, основанный на детальном анализе как положения отдельных социальных групп, так и особенностей отдельных регионов в составе Российского государства. Выводы и наблюдения С. Ф. Платонова в работах советских ученых подверглись изменениям и дополнениям, главным образом в той части, где речь шла о характеристике отношений между социальными верхами и низами русского общества. В последние десятилетия благодаря введению в научный оборот и анализу комплекса ранее неизвестных источников, характеризующих положение верхов дворянского сословия в последней четверти XVI — начале XVII в., открылись возможности и для постановки ряда вопросов о взаимоотношениях между верхами и низами дворянского сословия, которые не принимались во внимание в схеме С. Ф. Платонова. Появились и работы, посвященные изучению отношений между разными группами сословия горожан. Все это дает определенные основания для того, чтобы, отталкиваясь от того, что было сделано для изучения положения разных слоев русского общества и взаимоотношений между ними после выхода в свет книги С. Ф. Платонова, попытаться предложить ответ на вопрос о причинах кризиса, соответствующий современному уровню знаний о русском обществе.

Хорошо известно, что в ходе глубокого внутриполитического кризиса, охватившего Россию в годы Смуты, в политическую борьбу и в механизм принятия важных политических решений оказались вовлеченными едва ли не все слои, на которые делилось русское общество того времени. Помещенные в ряде документов этого времени перечни отдельных групп, принимающих такие важные решения, можно рассматривать как самую общую, предельно краткую характеристику структуры русского общества в годы Смуты.

Общество это делилось на «чины», сословные группы, отличавшиеся друг от друга особым статусом (характерно, что в польских переводах соответствующих документов слово «чины» передавалось как «stany» — сословия). Сами «чины» разделялись на две основные части — «служилых людей» и «жилецких людей». Разница между ними, очевидно, состояла в том, «служилые люди» несли «службу» в пользу государства, получая за это вознаграждение, средства для выдачи которого должны были доставить «жилецкие люди». «Служилые люди», в свою очередь, делились на «служилых людей по отечеству» и «служилых людей по прибору». Разница в названиях отражала различия в социальном положении обеих групп: для первой из них определенная «служба» была наследственным правом, которое власть должна была принимать во внимание, вторая была мобилизована («прибрана») властью для несения менее «честных» служб. Однако общая черта, характерная для статуса этих привилегированных по сравнению с «жилецкими людьми» социальных групп, — их «служба» государству. Уже выбор терминов для обозначения этих социальных групп показывает специфику русского общества, отличающую его от ряда современных европейских обществ, как общества, где особый статус привилегированных социальных групп был тесно связан с их «службой» государству.

Термин «служилые люди по отечеству» означал всю совокупность людей, входивших в состав формирующегося дворянского сословия, — бояр и детей боярских, владельцев земель с крестьянами, которые несли «службу», занимая различные административные должности или сражаясь в рядах конного дворянского ополчения.

Этот «чин» русского общества имел сложную иерархическую структуру. Его высший слой образовывала знать — несколько десятков княжеских и боярских семей, обладавших наследственным правом на получение думных чинов и занятие высших военных и административных должностей. Говоря о предпосылках Смутного времени, С. Ф. Платонов подчеркивал тяжесть репрессий, которые пали на этот слой русского общества в годы опричнины. Результатом стало резкое недовольство боярства своим положением и его попытки в годы Смуты вернуть себе утраченные позиции и получить гарантии того, что события опричнины более не повторятся[82]. Соображения С. Ф. Платонова о целях, которые преследовала знать в годы Смуты, могут быть дополнительно подкреплены материалом, введенным в научный оборот А. П. Павловым, о попытках знатных людей использовать происходившие перемены власти, чтобы вернуть себе родовые земли, утраченные в годы опричнины[83].

Представляется, однако, что для полного представления о предпосылках назревавшего кризиса следует принять во внимание не только репрессии сами по себе, но и всю совокупность изменений в положении знати, которые имели место в годы правления Ивана IV.

Хотя С. Ф. Платонов писал, что в результате опричнины формировалась «новая аристократия служебно-дворцового характера»[84], это положение не получило в его схеме какой-либо дальнейшей разработки. Как представляется, с того самого времени, когда на рубеже ХV–ХVІ вв. завершилось политическое объединение русских земель, одной из важных задач, к решению которых постоянно стремилась государственная власть, было ослабление связей знати с объединениями детей боярских на местах. Сохранение и укрепление таких связей могло бы привести к превращению знати в самостоятельную силу, которая, опираясь на поддержку провинциального дворянства, могла выдвигать по отношению к государственной власти нежелательные требования. Неудивительно поэтому, что лишь сравнительно недолго во второй половине XV в. представители знати получали назначения на посты наместников в тех землях, где находились их родовые владения. С начала XVI в. решительно возобладал противоположный принцип — получение административных назначений не на тех землях, где располагались родовые вотчины бояр, окольничих и вообще тех детей боярских, которые обладали правом на получение кормлений. Так как назначения давались, как правило, на краткие сроки, никаких прочных связей между представителями власти — знатными людьми — и местным обществом не могло возникнуть. Аналогичную политику проводила государственная власть и при военных назначениях на воеводские посты. Лишь в первое время после присоединения ярославские или тверские князья командовали полками, собранными на территории их бывших княжеств. К началу XVI в. и эта практика была оставлена. Воеводы, как правило, командовали теперь полками, формировавшимися из отрядов, набранных в разных уездах и регионах Русского государства.

Все эти меры, разумеется, способствовали ослаблению связей между знатью, проводившей теперь значительную часть времени в центре политической жизни — Москве, и дворянскими объединениями на местах, однако не могли такие связи полностью устранить. Члены княжеских родов сохраняли за собой обширные родовые вотчины на территории своих бывших княжеств, что способствовало сохранению традиционных, давно установившихся связей (так, местные дети боярские охотно поступали на службу в княжеские дворы[85]). Что касается других представителей знати, то сохранению их связей с местным обществом способствовало то, что молодые отпрыски знатных семейств до получения думных чинов несли службу в рядах уездных объединений детей боярских[86].

Эти каналы связей были, по меньшей мере, серьезно ослаблены в результате преобразований второй половины правления Ивана IV. Как убедительно показал, проанализировав огромный фактический материал, А. П. Павлов, годы опричнины стали временем настоящего разгрома родового землевладения княжеской знати, в руках представителей княжеских родов остались лишь жалкие остатки их прежних владений[87]. Представители княжеских родов оставались крупными землевладельцами, но их владения складывались теперь прежде всего из поместий и выслуженных вотчин, разбросанных по всей территории страны. Вместе с тем с окончательным формированием системы столичных чинов к концу правления Ивана IV сложилась практика, при которой молодые представители знати начинали службу в составе этих чинов и их связи с уездными объединениями детей боярских оказались разорванными[88].

К этому следует добавить, что государственная власть прилагала усилия к тому, чтобы постоянно удерживать в Москве представителей знати, не имевших военных или административных назначений. Польский шляхтич С. Немоевский, посетивший Россию в годы правления Лжедмитрия I, обратил внимание на то, что каждый знатный человек должен иметь свой двор в столице, так как проводит большую часть времени при дворе государя, а не в своих владениях, для посещения которых требовалось специальное разрешение царя, дававшееся на строго определенный срок[89].

Совокупность всех этих мер привела к тому, что родовая знать, превратившаяся в знать служилую, тесно связанную с двором правителя, перестала представлять для государственной власти серьезную опасность. Такая служилая знать, не располагавшая связями и влиянием на местах, не могла выступать как сила, способная поднять провинциальных детей боярских на какие-либо выступления против центральной власти.

Однако у создавшейся ситуации была и другая сторона. Не располагая связями и влиянием на местах, аристократия, опиравшаяся лишь на поддержку центральной власти, с временным ослаблением последней оказывалась неспособной влиять на местное общество и способствовать прекращению волнений. Таким образом, устранив возможную опасность со стороны знати, государственная власть одновременно утратила важный канал влияния на провинциальное общество, что при возникновении внутриполитического кризиса было чревато серьезной опасностью.

Вместе с тем отмеченные перемены в положении знати не могли не оказать влияния на основную массу представителей дворянского сословия — детей боярских, входивших в состав дворянских уездных организаций. С. Ф. Платонов правильно обращал внимание на то, что вторая половина XVI в. была особенно тяжелым временем для провинциальных детей боярских. Помимо того ущерба, который нанесли провинциальному дворянству массовые переселения[90] времен опричнины, положение дворянства сильно ухудшилось к концу правления Ивана IV, когда резкий рост государственных налогов привел к массовому разорению крестьян и запустению поместий, а с тех помещиков, которые с трудом сумели сохранить свой социальный статус, требовали исправного несения военной службы[91]. И после окончания войны положение широких кругов дворянства оставалось тяжелым — источники второй половины 80-х гг. XVI в. содержат многочисленные сведения о детях боярских, которые бросили запустевшие поместья и «кормятца меж дворы»[92].

Нельзя не согласиться с С. Ф. Платоновым, что в столь тяжелом положении дети боярские нуждались в прямой поддержке со стороны государственной власти[93], которая не могла ограничиваться традиционной выплатой жалованья за службу. Обеспечению относительной устойчивости дворянского хозяйства способствовали проводившиеся с начала 80-х гг. XVI в. меры по прекращению крестьянских переходов и массовому сыску и возвращению на прежние места беглых[94]. Меры эти диктовались прежде всего интересами фиска, но отвечали и нуждам землевладельцев, заинтересованных в обеспечении своих имений рабочей силой. Навстречу интересам дворянства шли принятые в ответ на коллективные челобитные детей боярских решения о «обелении» барской запашки[95].

Поскольку последствия хозяйственного разорения к началу XVII в. далеко не были изжиты[96], положение дворянского хозяйства продолжало оставаться неустойчивым, а после голода 1601–1603 гг. вопрос о поддержке дворянства со стороны государственной власти снова должен был стать в высокой степени актуальным.

Отсюда повышение внимания дворянской массы к возможным переменам на троне, ее заинтересованность в приобретении влияния на принятие в Москве важных государственных решений. В десятилетия, предшествовавшие правлению Ивана IV, вопрос не мог стоять так остро. В то время когда молодые аристократы начинали нести службу в рядах местных дворянских корпораций, провинциальное дворянство могло видеть в лице влиятельных сослуживцев и соседей защитников своих интересов при дворе монарха. С обособлением элиты служилого сословия от провинциального дворянства положение стало существенно иным. Теперь провинциальный дворянин сталкивался со знатным человеком лишь как с присланным из центра воеводой, проводившим на местах политику властей и одновременно стремившимся обогатиться за счет населения, или как с вымогавшим взятки судьей в приказе, когда провинциальному дворянину приходилось отправляться для решения своих дел в столицу. Как представляется, в этих условиях уже на рубеже ХVІ–ХVІІ вв. должен был зародиться тот антагонизм между провинциальным дворянством и «сильными людьми» в Москве, связанными в его сознании с «московской волокитой» и неправедным судом, отголоски которого звучат в дворянских выступлениях на Земских соборах и в коллективных челобитных первой половины XVII в.[97] Обособление элиты служилого сословия должно было, вместе с тем, способствовать консолидации дворянской корпорации как объединения детей боярских — землевладельцев одного уезда с близким социальным статусом. Так постепенно созревали условия для самостоятельных выступлений уездных дворянских корпораций — «служилых городов» — в защиту своих особых интересов, выступлений, которые заставили бы собравшуюся в Москве политическую элиту принимать эти интересы во внимание.

Вопрос о том, как отстаивать интересы провинциального дворянства перед лицом центральной власти, обладал разной степенью остроты по отношению к разным регионам России. Стремясь ослабить связи между знатью и провинциальным обществом, государственная власть одновременно хотела сохранить определенные каналы влияния на провинциальное дворянство. Как показали исследования социального состава «государева двора» — своеобразной организации верхов дворянского сословия, принадлежность к которой обеспечивала и участие в получении регулярного денежного жалованья, и доступ к военным и административным назначениям, — низший, наиболее многочисленный слой в его структуре состоял из выборных дворян — представителей верхушки провинциального дворянства, которые обычно несли службу вместе со своей уездной корпорацией, выступая в ее рядах в качестве командиров дворянских сотен и окладчиков, но периодически вызывались в Москву для получения военных и административных назначений как члены «двора». Количество таких «выборных дворян» заметно увеличилось на протяжении последних десятилетий XVI в.: если в 1588/89 г. их было 680 человек, то в первые годы XVII в. уже свыше 900[98]. Этому слою людей принадлежала особая роль в структуре русского общества — они связывали между собой верхи и низы дворянского сословия, через них государственная власть могла воздействовать на провинциальное дворянство, а последнее — информировать власть о своих нуждах. Однако далеко не все дворянские объединения имели своих представителей в составе «двора»[99]. Изучение «Тысячной книги», «Дворовой тетради» и боярских списков второй половины XVI в. показало, что в составе двора были представлены дворянские корпорации исторического центра государства — Северо-Восточной Руси («Замосковного края») и немногих уездов к югу от Оки (Рязань и некоторые другие города). Ни большая часть заокских городов, ни Смоленщина, ни Северская земля, ни Поволжье на юг от Нижнего Новгорода в составе двора не были представлены. Рост числа «выборных дворян» шел во второй половине XVI — начале XVII в. прежде всего за счет роста числа представителей традиционного круга «городов». Вместе с тем, как показано А. П. Павловым, к середине 80-х гг. XVI в. из состава двора были удалены представители дворянских корпораций северо-запада России. Таким образом, государственная власть последовательно привлекала в состав двора представителей дворянских корпораций исторического центра государства, не принимая во внимание интересы дворянских корпораций окраин. Между тем именно дворянство западных и южных окраин, разоренных Ливонской войной и татарскими набегами, особенно нуждалось в поддержке со стороны государственной власти, особенно было заинтересовано в возможности влиять на принимавшиеся в столице политические решения. Правда, в начале XVII в. в этом отношении наметились некоторые изменения. К 1602–1603 гг. в составе двора появились представители как ряда городов Поволжья (Нижний Новгород, Арзамас), так и ряда городов юго-запада России (Стародуб-Северский, Карачев, Орел). Сами эти перемены говорят о том, что власть, очевидно, стала в какой-то мере отдавать себе отчет в возможной опасности, которую таило подобное положение вещей, и нашла нужным как-то пойти навстречу пожеланиям части провинциального дворянства. Перемены, однако, были незначительными, почти формальными, так как от каждого из новых городов в состав двора было взято всего по нескольку человек, в то время как «выбор» от старых «городов» исчислялся десятками[100].

Таким образом, одной из характерных черт русского общества на рубеже ХVІ–ХVІІ вв. была незавершенность процесса формирования единого дворянского сословия, находившая свое выражение в существовании важных различий между положением дворянства исторического центра и окраин. У дворянства окраин были особенно серьезные основания для недовольства своим положением, недовольство это могло лишь усилиться в годы постигшего Россию голода, а каналами влияния, способными стабилизировать положение на окраинах, государственная власть не располагала.

Другую важную часть служилого населения России составляли «служилые люди по прибору». В крупных городских центрах эти служилые люди по прибору, как было показано уже С. Ф. Платоновым в его характеристике особенностей отдельных регионов России накануне Смуты, составляли очень значительную часть населения[101].

Поддержание и сохранение общественного порядка и в городских центрах, и в прилегающей к ним округе обеспечивала наиболее многочисленная, наиболее организованная и наиболее привилегированная часть служилых людей по прибору — созданное в 50-х гг. XVI в. стрелецкое войско. Стрелецкие отряды, в которых насчитывалось в отдельных уездных центрах по нескольку сотен человек, являлись опорой представителей власти на местах — воевод. Это была хорошо организованная военная сила, которую воеводы в случае необходимости могли быстро мобилизовать, не дожидаясь, пока в город соберутся со своих поместий уездные дети боярские.

Если в сохранившихся писцовых описаниях ряда русских городов второй половины XVI в. представлены достаточно точные данные о количестве проживавших в них стрельцов, то сведения об их положении приходится черпать из законодательных актов первой половины XVII в. и из записок иностранцев. Стрелецкое войско (пехота, вооруженная огнестрельным оружием) несло военную службу, за которую получало жалованье. По сообщению Д. Флетчера, стрелец получал в год 7 рублей, 12 мер ржи и 12 мер овса[102]. Как отметил другой иностранный наблюдатель, С. Немоевский, стремянные стрельцы, которые несли охрану царя, получали жалованье в два раза больше. По сообщению того же автора, стрельцы получали из казны металлические части для своих пищалей[103]. Другим важным признаком социального статуса стрельцов было освобождение от тягла и служб, которые несли проживавшие рядом с ними посадские люди[104]. В середине XVII в. освобождение от тягла не распространялось на другие категории служилых людей по прибору[105], но ранее, видимо, дело обстояло не так. Неслучайно в годы Смуты многие члены посадских тяглых общин пытались воспользоваться происходившими переменами, чтобы войти в состав разных категорий служилых людей по прибору и тем самым освободиться от тягла[106].

В свободное от службы время стрельцы занимались, как и посадские люди, торговлей и промыслами. Власть допускала это, но продававшие на торгу свои изделия или державшие лавки стрельцы должны были наравне с посадскими людьми «полавочное и пошлины всякие давати в государеву казну»[107]. На этой почве были возможны столкновения с собиравшим пошлины финансовым аппаратом государства и возникновение определенной общности интересов посадских людей и стрельцов.

В целом, однако, освобождение от тягла и выплата жалованья, как представляется, обеспечивали государственной власти и ее представителям на местах поддержку стрелецкого войска. Однако в начале XVII в. эта система отношений была серьезно нарушена. В записках С. Немоевского сохранилась запись его разговоров со стремянными стрельцами весной 1606 г. Он записал, что, не получая третий год жалованья, стрельцы ругают царя за то, что вынуждены ходить в самодельной одежде и лаптях (вместо сапог)[108]. Если так обстояло дело с элитной частью стрелецкого войска, охранявшей самого царя, то с выплатой жалованья на местах дело обстояло, конечно, еще хуже. В таких условиях правитель явно не мог рассчитывать на традиционную лояльность стрельцов, а те, в свою очередь, готовы были отдать предпочтение другой власти, которая могла бы обеспечить лучшие условия службы. Утратив поддержку стрелецкого войска, воеводы, не обладавшие авторитетом в глазах местного населения, не располагавшие связями и каналами влияния в незнакомой им среде, оказывались не в состоянии контролировать положение на местах, тем более если они не могли рассчитывать в полной мере на лояльность местных детей боярских.

Другая, большая часть русского общества — «жилецкие люди» — может быть разделена на две большие категории — торгово-ремесленное население городов и крестьянство.

Посадские люди — формирующееся городское сословие — получили целый ряд серьезных оснований для недовольства после перемен в их положении, имевших место во второй половине правления Ивана IV. Во-первых, следует отметить (на что справедливо обращал внимание Р. Г. Скрынников), что резкий рост налогов («тягла») в годы Ливонской войны пал своей тяжестью не только на жителей деревни, но и на посадских людей, что нашло свое выражение в массовом бегстве тяглецов из города. Предпринимавшиеся государством с начала 80-х гг. XVI в. меры по прикреплению тяглецов к традиционным местам обитания и насильственному возвращению беглых на прежние места в полной мере касались и жителей посада[109]. С этого времени стремление использовать возможные перемены для того, чтобы избавиться от тягла, стало для русских горожан постоянным (о чем в иной связи уже было сказано выше).

Очень важной переменой, отрицательно сказавшейся на положении горожан, стала утрата посадами самоуправления, которое они получили по земской реформе 1555–1556 гг. Как показано в исследовании А. П. Павлова, с 70-х гг. XVI в. все большее распространение стала получать практика посылки на места сначала «судей», а затем «воевод», в руки которых постепенно переходили суд и управление посадами[110], что означало резкое ограничение компетенции созданных после земской реформы органов городского самоуправления. Перемены эти вызывали тем более негативную реакцию, что воеводы, никак не связанные с местным обществом, не заинтересованные в каких-либо контактах с ним, рассматривали свою должность как «кормление», за сравнительно кратковременное пребывание на котором следовало выжать из населения как можно больше доходов[111]. Еще на земском соборе 1642 г. в выступлениях представителей городского сословия говорилось о действиях воевод как главной причине «оскудения» посадских людей: «А в городех всякие люди обнищали и оскудали до конца от твоих государевых воевод, а торговые людишка, которые ездят по городам для своего торгового промыслишка, от их же воеводского задержанья и насильства в проездех торгов своих отбыли». Этому неутешительному настоящему противопоставлялись порядки, существовавшие «при прежних государех», когда «посадские люди судилися сами промеж себя, а воевод в городех не было»[112]. Если память о земском самоуправлении сохранялась еще в середине XVII в., то с тем большим основанием можно думать, что такая память сохранялась и в годы Смуты, и от перемены власти в государстве посадские люди ожидали ограничения полномочий воевод и тем самым хотя бы частичного возвращения к прежним порядкам и потому готовы были поддержать новую власть, которая способствовала бы таким переменам[113].

Во второй половине правления Ивана IV подверглась определенным изменениям и структура городского сословия: эти перемены были схожи с изменениями в структуре дворянского сословия (хотя и вызваны к жизни иными причинами) и имели во многом аналогичные последствия.

До 70-х гг. XVI в. посадские общины в наиболее крупных городах России имели сложный характер. Население в них делилось на различные сословные группы — «гостей», образовывавших верхний привилегированный слой городской общины, и простых горожан. «Гости» выделялись из состава общины особым характером лежавшего на них тягла, кроме того, только из их среды выходили стоявшие во главе этих общин «купеческие старосты». Однако, несмотря на существование серьезных различий между гостями и простыми горожанами, и те, и другие принадлежали к одной городской общине, в рамках которой более зажиточная, привилегированная верхушка имела достаточно широкие возможности влияния на простое население посадов.

Начиная с 70-х гг. XVI в. связь между представителями городской верхушки и массой посадского населения оказалась разорвана. Наиболее состоятельная в хозяйственном отношении часть городского населения была причислена к особому чину «гостей» либо включена в состав особых привилегированных объединений, таких как «гостинная сотня» и «суконная сотня». Личный состав этих объединений и позднее пополнялся за счет принудительных наборов. Состоятельные купцы, получившие звание гостя или вошедшие в состав новосозданных объединений, освобождались от тягла и каких-либо служб вместе с посадскими людьми и наделялись рядом привилегий, но за это на них возлагалась обязанность нести «службы» в пользу государства, связанные с пополнением государственной казны. На них лежал надзор за чеканкой монеты, организация продажи «казенного» товара (в частности, мехов, поступавших из недавно присоединенной Сибири), организация сбора торговых пошлин (в том числе надзор за деятельностью сборщиков из среды местного населения). Важно отметить, что значительная часть этих людей была принудительно переселена в столицу, а других побуждали сделать это, одновременно избавившись от имущества в местах первоначального проживания[114].

С помощью этих мер государственная власть добилась создания аппарата, эффективно обслуживавшего ее финансовые нужды. Однако реформа привела и к таким объективным последствиям, на которые государственная власть, вероятно, не рассчитывала. В результате проведенных преобразований были не только разорваны связи между городской верхушкой (даже если она осталась на месте, не переехав в Москву) и основной массой городского населения. Еще более важно, что интересы зачисленных на государственную службу купцов, заинтересованных в добывании «прибыли» для государственной казны, чтобы сохранить свой привилегированный статус и возможности обогащения, которые давало участие в работе государственного аппарата, оказались в прямом противоречии с интересами рядовых горожан, за счет доходов которых и пополнялась государственная казна. В свете этих обстоятельств становятся более понятными полные глубокой неприязни высказывания о псковских гостях, «мнящихся пред боги и человеки, богатством кипящих», на страницах псковской повести о Смуте, написанной одним из простых посадских людей[115].

С утратой связей этой верхушки с городской общиной, с появлением объективного противоречия между интересами общины и интересами привилегированного купечества, связанного со службой в финансовом аппарате государства, оказались резко ограничены возможности ее влияния на массу рядового населения посадов, возможности воздействовать на это население в кризисных ситуациях для сохранения традиционного порядка. Финансовая состоятельность гостей в таких условиях не могла стать гарантией их политического влияния. Как показал ход событий в Пскове, предшествовавших переходу города под власть Лжедмитрия II, псковские гости, утратив обеспеченную им в обычное время поддержку воеводской власти и стрелецкого войска, оказались не в состоянии не только подчинить своему влиянию рядовых псковских горожан, но и вообще серьезно влиять на ход событий[116].

Сопоставляя результаты наблюдений над политикой власти по отношению к верхним слоям и дворянского, и городского сословий, можно сделать общий вывод, что власть, связав социальные элиты обоих сословий со своими интересами, ослабив их связи с нижестоящими слоями, объективно способствовала созреванию внутриполитического кризиса, так как в итоге эти элиты утратили возможность оказывать серьезное влияние на стоящие ниже социальные слои. Такое положение было чревато потенциальной опасностью, поскольку у этих нижестоящих слоев к началу XVII в. имелось, как было показано выше, достаточно серьезных оснований для недовольства своим положением.

Уже С. Ф. Платонов, рассматривая вопрос о причинах Смуты, обратил внимание на то, что и у главной массы сельского населения — крестьянства — были очень серьезные причины для недовольства своим положением. В советской историографии перемены в положении крестьянства во второй половине XVI — начале XVII в. были подвергнуты всестороннему внимательному изучению.

Период примерно с 70-х гг. XVI в. стал для русской деревни временем тяжелого кризиса, приведшего к сокращению размеров и численности крестьянских хозяйств, к запустению значительной части посевных площадей. Главной причиной кризисных явлений стал, по общему мнению исследователей, резкий рост государственных налогов в годы Ливонской войны[117]. По окончании войны их размер мало изменился, и лишь в 1590-е гг. налоговые ставки были снижены[118]. К началу XVII в. последствия кризиса были далеко не преодолены, и большая часть заброшенных земель оставалась необработанной[119]. Голод первых годов XVII в. привел к новому ухудшению условий жизни сельского населения.

Ответом крестьян на усиление тягла стало сокращение до минимума тех земельных наделов, которые были главным объектом налогообложения, утраты же они возмещали арендой чужой земли и нелегальными распашками пустошей[120]. Как представляется, такие действия крестьян затрагивали интересы не только государства, но и детей боярских, взимавших оброк с тех же земельных наделов. С этими переменами следует, вероятно, связывать рост удельного веса барской запашки в помещичьем хозяйстве и все более широкое привлечение крестьян к обработке этой пашни. Хотя в условиях, когда размер барской запашки не был особенно велик, а само барское хозяйство имело потребительский характер[121], такая барщина не могла быть особенно обременительной для крестьянина, его отрицательную реакцию должно было вызывать само стремление помещика непосредственно распоряжаться крестьянским трудом.

Отрицательную реакцию крестьян должен был вызывать и установленный в 80-е гг. XVI в. запрет крестьянских переходов, лишавший крестьянина законных возможностей улучшить свою жизнь, перейдя во владение с лучшими условиями содержания.

Поскольку у крестьян были серьезные основания для недовольства, неудивительно, что исследователи искали ответ на вопрос, как, в каких формах проявлялось это недовольство в событиях Смуты. Возможный ответ на этот вопрос предлагала официальная историография первой половины XVII в., рассматривавшая выступления против правительства Василия Шуйского как движение социальных низов, направленное против существующего общественного порядка. Так, в таком памятнике, как «Новый летописец», рассказ о выступлении населения южных окраин против правительства Шуйского получил заголовок «О побое и разорении служивым люд ем от холопей своих и крестьян», а в самом тексте говорилось, что «собрахуся боярские люди и крестьяне… и начаша по градом воеводы имати и сажати по темницам, бояр же своих домы разоряху и животы их грабяху»[122]. В соответствии с этими высказываниями С. Ф. Платонов в своем классическом труде о Смуте, характеризуя движение, развернувшееся в это время на южных окраинах Русского государства, писал, что восставшие «громко заявляли о своей склонности к общественному перевороту и уже покушались на демократическую ломку существующего строя»[123]. В советской исторической литературе утвердилось и получило детальную разработку представление о событиях 1606–1607 гг. как крестьянской войне[124]. В научной литературе рассматривался также вопрос о возможной роли крестьянского движения на более ранних и более поздних этапах кризиса[125]. Однако специальное изучение и документальных, и всей совокупности нарративных свидетельств, относящихся и к первым этапам Смуты и к восстанию Болотникова, показало, что в распоряжении исследователей нет материалов, которые свидетельствовали бы об имевших место в 1603–1607 гг. массовых выступлениях крестьян, направленных на защиту их особых интересов. Хотя отдельные такие выступления (например, выступление крестьян Комарицкой волости, поддержавших Лжедмитрия I) имели место, есть все основания рассматривать их как часть более общего движения, в котором доминировали иные социальные силы[126]. К аналогичным результатам привело и предпринятое недавно специальное исследование источников, содержащих сведения о движении, во главе которого стоял Лжедмитрий II[127]. Правда, для 1608–1609 гт. сохранилось довольно много данных о действиях отдельных крестьянских «миров» как на территории Замосковного края, так и на севере России, но анализ сведений об этих действиях показывает, что они были связаны не с выдвижением каких-то требований, выражавших особые интересы крестьянства, а с попытками сохранить жизнь и имущество в обстановке гражданской войны, организовать самооборону от войск, разорявших их земли; действовали они при этом часто совместно с другими группами населения[128].

Все это позволяет сделать вывод, что, несмотря на общее недовольство своим положением, крестьянство во время Смуты не пыталось выступать как самостоятельная сила, защищавшая свои особые интересы. Вместе с тем при рассмотрении вопроса о предпосылках разразившегося в годы Смуты глубокого внутриполитического кризиса следует обратить серьезное внимание на то, что реакция крестьян на неблагоприятные перемены в их положении не ограничивалась сокращением земельных наделов, еще более важное выражение это недовольство находило в массовом бегстве бросавших свои наделы крестьян на восточные и южные окраины государства. Несмотря на запрет крестьянских переходов, государственная власть была не в состоянии воспрепятствовать массовым миграциям населения. На южных колонизируемых окраинах беглые вливались в ряды местного служилого люда, а часть из них находила пристанище в поселениях казаков, лежавших уже за границами русской государственной территории. В результате в событиях Смуты бывшие крестьяне принимали участие уже как лица, принадлежавшие к иным слоям русского общества.

Следует также остановиться на роли в событиях Смуты представителей еще одного важного слоя русского общества — холопов. Выше уже цитировались высказывания «Нового летописца» о «боярских людях» как одной из главных сил восстания Болотникова. В этих боярских людях исследователь, изучавший это восстание — И. И. Смирнов, видел лично зависимых людей, занятых трудом в барском хозяйстве детей боярских, их участие в восстании было для него одним их важных показателей его антифеодального характера[129].

Как представляется, иное, более правильное решение вопроса о роли холопов в годы Смуты предложил в своих работах Р. Г. Скрынников[130]. Как показал этот исследователь, свидетельства источников (прежде всего известные сообщения Авраамия Палицына) говорят об активном участии в событиях Смуты не холопов, занятых работой на пашне, а верхнего слоя этой социальной группы — несвободных военных слуг, сопровождавших господина на войне, помогавших ему в управлении хозяйством и выполнении административных обязанностей. Сами эти военные слуги часто происходили из попавших в кабалу детей боярских. Среди попавших таким образом в «неволю», по словам Палицына, были люди «от чествующих издавна многим имением… избранных меченосцов и крепких со оружии во бранех»[131]. Тому, что многие представители этой группы внезапно в начале XVII в. утратили свой социальный статус, было, согласно высказываниям Палицына, две причины. С одной стороны, царь Борис распустил дворы ряда опальных бояр, запретив другим принимать на службу их холопов. С другой — в годы голода многие представители социальной верхушки русского общества, будучи не в состоянии содержать своих слуг, выгоняли их на улицу, даже не давая отпускных грамот[132]. В результате для тех холопов, кто «играл на конях» и не владел никаким «ремеством», не оставалось другого выхода, как уходить на южные окраины государства[133], где из их числа пополнялись ряды служилого люда южных уездов и казацкие поселения.

Появление на южных окраинах России значительной группы умевших владеть оружием и резко недовольных переменами в своем положении и обращением с ними социальной верхушки, несомненно, должно было способствовать назреванию кризиса. От таких людей можно было ожидать активного участия в движениях, направленных и против носителя верховной власти, и против поддерживающих его представителей социальной элиты. При этом должен был иметь значение их немалый военный опыт, умение сражаться в рядах постоянного войска. Не исключено, что в организации массового движения на южных окраинах в первые годы Смуты бывшие военные слуги московских бояр могли сыграть роль, аналогичную той, которую сыграло мелкое рыцарство в гуситском движении, способствуя созданию эффективной военной организации.

Особо следует остановиться на вопросе о целях, которые могли преследовать эти беглые холопы как участники такого массового движения. Очевидно, часть из них уже отождествляла свои интересы с интересами тех социальных групп (служилых людей по прибору, казачества), в состав которых им удалось войти, но часть, видимо, сохраняла память о своем происхождении и прежнем статусе. Этот круг людей должен был стремиться к тому, чтобы с помощью новой власти обеспечить себе доступ в ряды дворянского сословия, восстановив тот статус, которым они обладали до того, как попали в кабальную зависимость. Ряд свидетельств указывает на то, что части этих людей удалось добиться своей цели в годы правления Лжедмитрия II[134].

Качественно новым явлением в истории Восточной Европы стало образование во второй половине XVI в. в южной части этого региона на границе с кочевым миром казацких поселений, как на территории Речи Посполитой — у днепровских порогов и в Среднем Поднепровье, так и у южных границ России — на Дону, на Тереке, на Волге, на Яике. К началу XVII в. собравшиеся в этих поселениях казацкие войска представляли собой уже серьезную военную силу, активно вмешавшуюся в события, происходившие в России в годы Смуты.

В русской дореволюционной историографии казачество характеризовалось как сила, имевшая веские причины для недовольства сложившимся в России общественным порядком, резко враждебная по отношению к этому порядку и стремившаяся его разрушить, не ставя перед собой при этом каких-либо позитивных целей[135]. В советской историографии казачество рассматривалось как одна из главных движущих сил антифеодального движения, направленного на ликвидацию крепостнических отношений на территории России. В настоящее время благодаря наличию специального исследования А. Л. Станиславского можно с гораздо большей точностью и конкретностью, чем ранее, судить о характере казачества как социального явления и о тех целях, которые казаки преследовали, вмешиваясь в политическую борьбу на территории Русского государства. Правильному представлению о характере этого исторического явления может способствовать и привлечение аналогий, касающихся украинского казачества, о деятельности которого на рубеже ХVІ–ХVІІ вв. сохранились идущие из самой казацкой среды свидетельства.

И современники, и исследователи были согласны между собой в том, что казацкие поселения появились как результат массового бегства (прежде всего на юг) за пределы русской государственной территории крестьян и холопов, стремившихся таким путем избавиться от тяжести государева тягла и пут феодальной зависимости. Представление о таком происхождении казачества в яркой и образной форме отразилось на страницах так называемой поэтической повести об Азовском сидении, написанной есаулом Федором Порошиным, бывшим холопом кн. Н. И. Одоевского: «Отбегохом мы ис того государства Московского из работы вечныя, от холопства полного, от бояр и дворян государевых»[136]. Такое представление о собственном происхождении, как представляется, поддерживалось в казацкой среде не только благодаря постоянному новому притоку беглых, но и потому, что социальные верхи русского общества также смотрели на казаков как на своих беглых подданных или спасшихся от наказания преступников[137]. В казачьей среде прекрасно отдавали себе в этом отчет. Автор уже упоминавшейся выше казачьей повести с горечью писал: «Ведаем, какие мы в государстве Московском люди дорогие и к чему мы там надобны… не почитают нас там на Руси и за пса смердящаго»[138]. Эти горькие слова были написаны, когда Войско Донское официально находилось на царской службе и ему присылали из Москвы знамена и жалованье.

Тем сильнее должно было проявляться в сознании казаков такое представление об отношении к ним русской правящей элиты в начале XVII в., когда отношения между русской государственной властью и казачеством были достаточно далеки от порядков, установившихся к концу правления Михаила Федоровича. Хотя время от времени казакам у южных границ России выдавалось «денежное и хлебное жалованье», им разрешалось торговать в пограничных городах, а во время больших военных кампаний отряды казаков включались в состав русской армии[139], государственная власть одновременно пыталась говорить с казачеством на языке силы, требуя подчинения своим указаниям и угрожая суровыми репрессиями в случае неповиновения. Так, в 1593 г. в посланной на Дон царской грамоте говорилось, что если казаки станут виновниками конфликта между царем и султаном, то «вам от нас быти в опале и к Москве вам к нам никому не бывать. И пошлем на них Доном к Раздором большую рать и поставить велим город на Раздоре и вас згоним з Дону»[140]. Тогда все ограничилось лишь угрозами, но в начале XVII в. дело дошло до карательных санкций, когда вольным казакам было запрещено появляться на русской территории, а населению южных уездов возить на Дон «заповедные» товары, в том числе необходимое для казаков военное снаряжение. Одновременно с резким продвижением (благодаря благоприятной международной ситуации) русских оборонительных линий далеко на юг появилась возможность попытаться подчинить казацкие поселения контролю властей. Воеводы Царева Борисова — крепости, поставленной в 1600 г. на Северском Донце, должны были собрать и доставить в Москву сведения, «в которых местех на Донце и на Осколе юрты и кто в котором юрте атаман, и сколько с которым атаманом казаков и которыми месты и которого юрту атамани и казаки какими угодьи владеют»[141]. За составлением такой переписи должно было последовать установление порядков, существовавших на государственной территории, порядков, от которых жители казацких поселений уходили[142]. Отсюда — острый антагонизм в отношениях казачества и власти, готовность казачества активно участвовать в выступлениях против этой власти. Отрицательное отношение казаков к существовавшим на территории России несправедливым (с их точки зрения) общественным порядкам, враждебность по отношению к представителям русской политической элиты, которые не скрывали презрительного отношения к казакам и хотели бы вернуть их в зависимость от прежних господ, — все это при определенных условиях могло сделать казачество организующей силой массового народного движения, направленного против крепостнических порядков, как это имело место на Украине во время казацких восстаний 20–40-х гг. XVII в.

Вместе с тем сохранявшаяся в казацкой среде память о своем социальном происхождении вовсе не означала, что казаки отождествляли свои интересы с интересами социальных низов русского общества.

Сами казаки считали себя сообществом воинов. Автор неоднократно цитировавшейся выше повести писал о своих соратниках — «молодцах», которые, как птицы небесные, не сеют, не жнут, а добывают себе мечом «сребро и золото за морем»[143]. Но в собственном сознании казаки (и донские, и запорожские) были не просто воинами, а воинами, защищавшими христианский мир от нападений «бусурман», ведущими с ними священную войну ради освобождения православных христиан от иноверной власти. Автор повести даже писал о желании казаков перейти море, пролить кровь «бусурман» и освободить Царьград[144].

Эти представления о своем положении и роли служили основанием для притязаний казаков на важное, почетное место в обществе.

Сохранился ряд ценных свидетельств источников конца XVI — начала XVII в. о том, как представляли себе желательный социальный статус запорожские казаки. Думается, эти свидетельства заслуживают серьезного внимания не только потому, что социальное положение запорожских и донских казаков, их круг интересов были сходными, но также и потому, что между донским и запорожским казачеством уже в то время существовали тесные контакты.

В средневековом обществе именно военная служба, «налог кровью» для защиты своей страны была основанием для тех особых привилегий и прав, которые выделяли дворянство из среды остального населения и ставили его на верхнюю ступень социальной пирамиды. Так как казаки были постоянно заняты военной службой — защитой страны от «бусурман», то в их представлении им также должен был быть предоставлен целый ряд особых прав и привилегий. Имелись в виду при этом не только исключительная подсудность казаков своим выборным властям и свобода от налогов. Казаки настаивали на своем праве получать за свою службу Речи Посполитой «казацкий хлеб». Принимая за образец действия регулярного войска Речи Посполитой, в промежутках между военными походами казаки брали в «приставства» отдельные территории — не только королевские имения, но и частновладельческие земли, облагая их поборами в свою пользу[145].

Уже в 90-е гг. XVI в. в документах, составленных в казацкой среде, запорожцы называют себя «людьми рыцерскими», «рыцарством запорожским», «рыцарством войска запорожского»[146]. В 1602 г. один из казацких гетманов, Иван Куцкович, писал, что заслуги запорожцев стоят выше, чем заслуги других «рыцарских людей», так как они не требуют жалованья за свою службу. От имени запорожского войска он выражал надежду, что, принимая во внимание их заслуги, король, расположенный к «рыцарским людям и готовый их защищать», должен «облагородить» (uszlachcić) казаков, их жен и детей, признав казаков «сынами коронными», как именовалось в официальных документах дворянское сословие Речи Посполитой — шляхта[147]. Претензии на почетное, привилегированное положение в обществе, сходное с положением польско-литовского дворянства, выражены в этом документе с большой четкостью. Одна из главных причин конфликта между казачеством и Речью Посполитой заключалась в том, что ни государственная власть, ни дворянство не желали согласиться ни с такими представлениями казаков об их социальном статусе, ни тем более с вытекавшими из этих представлений практическими последствиями.

Разумеется, несмотря на тесные контакты между Доном и Запорожьем и совместные действия отрядов запорожских и русских казаков во время Смуты, все то, что характеризует взгляды запорожцев, нельзя механически переносить на русских казаков.

Так, исследователям русского казачества не удалось обнаружить такие заявления русских казаков, которые отражали бы притязания на положение, сходное с положением русского дворянства. Кроме того, в отличие от запорожцев, до наступления Смуты у русских казаков не было возможностей настаивать на каких-то правах, которые они могли бы реализовать на русской государственной территории.

Вместе с тем проведенный А. Л. Станиславским тщательный анализ свидетельств источников о действиях русских казаков в годы Смуты показал, что казаки стремились объединить свои отдельные отряды — станицы — в «великое войско», которое бы подчинялось своим выборным предводителям и могло ставить условия центральной власти[148]. Казаки считали себя людьми, несущими важную для страны «службу», за которую им полагается ежегодное денежное жалованье и ежемесячный корм[149]. Для получения этих средств казаки считали себя вправе требовать передачи им в «приставства» те или иные территории, а то и сами, не дожидаясь соответствующих санкций, реализовывали свои требования на практике. В качестве «приставств» могли выступать не только черные и дворцовые, но и частновладельческие земли и даже города. Иногда дело ограничивалось присылкой казацких послов за собранным кормом, но чаще казаки брали и сам сбор доходов в свои руки[150]. В 1615 г. пришедшее под Москву казачье войско добивалось вместо жалованья передачи ему в «приставство» территории Северских городов[151].

На основании вышесказанного можно сделать вывод, что казаки, принявшие участие в политической борьбе, развернувшейся на территории России в годы Смуты, и представители социальных низов и разорившегося мелкого дворянства, вступавшие в состав казачьих отрядов, не ограничивались стремлением захватить добычу и расправиться с теми представителями правящей элиты, которых они считали врагами казачества. Они, как и запорожцы, хотели добиться признания за собой высокого и почетного положения в обществе, какое им, по их представлениям, полагалось как людям, несущим важную военную службу. При выдвижении таких требований интересы казачества входили в противоречие и с интересами государственной власти, и с интересами дворянства.

Хорошо известно, что Смута началась с восстания населения южных окраин против центральной власти в Москве. Неудивительно поэтому, что в исследованиях по истории Смутного времени особенностям жизни населения в южных регионах Русского государства было уделено серьезное внимание. Особенности положения и образа жизни отдельных социальных групп населения региона были обстоятельно рассмотрены С. Ф. Платоновым, который предложил и свой ответ на вопрос, почему именно с этими территориями оказалось связано начало Смуты[152]. В сравнительно недавнее время к рассмотрению этой проблематики возвратился Р. Г. Скрынников, сумевший использовать ряд материалов, оставшихся неизвестными С. Ф. Платонову[153].

Социальные отношения в южных регионах России существенно отличались от социальных отношений на соседних украинских землях Речи Посполитой. В Среднем Поднепровье последняя четверть XVI — первые десятилетия XVII в. были временем формирования здесь крупного феодального землевладения. Именно поэтому очень рано здесь выступления казачества стали сливаться с выступлениями крестьян против утверждения в регионе крепостнических порядков. В южных регионах России положение было принципиально иным. Никакого крупного землевладения здесь не было. Дети боярские обычного для центральной части государства типа составляли в среде местного населения очень незначительную прослойку. Подавляющая часть местных детей боярских имела небольшие земельные наделы, состоявшие частично из нераспаханных целинных земель, крестьян у них не было, и они обрабатывали свои наделы собственным трудом. Они были не в состоянии нести конную службу и являлись на смотры пешими с пищалями. К тому же набирались они часто не только из детей боярских, но и из местных крестьян и казаков. Такие помещики отличались от других служилых людей только большим размером земельных наделов[154].

Служилые люди по прибору составляли на южных землях слой гораздо более многочисленный, чем в более северных уездах Русского государства. К числу таких служилых людей принадлежала, в частности, основная масса населения поставленных на Диком поле крепостей. Наряду с имевшимся и в других регионах стрелецким войском (по сравнению с другими уездами здесь более многочисленным) на этих территориях в состав служилых людей по прибору входил и многочисленный слой «сторожевых» и «полковых» казаков, которые должны были нести сторожевую службу и быть готовыми к отражению постоянных нападений татар[155].

Если дворянские корпорации юга России в ряде случаев могли пополняться за счет казачьих и крестьянских детей[156], то слой служилых людей по прибору поглощал многочисленных беглых крестьян и холопов, искавших себе на южных окраинах лучшей доли. Сам статус служилых людей по прибору на юге России был таким же, как и в других регионах: они освобождались от несения тягла и получали за службу земельные наделы и жалованье. Особенности положения на юге состояли в том, что служилые люди по прибору составляли здесь особенно значительную часть населения, а сами эти люди, искавшие себе лучшей доли в условиях полной опасностей жизни на Диком поле, придавали особое значение своему статусу как гарантии освобождения от тягла и «работ». Кроме того, следует принять во внимание наличие постоянных контактов между «служилым» и «вольным» казачеством (часть служилых казаков была вольными казаками, перешедшими на царскую службу[157]), таким путем в среду служилых людей юга должны были проникать именно в это время формировавшиеся в казацкой среде представления о том, какое видное и почетное место в обществе должно принадлежать людям, которые с оружием в руках защищают от «бусурман» христианский мир.

Высказанные соображения, как представляется, подкрепляют точку зрения С. Ф. Платонова о крайне отрицательной реакции служилого люда юга на решения московской власти о заведении в южных уездах «государевой десятинной пашни», которую служилые люди должны были обрабатывать[158]. Как правильно отметил С. Ф. Платонов, дело было не только в необходимости затрачивать труд и время на работу на «государевой» земле, введение отработочной повинности ставило под вопрос особый социальный статус служилых людей по прибору, которому жители юга придавали особенное значение и ради приобретения которого многие из них и переселились на южные окраины. Неудивительно, что весь этот служилый люд проявил готовность с оружием в руках поддержать Самозванца, обещавшего освободить его от этой повинности.

Восстание на юге сыграло роль толчка, который привел в движение серьезные противоречия, созревшие в отношениях между социальными слоями и региональными группами русского общества на протяжении второй половины XVI — начала XVII в. Эти противоречия могли проявиться с особенно большой силой, так как, как попытался показать автор настоящей работы, государственная власть своей политикой серьезно ослабила традиционные механизмы влияния социальных верхов общества на стоящие ниже на лестнице социальной иерархии слои населения.


Речь Посполитая на пути к интервенции

Прежде чем рассматривать вопрос, как у руководящих кругов Речи Посполитой сложилось решение вмешаться в русские дела, следует выяснить, каковы были представления политически активной части польско-литовского дворянства о целях политики Речи Посполитой по отношению к России и путях их достижения. Представления эти сформировались задолго до наступления в России Смуты в эпоху длительных вооруженных конфликтов времени Ливонской войны.

Русское государство воспринималось в Речи Посполитой как серьезный и опасный противник. В войнах ХV–ХVІ вв. это государство отобрало у одной из главных частей Польско-Литовского государства — Великого княжества Литовского — ряд его восточных областей — Смоленщину и Северскую землю, а русские правители заявляли о своих правах на другие восточнославянские земли, входившие в состав как Великого княжества Литовского, так и Польского королевства. Между двумя государствами не было постоянного мирного договора, а существовали только соглашения о перемирии.

Возвращение утраченных областей было программой минимум политики Речи Посполитой по отношению к России. Вместе с тем среди представителей политической элиты Речи Посполитой более проницательные отдавали себе отчет в том, что даже успешное достижение этой цели не означало решения проблемы. Оставшись враждебным соседом Речи Посполитой, Русское государство попыталось бы добиться реванша в более благоприятной для себя ситуации. Окончательное и благоприятное для Речи Посполитой решение восточной проблемы могло быть достигнуто лишь при условии подчинения России польско-литовскому политическому влиянию, превращения Русского государства в часть политического целого, во главе которого стояло бы польско-литовское дворянство.

При размышлениях о том, каким путем можно было бы достичь этой цели, представители политической элиты Речи Посполитой исходили из своих представлений о состоянии русского общества и характере его отношений с государственной властью. К русскому обществу политически активная часть дворянского сословия Речи Посполитой относилась с явным пренебрежением, рассматривая его как общество дикое и варварское, подчиненное неограниченной власти правителей-«тиранов»[159]. Для некоторых из ее представителей само «варварское» состояние русского общества служило известным оправданием «тиранического» образа правления русских царей. Некоторые из них полагали, что даже такой «тиран», как Иван Грозный, вступив на польский трон и оказавшись в атмосфере более развитого и культурного общества, смог бы перемениться и способствовать распространению в России «вольностей» и «свобод», характерных для польско-литовского дворянства, что в дальнейшем способствовало бы объединению России и Речи Посполитой в одно государство.

Большая часть представителей политической элиты Речи Посполитой не без оснований сочла подобный эксперимент рискованным. «Тирания» Ивана IV явно нарушала даже нормы отношений, принятые в варварском обществе. В этих условиях складывалось убеждение, что можно было бы добиться решения проблемы иным путем — обещаниями «прав» и «вольностей» добиться того, чтобы русское дворянство оставило Ивана IV и предпочло перейти под власть польского короля. Соответствующие шаги были предприняты королем Сигизмундом II Августом уже в 60-е гг. XVI в.[160] Рассуждая таким образом, ведущие политики Речи Посполитой опирались на прошлый исторический опыт, когда желание получить «права» и «вольности» польской шляхты привело к соединению в одном государстве с этой шляхтой дворянства королевской Пруссии, выступившей против своего коллективного государя — Тевтонского ордена, и дворянства Великого княжества Литовского. Когда такие попытки не привели к немедленным результатам, политики Речи Посполитой приняли во внимание и другую сторону этого исторического опыта — дворянство Великого княжества Литовского далеко не сразу одобрило и приняло модель общественных отношений, сложившуюся в Польском королевстве, и произошло это в результате достаточно длительных контактов между дворянством Великого княжества Литовского и польской шляхтой. Неудивительно, что в появлявшихся в последние десятилетия XVI и начале XVII в. проектах соглашения между Россией и Речью Посполитой, исходивших от польско-литовской стороны, неоднократно помещался пункт, что шляхта и дети боярские должны получить право приобретать земли в другой стране, а также свободно ездить из одной страны в другую «для службы и обученья»[161]. Такие контакты должны были способствовать тому, чтобы русское дворянство захотело приобрести «права» и «вольности» польской шляхты и подчиниться ее политическому руководству, способствуя включению Русского государства в политическую систему Речи Посполитой. Представление о том, что, воздействуя на русское дворянство, можно убедить его в преимуществах модели общественного строя Речи Посполитой и добиться его подчинения политическому руководству польско-литовских феодалов, стало прочной частью политического мышления правящей элиты Речи Посполитой, а отчасти и более широких кругов дворянства.

Вместе с тем при проектировании будущего обширного политического целого, в состав которого могли бы войти и Россия, и Речь Посполитая, с неизбежностью должен был возникнуть и возник вопрос о том, каково будет место русского дворянства в этом новом политическом целом. Обсуждение этого вопроса уже в конце 80-х гг. XVI в. показало, что польско-литовские политики не склонны признавать за русским дворянством равных со шляхтой политических прав. Вопрос о создании общего для обоих государств парламента-сейма, в котором бы на равных основаниях участвовали дворяне из обеих стран, даже не обсуждался. Русские дворяне могли бы быть уравнены с польско-литовской шляхтой «только in privatis, non in publicis», т. е. им была бы обеспечена неприкосновенность личности и имущества, но не право участия в решении политических вопросов. Русские дворяне не могли бы участвовать в выборах будущего монарха и обязаны были бы оказывать помощь Речи Посполитой в случае войны, в то время как Речь Посполитая была бы свободна от таких обязательств по отношению к России[162]. Такой тип отношений между Россией и Речью Посполитой в будущем можно было бы определить как «неравноправную унию», когда Россия была бы подчинена власти правителя, избиравшегося польско-литовским дворянством и распоряжавшегося людскими и материальными ресурсами России в своих интересах.

Черты такого типа будущих отношений могут быть прослежены при анализе проекта соглашения между государствами, который привезло в Москву в 1600 г. посольство во главе со Львом Сапегой. Проект предусматривал, что польско-литовский трон оставался бы выборным и в случае смерти короля царь мог бы участвовать в избирательной кампании наравне с другими кандидатами, в случае же бездетности царя польский король после его смерти должен был автоматически занять русский трон[163].

При анализе разных аспектов отношения польско-литовского общества к России следует обратить внимание на еще один компонент, становившийся все более существенным по мере того, как правящая элита Речи Посполитой подпадала под влияние идеологии Контрреформации: она все более активно стала добиваться возможности пропаганды на территории России единственно истинной католической религии. Так, уже в так называемых «Кондициях московских» — перечне условий, которые польско-литовская шляхта хотела предложить Федору Ивановичу, выдвинувшему в 1587 г. свою кандидатуру на польский трон, царю предлагалось принять католическую веру, а на переговорах с русскими послами во время выборов ему предлагалось и осуществить унию церквей[164]. А проект соглашения между государствами, представленный на обсуждение царя и его советников в 1600 г., уже предусматривал, что польско-литовским шляхтичам, которые приобретут земли в России, должно быть предоставлено право строить на них «костелы», при которых могли бы быть устроены школы и коллегии для обучения местной молодежи[165]. Рост внимания польско-литовских политиков к этому аспекту русско-польских отношений был связан, как представляется, с заключением в 1596 г. Брестской унии и последовавшими за этим событиями. Уния православной киевской митрополии с католической церковью, которая должна была, по мысли короля и его советников, укрепить единство государства, стала, напротив, источником внутренних конфликтов, когда отказавшееся принять унию православное население восточных областей Речи Посполитой стало искать поддержки и помощи в России. Принятие населением России католической религии привело бы к окончательному решению и этой проблемы.

К началу XVII в. все предпринимавшиеся действия не привели к каким-либо конкретным результатам. Русские правители отклоняли предлагавшиеся им проекты соглашения и вели политику, ограждавшую русское общество от каких-либо широких контактов с польско-литовской шляхтой и от католической пропаганды. Так обстояло дело в конце 1603 г., когда в Речи Посполитой появился Самозванец, выдававший себя за сына Ивана IV царевича Дмитрия, законного наследника русского трона.

Эпопея Лжедмитрия I и история его отношений с правящими кругами Речи Посполитой детально рассмотрена в целом ряде исследований[166]. Это позволяет коснуться истории этих отношений лишь в той мере, в какой это необходимо для освещения предмета данного исследования.

Хорошо известно, что во время своего пребывания в Речи Посполитой Самозванец сумел обеспечить себе поддержку папского нунция в Польше К. Рангони и короля Сигизмунда III. Король дал свое разрешение будущему тестю Лжедмитрия I сандомирскому воеводе Ю. Мнишку и группе связанных с ним шляхтичей собрать войско для похода в Россию, чтобы поддержать попытку Самозванца занять русский трон. Трудно охарактеризовать это иначе, как слабо замаскированную попытку вмешательства Речи Посполитой в русские внутренние дела. Исследователи с основанием рассматривают эти события как начало польско-литовской интервенции в России.

Заслуживает особого внимания вопрос, какие цели преследовал король и круг его близких советников, оказывая поддержку претенденту на русский трон. Ответ на этот вопрос дает анализ «кондиций» — условий, поставленных королем Лжедмитрию I весной 1604 г., которые Самозванец обязался исполнить[167].

Во-первых, в благодарность за оказанную помощь Лжедмитрий должен был передать Речи Посполитой часть Северской земли и Смоленщины — тем самым значительная часть территорий, являвшихся предметом спора между государствами, вернулась бы под власть польского короля. Кроме того, «царевич» обязался разрешить строить в России костелы и допустить туда иезуитов для проповеди католического вероучения. Но, пожалуй, наиболее важным явилось обязательство соединить Россию и Речь Посполитую «вечной унией». Что имеется здесь в виду, позволяет выяснить обращение к инструкциям посольства во главе с М. Олесницким и А. Госевским, направленного в Россию в феврале 1606 г., когда Лжедмитрий уже утвердился на русском троне[168]. Послы должны были добиваться одобрения (с некоторыми изменениями) того проекта соглашения между Россией и Речью Посполитой, который возил в 1600 г. в Москву Лев Сапега и который отказался принять Борис Годунов.

Согласно этому соглашению, оба государства должны были заключить между собой мир и союз, проводить единую внешнюю политику. Польские и литовские дворяне должны были получить возможность служить, приобретать земли и вступать в родственные связи в России. Особый пункт предусматривал, что для поляков, которые будут жить в России, и для «людей купецких» должны быть построены в русских городах (прежде всего в главных) «костелы католические римские», частично на средства русского монарха. При этих «костелах» должны быть устроены «школы и коллегии», и русским людям должно быть разрешено отдавать своих детей на обучение в эти школы или посылать их учиться в школы на территории Речи Посполитой. В соглашении предусматривалось, что в случае бездетности царя после ею смерти на русский трон должен вступить польский король.

Таким образом, претендент на русский трон должен был не только вернуть часть утраченных Речью Посполитой земель, но и подписать соглашение, которое должно было создать условия для самых широких контактов польско-литовского и русского общества, что, по представлениям политической элиты Речи Посполитой, должно было привести к подчинению России идущему от этого общества влиянию.

Кроме того, лично у короля Сигизмунда были дополнительные мотивы для того, чтобы оказать поддержку претенденту на русский трон. За несколько лет до появления Лжедмитрия он был низложен со шведского трона, занятого его дядей, герцогом Карлом Зюдерманландским, в частности, из-за своей приверженности к католической религии. Он рассчитывал, что новый русский правитель окажет ему поддержку в борьбе с узурпатором[169].

Как хорошо известно, план Сигизмунда III достичь осуществления и своих династических целей и главных целей восточной политики Речи Посполитой, поддерживая претендента на русский трон, не получил единодушной поддержки в кругу ведущих политиков Речи Посполитой[170]. Многие опасались, что претендент потерпит поражение и тем самым Речь Посполитая может оказаться вовлеченной в серьезную войну с Россией. Эти опасения не оправдались, но и план Сигизмунда III не был осуществлен.

Войска, наспех собранные Ю. Мнишком и кругом его друзей и родственников, после первых серьезных сражений с армией Бориса Годунова в Северской земле в своей значительной части поспешили вернуться на территорию Речи Посполитой[171]. Еще одна большая группа последовала примеру земляков и уехала после поражения армии Лжедмитрия I при Добрыничах[172]. Ю. Мнишек отправился в Польшу, чтобы набрать новое войско, но никакие новые военные отряды до вступления Лжедмитрия I в Москву так и не появились. По наблюдениям Р. Г. Скрынникова, в армии Самозванца к концу похода насчитывалось всего 600–700 польских всадников[173]. Никакой серьезной роли в борьбе Лжедмитрия I за русский трон такой отряд сыграть не мог. После прибытия в Москву солдатам выдали щедрое жалование, и они отправились домой[174].

Таким образом, поддержка польско-литовской стороны не сыграла существенной роли в приходе Лжедмитрия I к власти. Путь к трону ему расчистили не военные силы Речи Посполитой, а массовое восстание служилых людей юга России, интересы которых Самозванец, придя к власти, и учитывал в своей политике, в частности подготавливая планы большой войны с Османской империей и Крымом. На русской территории не оказалось и польско-литовского войска, которое могло бы заставить Самозванца выполнить свои обязательства по отношению к королю и Речи Посполитой.

Правда, Самозванец, вступив на трон, охотно окружал себя поляками, у него имелась особая канцелярия во главе с польскими секретарями, которые вели для него переписку на польском и латинском языках[175]. По свидетельству Исаака Массы, он охотно давал молодым полякам придворные должности, и привлеченная перспективами карьеры молодежь стала съезжаться в Москву[176], Стал обсуждаться вопрос о строительстве костела для тех поляков, которые служат Лжедмитрию I[177]. Так в период правления Лжедмитрия I русское общество оказалось открытым для влияния со стороны Речи Посполитой, и тем самым осуществилось одно из необходимых, с точки зрения политически активной части польско-литовского общества, условий для успешного осуществления восточной политики Речи Посполитой. Все это, однако, не имело отношения к выполнению тех обязательств, которые Лжедмитрий I взял на себя перед Сигизмундом III и римской курией. Возвышая и приближая к себе поляков, Самозванец рассчитывал таким путем создать себе дополнительную опору в русском обществе. Выходцы из другой страны, обязанные своей карьерой только правителю, должны были верно служить ему в борьбе с любой оппозицией. Как показал последующий ход событий, такой шаг был ошибкой, которая стоила Лжедмитрию I жизни. Однако важно иметь в виду, что эти люди, возвышенные Самозванцем, никак не были связаны с правящими кругами Речи Посполитой и не могли служить инструментом их восточной политики. Характерно, что, когда в отношениях между Сигизмундом III и Лжедмитрием I возникли осложнения, советники короля даже не пытались воздействовать на русского правителя через поляков, находившихся у него на службе.

Трудности стали возникать довольно скоро, как только власти Речи Посполитой стали добиваться выполнения обязательств, взятых Лжедмитрием на себя в Кракове весной 1604 г. Осенью 1605 г. приехавшему в Речь Посполитую послу Лжедмитрия I Афанасию Власьеву сенаторы сетовали, что король и паны рада помогли ему утвердиться на русском троне, а он за это «ничего не воздал и того не сделал, что папе, королю и панам раде обещался и присягал»[178]. Что касается территориальных уступок, то уже на переговорах с послом Сигизмунда III Александром Госевским в октябре 1605 г. Лжедмитрий I определенно отказался вернуть Речи Посполитой Северскую землю[179]. Правда, на тех же переговорах он подтвердил свое обещание помочь Сигизмунду III снова овладеть своим «дедичным» Шведским королевством, но все ограничилось посылкой Карлу IX письма с угрозами[180], а затем Самозванец стал склонять польского короля к участию в его планах войны против Османской империи и Крыма. Не наметилось за время правления Лжедмитрия I и какого-либо прогресса с исполнением обещаний, данных папскому нунцию в Польше, папе Клименту VIII и королю Сигизмунду III. Правда, иезуиты сумели с войском Лжедмитрия I добраться до Москвы и получили возможность совершать католические богослужения (для находившихся в Москве поляков), но никаких возможностей для ведения миссионерской деятельности они не получили. В своих оживленных контактах с Римом Лжедмитрий I лишь просил о поддержке Ватиканом своих планов войны с османами и присылке из Италии военных специалистов, способных изготавливать пушки и осадные машины[181].

Для оценки характера межгосударственных отношений между Россией и Речью Посполитой в 1605–1606 гт. важно затронуть и споры о титулатуре. Как известно, летом 1605 г. после венчания на царство Лжедмитрий I объявил себя «императором» и стал добиваться признания этого титула Сигизмундом III. Направлявшиеся в Речь Посполитую русские послы и гонцы отказывались брать грамоты на имя своего правителя, в которых этот его титул не был указан. Спор тянулся до самой смерти Лжедмитрия I[182].

Отправка на свадьбу Лжедмитрия I посольства во главе с М. Олесницким и А. Госевским представляла собой попытку добиться от Самозванца выполнения взятых им на себя обязательств. Послы должны были добиваться передачи Речи Посполитой если не всех спорных территорий, то хотя бы «большей их части», разрешения на пропуск через русскую территорию польско-литовских войск в Финляндию (русские власти должны были при этом снабдить их продовольствием и боеприпасами)[183], заключения соглашения о «вечной унии» между Россией и Речью Посполитой[184]. Переговоры были прерваны смертью Лжедмитрия I, но вряд ли они привели бы к благополучному с точки зрения интересов Речи Посполитой финалу.

От Речи Посполитой Лжедмитрий I не зависел, а выполнение требований, которые ему ничего не давали и могли вызвать недовольство русского общества, не соответствовало его интересам. Думается, что, осмысляя опыт этих контактов, правящие круги Речи Посполитой должны были прийти к выводу, что поддержка претендента на русский трон — не самый надежный путь к достижению главных целей восточной политики Польско-Литовского государства. Представляется, что это было принято во внимание, когда позднее стал решаться вопрос об отношению к Лжедмитрию II.

Для планов на будущее у того круга лиц, который направлял внешнюю политику Речи Посполитой, имели значение некоторые неофициальные контакты времени правления Лжедмитрия I. Главным источником сведений об этих контактах является сообщение гетмана Жолкевского в его «Записках». Гетман записал, что приехавший с официальным поручением от Лжедмитрия I к королю гонец Безобразов на тайной встрече с А. Госевским от имени Шуйских и Голицыных выразил сожаление, что король возвел на русский трон «подлого» человека. Они жаловались на его «тиранство», разврат, пристрастие к роскоши. Наиболее важным было сообщение, что они намерены его низложить, чтобы на трон мог взойти сын Сигизмунда III королевич Владислав[185]. Гонец Иван Безобразов приехал в Краков с просьбой выдать «опасную» грамоту для «великих послов», которых Лжедмитрий I был намерен направить к Сигизмунду III. Соответствующий документ датирован 24 января н. ст. 1606 г.[186] Это позволило уже А. Хиршбергу установить время, когда эти неофициальные контакты имели место[187].

С. М. Соловьев обратил внимание на источник, содержавший важные дополнительные сведения об этих контактах[188]. В конце 1615 г. под Смоленском должны были состояться первые после окончания Смуты крупные переговоры между Россией и Речью Посполитой. В связи с этим для русских представителей на переговорах были подготовлены подробные инструкции о том, какие обвинения следует предъявить представителям Речи Посполитой и как опровергать возможные обвинения с польско-литовской стороны. В частности, предполагалось, что комиссары Речи Посполитой могут утверждать, что бояре «приказывали» о своем желании видеть на русском троне Владислава «с Ываном Безобразовым да с Михаилом Толочановым»[189]. Так выясняется, что кроме Безобразова был и другой гонец, сын боярский из Брянска Михаил Федорович Толочанов, выполнявший подобное поручение. В том же источнике предписывалось опровергать утверждение, что «князь Василей Иванович Шуйской з братьею своею и со многими бояры» «некоторыми польскими и литовскими людми и с московскими людми» передавали свои просьбы королю избавить их от Лжедмитрия и «дать на Московское государство» своего сына Владислава[190]. Таким образом, в качестве посредников выступали не только русские гонцы, но и «польские и литовские люди», и, следовательно, не один, а несколько раз такие предложения представители русской правящей элиты адресовали польскому двору. Мотивы этих действий не представляются ясными, если учесть, что круг людей, обращавшихся к королю, после смерти Лжедмитрия поспешил возвести на русский престол Василия Шуйского. Возможно, играли свою роль опасения перед лицом массового народного движения, которое привело к власти Лжедмитрия I, для его устранения правящая элита могла нуждаться во внешней поддержке. Как бы то ни было, сам факт таких неоднократных обращений говорит о том, что возможность возведения польского принца на русский трон по крайней мере серьезно обсуждалась.

Этот эпизод имел важное значение для планов восточной политики Речи Посполитой на будущее. Как будто открывался более прямой и непосредственный путь подчинения России польско-литовскому политическому влиянию, а неоднократные обращения русских высокопоставленных лиц должны были убеждать в его реальности.

Сложности, возникшие к весне 1606 г. в отношениях между Лжедмитрием I и правящими кругами Речи Посполитой, не должны заслонять того бесспорного факта, что с воцарением Лжедмитрия произошли важные и, с точки зрения правящих кругов Речи Посполитой, благоприятные перемены. Как уже отмечалось, жители Речи Посполитой получили возможность свободно посещать русскую территорию, многие из них были приняты на службу при дворе. Перспективы выглядели еще более благоприятными. Лжедмитрий I подтвердил данное им в Речи Посполитой обещание жениться на дочери сандомирского воеводы Юрия Мнишка Марине. Вместе с Мариной на царскую свадьбу направилась большая группа шляхтичей, часть которых несомненно рассчитывала сделать карьеру в России. Эти шляхтичи могли рассчитывать не только на придворные назначения в окружении Лжедмитрия, но и на получение выгодных должностей в тех обширных земельных владениях, которые Самозванец обещал выделить жене и тестю. Возможности для воздействия польско-литовского общества на русское тем самым расширились бы, и, с точки зрения польско-литовской политической элиты, это должно было привести к утверждению пропольской ориентации в русском обществе.

Перспективы эти, однако, были сведены на нет после свержения и убийства Лжедмитрия I в мае 1606 г. Низложение Самозванца было результатом совпадения целого ряда неблагоприятных для него обстоятельств, но, несомненно, успеху переворота способствовали раздражение и негодование, которые вызывало пренебрежение к местным обычаям и традициям, которое, подчас демонстративно, проявляли и сам Лжедмитрий I, и поляки, состоявшие у него на службе, и приехавшие на свадьбу гости. Уже это обстоятельство показывало, что утверждение пропольской культурно-идеологической ориентации в русском обществе даже при благоприятных внешних обстоятельствах не будет легкой задачей.

Как известно, переворот в Москве, приведший к убийству Лжедмитрия I, сопровождался нападениями на поляков, как служивших Самозванцу, так и приехавших на свадьбу. При новом правительстве, пришедшем к власти после восстания, находившиеся в Москве поляки были арестованы и сосланы в различные города на севере России. Даже прибывшие на царскую свадьбу послы Речи Посполитой М. Олесницкий и А. Госевский оказались фактически под арестом на посольском дворе.

Таким образом, все результаты, достигнутые польско-литовской стороной за время правления Лжедмитрия I, были утрачены, а в отношениях между Россией и Речью Посполитой возникли опасные осложнения.

Арест и ссылка поляков для пришедшей к власти в Москве группировки во главе со вступившим на трон князем Василием Ивановичем Шуйским был шагом, необходимым по внутриполитическим соображениям. Необходимость насильственного низложения сидевшего на троне правителя обосновывалась тем, что Лжедмитрий якобы хотел во время устроенной им потешной игры перебить всех «бояр и больших людей и думных дворян», а этот план должны были привести в исполнение собравшиеся в Москве «литовские люди», между которыми Самозванец потом бы поделил русские земли[191]. Как соучастников злодейских планов Лжедмитрия I их следовало обезвредить и изолировать.

Выгодный по внутриполитическим соображениям, этот шаг привел к целому ряду негативных последствий во внешнеполитической сфере. Он по понятным причинам вызвал в польско-литовском обществе вспышку враждебности и по отношению к новой власти в Москве, и по отношению к участникам переворота, напавшим на поляков. В лице родственников и друзей задержанных в Москве шляхтичей образовался обширный круг достаточно влиятельных лиц, готовых поддержать враждебные меры, направленные против Русского государства, которые могли бы заставить московское правительство освободить задержанных.

Первой реакцией и правящих кругов Польско-Литовского государства, и более широких кругов шляхты на событие, происшедшее в мае 1606 г. в Москве, было беспокойство, не придется ли теперь нести ответственность за поддержку, оказанную Лжедмитрию I, чего и опасались ранее противники вмешательства[192]. Однако это беспокойство сравнительно быстро улеглось, когда выяснилось, что следствием майских событий стала вспышка гражданской войны в России, когда служилые люди южных окраин государства, опасаясь за судьбу прав и привилегий, полученных ими от Лжедмитрия I, подняли восстание против московского правительства, и осенью 1606 г. войска восставших подошли к Москве. В этих условиях правящие круги Польско-Литовского государства закономерно обратились к рассмотрению вопроса о том, как использовать ситуацию, сложившуюся в России, в своих интересах. Некоторые результаты этих размышлений нашли свое отражение в составленной в самом конце 1606 г. королевской инструкции на сеймики. В инструкции подчеркивалось, что польско-литовская сторона верно соблюдала все условия мирного договора с Россией, а русская сторона ответила на это таким «грубым» и «нехристианским» обращением с приехавшими на царскую свадьбу поляками, «о каких ни один век, ни один народ не слышал и не читал». Если шляхта захотела бы мстить за «кривды», нанесенные ее товарищам, то, говорилось в инструкции, король готов ее возглавить «не только для сохранения, но и для увеличения славы и границ Речи Посполитой»[193].

При оценке этого документа следует учитывать особенности внутриполитического положения в Речи Посполитой. В стране серьезно осложнились отношения между королем и правящей группой сенаторов, на поддержку которой он опирался, с одной стороны, и недовольными его правлением магнатами и шляхтой — с другой. Акцент на необходимость борьбы с внешним врагом должен был способствовать консолидации дворянского сословия вокруг особы монарха. Однако, как представляется, само обращение к доводам такого рода было возможно лишь в ситуации, когда сама идея вооруженного вмешательства в русские дела (пока, вероятно, еще в достаточно общей и неопределенной форме) стала обсуждаться в польско-литовском обществе.

Сложившаяся в стране внутриполитическая ситуация не способствовала тому, чтобы планы вмешательства быстро приобрели реальные очертания. Попытки погасить конфликт не удались, отношения между правящей группировкой и оппозицией обострялись. Недовольные магнаты и шляхта отказали королю в повиновении. 5 июля 1607 г. произошло настоящее сражение между сторонниками короля и его противниками. Лишь в следующем, 1608 г. положение в стране настолько стабилизировалось, что стало возможно заняться выработкой конкретного плана действий по отношению к восточному соседу.

Однако и в то время, когда внутриполитическая ситуация не давала возможности предпринимать активные действия в сфере внешней политики, правящие круги Речи Посполитой продолжали внимательно следить за положением дел в России, а поступавшая оттуда информация использовалась для выработки будущих планов восточной политики.

Первые важные сведения принесло русское посольство во главе с князем Григорием Константиновичем Волконским и дьяком Андреем Ивановым, которое новый царь Василий Шуйский направил в Речь Посполитую с официальным сообщением о низложении Лжедмитрия I. Если официально посольство обвиняло короля и сенаторов в поддержке Самозванца, а поляков, приехавших в Москву, в насилиях над русскими людьми, то в неофициальной обстановке в январе 1607 г. сам глава посольства заявил, что многие бояре в Москве недовольны новым царем и хотели бы видеть на русском троне короля Сигизмунда или его сына[194]. Это сообщение показывало, что пропольские настроения в верхах русского общества, проявившиеся в правление Лжедмитрия I, отнюдь не исчезли с приходом к власти Василия Шуйского.

Для короля и его советников особое значение должны были иметь сообщения от задержанных в Москве послов Речи Посполитой. Наиболее значительным в кругу этих текстов следует признать подробное донесение Сигизмунду III главного из задержанных в Москве послов М. Олесницкого от 8 августа н. ст. 1607 г. Донесение содержало не только подробное описание событий, происходивших в России летом-осенью 1607 г., но также ряд важных оценок и предложений.

Посол прежде всего подробно сообщал о резком ослаблении военных сил Русского государства в результате междоусобной войны. Война, писал он, продолжается с «великим кровопролитием, убытком и опустошением страны»[195]. В междоусобной войне русские войска понесли большие потери, большая часть опытных военачальников погибла во время военных действий, и в войске Шуйского больше не осталось хороших воевод. В связи с этим посол писал о низком качестве конницы и о том, что пехота состоит в своей большей части из необученных мобилизованных на войну крестьян[196]. В своих сообщениях и оценках посол был не одинок. Аналогичные высказывания можно обнаружить и в письме, отправленном кем-то из членов посольства одному из Радзивиллов[197]. Неизвестный автор также писал о больших потерях русского войска, о призыве на военную службу необученных крестьян, «которые недостойны носить оружие», об отсутствии у конников хороших лошадей.

К особым доказательствам военной слабости Русского государства прибег и входивший в состав посольства шляхтич Павел Пальчовский. Свои взгляды он обнародовал в брошюре, напечатанной в 1609 г. в Вильне. Знакомство с этой брошюрой показывает, что созданию представления о слабости Русского государства содействовала правительственная пропаганда, изображавшая восстание Болотникова как выступление против власти беглых крестьян и холопов. Отнесшийся с доверием к этим утверждениям Пальчовский пришел к выводу, что нельзя считать сильным государство, которое не в состоянии справиться с крестьянским восстанием[198].

К этой общей оценке плачевного состояния русской армии добавлялся ряд конкретных сведений, представлявших для правительства Речи Посполитой уже чисто практический интерес. Так, М. Олесницкий сообщал о том, что для того, чтобы подавить восстание Болотникова, Шуйский вывел войска из западных уездов, так что «нет никакой стражи на всей границе» с Речью Посполитой[199]. Эти сообщения находили подтверждение в донесениях из пограничных городов. Так, оршанский староста А. Сапега докладывал, что почти весь гарнизон Смоленска отправлен на войну, так что «теперь только полтораста стрельцов в замке», да и те преклонного возраста, и поэтому их не могли выслать в действующую армию[200].

Поступавшие сообщения содержали также ряд важных сведений о настроениях населения на тех территориях, которые не перешли на сторону восставших и продолжали признавать своим правителем Василия Шуйского. Разные информаторы сообщали о непопулярности и непрочности положения этого правителя. Так, Александр Госевский писал в марте 1607 г., что «между государем и боярами в городе (т. е. в Москве. — Б. Ф.) большое несогласие»[201]. Позднее М. Олесницкий писал, что летом 1607 г. царь Василий с большим беспокойством выехал на войну, боясь, как бы в его отсутствие в Москве не произошел переворот. Эти опасения, по мнению посла, были вполне обоснованными, так как много таких людей, «что не желают ему долгого правления над собой и вовсе не хотят, чтобы он остался на этом государстве»[202]. Эти сообщения послов характеризовали настроения в столице Русского государства, но о непопулярности Шуйского говорили и сообщения с мест. Так, А. Сапега докладывал о разговорах смоленских купцов, которые «этого Шуйского иметь своим государем не хотят, говоря, что изменой сел на государстве»[203].

Особенно важное значение для правящих кругов Речи Посполитой имели сообщения о том, что в русском обществе есть люди, которые хотели бы видеть на царском троне польского короля. Так, уже А. Госевский в марте 1607 г. писал, что в Москве много «расположенных к королю его милости, пану нашему, желают его иметь своим государем»[204]. В августе 1607 г. М. Олесницкий еще более определенно писал, что в Москве многие не только «подлые», но и «очень видные» люди говорили послам о своем желании быть под властью одного государя — польского короля. Посол объяснял это тем, что «по вкусу им вольность наша и очень надоела неволя, как была при Борисе и теперь при Шуйском»[205]. И эта, может быть, наиболее важная для правительства Речи Посполитой информация также находила определенное подтверждение в сообщениях с мест. Так, А. Сапега сообщал королю, что смоленские купцы говорят, что «если бы хоть самое малое войско пришло, тогда бы здесь все, как Смоленск, так и все окрестности смоленские, вашей королевской милости подчинились»[206].

В посольских донесениях о русских сторонниках Владислава говорилось в довольно общей, неопределенной форме, но этот пробел восполняют данные других источников. Так, в материалах для переговоров 1615 г. русским послам предлагалось выступить с опровержением, если Александр Госевский будет говорить, что «по Ростригине убивстве был он наодине у князя Дмитрея Шуйского и о том князю Дмитрею говорил, чтоб тот попаметовал, что х королю приказывали, и князь Дмитреи того сам не запирался»[207]. Из этого свидетельства, которое, как увидим далее, совсем не случайно следовало опровергать, видно, что польские дипломаты в Москве не были пассивны, а пытались найти контакты с возможными сторонниками Владислава. Правда, представляется странным, что Госевский обратился к Дмитрию Шуйскому, который в последнюю очередь должен был быть заинтересован в низложении царя Василия. Однако иной, более ранний источник показывает, что имя Дмитрия Шуйского было названо здесь не случайно. В написанном в начале 1610 г. письме посольского дворянина С. Домарадского Ивану Безобразову польский дипломат напоминал своему корреспонденту, что тот после убийства Лжедмитрия говорил об избрании Владислава с Александром Госевским (Домарадский присутствовал на встрече) «именем многих бояр, меновите именем Дымитра Шуйского и братьи его и мнокгих бояр и Князев Галичынов»[208]. Что бы ни стояло за этим обращением, оно убеждало короля Сигизмунда в том, что в верхних слоях русского общества есть сторонники возведения на русский трон польского кандидата.

Вслед за сообщениями и оценками следовали рекомендации. М. Олесницкий в своем донесении прямо указывал, что сейчас самая благоприятная ситуация для того, чтобы отобрать у России спорные пограничные области[209]. Того же мнения был и неизвестный автор записки, посланной одному из Радзивиллов, полагавший даже, что для достижения такой цели достаточно было бы самостоятельного выступления литовских магнатов[210]. М. Олесницкий полагал также, что сложившаяся ситуация дает возможность не только вернуть спорные территории, но и «всем государством завладеть»[211]. Так как при этом говорилось о желании русских людей избавиться от власти «тирана»-Шуйского и приобрести какие-то «вольности», то, вероятно, посол имел в виду осуществление плана «неравноправной унии».

Все эти сообщения, как показывает анализ их содержания, могли только укрепить короля и его советников в их решении вмешаться в русские дела, как только для этого сложится благоприятная ситуация. Тем более что сдача Тулы войскам Василия Шуйского в октябре 1607 г. вовсе не положила конец гражданской войне в России. Ее новая, еще более сильная вспышка началась с появлением в Северской земле нового Самозванца, Лжедмитрия II.

В отечественной исторической литературе советского времени появление Лжедмитрия II рассматривалось как начало нового этапа вмешательства Речи Посполитой в русские дела. Лжедмитрия II с самого момента его появления сопровождало польско-литовское войско, выступавшее в качестве орудия правящих кругов Речи Посполитой. В польской и русской дореволюционной историографии такое представление о событиях никогда не разделялось, в последнее время оно поставлено под сомнение и в отечественной исторической литературе.

Следует признать, что Лжедмитрия II едва ли не с момента его появления действительно сопровождало польско-литовское войско, размеры которого постепенно увеличивались и которое играло все большую роль в лагере приверженцев Самозванца.

Этот факт хорошо документирован разнообразными источниками. Уже в момент появления Лжедмитрия II летом 1607 г. в Стародубе здесь находился отряд во главе с ротмистром М. Меховецким[212]. Вскоре там появились и отряды мозырскою хорунжия Й. Будилы и М. Харлинского[213]. Осенью 1607 г. за ними последовал ряд других ротмистров со своими отрядами[214]. Уже в то время наряду с простыми ротмистрами в лагере Самозванца стали появляться люди, принадлежавшие к верхним слоям дворянского сословия Речи Посполитой. Так, к нему прибыл со своим отрядом из Киевского воеводства кн. Адам Вишневецкий[215]. Особенно большое войско собрал другой представитель дворянской верхушки из восточных областей Речи Посполитой кн. Роман Ружинский, заложивший свои имения, чтобы иметь деньги для набора войска[216]. Он пришел в лагерь Лжедмитрия II под Кромами в марте 1608 г. с большим 4-тысячным отрядом и стал «гетманом» — главой польско-литовского войска Лжедмитрия[217]. После того как армия Самозванца, разбив войска Василия Шуйского под Волховом, подошла к столице и летом 1608 г. стала лагерем в подмосковном селе Тушине, здесь появился еще целый ряд ротмистров со своими отрядами[218].

«Такая это была счастливая война, что редко (проходила) четверть года и редко месяц, чтобы тысяча или по крайней мере несколько сотен людей из Польши не пришли», — писал в своих записках один из офицеров польско-литовского войска в Тушине М. Мархоцкий[219]. Особенно крупный отряд привел с собой усвяцкий староста Ян Петр Сапега[220]. Эти отряды шли уже к Москве самой короткой западной дорогой мимо Смоленска, остававшегося верным царю Василию.

Сохранившийся «Regestr wojska polskiego, które jest przy caru na Moskwie»[221] позволяет судить о размерах польско-литовского войска в тушинском лагере к началу 1610 г. Общая численность этого войска, разделявшегося на 10 полков разной численности, составляла десять с половиной тысяч человек, в подавляющей части (на 90 %) конных воинов. Таким образом, к началу 1609 г. в самом центре России в непосредственной близости от ее столицы разместилась целая польско-литовская армия.

Однако появление этих войск на русской территории не было результатом целенаправленной акции правящих кругов Речи Посполитой, а явилось стихийным следствием некоторых социальных процессов, развивавшихся на территории этого государства во второй половине XVI — начале XVII в. Так как в отличие от Русского государства в Речи Посполитой государственная власть никак не регулировала оборот землей, то здесь не было никаких препятствий для процесса образования магнатских латифундий, особенно интенсивного в восточных областях страны, где в руках узкого круга знатных вельмож к 20–30-м гг. XVII в. сосредоточилось от 70 до 90 % земельного фонда[222]. Обратной стороной этого процесса было обезземеливание других слоев дворянского сословия, достаточно многочисленных, достигавших, по имеющимся подсчетам, до 2,3–2,5 % от общей численности населения в восточных областях страны[223]. Для этих слоев все более жизненной проблемой становилось добывание средств для поддержания своего социального статуса. При этом возможности добывания средств службой в государственном аппарате, размеры которого с 70-х гг. XVI в. не менялись, или службой в регулярной армии, очень небольшой по своим размерам, были ограниченными. Отсюда широкое распространение практики наемной военной службы за пределами страны. «Долгая война» Османской империи с Габсбургами открыла для такой службы широкие возможности. Когда в 1606 г. эта война закончилась, с началом острого внутриполитического кризиса открылись возможности для военной службы в самой стране — король, его сторонники и противники активно набирали вооруженные отряды для борьбы друг с другом. Однако вернувшиеся в страну наемники снова оказались не у дел, когда летом 1607 г. королевская армия нанесла поражение войскам рокошан. В этих условиях внимание массы оставшихся без дела и средств к существованию вооруженных людей закономерно привлекли обращения из России.

Терпевшее неудачи в борьбе с войсками Василия Шуйского руководство восстания Болотникова летом 1607 г. предписало воеводам пограничных крепостей послать грамоты «в Литовские городы» к «лучшим паном», чтобы те, «собравшыся с великим войском с литовскими людми», шли на помощь восставшим против сидящих в Москве «изменников»[224]. Сразу после появления в Стародубе нового Самозванца в Речь Посполитую стали посылать грамоты, адресованные «ротмистрам земли литовской и товарищам их». Лжедмитрий II призывал их идти к нему на помощь, обещая платить жалование в 2–3 раза большее, чем то, на которое они могли бы рассчитывать в Речи Посполитой[225]. В ответ на эти обращения поток наемников хлынул на русскую территорию. Политические пристрастия, разделявшие шляхтичей во время «рокоша», были забыты. По компетентному свидетельству М. Мархоцкого, в полк князя Романа Ружинского охотно вступали и те, кто сражался на стороне короля, и участники «рокоша»[226]. Этот поток захватил с собой не только отряды, набранные участниками недавней войны, но и часть не получавших жалования войск Речи Посполитой. Так, известно, что с кн. Ружинским ушло в Россию 700 гусар из армии, защищавшей южные границы страны от нападений татар[227], а значительную часть полка Яна Петра Сапеги составляли солдаты армии, воевавшей в Ливонии против шведов, которые, не получая жалования, покинули театр военных действий и стали лагерем в районе Бреста[228]. При оценке всех этих действий следует принять во внимание, что для значительных групп шляхты из южных областей Речи Посполитой со второй половины XVI в. было достаточно обычным делом участие в походах в Молдавию, которые организовывали польские магнаты, чтобы посадить на господарский трон своих ставленников, часто тоже самозванцев. Для таких людей поход в Россию был продолжением их прежних занятий.

Знакомство с письмами ряда руководящих политиков Речи Посполитой весны-лета 1608 г. показывает, что они с беспокойством наблюдали за этим стихийным движением вооруженных отрядов на русскую территорию, опасаясь неблагоприятных для Речи Посполитой последствий в случае победы Василия Шуйского в гражданской войне[229]. Известный исследователь русско-польских отношений времени Смуты А. Хиршберг полагал, что усвяцкий староста Ян Петр Сапега, двоюродный брат литовского канцлера Льва Сапеги, направился в тушинский лагерь по поручению короля, чтобы постараться влиять на деятельность польско-литовского войска в этом лагере в направлении, благоприятном для королевских интересов, а канцлер был связующим звеном между ним и королем[230]. Однако, как выяснилось, виленский епископ Бенедикт Война по просьбе канцлера специально отговаривал Яна Петра от намерения направиться в Россию[231]. Вряд ли это было бы возможно, если бы усвяцкий староста направлялся в Россию по поручению короля. События последующего времени, как будет видно из дальнейшего, также ясно свидетельствуют, что никакой близкой связи между двоюродными братьями не было, а в своих действиях Ян Петр Сапега руководствовался в первую очередь личными интересами и интересами войска, которым он командовал, а не интересами короля или Речи Посполитой.

Поскольку формирование польско-литовского войска в России не было результатом какой-либо целенаправленной акции, а представляло собой стихийный процесс, то и само возникшее в результате этого войско представляло собой довольно непрочное объединение ряда полков, которые подчинялись командующему — князю Ружинскому, — лишь когда находили это выгодным для себя. Единственной прочной связью между ними было наличие общих интересов.

В отличие от правящих кругов Речи Посполитой и политически активной части шляхты, у солдат, входивших в состав отдельных полков, и их начальников не было каких-либо планов, связанных с Россией. Характерно, что никто из полковников не добивался от Лжедмитрия II получения земельных пожалований на русской территории. Россия была для них тем местом, где можно было добыть средства для достойной своего социального положения жизни в Речи Посполитой[232]. Эти средства должны были принести военная добыча и жалование, которое обязался выплачивать Самозванец своему наемному войску.

Первоначально войско довольствовалось получением корма и долговыми расписками, рассчитывая на то, что в скором времени после победы над войсками Шуйского ему будет передана находящаяся в Москве царская казна[233]. Уже после битвы под Волховом Лжедмитрий II был вынужден обложить подчиненные ему земли налогом на содержание наемного войска, но эта дань была невелика и пожеланий войска не удовлетворила[234]. Когда русской столицей овладеть не удалось и войско стало размещаться на зимовку, подчиненные Лжедмитрию II земли были поделены на «приставства», откуда везли продовольствие для польских отрядов. По сообщению М. Мархоцкого, привозили все, «чего только душа хотела», «приходило на одну роту по тысяче и по полутора тысяч возов»[235]. Поскольку находившаяся в Москве царская казна так и не попала в руки Лжедмитрия II, снова очень остро встал вопрос о выплате жалования по выданным распискам. Польско-литовское войско не было единственной опорой Лжедмитрия II. С самого начала Самозванца дружно поддержали служилые люди Северской земли, летом 1608 г. за ними последовали служилые люди и посады многих уездов северо-запада России и Поволжья, которые поддерживали Лжедмитрия II до самой его смерти, затем к ним присоединилась значительная часть населения Замосковного края[236]. Однако служилые люди не могли, в отличие от польско-литовского войска, постоянно находиться в подмосковном лагере, поэтому отряды наемников обладали большими возможностями для давления на монарха. К этому следует добавить, что их требования могли встретить поддержку другой важной составной части военных сил Лжедмитрия II — казацких отрядов, также заинтересованных в исправном получении жалования и кормов, а казаков в подмосковном лагере также было немало. Согласно уже упомянутому реестру, здесь находилось 5.000 казаков, которыми командовал Александр Лисовский, 4.000 казаков находилось под командованием главы Казачьего приказа Ивана Заруцкого, имелся и ряд более мелких отрядов[237]. Важно, что составители реестра причислили эти казацкие отряды к составу «польского войска», вероятно, исходя из отмеченной выше общности интересов.

Как бы то ни было, зимой 1608/1609 г. польско-литовское войско добилось от Лжедмитрия II наложения на подчиненные ему земли поборов для выплаты ему жалования. По свидетельству М. Мархоцкого, с этой целью была установлена дань с «земли» (80 руб. с сохи) и «с товаров», а кроме того, особый налог — «поносовщина», уплачивавшийся с головы. Войско взяло под свой контроль приказы, находившиеся в подмосковном лагере, откуда по его требованию на места были разосланы распоряжения о выплате установленных налогов, их повезли туда польские офицеры[238]. Уже сам по себе сбор корма и поборов для выплаты жалования войску стал большим бедствием для разоренной длившейся уже несколько лет войной страны, но положение усугублялось тем, что наемники, в чьих планах на будущее Россия не занимала никакого места и которым было совершенно безразлично, что будет с населением того или иного уезда после выплаты жалования, выбивали корма и средства из этого населения всеми возможными способами. Сам сбор кормов сопровождался грабежом и актами насилия. Служивший Лжедмитрию II немецкий офицер Конрад Буссов писал, что в Ярославле, несмотря на выплату дани и выдачу кормов, «поляки все равно этим не удовольствовались, совершали большие насилия над купцами в лавках, над простыми жителями на улицах, над боярами в их домах и дворах, покупали в лавках без денег все, что только им попадалось на глаза»[239].

Помимо высланных войском сборщиков дани на территории Замосковного края действовали многочисленные отряды «загонных людей», которые угоняли скот, увозили «молоченой хлеб», сжигали крестьянские дворы и убивали крестьян[240]. Значительную часть этих отрядов составляли «пахолки» — слуги, которых высылали из войска для сбора продовольствия. Весной 1609 г. большая группа таких слуг решила не возвращаться в подмосковный лагерь, а добывать самостоятельно средства к жизни на русских землях, выбрав своих «полковников». Против них пришлось высылать войска[241].

Ответом на все эти действия стали восстания, постепенно охватывавшие все более широкие территории Замосковного края[242]. В сознании русского общества формировалось представление о пришедших из Речи Посполитой солдатах как насильниках и грабителях.

Для правящих кругов Речи Посполитой было существенно, что приход польско-литовских войск на русскую территорию способствовал новой вспышке гражданской войны в России. Страна снова раскололась на два враждебных лагеря, взаимно истощавших друг друга. Очевидно, что Русское государство в военном отношении стало еще более слабым, чем летом 1607 г., что создавало благоприятные условия для интервенции. Присутствие польско-литовского войска в самом центре России также воспринималось как факт, скорее благоприятный для планов руководящих кругов Речи Посполитой. Так как было очевидно, что свою будущую жизнь наемники связывали с Речью Посполитой, то были хорошие шансы на то, что в нужный момент это войско удастся привлечь на сторону короля[243].

Существенным было то, что в Речь Посполитую продолжали поступать сведения о том, что в русском обществе по-прежнему есть сторонники возведения польского кандидата на русский трон. Так, вармийский епископ Ш. Рудницкий в конце 1608 г. получил сообщение, что «Москва, не удовлетворяясь ни Шуйским, ни ложным Дмитрием, желает, чтобы король его милость изволил их принять, а не изменника им государем давать»[244]. Очень важные сведения привезло посольство, которое в ноябре 1607 — июле 1608 г. вело в Москве переговоры о заключении перемирия между Россией и Речью Посполитой. Как вспоминал позднее в своих записках гетман Станислав Жолкевский, во время переговоров русские бояре (называли в связи с этим даже имя родного брата царя, князя Дмитрия Шуйского) предлагали, что добьются добровольного ухода царя Василия, если король даст им на государство своего сына. В этом они видели единственный путь к прекращению Смуты. Позднее аналогичные сведения поступили от поляков, освобожденных по договору о перемирии[245]. Как узнаем из письма С. Домарадского И. Безобразову, тот вместе с «мнокгими боярскими сыны» посетил А. Госевского на его пути из Москвы в Речь Посполитую, и там они «крестным целованьем вси прыговорили» не иметь «иншого господара прочь короля пана нашого»[246]. Эти сообщения могли создавать и создавали у короля и его советников представление, что, возможно, удастся добиться подчинения России политическому влиянию Речи Посполитой в основном мирными средствами путем соглашения с пропольской партией в русском обществе.

Вопрос об отношениях с Россией серьезно рассматривался на конвокации сената, собранной в мае 1608 г., чтобы стабилизировать положение в стране по окончании «рокоша». Поводом для обращения к обсуждению этого вопроса стал приезд к королю посланцев от Лжедмитрия II с просьбами о помощи[247]. Что касается посланцев, то относительно их было принято решение их выслушать, но затем задержать до выяснения положения дел в России. Гораздо большее, можно сказать принципиальное, значение имело другое принятое на собрании решение — «не признавать ни Шуйскому, ни Дмитрию царства Московского»[248]. Решение это, принятое в условиях, когда один из претендентов на русский трон искал в Речи Посполитой поддержки и помощи, ясно показывает, что правящие круги Польско-Литовского государства теперь уже не удовлетворялись возможностью возвести на русский трон дружественного правителя, а намеревались сами вмешаться в решение вопроса о судьбе «Московского царства». Неслучайно в составленном примерно в то же время проекте условий, на которых король мог бы вернуть свое расположение одному из предводителей «рокоша», краковскому воеводе Миколаю Зебжидовскому, был помещен пункт, предусматривавший обязательство воеводы выставить большой военный отряд для похода в Россию[249].

Правда, как уже отмечалось выше, Сигизмунд III осенью 1607 г. направил в Москву посольство, которое 28 июля 1608 г. подписало соглашение о перемирии сроком на четыре года[250], но главной целью заключения соглашения было добиться освобождения задержанных в России поляков и послов Речи Посполитой, а связывать этим договором себе руки правящие круги этого государства вовсе не собирались. Их положение было облегчено тем, что царь Василий не мог отправить своих послов в Речь Посполитую. Посланный им гонец Абросим Лодыженский был захвачен по дороге и отведен в Тушино[251]. Договор не был ратифицирован Сигизмундом III, а затем в инструкции на сеймики от 3 ноября 1608 г. король открыто заявил, что считает это соглашение утратившим силу[252].

Следуя решениям, принятым на конвокации, Сигизмунд III упорно отказывался вступать в какие-либо официальные контакты с Лжедмитрием II, правильно понимая, что это означало бы косвенное признание его прав на русский трон. Все попытки Самозванца добиться соглашения с королем оказались безрезультатными[253].

В конце 1608 г. о своем намерении начать войну с Россией король поставил в известность и командующего коронной армией гетмана Жолкевского, и папского нунция[254]. Как уже отмечалось выше, вопрос об отношениях с Россией король вынес на обсуждение шляхты перед созывом сейма, который должен был собраться в начале 1609 г.

Королевская инструкция представляла собой довольно сложный по характеру документ. Обсуждение вопроса об отношениях с Россией начиналось с припоминания о судьбе задержанных в России граждан Речи Посполитой и об усилиях, которые предпринимались для их освобождения. Заключенное соглашение гарантировало их возвращение на родину, но оно перестало действовать из-за самовольных действий польских тушинцев. Поэтому король просил совета, как добиться освобождения тех поляков, которые еще остаются в России. В связи с этим в инструкции говорилось о слабости Русского государства и о благоприятных условиях для того, чтобы вернуть земли, утраченные Великим княжеством Литовским в войнах ХV–ХVІ вв. Следует согласиться с польским исследователем В. Поляком, что, привлекая в таком контексте внимание к судьбе задержанных в России поляков, король подсказывал читателям мысль о том, что теперь освободить задержанных можно только с помощью войны[255].

Вместе с тем очевидно, что в инструкции им не ставился прямо вопрос о войне с Россией и не предлагалось вотировать налоги на ведение такой войны. Цель составителей документа, очевидно, состояла в том, чтобы выяснить отношение шляхты к возможным планам такого рода.

С. Жолкевский в своих записках, сообщив читателю, как он узнал о планах войны с Россией, отметил, что «наступили потом сеймики, на которых по всей Короне одобрена была эта экспедиция в Россию»[256]. Упоминание об одной Короне было неслучайным, так как ряд литовских сеймиков выступил за сохранение мира с Россией. Не так однозначно было и положение в Короне, но все же здесь с одобрением активной политики по отношению к России («akcjej moskiewskiej») выступили сеймики ряда авторитетных воеводств: Краковского, Сандомирского, Серадзского[257]. Решения сеймика Серадзского воеводства представляют особый интерес, так как содержат сведения о том, как шляхта представляла себе методы действий и конечные цели восточной политики Речи Посполитой. В решении указывалось: «А если бы с помощью божьей Московская земля, либо с помощью сабли, либо добровольно подчинившись, перешла под власть его королевской милости, то чтобы была соединена с Короной и Великим княжеством Литовским на вечные времена»[258].

Текст решений серадзского сеймика представляет интерес сразу в нескольких отношениях. Во-первых, он показывает, как представляла себе шляхта цели «московской акции»: речь шла не только о возвращении утраченных территорий (о чем говорилось в королевской инструкции), но и о вовлечении всего Русского государства тем или иным образом в политическую систему Речи Посполитой. Во-вторых, надеясь (по-видимому, как и король со своими советниками), что это может произойти добровольно, шляхта совсем не исключала и того, что подчинение русского общества власти польского короля произойдет благодаря применению военной силы (с помощью «сабли»),

В связи с этим заслуживают внимания некоторые характерные черты пропагандистской кампании, развернутой при содействии двора в поддержку планов войны, на которые обратили внимание такие исследователи, как В. Чаплиньский и Я. Мацишевский. Как отметил последний, черты эти наиболее выразительно выступали в сочинениях поляков, недавно вернувшихся на родину после длительного пребывания под арестом в России. Так, Себастьян Петрици, говоря в ряде сочинений о слабости России, разоренной гражданской войной, выражал надежду, «Jżby Moskwa przewiniona w słusznych pętach była wodzona»[259] (т. e. «чтобы виновную Москву водили в справедливо наложенных на нее оковах». — Б. Ф.).

Особый интерес исследователей справедливо привлекло уже упоминавшееся выше сочинение Павла Пальчовского «Kolęda moskiewska», изданное в начале 1609 г.[260]. В этом сочинении автор выступил с проектом завоевания России и превращения ее в колонию Речи Посполитой подобно заморским владениям Испании и Португалии. Таким образом многочисленная мелкая шляхта могла бы избежать грозящей ей перспективы разорения, получив новые земли на территории России[261]. Главные центры России, такие как Новгород, Псков, Смоленск, Ярославль и некоторые другие, П. Пальчовский предлагал сделать «вольными городами» подобно Гданьску — они должны были быть заселены колонистами из Речи Посполитой и играть ту же роль, что «колонии», создававшиеся некогда Римской империей, — быть центрами польско-литовской власти в завоеванной стране. Другими центрами этой власти должны были служить пограничные крепости, переданные в староства гражданам Речи Посполитой и хорошо снабженные гарнизонами и оружием. Остальные земли следовало раздать в качестве ленных владений как гражданам Речи Посполитой, так и местным жителям, которых можно было допустить к «правам и вольностям», но одновременно надлежало следить, чтобы ни один из них не был более сильным, чем другие[262]. Таким образом, хотя местные дворяне могли рассчитывать на сохранение в своих руках части земельного фонда и даже на приобретение «прав и вольностей» польско-литовской шляхты (или их части), ясно, что главные, господствующие позиции в России после ее завоевания принадлежали бы выходцам из Речи Посполитой.

Разумеется, было бы неправильно характеризовать сочинение П. Пальчовского как выражение отношения всего дворянского сословия Речи Посполитой к России, но оно, безусловно, свидетельствует о появлении новых тенденций в общественно-политической мысли польско-литовского дворянства. Если ранее речь шла о попытках поисков соглашения с русским обществом (даже через голову его правителей — «тиранов»), о попытках привлечь его на свою сторону с помощью предоставления «прав и вольностей», то теперь, хотя этот мотив и не утрачивал полностью своего значения, речь шла о том, чтобы принудить русское общество принять выгодные для правящего класса Речи Посполитой решения, использовав для этого военную силу.

Высказывания П. Пальчовского заслуживают внимания и потому, что их нельзя рассматривать как одинокий изолированный факт. Так, сопоставление России как возможной колонии Речи Посполитой с заморскими владениями Испании и Португалии встречается не только у Пальчовского, но и в ряде других текстов, созданных в годы Смуты[263]. В. Чаплиньский обнаружил явные следы воздействия предложений Пальчовского в выступлениях сенаторов и шляхетских послов на сейме 1611 г.[264] Тот же исследователь привел ряд веских соображений в пользу того, что появление сочинения Пальчовского было инспирировано двором, который и дал средства на его издание[265]. Очевидно, изложенный в брошюре образ мыслей был не чужд королю и его окружению.

На собравшемся сейме вопрос об отношениях с Россией обсуждался 19–21 января 1609 г. на заседаниях верхней палаты — сената. Как позднее отмечал в своих записках участник этих совещаний гетман Станислав Жолкевский, все сенаторы за исключением трех или четырех высказались за то, чтобы король «этого случая не оставил»[266]. Сохранившиеся записи выступлений сенаторов подтверждают правильность оценки гетмана[267]. Особого внимания заслуживает выступление литовского канцлера Льва Сапеги, который не только призывал добиться возвращения утраченных территорий, но и доказывал, что не имеют законных прав на русский трон ни Василий Шуйский, убивший «истинного наследника» (т. е. Лжедмитрия I), ни Лжедмитрий II — Самозванец[268]. Эта деталь еще раз показывает, что целью похода было не только возвращение Смоленщины и Северской земли, но и подчинение всего Русского государства.

Как бы то ни было, согласие сената на поход в Россию Сигизмундом III было получено. Наряду с сенатом в состав сейма входила нижняя палата — посольская изба, состоявшая из послов, избранных на дворянских собраниях округов. Вопрос об отношениях с Россией на заседаниях в посольской избе не обсуждался. Однако, на что обратил внимание в своих записках Жолкевский[269], шляхетские послы одобрили конституцию «Żołnierze, wyjęci od sądów», согласно которой лица, отправляющиеся на военную службу, получали отсрочку при рассмотрении их судебных дел[270]. Такое поведение посольской избы дало основания краковскому епископу Петру Тылицкому утверждать, что послы, хотя и не высказались прямо, «молчаливым согласием» одобрили королевские планы[271].

Правда, поскольку в посольской избе планы войны с Россией не обсуждались, никакого решения о войне высший орган власти в Речи Посполитой не принял. Соответственно не были вотированы и средства на содержание необходимой для войны армии. Сейм принял решение о выплате только одного побора, предназначенного на ведение войны со шведами в Ливонии[272]. Однако следует отметить, что король, обращаясь к сеймикам, не ставил вопроса о принятии сеймом решения о войне и выделении средств на снаряжение армии. О причинах такого поведения Сигизмунда III речь пойдет в дальнейшем. Здесь хотелось бы еще раз отметить, что король желал выяснить отношение сенаторов и шляхты к планам войны с Россией, и результаты такого зондажа оказались вполне благоприятными. Тем самым был сделан еще один важный шаг к принятию окончательного решения о войне.

В мае 1609 г. король нашел положение настолько благоприятным, чтобы открыто заявить о своих намерениях. Тогда был обнародован «Универсал относительно отъезда короля»[273]. Свой отъезд из столицы — Кракова — Сигизмунд III объяснял необходимостью вмешаться в «московские смуты» («zamieszki moskiewskie»), чтобы защитить интересы Речи Посполитой. Эти действия, заявлял король, он предпринял «с согласия всего сената на сейме Речи Посполитой».

Вскоре в связи с планами короля в отношении России возникли осложнения, побудившие Сигизмунда III к новым заявлениям о целях его восточной политики. Поводом для возникновения осложнений послужило, как представляется, уже упоминавшееся выше выступление литовского канцлера Льва Сапеги на сейме 1609 г. В этом выступлении Лев Сапега подчеркивал, что в отличие от Лжедмитрия II и Шуйского Сигизмунд III имеет все законные права на русский трон как близкий родственник угасшей династии[274]. Сенаторы выступали в присутствии большого количества шляхетских послов, поэтому такие высказывания должны были стать достаточно хорошо известны. В их свете получалось, что Сигизмунд III начинает войну, чтобы стать наследственным правителем России. Оказывалось, что война должна была вестись для удовлетворения интересов королевской семьи и вдобавок таких интересов, которые явно противоречили интересам шляхты, не заинтересованной в чрезмерном усилении власти монарха. В мае 1609 г. гетман Жолкевский нашел нужным поставить короля в известность, что не только «vulgus hominum», но и многие благородные люди и даже сенаторы выражают недовольство тем, что король ожидает от похода личных выгод, а не приобретений для Речи Посполитой[275]. Получив это и другие подобные сообщения, король посчитал необходимым на пути из Кракова в Вильну, куда он направлялся, чтобы начать приготовления к походу, выступить перед сенаторами и шляхтой, собравшимися в Люблине на заседания Трибунала, со специальным заявлением, которое от его имени зачитал подканцлер коронный Ф. Крыйский[276]. Король публично заверил собравшихся, что он начинает войну не ради своих личных выгод, а ради интересов Речи Посполитой, в частности для расширения ее границ.

Но этого, по-видимому, оказалось недостаточно, так как к этой теме король снова вернулся в инструкции на депутатские сеймики от 25 июля 1609 г.[277] В этом документе снова подчеркивалось, что король выступает в поход не ради личных выгод, а чтобы использовать сложившееся благоприятное положение для возвращения Речи Посполитой Смоленщины и Северской земли. Одновременно король просил сеймики о вотировании дополнительного побора, так как выделенных сеймом средств совершенно недостаточно для достижения этой цели.

То, что в этих заявлениях, которые следовали одно за другим, говорилось только о расширении границ Речи Посполитой на востоке за счет возвращения утраченных областей, вовсе не значит, что короля и круг его советников перестал интересовать вопрос о судьбе всего Русского государства.

В этом плане представляют интерес некоторые особенности пропагандистской кампании, развернутой двором в месяцы, предшествовавшие выступлению короля в поход. Центральным памятником этой кампании по общему мнению исследователей был «Dyskurs słusznej wojny z Moskwą, rationes pro et contra»[278], вышедший из канцелярии одного из ближайших советников Сигизмунда III, подканцлера коронного Феликса Крыйского. Помимо развернутых доказательств того, что не Речь Посполитая, а Россия многократными нарушениями мирного соглашения дала другой стороне все справедливые причины для войны, в брошюре подчеркивалось, что «часть немалая самой Москвы, а между ними людей знатных дают знать, что хотели бы соединения с Короной, желая под властью Его королевской милости успокоения и лучшего порядка управления своего отечества и своего избавления от тиранства и от великого кровопролития». Эти высказывания достаточно ясно показывают, что в кругу сторонников войны, откуда вышло это сочинение, сохранялось представление о том, что значительная часть русского общества (прежде всего знатные люди) готова добровольно подчиниться власти польского короля, чтобы избавиться от власти «тиранов» и добиться прекращения Смуты.

В «Дискурсе» подчеркивалось, что король, как христианский государь, «обязан дать защиту обиженному» и взяться за оружие, «когда сама Москва о том просит». «Когда видишь людей, — говорилось в другом месте, — угнетенных жестоким тиранством, само человеколюбие требует, чтобы им помочь».

Так накануне выступления Сигизмунда III в поход формулировались основные цели его восточной политики. Программа-минимум — возвращение Речи Посполитой утраченных земель на востоке (официально это провозглашалось главной целью похода), и программа-максимум — подчинение Русского государства верховной власти польского короля и его включение в пока не определенных точно формах в политическую систему Речи Посполитой (возможно, в форме «неравноправной унии»), Сигизмунд III и его окружение исходили из того, что Россия ослаблена многолетней гражданской войной, а русское общество, желая установления порядка, готово подчиниться королю. Представлялось вполне возможным, что намеченных целей удастся добиться мирным путем. Ближайшие события должны были показать, насколько реальны планы, построенные на подобных расчетах.


Накануне интервенции

Когда были приняты принципиальные решения о войне, встал вопрос о выработке плана военных действий. Однако для принятия этих, уже конкретных, решений (и прежде всего о выборе главного маршрута движения войск) необходимо было получить информацию о положении дел в России, об отношении разных кругов русского общества к возможной перспективе возведения польского кандидата на русский трон. В первую очередь было важно узнать настроения населения на землях северо-запада России, через которые шел наиболее короткий путь к Москве.

Доставить такие сведения должен был Александр Госевский, направившийся в свое староство — пограничный Велиж. Как стало известно от него самого смоленским воеводам, он получил от короля полномочия вести на рубеже переговоры с властями русских пограничных городов[279]. Такие переговоры должны были дать велижскому старосте представление о положении дел в этом стратегически важном районе. Сложившееся здесь положение облегчило А. Госевскому выполнение поставленной перед ним задачи.

Благодаря появившемуся недавно исследованию И. О. Тюменцева, в настоящее время можно составить достаточно ясное представление об изменениях в положении дворянства на землях, признавших власть тушинского «царя». Критикуя более ранние представления о характере тушинского лагеря, исследователь убедительно показал, что дворянство целого ряда районов Русского государства активно способствовало переходу своих уездов под власть Лжедмитрия II и извлекло из этого немалые выгоды. Правда, традиционное деление дворянства на «чины» в полной мере сохранялось и в тушинском лагере, но характер пополнения этих «чинов» существенно изменился. Большое значение имело то, что верхний слой дворянского сословия — члены «государева двора» — в своей основной массе сохранили верность Василию Шуйскому[280]. Ни один из влиятельных боярских кланов в своем большинстве не перешел на сторону нового «царя»[281].

Тем самым открылись возможности повышения на лестнице социальной иерархии для тех кругов дворянства, которые при сохранении традиционного порядка не могли бы на это рассчитывать. Это прежде всего касалось провинциального дворянства, которое в обычное время не могло рассчитывать на то, чтобы войти в состав «государева двора». По подсчетам И. О. Тюменцева, из среды «городовых» дворян — низшего слоя дворянского сословия — происходила почти половина стольников и стряпчих Лжедмитрия II, из среды «городового» дворянства происходила и большая часть московских и выборных дворян тушинского двора[282]. Получение новых «чинов» сопровождалось получением новых владений как за счет поместий и вотчин знатных приверженцев Василия Шуйского, так и за счет раздачи оказавшихся под властью Лжедмитрия II дворцовых земель. Эти перемены были особенно значимы для дворянских корпораций северо-запада, Поволжья, Северской земли, которые ранее вообще не имели своих представителей в составе «государева двора», а теперь их члены получили доступ даже к думным чинам[283]. Неудивительно, что дворянство этих окраин особенно упорно держалось за Лжедмитрия II. «Чины» давали доступ к власти и управлению, поэтому для бывших городовых дворян стали доступны и посты воевод в подчинившихся власти Лжедмитрия II городах.

Все сказанное в полной мере относится и к северо-западу, что может быть показано на ряде относящихся к этому региону конкретных примеров. Это тем более важно, что положение в этом регионе (в отличие, например, от Замосковного края) не привлекало к себе внимания И. О. Тюменцева. Кроме того, их анализ поможет уточнить наблюдения И. О. Тюменцева, касающиеся изменений в отношениях между дворянством и властью на землях, признавших тушинского «царя».

Так, кн. Леонтий Иванович Шаховской, двадцать лет служивший выборным дворянином по Зубцову, к началу 1610 г. стал «дворянином московским», а три его сына стольниками[284]. К началу 1610 г. стольниками стали и ржевские помещики Федор, Андрей и Павел Тютчевы[285]. Но особенно значительным было возвышение Федора Михайловича Плещеева, сыгравшего большую роль в переходе псковских и новгородских пригородов на сторону Лжедмитрия II. В одном из летописных рассказов о событиях он назван «луцким помещиком» — одним из членов дворянской корпорации Великих Лук, которая вообще не была представлена в составе «государева двора»[286]. В июле 1608 г. он уже носил боярский сан и был наместником и воеводой Великих Лук[287].

Это назначение заслуживает особого внимания. Общей нормой практики управления в Русском государстве ХV–ХVІ вв. было назначение воеводами и наместниками в города людей, не принадлежавших к кругу местных землевладельцев, не связанных с местным дворянским обществом и поэтому более способных отстаивать перед его лицом интересы государственной власти. Назначение Ф. М. Плещеева было существенным отступлением от этой практики. На своем посту Ф. М. Плещеев представлял в большей мере интересы местной дворянской корпорации, а не власти в Тушине. И такое назначение не было единственным. Так, в начале 1610 г. воеводами во Ржеве-Володимировой были кн. Леонтий Иванович Шаховской и Гавриил Юдич Хрипунов[288] — оба местные землевладельцы[289]. Из местнического дела 1627 г. можно узнать, что еще в одном городе того же региона — Торопце — воеводами были Александр Чеглоков, Михаил Обедов, Иван Кафтырев[290], также выходцы из местного дворянства[291]. Практика эта получила такое распространение, что с ней пришлось считаться и после возвращения уездов северо-запада под власть царя Василия. Так, из того же местнического дела мы узнаем, что новым воеводой в Торопец был прислан М. В. Скопиным-Шуйским Иван Афанасьевич Мещерский «по прошенью их, торопчан»[292].

На территории Замосковного края эти важные приобретенные провинциальным дворянством преимущества были во многом обесценены тем, что дворяне не могли в полной мере воспользоваться доходами от своих старых и новых владений, которые во все возрастающих размерах присваивало себе наемное польско-литовское войско царя Дмитрия, а на все это накладывались грабежи отрядов «загонных людей», состоявших из казаков и беглых панских пахолков[293]. В результате к весне 1609 г. обозначился решительный отход дворянства Замосковного края от тушинского лагеря, дворяне этих уездов начинали в массовом порядке отъезжать из лагеря в Тушине[294].

Однако положение на северо-западе заметно отличалось от тех условий, которые сложились на землях вокруг Москвы и на север от нее, где постоянно находилось польско-литовское войско. На территории северо-запада польско-литовских войск практически не было. Из подробного рассказа нескольких летописных повестей о событиях в Пскове в 1608–1610 гг. видно, что после признания здесь власти Самозванца дело ограничилось присылкой воевод из Тушина и конфискацией «казны» псковских гостей[295]. Лишь в 1610 г. под городом появился «Олисовской пан с литовскими людьми и с черкасы»[296]. Лишь в Дорогобуже и Вязьме стояли гарнизоны[297], контролировавшие путь, по которому из Речи Посполитой шла в Тушино военная помощь. У дворянства северо-запада России тем самым не было столь веских причин отступаться от царя Дмитрия, как у дворянства Замосковного края.

Однако общее изменение соотношения сил в пользу лагеря сторонников царя Василия не могло не способствовать ослаблению позиций сторонников тушинского царя и на северо-западе.

Для сторонников царя Дмитрия в этом регионе главной задачей было добиться подчинения Новгорода — главного центра края, продолжавшего оставаться под властью царя Василия. С осени 1608 г. в Старой Русе стали собираться войска для похода на этот город. Сюда прибыл из Тушина отряд во главе с полковником Я. Кернозицким, отряды русских сторонников Лжедмитрия II с северо-запада во главе с Ф. М. Плещеевым и запорожцы полковника Грица[298]. Военачальники организовали блокаду Новгорода, рассчитывая на его скорую сдачу[299]. Однако уже зимой 1608/09 г., когда началось восстание населения Поморья и новгородских пятин против тушинцев, войска Кернозицкого вынуждены были отойти от города к Старой Русе[300]. В мае 1609 г. корпус Кернозицкого, отступавший от Старой Русы под напором русско-шведских войск, посланных из Новгорода М. В. Скопиным, был разбит в сражении у с. Каменки Торопецкого уезда, полковник «не со многими людьми» бежал во Ржеву-Володимирову[301]. Поражение Кернозицкого, ставшее началом перелома в борьбе между двумя лагерями в масштабе всего Русского государства, имело свои последствия и для положения на северо-западе. Уже 18 мая жители Торопца направили шведскому военачальнику Э. Горну, участвовавшему в сражении с Кернозицким, своих представителей, заявивших о возвращении города под власть царя Василия и просивших прислать им военную помощь[302].

Еще одним следствием поражения Кернозицкого стала активизация действий воевод Смоленска — другого крупного центра северо-запада, сохранявшего верность царю Василию. Две сохранившиеся отписки смоленских воевод дают достаточное представление о предпринятых действиях и их результатах[303]. Их отписки подтверждают сообщения «Нового летописца» и шведских источников о переходе Торопца под власть царя Василия. Воеводы Торопца, кн. Федор Шаховской и Тимофей Тарбеев[304], сообщили от имени «торопчан» об их желании «с Смолняны быти в единстве».

В конце мая 1609 г. из Смоленска вышел большой отряд смоленских и брянских дворян во главе с кн. Я. П. Барятинским. Задачей отряда, который должен был идти к Торжку на соединение с войском М. В. Скопина-Шуйского, было также очистить от тушинцев лежавшие на пути похода города. Первой целью похода стали смоленские пригороды Дорогобуж и Вязьма — около Дорогобужа был разбит отряд ротмистра Чижа, а 3 июня «воров и литовских людей побили и знамяна и набаты и языки поймали и Вязму взяли». Вяземские и дорогобужские дети боярские присоединились к смоленской рати. Затем пришел черед еще одного смоленского пригорода — Белой. Местные воеводы кн. Иван Андреевич Хованский и Иван Колычев[305] вместе с «белянами» «добили челом». Кн. И. А. Хованский с отрядом местных дворян присоединился к смоленской рати, И. Колычов был выслан в Смоленск, а оттуда воеводой на Белую был послан смоленский дворянин Андрей Дедевшин. В июле 1609 г. смоленская рать встретилась с войсками М. В. Скопина-Шуйского в Торжке.

Чувствительность нанесенного по сторонникам царя Дмитрия удара была связана не только с тем, что сократился ареал контролировавшейся ими территории. Благодаря действиям смоленской рати оказалась прервана связь между землями на северо-западе и лагерем в Тушине. Их положение ухудшилось и благодаря заключению союза между Шуйским и шведским королем Карлом IX. Шведы не ограничились тем, что выслали царю Василию военную помощь. Они стали оказывать давление на власти пограничных русских городов, требуя от них подчиниться царю Василию[306].

Как видно из данных, приведенных выше, часть сторонников Лжедмитрия II выразила готовность подчиниться прежней власти, однако другая часть стала прилагать усилия, чтобы изменить положение в свою пользу. В поисках поддержки они пошли по ставшему уже традиционным пути, обращаясь в Речь Посполитую, откуда в предшествующие годы тушинский лагерь постоянно получал военную помощь.

Так, уже в марте 1609 г., столкнувшись под Копорьем с идущими на помощь Шуйскому шведскими войсками, ивангородский воевода кн. И. Ф. Хованский обратился к «державце» Дерпта с предложением о совместных действиях против шведского «державцы» в Нарве[307]. В июне 1609 г. к тому же «державце» обратились псковские воеводы и всегородные старосты с просьбой прислать им на помощь «ратных охочих волных конных и пеших людей»[308].

Тогда же, в июне 1609 г., воеводы Великих Лук и Заволочья, опасаясь, что после падения Торопца их города подвергнутся нападению войск Шуйского, обратились к властям Полоцка с просьбой прислать им на помощь войско и разрешить покупать в Полоцке порох и свинец[309].

В числе польских военачальников пограничных городов, к которым обращались за помощью, оказался и Александр Госевский[310]. Велижское староство привлекло к себе особое внимание потому, что отрезанные от Тушина воеводы городов русского северо-запада рассчитывали, посылая гонцов с грамотами через эту пограничную польскую крепость, восстановить связь со своим царем. Одновременно воеводы и население («поспольство») Великих Лук постоянно просили Госевского прислать войско, чтобы совместными силами попытаться вернуть под власть Лжедмитрия II Торопец. Эти обращения послужили удобным поводом для того, чтобы велижский староста в июле 1609 г. посетил Великие Луки. Вопреки заявленной цели его посещения он вовсе не собирался участвовать в военных действиях на стороне приверженцев Лжедмитрия II[311]. Подлинной целью поездки А. Госевского было ознакомиться на месте с положением дел на русском северо-западе и попытаться выяснить, можно ли добиться добровольного подчинения населения этого региона польскому претенденту на трон.

В известном плане его миссия быстро увенчалась успехом. На тайной беседе с велижским старостой один из великолукских воевод сразу же объявил ему от имени местных дворян о их горячем желании подчиниться власти польского короля. Запись разговора, сделанная А. Госевским, позволяет судить о том, какие причины склоняли дворян к такому решению. Те важные преимущества, которые местное дворянство приобрело за время пребывания в тушинском лагере, составляли лишь одну сторону медали. Другой стало резкое усиление активности посадских общин и служилых людей «по прибору» в городах — центрах отдельных территорий, которые стали претендовать на участие в управлении ими на равной ноге с местным дворянством, а то и оттесняя его на второй план. Хорошей иллюстрацией может служить положение дел в одном из главных центров северо-запада — Пскове. Если сам переход Пскова и его пригородов на сторону Лжедмитрия II в сентябре 1608 г. произошел при активном участии местных детей боярских во главе с будущим наместником Великих Лук Ф. М. Плещеевым, то в дальнейшем, по крайней мере с весны 1609 г., в Пскове утвердилась власть «меньших» посадских людей и стрельцов, сопровождавшаяся репрессиями по отношению к детям боярским и «нарочитым мужам», «гостям», представителям городской верхушки. Воеводы, в руках которых формально продолжала сохраняться власть, должны были выполнять решения «меньших» людей, от имени которых «мужик простой» Тимофей Кудекуша «трепец», т. е. чесальщик льна, «воеводам указывал»[312].

Судя по высказываниям воеводы в беседе с А. Госевским, сходным образом обстояло дело и в Великих Луках. «Наши собственные крестьяне, — жаловался воевода, — стали нашими господами, нас самих избивают и убивают, жен, детей, имущество наше как добычу берут. Здесь на Луках воеводу одного, который передо мною был, на кол посадили, лучших бояр повешали и погубили, и теперь всем сами крестьяне владеют, а мы, хоть и воеводы, из рук их на все смотрим». Близость положения в Великих Луках к положению в Пскове проявлялась также в том, что сложившимся состоянием дел были недовольны, судя по сообщению Госевского, и «лучшие» посадские люди. Воевода сетовал на то, что в его распоряжении нет военной силы, с помощью которой он мог бы навести порядок. Находившийся в Луках отряд донских казаков (200 коней) для этой цели явно не годился.

Не желая утратить приобретенные выгоды, местное дворянство не хотело возвращаться под власть царя Василия. Вместе с тем, чтобы пользоваться этими преимуществами, оно нуждалось в поддержке, которая помогла бы отодвинуть на второй план ставшее излишне самостоятельным простонародье. Такую поддержку дворяне рассчитывали получить от нового государя из Речи Посполитой.

Как видно из донесения Госевского, его контакты не ограничивались Великими Луками. Так, еще до перехода Торопца под власть царя Василия он вступил в сношения с местными дворянами, которые обещали ему, что не только Торопец, но и Белая готовы принять государя из Речи Посполитой. Во время пребывания в Великих Луках он добился освобождения нескольких находившихся там в плену детей боярских из Торопца, которые должны были быть отосланы в этот город, чтобы продолжить начатые ранее переговоры. Все это позволило А. Госевскому сделать в своем донесении общий вывод, что «московское дворянство и некоторые лучшие посадские люди желают иметь над собой государя королевской крови».

Вместе с тем А. Госевский не скрывал от своего патрона — литовского канцлера, что на пути к утверждению польского кандидата на землях русского северо-запада стоят большие трудности. Во время пребывания в Великих Луках он убедился, что «поспольство» — посадские люди — в отличие от дворян упорно поддерживает царя Дмитрия. Посадские люди Великих Лук, Невеля и Заволочья постоянно предлагали А. Госевскому «доставать на царя Дмитрия» Торопец и были готовы провести для этого всеобщую мобилизацию. Именно из-за такой позиции «поспольства» великолуцкие дворяне вынуждены были вести свои переговоры с Госевским тайно и скрывать свои намерения. Таким образом, основная масса населения была явно враждебна польскому кандидату, а в ее руках находилась в тот момент реальная сила. Вместе с тем все эти люди доверчиво ожидали военной помощи из Речи Посполитой, и на использовании этих ожиданий А. Госевский построил план действий, который он предложил канцлеру (а через него и самому королю Сигизмунду III).

А. Госевский предлагал воспользоваться этими ожиданиями и под предлогом организации совместных действий против сторонников Василия Шуйского направить в пограничные города польские войска, разместить их там, а затем с помощью местных дворян привести население к присяге на верность королю. По отношению к Великим Лукам и соседним с ними городам он готов был взять решение этой задачи на себя, а по отношению к Пскову такую задачу должен был, по его мнению, взять на себя гетман Я. К. Ходкевич, командовавший армией, воевавшей со шведами в Ливонии. Госевскому было известно, что в Пскове хотят организовать поход на один из новгородских пригородов — Порхов, и он советовал, чтобы гетман захватил город, когда псковское войско уйдет в этот поход. Когда бы были достигнуты такие успехи, по мнению А. Госевского, «и Смоленску стало бы тесно и легче было бы его приобрести».

Следует отметить, что Госевский в своем донесении давал в целом довольно реалистическую оценку ситуации, сложившейся на северо-западе России, указывая на имеющиеся возможности и не скрывая трудностей. Однако одна особенность его повествования все же вызывает сомнения в том, что он действительно верно оценил ситуацию.

Это те места его донесения, где он говорит о готовности местных дворян принести присягу на верность королю Сигизмунду III, «перейти в подданство его королевской милости». Благодаря этому, по его мнению, «без трудности удалось бы отыскать свыше десяти замков для далекого отечества». Наблюдения над ходом последующих событий позволяют подозревать, что А. Госевский вложил неверный смысл в заявления дворян, что они хотят «государя королевской крови». Дворяне были готовы возвести на трон польского принца, с помощью которого они рассчитывали укрепить свое господствующее положение в обществе, но они совсем не хотели ликвидации Русского государства и поглощения своих земель Речью Посполитой.

Донесение Госевского заслуживает комментария еще в одном отношении. Для польского политика было ясно, что большая часть населения русского северо-запада вовсе не желает ни польской власти, ни польского кандидата, но он считал и возможным, и реальным навязать им эту власть с помощью обмана. Обращаясь к канцлеру, А. Госевский писал: «(Сейчас) удобное время, только нужно королю Е. М. быстро действовать и стараться иметь силу, как можно большую».

Донесение Госевского было направлено литовскому канцлеру, но, по существу, несомненно было адресовано королю. Тот факт, что его текст был занесен (и потому сохранился) в книгу, которую вел коронный подканцлер Ф. Крыйский во время похода на Смоленск, показывает, что это донесение было признано документом особой важности.

Есть основания полагать, что документ этот сыграл существенную роль при выработке планов военной кампании. Важные сведения о том, как шла выработка этих планов, содержатся в записках коронного польного гетмана Станислава Жолкевского, который в то время (при отсутствии великого гетмана) фактически командовал коронной армией. Как отмечено в записках, первоначально предполагалось, что поход будет начат на юге в направлении Северской земли. Король должен был приехать в Киев, и туда же должен был прибыть польный гетман вместе с армией[313]. Гетман был сторонником именно такого плана. Правда, Северская земля лежала достаточно далеко от главных центров Русского государства, а наиболее краткий и прямой путь к Москве шел через Смоленск, но Смоленск был мощным пунктом обороны, укрепления которого были значительно усилены в годы правления Бориса Годунова, и овладеть им было бы трудно, в то время как деревянные крепости в Северской земле не могли бы стать серьезным препятствием для движения польско-литовской армии[314]. Однако в марте 1609 г. на встрече с королем гетман узнал об изменении первоначального плана. Король сообщил ему о своем решении идти на Смоленск, так как есть надежда, что этот город добровольно подчинится его власти. Сигизмунд III ссылался на сообщения Яна Петра Сапеги о том, что, когда тот в августе 1608 г. шел на помощь Лжедмитрию II мимо Смоленска, уже в то время город мог бы подчиниться власти короля[315]. Кроме того, король отметил, что подготовить сдачу Смоленска должен А. Госевский[316]. В соответствии с принятым решением 28 мая 1609 г., выехав из Кракова, Сигизмунд III направился не в Киев, а в Вильну. Там король и его окружение знакомились с известиями о положении на северо-западе России и, в частности, с донесением А. Госевского. Хотя о непосредственной реакции на это донесение не известно, можно, однако, судить, что оно послужило дополнительным толчком для решения о начале военных действий. 18 августа король из Вильны двинулся к восточной границе[317]. 25 августа в Минске состоялась его встреча с Жолкевским[318]. Сообщения об этой встрече, помещенные на страницах его записок, позволяют судить, с какими представлениями о положении в России король и его окружение начинали кампанию. В окружении Сигизмунда III говорили, что, пока король был далеко, «бояре» вынуждены были скрывать свое расположение к нему, но, когда он появится на границе с войском, они сразу покажут свое доброе отношение к нему[319]. Очевидно, сообщения А. Госевского о расположении дворянства русского северо-запада к Сигизмунду III произвели впечатление на королевский двор. Впрочем, отсылкой этого донесения активность Госевского не ограничилась. Гетман прямо указывает в своих записках, что велижский староста призывал его скорее начинать военные действия: большая часть смоленского войска ушла в лагерь к М. В. Скопину-Шуйскому, и «можно надеяться, что, не имея людей для обороны, Смоленск сдастся»[320]. Под влиянием этих известий король поспешно двинулся к границе. Жителям Смоленска был адресован королевский универсал, в котором им предлагалось добровольно подчиниться власти польского короля. Беды, постигшие Россию в годы Смуты, объяснялись в этом документе тем, что по пресечении законной династии на престол стали вступать люди, которые «не по своей мере на царскую высоту и царский стол покусились», что Сигизмунд III, «как царь христианский и наиближний дедич Русского государства, вспомнив родство и братство наше, которое имели мы от прадедов наших с природными покойными государями московскими», приходит спасти несчастный край от постигших его бедствий, и что если смольняне согласятся признать короля своим государем, то он намерен сохранить их веру и держать их «во всякой чести и вольности»[321].

Избранный Сигизмундом III и его окружением образ действий показывает, как королем и его советниками читалось донесение А. Госевского из Великих Лук, — улавливалось то, что велижский староста писал о настроениях дворянства, и пропускалось мимо то, что Госевский говорил о трудностях. Отсюда — решение выступить открыто, не прикрываясь обещаниями помощи приверженцам царя Дмитрия. Сам Госевский, как следует из записок Жолкевского, склонен был судить о положении в Смоленске по аналогии с тем, что он наблюдал в соседних городах русского северо-запада. Такое рассуждение заключало в себе серьезную ошибку, последствия которой проявились очень скоро после прихода королевской армии к Смоленску


Смоленск и начало смоленского похода Сигизмунда III

Известно, что в отличие от других крупных центров северо-запада России Смоленск в разгоравшихся конфликтах последовательно стоял на стороне царя Василия. Это постоянство в поведении смольнян было лишь отчасти следствием воздействия авторитета М. Б. Шеина, бессменно сидевшего на смоленском воеводстве в эти годы. Для такого поведения смольнян были гораздо более глубокие причины. Смоленская дворянская корпорация была весьма многочисленной, судя по смоленской десятне 1606 г. в ней насчитывалось свыше 1.200 человек[322]. В начале XVII в. положение смоленских помещиков не отличалось от положения ряда других уездных корпораций русских окраин. Они не имели никаких представителей в составе «государева двора» и принадлежали поэтому к менее полноправной, подчиненной части формирующегося дворянского сословия. Положение, однако, изменилось, когда смоленская рать сыграла едва ли не решающую роль в освобождении осенью 1606 г. столицы от войск Ивана Болотникова. О наметившихся переменах известное представление дает такой сравнительно недавно введенный в научный оборот памятник, как «Повесть о победах Московского государства», написанный в среде смоленских детей боярских, оставшихся на русской территории после подписания Деулинского перемирия 1618 г.

Рассказ «Повести» начинается с сообщения о снятии осады Москвы, после чего «государь царь смольнян много жаловал и их службу и раденье пред всеми похвалял»[323]. В дальнейшем тексте «Повести» можно обнаружить определенные указания на то, что дело не ограничилось выдачей жалованья и повышением земельных окладов[324], хотя уже и это могло расположить смольнян к спасенному ими царю. Рассказывая о походе Василия Шуйского на Тулу, автор «Повести» специально отметил, что царь «близ своих царских шатров повеле смоляном ставитися, видя их к себе многую службу и раденье, и многим дворянам града Смоленска повеле близ себя, государя, быти, и за сторожею смолян сам государь почи»[325].

Автор «Повести» не случайно обратил на это внимание. Поручение смольнянам охраны царя сопровождалось, очевидно, изменением их места на лестнице сословной иерархии, их включением в состав тех дворянских корпораций, представители которых имели доступ к занятию военных и административных должностей на всей территории государства. Неслучайно в боярском списке 1610–1611 гг. в составе высшего слоя двора — «московских дворян» — обнаруживаются такие представители смоленской верхушки, как Петр Иванович Чихачев, Андрей Михайлович Полтев, Андрей Иванович Дедевшин[326]. При Василии Шуйском смоленские помещики получили также возможность вместе с другими выборными дворянами получать жалованье из четверти[327].

Обосновать притязания смольнян на новое особо почетное положение должен был помещенный в тексте «Повести» вымышленный рассказ о том, как после взятия Смоленска в 1514 г. Василий III «изобра изо многих градов лутчих и честных людей дворян», чтобы «испоместить» их на Смоленщине. Поэтому, по словам автора, «той град Смоленск исперва перед всеми грады многою честию почтен бяше»[328]. Полученные новые права прочно привязывали смольнян к лагерю сторонников Шуйского.

Судя по сообщениям «Повести», отряды смольнян находились в Москве все время, пока ее осаждали войска Лжедмитрия II[329]. Другая часть смоленских детей боярских, как уже отмечалось, присоединилась к армии М. В. Скопина-Шуйского, добившейся отступления тушинских войск от Москвы. За это и те, и другие получили от царя Василия новые пожалования.

Правда, после всего этого детей боярских в Смоленске осталось сравнительно немного, и главной силой, от которой зависела судьба крепости, стал смоленский посад. Однако и у смоленских горожан были веские причины для того, чтобы держать сторону Шуйского. Важные сведения на этот счет содержатся в записи допроса смоленского воеводы М. Б. Шеина после взятия Смоленска поляками в 1611 г. На вопрос о том, почему в воеводской казне оказалось так мало денег, Шеин пояснял, что «с посаду, с дворов, с лавок никакого доходу не было», так как еще при его предшественнике «подарил это Шуйский смольнянам»[330]. Смоленские горожане, конечно, также дорожили этими пожалованиями. В таких условиях попытки польской власти добиться добровольной сдачи Смоленска не могли увенчаться успехом.

Подготовить почву для переговоров о сдаче Смоленска должен был, как уже отмечалось выше, посланный на восточную границу А. Госевский. Как видно из сохранившейся его грамоты М. Б. Шеину от 21 апреля 1609 г., велижский староста добивался от воеводы съезда на границе, чтобы «болшим делом уговор учинить»[331]. Созыв съезда, несомненно, был нужен Госевскому для того, чтобы на личной встрече убедить воеводу перейти под власть польского короля. В мае предложения о созыве съезда якобы «о делех великих и любовных межи государем нашим… и вашим Московским» снова направили в Смоленск и А. Госевский, и оршанский староста А. Сапега[332]. Однако на эти предложения М. Б. Шеин никак не реагировал. В конце концов Госевский должен был признать неудачу этой части своей миссии, и 4 сентября 1609 г. он вынужден был сообщить литовскому канцлеру, что Смоленск готовится к осаде и туда спешно переселяют крестьян из округи[333].

Попытка добиться добровольной сдачи города была предпринята, когда королевская армия уже двинулась к границе. Оршанский староста А. Сапега направил гонца в Смоленск, сообщая о приезде короля и предлагая готовить мосты для переправы королевской армии через Днепр. Гонец был принят любезно, но услышал в ответ лишь слова Шеина, что королю следовало бы помнить о существовании перемирия[334]. Когда король еще подъезжал к Орше, он получил неутешительные известия, что, хотя детей боярских и стрельцов в городе мало, Смоленск хорошо снабжен продовольствием и порохом, в крепости имеется 150 пушек и его жители намерены защищаться. Правда, сохранялась надежда, что они откажутся от своих намерений, узнав о приходе под Смоленск самого короля[335]. Уже после перехода границы в Смоленск был послан упоминавшийся выше королевский универсал, но ответ гонцу был еще более жестким: «Если другой раз с такими делами приедешь, напоим тебя водой»[336]. Под Смоленском королевское войско встретил повешенный у дороги труп Михаила Борисовича — человека, который сообщал Льву Сапеге о положении в городе[337]. Приходилось начинать осаду, армия разместилась на территории сожженного смоленского посада, король и военачальники заняли уцелевшие постройки подгородных смоленских монастырей.

Таким образом, задуманный план действий с самого начала оказался нереальным.

Когда Смоленск отказался сдаться, все сложности, относительно которых предостерегал Жолкевский, вышли на поверхность. Когда А. Госевский торопил короля с началом военных действий, он писал, что, имея пушки и достаточное количество пехоты, король легко овладеет крепостью, откуда дети боярские и стрельцы ушли в армию М. В. Скопина-Шуйского[338]. Однако в распоряжении Сигизмунда III под Смоленском не оказалось в достаточном количестве ни того, ни другого.

В распоряжении короля и не могло быть особенно значительной армии, так как сейм не принял решения о войне и не вотировал средств на ее ведение. Правда, 19 марта 1609 г. король обратился к посеймовым сеймикам с просьбой вотировать поборы «на расширение границ коронных и отыскание того, что отошло»[339]. Однако результаты были не наилучшими. 10 июля 1609 г. король обратился с новой просьбой о вотировании поборов к так называемым депутатским сеймикам[340]. На этот раз результат был лучше — многие сеймики приняли нужное решение, но на сбор соответствующих средств требовалось время.

Денег у короля к началу военной кампании не было. Для увеличения своей армии он должен был просить о содействии магнатов и шляхтичей, которым пришлось затем давать королевские пожалования или долговые записи за то, что они согласились принять участие в походе и снарядили на свой счет военные отряды[341]. Нанятые королем войска составляли лишь часть такой армии, но и на их оплату денег не хватало. Как отмечал рядовой офицер этого войска С. Маскевич, войску «были даны деньги только на четверть [года], и раньше, чем мы под Смоленск пришли, эта четверть нам вышла»[342].

В армии, насчитывавшей к началу осады свыше 12 тыс. человек[343], большую часть составляла конница, среди которой большой удельный вес занимали вооруженные свиты магнатов. Они не были привычны к осадным работам и не желали ими заниматься. Будучи мало дисциплинированными, они предпочитали грабить сельскую округу и, набрав добычу, могли вообще покидать королевский лагерь. Пехоты же для проведения серьезных осадных работ явно не хватало, а исправить этот недостаток не было возможности. В ответ на соответствующие просьбы гетмана король заявил, что не только не может нанять новых отрядов пехоты, но и не может полностью оплатить те, которые уже наняты[344]. Важным недостатком было отсутствие тяжелой артиллерии. Трех тяжелых орудия, доставленных из Витебска, и семи (по другим данным — девяти), доставленных из Вильны[345], было явно недостаточно, чтобы нанести серьезный ущерб такой сильной крепости, как смоленская. К тому же, как отметил в своих записках Жолкевский, наиболее крупные из них разорвало после нескольких выстрелов. За новыми пушками пришлось послать в Ригу[346], но они были доставлены лишь через несколько месяцев.

К этому следует добавить, что никакого заранее продуманного плана осадных работ не было. Лишь когда выяснилось, что Смоленск не хочет открывать ворота, гетман собрал на совет всех сенаторов, находившихся в лагере, чтобы выяснить, кто из них что знает «о добывании замков»[347].

Королевской армии, так организованной и снабженной для похода, противостояла одна из самых сильных крепостей Русского государства со стенами толщиной в 4,9 м и высотой 9,6 м и 38 трехъярусными башнями. Правда, регулярных военных сил в городе было немного. Смоленские дворяне находились в Москве и в полках Скопина-Шуйского, и «дворянскую» часть смоленского гарнизона составляли около 600 детей боярских из Дорогобужа и Вязьмы[348], а из четырех стрелецких приказов в городе оставался всего один (400 чел.). Однако к обороне крепости удалось привлечь более 2.000 посадских людей, около 600 человек «даточных крестьян», мобилизованных перед началом осады «с сохи по 6 человек с пищальми и топорами»[349], и достаточно большое количество «збежих крестьян», искавших в Смоленске укрытия от королевской армии. В первые месяцы осады этого количества людей было вполне достаточно для обороны крепостных стен[350]. Крепость была хорошо снабжена артиллерией и порохом[351].

Оценивая реальное положение дел, С. Жолкевский поставил короля в известность, что нельзя надеяться быстро овладеть крепостью[352]. Правда, начиная с 25 сентября/4 октября было предпринято несколько попыток штурма смоленского кремля[353], но, как представляется, эти штурмы были предприняты главным образом для того, чтобы показать серьезность намерений осаждающих и тем самым склонить население города к переговорам о сдаче. 5/15 октября в Смоленск был послан Богдан Велижанин (житель пограничного Велижа) с «листами» от короля и гетмана, предлагая сдаться и обещая от имени короля сохранность имущества, веры и обычаев осажденных[354]. Однако смольняне ответили отказом.

Земские старосты сообщали смоленским помещикам «в полки» о принесенной населением города присяге «в дому у пречистой Богородицы помереть, и города не сдать, и литовскому королю не поклониться»[355]. Некоторое время в окружении короля рассчитывали разрушить смоленские стены с помощью подкопов, но предпринятые попытки оказались безуспешными[356].

Надежды на достижение быстрого успеха с помощью простой демонстрации военной силы явно улетучивались, и возникала реальность долгой войны с неясными перспективами. Все это не могло не влиять на настроения политиков в лагере под Смоленском.

Смена настроений ярко прослеживается по высылавшимся из этого лагеря письмам литовского канцлера Льва Сапеги. Эти письма глубоко доверительного содержания, написанные собственноручно и предназначенные только для жены, дают уникальный материал для изучения представлений и настроений политической элиты Польско-Литовского государства во время смоленского похода. По свидетельству С. Жолкевского, Лев Сапега особенно настаивал на том, чтобы как можно скорее начать военные действия, и первый отправился со своим отрядом к русской границе[357]. Однако действительность вскоре заставила его взглянуть на положение дел иными глазами. Уже 7 октября он писал жене, что собравшиеся в лагере — это разбойники, которые не знают дисциплины, заняты грабежом и от них нельзя ждать хорошей службы[358].

Пессимистические настроения канцлера усилились после неудачи переговоров о сдаче Смоленска. «Не то самое плохое, — писал он 31 октября жене, — что Москва не хочет сдаться, а то, что нам нечем их добывать»[359]. В следующем месяце, ноябре, канцлер смотрел уже пессимистически не только на ход осады Смоленска, но и на общее положение дел. 27 ноября он писал: «Москва становится сильнее, [люди] от Дмитрия к Шуйскому уходят, так что при Дмитрии осталось уже очень мало замков, а Смоленск, глядя на это, не хочет сдаться, а мы их силой добыть не можем, так как и пушек таких у нас нет, и пехоты мало, а то, что есть, гибнет и убегает, и не только пехота, еще больше конных уже от нас бежало, более двух тысяч коней назад пошли». «Замешкались мы и удобный случай упустили», — писал он в другом письме того же времени[360].

Дополнительные основания для пессимизма могли давать и наблюдения над положением дел на соседних со Смоленщиной территориях северо-запада России, поскольку не оправдывались и возможные расчеты на переход на сторону короля других городов этого региона. Наибольшие надежды Госевский возлагал на пропольские настроения дворянства Великих Лук. Еще 4 сентября 1609 г. он писал Л. Сапеге, что будет действовать совместно с «луцкой шляхтой»[361]. Однако никакого перехода Великих Лук на сторону Сигизмунда III не произошло. Из грамоты «боярина и воеводы» Федора Михайловича Плещеева от 7 мая 1610 г. видно, что еще и в это время Великие Луки не только стояли на стороне царя Дмитрия, но и были своеобразным центром, объединявшим действия его сторонников в регионе: Ф. М. Плещеев посылал к Я. П. Сапеге, чтобы доставить их к Лжедмитрию II, «псковских, и ивангородцких, и ямских, и себежских, и опотцких, и лутцких, и заволотцких гонцов»[362]. Источники не позволяют дать ответ на вопрос, изменились ли настроения местного дворянства, или оно оказалось не в состоянии действовать вразрез с настроениями местного посада и стрельцов.

Другим городом, на переход которого на сторону короля А. Госевский возлагал серьезные надежды, была Белая. Как видно из записей в дневнике похода Сигизмунда III, во второй половине октября этот город, перешедший под власть Василий Шуйского, осадил большой отряд запорожских казаков, пришедший из тушинского лагеря. 26 октября (н. ст.) в королевский лагерь прибыли гонцы от этих казаков, говоря об их желании перейти на королевскую службу[363]. Тем самым создались благоприятные условия для того, чтобы попытаться овладеть Белой, и А. Госевский, стоявший со своим отрядом между Велижем и Торопцом, направился к ней.

Подробные сведения о последовавших затем событиях содержатся в сохранившейся выписке из донесения А. Госевского[364]. Госевский рассчитывал добиться сдачи крепости, используя свои прежние связи с бельскими детьми боярскими и новые контакты со смоленским дворянином А. Дедевшиным, присланным в Белую воеводой из Смоленска (в его отряде находились два брата А. Дедевшина, перешедшие на королевскую службу). С военной точки зрения задача облегчалась тем, что большая часть бельских дворян находилась в войске М. В. Скопина-Шуйского[365]. Но это же затрудняло политическую задачу Госевского, так как оставшиеся в городе немногочисленные дворяне не обладали в нем таким влиянием, чтобы добиться заключения соглашения с велижским старостой. Когда 15 ноября н. ст. А. Госевский подошел к Белой, то быстро выяснилось, что А. Дедевшин никакой властью и влиянием в городе не обладает. Когда стало известно, что в отряде Госевского находятся его родственники, он чуть не угодил в тюрьму. Реальная власть находилась в руках двух стрелецких сотников, возглавлявших отряд стрельцов, присланный из Смоленска[366], и «купцов», т. е. посадских людей Белой, которые не хотели вести переговоры с Госевским. Пришлось перейти к осаде, которую ни люди Госевского, ни запорожские казаки вести как следует не умели. Предпринятый в декабре 1609 г. штурм был отбит защитниками города[367]. Позднее Госевский снова пытался использовать свои старые связи, воспользовавшись тем, что в феврале 1610 г. на королевскую службу перешел сын боярский, который был ранее воеводой на Белой (вероятно, Иван Колычов) и с которым Госевский вел переговоры о переходе города под власть польского короля. Прибыв под Белую, он напоминал ее защитникам, что, когда он был воеводой в городе, они были с ним одного мнения и «хотели иметь государем королевича польского»[368]. После этого обращения воевода с несколькими «лучшими людьми» вступил в переговоры с А. Госевским, но эти переговоры никаких результатов не дали, очевидно, потому что «лучшие люди» не обладали реальной властью в городе. Белая сдалась лишь в апреле 1610 г.[369]

Что касается еще одного города, упоминавшегося в донесении А. Госевского от июля 1609 г., Торопца, то он сохранял верность царю Василию. В донесении Госевского из-под Белой упоминалось о доставке в Торопец тел местных дворян, погибших в сражении с тушинцами под Александровой Слободой[370].

Таким образом, зона польско-литовского влияния в русском обществе к концу 1609 г. практически ограничивалась теми местами, где стояла королевская армия.


Лагерь под Смоленском и Тушино

Следовало искать новые пути решения проблемы. Из них четко намечались два. Во-первых, следовало привлечь на королевскую службу польско-литовское войско в Тушине, тем самым размеры военных сил в распоряжении правительства Речи Посполитой значительно возросли бы, благодаря чему увеличились бы возможности воздействия на русскую сторону. Во-вторых, следовало попытаться вступить в контакты с разными группами русского общества, чтобы попытаться мирным путем склонить их к подчинению власти польского короля.

Попытку решения этих проблем должно было предпринять посольство во главе с перемышльским каштеляном С. Стадницким, отправленное из королевского лагеря в Тушино 12 ноября (н. ст.) 1609 г. По более позднему свидетельству Льва Сапеги, соответствующее решение принял сам король со своими ближайшими советниками, подкоморием Анджеем Боболой и подканцлером Феликсом Крыйским[371]. Анализ врученных послам инструкций показал[372], что перед ними был поставлен ряд задач, а они, ориентируясь на месте на свое знание реальных условий, должны были определить, на решение какой из задач следовало направить свои усилия.

Что касается польско-литовского войска в Тушине, то здесь речь шла о том, чтобы добиться перехода этого войска на королевскую службу на обычных условиях, обещая им более значительное вознаграждение лишь после подчинения Москвы власти Сигизмунда III. При этом, следуя обычной практике обращения с войском, требовавшим жалованья и наград, послы должны были обещать наиболее популярным среди военачальников пожалования в Речи Посполитой, чтобы они воздействовали на войско в нужном духе.

Послы должны были также побуждать подчиниться власти короля «московских людей» как в Москве, так и в Тушине. Им следовало обещать сохранение их прежних обычаев «как в церковных обрядах, так и в судах», а также владений и доходов, которые в будущем могли бы быть и умножены. С этой целью послам были вручены два «листа». Один из них был адресован «патриарху и всему духовному чину». В нем король обещал в случае их подчинения его власти сохранить «веру вашу православную» и не только сохранить, но и увеличить все пожалования церкви. Другой «лист» был адресован «до бояр думных, детей боярских и всех людей московских». И действительно, король обращался в нем не только к боярам и детям боярским, но также к торговым людям, стрельцам и казакам. Очевидно, исторический опыт предшествующих лет убедил правящие круги Речи Посполитой в том, что при проведении своей политики необходимо принимать во внимание позицию разных социальных групп в составе русского общества. Им король также обещал не только сохранить за ними все права и имущество, но «и выш того всякою честью, вольностью и многим жалованьем… подарити»[373]. «Листы» эти были составлены так (без указания имен), что могли быть использованы при переговорах как в Москве, так и в Тушине.

Положение королевской армии, застрявшей под Смоленском, было нелегким, поэтому не исключалась и возможность переговоров с Василием Шуйским и даже заключение мирного соглашения с ним. Насчет возможных условий такого соглашения послы получили вполне конкретные указания. Царь Василий должен был уступить Речи Посполитой Смоленщину, Северскую землю, Великие Луки и Опочку, возместить ущерб, нанесенный в его стране полякам, и выплатить большую сумму денег польско-литовскому войску в Тушине за его согласие покинуть русскую территорию. Инструкции не давали послам никаких полномочий для ведения переговоров с Лжедмитрием II. Очевидно, их составители исходили из того, что соглашение послов с польско-литовским войском и «московскими людьми» в Тушине приведет к устранению Самозванца из русской политической жизни. Послы сами на месте должны были решить, склонять ли русских людей подчиниться власти короля или искать соглашения с Шуйским.

В Тушино посольство прибыло 17 ноября (н. ст.) и сразу же, игнорируя Лжедмитрия II, вступило в переговоры с польско-литовским войском.

История контактов королевского лагеря под Смоленском с польско-литовскими отрядами в Тушине получила свое отражение в широком круге разнообразных источников (различные документы, мемуарные свидетельства участников событий) и неоднократно подробно рассматривалась в научных исследованиях. Вступление королевской армии на русскую территорию было воспринято польско-литовским войском с явной враждебностью как попытка отнять у него награду, завоеванную «кровавым трудом». Направленные под Смоленск послы войска угрожающе заявляли: «Если кто-либо кровавые наши заслуги отважится у нас вырвать, то мы тогда не будем ни государя государем, ни братьев братьями, ни отечество отечеством признавать»[374]. Несмотря на это, открытого разрыва отношений между сторонами не произошло, а когда в Тушино прибыли королевские послы, войско было вынуждено отнестись к их предложениям перейти на королевскую службу с гораздо более серьезным вниманием, чем ранее.

За время с сентября по декабрь 1609 г. положение тушинского лагеря серьезно ухудшилось. Армия М. В. Скопина-Шуйского постепенно продвигалась к Москве, и попытки тушинских войск остановить ее были безрезультатными. Совсем незадолго до начала переговоров в Тушине сам командующий тушинским войском кн. Роман Ружинский в боях под Александровой Слободой пытался нанести поражение войскам русского полководца, но вынужден был вернуться в Тушино, не добившись успеха[375]. Перспектива захвата Москвы и находившихся в ней царских сокровищ становилась все более нереальной. К тому же наемники не собирались постоянно оставаться в России, их будущие планы удобного устройства жизни с захваченной добычей неизменно связывались, как уже говорилось выше, с Речью Посполитой, поэтому открытый конфликт с королем и сенаторами мог поставить их планы под угрозу. В таких условиях переход на королевскую службу мог оказаться удобным выходом из создавшегося положения. Однако само принципиальное согласие на службу королю не устраняло всех трудностей. Польско-литовских тушинцев не устраивали те скромные условия службы, которые им предлагали королевские послы, и они добивались, чтобы Речь Посполитая выплатила им то вознаграждение, которое ранее обещал Лжедмитрий II[376]. 27 декабря (6 января) Самозванец, которого королевские послы демонстративно игнорировали, бежал из Тушина в Калугу. Тем самым возникла новая ситуация в отношениях послов не только с польско-литовским войском, но и с находившимися в тушинском лагере русскими сторонниками Лжедмитрия. Как отмечено в отчете послов, польско-литовское войско в Тушине первоначально препятствовало каким-либо переговорам между послами и русскими людьми в тушинском лагере[377]. После бегства Лжедмитрия II это препятствие отпало. Его бывшие русские сторонники собрались для встречи с королевскими послами, вручившими им письма, адресованные патриарху и русским «чинам»[378]. Первой реакцией русских людей в Тушине на новую ситуацию было заключение соглашения («конфедерации») с польско-литовским войском. В его составлении с русской стороны участвовали все «чины», находившиеся в Тушине, не только бояре и дети боярские, но также атаманы, казаки и стрельцы. В документе констатировалось, что царь, которому они служили, отъехал неизвестно куда и неизвестно по какой причине. В связи с этим стороны договаривались во всем поддерживать друг друга и действовать совместно. Обращает на себя внимание заключительная фраза документа: «Шуйского, и братьи его, и племянника, и из бояр наших московских никого на государство не хотеть»[379]. Появление такой фразы косвенно указывает на то, что русские «чины» в Тушине склонялись к тому, чтобы возвести на трон иноземного, в данной ситуации — польского кандидата.

Прямым ответом на королевские предложения стал официальный ответ патриарха Филарета и русских «чинов»[380]. В нем выражалось их согласие подчиниться власти польского короля или кого-либо из членов польской королевской семьи: «Его королевское величество и его потомство милостивым господаром видети хотим». Но вместе с тем здесь констатировалось, что по этому вопросу нельзя принять окончательного решения «без совету Московского господарства и из городов всего освешчоного собору и бояр и думных и всяких станов людей». Таким образом, к 1610 г. в сознании русского общества уже достаточно прочно утвердилось представление, что новый правитель не может быть возведен на трон без согласия «всей земли» — представителей разных «чинов», собранных для решения этого вопроса со всей территории государства[381].

Однако в определенном противоречии с ответом из Тушина под Смоленск для переговоров с Сигизмундом III и сенаторами было отправлено большое посольство. В состав посольства входили четверо бояр: М. Г. Салтыков, кн. В. М. Масальский, кн. Ф. П. Засекин и Д. Вельяминов, три окольничих: Т. В. Грязной, Ф. Ф. Мещерский, М. А. Молчанов, и большая группа дьяков и «дворян»[382]. Такой состав посольства говорит о его высоком ранге и важности вопросов, которые оно должно было обсуждать. Еще до приезда послов 24 января (н. ст.) Лев Сапега писал жене, что послы «хотят иметь государем королевича»[383].

Послы везли с собой «статьи» с изложением условий, на которых русские «чины», собравшиеся в Тушине, готовы были признать королевича Владислава, старшего сына Сигизмунда III, своим государем. Хотя текст «статей» был опубликован достаточно давно[384], он пока не привлек к себе внимания исследователей. Между тем текст этот в ряде пунктов отличается от текста окончательного соглашения тушинцев с Сигизмундом III, известного под условным названием «февральского договора».

Прежде чем обращаться к анализу этого документа, следует попытаться ответить на два вопроса: какие социальные группы участвовали в составлении этих условий и интересы какого круга территорий они представляли? В дневнике похода Сигизмунда III сохранилось свидетельство о составе того собрания, на котором королевские послы вручили патриарху Филарету и «чинам» королевские грамоты: на нем присутствовали патриарх с духовенством, бояре и дворяне во главе с М. Г. Салтыковым и казаки во главе с И. М. Заруцким[385], казачьим атаманом, который при Лжедмитрии II стал боярином и главой особого, ведавшего казаками Казачьего приказа[386]. Можно было бы поэтому предполагать, что и в составлении условий также должны были участвовать представители духовенства, дворянства и казачества. Однако уже к этому времени между дворянами и казаками были налицо серьезные противоречия. Если дворяне готовы были поддержать кандидатуру Владислава, то о казаках сохранились известия, что в январе 1610 г. они пытались уйти к Лжедмитрию II, но натолкнулись на противодействие польско-литовского войска[387]. Глава этих казаков, И. М. Заруцкий, остался командовать войсками в лагере после отъезда посольства[388]. Все это заставляет думать, что составление условий было прежде всего делом дворян, находившихся в тушинском лагере.

Большие сложности представляет выяснение вопроса, интересы каких региональных группировок дворянства представляли бояре и дворяне в тушинском лагере. К зиме 1609/1610 г. большая часть Замосковного края перестала подчиняться Тушину. Вместе с тем после бегства Лжедмитрия II в Калугу утратили связь с тушинским лагерем заокские города и Северская земля. Продолжали считать Лжедмитрия своим законным государем Псков и новгородские пригороды, а также ряд территорий в Поволжье[389]. Вместе с тем поспешным было бы утверждение, что бояре и дворяне в Тушине представляли только самих себя. Так, обращает на себя внимание то, что в числе членов посольства, получавших содержание от короля во время пребывания в смоленском лагере, отмечены кн. Леонтий Иванович Шаховской и Гаврила Хрипунов[390], известные по другим источникам как воеводы Ржевы-Володимировой и предводители местной дворянской корпорации[391]. Эта деталь говорит за то, что в совещаниях в Тушине участвовали не только бояре и дворяне, составлявшие верхний слой «двора» Лжедмитрия II и постоянно находившиеся в тушинском лагере, но и люди, выступавшие от имени местных дворянских объединений. Можно указать и другой факт, свидетельствующий о сохранении определенной связи между тушинским лагерем и территориями, лежащими за его пределами. Так, в письме кн. Романа Ружинского Сигизмунду III от 27 февраля 1610 г. встречаем упоминание о жалобах бояр и «патриарха» на действия запорожцев, разоряющих Зубцовский уезд, в то время как жители Зубцова больше других расположены к королю[392]. Стоит отметить, что и Зубцов, и Ржева относятся к одному и тому же региону — западной части Замосковного края, оказавшейся в стороне и от действий польско-литовского войска, и от военных действий 1609 г. Есть основания полагать, что по крайней мере интересы дворянства этого региона могли найти соответствующее отражение в тексте условий, представленных Сигизмунду III.

Первое, что следует констатировать, обращаясь к разбору этих условий, это предложение русского трона старшему сыну Сигизмунда III королевичу Владиславу. Если учесть, что и сам король, и его послы предлагали русским боярам и детям боярским в Тушине подчиниться власти польского короля, то следует согласиться с В. Поляком, что они по существу отклонили предложение Сигизмунда III[393]. Даже в том стесненном положении, в каком оказались русские тушинцы после побед М. В. Скопина-Шуйского и бегства Лжедмитрия II, они выступали за сохранение Русского государства как особого политического целого.

Что касается самого содержания предложенных этому кандидату условий, то по отношению к ним во многом сохраняют силу наблюдения С. Ф. Платонова, анализировавшего текст договора, в который вошла большая часть этих условий.

Так, вслед за С. Ф. Платоновым[394] следует констатировать, что согласие на избрание государя из польского королевского дома было связано с надеждами на то, что с помощью Речи Посполитой удастся восстановить традиционный общественный порядок, подавив сопротивление тех сил, которые нарушают стабильность в обществе. Стремления эти в первоначальных условиях нашли даже более яркое выражение, чем в окончательном тексте. Так, запрещение крестьянских переходов в проекте мотивировалось тем, что с помощью переходов «холопи (т. е. крестьяне. — Б. Ф.) могут искать своеволеньства». Сходным образом мотивировался и запрет освобождения холопов: «Если бы им была воля, то они могут, отшедши на дальней край и собрався люди много и обравши посреди себя господаря такова ж, как они сами, будут поседать замки и места, чому вже нине не новина». Очевидно, что именно в освободившихся холопах — военных слугах бояр и детей боярских, опытных воинах, недовольных своим положением в обществе, составители условий видели главную опасность для существующего порядка, ту силу, которая хочет захватить власть в России, выдвигая из своей среды самозванцев — претендентов на трон.

В условиях нашлось место и для казачества: новый правитель — королевич — вместе «з бояры и з думными людми» должен был решить, нужны ли казаки на Волге, на Дону, на Яике и на Тереке. Уже сам характер употребленных формулировок показывает, что речь шла не только об удалении отрядов «вольных казаков» с русской территории, но и о принятии мер, которые привели бы вообще к ликвидации казачества даже в районах его расселения за пределами этой территории.

По отношению к рассматриваемому документу сохраняет силу и наблюдение С. Ф. Платонова, что русские тушинцы добивались сохранения под властью нового государя традиционных обычаев и институтов русского общества.

Статьи предусматривали, что будущий государь должен «звычаи вси давные добре заховати», что должны быть подтверждены пожалования земель и доходов боярам, детям боярским и церкви, по традиционным нормам («како было при прежних господарех») должно было выплачиваться жалование и тем, кто получал его «з городов», суды должны были вершить правосудие, «как было изначала по Судебнику». Наконец, на нового государя налагалось обязательство сохранить и традиционную систему налогообложения, «яко было за прошлых великих господарей».

Ряд статей проекта, составленных явно при участии Филарета, предусматривал целый комплекс мер, направленных на сохранение позиций православия как единственного официально признанного вероисповедания. Сам текст условий открывался предложением, чтобы Сигизмунд III своему сыну «произволил бы[ти] греческое веры» и короноваться при участии патриарха «по древнему чину». С этим установлением связано и другое, определявшее будущие отношения нового государя и православных архиереев: он должен был «духовне им усвоятися и нарицать отцы и учители». Одновременно «учителем… римские и лютерские и иных вер» закрывался доступ на русскую территорию. Полякам из свиты будущего государя предписывалось «служба своя отправляти в дому». Лишь «для самые нужи» можно было бы согласиться «учинить костел за городом». Все это свидетельствует о сознательных намерениях русского дворянства и духовенства сохранить не только само Русское государство как особое политическое целое, но и основы традиционного общественного строя.

Вместе с тем уже С. Ф. Платонов обратил внимание на наличие в февральском договоре определенных ограничений «единоличной власти Владислава», однако он не придавал им какого-либо значения. «Это ограничение, — писал он, — имело целью не перестройку прежнего политического порядка, а, напротив, охрану и укрепление "звычаев всех давных добрых" от возможных нарушений со стороны непривычной к московским отношениям власти»[395]. К иному выводу пришел при изучении февральского договора Л. В. Черепнин. Он расценил этот документ как важный «памятник правовой мысли», где «впервые законодательно определена роль "земли" как верховного сословного органа»[396], т. е. желательное политическое устройство Русского государства было определено как сословно-представительная монархия. Обращение к подготовленному тушинцами тексту условий, положенному затем в основу февральского договора, дает ряд веских доводов в пользу правильности точки зрения Л. В. Черепнина.

Рассмотрим подробнее, какие ограничения «единоличной власти государя» предусматривались в тексте этого документа. Целый ряд вопросов государь должен был решать, «нарадившися з бояры». Так, вместе с боярами он должен был пересматривать пожалования, которые раздавались во время Смуты «не от властных господарей», если кого-либо пожаловали «не водлуг их достойности» или если «у которых убавлено без вины».

Особенно широкие права должна была получить Дума при решении вопросов, касавшихся личности и имущества бояр и детей боярских: новый государь обязывался никого не казнить, не заключать в тюрьму, не лишать поместий и вотчин, «не осудивши судом з бояры всими». В этом же разделе запрещалось за измену карать невиновных родственников, «которые того учинку не помогали и не ведали». Кроме того, в условиях подчеркивалось, что после смерти бояр или детей боярских «старинные их родственные и купленые и жаловалные» вотчины «у родства их не отнимати, а отдавать вотчины родству их». Государь должен был взять также на себя обязательство «великих станов людей невинне не понижати, а меншие станы подносите водлуг заслуг».

Именно перечень всех этих установлений завершался утверждением, сформулированным в категорической форме: «А делать то все по совету з бояры и з думными людми, а без совету бояр и думных людей того не делать».

Хотя составители условий принадлежали к числу политических противников царя Василия Шуйского, но такие важные установления проекта, как запрет казнить и отбирать земли без суда и посягать на имущество невиновных родственников преступников, были очевидно заимствованы из записи, данной царем Василием при его вступлении на престол в 1606 г.[397] По форме это был односторонний акт пожалования правителя своим подданным. Текст записи, по свидетельству «Нового летописца», был публично зачитан в Успенском соборе и скреплен крестоцелованием[398]. Как отмечено в том же источнике, «бояре, же и всякие люди» просили царя, «чтоб он в том креста не целовал, потому что в Московском государстве тово не повелося»[399]. Отнесясь с доверием к этому свидетельству, С. Ф. Платонов писал: «Между новым царем и его подданными выходило недоразумение: царь предлагал обязательства в пользу подданных, а они не только стеснялись их принять, но и не совсем их уразумели»[400]. Однако воспроизведение основных норм записи в составленном в тушинском лагере проекте условий, определявших характер власти нового государя, говорит за то, что появление записи было делом неслучайным, и царь Василий, предпринимая такой шаг, шел навстречу пожеланиям тех социальных групп (прежде всего населения столицы), которые способствовали возведению его на трон[401]. В появлении такой записи следует видеть стремление верхов общества получить от государственной власти элементарные гарантии сохранения жизни и имущества. В этом, разумеется, проявилась реакция на террор времени Ивана Грозного, память о котором отчетливо прослеживается в памятниках первой половины XVII в., возникших в дворянской среде (примером может служить «Летописная книга» кн. С. И. Шаховского), и на возобновление практики опал, ссылок и коллективных наказаний в последние годы правления царя Бориса Годунова[402]. Можно с определенным основанием полагать, что инициатива внесения таких норм в условия, предложенные новому государю, исходила от членов романовского кружка, которые во главе с патриархом Филаретом занимали весьма видное место в тушинском лагере[403] и в свое время пострадали от гонений со стороны царя Бориса.

Между записью царя Василия и тушинскими условиями можно отметить одно важное отличие. Гарантии, предоставлявшиеся Шуйским своим подданным, распространялись не только на бояр и детей боярских, но также на гостей, торговых и черных людей, которым была обещана сохранность их дворов, лавок и «животов». В условиях тушинцев об этом ничего не говорилось. В отличие от Москвы весны 1606 г., где составлялась запись царя Василия, в Тушине гости и торговые люди влиянием не пользовались, и их интересы можно было не принимать во внимание.

Следует также отметить, что в отличие от записи Шуйского в условиях подчеркнута роль Боярской думы как силы, которая должна обеспечить соблюдение новым правителем предоставленных гарантий.

Если пункты условий, говорящие о роли Боярской думы, можно было бы с натяжкой истолковать так, как предлагает С. Ф. Платонов, т. е. как ссылку на необходимость соблюдать обычай — обсуждать все дела вместе с боярами, то такому истолкованию никак не поддаются те пункты условий, в которых говорится о роли «всей земли» в решении разных вопросов. Уже в начальной части документа говорится, что вопрос о том, можно ли разрешить католикам построить костел в Москве, новый государь должен решать, «советовав о том… з бояры и со всею землею». Здесь же указано, что при внесении поправок и дополнений в текст свода законов — «Судебника» — правитель должен принимать решения, «советовав з бояры и з землею». Наконец, «всей земле» предоставлялись важные права и в области налогообложения. Именно при участии «всей земли» должны были приниматься решения о предоставлении податных льгот разоренным местностям и о повышении налогов для тех земель, которые «не возвоеваны».

Какое содержание вкладывалось в тушинском лагере в понятие «вся земля», позволяет выяснить уже цитировавшийся ответ королю Сигизмунду, где ему объяснили, что «такое великое дело» «без совету Московского господарства и из городов всего освешчоного собору, и бояр, и всяких разных станов людей постановити и утвердити немочно»[404]. Таким образом, «вся земля» — это орган, включающий в себя представителей разных социальных групп-«станов» из «городов», т. е. из различных центров, расположенных по всей территории Русского государства. Поскольку при участии «всей земли» должны были решаться вопросы о пополнении и изменении законодательства и об изменении традиционных ставок налогообложения, то очевидно, что с утверждением предполагаемых порядков Русское государство должно было принять форму сословно-представительной монархии, т. е. его политический строй должен был измениться существенным образом.

Изучение условий позволяет выявить отражение в их отдельных пунктах особых, специфических интересов отдельных групп дворянства, участвовавших в их выработке.

Так, недавно В. Н. Козляков обратил внимание на то, что проект предусматривал ежегодную выплату денежного жалования из четверти «лучшим» служилым людям, а что касается основной массы провинциальных дворян — дворян «из городов», то им следовало «государево жалованье давать по верстанию, а не ежелет». Исследователь делает правильный вывод, что составители условий хотели прекратить практику ежегодных раздач жалования городовым дворянам, чем стирались различия между ними и верхушкой дворянского сословия — «четвертинками»[405]. Очевидно, что в этом тексте отразились интересы круга лиц, входивших в верхний слой тушинского «двора». Наблюдения В. Н. Козлякова можно продолжить, подвергнув анализу еще один пункт проекта: «А естли его господарская милость вместо денежного жалованья бояром, окольничим и всем думным, ближним и приказным людем для укрепленья мелких людей похочет давати воеводства и староства, и в том его господарская воля». «Лучшие» служилые  люди, собравшиеся в Тушине, явно рассчитывали использовать отсутствие денег в государственной казне, чтобы получить в виде компенсации за жалованье важные административные посты. Упоминание о «староствах», которых в России не было, говорит за то, что появление этого пункта было результатом бесед с польскими шляхтичами в Тушине, от которых, очевидно, и узнали о практике пожалования административных должностей как форме погашения финансовых обязательств. При выдвижении такого предложения могли совпадать между собой интересы членов «думы» Лжедмитрия II, находившихся в Тушине, и получивших от Самозванца думные Чины предводителей местных дворянских корпораций, заинтересованных в том, чтобы таким образом упрочить свое автономное положение по отношению к центру.

Эта деталь важна и потому, что указывает на один из возможных источников формирования новых представлений о желательном политическом устройстве Русского государства, на который предположительно указывал Л. В. Черепнин[406], — это знания польско-литовских шляхтичей в Тушине об институтах польско-литовской сословной монархии, знания, которые в той или иной мере становились достоянием их русских партнеров. Другим, главным и решающим, фактором стала нараставшая активность разных социальных групп русского общества и неспособность государственной власти в условиях раскола общества и гражданской войны править страной, не обращаясь к их поддержке. Отсюда — практика созыва сословных собраний для решения отдельных важных политических вопросов, что имело место как в Москве Василия Шуйского[407], так, вероятно, и в Тушине. Влияние контактов с польско-литовской шляхтой, вероятно, проявилось в том, что был поставлен вопрос о постоянном участии представителей «всей земли» в осуществлении важнейших функций государства, связанных с установлением новых законов и введением новых налогов.

Наряду с определением характера будущего политического строя Русского государства, проект включал в себя и ряд статей, определявших характер отношений между Речью Посполитой и Россией после возведения королевича Владислава на русский трон. Два государства должны были заключить между собой союз против всех врагов, на юге должна была быть организована совместная оборона обоих государств от татарских набегов. Купцам обоих государств позволялось свободно торговать всякими товарами на территории и России, и Речи Посполитой. Составители условий ожидали даже, что король позволит русским купцам ездить торговать «до чужих земль через Польшу и Литву».

Вместе с тем условия предусматривали, что польские и литовские паны не должны получать в России никаких воеводств и «урядов», и люди из свиты будущего государя могут получать от него только деньги и земельные пожалования. Допускалась лишь временная передача некоторых «украинных» городов во временное управление жителей Речи Посполитой «до досконалого успокоения государства» по соглашению «з бояры думными».

Есть основания полагать (о чем уже говорилось выше), что контакты с польско-литовской шляхтой в Тушине оказали определенное влияние на составителей условий. Установившиеся контакты они явно считали полезными и стремились к их продолжению. Об этом свидетельствует помещенное среди условий установление, на которое исследователи неоднократно обращали внимание[408], предусматривавшее, что «для науки вольно кождому з народу Московского людем ездити в иншые господарства хрестиянские». Однако все это не побудило русских «служилых людей» в Тушине искать каких-либо более тесных связей с Речью Посполитой. Русское государство, по их представлению, должны были связывать с Польско-Литовским государством лишь отношения военного союза, и они специально предусматривали препятствия, которые помешали бы уроженцам Речи Посполитой оказывать влияние на русские внутренние дела.

Все же осуществление на практике тушинского проекта привело бы к реализации ряда традиционных положений программы восточной политики Речи Посполитой. На русском троне оказался бы польский принц, были бы обеспечены свободные и беспрепятственные контакты между государствами (включая и поездки русской молодежи «для науки» в Речь Посполитую), что сделало бы русское общество доступным для польско-литовского культурного влияния. Имело значение и то, что в случае осуществления намеченных преобразований произошло бы заметное сближение политического строя Русского государства и Речи Посполитой, что могло облегчить установление между ними более тесных отношений в будущем. Вместе с тем очевидно, что о каком-либо включении Русского государства в политическую систему, во главе которой стояла бы Речь Посполитая, речи не шло. Самое большее — создавались некоторые условия для возможного достижения такой цели в будущем.

27 января (н. ст.) 1610 г. тушинское посольство прибыло в лагерь под Смоленском, а 31-го король торжественно принял послов в присутствии сенаторов[409]. Сохранился текст речей, зачитанных тушинскими послами на этом публичном приеме[410]. Речи, которые поочередно зачитывали М. Г. Салтыков, его сын Иван, кн. В. М. Масальский и думный дьяк И. Т. Грамотин, начинались с благодарностей королю за «господарское милосердие» и согласие взять русских людей под свою опеку и защиту. Затем послы пространно говорили о несчастьях, постигших Россию после пресечения законной династии. Послы подчеркивали, что не признают законным правителем Василия Шуйского, так как он вступил на трон «без совету бояр и всее земли», «никем же не избранный». Но главное место в речах занимала характеристика положения, сложившегося в стране, «когда в многих городех по совету с казаками и з ыными служивыми людми безъименники учали называться воры худые люди господарскими детьми». Эти самозванцы, опираясь на поддержку казаков и других социальных групп, недовольных своим положением, «Московского государства часть немалую в запустение положили и боар, и дворян, и приказных людей безчисленно по городом побили, а умыслили для грабежу Московское государство до конца разорити».

Таким образом, тема опасности, угрожающей общественному порядку со стороны социальных низов, занявшая видное место в проекте соглашения, получила в посольских речах дальнейшее продолжение вплоть до общего вывода, что эта деструктивная деятельность грозит гибелью всему Русскому государству. Характерно, что в речах, произносившихся на значительном удалении от Тушина, как главная среди этих угрожавших самому существованию Русского государства сил были прямо названы казаки, часть которых под командой И. М. Заруцкого продолжала находиться в Тушине.

Речь Посполитая должна была стать той силой, которая помогла бы русским людям «в розрухах и в невшчастливых упадках», прекратила бы смуту, укрепила бы зашатавшийся общественный порядок.

Следует особо отметить пассаж посольских речей (часть, зачитанная дьяком И. Т. Грамотиным), где выражалось желание, чтобы русские люди получили такие права и вольности, которых ранее не было в Московском государстве. Речь явно шла об одобрении тех новшеств, которые предлагались в тушинском проекте.

На чтении речей, однако, аудиенция не закончилась. Как отмечено в дневнике похода, глава посольства боярин М. Г. Салтыков снова взял слово «и повторил снова с плачем, чтобы Король его милость полностью сохранил, ни в чем не нарушая, их веру, церемонии и обряды». Специальное обращение к этому вопросу имело свои причины. К этому времени в России уже хорошо было известно о начавшихся в Речи Посполитой после заключения в 1596 г. Брестской унии гонениях на православных, которые не желали признать законность унии и подчиниться власти папы. Во время пребывания короля в Вильне перед выступлением в поход там были силой отобраны храмы у православных священников, не желавших подчиняться униатскому митрополиту[411]. 11 сентября 1609 г. на пути к Смоленску Сигизмунд III основал в пограничной Орше коллегию иезуитов и наделил ее землями[412]. Сведения о гонениях на православных в Речи Посполитой и планах правящей элиты Польско-Литовского государства обратить жителей России в католицизм приходили в Россию от православных подданных Речи Посполитой. Так, во время пребывания королевского посольства в Тушине один из послов, С. Домарадский, узнал от лазутчиков, которых он посылал в Москву, что «купцы наши (т. е. из Речи Посполитой. — Б. Ф.), Русь злодейская, дали знать миру и духовенству, что Король его милость на веру и церкви тотчас наступать хочет»[413]. Такие слухи, конечно, доходили и до русских служилых людей в Тушине. Бояре из тушинского лагеря несомненно понимали, что распространение таких слухов серьезно понизит шансы польского кандидата занять русский трон. Именно поэтому глава посольства М. Г. Салтыков нашел нужным специально обратить внимание короля на необходимость гарантировать русским людям сохранение их православной веры. В ответ литовский канцлер Лев Сапега торжественно заверил, что король обещает русским людям ни в чем не нарушать их веры, а церковь не только защищать, но и приумножить ее владения. Прием завершился просьбой М. Г. Салтыкова выслать сенаторов на переговоры с послами[414].

Переговоры начались 1 февраля. Из сохранившейся краткой записи о первом дне переговоров видно, что с самого начала заметное место занял вопрос о том, кто должен занять русский трон — Сигизмунд III или Владислав. Доказывая, что польским кандидатом может быть только Владислав, послы использовали два аргумента: во-первых, став правителем ряда государств, король не сможет постоянно находиться в России и, во-вторых, если Сигизмунд III хочет сам сесть на русском троне, ему придется пролить море крови[415]. Само обращение к этим аргументам говорит за то, что на встрече была предпринята попытка убедить послов согласиться на кандидатуру Сигизмунда. Из приведенных доводов против первый носил стереотипный характер — он часто использовался, чтобы избавиться от неугодного кандидата[416]. Зато очень интересен второй — он показывает, что послы отдавали себе отчет в том, что попытка польского короля сесть на русском троне столкнется с категорическим неприятием со стороны русского общества, и старались дать это понять своим собеседникам. Эта цель в известной мере была достигнута. Король ответил согласием на предложение

06 избрании Владислава при условии, что при общем согласии всех наступит «совершенное успокоение государства Московского» и сейм даст на это свое согласие[417].

После устранения этой трудности дело должно было перейти к рассмотрению других условий возможного соглашения, однако о ходе дальнейших переговоров нет практически никаких сведений. Можно привести лишь две краткие записи в дневнике:

7 февраля (н. ст.) король вновь принял послов и устроил в их честь банкет, а 16-го послы просили сенаторов, чтобы они, наконец, получили ответ на свои предложения[418]. Итогом переговоров стал датированный 14 февраля (н. ст.) «Отказ» (т. е. ответ) Сигизмунда III на предложения бывших русских сторонников Лжедмитрия II[419]. В этом документе излагались предложения русских послов, которые Сигизмунд III выражал готовность принять. Сопоставление текста «Отказа» с текстом первоначального проекта показывает, что в нем русские предложения подверглись ряду изменений. Выявление и анализ этих изменений позволяет выяснить, какие части представленного русскими тушинцами проекта стали предметом переговоров и чего добивались на переговорах король и его советники.

Изменения касались прежде всего ряда статей в начальной части проекта. Если проект начинался с пожелания, чтобы будущий монарх принял «греческую веру», то в «Отказе» вопрос о вере будущего царя был обойден молчанием. В соответствии с этим из проекта исчезло обязательство будущего монарха относительно православных архиереев — «духовне им усвоятися». Исчез и запрет учителям «иных вер» появляться на русской территории, от них теперь лишь требовалось, чтобы они «розорванья церковного не чинили». Вместе с тем король настаивал на том, что в Москве «для людей Римское веры потреба меть костел». Правда, при этом, очевидно реагируя на распространившиеся слухи о гонениях на православных в Речи Посполитой, король заверял, что ни он, ни его сын не станут «отводити теж от Греческой веры в Римскую и ни в которую иную веру». Смысл внесенных изменений состоял в том, что король и его советники стремились создать такую ситуацию, в которой под эгидой монарха-католика оказалась бы возможной, сначала хотя бы в ограниченных размерах, деятельность католической церкви на территории Русского государства. Очевидна связь такой позиции со всей политикой Сигизмунда III, направленной на упрочение и распространение католицизма не только в Речи Посполитой, но и за ее границами. Само подчинение России власти польского короля должно было стать прологом к попыткам реставрации католицизма на территории Скандинавии, прежде всего в Швеции, откуда Сигизмунд был изгнан своими протестантскими подданными.

Другая группа изменений, на которую следует обратить внимание, касалась участия «всей земли» в решении важных вопросов управления государством. В «Отказе» говорилось лишь об участии представителей «всей земли» в принятии новых законов. В тех местах, где проект говорил об участии «всей земли» в решении вопроса о строительстве в Москве костела, предоставлении податных льгот или, напротив, в принятии решений о повышении налогов, в «Отказе» говорилось лишь о решении монархом всех этих вопросов вместе с «бояры думными». Таким образом, «вольности», которые хотели получить русские служилые люди — бывшие сторонники Лжедмитрия II, в результате обсуждения оказались сильно урезанными. О причинах этого можно высказывать лишь предположения. Как представляется, тут могло иметь место совпадение интересов двух разных сил. С одной стороны, Сигизмунд III, вероятно, хотел, чтобы в руках будущего монарха сохранилась бы как можно большая часть той власти, которой пользовались московские государи, в особенности в том, что касается финансов. Неслучайно незадолго до начала Смуты в 1605–1606 гг. король настойчиво добивался того, чтобы сейм Речи Посполитой согласился на установление постоянных налогов, не зависящих от решений той или иной парламентской сессии[420]. С другой стороны, верхушка тушинского двора, бояре и «думные люди», которые вели переговоры с королем, могли быть заинтересованы в как можно более широком объеме компетенции Думы, хотя бы и за счет интересов «всей земли». Здесь сказались особенности положения разных слоев формирующегося дворянского сословия России, когда у верхов и низов этого сословия часто могли быть совсем разные интересы.

Польский исследователь В. Поляк, обратившийся недавно к изучению февральского договора, справедливо обратил внимание на то, что обе стороны вкладывали в достигнутое соглашение разный смысл[421]. Для представителей русской стороны это было соглашение, определявшее условия, на которых сын Сигизмунда III, королевич Владислав, мог бы занять русский трон. Соглашение носило предварительный характер. В его заключительной части указывалось, что окончательно такие условия будут определены, когда «его королевская милость будет под Москвою и на Москве» и обсудит там такие условия на созванном Земском соборе «с патрыархом и со всим освященным собором и с бояры и со всею землею». На данном этапе переговоров роль короля, с русской точки зрения, по-видимому, состояла в том, что Сигизмунд III как отец будущего монарха как бы гарантировал, что тот примет предложенные условия.

В. Поляк привел ряд важных доводов, говорящих за то, что Сигизмунд III оценивал положение иначе. Неслучайно в первой статье соглашения король давал свое согласие на просьбу о возведении на русский трон Владислава, но лишь «за успокоеньем досконалым того господарства». Текст соглашения не отвечал прямо на вопрос, в чьих руках будет находиться власть над Россией до прибытия Владислава и кто будет осуществлять это «успокоение». Однако Сигизмунд III понимал дело таким образом, что этим временным правителем будет он сам. Об этом определенно говорит текст присяги, которую принесли Сигизмунду III члены тушинского посольства. Они обязывались верно служить Владиславу и не иметь никаких сношений ни с Шуйским, ни с Лжедмитрием II. Однако текст присяги заканчивался словами: «А пока нам того господаря Бог даст на Московское государство, нам служить и прямить и во всем добра хотеть отцу его, господарю нашему нынешнему, наяйснейшему королю польскому и великому князю литовскому Зигмунту Ивановичу»[422].

Такие итоги переговоров позволяют сделать некоторые важные заключения относительно характера восточной политики Сигизмунда III и круга его ближайших советников. Эта группа политиков явно не хотела удовлетвориться заключением соглашений, которые в духе традиционных представлений обеспечили бы возможности для польско-литовского влияния на русское общество. Главная цель восточной политики Речи Посполитой теперь все более вырисовывалась как подчинение Русского государства власти польского короля. При этом если первоначально предполагалось, что это произойдет благодаря добровольному согласию русского общества, которое король освободит от власти «тиранов» и наделит «правами», то теперь обозначилась тенденция добиваться цели, несмотря на то что русское общество, соглашаясь на выбор королевича, вовсе не желало подчиняться власти короля, которому прямо указывали на опасность подобных планов. Этой цели предполагалось добиться с помощью различных обходных маневров, которые привели бы к фактическому сосредоточению власти над Россией в руках Сигизмунда III.

Параллельно переговорам между королевской ставкой и Тушином протекали переговоры между стоявшим под Белой А. Госевским и одним из дворянских объединений Северо-Запада России. Важную информацию о начальном этапе этих переговоров содержит письмо группы русских детей боярских велижскому старосте[423]. 22 декабря 1609 г. запорожские казаки из отряда А. Госевского во время одного из своих набегов взяли в плен кн. Ивана Леонтьевича Шаховского, сына воеводы Ржевы-Володимировой. А. Госевский распорядился освободить пленника и отослать в Ржеву. Этот инцидент велижский староста использовал для того, чтобы отправить с князем письмо к его отцу воеводе. В этом письме Госевский (как узнаем из его пересказа в ответе дворян) писал, что Сигизмунд III пришел в Русскую землю, чтобы прекратить кровопролитие и установить мир, и что он хотел бы возвести на русский трон своего сына королевича Владислава.

Как видим, предложения Госевского заметно расходились с инструкциями, данными королевским послам в Тушино, где речь шла об установлении над русскими людьми власти и опеки самого Сигизмунда III. Трудно сказать, ориентировался ли велижский староста в настроениях в русском обществе лучше, чем окружение короля под Смоленском, или уже знал, какой оборот приняли дела в тушинском лагере. Князь Леонтий, как отмечалось выше, находился в Тушине, и письмо А. Госевского было отправлено к нему. Однако не дожидаясь его возвращения, группа местных дворян сочла нужным ответить на обращение велижского старосты.

Письмо было отправлено от имени князей Ивана и Семена Шаховских, Федора Бутурлина и Афанасия Головленкова. Афанасий Васильевич Головленков отмечен в боярских списках 80-х — начала 90-х гг. XVI в., как выборный дворянин по Ржеве-Володимировой с достаточно высоким окладом в 500 четвертей[424]. Вероятно, за прошедшие 20 лет его положение на лестнице социальной иерархии повысилось, и он стал одним из предводителей ржевского дворянства[425]. В отличие от А. Головленкова, Федор Михайлович Бутурлин был сравнительно молодым человеком. Впервые он упоминается в списке жильцов 1602/1603 г.[426] Однако когда ржевские дворяне приносили присягу Владиславу, в их списке Ф. М. Бутурлин был поставлен на первом месте в группе из немногих лиц, внесенных в этот перечень с «вичем»[427]. Все это дает основания видеть в нем также одного из предводителей ржевского дворянства Кроме них в составлении письма приняли участие двое князей Шаховских, назвавших Ивана Леонтьевича своим «братом» — кн. Иван Андреевич Шаховской, выборный дворянин по Зубцову[428], и его сын Семен, в будущем известный писатель. Они представляли, очевидно, круг зубцовских детей боярских, связанных с кн. Леонтием.

В ответ на обращение Госевского эти дворяне выражали свою радость по поводу того, что «Бог… по своему благосердию дал» им «на Московское государство такова великего господара». Со своим ответом они отправили к велижскому старосте «доброго дворянского сына» Прокопа Языкова[429]. Дворяне просили принять меры для прекращения нападений запорожцев на их владения и дать им возможность посетить королевский лагерь под Смоленском. Когда нападениям казаков будет положен конец, они просили прислать приставов «на Бельскую границу», чтобы с их помощью они могли безопасно проехать в лагерь Госевского под Белой. «А когда, — заверяли авторы письма, — мы будем при вельможносте королевской, и иных много бояр (детей боярских?) пойдет за нами».

Еще до приезда тушинского посольства под Смоленск, 21 января (н. ст.) Сигизмунд III получил от Госевского сообщения об этом обращении дворян, на которое король ответил согласием и назначил приставов, которые должны были проводить дворян в королевский лагерь[430].

Посещение группой дворян королевского лагеря состоялось 18 февраля, т. е. уже после того, как переговоры с тушинским посольством завершились заключением февральского договора. Несмотря на это, дворяне нашли нужным добиваться особой встречи с королем. Сведения об их приезде и об этой встрече сохранились в дневнике похода Сигизмунда III[431], в итальянском донесении из Флорентийского архива[432] и в более подробной записи в одном из рукописных сборников[433]. Хотя в дневнике похода говорится о приезде «князей Шаховских», в действительности круг участников посольства не исчерпывался князьями Шаховскими, которых действительно приехало много — их возглавлял сам воевода Ржевы кн. Леонтий Шаховской со своими тремя сыновьями, Семен Иванович, названный «спальником» Лжедмитрия, и Дементий[434]. Однако кроме Шаховских прибыл и второй воевода Ржевы — Гаврила Хрипунов, и его родственник, Афанасий, ржевские дети боярские Федор, Андрей[435] и Павел[436] Тютчевы, зубцовский сын боярский Афанасий Лошаков. Вместе с ними приехали вязьмич Тимофей Шушерин[437] и бельский сын боярский Иван Бехтеев[438], а также Прокофий Квашнин и Прокофий Садыков, чья уездная принадлежность не определяется.

Хотя в состав посольства входили землевладельцы целого ряда уездов северо-запада России, из дальнейшего мы увидим, что оно представляло прежде всего интересы дворянства Ржевского и Зубцовского уездов. Выше уже отмечалось, что кн. Леонтий Шаховской и Гаврила Хрипунов были членами официального посольства из Тушина к Сигизмунду III. Это, однако, не помешало им уже после официального отпуска «московских послов» возглавить приехавших дворян при их встрече с Сигизмундом III. На этой встрече состоялось принятие Ржевы и Зубцова под защиту и опеку короля, и дворяне принесли ему присягу. Кн. Леонтий просил, чтобы был положен конец нападениям запорожских казаков и чтобы воеводы Зубцова и Ржевы были оставлены на своих постах. Поскольку, судя по записи его выступления, кн. Леонтий назвал воеводу Зубцова своим «братом», не исключено, что этим воеводой был один из авторов письма А. Госевскому кн. Иван Андреевич Шаховской, которого в составе посольства представлял его сын. Отвечая от имени короля, литовский канцлер обещал исполнить эти просьбы, и на этом переговоры завершились[439].

Этот эпизод представляет интерес с разных точек зрения. Во-первых, перед нами яркий пример внутреннего распада лагеря бывших сторонников Лжедмитрия II, когда отдельные входившие в этот лагерь группировки стали самостоятельно искать выход из создавшейся ситуации. Во-вторых, перед нами пример того, как локальное объединение дворян двух уездов русского северо-запада считает возможным самостоятельно вести переговоры с отцом будущего государя и договариваться с ним об условиях, на которых оно готово подчиниться его власти — это свидетельство того, сколь высокого уровня достигла самостоятельность дворянских объединений в годы Смуты.

Но у сложившейся ситуации была и другая сторона. Само проявившееся в этих событиях отсутствие единства в русском обществе было, несомненно, для короля и его советников обнадеживающим стимулом для попыток осуществить задуманный план. Достижение цели, несомненно, должно было казаться более реальным, когда открывалась возможность использовать противоречия между различными группировками русского общества и заключать с ними сепаратные соглашения.

Особого внимания заслуживает вопрос о характере присяги, которую принесли ржевские и зубцовские дворяне на встрече с Сигизмундом III. О характере этой присяги записи о встрече ничего не сообщают. Определенный свет на эту сторону дела проливают тексты сохранившихся книг, по которым в марте 1610 г. приводили к присяге население Зубцова и Ржевы-Володимировой. Дворяне и дети боярские «целовали крест королю полскому Жикгимонту Ивановичю и ево сыну королевичю, государю, царю и великому князю Владиславу Жикгимонтовичю всеа Русии»[440]. Ясно, что, ведя переговоры отдельно от тушинского посольства, ржевские и зубцовские дворяне добивались того, чтобы Русское государство сохранилось как самостоятельное политическое целое во главе с особым государем, хотя и из польского королевского рода. Не менее очевидно также и то, что королю удалось навязать ржевским и зубцовским дворянам, как он ранее сумел навязать посольству из Тушина, признание его временным правителем Русского государства до его «успокоения». Это был еще один важный шаг на пути подчинения Русского государства власти польского короля.

Сигизмунд III и его ближайшие советники были довольны достигнутым результатом. Однако не все политики, находившиеся в королевском лагере, разделяли эти оценки. Так, С. Жолкевский, оценивая деятельность королевских послов в Тушине, писал в своих записках: «Наше посольство больше злого, чем доброго там нам наделало»[441]. Поскольку С. Жолкевский писал свои записки, когда конечный итог событий был уже известен, можно было бы предположить, что к такому заключению он пришел позднее. Однако аналогичные, еще более резко выраженные мысли обнаруживаются в доверительном письме Л. Сапеги своей жене, которое он отправил 27 февраля (н. ст.), через неделю после «отпуска» тушинского посольства.

Оценивая достигнутые успехи, литовский канцлер писал: «Все это пустяки, пока столицы и Смоленска не имеем, а этого достать трудно с таким недостатком денег, пушек, пороха, пуль, и людей мало, войско разбежалось». Послы добились бегства Лжедмитрия II из Тушина, а к чему это привело? Теперь войско из тушинского лагеря от короля «домогается многих миллионов. А где взять? А у них справедливая причина [требовать]: вы у нас нашего государя выгнали». Кроме того, те крепости, которые поддерживали Самозванца, теперь перейдут на сторону Шуйского, а это может иметь для польской политики в России самые отрицательные последствия. «Нашим [удобным] случаем, — заключал свои размышления канцлер, — был разрыв между ними (т. е. русскими. — Б. Ф.), когда согласятся [между собой] — нам удобный случай — прочь». Сапега с удовлетворением писал жене, что «тайные советники» короля — Бобола и Крыйский, ранее так радовавшиеся известию о бегстве Лжедмитрия II, теперь вынуждены согласиться с его оценкой ситуации[442].

Если цели, которых стремился достичь король Сигизмунд, к началу 1610 г. вполне определились, то путь к их достижению сколько-нибудь определенно еще не вырисовывался.


Перед столкновением

В первой половине 1610 г. территория, подчинявшаяся власти Сигизмунда III, заметно расширилась за пределы Смоленского уезда, где стояла королевская армия. 27 февраля (н. ст.) Лев Сапега сообщал жене, что королю подчинились такие расположенные недалеко от Смоленска города, как Дорогобуж, Вязьма и Можайск[443]. В конце осени — начале зимы 1609 г. в этих городах стояли польские гарнизоны, подчинявшиеся Лжедмитрию II[444]. Еще до бегства Самозванца в Калугу стоявший в Дорогобуже ротмистр из Тушина ушел со своим отрядом в главный лагерь, и в город был послан из-под Смоленска ротмистр Нелюбович, который и город, и окрестные волости взял «на имя Короля его милости»[445]. В начале января ушел в Тушино и польский гарнизон из Вязьмы[446]. Известно также, что, возвращаясь под Смоленск, королевские послы к польско-литовскому войску под Москвой оставили в Вязьме часть своего вооруженного конвоя[447]. О переходе под власть Сигизмунда III Можайска никаких сведений в дневнике похода не содержится, однако точность сообщения Л. Сапеги подтверждается записью в дневнике от 8 марта, в которой говорится о защите ротмистром Вильчеком Можайска от войск сохранявшего верность Лжедмитрию II воеводы Великих Лук Ф. М. Плещеева[448].

После посещения смоленского лагеря большой группой детей боярских во главе с кн. Леонтием Шаховским (о чем говорилось в предшествующей главе) подчинились Сигизмунду III Ржева-Володимирова и Зубцов. 5 марта 1610 г. их население привел к присяге королевский дворянин Федор Сколок. В Зубцове присягу принесли местные дети боярские, «посадцкие попы и уездные», посадские люди Зубцова, крестьяне села Фаустова гора[449]. Во Ржеве присягу принесли только дети боярские вместе с группой «дворян розных городов»[450]. Хотя при посещении ржевскими и Зубцовскими дворянами королевского лагеря была достигнута договоренность о том, что воеводы обоих городов останутся на прежних местах, при принесении присяги во Ржеве вместо кн. Л. Шаховского и Г. Хрипунова целовали крест воеводы Роман Григорьевич Игнатьев и Игнатий Филиппович Хомутов. Однако это не обязательно должно говорить о нарушении достигнутой договоренности. Как мы видели, для тушинского лагеря достаточно распространенной практикой было управление «городом» одновременно несколькими воеводами. Возможно, что во Ржеве их было четверо. Один из этих воевод, Р. Г. Игнатьев, также принадлежал к числу местных землевладельцев[451].

Существование крестоцеловальной книги позволяет выяснить, насколько широкий круг местных землевладельцев участвовал в принесении присяги. Всего, согласно крестоцеловальной книге, принесли присягу 35 ржевских детей боярских и 6 «дворян из розных городов». В боярском списке 1602/1603 г. по Ржеве-Володимировой записано 70 выборных дворян, к которым следует прибавить, вероятно, не меньшее число городовых детей боярских[452].

Сопоставление списка выборных дворян с перечнем присягавших лиц показывает, что среди последних один человек был стольником еще при дворе царя Василия, один — жильцом и пятеро были выборными дворянами с достаточно невысокими окладами — лишь С. И. Чоглоков имел действительно высокий оклад в 500 четвертей. Правда, следует учесть, что дворяне, посетившие смоленский лагерь, присягали ранее и в крестоцеловальную книгу не попали, но и среди них выборными дворянами были до Смуты только ржевские воеводы кн. Л. Шаховской и Г. Хрипунов. К этому следует добавить, что один из ржевских воевод, И. Ф. Хомутов, не только сам не входил до Смуты в состав «государева двора», но в нем во второй половине XVI — начале XVII в. не был представлен никто из членов его семьи.

Еще более яркую в этом плане картину дает анализ списка детей боярских, присягнувших в Зубцове. Здесь лишь сами зубцовские воеводы Иван Алексеевич Давыдов и Савлук Сергеевич Пушкин были до Смуты выборными дворянами по Зубцову[453], в то время как в боярском списке 1602/1603 г. числится 28 выборных дворян[454]. Все это лишь отчасти можно объяснить гибелью верхов дворянства в войне, которая шла почти непрерывно уже пятый год. Если выборные дворяне погибли на войне, то в списках присягнувших детей боярских должны были бы фигурировать их сыновья: часть их с высокими земельными окладами упоминается в десятне детей боярских по Зубцову 1613 г.[455] Очевидно, значительная часть местной дворянской верхушки находилась в лагере царя Василия — отсюда благоприятные возможности для социального аванса тех, кто находился в тушинском лагере.

Переход Зубцова и Ржевы под власть польского короля имел свои особенности. Под датой 31 марта (н. ст.) в дневнике похода помещена запись о том, что в лагерь под Смоленском прибыли, чтобы принести присягу королю, ряд местных дворян во главе с воеводой Зубцова и князем Василием Петровичем Черкасским, одним из руководителей ржевской уездной корпорации[456]. Очевидно, те дети боярские, которые не принимали участия в поездке кн. Л. Шаховского под Смоленск, считали необходимым самостоятельно вступить в переговоры с Сигизмундом III — это свидетельство отсутствия единства даже в рамках сравнительно небольшой локальной группы дворянского сословия.

Одновременно с детьми боярскими западных уездов в лагерь под Смоленском прибыл татарский вассал Лжедмитрия II хан Касимова Урус-Мехмед, который обещал привести на помощь королю 20-тысячное войско[457].

В апреле польско-литовскими войсками была достигнута еще одна победа — после полугодовой осады капитулировала Белая, значительная часть населения которой погибла от голода. 13 апреля (н. ст.) воеводы и население Белой принесли присягу королевичу Владиславу. Как отмечено в дневнике похода, между защитниками крепости и А. Госевским было заключено соглашение, и велижский староста принес присягу его соблюдать[458].

Если на западном направлении почти не велось военных действий (не считая осады Белой войсками А. Госевского), то активные действия развернулись на территории Северской земли, которая после бегства Лжедмитрия II в Калугу стала одной из главных опор его власти и влияния. Местные дворяне и служилые люди по прибору дорожили привилегиями, полученными еще от Лжедмитрия I, освободившего Северскую землю от налогов на 10 лет. С начала 1608 г. жители этой территории, оказавшейся в стороне от военных действий, развернувшихся в центральных районах Русского государства, не испытывали тех тягот, которые стали уделом других регионов страны. Покинувший весной 1610 г. Россию голландец И. Масса писал в своем «Кратком известии»: «Земли Северская и Комарицкая, что на польской стороне, жили в мире и спокойствии; и там пахали и засевали поля, ни о чем не печалясь, предоставив Московию самой себе»[459]. Свое относительное благополучие они, естественно, связывали со Лжедмитрием II, который нашел у них поддержку.

После бегства Лжедмитрия II из тушинского лагеря, означавшего полный разрыв отношений между ним и Речью Посполитой, в королевском лагере под Смоленском решили, что следует принять меры, чтобы ослабить позиции Самозванца. Поводом для принятия этого решения послужил приход под Смоленск с предложением службы послов от 7-тысячного войска запорожцев. Эти отряды в сопровождении ротмистров Богушевского и Запорского были направлены в Северскую землю[460]. Помимо желания ослабить Лжедмитрия II не меньшее значение имело то обстоятельство, что Северскую землю правящие круги Речи Посполитой считали частью Польско-Литовского государства, а ее возвращение в состав этого государства было одной из главных публично провозглашенных целей смоленского похода.

Как показал последующий ход событий, на территорию Северской земли помимо посланных туда запорожцев направились стихийно собравшиеся отряды «пахолков» из разных отрядов стоявшей под Смоленском армии, а также военные отряды, набиравшиеся по своей инициативе «урядниками» из граничивших с Северской землей городов. Отряд таких «пахолков» (около 1.000 человек) вместе с запорожцами начал военные действия нападением на Масальск: крепость и посад были сожжены, люди перебиты, а часть сгорела в огне. Однако, когда они, разместившись с добычей в соседних деревнях, стали пьянствовать, на них внезапно напали донские казаки, посланные Лжедмитрием II на помощь Масальску, и отряд был разбит[461]. Зато отряд запорожцев во главе с Богушевским и полковником Хунченком, к которому присоединился со своим отрядом мозырский писарь Оскерко, 15 марта овладел Стародубом. Посад удалось захватить сразу благодаря внезапности нападения, но крепость, хорошо снабженная артиллерией и порохом, упорно сопротивлялась. Когда казаки сумели поджечь деревянные стены крепости, защитники «хотели скорее броситься в огонь, чем сдаться»[462]. Так с самого начала действия казаков столкнулись с враждебным отношением населения.

Взятие Стародуба обеспокоило двор Лжедмитрия II. 14/24 марта 1610 г. Самозванец сообщал воеводам Новгорода-Северского, что против казаков направляется войско во главе с В. П. Шереметевым с детьми боярскими из ряда Северских городов и из Брянска[463]. Но собрать такое войско, по-видимому, не удалось, так как все известные сообщения о военных действиях в Северской земле говорят лишь об осаде пришедшими из Речи Посполитой войсками отдельных крепостей и ничего не сообщают о каких-либо военных столкновениях в открытом поле.

Во второй половине марта военные действия развернулись вокруг главных городов Северской земли. Самуил Горностай, подкоморий киевский, набрав отряд, сжег Чернигов, а отряд Запорского 25 марта взял Почеп[464]. Запорский сообщал, что штурм продолжался до самого вечера, крепость была полностью разрушена. Погибло около 3.000 посадских людей и крестьян из округи, около 2.000 стало добычей казаков. Запорскому удалось спасти лишь сдавшихся воевод Почепа и священников[465]. Обеспокоенный происходящим Запорский просил, чтобы гетман воздействовал на казаков, «чтобы его слушали и убийств таких не чинили».

Если первоначально Северские крепости оказывали упорное сопротивление отрядам запорожцев, то затем, очевидно в связи с отсутствием помощи со стороны Лжедмитрия II, настроения населения стали меняться. 31 марта Новгород-Северский без боя сдался отряду полковника Хунченко. Население принесло присягу королевичу Владиславу, а один из воевод, Миляка Карпов, вместе с детьми боярскими и старшими стрельцами направился на поклон в королевский лагерь[466]. Этим же отрядом был занят и Трубчевск[467].

Позиции Самозванца в одном из главных районов его влияния были серьезно ослаблены, и Сигизмунд III приступил к организации управления занятыми землями. Оскерку было приказано отстроить крепость в Стародубе, в чем ему должны были помогать крестьяне из пограничных староств[468]. 20 апреля (н. ст.) запорожским казакам были посланы распоряжения передать Почеп и Стародуб представителям короля[469].

Под 15 мая в дневнике похода помещен перечень городов, признавших власть Сигизмунда III. Среди них упоминаются Старица, Брянск и Серпейск[470]. Сведений о том, как произошло их подчинение королю, не сохранилось.

Успехи были очевидными. Для правящих кругов Речи Посполитой было весьма существенно то, что установилась власть короля над значительной частью тех земель, возвращение которых в состав Речи Посполитой было одной из главных провозглашенных целей войны[471]. Однако достигнутый успех был непрочным. Если польско-литовские политики под Смоленском говорили о возвращении Речи Посполитой утраченных земель, то местное население, как ясно видно из скупых показаний источников, принося присягу королевичу Владиславу, рассматривало эти земли как часть Русского государства, а в Сигизмунде III они видели лишь отца своего будущего монарха, которому они лишь временно подчинились до его прибытия.

Не ограничиваясь ведением военных действий и посылкой войск, правительство Сигизмунда III обратилось и к другим способам подчинения русского общества своему влиянию. Речь шла о раздаче земельных пожалований тем боярам, детям боярским и дьякам, которые готовы были видеть в Сигизмунде III временного правителя России.

К работе такого рода канцелярия Сигизмунда III приступила 22 февраля 1610 г., на следующий день после официального отпуска тушинских послов. Поводом к началу такой деятельности канцелярии стало обращение 17 января (н. ст.) нескольких детей боярских Дорогобужского уезда о готовности принести присягу королю. Их отправили пригласить на королевскую службу войска Лжедмитрия II, уходившие из Царева Займища в Калугу[472]. Как видно из записи в ведшейся под Смоленском книге расходов, это были Михаил, Воин и Томило Засецкие[473]. 22 февраля «Жикгимонт третий Божью милостью король» выдал Томилу Засецкому грамоту, которой подтверждал права сына боярского на села и деревни в различных станах Дорогобужского уезда. Одновременно она должна была служить для охраны его имений от возможных действий польско-литовских войск[474]. Грамота была составлена писарем литовской канцелярии Яном Соколинским по образцу выходивших из этой канцелярии документов. Никаких упоминаний о том, что Сигизмунд III действует от имени будущего русского монарха Владислава, в документе не было. По этому образцу было выдано несколько грамот товарищам Т. Засецкого[475].

Хотя, получив «отпуск», послы из Тушина задержались в королевском лагере, в отличие от дорогобужских детей боярских члены посольства не проявили готовности хлопотать о пожалованиях у Сигизмунда III. По-видимому, характер этих пожалований представлялся им сомнительным. Исключением стал лишь один из членов посольства дьяк Степан Соловецкий. 24 февраля он получил сразу четыре грамоты Сигизмунда III на владения в различных уездах. Если дорогобужские провинциалы просили лишь о сохранении за ними прежних владений, то С. Соловецкий уже ходатайствовал о пожаловании ему поместий разных лиц и дворцового села Дегунина в Старицком уезде[476]. Однако этот дьяк, недавно повышенный из «торговых мужиков»[477], не был настолько авторитетной фигурой, чтобы его примеру последовали другие члены посольства.

Первой социально значимой группой русского общества, проявившей заинтересованность в получении пожалований от Сигизмунда III, стала верхушка ржевского и зубцовского дворянства, тот круг детей боярских, которые посетили лагерь под Смоленском 18 февраля. После этого у них — по-видимому, прежде всего у их предводителей, семьи князей Шаховских — установились достаточно тесные связи с королевским двором. В книге расходов под 25 февраля помещена запись о выплате денег двум братьям Шаховским (сыновьям князя Леонтия?), которые были посланы к жителям Рославля, чтобы убедить их принести присягу королю[478]. Возможно, от них и стало известно о начавшейся раздаче пожалований, и после этого ржевские и зубцовские дворяне снова направились в королевский лагерь[479]. 2 марта из канцелярии Сигизмунда III были выданы грамоты на владения князю Леонтию и почти двум десяткам прибывшим вместе с ним дворян. Сохранившийся в реестре королевской канцелярии полный текст грамоты кн. Леонтию Шаховскому показывает, что в формуляр пожалований были внесены некоторые изменения. В грамоте отмечалось, что князь Леонтий «бил челом» королю, чтобы его «под зверхность …господарскую» приняли. И король, принимая во внимание, что князь «службою своею удался и хрест на том целовал», что ему и сыну его «Владыславу королевичу верою и правдою служити и прямити мает», подтвердил Шаховскому пожалования «прежних великих господарей Московских, продков наших»[480]. По этому формуляру и выдавались в дальнейшем грамоты из королевской канцелярии[481].

Текст грамоты не оставляет сомнений в том, как трактовали в окружении короля присягу, которую приносили бояре и дети боярские, участвовавшие в заключении февральского договора. Эта присяга в их понимании означала то, что эти люди тем самым признавали себя «подданными» Сигизмунда III, и выдача королевских грамот должна была в их представлении закрепить эти отношения.

Многие из детей боярских ходатайствовали не только о подтверждении своих прав на владения, но и о передаче им поместий других лиц. Так, князю Леонтию были переданы поместья других людей в Ржевском, Вяземском и Зубцовском уездах[482]. Кн. Семен Шаховской получил поместья разных лиц в Торопецком и Порховском уездах[483]. Этот пример показывает, что уже при выдаче своих первых жалованных грамот Сигизмунд III охотно раздавал земли на территориях, находившихся за пределами его реальной власти.

Однако за этим визитом вовсе не начался массовый приток детей боярских (хотя бы из занятых королевской армией западных уездов) с просьбами о пожалованиях[484]. Зато с 30 марта стали хлопотать о пожалованиях члены тушинского посольства. К этому времени развал тушинского лагеря зашел уже столь далеко, что членам посольства стало ясно, что лишь дальнейшее сближение с Сигизмундом III может гарантировать им сохранение того социального статуса, который они достигли на службе Лжедмитрия II. Пожалования короля (как бы они ни были сомнительны с юридической точки зрения) в сложившейся ситуации могли быть единственной гарантией того, что этот статус удастся сохранить.

Глава посольства, боярин М. Г. Салтыков, и члены его семьи проявили при этом известную сдержанность, ограничившись подтверждением прав на уже имевшиеся у них владения[485]. Другие, однако, постарались извлечь из сложившейся ситуации максимум выгоды. Так, стольник кн. Ф. Ф. Мещерский, ставший окольничим Лжедмитрия II, ходатайствовал о передаче ему не только целых дворцовых волостей в Обонежской пятине и Переяславском уезде, но также сел, принадлежавших Архангельскому собору в Московском Кремле и Кирилло-Белозерскому монастырю[486]. От думных людей, подобных Мещерскому, не отставали и дьяки. Купец из Погорелого городища Федор Андронов, ставший влиятельным дьяком при дворе Лжедмитрия II, выхлопотал пожалование ему его родины — Погорелого городища и еще двух волостей в Старицком уезде[487]. Все эти пожалования рисуют картину весьма неприглядного морального облика большей части представителей той общественной группы, которая пока являлась главной опорой Сигизмунда III в русском обществе.

За время с 22 февраля по 20 июня из королевской канцелярии было выдано 132 грамоты с подтверждениям прав на владения. Если отбросить от этой цифры несколько десятков пожалований, полученных ржевскими и Зубцовскими дворянами, с одной стороны, и членами тушинского посольства — с другой, то приходится констатировать, что очень немногие дети боярские, даже из уездов, занятых королевской армией, оказались заинтересованы в подтверждении прав на владения со стороны новой власти. Так, по наблюдениям В. П. Мальцева, за время с февраля по июль 1610 г. всего девять смоленских помещиков ходатайствовали о получении грамот от короля. Все они принадлежали к низшим слоям смоленской дворянской корпорации (пятеро из них даже не числились в смоленской десятне 1606 г.). Как отметил тот же исследователь, все они получили очень щедрые пожалования, на которые в обычных условиях они никак не могли рассчитывать[488]. Эта деталь показывает, что новая власть прилагала усилия по привлечению на свою сторону местных детей боярских, но усилия эти значительным результатом в то время не увенчались. К тому же далеко не всех, получивших грамоты из королевской канцелярии, можно причислить к искренним сторонникам короля Сигизмунда III или Владислава. Так, после сдачи Новгорода-Северского местный воевода М. Карпов и ряд помещиков посетили лагерь под Смоленском и 20 апреля получили от короля грамоты на владения[489]. Сомнительно, однако, чтобы новгород-северские помещики, получившие эти грамоты в таких обстоятельствах, действительно испытывали добрые чувства по отношению к Сигизмунду III.

Для этой сферы отношений также характерна была определенная двусмысленность. Сигизмунд III выдавал грамоты как «король польский и великий князь литовский», просьба же о подтверждении прав на землю трактовалась как желание «короля его милости иметь своим паном», однако дети боярские, только что принесшие присягу королевичу Владиславу, явно рассматривали их как охранные грамоты, которые должны быть подтверждены будущим царем.

Одной из главных целей похода было взятие Смоленска. Именно под стенами этого города находились в первой половине 1610 г. главные силы королевской армии. Однако никаких значительных успехов за это время королевская армия добиться не смогла. По наблюдениям историка смоленской обороны В. П. Мальцева, с марта по конец июля 1610 г. в военных действиях наблюдалось определенное затишье. Велась главным образом минная война, не приносившая польско-литовской стороне заметных результатов. В распоряжении польских военачальников не было таких осадных орудий, которые могли бы нанести серьезный ущерб стенам смоленской крепости. Такие орудия были привезены из Риги лишь в конце мая 1610 г., и только в конце июля был начат систематический обстрел крепости[490].

Наблюдения и выводы В. П. Мальцева в этой их части опираются на анализ такого важного источника, как дневник похода Сигизмунда III. Следует, однако, учитывать официальный характер этого источника, который, как отметил его последний издатель, составлен лицом, принадлежавшим к королевскому окружению; фрагменты из него публиковались в Вильне еще в 1610 г.[491] Поэтому важно, что теперь есть возможность сопоставить сообщения дневника со свидетельствами неофициального происхождения. Имеем в виду достаточно откровенные по содержанию письма, которые писал из лагеря под Смоленском Якуб Задзик. Позднее сделавший большую карьеру (он стал коронным канцлером, а затем краковским епископом), автор писем был в то время молодым сотрудником королевской канцелярии, информировавшим о положении дел под Смоленском своих патронов — хелминского епископа В. Гембицкого и вармийского епископа Ш. Рудницкого[492].

Внимательный и интеллигентный свидетель высказывал серьезное неудовлетворение положением дел в лагере под Смоленском. 19 июня он писал, что, хотя пушки из Риги и доставлены, но нет необходимого для штурма количества пехоты, «хотели бы эту дыру казаками затыкать»[493]. Сообщая через две недели о начавшейся установке пушек на позициях, он давал такую общую оценку положения дел: «В лагере тот же порядок, что и раньше, такие же убийства, такое же своеволие»[494]. Близким по общей оценке было и следующее письмо, написанное через несколько дней. В нем Задзик с негодованием писал, что целая неделя ушла на споры, где поставить батареи, а войско только требует жалования: «Нет ничего основательного, ничего фундаментального, все что начинаем, — так из рук и падает». Хотя пушки в конце концов были поставлены, обстрел крепости не начинали, ожидая прихода казаков[495]. Когда казаки, наконец, прибыли, их оказалось гораздо меньше, чем ожидалось: часть погибла в боях за Брянск, часть с дороги ушла грабить окрестные села[496]. У осаждающих, как видим, вплоть до середины июля 1610 г. не было никаких реальных возможностей для того, чтобы силой овладеть Смоленском.

Нельзя было рассчитывать и на то, что голод заставит защитников крепости капитулировать. Правда, с апреля 1610 г., как установил В. П. Мальцев, изучая документы смоленской воеводской избы, в крепости действительно начался голод, но голодали, главным образом, крестьяне из окрестных сел, нашедшие убежище в Смоленске. Детям боярским и стрельцам регулярно выдавалось продовольствие из «государевых житниц», оттуда же, хотя и в меньшем размере, производились выдачи посадским людям[497].

Перебежчики приносили в королевский лагерь сообщения о внутренних столкновениях в крепости. Так, 4 апреля бежавший из Смоленска стрелец сообщил, что часть защитников города во главе с воеводой готова была сдаться, но против этого решительно выступил архиепископ, в знак протеста снявший с себя ризы и положивший епископский жезл[498]. Более подробно сообщения перебежчика, названного «казаком», переданы в донесении находившегося в смоленском лагере агента флорентийского герцога Джованни ди Луна. Из него выясняется, что сидевшие в осаде дети боярские («tutti li boiari, principali nobili di Smoleńsko») явились к архиепископу и обвинили его в том, что, настаивая на защите города, он хочет погубить их имущество, их самих, их жен и детей. Резкое столкновение завершилось тем, что архиепископ демонстративно сложил свои ризы и удалился в монастырь. Туда, однако, к нему направились «наиболее богатые и влиятельные купцы («lі piu richi et principali mercanti»), которые уговорили его вернуться на престол. Дети боярские были вынуждены отказаться от своих обвинений, но заявили, что, если до Пасхи «по старому календарю» от Шуйского не придет помощь, они будут добиваться сдачи крепости[499]. Таким образом в крепости четко обозначился конфликт между детьми боярскими, готовыми сдать крепость, и посадским «миром», который был против этого. Начавшиеся весной, эти споры в Смоленске продолжались и летом 1610 г. 4 мая другой перебежчик также сообщил, что именно архиепископ удерживает защитников города от сдачи[500]. 20 июня бежавший из Смоленска сын боярский сообщил, что М. Б. Шеин уже хотел сдать город, но этому воспротивился «посадский мир», заставив его продолжать сопротивление[501]. Важные дополнения вносит характеристика положения в Смоленске в одном из писем Задзика. Он писал своему патрону, что стрельцы и дети боярские готовы сдать город, но против этого решительно выступают «купцы», которые «скорее умрут, чем сдадутся»[502]. Такие настроения детей боярских не могут вызывать удивления, если учесть, что среди них была большая группа детей боярских из Дорогобужа и Вязьмы, членов дворянских корпораций, которые, в отличие от смольнян, в гражданской войне стояли на стороне Лжедмитрия II.

К сожалению, эти сообщения не поддаются проверке на основе иных, независимых источников. Некоторые возможности в этом отношении дает все же запись допроса М. Б. Шеина после взятия Смоленска польскими войсками. Не во всем, конечно, показания эти заслуживают доверия. Так, воевода решительно отрицал существование разногласий среди защитников крепости. Все предложения о сдаче, по его словам, зачитывались публично, «и все были одного духа и намерения не сдаваться»[503]. Однако, как мы увидим далее, такие разногласия (и достаточно серьезные) выявляются при изучении материалов Смоленской приказной избы, что ставит под сомнение искренность показаний воеводы в этой их части.

Стоит, однако, отметить другое. Хотя после того, как М. Б. Шеин оказался в польском плену, ему было бы выгодно сказать о своих попытках сдать город королю, ни о чем подобном в его показаниях не говорится. Это заставляет думать, что слухи о таких намерениях воеводы, видимо, не соответствовали реальным фактам. Вместе с тем его показания подтверждают сообщения перебежчиков о роли архиепископа Сергия в борьбе против сдачи крепости. По словам воеводы, архиепископ часто порицал его перед «миром» за то, что он «промыслу над неприятелем не чинит, языков не добывает и людей на вылазки не пускает»[504].

Надеясь добиться сдачи Смоленска, король и его советники рассчитывали на содействие русских послов из Тушина. Как отмечено в дневнике похода Сигизмунда III, уже 3 февраля послы выразили желание вступить в переговоры с защитниками города, и один из послов (не названный по имени)[505] утром 5 февраля подошел для переговоров к городским стенам. Одним из результатов этих переговоров было то, что сопровождавший этого члена посольства некий купец Афанасий был впущен в город с грамотами от «патриарха» Филарета к архиепископу[506]. Однако на следующий день вместо продолжения переговоров смоленская артиллерия стала обстреливать королевский лагерь[507]. 18 апреля попытка была повторена — в Смоленск были посланы грамоты с сообщением о переходе под власть Сигизмунда III Белой и ряда Северских городов. Грамоты были прочитаны перед «миром», но никаких результатов и это обращение не принесло[508]. В мае надежды на сдачу Смоленска связывались с ожидавшимся приездом Филарета[509]. Единственным реальным результатом всех этих попыток стало осложнение положения смоленского воеводы, который, вступив в переговоры с приезжавшим под стены крепости Иваном Никитичем Салтыковым, своим родственником, стал подозрительным в глазах «мира»[510].

Планы добиться сдачи Смоленска в первой половине 1610 г. были тем более нереальными, что, несмотря на все усилия, город невозможно было полностью изолировать от внешнего мира. Если о положении в Смоленске узнавали от перебежчиков из города в королевский лагерь, то были и перебежчики из королевского лагеря в Смоленск, сообщавшие воеводам и «миру» о том, что происходит в России. Так, в начале февраля 1610 г. в Смоленск бежал Данило, купец из Полоцка, сообщивший о победах войск М. В. Скопина-Шуйского над тушинцами[511], а в начале апреля в Смоленск сумели пробраться гонцы из Москвы «с государевыми грамотами», которые рассказали о вступлении войск Скопина-Шуйского в Москву и подготовке похода на помощь Смоленску[512]. В мае о приходе в Смоленск новых гонцов от Шуйского стало известно и в королевском лагере[513]. В таких условиях трудно было надеяться на скорую сдачу Смоленска. Поскольку и занять Смоленск военной силой пока не было реальных возможностей, то судьба польско-литовских планов относительно Смоленска оказывалась в зависимости от успеха планов соглашения с русскими сословиями в Москве.

Хорошее настроение, в котором находились король и его советники после заключения февральского договора, было связано не с тем, что здесь придавали значение достижению соглашения с бывшими русскими сторонниками Лжедмитрия II. Относительно их реальных возможностей ни у кого не могло быть больших иллюзий[514]. Февральский договор, по их расчетам, должен был стать базой для соглашения со сторонниками царя Василия Шуйского, которые, оставив своего государя, отдали бы предпочтение Сигизмунду или его сыну. Сведения, которые поступали к королю и от русских тушинцев, и от поляков в Тушине, и от собственных лазутчиков, убеждали в том, что такое развитие событий вполне реально.

Как уже отмечалось выше, направленные в тушинский лагерь королевские послы получили от Сигизмунда III официальные инструкции вступить в переговоры с царем Василием о заключении мира. Первоначально послы пытались установить контакты с Москвой, чтобы выполнить данное поручение[515], но позднее их линия поведения изменилась. Причину этого следует искать в сведениях о положении в столице, которые были ими получены от русских тушинцев, поддерживавших контакты со своими приятелями в Москве. Как сообщали послы в королевский лагерь, положение царя Василия — шаткое, все испытывают к нему неприязнь, и совсем недавно бояре и «мир» хотели его свергнуть и возвести на трон Голицына, а в войсках, находящихся в поле, открыто зовут царем М. В. Скопина-Шуйского[516]. В этих условиях послы пришли к выводу, что мирные переговоры укрепили бы положение Шуйского, и избрали такой стиль поведения, который способствовал бы дальнейшему ослаблению его позиций. Они направили царю Василию письмо, которое тот отказался принять, так как в нем не было царского титула — тем самым появилась возможность обвинить его перед «миром» в срыве мирных переговоров[517].

Принятая королем линия — отказаться от соглашения и, наоборот, добиваться устранения Шуйского из политической жизни — установилась, по-видимому, также и под влиянием сообщений русских тушинцев о существовании в Москве большого количества тайных сторонников польского кандидата. Судя по записи в дневнике похода, глава посольства М. Г. Салтыков уже на приеме у короля заявил, что его посольство представляет интересы русских людей «как под столицей, так и тех, кто в столице», которые поручили послам выступать на переговорах от их имени[518]. Поднятая здесь тема получила продолжение во время переговоров с сенаторами 1 февраля (н. ст.) 1610 г. На этой встрече приводились конкретные сведения о непрочности положения Шуйского, против которого постоянно устраивают заговоры. Послы ссылались на то, что во время переговоров «с теми, кто в столице», была достигнута договоренность низложить и Лжедмитрия II, и Шуйского, и искать государя «королевского племени». Они просили, чтобы король скорее шел с войском к Москве, тогда тайные приверженцы королевича выступят против царя Василия[519]. Заверения послов находили подтверждения в сообщениях, приходивших из-под Москвы от польских тушинцев. Так, кн. Р. Ружинский 27 февраля (н. ст.) писал Сигизмунду III, что, по сообщениям лазутчиков, в Москве много людей, расположенных к королю, которые «Господа Бога просят, чтобы только как можно скорее король его милость изволил к нам наступать»[520].

Именно воздействием на Сигизмунда III подобных сообщений следует объяснять то, почему король согласился одобрить большую часть условий представленного бывшими сторонниками Лжедмитрия II проекта договора[521]. Поступил он так не потому, что считался с бывшими тушинцами как с серьезной политической силой. Выработанное соглашение, по расчетам Сигизмунда III, должно было привлечь на его сторону приверженцев царя Василия.

Восприятие королем и его окружением сложившейся ситуации получило свое отражение в тексте послания, разосланного сенаторам в марте 1610 г.[522] Информируя их о предварительном, нуждающемся в согласии сейма соглашении с русскими тушинцами, король выражал надежду, что благодаря этому соглашению и «другая Москва… на правление сына нашего согласится». В Москве, сообщал он сенаторам, постоянные волнения, между людьми нет согласия, «и там много таких, которые, хоть и в тайне, склоняются к нам и к сыну нашему». Сложилась благоприятная ситуация не только для расширения границ Речи Посполитой, «но и для овладения всей этой монархией Московской».

Для польской политики открывались как будто и другие возможности. В уже упоминавшемся письме от 27 февраля (н. ст.) гетман Р. Ружинский сообщал о конфликте между царем и кн. М. В. Скопиным-Шуйским. Гетман советовал послать полководцу какое-нибудь «писание», чтобы привлечь его на сторону короля[523].

Сигизмунд III и его окружение зимой-весной 1610 г. пытались использовать эти возможности. План действий обсуждался на совещаниях у одного из главных советников короля, коронного подканцлера Ф. Крыйского, с участием русских послов из Тушина, которые, несмотря на официальный «отпуск», продолжали оставаться в королевском лагере. На совещаниях, состоявшихся 26–27 февраля (н. ст.), было принято решение направить в Тушино одного из людей, пользовавшихся особым доверием короля, брацлавского воеводу Я. Потоцкого, с крупным военным отрядом. Вместе с ним должны были направиться в Тушино русские послы[524]. Приход брацлавского воеводы с новым войском под Москву и присоединение к нему польско-литовских войск, стоявших в Тушине, должны были стать сигналом к активизации деятельности тайных сторонников польского кандидата в Москве, а вернувшиеся с Я. Потоцким послы должны были содействовать их соглашению с польскими властями. О принятых решениях были поставлены в известность и польско-литовское войско, и «патриарх» Филарет как глава всех находившихся в Тушине русских людей.

Несколько позже был предпринят другой важный шаг. 13 марта (н. ст.) 1610 г. Сигизмунд III обратился с посланием к М. В. Скопину-Шуйскому. Послание открывалось длинным перечнем обвинений по адресу царя Василия. Ряд обвинений касался ущерба, нанесенного Речи Посполитой и отдельным ее подданным, но некоторые из них касались и отношения царя к его русским подданным. Здесь подчеркивалось, что Шуйский сел на трон «сам по своему хотению, не призволением народу московского». Говорилось в послании и о том, что, став царем, он «многих бояр думных и всякого стану людей народу московского невинне убивает, мордует и на везенье (т. е. в тюрьму) розсылает не за их вину альбо выступку (проступок), але только свое господарение укрепляючи». Поэтому многие бояре и думные люди, «служивые и неслуживые люди» отказались признавать Василия Шуйского царем и желают возвести на трон королевича Владислава. Если М. В. Скопин-Шуйский с боярами и думными людьми, «со дворяны и детьми боярскими и со всею землею» захотят «на то привести, абы сына нашого… на великое господарство Московское обрали», то «для успокоения великого господарства Московского сына нашего Владислава боронити не будем». Послание заканчивалось обещанием всяческих милостей Скопину.

Одновременно с этим посланием было отправлено письмо от находившихся в лагере под Смоленском сенаторов к боярской думе (в числе бояр, которым был адресован текст, на первом месте, перед братьями царя, был поставлен М. В. Скопин-Шуйский). Сенаторы сообщали, что получили разрешение короля совещаться с боярами «о способах… успокоения» Русского государства «и о всих добрых делех». Поэтому сенаторы предлагали начать переговоры, «як бы то великое господарство Московское успокоите и тишину людем привернути»[525]. С этими посланиями был отправлен в Москву гонец Стромиловский, но никаких результатов этот демарш не принес.

Не был реализован и план действий, намеченный на совещаниях в конце февраля. Как следует из различных свидетельств, собранных В. Поляком, вплоть до конца марта 1610 г. вопрос о походе брацлавского воеводы под Москву оставался актуальным[526], но до его выступления дело так и не дошло. Сначала воевода заболел[527], затем говорили, что он не может выступить в поход «из-за великих снегов»[528]. Представляется правильным предположение В. Поляка, что действительной причиной того, почему поход Я. Потоцкого под Москву не состоялся, стал быстрый распад тушинского лагеря.

После бегства Лжедмитрия II резко усилились раздоры в польско-литовском войске, стоявшем в Тушине. Одни уже соглашались идти на королевскую службу, но были недовольны предложенными условиями, другие готовы были уйти к Лжедмитрию II, который из Калуги обратился к войску, обещая щедрое вознаграждение за службу[529]. Между приверженцами короля и Самозванца шли споры, доходившие до вооруженных столкновений[530]. Одновременно из Тушина к Самозванцу двинулись донские казаки и часть русских служилых людей во главе с боярами кн. Д. Т. Трубецким и М. И. Колодкиным-Плещеевым. При уходе дошло до их вооруженного столкновения с польско-литовским войском[531]. И польско-литовское войско, и русские служилые люди, еще остававшиеся в Тушине, фактически перестали участвовать в военных действиях. Военные действия против М. В. Скопина-Шуйского продолжали лишь полк Я. П. Сапеги, стоявший под Троице-Сергиевым монастырем, и расположенный в районе Серпухова полк А. Млоцкого. Полк А. Млоцкого сразу оказался в особенно неблагоприятном положении, так как ему пришлось вести военные действия и против войск Лжедмитрия II, и против войск Шуйского. Уже во второй половине января на этот полк напали ушедшие к Лжедмитрию II донские казаки, а вместе с ними большое количество «пахолков», ушедших из польско-литовского войска в Тушине. Когда Млоцкий, сумевший укрыться с полком в Серпухове, выступил против них, восстали жители Серпухова, захватив обозы полка и перебив находившуюся при них «челядь»[532]. Полк отошел к Боровску. 6 февраля полковник отправил письмо к Сигизмунду III с просьбой о помощи, «так как уж нам очень тяжело»[533]. В начале февраля А. Млоцкий напал на Серпухов и «все спалил», но в это время пришло известие о переходе Боровска и Пафнутьево-Боровского монастыря на сторону Шуйского; в монастырь вошел отряд из 600 стрельцов[534]. А. Млоцкий дал бой 2-тысячному отряду войск Шуйского, пришедшему на лыжах, но не смог «разорвать» их табор и вынужден был уйти из этого района[535]. Полк отходил к Масальску, потеряв при отступлении почти всех коней и снаряжение. 27 февраля А. Млоцкий приехал в королевский лагерь с просьбой о помощи[536].

Не лучше пошли дела и у полка Я. П. Сапеги. Он не сумел воспрепятствовать проходу в Троице-Сергиев монастырь посланного М. В. Скопиным-Шуйским большого отряда во главе с Г. Валуевым, который предпринял успешные нападения на «таборы» осаждавших[537]. 12/22 января Я. П. Сапега был вынужден снять осаду, так как, как отмечено в дневнике похода Сигизмунда III, войска Скопина лишили его продовольствия и воды[538]. Полк Я. П. Сапеги отошел к Дмитрову. Армия М. В. Скопина-Шуйского подошла к Троице-Сергиеву монастырю, а против Я. П. Сапеги были направлены войска во главе с кн. И. С. Куракиным[539]. В боях, развернувшихся под Дмитровом, русская сторона прибегла к тактике, оправдавшей себя в предшествующих боях с тушинцами, когда на путях, ведущих к Дмитрову, ставились острожки, а размещенные там отряды мешали «пахолкам» собирать продовольствие для полка. Когда Я. П. Сапега был вынужден отправить часть полка за продовольствием «за Волгу», русские войска атаковали его в Дмитрове. Я. П. Сапега оказался в опасном положении, однако его выручила помощь, присланная из Тушина. 8 марта (н. ст.) Я. П. Сапега оставил Дмитров и ушел со своим полком к Клину, затем — к Иосифо-Волоколамскому монастырю[540].

Положение войска в тушинском лагере стало критическим. 18 марта (н. ст.) войско подожгло укрепления лагеря и, взяв с собой пушки, двинулось на запад к Волоколамску[541]. Вместе с войском шел «патриарх» Филарет и люди бывшего двора Лжедмитрия II, еще остававшиеся в Тушине. В Волоколамске следовало решить, что делать дальше, однако уже с дороги некоторые отряды ушли в Калугу к Лжедмитрию II[542]. Войско отправило под Смоленск Александра Зборовского с просьбой о помощи и с объявлением желания поступить на королевскую службу, но когда он вернулся с жалованием, то на эти деньги удалось нанять лишь 2.000 человек, после чего в конце апреля (н. ст.) значительная часть оставшихся ушла к Лжедмитрию II в Калуг[543]. На службу к Самозванцу ушел и полк Яна Петра Сапеги[544]. Остатки войска вместе с русскими служилыми людьми стали на постой в Иосифо-Волоколамском монастыре и в нескольких местах вокруг него[545]. Комментируя соперничество короля и Самозванца, каждый из которых стремился привлечь войско на свою сторону, Лев Сапега в письме к жене мрачно заметил, что Лжедмитрий, «хоть ему и нечего давать, но много обещает, а у нас и нет ничего, что могли бы дать, и обещать не хотим»[546].

В результате большая часть польско-литовского войска отошла на южные окраины Русского государства, остававшиеся под властью Лжедмитрия II.

Главным отрицательным последствием для королевской стороны от всех этих изменений стало то, что армия М. В. Скопина-Шуйского могла теперь двигаться на юг, не встречая организованного сопротивления. 12 марта 1610 г., через несколько дней после того, как польско-литовское войско и бывшие русские сторонники Лжедмитрия II ушли от столицы, армия Скопина вступила в Москву[547]. Блокада со столицы была снята, цены на продовольствие резко упали[548]. 18 марта в Золотой палате был устроен торжественный прием в честь русских и шведских военачальников — участников похода[549]. В таких условиях планы низложения царя Василия тайными сторонниками польского кандидата становились явно нереальными. Наоборот, после распада тушинского лагеря и серьезного ослабления позиций Лжедмитрия II на юге (не в последнюю очередь благодаря действиям запорожцев) освободившиеся русские войска могли быть направлены против осаждавшей Смоленск королевской армии. Как сообщается в «Повести о победах Московского государства», когда стало известно о приходе польско-литовского войска под Смоленск, в лагере под Александровой Слободой многие помещики из западных уездов (и прежде всего смольняне) обратились к М. В. Скопину-Шуйскому с просьбой, «дабы их отпустил к граду Смоленску полского короля отогнати и град очистити»[550]. Тогда Скопину удалось убедить их остаться в войске, но после прихода в Москву эти требования должны были возобновиться. Власть не могла игнорировать выступления служилых людей, которые во время гражданской войны были одной из главных ее опор. В апреле 1610 г. в королевский лагерь под Смоленском пришли сообщения, что вступившее в Москву дворянское ополчение было распущено по домам с приказом собраться всем на военную службу «по траве»[551].

Однако не все войска были распущены. Уже в середине марта 1610 г. из Вязьмы в королевский лагерь пришли сообщения о появлении крупных отрядов русских войск в районе Можайска[552]. Изменение положения сказалось на поведении начальника отряда, стоявшего в Можайске, Вильчека, который, получив крупную сумму денег от Шуйского, сдал город русским воеводам[553]. Возможно, на поведении военачальника сказались настроения местного населения, так как в разрядных записях отмечено, что воевода Иван Васильевич Измайлов был послан из Москвы «по присылке можаич»[554]. Сюда же, на западное направление, был двинут корпус, ранее освободивший от «воровских людей» Ростов. В разрядной записи указаны имена воевод, стоявших во главе корпуса, — кн. Я. П. Борятинский и кн. И. А. Хованский[555]. Так как в армии М. В. Скопина-Шуйского Я. П. Борятинский командовал смоленскими детьми боярскими, а И. А. Хованский — детьми боярскими из Белой, то ясно, что в поход были посланы дети боярские из западных уездов, которым, в отличие от других частей боярского ополчения, некуда было идти на отдых. По-видимому, в районе Старицы эти войска соединились с пришедшим на русскую службу из Швеции корпусом Эверта Горна[556]. Целью похода соединенных сил стала Ржева-Володимирова, к которой войска подошли одновременно судами по Волге и по суше. Стоявшие в городе запорожцы благодаря внезапности нападения были выбиты из посада, но успели укрыться в крепости. Бои продолжались несколько дней, и казаки были вынуждены оставить город. Вскоре вслед за тем был оставлен и Зубцов, и русские войска заложили укрепленный острог в Погорелом городище[557]. После первых достигнутых успехов часть войск была переброшена на главное смоленское направление.

Первым важным шагом по организации военных действий на главном пути, ведущем из Москвы в Смоленск, была посылка М. В. Скопиным-Шуйским 3-тысячного отряда во главе с Григорием Валуевым, который занял Волоколамск[558]. В нескольких километрах от города, в Иосифо-Волоколамском монастыре, находились остатки польско-литовских войск из Тушина: те, кто еще не решил, идти ли на службу к королю или уйти к Лжедмитрию II. Вместе с ними находились бывшие приближенные Лжедмитрия II, собиравшиеся ехать к королю под Смоленск.

С весенней распутицей на какое-то время наступил перерыв в военных действиях, но длился он недолго. Начинался намеченный на весну большой поход под Смоленск. 29 марта из Москвы в Можайск выступил передовой полк собиравшейся армии во главе с кн. Андреем Васильевичем Голицыным и кн. Данилом Ивановичем Мезецким. Воеводы направили к Г. Валуеву голов с сотнями[559]. Тогда же из Погорелого городища к нему подошли отряды наемников во главе с французским офицером на шведской службе П. Делавилем. Делавиль сумел взорвать ворота Иосифо-Волоколамского монастыря, и 21 мая (н. ст.) русско-шведские войска ворвались в монастырь. С большим трудом приступ удалось отбить, но во время боев была подожжена и сгорела деревянная крепость, в которой находились запасы продовольствия. Г. Валуев, следуя уже проверенной тактике, поставил вокруг монастыря укрепленные острожки, что не давало возможности укрывавшемуся в монастыре войску добывать в окрестностях продовольствие. Польско-литовское войско вынуждено было покинуть монастырь и отступать на запад, по дороге оно было атаковано русско-шведскими войсками и разгромлено. Русские служилые люди и «патриарх» Филарет попали в руки победителей[560].

Одновременно русско-шведский корпус на Верхней Волге, отправив часть сил на помощь Г. Валуеву, сделал попытку овладеть Белой. Как уже отмечалось, лишь в апреле 1610 г. А. Госевскому удалось взять город после полугодичной осады. Жители города, стремясь избавиться от захватчиков, обещали, что с приходом русских войск откроют ворота и подожгут деревянные стены крепости. Заговор, однако, был раскрыт, и, не имея артиллерии, русско-шведское войско не могло штурмовать город, а столкновения в поле были для него неудачными. Однако в Белой не было запасов пороха и продовольствия, и Госевский просил о помощи[561].

Главные силы русской армии должен был возглавить кн. М. В. Скопин-Шуйский[562]. 23 апреля 1610 г. он умер, и командование армией было возложено на брата царя, кн. Д. И. Шуйского. В июне главные силы русской армии выступили в поход[563].

В королевском лагере под Смоленском положение было признано столь серьезным, что была предпринята попытка вступить в переговоры с Василием Шуйским. Отправленный в Москву гонец Слизень должен был передать предложения заключить «вечный мир» между Речью Посполитой и Россией, если Речи Посполитой будет уступлена Северская земля. Одновременно король обещал царю Василию военную помощь против его врагов (т. е. против Лжедмитрия II). Царь, однако, отказался вести мирные переговоры до тех пор, пока король не выведет свои войска с русской территории[564]. По-видимому, одновременно и А. Госевский отправил гонца с мирными предложениями к кн. Д. И. Шуйскому, но воевода Торопца отказался пропустить этого гонца[565].

После неудачной попытки вступить в переговоры Сигизмунд III и сенаторы, находившиеся в смоленском лагере, приступили к подготовке похода навстречу русским войскам. Начало этого похода задержалось из-за того, что было неясно, кому король поручит командование[566]. Наконец командующим был назначен гетман С. Жолкевский, и 2 июня (н. ст.) он выступил в поход[567].

Неудачный для польско-литовских войск результат похода несомненно заставил бы Сигизмунда III снять осаду со Смоленска, и вмешательству Польско-Литовского государства в русские дела был бы положен конец. В случае же успеха перед правящими кругами Речи Посполитой открылись бы новые возможности для осуществления планов, выработанных зимой 1610 г. на совещаниях с русскими тушинцами.


Поход С. Жолкевского к Москве и низложение царя Василия

и сражении армии С. Жолкевского с русскими войсками под Клушиным и последующих событиях вплоть до прихода польско-литовской армии к Москве в русских источниках сохранились лишь краткие сообщения, дающие самые общие представления о происходившем. Поэтому ход событий приходится реконструировать, главным образом по польским источникам. На первом месте здесь следует назвать описание похода, написанное буквально по следам событий их главным участником, Станиславом Жолкевским, а также донесения, которые направлялись им королю Сигизмунду III. Оба источника широко использовались исследователями, писавшими о походе. В настоящее время благодаря В. Поляку в научный оборот введен еще один важный источник — письма Яна Гридича, писаря литовской канцелярии, находившегося во время похода в войске гетмана. Я. Гридич постоянно информировал своего начальника — литовского канцлера Льва Сапегу — о положении дел в войске и в России. Важно отметить, что Гридич был не только внимательным наблюдателем, но и человеком, обладавшим определенным опытом контактов с русским обществом как один из членов королевского посольства в Тушино осенью 1609 г. Его сообщения о положении дел неоднократно дают ценные дополнения к сообщениям гетмана.

Из лагеря под Смоленском С. Жолкевский направился к Белой, где оказавшийся в осаде А. Госевский срочно просил о помощи. Однако, когда гетман подошел к Белой, русско-шведских войск под городом уже не было[568] Они ушли к Можайску на соединение с главной армией[569]. После этого гетман повернул со своим войском к смоленской дороге, где активизировались действия русских войск. Передовой корпус Г. Валуева был усилен новыми отрядами во главе с кн. Федором Андреевичем Елецким. Выполняя приказ командующего, воеводы заложили укрепленный острог у Царева Займища[570].

В своих записках С. Жолкевский писал о том, что М. В. Скопин-Шуйский выиграл войну с польско-литовскими военачальниками из Тушина потому, что, зная об отличных боевых качествах польской конницы, не давал сражений в открытом поле, укрывшись за укреплениями, постоянно ставил вокруг лагеря польско-литовского войска укрепленные «городки», размещенные в них отряды не давали доставлять продовольствие и заставляли противника уходить, а действовать против этих «городков» польско-литовская конница была не способна[571].

В строительстве острога в Царевом Займище гетман увидел первый шаг к осуществлению подобного плана действий по отношению к королевскому лагерю под Смоленском[572]. Жолкевский, однако, не был намерен повторять ошибки тушинских военачальников и начал военные действия с того, что блокировал корпус Елецкого-Валуева в построенном ими остроге[573]. Острог был сильно укреплен, а находившееся в нем войско было достаточно многочисленно, так что его штурм был для сравнительно небольшой королевской армии делом рискованным, однако русские войска в остроге оказались в трудном положении, так как не имели запасов продовольствия и воды, а польским войскам удалось действительно окружить острог[574].

Дмитрий Иванович Шуйский вынужден был выступить против польской армии, чтобы освободить корпус Ф. Елецкого и Г. Валуева из окружения[575] и, изменяя тактике М. В. Скопина-Шуйского, дать бой польской армии в открытом поле.

Как вспоминал во время мирных переговоров с русскими послами в 1616 г. участник похода Якоб Делагарди, «пошол князь Дмитрей из Можайска в самые варные дни и шол со всею ратью наспех однем днем до Клушина сорок верст, и ратные люди и под ними лошади стали истомны, а иные осталися назади»[576]. Таким образом, русская армия вступила в бой, будучи утомленной форсированным походом в жаркое время, а часть войск отстала и, по-видимому, не приняла участия в сражении.

Сохранившиеся подробные описания сражения под Клушином принадлежат С. Жолкевскому и шведскому хронисту Ю. Видекинду, опиравшемуся на сообщения шведских военачальников — его участников. Сообщения русских источников очень кратки. Лишь в разрядных книгах сохранилось несколько записей о сражении, которые можно сопоставить со свидетельствами иностранных источников.

Для участия в походе были собраны значительные военные контингенты, кроме того, армия была усилена крупными (до 8.000 человек) отрядами иностранных наемников разных национальностей, нанятых на царскую службу шведскими военачальниками Э. Горном и Я. Делагарди. Предполагалось, что сила их огня сможет противодействовать атакам польской конницы.

Сопоставление разных источников рисует в целом одинаковую картину. Атака польской конницы на левое крыло армии, где стояли русские сотни детей боярских, оказалась успешной. Более упорно сражались шведские войска, но через некоторое время и они были вынуждены отойти к лесу[577]. В записях разрядных книг также отмечено, что «по грехом московских людей и немецких людей Яковлева полку Пунтусова литовские люди толкнули». Русские дворянские сотни обратились в бегство, а пехота во главе с кн. Д. И. Шуйским отошла к русскому лагерю: «А боярин князь Дмитрей Иванович Шуйской устоял в обозе и стоял до половине дни»[578]. Связь между отдельными частями армии была нарушена, и кн. Д. И. Шуйский послал к отошедшим к лесу шведам думного дворянина Гаврилу Григорьевича Пушкина и дворянина Михаила Федоровича Боборыкина. «И как Гаврило и Михайло из обозу к немецким люд ем в полк пошли, и после тово немногое время спустя из обозу боярин князь Дмитрей Иванович Шюйской побежал со всеми людми»[579]. Причины бегства, о которых разрядная запись ничего не говорит, разъясняет донесение С. Жолкевского Сигизмунду III: иностранные наемники стали переходить на польскую сторону[580]. С наемниками с началом кампании у русских властей возникли серьезные проблемы, так как те требовали большого и регулярного жалования, а денег в царской казне после целого ряда лет войны и смут не было в избытке. По свидетельству Я. Делагарди, в Можайске наемники получили от царя Василия только грамоту, «что в наймех вперед счету быти»[581]. Уже в корпусе Э. Горна под Белой из-за этого вспыхнули волнения, и группа английских наемников перебежала к А. Госевскому[582]. Позднее начались волнения и в корпусе Делагарди, и этот военачальник потребовал от царя Василия как можно скорее прислать жалование, снимая в противном случае с себя всякую ответственность за возможные последствия[583]. Необходимые меры были приняты, и дьяк Разрядного приказа Яков Демидов доставил жалование: 10.000 рублей деньгами и на 20.000 рублей мехов[584]. По свидетельству одного из воевод армии кн. Д. И. Шуйского, окольничего кн. Д. И. Мезецкого, казна была передана Делагарди «в селе Мышкине, идучи к бою»[585]. Однако Делагарди обещал выплатить жалование лишь после сражения[586]. По-видимому, по обычаю, принятому в наемных армиях, он рассчитывал, что после понесенных в сражении потерь часть денег он сможет присвоить себе[587]. Солдаты согласились с его решением, но, как отмечено С. Жолкевским в его донесении королю, у них сложилось впечатление, что Делагарди получил деньги и хочет их присвоить[588]. По сообщению Джованни ди Луна перед боем в войско Жолкевского перебежал английский наемник, который сообщил, что англичане и шотландцы не будут сражаться и перейдут на польскую сторону[589]. В результате на поле боя, как сообщает Ю. Видекинд, «очень многие французы и немцы без всякой необходимости позорнейшим образом перешли на сторону врагов», более того, «они в неистовстве кинулись к обозу, разграбили все запасы главнокомандующего (т. е. Я. Делагарди)», который сам едва спасся от их ярости, а затем стали грабить русский лагерь[590]. Что касается царской казны, то Я. Демидов сумел ее сохранить и передал победителям[591], за что получил пожалования от Сигизмунда III[592]. По заключенному на поле битвы соглашению часть наемников перешла на королевскую службу, а другие получили возможность уйти, дав обязательство не участвовать в войне против Речи Посполитой[593].

Русская армия была разбита, весь обоз и артиллерия попали в руки победителей. Дорога на Москву была открыта, но гетман не мог по ней двинуться, пока у него в тылу находился окруженный в укрепленном остроге у Царева Займища русский корпус. Как отмечает С. Жолкевский в своих записках, штурм сильно укрепленного острога привел бы к большим потерям в войске, а ждать, пока голод заставит русские войска сдаться, не было времени, поэтому он решил вступить в переговоры с русскими воеводами. На переговоры с ними он отправил Ивана Михайловича Салтыкова[594] и своего племянника Адама. О ходе переговоров ни из записок гетмана, ни из его донесений королю узнать ничего нельзя; имеется только краткое указание, что сначала переговоры проходили трудно. Завершились они, по утверждению Жолкевского, тем, что защитники острога принесли присягу на верность королевичу Владиславу и заключили с гетманом соглашение, повторявшее условия февральского договора[595].

Однако в научной литературе уже отмечалось, что содержание этого договора определенно расходится с этой оценкой гетмана[596]. Правда, многие условия этого соглашения действительно сходны с условиями февральского договора: так, и в нем провозглашалось сохранение под властью нового государя традиционного порядка отношений, характерного для русского общества. Все «чины», и прежде всего «служилые люди», должны были сохранить свои земельные владения и жалование. Обнаруживается сходство и в стремлении оградить Русское государство от вмешательства в его внутренние дела: «В Московское государство на городы полских и литовских людей на воеводство не посылати и в староство городов не отдавать». В соглашении содержалось также обязательство со стороны королевича, гетмана и полковников «московских людей» «чтить ведлуг московского звычаю, государства не нищчить (т. е. не разорять)». Следует, однако, отметить, что пункт о сохранении за служилыми людьми их владений сопровождался в соглашении важной оговоркой: «Опрочь того, что кому вор давал, который тераз (т. е. теперь) назывался царевичем Димитром». Выдвижение такого условия со стороны служилых людей, находившихся в остроге и принадлежавших к числу противников Лжедмитрия II, вполне понятно, но важно то, что гетман принял его, хотя это противоречило интересам бывших тушинцев, которых король и его окружение склонны были рассматривать как свою главную опору в русском обществе. Не вызывает удивления и то, что соглашение фиксировало обязательства сторон действовать совместно против Лжедмитрия II: «И на того стояти, битися и промышляти над ним заодно» и «до вора о жадном (т. е. ни о каком) деле не посылать».

Определенно противоречил февральскому договору тот пункт соглашения, где указывалось: «Костелов Римских в Московском государстве не строити». В этом отношении гетман также проявил готовность пойти навстречу пожеланиям русских служилых людей.

Наконец, в соглашение было включено подробное установление о будущей судьбе Смоленска. После того как Смоленск принесет присягу королевичу Владиславу, королю Сигизмунду следует «идти от Смоленска прочь со всеми ратными польскими и литовскими людьми и порухи и насильства на посаде и в уезде никакие не зделать и поместья и вотчины смольяном и в иных городех, которые государю королевичу добили челом, очистити, и городом всем рубежным быти к Московскому государству по-прежнему».

Таким образом, договор содержал важное обязательство польско-литовской стороны, что под властью польского королевича Русское государство сохранится в своих прежних границах. Во избежание всяких сомнений в соглашении было добавлено, что города, которые еще находятся под властью Лжедмитрия II, следует «очищати к Московскому государству».

В февральском договоре вопрос о будущих границах Русского государства был оставлен открытым, поэтому С. Жолкевский как будто имел формальное право дать русским служилым людям подобное обязательство. Однако гетман не мог не знать, что одной из главных целей войны Сигизмунд III, выступая в поход, провозгласил возвращение Речи Посполитой некогда утраченных ею областей — Смоленщины и Северской земли. Позднее, обращаясь в марте 1610 г. к сенаторам, король указывал, в частности, на то, что именно поэтому он смог заключить лишь предварительное соглашение об избрании Владислава. Гетман не мог не отдавать себе отчета в том, что заключенное им соглашение находилось в резком противоречии с этими публичными заявлениями короля в Люблине и в Вильне, но все же пошел на такой шаг.

Можно было бы полагать, что С. Жолкевский просто обманывал русских служилых людей, чтобы заручиться их поддержкой в своем походе на Москву. Однако наблюдения над последующими действиями гетмана вплоть до его самоустранения от русских дел весной 1611 г. показывают, что Жолкевский следовал определенной политической линии, которая, по его мнению, отвечала подлинным интересам Речи Посполитой. Следует согласиться с В. Собесским, что, с точки зрения гетмана, происходившие в России события давали возможность решить вопрос об исторических судьбах Восточной Европы, установив прочные дружеские и даже союзнические отношения между Россией и Польско-Литовским государством (при таком подходе вопрос о судьбе той или иной территории становился второстепенным). В отличие от короля и его окружения, ориентировавшихся на подчинение России непосредственной власти Сигизмунда III, Жолкевский, как представляется, со всей серьезностью воспринял предостережения, высказанные на переговорах под Смоленском, что приход к власти Сигизмунда III приведет к большому кровопролитию. Поэтому с его точки зрения единственным реальным решением было возведение на русский трон королевича Владислава как самостоятельного государя, который связал бы Русское государство союзническими отношениями с Речью Посполитой. Для достижения этой цели гетман полагал нужным идти навстречу пожеланиям русского общества («za inklinacją narodu tego iść»). В перспективе с избранием Владислава на польский трон установилась бы династическая уния между Россией и Речью Посполитой, открылись бы возможности для воздействия социальных и культурных традиций польско-литовского общества на русское и последующего сближения двух обществ, как это произошло после установления династической унии между Великим княжеством Литовским и Польшей. «Ведь не сразу же может быть так, как мы (бы) себе желали и хотели, — писал С. Жолкевский в своих записках, — сначала будет ребенок, потом со временем человек. Сначала малый росток, а со временем из него — большое дерево. Прошло 160 лет со времени унии короля Ягайло, прежде чем Великое княжество Литовское к такой общности с Короной пришло, как теперь»[597]. Как и многие публицисты «Золотого века» польского Возрождения, гетман был уверен, что при расширении контактов между Россией и Речью Посполитой русское общество должно было подчиниться влиянию польской культуры.

Первым ближайшим результатом политики С. Жолкевского стало установление сотрудничества между ним и русскими служилыми людьми из острога под Царевым Займищем. Они присоединились к войску гетмана и «вели себя верно и дружески, приносили часто гетману многие сообщения из столицы, сносясь со своими»[598].

Уже детальная разработка в соглашении вопроса о будущей судьбе Смоленска позволяет предполагать, что смоленские дети боярские принимали участие в выработке этого договора. В настоящее время обнаружены два документа, которые позволяют составить представление о роли смольнян в переговорах под Царевым Займищем.

Первый из них — письмо Ивана Михайловича Салтыкова королю Сигизмунду III. В письме сообщается об услугах, которые оказала ему при заключении соглашения группа смоленских дворян, выехавшая «из полков» кн. Д. И. Шуйского во главе с дворовым сыном боярским Лаврентием Андреевичем Корсаковым. Именно Корсаков ездил по поручению Салтыкова «под острожек» убеждать находившихся в нем смольнян принести присягу на верность Владиславу. В письме также отмечено, что Лаврентий Корсаков послал в Москву своего сына, чтобы склонять к такому же решению смольнян, находившихся в столице.

По приказу гетмана этой группе дворян разрешили выехать в королевский лагерь под Смоленском, очевидно, чтобы они могли получить от короля вознаграждение за службу. Всего под Смоленск отправилось 12 смоленских детей боярских и 18 детей боярских «разных городов»[599]. Сравнение второго из перечней со смоленской десятней и реестром пожалований Сигизмунда III показывает, что часть этих людей также были смоленскими детьми боярскими.

Их имена читаются в заголовке другого документа — коллективной челобитной Сигизмунду III и Владиславу от 220 смоленских дворян, сидевших в осаде под Царевым Займищем. В ней говорилось, что дворяне, узнав от Ивана Михайловича Салтыкова о том, что король Сигизмунд по просьбе бояр обещал дать «на Московское государство и на все великие господарства Российского царства» королевича Владислава, поддались «под вашу (Владислава) государскую высокую руку» и целовали крест «веселыми серци и чистеми душами». Одновременно дети боярские просили разрешения послать в Смоленск «до своей братии до дворян и детей боярских», чтобы они также целовали крест Владиславу. Челобитная была скреплена рукоприкладствами 30 детей боярских, ставивших во многих случаях свою подпись «за братьев» или «за братию»[600].

Среди детей боярских, выехавших из полков вместе с Лаврентием Корсаковым, были дворовые дети боярские с высокими поместными окладами, такие как Иван Иванович Чихачев, Федор Микифорович Ефимьев, Осип Семенович Неелов[601]. К числу дворовых детей боярских принадлежали и инициаторы подачи челобитной — Неупокой Кокошкин, Прокофий Бестужев, Афанасий Дивов[602] и ряд лиц, поставивших под ней рукоприкладства, такие как Федор Шушерин, Петр Корсаков, Иван Меньшой Бестужев[603] и выборный дворянин Федор Языков.

Таким образом, на сторону польского кандидата перешла часть верхушки смоленской дворянской корпорации. В таком изменении поведения смольнян, традиционно верных в предшествовавшие годы царю Василию, была своя логика. Смольняне требовали от этого правителя похода на Смоленск, чтобы получить возможность вернуться в свои поместья. После битвы под Клушином это явно стало невозможным, и смольняне стали переходить к поискам соглашения с польским кандидатом на русский трон. Тем самым царь Василий стал утрачивать одну из традиционных опор своей власти. Положение было для него тем опаснее, что отряды смоленских детей боярских составляли значительную часть московского гарнизона.

В королевском лагере уже в конце июля 1610 г. начали выдавать грамоты смоленским детям боярским, просившим о пожалованиях. Одним из первых получил такую грамоту Лаврентий Андреевич Корсаков[604]. Получили грамоты Сигизмунда и такие инициаторы коллективной челобитной, как Прокофий Бестужев и Неупокой Кокошкин[605]. Первоначально речь шла о подтверждении прав на прежние владения, затем все чаще стали появляться ходатайства о пожаловании чужих поместий. Идя навстречу таким просьбам, королевская канцелярия давала подчас такие пожалования, которые существенно меняли имущественное положение помещика, а следовательно, и его статус на иерархической лестнице, тесно связанный с размером землевладения. Так, Иван Афанасьевич Кошелев, городовой сын боярский с окладом в 250 четвертей, получил чужие поместья размером в 200 четвертей[606], Осип Семенович Неелов, один из тех, кто отъехал из полков с Лаврентием Корсаковым, дворовый сын боярский с окладом 450 четвертей, получил чужие поместья размером в 400 четвертей[607].

По подсчетам В. П. Мальцева, за время от битвы под Клушином до заключения договора об избрании Владислава пожалования от Сигизмунда III получили 52 смоленских сына боярских, половину из них составляли помещики с высокими окладами (450–600 четвертей), которых ранее среди присягавших Сигизмунду смольнян совсем не было[608].

Однако успех не был столь значительным, как можно было бы подумать. Сравнение рукоприкладств под коллективной челобитной с реестром пожалований Сигизмунда III показывает, что далеко не все из детей боярских, принесших присягу Владиславу, обращались к Сигизмунду III с просьбой о пожалованиях. К тому же и характер этих пожалований воспринимался обеими сторонами по-разному. Если, по мнению короля, принося присягу и получая грамоты, дети боярские поступали к нему «в подданство», то сами смоленские дети боярские, как показывает выработанный при их участии текст соглашения под Царевым Займищем, считали свой уезд частью Русского государства, которую в скором времени польско-литовские войска должны будут оставить.

Еще более существенно то, что летом 1610 г. смоленские помещики оказались единственной значительной группой местных землевладельцев, которая ходатайствовала перед королем о подтверждении своих прав на владения. Кроме них просили о пожалованиях отдельные люди из состава тушинского посольства и немногочисленная группа дворян «разных городов», отъехавшая из русских полков после битвы под Клушином. И те, и другие особенно активно добивались у короля передачи им чужих поместий и вотчин в разных уездах. Хотя после битвы под Клушином, как увидим далее, довольно значительный круг «городов» принес присягу на верность Владиславу, местные землевладельцы не торопились просить короля о подтверждении своих прав на землю. Их всех, очевидно, волновало то, какую позицию займет столица, находящиеся в ней войска и представители сословий.

Понимая опасность положения, царь Василий попытался спешно собрать в Москву все войска, не принимавшие участия в походе на Смоленск[609], но гетман не дал ему на это времени.

Армия С. Жолкевского двигалась к Москве по смоленской дороге. Военных действий не было. 12 июля (н. ст.) войско подошло к Можайску. Как отметил в своих записках Жолкевский, кн. Д. И. Шуйский, проезжая через Можайск, советовал жителям сдаться, так как защитить он их не может. Город открыл ворота, польско-литовское войско встретили священники с крестами и хлебом-солью[610]. Окрестные города стали приносить присягу на верность Владиславу. Так поступили Борисов, Верея, Руза, Ржева[611]. Под Можайском армия на неделю остановилась. Место войны занимала теперь дипломатия. С помощью дипломатии гетман рассчитывал добиться низложения царя Василия и сформировать сильную «партию» приверженцев польского королевича. Только после этого имело смысл идти с войском к Москве.

Положение царя Василия Шуйского никогда не было прочным. Сочувствовавший этому правителю автор «Пискаревского летописца» записал: «А житие его царьское было на престоле царском всегда з бедами, и с кручины, и с волнением мирским; зачастые миром приходяше и глаголаша ему снити с царьства и за посох имаше, и позориша его многажды»[612]. С. Ф. Платонов в своем классическом труде о Смуте дал тщательный анализ известий о тайных заговорах и попытках низложения царя Василия, неоднократно предпринимавшихся во время осады Москвы войсками Лжедмитрия II в 1608–1609 гг.[613]

К этим собранным исследователем разнообразным сообщениям следует добавить еще одно свидетельство, которое показывает, что деятельность эта не прекратилась и после освобождения Москвы от блокады. 19 июня 1610 г. Я. Задзик сообщал своему патрону Ш. Рудницкому, что царь Василий приказал доставить в Москву чудотворное изображение Николы Можайского. Царя убедили, что, чтобы показать свое почтение к святому образу, он должен выйти навстречу ему за пределы города. Замысел заговорщиков заключался в том, чтобы закрыть за ним ворота и не пустить его обратно в Москву. Узнав по дороге о заговоре, царь Василий вернулся, казнил заговорщиков и конфисковал их имущество[614]. Неожиданная смерть М. В. Скопина-Шуйского была еще одним ударом по репутации царя. Сведения современных событиям польских источников не оставляют сомнений в том, что встречающиеся во многих русских памятниках о Смуте обвинения братьев царя в отравлении популярного полководца получили распространение в русском обществе уже в то время, когда русская армия готовилась к походу на Смоленск[615]. Вскоре в королевский лагерь пришли известия о том, что после смерти Скопина дети боярские из Великого Новгорода поспешили отъехать домой, не принимая участия в походе[616]. В начале июня сын боярский, взятый в плен в одной из стычек, сообщал о Шуйском, что «против него восстала Рязанская земля и много областей ему не повинуются»[617].

Хорошо известно то объяснение постоянной непрочности положения царя Василия, которое предложил С. Ф. Платонов. По мнению исследователя, Василий Шуйский пришел к власти как ставленник группы наиболее знатных аристократических родов и проводил политику, соответствующую их интересам. Эта политика вызвала недовольство со стороны более широких кругов населения. Вместе с тем «аристократический кружок» (выражение С. Ф. Платонова) раздирали внутренние противоречия, и он оказался неспособным к солидарным действиям[618].

Следует отметить, однако, что в исследованиях последних лет (прежде всего в работе И. О. Тюменцева) был сделан ряд наблюдений, заставляющих пересмотреть такую оценку внутренней политики Василия Шуйского, в особенности по отношению к периоду 1608–1610 гг., когда власть в Москве очень нуждалась в поддержке населения на местах. Благодаря И. О. Тюменцеву был введен в научный оборот важный документ, составленный сразу после низложения царя Василия, — «Московского государства ушники, которые Московское государство в разорение и в Смуту привели при князи Василье Шуйском»[619]. Этот документ дает хорошее представление о ближайшем окружении правителя. Помимо братьев, особо близкими из представителей знати к царю людьми были бояре кн. И. С. Куракин и кн. Б. М. Лыков. К его окружению принадлежал и целый ряд представителей княжеских родов, служивших стольниками и занимавших другие придворные должности. Однако лицами, принадлежавшими к знати, круг людей, пользовавшихся особым доверием царя, отнюдь не ограничивался. Так, по сведениям списка сторонников, особо близким к Шуйскому лицом был Артемий Васильевич Измайлов, член доброго рязанского рода, но не принадлежавшего к верхам русской политической элиты. Царь Василий сделал его окольничим, ряд его родственников стали стольниками и стряпчими, выполнявшими поручения, требовавшие особого доверия. В окружении царя были и люди, куда менее знатные, чем Измайловы. Так, сын боярский из Твери Иванис Григорьевич Адодуров стал сначала стряпчим с ключом, а затем постельничим царя[620]. Эти примеры, как и ряд других, показывают, что царь Василий, подобно своим предшественникам на троне, старался опираться на детей боярских, не принадлежавших к знати, щедро вознаграждая их за преданность.

Как убедительно показано И. О. Тюменцевым, царь Василий пошел и навстречу представителям местной дворянской верхушки, заполнявшей нижние слои «государева двора». Так, он широко жаловал им высокий ранг «дворян московских», что привело к значительному количественному увеличению этой группы к концу правления Василия Шуйского[621]. Что касается более широких кругов дворянства, то здесь большое распространение получила практика пожалования новых, более высоких поместных окладов за заслуги в боях с тушинцами[622]. Важным шагом навстречу интересам дворянства был указ, разрешавший детям боярским, доказавшим свою верность власти, превратить в вотчину 20 четвертей земли из 100 четвертей их поместного оклада[623]. Изданный в конце весны 1610 г.[624], указ действовал практически всего три месяца, но за это время были сделаны сотни пожалований. По подсчетам О. А. Шватченко, на территории 34 уездов Замосковного края появилось 595 новых вотчин[625], но лиц, получивших пожалования, было заведомо больше. Так, ряд таких грамот получили от царя Василия смоленские помещики[626].

Все это, разумеется, не означает, что сведения источников о постоянном недовольстве разных групп населения царем Василием недостоверны, следует лишь искать конкретные причины такого недовольства.

Для такого недовольства существовали, разумеется, прежде всего общие причины, связанные с особенностями психологии людей Средневековья. Неудачи, преследовавшие Шуйского, воспринимались как проявление «Божьего гнева», от последствий которого можно было бы избавиться, низложив вызвавшего гнев правителя. В этом смысл высказываний о том, что на землю обрушился «глад и меч царева ради несчастия». Однако помимо этого у целого ряда слоев населения были свои причины для недовольства. Если, как показали исследования последних лет, характеристика внутренней политики царя Василия, данная С. Ф. Платоновым, нуждается в коррективах, то его вывод об отсутствии единства среди аристократии, составлявшей верхушку правительственного лагеря, получил новые подтверждения.

Уже С. Ф. Платонов отметил, что в самом начале правления царя Василия получила распространение практика посылки на дальние воеводства представителей знати, вызвавших его недовольство[627]. К этому следует добавить, что, по наблюдениям И. О. Тюменцева, царь препятствовал возвышению аристократической молодежи из кланов, вызывавших его подозрения, что привело к отъезду целой группы молодых аристократов в Тушино[628]. При этом поддержка царя Василия со стороны этого слоя со временем сокращалась. Летом 1608 г. наметился конфликт с кланом Романовых и кругом их приверженцев, весной 1609 г. наступил разрыв отношений с не менее влиятельным кланом Голицыных[629].

В среде недовольной аристократии могли организовываться заговоры против царя Василия, но серьезная опасность для его власти могла возникнуть лишь в том случае, если бы действия недовольных бояр нашли поддержку более широких кругов населения — посада Москвы и находившихся в столице дворянских отрядов, присланных туда уездными дворянскими корпорациями. Сведения о неоднократных выступлениях против Шуйского московского «мира» во время осады столицы уже анализировались С. Ф. Платоновым[630]. Исследователь справедливо отметил, что одной из главных причин этих волнений было тяжелое положение посадских людей, которые не могли продать продукты своих промыслов и купить резко подорожавший после установления блокады столицы хлеб. Однако, как увидим далее, источники более позднего времени говорят не только о недовольстве московского «мира» царем Василием, но и о симпатиях посадских низов по отношению к Лжедмитрию II. При нынешнем состоянии источников можно лишь высказать предположение, что, защищая Москву от польско-литовских войск второго Самозванца, посадские люди одновременно симпатизировали тем порядкам, которые сложились (о чем уже говорилось выше) в ряде крупных городов тушинского лагеря, в которых, как в Пскове или в Великих Луках, «меньшие люди» получили возможность влиять на положение в городе в гораздо большей степени, чем ранее.

Выше уже говорилось о тех важных шагах, которые предпринял царь Василий, чтобы обеспечить себе поддержку широких кругов дворянства. Однако можно отметить один важный аспект этой политики, который мог создавать и создавал конфликтные ситуации. В тушинском лагере широкое распространение получила практика, когда воеводами часто становились местные землевладельцы, тесно связанные с интересами местных дворянских обществ. Царь Василий и те круги аристократии, на которые он опирался, следовали в этом отношении традиционной практике, посылая на воеводства представителей аристократии, не связанных с местным дворянством. Это могло порождать и порождало конфликты в отношениях с наиболее сплоченными и активными дворянскими корпорациями, желавшими быть хозяевами в своих административных округах.

Можно привести в связи с этим определенный материал о взаимоотношениях царя Василия с влиятельной и активной рязанской корпорацией, отношения с которой, по данным и польских, и более поздних русских источников, к весне 1610 г. стали напряженными.

После перехода рязанских дворян на сторону Василия Шуйского во время боев под Москвой в 1606 г., когда Рязань стала одной из опор власти на территориях к югу от Оки, воеводами стали к декабрю 1606 г. (подобно тому, как это было позднее в тушинском лагере) представители местной дворянской верхушки Григорий Федорович Сумбулов и Прокопий Петрович Ляпунов[631]. Прокопий Ляпунов, ставший признанным лидером рязанского дворянства, удостоился целого ряда милостей со стороны царя Василия. В марте 1607 г. царь увеличил поместный оклад П. Ляпунова с 550 четвертей до 800, пожаловав ему и его сыну Владимиру дворцовое село Исады в Рязанском уезде[632]. К ноябрю 1607 г. П. Ляпунов был уже думным дворянином, и царь прислал к нему его сына Владимира с ценными подарками и похвалами в его адрес («а службы твоей и дородства и разума нам и всему Московскому государству нет числа»)[633]. В грамоте от ноября 1608 г. говорится о дополнительных пожалованиях царя Василия, увеличивших рязанское поместье П. Ляпунова, в котором уже было свыше 1.000 четвертей земли[634]. В рамках традиционной системы отношений поместья такого размера могли иметь только члены Боярской думы.

Однако, хотя чин думного дворянина определял высокое место П. Ляпунова на лестнице сословной иерархии, он имел скорее престижное значение. Находившийся постоянно в Рязани П. Ляпунов не мог реально использовать те возможности, которые как будто давало ему такое высокое назначение.

Прокопий Ляпунов и местная верхушка, которую он представлял, были заинтересованы в том, чтобы быть полными хозяевами в Рязанском крае. Однако на это правительство царя Василия не хотело идти. В октябре 1607 г. воеводой на Рязани был московский дворянин Юрий Григорьевич Пильемов из боярского рода Сабуровых[635]. В мае 1608 г. воеводой в Рязани был кн. Иван Андреевич Хованский. Хотя он не имел думного чина, в грамоте, адресованной в Рязань, он поставлен на первое место, а воевода Прокопий Петрович Ляпунов — на второе[636]. После прихода под Москву войск Лжедмитрия II удержание Рязанской земли под властью царя Василия приобрело особое значение, так как в течение длительного времени это была единственная территория, откуда в Москву поступал хлеб[637]. В грамотах августа 1608 — сентября 1609 г.[638] на Рязани упоминается лишь один воевода — Прокопий Ляпунов. В одной из грамот снова обнаруживаются пространные похвалы по его адресу со стороны царя[639]. Однако, когда опасность столице уменьшилась, в декабре 1609 г. первым воеводой в Рязани стал боярин кн. Федор Тимофеевич Долгорукий, снова оттеснивший П. Ляпунова на второе место. Грамота, в которой упоминается этот новый воевода, содержит уже не похвалы, а выговор: воеводам предписано было выслать 500 или 600 человек дворян и детей боярских, а они прислали «всего полтораста человек, и те обычные»[640]. Кн. Ф. Т. Долгорукий оставался первым воеводой в Рязани еще в мае 1610 г.[641] По сообщению «Нового летописца», после смерти кн. М. В. Скопина-Шуйского П. Ляпунов открыто выступил против царя Василия, обвиняя его в смерти полководца, «и от Москвы отложися и не нача царя Василья слушати»[642]. Это свидетельство, достоверность которого подкрепляется краткой записью в дневнике похода Сигизмунда III, приведенной выше, может быть подкреплено еще одним конкретным наблюдением над текстом «Нового летописца». В рассказе этого источника о событиях в Коломне летом 1610 г. как второй воевода в этом городе фигурирует кн. Ф. Т. Долгорукий[643]. Очевидно, после разрыва между Москвой и рязанской дворянской корпорацией присланный Шуйским воевода должен был покинуть Рязань.

Как отмечено в «Новом летописце», после смерти М. В. Скопина-Шуйского П. Ляпунов начал переговоры о низложении царя Василия с боярином кн. Василием Васильевичем Голицыным[644]. Это сообщение, которое, как увидим, находит серьезное подтверждение в современных событиям донесениях С. Жолкевского, говорит о начале складывания направленного против царя Василия соглашения между враждебными ему боярскими кланами и недовольными его политикой кругами провинциального дворянства.

Положение усугублялось переменами в позиции смоленских детей боярских после битвы под Клушином, о которых говорилось выше. Некоторые особенности положения, сложившегося в Москве после Клушинской битвы, делали эти перемены особенно опасными для царя Василия. В донесении о битве под Клушином С. Жолкевский сообщал Сигизмунду III, что дети боярские, участвовавшие в сражении, разошлись по своим «городам».

По сообщению «Нового летописца», царь пытался собрать их для защиты Москвы, «они же не поидоша»[645]. Однако можно отметить одно важное исключение. Бежавший из русского плена шляхтич сообщил гетману Жолкевскому, что служилые люди действительно разошлись по своим уездам, кроме «стрельцов смольнян», возвратившихся в Москву[646]. Смольняне вернулись в Москву, потому что им больше некуда было ехать. Теперь из них состояла значительная часть войска, находившегося в Москве. От их позиции зависела теперь в очень сильной степени судьба царя Василия, а смена настроений в их среде после битвы под Клушином не обещала ему ничего хорошего.

Первые шаги к тому, чтобы побудить русских людей в Москве к выступлению против Василия Шуйского, были предприняты гетманом Жолкевским сразу после капитуляции корпуса Валуева-Елецкого под Царевым Займищем. Как сообщалось в письме И. М. Салтыкова Сигизмунду III, один из предводителей сдавшихся смольнян, Лаврентий Андреевич Корсаков, послал в Москву своего сына «к смольнянам, которые ушли с князем Дмитрием Шуйским», чтобы «они вам, господарям, служили»[647]. Сын Л. А. Корсакова — молодой, не обладавший каким-либо авторитетом человек, был лишь одним из членов посланной в Москву делегации, а во главе ее был поставлен один из представителей верхушки смоленского дворянства — Федор Шушерин[648]. С ними в Москву были отправлены тексты соглашения, заключенного гетманом с воеводами под Царевым Займищем, и письма, адресованные «самому Шуйскому и боярам и миру», скрепленные подписями как бывших тушинцев во главе с И. М. Салтыковым, так и ратных людей, находившихся в остроге под Царевым Займищем[649].

В лагере под Можайском гетман Жолкевский ждал результатов предпринятых им действий. Здесь 16 июля (н. ст.) он получил неприятную новость о выступлении Лжедмитрия II в поход на Москву. По оценке Жолкевского, собственно русского войска в составе армии Самозванца было немного: вместе с донцами всего 3.000 человек[650], но к лету 1610 г. ему удалось привлечь на свою сторону большую часть польско-литовских войск, ушедших из Тушина[651].

С. Жолкевский не исключал того, что Лжедмитрий II может попытаться использовать в своих интересах ослабление лагеря Шуйского после битвы под Клушином. Чтобы предотвратить такую опасность, он вступил в переписку с Яном Петром Сапегой, который к этому времени стал главой польско-литовского войска Лжедмитрия II. Копии этой переписки 20 июля (н. ст.) 1610 г. Жолкевский отправил королю. Содержание ее неизвестно, но, судя по комментарию, которым сопроводил ее пересылку гетман (у Я. П. Сапеги хорошие намерения, но он «должен приспосабливаться ко времени и людям, которые при нем»)[652], добиться нужного результата не удалось. Польско-литовское войско, собравшееся на Угре, твердо намерено было воспользоваться сложившимся положением, чтобы посадить Лжедмитрия II на русский трон и получить доступ к находившейся в Москве царской казне, и выбранный войском гетман не мог противостоять этим намерениям.

Кроме польско-литовского войска к Лжедмитрию II присоединились отряды запорожских казаков во главе с полковником Бурляком[653]. Сигналом для выступления в поход послужили сообщения из Москвы «от патриарха и других бояр» о расположении населения столицы к Самозванцу[654]. Очевидно, эти сообщения исходили от «патриарха» Филарета и других бывших приверженцев Лжедмитрия II, которые оказались в Москве после сражения под Иосифо-Волоколамским монастырем. Почему, некогда порвав с Лжедмитрием II, они решились снова обратиться к нему, остается неясным. В дальнейшем связь этого круга людей с Самозванцем не прослеживается.

Двигаясь на север, войско Лжедмитрия заняло Медынь и Козельск, откуда после битвы при Клушине ушли гарнизоны Шуйского, затем Боровск, взяло приступом и разграбило Пафнутьев-Боровский монастырь[655]. Отсюда войско направилось к Серпухову и Коломне. Обеспокоенный положением дел гетман С. Жолкевский направил к Я. П. Сапеге Я. Гридина с просьбой не сопровождать Лжедмитрия II в его походе к Москве[656].

Так как войско Жолкевского все еще стояло под Можайском, в эти дни армия Лжедмитрия II стала представлять первостепенную опасность для царя Василия и его приверженцев. После битвы под Клушином войска, которое можно было бы послать против Самозванца, в распоряжении Шуйского не было, но он попытался направить против него своих союзников — крымских татар. Как известно, в 1608 г. царю Василию удалось заключить с ханом Казы-Гиреем соглашение о союзе против Лжедмитрия II, и в 1608–1609 гг. крымские войска дважды приходили на помощь Шуйскому[657]. Летом 1610 г. снова пришел большой отряд татар во главе с князем Богатырь-Гиреем, который стал недалеко от Серпухова на реке Лопасне. Царь Василий направил к татарам посольство во главе с кн. И. М. Воротынским. Вместе с ним ехали также такие особо близкие к царю люди, как кн. Б. М. Лыков и А. В. Измайлов. Их сопровождал отряд стрельцов (370 человек) с пушками[658]. За выступление против войск Лжедмитрия II царь Василий обещал выплатить татарам 30.000 рублей и посылать ежегодно в Орду «поминки» — по 20.000 рублей. В качестве аванса мурзам было выплачено 7.000 рублей[659]. Отправившись в поход, мурзы напали на войско Лжедмитрия II в Боровском уезде на р. Наре 20 июля (н. ст.). Развернувшееся сражение продолжалось весь день и часть ночи[660] и, по сообщению «Нового летописца», «едва вор усиде в таборах»[661]. Однако, столкнувшись с серьезным сопротивлением, татары утратили интерес к продолжению похода и ушли за Оку, так что сопровождавшие их бояре «едва наряд увезоша от воровских людей»[662]. В течение нескольких дней для военачальников Лжедмитрия II положение оставалось неясным: они не решались идти к Москве, опасаясь нападения татар с тыла, но к 25 июля (н. ст.) ситуация прояснилась, и войско Самозванца двинулось к столице[663].

Все происходившее оказывало свое влияние и на положение дел в Москве, и на ход тайных переговоров С. Жолкевского с московскими «чинами». Первые известия о положении в столице, которыми Жолкевский располагал к 20 июля (сообщения лазутчиков и выходцев из плена), рисовали положение в Москве как благоприятное для планов гетмана. После поражения под Клушином царь не решился выйти к народу: «Мир кричал ему: ты нам не государь». Одновременно лазутчики сообщали о расположении «мира» к королевичу Владиславу[664]. Впрочем, на этом первом этапе переговоров не исключалась полностью и возможность соглашения с Шуйским. Неслучайно Я. Гридич в письме Л. Сапеге от 20 июля выражал надежду на то, что «скоро до трактатов с Шуйским или с боярами придет»[665]. Однако по ходу событий этот вариант отпал. Уже через несколько дней С. Жолкевский мог сообщить королю о первых результатах предпринятых им шагов. Его гонцы вернулись в лагерь под Можайском с сообщением о том, что в Москве среди «бояр» (детей боярских?) много сторонников королевича, которые были намерены публично зачитать присланные гетманом грамоты на Лобном месте, а затем вместе с «миром», который их поддерживает, арестовать Шуйского и отослать к Жолкевскому. Осуществлению этого плана помешал приезд А. В. Измайлова с сообщением о победе татар над войском Лжедмитрия II (очевидно, имелось в виду сражение на р. Наре 20 июля). Одно место в заключительной части донесения говорит о том, что среди лиц, вступивших в сношения с Жолкевским, были члены Боярской думы. По-видимому, получив известия о победе, царь Василий решил послать к татарам (с войском?) своего брата Ивана и кн. Ивана Семеновича Куракина, а с ними ряд других бояр, которые, как сообщал Жолкевский, вступили с ним в переговоры, но те ехать отказались[666].

Следующим важным шагом в переговорах гетмана с московскими «чинами» стал приезд к нему посольства от находившихся в Москве детей боярских из Смоленска и Брянска. Хотя грамота, переданная С. Жолкевскому[667], исходила от детей боярских только этих двух корпораций, и ее вручили Жолкевскому 10 детей боярских из Смоленска и один — из Брянска, в самом документе говорится о том, что тексты соглашения под Царевым Займищем и «ответа» Сигизмунда III на предложения бывших тушинцев «читать давали» детям боярским «разных городов». По-видимому, смольняне выступали в данном случае в роли своеобразных посредников между властями Речи Посполитой (в лице гетмана Жолкевского) и находившимися в Москве дворянскими отрядами.

Дети боярские, от которых исходила эта грамота, выражали желание обсудить с гетманом вопрос об условиях, на которых королевич Владислав мог бы вступить на русский трон. Уже само согласие смольнян вести с гетманом переговоры на эту тему ясно говорило об их отказе от поддержки царя Василия и желании найти соглашение с польским кандидатом. Такой сдвиг в настроениях детей боярских, наиболее тесно связанных с Василием Шуйским, делал положение этого правителя безнадежным.

Все это, однако, не означало, что смольняне хотели соглашения на любых условиях. Их представители передали гетману текст условий-«кондиций», которыми они предлагали дополнить предшествующие соглашения, предлагая Жолкевскому скрепить их своей присягой. Очевидно, после этого они готовы были бы содействовать возведению Владислава на русский трон. К сожалению, текст «кондиций», приложенных к грамоте, не сохранился. Правда, одно из этих условий упоминается в самой грамоте, а о другом речь идет в ответной грамоте гетмана[668]. В своей грамоте смольняне, ссылаясь на общее мнение детей боярских «разных городов», добивались того, чтобы «польским бы и литовским людям всем не быть насильством в Московском государстве в городах». Здесь могли бы остаться лишь «ближние» нового государя, которые приедут с ним в Москву. Другое условие, которое упоминается уже в ответе гетмана, это выдвигавшееся еще во время переговоров под Смоленском требование, чтобы новый русский государь принял православную веру. Так в самом начале серьезных переговоров обозначились два условия будущего соглашения, принципиально важные для русской стороны, — сохранение территориальной целостности государства и принятие новым государем религии своих подданных.

Надо отметить одну характерную особенность полученной гетманом грамоты — в ней ничего не говорилось о каких-либо контактах ее авторов с недовольными царем Василием боярами, сами бояре в этом документе ни в какой связи не упоминаются. Находившиеся в Москве дворянские отряды считали себя вправе самостоятельно вступать в переговоры с высокопоставленным представителем чужой власти и предлагать ему условия, на которых иноземный принц мог бы занять русский трон. Вместе с тем очевидно, что эти переговоры никак не были связаны с теми переговорами, которые Жолкевский вел с недовольными царем Василием боярами. И те, и другие развивались независимо друг от друга.

С. Жолкевский не дал прямого ответа на вопросы, поставленные перед ним детьми боярскими, и не стал присягать на предложенных ему «кондициях». Он предложил обсудить условия, которыми дети боярские хотели дополнить предшествующие соглашения, «боярам со всеми духовными людьми и гостями, и с торговыми и с черными людьми» и направить с принятым на таком собрании текстом «великих послов от всей земли» к Сигизмунду III под Смоленск[669]. Ответ гетмана представляет немалый интерес. По существу, он отказывался заключать какое-либо соглашение с посланцами социальной группы, представлявшей интересы лишь части русского общества, и указывал на то, что органом, единственно полномочным для решения таких вопросов, является собрание представителей всех «чинов» Русского государства — «всей земли». Сам ли гетман пришел к такому выводу, или его подсказали русские советники — Г. Валуев и И. М. Салтыков, но очевидно, что в общественном сознании уже сложилось представление, что наиболее важные вопросы, касающиеся судеб страны, должна решать «вся земля» — собрание представителей разных «чинов» со всей территории государства.

26 июля Ян Гридич сообщал Льву Сапеге, что большой отряд смольнян и брянчан («700 коней») покинул Москву и направился в лагерь гетмана[670].

Однако наряду с достигнутым успехом события принесли и новую неприятность. После ухода татар войска Лжедмитрия II, не встречая сопротивления, в тот же день по коломенской дороге подошли к Москве[671]. Получив 28 июля под Можайском известие об этом, гетман констатировал, что Я. П. Сапега ввел его в заблуждение, обещав через Я. Гридича, что польско-литовское войско не подойдет к самой Москве. Теперь возникала опасность того, что русская столица может попасть под власть Самозванца. Поэтому гетман прямо обратился к главе Боярской думы кн. Ф. И. Мстиславскому, обещая помощь в борьбе со сторонниками Лжедмитрия II[672].

Еще ранее, чем этот шаг мог привести к каким-либо результатам, царь Василий был низложен.

Наиболее подробное описание событий, приведших к низложению, а затем и пострижению царя Василия, находится в «Новом летописце»[673]. Согласно этому источнику, Прокопий Ляпунов прислал гонца к кн. Василию Голицыну, своему брату Захарию «и ко всем советником», «чтоб царя Василья з государства ссадить». По сведениям, которые сразу после переворота стали известны С. Жолкевскому, Прокопий Ляпунов действовал по соглашению с Лжедмитрием II, который обещал «навечно» передать под его власть Рязань[674]. После этого Захарий Ляпунов и Федор Хомутов, выехав со своими «советниками» на Лобное место, стали призывать население Москвы низложить царя Василия[675]. Захарий Ляпунов выступал от имени находившихся в Москве отрядов рязанских дворян, что касается другого предводителя недовольных — Федора Хомутова, то составитель «Бельской летописи» называет его «лучанином»[676], сыном боярским из Великих Лук. Ф. Хомутов, очевидно, выступал от имени находившихся в Москве детей боярских западных уездов, которым лишь низложение царя Василия могло открыть доступ к их поместьям. Все это позволяет думать, что выступивших против Шуйского детей боярских объединяло общее желание избавиться от него, представления же о том, что последует затем, у разных групп дворянства могли существенно расходиться.

По-иному начало событий описано в записках С. Жолкевского. По его сведениям, события начались с того, что «несколько тысяч» детей боярских во главе с Захарием Ляпуновым явились в царские палаты, и от их имени Ляпунов потребовал, чтобы царь Василий оставил трон («положи посох свой»). На это царь ответил ругательствами и попытался ударить Ляпунова ножом. Но ругательствами Шуйский не ограничился. Он указал пришедшим, что среди них нет бояр. После этого дети боярские и направились на Лобное место[677].

Таким образом, противники царя Василия с самого начала опирались на поддержку большого количества недовольных детей боярских, постаравшихся добиться добровольного отречения царя Василия. Когда это не удалось, дети боярские стали искать поддержки у посадского «мира»

Составитель «Нового летописца» не говорит о том, с помощью каких доводов ораторы стремились привлечь «мир» на свою сторону. Этот пробел позволяет восполнить рассказ К. Буссова. По его словам, они говорили о том, что у царя Василия нет «ни счастья, ни удачи в правлении», что он и его братья постоянно терпят неудачи на поле боя, «отчего страна разоряется и приходит в упадок». Все это говорит о том, что такой правитель неугоден Богу, следует низложить его и выбрать другого царя, «который был бы предназначен для этого и дан Богом»[678].

Выступления эти имели успех. По признанию «Нового летописца», к детям боярским присоединилась «вся Москва и внидоша во град (т. е. в Кремль) и бояр взяша и патриарха Ермогена насильством и ведоша за Москву-реку к Серпуховским воротам». В главном это сообщение подтверждается рассказом К. Буссова, отметившего, что это «многим важным персонам и купцам не слишком понравилось».

Если об этом, первом этапе событий, сведения сохранились только в двух текстах, то о действиях созванного таким образом собрания представителей «чинов», находившихся в Москве, говорится уже в целом ряде источников.

Как отметил С. Ф. Платонов, само место созыва собрания в различных источниках указано по-разному. Если «Новый летописец» говорит о том, что оно собралось за пределами города на поле у Серпуховских ворот, то, по свидетельству «Карамзинского хронографа», московские «чины» собрались «у Арбатских ворот»[679], между стеной Деревянного города и берегом Москвы-реки. Нельзя не согласиться с С. Ф. Платоновым, что московские «чины» должны были собраться именно в последнем, хорошо защищенном природой и укреплениями месте[680].

В научной литературе живо обсуждался вопрос о том, имели ли право находившиеся в Москве представители «чинов» русского общества без участия представителей от «городов» решать вопрос о судьбе русского трона[681]. Как же относились к этому собранию и его решениям современники?

Составитель «Нового летописца» писал об этом собрании с явной, нескрываемой неприязнью. По его словам, среди участников этого собрания были «многие воры», а бояр и патриарха для участия в нем «взяша… насильством», на нем «заводчики» «начаша вопити, чтоб царя Василья отставити». По-видимому, под влиянием этих высказываний и С. Ф. Платонов назвал собрание у Арбатских ворот «народным скопищем»[682]. Составитель Хронографа редакции 1617 г., резко порицая низложение Шуйского, также представлял его как результат действий каких-то «мятежников»[683].

Однако стоит отметить, что авторы других сочинений о Смуте пишут об этом собрании в ином, гораздо более спокойном тоне, не выражая сомнений в законности его решений. Правда, по большей части авторы, писавшие о Смуте, говорят о низложении Шуйского кратко, не высказывая своего отношения к происходящему. Так поступают кн. С. И. Шаховской[684] и Авраамий Палицын[685]. Однако сохранился и ряд подробных сообщений с конкретной характеристикой собрания у Арбатских ворот. Так, по сообщению автора «Бельской летописи», «за Москвою рекою в обозе» собрались «бояре князь Федор Иванович Мстиславский с товарыщи со всеми служивыми и с чорными людми»[686], т. е. представители всех основных «чинов» русского общества. Аналогичным образом характеризует это собрание составитель «Карамзинского хронографа», сын боярский из Арзамаса Баим Болтин. Обращения участников собрания к царю Василию он называет «челобитьем всей земли»[687]. Такую же характеристику находим и в разных редакциях разрядных книг, где указывается, что царь Василий оставил трон «по прошенью всех людей Московского государства»[688].

Из этого круга текстов резко выделяется составленная в среде смоленских дворян «Повесть о победах Московского государства». В ней «государевы бояре и ближние люди», приложившие руку к отстранению Шуйского, охарактеризованы как люди, находящиеся во власти дьявола, подобные Иуде[689]. Этот текст заставляет вспомнить словаки. С. И. Шаховского: «Смоляне же о том немало в тайне поскорбеша, а пособие учинити не возмогли»[690]. Очевидно, среди находившихся в Москве смольнян произошел раскол: часть из них отъехала в лагерь к гетману Жолкевскому, а другая до конца сохраняла верность своему царю.

Таким образом, хотя в собрании участвовали лишь находившиеся в Москве бояре, дети боярские и московский посадский «мир», в глазах современников оно было представителем «всей земли», вполне правомочным решать вопрос о судьбе избранного царя.

О том, что происходило на собрании у Арбатских ворот, краткое сообщение имеется только в «Новом летописце». Патриарх Гермоген и «немногие бояре» (очевидно, те, кто принадлежал к близкому окружению царя) пытались возражать против низложения Шуйского, но вынуждены были уступить давлению остальных участников собрания.

Изложение решений собрания у Арбатских ворот одновременно с их мотивировкой находим в грамотах, рассылавшихся из Москвы по городам[691]. Характерно, что решение об отстранении царя Василия от власти не сопровождалось ссылкой на какие-либо недостойные поступки царя. Просто говорится, что «всяких чинов люди всего Московского государства… услыша украинных городов ото всяких людей», что царя Василия «на Московском государстве не любят и к нему, государю, не обращаются и служить ему не хотят», постановили «бить челом» ему, «чтоб государь государство отставил для междоусобныя брани». Таким образом, достаточным основанием для низложения правителя было то, что часть его подданных — жители «украинных городов» (очевидно, прежде всего рязанцы) не хотят видеть его на троне. Такое обоснование решения о низложении царя говорит о глубоком падении авторитета носителя высшей государственной власти.

Вежливые обороты грамот о «челобитье всех чинов» царю Василию лишь маскируют для их читателя принятое решение о его низложении. В этом отношении гораздо более прямо и определенно решения совещания были сформулированы в составленном тогда же тексте присяги о временном подчинении (до появления нового царя) «всех чинов» Боярской думе как высшему органу государственной власти[692]: «Бывшему государю… Василию Ивановичу всеа Русии отказати и на государеве дворе не быти и вперед на государьстве не сидети». Таким образом, независимо от реакции царя на «челобитье» он должен был быть лишен трона. Одновременно братья царя, Дмитрий и Иван, должны были оставить свои места в Боярской думе («с бояры в приговоре не сидети»). Вместе с тем собрание готово было предоставить бывшему царю и его братьям гарантии безопасности («и нам над государем и над государынею и над его братьями убивства не учинити и никаково дурна»).

Последующие события в разных источниках описаны по-разному. Если составитель «Нового летописца» стремился (хотя и не прямо) зародить у читателя сомнения в законности действий противников Шуйского, то неизвестные составители разрядных записей, напротив, описывали события, последовавшие за принятым на собрании решением, так, чтобы у читателя не было никаких сомнений в том, что все протекало законно и по обоюдному согласию сторон. Согласно этому источнику, с просьбой оставить трон к царю Василию направились «патриарх со всем собором да бояре князь Иван Михайлович Воротынской да Федор Иванович Шереметев и по прошенью всех людей Московского государства царь Василей государство отставил и съехал на свой двор». Одновременно «бояре ему и все люди крест целовали по записи, что над ним никакова дурна не учинити и тесноты никакой не делать»[693]. Составитель «Карамзинского хронографа» Баим Болтин ничего не знает о крестоцеловании, но в остальном рисует происходящее аналогичным образом: царь «по боярскому и всея земли челобитью и совету Гермогена патриарха… государство оставил»[694]. Такое освещение событий восходит, как представляется, к официальным грамотам о низложении Шуйского[695].

Сообщения других источников рисуют существенно иную картину. Так, согласно «Новому летописцу», действительно к царю Василию с собрания у Арбатских ворот был послан кн. Иван Михайлович Воротынский, но вместе с ним к царю отправились «заводчики», т. е. те дети боярские во главе с Захарием Ляпуновым, которые первыми потребовали его низложения. Они «царя Василья и царицу сведоша с престола» — очевидно, против их желания. Составитель «Нового летописца» подчеркивает, что патриарх Гермоген не имел отношения к этому «злому совету»[696]. В «Бельской летописи» также читаем, что, когда царь Василий в ответ на обращение к нему кн. И. М. Воротынского отказался оставить трон, тогда «ево с царства ссадили»[697].

По-видимому, именно эта, вторая версия соответствует действительной картине событий. В этом следует искать объяснение того, почему создатели летописных текстов ничего не знают о «записи» с гарантиями безопасности для Шуйского. Вероятно, запись эта утратила свою силу, когда царь отказался оставить трон по своей воле.

В связи с низложением царя Василия в двух наиболее авторитетных повествованиях о Смуте — «Новом летописце» и «Сказании» Авраамия Палицына — рассказывается одна и та же история, пользующаяся доверием у исследователей. Согласно этому рассказу, выступлению детей боярских против царя Василия предшествовала их негласная договоренность с пришедшими под Москву сторонниками Лжедмитрия II об одновременном низложении обоих соперничающих правителей. Когда на следующий день после низложения Шуйского представители сторон встретились у Данилова монастыря, сторонники Лжедмитрия II «посмеяшеся московским людем и позоряху их» и категорически отказались низлагать своего правителя[698].

Принять эту историю за действительный факт мешает то обстоятельство, что о такой договоренности ничего не знают ни приближенный Яна Петра Сапеги, составлявший дневник его похода, ни служивший в войске Сапеги ротмистр Й. Будзила. Записи в дневнике Я. П. Сапеги рисуют иную картину событий. Под 26 июля (н. ст.) в дневнике отмечены лишь стычки под стенами столицы. 27 июля, узнав о начавшихся в Москве волнениях, Лжедмитрий II отправил туда грамоту, адресованную «всем боярам и миру» с предложением прекратить сопротивление и подчиниться его власти. Вечером из Москвы к войску Лжедмитрия II вышло двое думных бояр, сообщивших о низложении Шуйского и временной передаче власти в руки Боярской думы. «Когда наши подъехали к самым воротам, — записано в дневнике, — Москва обращалась с ними любезно, стрелять не приказали. С нашими здоровались и вечером просили к себе, обещаясь завтра вступить с нами в переговоры». 28-го Лжедмитрий II, ожидая начала переговоров, поехал сам утром к Москве, но другая сторона переговоров вести не стала, а вместо этого последовало обращение к сопровождавшим Самозванца русским людям: «Мы своего царя сбросили, (так) сбросьте и вы своего». После полудня московские пушки стали стрелять по тем местам, где ездил Лжедмитрий II[699]. Из контекста повествования ясно следует, что после низложения Шуйского Самозванец рассчитывал на подчинение Москвы его власти, и последовавшее заявление оказалось и для него, и для его гетмана Я. П. Сапеги неприятной неожиданностью. Как представляется, данным этого современного событиям и хорошо информированного обо всем, что происходило в лагере Лжедмитрия II, источника, следует отдать предпочтение.

Вместе с тем это не означает, что история, рассказанная А. Палицыным и составителем «Нового летописца», должна рассматриваться как плод вымысла этих авторов. По-видимому, на собрании у Арбатских ворот в качестве одного из аргументов в пользу низложения царя Василия приводился тот довод, что в этом случае сторонники Лжедмитрия II также откажутся от своего царя. Неслучайно в грамотах, сообщавших о низложении царя Василия, говорилось, что, пока он сидит на троне, его противники «к Московскому государству не обращаются», а когда он уйдет, то «б все были в соединенье и стояли за православную крестьянскую веру все заодно». Но задуманный план оказался нереализованным: сторонники Лжедмитрия II отказались его низложить. Тем самым один из важных доводов в пользу детронизации царя Василия терял силу, его положение объективно улучшалось, и появлялись возможности для его возвращения к власти.

Некоторые сведения о попытках царя Василия вернуть себе трон обнаруживаются в записках С. Жолкевского. По его словам, Шуйский, хотя и находился на своем дворе под стражей, имел возможность поддерживать связь со своими сторонниками в столице[700]. Как рассказывал гонец гетмана в лагере под Смоленском, для надзора за низложенным правителем к нему приставили двоих бояр — Лыкова и Нагого[701]. Как следует из доноса, поданного после принесения присяги на имя королевича Владислава, боярин кн. Борис Михайлович Лыков был одним из наиболее близких к царю Василию людей среди членов Боярской думы[702], и через него эти контакты и могли осуществляться. А бывшие приближенные Шуйского, возвышенные им, готовы были содействовать его возвращению к власти («чтоб опять сидеть на Москве»), В доносе названы их имена: кн. Данило Мезецкий, Измайловы, Василий Борисович Сукин, постельничий бывшего царя Иванис Григорьевич Адодуров и некоторые другие[703]. Кроме того, по словам Жолкевского, Шуйский пытался привлечь на свою сторону стрельцов, которых, по его оценке, в Москве было около 8 тысяч[704]. В связи с этим стоит вспомнить о том, что царь Василий в 1609 г. освободил стрельцов от уплаты судебных и части торговых пошлин[705]. Поэтому у него были известные основания надеяться, что стрельцы могут выступить в его защиту.

По сведениям, которыми располагал Жолкевский, обеспокоенные активностью низложенного правителя бояре приняли решение принудительно постричь его в монахи[706]. Однако русские источники дают иную характеристику событий. Особенно показательно то, что составители разрядных записей, старательно подчеркивавшие законный характер и собрания у Арбатских ворот, и принятых там решений, и последовавшей затем процедуры низложения царя Василия, давали совсем иную характеристику последовавшим событиям. Пострижение царя Василия, по их утверждениям, произошло «самовольством», «без патриаршего ведома и боярского приговора»[707]. В качестве организаторов насильственного пострижения выступили дети боярские, инициаторы первых выступлений против Шуйского[708], среди них называют уже знакомых Захария Ляпунова и Федора Хомутова[709]. Естественно, что эти люди стремились не допустить возвращения царя на трон. Вместе с ними действовал ряд других детей боярских — один из князей Оболенских Василий Тюфякин, кн. Федор Иванович Волконский, выборный дворянин из Алексина, дорогобужанин Гаврило Григорьевич Пушкин[710]. Биографические данные об этих лицах подтверждают сообщения грамот, что царем были недовольны дети боярские «украинных городов». По оценке составителей разрядных записей, в выступлении участвовали «немногие дворяне» (дети боярские, входившие в состав государева двора), основную же массу участников составляли «дети боярские городовые и всякие московские земские люди»[711].

Сообщение об активном участии московского посада в выступлении против Василия Шуйского подтверждается и польскими источниками. В своем донесении Сигизмунду III от 23 июля/2 августа 1610 г. С. Жолкевский сообщал, что Дмитрий и Иван Шуйские также оказались «в опасности от мира» и обратились к гетману с просьбой о защите[712].

Согласно наиболее подробному сообщению «Нового летописца», толпа дворян и горожан, недовольных Шуйским, ворвалась к нему на двор и потребовала, чтобы он постригся в монахи. Когда Шуйский отказался, обряд пострижения был совершен насильно, а иноческие обеты произносил за него кн. Василий Тюфякин. После этого монаха поневоле отвезли в Чудов монастырь. Все это вызвало резкое недовольство патриарха. Он «царя… Василья нарицаше мирским имянем, царем, а тово князь Василья проклинаше и называніе его иноком»[713], но этот протест ничего уже изменить не мог. С планами возвращения Василия Шуйского к власти было покончено, и русский трон окончательно стал вакантным.

В приписке к письму Сигизмунду III от 28 июля, сделанной 30 числа, сразу по получении первых известий о низложении Шуйского, гетман Жолкевский оценивал положение как исключительно благоприятное для польского кандидата. По его словам, после низложения царя Василия «бояре и все простые люди принесли присягу никому не подчиняться, кроме королевича его милости»[714]. Скоро, однако, гетману пришлось убедиться, что дело обстоит далеко не так благоприятно, как он первоначально думал, и что ему придется вести весьма напряженную и сложную борьбу, чтобы добиться согласия русских «чинов», собравшихся в Москве, избрать королевича Владислава своим государем.


Избрание Владислава

Со времени низложения Василия Шуйского до подписания соглашения об избрании Владислава прошло около двух недель. О том, что происходило в Москве в течение этих двух недель, русские источники (даже такой наиболее подробно описывающий события и хорошо информированный автор, как составитель «Нового летописца») почти ничего не сообщают. Ход событий в лагере Лжедмитрия II позволяет отчасти восстановить так называемый «Дневник Яна Петра Сапеги», но в нем почти ничего не говорится о том, что происходило в это время в Москве. Хорошо известно описание событий, происходивших в течение этого временного промежутка, которое дал гетман С. Жолкевский в своих «Записках». «Записки» написаны хотя и довольно скоро после событий, но все же тогда, когда их конечный исход уже вполне определился. Однако кроме «Записок» в распоряжении исследователей имеется два источника, современных событиям, — письма Жолкевского королю, освещающие наиболее важные моменты переговоров, и письма одного из офицеров его армии, Яна Гридича, информировавшего о происходящем своего патрона — литовского канцлера Льва Сапегу. Сопоставляя между собой данные этих трех источников, можно попытаться предложить реконструкцию событий.

Собрание у Арбатских ворот не могло ограничиться и не ограничилось решением о низложении Василия Шуйского. Одновременно были приняты еще два важных решения. Поскольку с низложением царя возник вакуум власти, собравшиеся у Арбатских ворот «чины» просили членов Боярской думы, «чтоб пожаловали, приняли Московское государство, докуды нам даст Бог государя на Московское государство». Тогда же было принято и решение об избрании нового царя: «А выбрати государя на Московское государство им, бояром, и всяким людем, всею землею… сослався с городы». В соответствии с этим местным властям предписывалось выбрать «изо всех чинов… по человеку» и прислать их в Москву[715]. Очевидно, предполагалось, что избрание нового государя произойдет на созванном в столице Земском соборе по решению «всей земли» — представителей всех «чинов» русского общества всех входящих в состав Русского государства областей («городов»), В условиях, когда Москва оказалась окружена войсками различных кандидатов на трон, осуществить этот план не удалось.

В грамотах не содержалось никаких указаний относительно того, кого следовало бы избрать на трон. В них лишь сообщалось, что собравшиеся в Москве «чины» принесли присягу, чтобы им «всем против воров стояти заодно и вора на государство не хотети»[716]. Тем самым Лжедмитрий II решительно исключался из числа возможных кандидатов на трон.

Из этого, однако, не следует делать вывод, что участники собрания, как думал С. Жолкевский, были сторонниками избрания Владислава. Характеризуя положение, сложившееся в стране ко времени низложения царя Василия, составители рассылавшихся по городам грамот писали, что к Москве идут иноземные войска, а «хотят… литовские люди государством Московским завладети и православную крестьянскую веру разорити, а свою латынскую веру учинити»[717]. А в заключительной части этих документов «всех людей Московского государства» призывали «быти в соединенье, чтоб наша православная вера не разорилась и матери бы наши, жены и дети в латинской вере не были»[718].

Само решение о низложении Василия Шуйского было связано с надеждами на то, что таким путем удастся добиться и устранения Лжедмитрия II, и тогда обе враждебные группировки объединят свои усилия, чтобы противостоять армии Жолкевского[719]. Очевидно, что на собрании у Арбатских ворот сторонники королевича отнюдь не преобладали[720].

30 июля (н. ст.), сразу по получении известий о низложении Шуйского, С. Жолкевский двинул войско к Москве[721]. Войско должно было стать в его руках инструментом для давления на московские «чины», чтобы заставить их избрать Владислава. Уже на пути из Вязём 2 августа он смог прислать королю первые сведения о положении, сложившемся в русской столице после низложения царя Василия. Боясь угроз со стороны «мира», брат низложенного царя кн. Иван Шуйский обратился к гетману с просьбой о защите. Просьбу эту передал Жолкевскому стрелецкий голова Иван Дивов, сын боярский из Смоленска[722] — очевидно, один из тех смольнян, которые сохраняли верность сверженному правителю. По словам стрелецкого головы, русская правящая элита разделилась на три группировки. Одна, во главе которой стоит патриарх, желает избрания на царство кн. Василия Васильевича Голицына, другая, во главе с Захаром Ляпуновым, агитировала в пользу Лжедмитрия II, но не добилась успеха (Захара, по его словам, «едва не убили»), и третья, во главе с кн. Ф. И. Мстиславским, склоняется к тому, чтобы избрать Владислава[723]. Борьба группировок была осложнена действиями русских служилых людей, находившихся в войске С. Жолкевского. По сообщениям гетмана, они отправили в Москву 30 детей боярских с письмом, в котором призывали поторопиться «королевичу его милости челом ударить»[724]. Гетман сообщал королю, что под воздействием их агитации в Москве взяли верх люди, объединившиеся вокруг кн. Ф. И. Мстиславского.

Однако Ян Гридич, отправивший свое письмо одновременно с письмом гетмана, был более осторожен в своих оценках. Судя по тому, что ему стало известно, бояре, принадлежавшие ранее к «факции Шуйского», советовали не торопиться «с поклоном» королевичу, а сначала посмотреть, чем окончится столкновение между войсками С. Жолкевского и Лжедмитрия II[725]. Как увидим далее, эти соображения были приняты во внимание, хотя окончательное решение оказалось иным.

В ответе на грамоту гетмана, предлагавшего свою помощь против Лжедмитрия II, составленном от имени всех «чинов» русского общества, находившихся в Москве («всех станов служилые и приказные и жилецкие люди»), его поставили в известность, что в Москве должен состояться собор для избрания нового государя. Одновременно Жолкевского просили обратиться к Яну Петру Сапеге «и всем польским и литовским людям, которые теперь с вором», чтобы те схватили Лжедмитрия II и выдали его гетману. Когда это произойдет, говорилось далее в грамоте, мы, «посоветовавшись со всеми людьми Московского государства, будем с вами ссылаться и говорить и становить о всех добрых делах, которые належат до покоя христианского»[726]. Таким образом, от Жолкевского добивались, чтобы он устранил опасность, угрожавшую Москве со стороны Лжедмитрия II, одновременно не давая со своей стороны никаких обязательств. Такое предложение еще раз показывает, что вопрос о том, кто будет новым русским государем, еще отнюдь не был решен в пользу Владислава.

Дети боярские, передавшие Жолкевскому это послание, не скрывали, что оно написано по предложению патриарха[727]. Жолкевский не принял этого предложения, тем более что находившиеся в его войске русские дети боярские советовали как можно скорее идти к столице. 3 августа (н. ст.) польская армия подошла к Москве.

О происшедших после этого событиях С. Жолкевский подробно сообщал королю в письме от 5 августа. Здесь, у стен Москвы, состоялась встреча бояр и детей боярских, находившихся в столице, с Иваном Салтыковым, Григорием Валуевым и другими предводителями русских служилых людей в армии Жолкевского. В этот момент к Москве подошли и стали жечь одно из предместий войска Лжедмитрия II. Против него из Москвы также двинулись войска. К гетману от кн. Ф. И. Мстиславского прибыл гонец Ф. Челюсткин. Гонец сообщил, что боярин хотел встретиться с Жолкевским, но из-за нападения «воровских людей» встреча стала невозможной. Он просил оказать помощь против Лжедмитрия II или хотя бы послать к Я. П. Сапеге, чтобы тот перестал жечь город. Власти в Москве снова пытались вовлечь Жолкевского в военные действия против Лжедмитрия II, и гетман снова отказался это сделать. Он заявил, что лишь после того, как стороны достигнут соглашения, он будет готов защищать Москву со своим войском и от «вора», и от всякого неприятеля[728].

В тот же день вечером к С. Жолкевскому прибыли послы от польско-литовского войска Лжедмитрия II. В сложившейся сложной ситуации, когда это войско было крайне заинтересовано в том, чтобы Лжедмитрий II занял русский трон, и, вместе с тем, хотело избежать столкновения с коронной армией, была предпринята еще одна попытка добиться соглашения между Лжедмитрием II и Сигизмундом III. Лжедмитрий II выразил готовность признать себя вассалом короля, выплатить большие суммы королю и королевичу, прислать войско, чтобы отвоевать у шведов Ливонию и помочь Сигизмунду III утвердиться на шведском троне. С этими предложениями послы ознакомили гетмана и просили дать разрешение выслать своих представителей под Смоленск для переговоров с королем[729]. Жолкевский считал подобное соглашение нереальным, его главной целью продолжало оставаться избрание Владислава. Именно поэтому он отказался принять прибывших вместе с послами от войска послов Лжедмитрия II. В контактах с польско-литовским войском на службе у Самозванца и его гетманом Яном Петром Сапегой Жолкевский стремился к решению одновременно двух задач. С одной стороны, он был заинтересован в том, чтобы войска Лжедмитрия II продолжали стоять под Москвой. В сложившейся ситуации находившиеся в Москве дети боярские и посадские люди без помощи Жолкевского избавиться от этих войск не могли, и это вынуждало их искать соглашения с гетманом. С другой стороны, было нужно, чтобы это войско не пыталось овладеть Москвой, его пассивность, как результат усилий Жолкевского, должна была поднять авторитет гетмана в глазах жителей Москвы. Поэтому предложения «сапежинцев» оказались для Жолкевского выгодными. Пока войско рассчитывало на успех переговоров с королем, оно оставалось бы пассивным и не создавало бы Жолкевскому сложностей. Неудивительно, что гетман не только разрешил «сапежинцам» отправить послов к Сигизмунду III, но и советовал королю оказать им любезный прием[730].

Когда послы уехали, на следующий день утром к Жолкевскому прибыл новый гонец с письмом от кн. Ф. И. Мстиславского. Содержание этого письма неизвестно, так как гетман сообщил королю лишь о своей реакции: ничего не отвечая, он отправил гонца обратно — письмо за письмом, а делу конца не будет[731]. Таким образом, если русские власти в Москве добивались выступления Жолкевского против «вора», стремясь отложить рассмотрение других вопросов, то гетман, напротив, обещал помощь против «вора» только после заключения соглашения и настаивал на скорейшем начале переговоров. В результате русская сторона пошла на уступки. В тот же день кн. Ф. И. Мстиславский прислал сына боярского Богдана Глебова, чтобы договориться о времени и месте встречи. Подробное изложение речи, произнесенной Б. Глебовым, сохранилось в письме Яна Гридича Льву Сапеге от 13 августа[732]. Глебов говорил о «гневе Божьем», постигшем за грехи Русское государство, о том, что, видя этот гнев, все люди «били челом господарю своему бывшему, чтобы он государство оставил, что он и учинил с великой своей и всех людей скорбью». При этих словах сын боярский заплакал. Главное значение имело не это заявление, которое должно было затушевать факт насильственного низложения правителя, а последующая часть речи, в которой говорилось, что все просят Бога, чтобы он дал им такого государя, как те «природные» государи, которые правили Россией много столетий. Далее Б. Глебов прямо сказал, что русские люди готовы обсуждать вопрос об избрании на трон королевича Владислава, «чтобы и вам и нам добро было». Однако он сразу же подчеркнул, что необходимым условием соглашения должна стать неприкосновенность православной веры.

Размышляя над итогами разговоров с представителем Боярской думы, С. Жолкевский пришел к заключению, что русских людей беспокоит только судьба их веры. Страх за судьбу веры вызывает у них патриарх — сторонник Голицына. Поэтому главную задачу переговоров гетман видел в том, чтобы успокоить русских людей на этот счет. Когда была достигнута договоренность о встрече утром 5 августа (н. ст.) на дороге у Новодевичьего монастыря, Жолкевский отправил на эту встречу своего племянника, ротмистра Александра Балабана из знатного православного шляхетского рода, откуда вышли два львовских епископа[733]. Он должен был рассеять сомнения русских людей относительно судьбы православия под властью польского королевича. Вместе с Балабаном на переговоры был послан подстолий львовский Станислав Домарадский[734]. Кроме того, в состав делегации входили представители русских служилых людей — И. Н. Салтыков, представлявший интересы бывших тушинцев, заключивших февральский договор с Сигизмундом III, и Г. Л. Валуев, представлявший бывших сторонников Шуйского, капитулировавших под Царевым Займищем[735]. На встречу с ними из Москвы были высланы стольник кн. Иван Федорович Троекуров, дьяк Андрей Иванов, в 1605–1606 гг. участвовавший в переговорах с польскими послами[736], дети боярские Федор Колычев и Иван Глебов[737]. Ранг представителей обеих сторон говорит о том, что встреча явно носила предварительный характер и должна была подготовить почву для будущих переговоров членов Боярской думы с гетманом.

О встрече сохранилось два свидетельства, существенно по-разному освещающих то, что на ней произошло. Одно — это приписка С. Жолкевского к уже упоминавшемуся письму от 5 августа, сделанная уже после того, как встреча состоялась. По его словам, на встрече А. Балабану удалось развеять опасения русских людей относительно судьбы их веры. Жолкевский выразил намерение послать его к патриарху, чтобы успокоить Гермогена[738].

Однако совсем другое мы находим в сообщении второго представителя Речи Посполитой на переговорах — С. Домарадского[739]. Согласно его сообщению, русские представители заявили о согласии бояр и «всей земли» избрать на русский трон Владислава, выдвинув лишь одно условие, «чтобы их веры… королевич его милость Владислав был»[740]. Выдвижение такого условия не было чем-то новым. Уже условия, предлагавшиеся Сигизмунду III под Смоленском бывшими сторонниками Лжедмитрия II, начинались с предложения, чтобы король своему сыну «призволил быти греческие веры»[741]. Настойчивое выдвижение такого требования было следствием не только подозрительного отношения русских к внешнему миру, инославному и иноверному, от которого постоянно исходит опасность, и не только опасения за судьбу своей веры под властью правителя иной конфессии. Дело было также и в том, что новый правитель, принадлежавший к роду «истинных» государей, что давало ему преимущество над другими кандидатами, приняв веру своих подданных, должен был тем самым порвать связь с «чужим» миром, к которому он ранее принадлежал, и перейти в тот мир, к которому принадлежали его подданные. «И ему бы у нас вся добрая творити и закона бы нашего и устава ничем не разоряти и своего бы ему злаго прирожения забыта», — писал несколькими месяцами позднее автор «Новой повести о преславном Российском царстве»[742]. Но именно поэтому такое решение никак не могло устроить ни короля Сигизмунда III, ни государственных деятелей Речи Посполитой. При составлении февральского договора стороны не пришли к согласию, и вопрос о вере будущего государя был в нем обойден молчанием. Но при возвращении к вопросу об избрании Владислава он снова вышел на передний план. Хотя никакие другие вопросы пока не были затронуты, уже это показывало, что проявленный Жолкевским оптимизм был явно преждевременным. Если собравшиеся в Москве русские «чины» и дали принципиальное согласие на избрание Владислава, то вопрос о том, на каких условиях он сможет стать русским царем, должен был стать предметом напряженной борьбы.

Если благодаря польским источникам мы хорошо представляем себе те ходы, с помощью которых гетман заставил русскую сторону вступить с ним в переговоры, то очевидно вместе с тем, что их авторам осталось совсем неизвестно то, как в Москве было принято решение вступить в переговоры с Жолкевским и как к этим переговорам готовились. Этот пробел лишь в очень недостаточной степени может быть восполнен русскими свидетельствами, часть из которых была записана заведомо на достаточно большой временной дистанции от описанных в них событий.

Наиболее подробные сведения содержит одна из редакций разрядных книг, свидетельства которой тем более заслуживают внимания, что при их составлении, возможно, была использована официальная документация. Согласно версии, содержавшей более подробное изложение событий, решение об избрании Владислава приняли первоначально «бояре и окольничии и дворяне», т. е., очевидно, Боярская дума в полном составе, и лишь затем оно получило одобрение патриарха Гермогена и других «чинов»[743].

Принимая решение, политическая элита русского общества столкнулась с дилеммой, которую составитель рассказа об избрании Владислава сформулировал следующим образом: «Стояти ли противу Литвы и осада укрепити и сидети во граде или послати х королю, дабы отпустил сына своего на стол Великии России»[744]. В условиях, когда Москва фактически оказалась окружена войсками С. Жолкевского и Лжедмитрия II, значительных шансов на длительную и успешную оборону города, конечно, не было, тем более что Лжедмитрий II, используя ситуацию, сумел установить свою власть над рядом территорий, ранее признававших своим царем Василия Шуйского[745]. В таких условиях приходилось искать соглашения с одним из претендентов.

В древнерусских сказаниях о Смуте предлагаются определенные объяснения того, почему выбор Думы пал на Владислава. Разумеется, русские политики не могли испытывать особо теплых чувств к претенденту, за спиной которого стояли подошедшие к Москве иноземные войска. Как к этим войскам относились в Москве, ясно видно из высказываний о них в грамотах, посылавшихся по городам после низложения Шуйского, которые приведены выше. Выбор определялся тем, что Лжедмитрий II был еще хуже. Авраамий Палицын объяснял это страхом бояр перед возможным социальным переворотом: «Лучши убо государичю служити, нежели от холопей своих побитым быти и в вечной работе у них мучитися»[746]. Сходный мотив обнаруживается и в разрядных записях, где, характеризуя положение, бояре говорят патриарху, что под Москвой стоит самозванец «с русскими ворами с казаки, хотят Московское государство доступать»[747].

Эти объяснения были приняты как правильные исследователями Смуты, полагавшими, что после бегства Лжедмитрия II в Калугу его главной опорой стало казачество[748]. Однако, как показано в исследовании И. О. Тюменцева, в Калуге продолжал существовать «двор», организованный как традиционная для русского общества иерархия «чинов», основу которого составляли люди, принадлежавшие к окружению Лжедмитрия II еще в Тушине[749]. В случае прихода к власти Самозванца именно они должны были занять места в первых рядах русской политической элиты, что, конечно, не могло устроить находившихся в Москве служилых людей, бывших сторонников царя Василия.

Разумеется, и мотив страха перед войском Лжедмитрия II не следует недооценивать. Однако это был не столько страх перед опасностью социального переворота, сколько обоснованные опасения перед насилиями и грабежами, которые последовали бы за вступлением этого войска в Москву. Главная военная сила Лжедмитрия II — наемное войско во главе с Я. П. Сапегой — уже в предшествующие годы сумела приобрести соответствующую репутацию в глазах русского населения Замосковного края. К тому же это войско вовсе не скрывало своих намерений любой ценой добиться щедрого вознаграждения за свою службу[750].

При принятии решения об избрании Владислава имел значение и другой мотив. Расколотое долголетней смутой, вызванной столкновениями различных кланов и социальных слоев, русское общество нуждалось в царе как верховном арбитре, который бы, встав над схваткой, мог бы своими решениями содействовать прекращению внутренних конфликтов. Такой роли соответствовал не Лжедмитрий II, вовлеченный во все эти внутренние конфликты, и не представитель одного из боярских кланов, а государь из «великого рода», пришедший на русский престол извне. В этом, очевидно, состоял смысл «боярского приговора», о котором говорится в разрядных записях, «что им из Московского государства государя не обирать никово»[751]. В продолжении Псковской 1-й летописи сохранилось сообщение, в котором говорится, как бояре обосновывали свой «приговор»: «Реша от княжеска и боярска роду… не хощем своего брата слушати: ратнии людие рускаго царя не боятся, его и не слушают и не служат ему»[752].

Характерно, что другой современник, Конрад Буссов, рассказывая о том, как московские «чины» обсуждали после низложения Шуйского вопрос о судьбе русского трона, приводит в своем сочинении сходные доводы в пользу избрания иноземного государя. По словам Буссова, в Москве говорили, что, «если мы сейчас выберем одного из» вельмож «царем земли нашей, другие тотчас же начнут его ненавидеть и тайно преследовать, ибо никому неохота кланяться и подчиняться себе равному». Поэтому следует избрать «совсем чужого вельможу, который был бы прирожденным государем по отцу и по матери и не имел бы себе равного в нашей земле»[753].

Конечно, и Буссов, и не известный по имени горожанин Пскова писали по слухам, но в этих слухах, очевидно, воспроизводились те доводы, которые наиболее часто повторялись и потому лучше запомнились.

Эти аргументы, как представляется, и определили решение находившихся в Москве «чинов» (Боярской думы, Освященного собора, детей боярских «государева двора», дворянских отрядов, стрельцов, московского посада) вступить в переговоры с гетманом Жолкевским об избрании на русский трон королевича Владислава. Для участия в переговорах с русской стороны была избрана делегация, состоявшая из бояр кн. Ф. И. Мстиславского, кн. В. В. Голицына, Ф. И. Шереметева, окольничего кн. Д. И. Мезецкого и думных дьяков Василия Телепнева и Томилы Луговского[754]. Одновременно был составлен «статейный список» с изложением условий, «как ему, государю, быть на Московском государстве»[755]. Этим документом русские представители должны были руководствоваться на переговорах.

Когда дело дошло до встречи этих представителей с гетманом, отметившим в своих записках, что они имели полномочия «от всех чинов, станов по-нашему», то переговоры действительно начались с чтения «статейного списка» («большого свитка», по выражению Жолкевского) Василием Телепневым. К сожалению, о содержании этого документа гетман высказался предельно кратко: «Было в том свитке о перекрещении королевича в русскую веру и иных немало абсурдов»[756]. Этот пробел отчасти позволяют восполнить сообщения Яна Гридича. В статейном списке говорилось о том, что королевич должен креститься в Смоленске, а затем — короноваться по традиционному обычаю и жениться на местной уроженке; в русскую столицу с ним могли бы поехать лишь немногие польские и литовские люди «религии русской». Одновременно границы Русского государства должны были остаться такими же, какими они были до Смуты, а король должен был уйти из-под Смоленска в Литву и вывести с русской территории и свое войско, и польско-литовских наемников Лжедмитрия II. Гетман Жолкевский со своей армией, нанеся поражение Самозванцу, захватив его и передав русским людям, также должен был уйти в Речь Посполитую[757]. Разумеется, Я. Гридич в кратком письме не мог изложить содержание всего «статейного списка», выделив лишь те условия, которые могли представлять особый интерес для его патрона — литовского канцлера. Однако и этих сведений достаточно, чтобы составить определенное представление о планах и расчетах, которые московские «чины» связывали с воцарением Владислава.

Очевидно, что избрание польского принца должно было стать своеобразной платой за прекращение интервенции, сохранение территориальной целостности Русского государства и помощь со стороны Речи Посполитой в борьбе с Лжедмитрием И. Вместе с тем, соглашаясь на этот выбор, «чины» стремились принять целый ряд мер, чтобы ослабить связь своего будущего государя с тем «чужим миром», к которому он принадлежал по рождению. При этом дело не ограничивалось его крещением по православному обряду (что, по мнению русских людей, только и сделало бы возможной его коронацию), он должен был получить русскую жену и держать в своем окружении лишь немногих жителей Речи Посполитой, да и то только православного вероисповедания.

Такая позиция русской стороны поставила гетмана Жолкевского перед серьезными трудностями, которые он попытался обойти, ссылаясь на отсутствие у него полномочий для решения поднятых вопросов. Он предложил русской стороне принять текст февральского договора как документ, уже одобренный королем и сенаторами. Это, в свою очередь, никак не могло устроить русских представителей, так как в тексте этого договора обходились молчанием и вопрос о вере будущего государя, и вопрос о границах Русского государства. Первый день переговоров, по свидетельству Гридича, прошел в спорах о крещении королевича, которые не привели ни к какому результату.

О последующем ходе переговоров информация сохранилась очень скупая. Вплоть до 12 августа все ограничивается сообщением в одном из писем Я. Гридича. По его словам, 10 августа Жолкевского посетило около двухсот человек «детей боярских, купцов, лучших посадских людей», которые хотели выяснить, действительно ли гетман говорил боярам, что «королевич не будет нашей веры»[758]. Это современное событиям сообщение осведомленного наблюдателя представляет большой интерес, так как показывает, в какой обстановке протекали переговоры, с каким напряжением следили за их ходом находившиеся в Москве дворянские отряды и посад.

Гетман, как сообщает Гридич, успокоил пришедших, сказав, что все зависит от решения королевича: «Когда будет государем вашим и привыкнет к вашему богослужению, и ваше к этому челобитье приступит, может, Господь Бог так направит сердце его, что он примет вашу веру». Этот ответ следует рассматривать не только как свидетельство незаурядного дипломатического искусства, проявленного С. Жолкевским в сложной ситуации. Он показывает также, что отрицательная реакция гетмана на предложение о крещении королевича была вызвана иными мотивами, чем аналогичная реакция на это короля Сигизмунда III. Для короля, фанатичного приверженца католической религии, неприемлем был сам переход его сына в чужую «схизматическую» веру. Для Жолкевского, наследника толерантных традиций «золотого века» польской культуры, был, напротив, неприемлем принцип принудительного навязывания кому-либо своей веры. Он считал делом вполне нормальным, что новый русский государь может, руководствуясь политическим интересом или по внутреннему убеждению, принять веру своих подданных, но, по мнению гетмана, это должно было быть его самостоятельным решением, принятым без всякого внешнего давления.

На 12 августа была назначена новая встреча русских представителей с Жолкевским, но она не состоялась из-за нападения войск Лжедмитрия II на Москву. Хотя соглашение с Я. П. Сапегой как будто дало гетману необходимое время для завершения переговоров с московскими «чинами» (лишь 14 августа послы «сапежинцев» были приняты королем под Смоленском)[759], сам факт начавшихся переговоров об избрании Владислава, который было невозможно скрыть, не мог не вызвать сильного беспокойства в польско-литовском войске Лжедмитрия II. Здесь, конечно, понимали, что в случае их успешного завершения с надеждами на щедрое вознаграждение придется окончательно проститься. Гетман С. Жолкевский пытался ослабить возможную угрозу. Как отмечено в дневнике похода Я. П. Сапеги, 9 августа он обратился с письмом к «воровскому» гетману, выражая возмущение «неслыханными условиями» русской стороны и заверяя, что король их не примет и скорее будет искать соглашения с царем Дмитрием[760]. Но эти дипломатические уловки не помогли. Уже в ночь с 10 на 11 августа в лагере Лжедмитрия II стал обсуждаться вопрос о том, чтобы «с войском под Москву подойти и город спалить». 11 августа войско Самозванца начало жечь московские слободы, а 12 августа под стенами Москвы развернулось настоящее сражение[761]. Во время боя под стенами столицы к ее защитникам присоединились находившиеся в лагере Жолкевского русские служилые люди во главе с И. Н. Салтыковым и Г. Л. Валуевым. Это решило исход боя — обратившиеся в бегство войска Лжедмитрия II стали «убегать через Москву-реку вплавь, не ища брода»[762]. Между коронным и «воровским» гетманами начались неприятные объяснения: «сапежинцы» упрекали Жолкевского в нарушении договоренности[763], однако отступление войск Самозванца от Москвы позволило сторонам возобновить переговоры.

13 августа перебежчики сообщали Я. П. Сапеге, что на следующий день переговоры должны завершиться и население Москвы принесет присягу королевичу Владиславу[764]. Сообщение это явно опережало события, но к 13 августа на переговорах был действительно сделан большой шаг вперед. Произошло это за счет уступок с русской стороны. Как сообщал 13 августа Льву Сапеге Ян Гридич, русские представители, явившиеся к Жолкевскому «с немалой громадой дворян и людей купецких», согласились, поскольку гетман не имеет полномочий, отложить решение вопросов, касающихся крещения королевича и ряда других сюжетов, до будущих переговоров с королем. Это, однако, не устранило всех трудностей. Соглашаясь положить в основу соглашения текст февральского договора, русские представители потребовали дополнить его условием, «aby wor był zniesiony» — конечно, с помощью королевского войска[765]. Настойчивое выдвижение этого требования было связано не только с расчетами на восстановление традиционного общественного порядка, но и с какими-то волнениями в Москве, ряд указаний на которые обнаруживается в дневнике похода Я. П. Сапеги. Так, здесь отмечено, что 16 августа в лагерь Самозванца вышло до 3.000 «простых людей» (chłopstwa), 17 августа перебежчик — «слуга боярский» — сообщал о расположении «мира» к Лжедмитрию II, 20 августа из Москвы снова вышло немало «простых людей»[766]. Правда, никакого желания сотрудничать с городскими низами Москвы «сапежинцы» не проявили. Первую партию беглецов «воровской» гетман приказал загнать обратно в город, «чтобы там тесно было», а новую партию «войско разобрало между собой», превратив их, очевидно, в своих слуг. Однако само массовое бегство простых людей в лагерь Лжедмитрия II не могло не беспокоить московские верхи. Возможно, выдвигая такое условие, русская сторона пыталась еще раз побудить Жолкевского к совместным действиям против «вора», но гетман снова не пошел навстречу таким предложениям: поражение Самозванца явно сделало бы русскую сторону менее сговорчивой. Напротив, 15 августа Жолкевский послал «сапежинцам» письмо, заверяя их, что русские служилые люди вступили в бой без его ведома, и выражая надежду, что король примет условия соглашения, предложенные Лжедмитрием II[767].

После встречи 13 августа переговоры возобновились 18 числа[768], и на первый план теперь выдвинулся вопрос о гарантиях территориальной целостности Русского государства. Если другие вопросы (и в их числе такой важный, как вопрос о крещении королевича) могли быть отложены до последующих переговоров с королем, то по этому вопросу русская сторона настаивала на немедленном решении. Как сообщал С. Жолкевский, русские представители заявили ему, что без внесения в договор такого условия присяга королевичу невозможна. Теперь уже Жолкевский оказался вынужден пойти на уступки, согласившись внести в договор соответствующее условие, однако разгорелся спор вокруг формулировок. Составленный гетманом текст не захотели принять бояре, а он, в свою очередь, не согласился с их поправками[769]. В чем был предмет спора, сообщения Жолкевского выяснить не позволяют. Дело проясняет обращение к ответу гетмана на предложения бояр от 19 августа[770] (едва ли не единственному сохранившемуся официальному документу, отражающему ход переговоров). Жолкевский в нем лишь обещал перед королем «печаловатися о том, як бы тые городы к Московскому государству очистити». Такое обещание, по существу, ничем не связывало правящие круги Речи Посполитой, а русская сторона добивалась ясного и недвусмысленного обещания, что будут сохранены прежние границы.

Когда в переговорах, таким образом, наступил кризис, 20 августа Жолкевского посетило 500 человек «стольников, дворян», от имени которых к гетману обратился князь Черкасский[771]. Он обратил внимание Жолкевского на текст февральского договора, где говорилось (ст. 5), что «поместья и отчизны, хто што мел перед тым, тое и вперод мети мает». Как же, говорил он, они могут свободно владеть своими дворами и землями, если в крепостях будут распоряжаться другие? С. Жолкевский видел перед собой большую группу людей, принадлежавших к самым верхам русского общества, людей, охваченных волнением и готовых твердо настаивать на своем. Гетман понял, что без этого условия договор не будет заключен, и уступил. На этой встрече был составлен и одобрен участниками текст статьи, вошедшей затем в состав договора[772].

Этот эпизод переговоров снова показывает, что, хотя переговоры и вел в основном узкий круг уполномоченных на то лиц, за ними напряженно следил гораздо более широкий круг людей, которые, когда затрагивались жизненно важные для них вопросы, прямо вмешивались в происходящее. В боярском списке 1610/1611 гг. насчитывалось 117 стольников и 232 дворян московских. Очевидно, верхи «государева двора» явились на встречу с гетманом едва ли не в полном составе, что не могло не произвести соответствующего впечатления.

Впрочем, уступчивость Жолкевского объяснялась не только этим. Наследник традиций предшествующего поколения, он считал стратегической целью восточной политики Речи Посполитой вовлечение России в орбиту ее политического и культурного влияния. К этой цели должно было привести возведение польского принца на русский трон. Однако, по убеждению Жолкевского, цель могла быть достигнута лишь в том случае, если польский кандидат будет добровольно принят русским обществом, а не насильственно ему навязан с ущемлением его интересов. Поэтому гетман согласился дать гарантии территориальной целостности Русского государства сначала под Царевым Займищем, а затем в ходе переговоров под Москвой. Соответствующее условие налагало на королевича Владислава и на его отца обязательство «городы, к Московскому государству належачие… со всем, как были до нынешния смуты, к Московскому государству очистить»[773]. Это было обязательство, совершенно ясное и недвусмысленное, хотя уже в момент его заключения появились попытки искать в нем лазейки, которые позволили бы удержать Смоленщину и Северскую землю в составе Речи Посполитой[774].

Уступки, сделанные Жолкевским, открыли путь к заключению соглашения. Покидая гетмана, удовлетворенные дети боярские предлагали ему начать составление текста договора, и уже на следующий день стороны приступили к такой работе. Однако эти действия натолкнулись на противодействие патриарха Гермогена, который, по словам Жолкевского, угрожал проклятием, и дело дошло до резких столкновений между посетившими гетмана детьми боярскими и окружавшими патриарха духовными лицами: патриарха они «лаяли, а попов, что при нем были, хотели бить, так что те бежали из церкви»[775]. Недовольство патриарха понятно, так как в текст соглашения не вошло обязательство королевича перейти в православие, но также очевидно, что недовольством патриарха пренебрегли, и он вынужден был подчиниться решениям «всей земли». Уже при составлении самого текста договора думный дьяк Василий Телепнев, связанный, по мнению Жолкевского, с патриархом и Голицыным, стал включать в него условия, с точки зрения гетмана неприемлемые. В спорах, связанных с этим, прошел день 22 августа, и 23-го Жолкевский категорически заявил, что не может принять его поправок[776].

Пока шли переговоры, Лжедмитрий II продолжал попытки овладеть Москвой. Первое нападение было предпринято вечером 21 августа, второе — гораздо более серьезное — 24 августа, когда военные действия продолжались в течение всего дня, однако никаких успехов Самозванец не добился[777].

Переговоры завершились 18/28 августа, когда был окончательно составлен текст договора в двух экземплярах — русский, скрепленный печатями бояр и подписями думных дьяков, участвовавших в переговорах, и польский, с подписями гетмана Жолкевского и ряда офицеров его армии[778].

Рассмотренная здесь предыстория заключения августовского договора показывает, как представляется, полную несостоятельность прочно сохранявшегося в отечественной историографии представления (ему отдал дань даже такой глубокий знаток эпохи, как С. Ф. Платонов[779]), что заключение договора было делом узкого круга бояр, захвативших власть в Москве после низложения царя Василия (так называемая «семибоярщина», о которой в действительности упоминает лишь один источник — Хронограф редакции 1617 г.[780]). Уже анализ известий о событиях, связанных с низложением Василия Шуйского, показал, что в этих событиях Боярская дума оказалась неспособной подчинить своему руководству находившиеся в Москве дворянские отряды и московский посад, а в ряде случаев была вынуждена следовать за их настроениями и мириться с их действиями. За короткий промежуток времени, прошедший от переворота до заключения августовского договора, никаких существенных изменений в этом отношении не произошло. «Статейный список», в котором определялись условия, на которых Владислав мог занять русский трон, вырабатывался при участии всех «чинов», при их участии был определен и состав делегации, высланной на переговоры с Жолкевским. Кроме того, как показано выше, большие группы людей, представлявших интересы разных кругов русского общества, неоднократно вмешивались в сам ход переговоров. Тем самым есть все основания рассматривать августовский договор как соглашение находившихся в Москве «чинов» русского общества, представлявших Русское государство, с гетманом Жолкевским как официальным представителем государства Польско-Литовского.

Как сообщал С. Жолкевский Сигизмунду III, в основу соглашения был положен текст февральского договора[781], и сопоставление текстов это подтверждает.

Как и в февральском договоре, в соглашении с гетманом устанавливалось, что православие должно оставаться единственным официально допустимым вероисповеданием в Русском государстве, на территории которого не разрешалось строить «Римския веры и иных розных вер костелов и всяких иных вер молебных храмов». Вопрос о том, будет ли в Москве поставлен костел для людей из свиты Владислава, должен был решаться путем переговоров нового государя с Освященным собором и Боярской думой. Новый государь обязывался «иных никаких вер не вводити» и не заставлять силой православных жителей России принимать другую веру. С особой силой в договоре подчеркивалась обязанность государя заботиться о православной церкви. Он должен был не только «целбоносные гробы и мощи святых… имети в великой чести» (текст в видоизмененной форме заимствован из февральского договора), но также «церкви… чтити и украшати во всем по прежнему обычаю и от разоренья от всякаго оберегати и святым божиим иконам и пречистыя Богородицы и всем святым и чудотворным мощем поклонятися и почитати»[782]. В появлении этих формулировок следует видеть определенный результат споров между светскими «чинами» и духовными, поддерживавшими своего патриарха. Их появление в тексте договора было связано также с опасениями русских людей перед появлением государя из «иного мира», отличительными признаками которого было иконоборчество и отрицание почитания святых. Разумеется, все пожалования прежних государей церкви (как это предусматривалось и в февральском договоре) должны были сохранять свою силу.

Большой комплекс статей, по большей части дословно заимствованных из февральского договора, устанавливал, что положение русских «чинов» под властью нового государя должно остаться прежним, в судопроизводстве также должны использоваться традиционные нормы права. Как отметил еще С. Ф. Платонов[783], в интересах заседавшей в Думе боярской аристократии в договор было внесено дополнительное обязательство «московских княженетских и боярских родов приезжими иноземцы в отечестве и в чести не теснити и не понижати»[784]. Как и в февральском договоре, определялся широкий круг вопросов, которые государь должен был решать «с приговору и с совету бояр и всех думных людей»: это касалось и суда над обвиненными в измене, и установления поместных и денежных окладов, и повышения (или понижения) налогов. В отличие от широкой компетенции Думы, «вся земля» получила право лишь участвовать в пополнении Судебника новыми статьями. Таким образом, в Москве, как и под Смоленском, правящая элита, в руках которой находилось само ведение переговоров, оказалась несклонной содействовать расширению прав «всей земли».

Как и февральский договор, августовское соглашение предусматривало запрещение крестьянских переходов, сохранение зависимости холопов от своих господ — меры, направленные против казачества. Очевидно, что московские «чины», как и бывшие сторонники Лжедмитрия II, связывали с избранием польского принца надежды на прекращение Смуты и стабилизацию общественного порядка в его традиционных формах.

Что касается отношений между Россией и Речью Посполитой, то в августовском договоре, как и в февральском, эти отношения выступают в форме военно-политического союза против общих «недругов» (прежде всего татар). Как и в февральском договоре, в соглашении предусматривалась свободная торговля купцов обоих государств с уплатой обычных пошлин, а также возврат пленных (в августовском договоре уточнялось — «без выкупа»).

Что касается тех жителей Речи Посполитой, которые прибудут в Россию вместе с королевичем, то, как и в февральском договоре, специально указывалось, что они не должны занимать каких-либо государственных должностей ни в центральном, ни в местном аппарате управления. Они могли рассчитывать на получение в России лишь поместий и жалования. В февральском договоре отмечалось, что земли могли даваться и в вотчину «сполною обоих господарств радою». В августовский договор этот текст не вошел. Его составители, очевидно, стремились, чтобы пришельцы не получили возможности постоянно находиться в России, и хотели также исключить какое-либо вмешательство «рады» — сената Речи Посполитой — в решение внутрироссийских дел. Наконец, в текст соглашения было внесено еще одно условие, отсутствовавшее в февральском договоре: «Ив Польшу и в Литву и в иныя государства московских людей не разсылати, и из Польши и из Литвы на их места никаких людей не приводити»[785]. Таким образом, как под Смоленском, так и под Москвой русская сторона стремилась к сохранению Московского государства как самостоятельного политического целого.

Ян Гридич, сообщая Льву Сапеге о заключенном договоре, отметил, что он отличается от февральского соглашения подробным рассмотрением двух вопросов — о территориальной целостности Русского государства и о «Самозванце и его жене»[786].

Установления по этим двум вопросам занимали заключительную часть документа.

Установление, касавшееся ухода польско-литовских войск со всех территорий, входивших в состав Русского государства до Смуты, было уже разобрано выше. К этому следует добавить, что Жолкевскому удалось добиться внесения в соглашение того пункта февральского договора, где предусматривалось «до достаточного успокоенья» государства размещение представителей Речи Посполитой «в приказех на рубежных городех» по соглашению с Боярской думой, но в августовском договоре этот текст сопровождался дополнением — «Московского государства всех чинов люди про ту статью великому государю челом бьют, чтоб того не было»[787]. Дополнение это фактически сводило на нет сделанную уступку. К этому следует добавить, что по настоятельной просьбе московских «чинов» С. Жолкевский сразу после составления договора обратился к королю с предложением прекратить осаду Смоленска[788]. Сам текст договора включал в себя обязательство гетмана обратиться к королю с таким предложением[789]. Все это показывает, как упорно на переговорах московские «чины» отстаивали территориальную целостность Русского государства.

Другой вопрос, который специально рассматривался в заключительной части договора, — это вопрос об отношениях с Лжедмитрием II. В февральском договоре вопрос этот, как и ряд других, был обойден молчанием. Для решения же бывших сторонников Василия Шуйского согласиться на избрание Владислава очень существенное значение имели, как уже отмечалось выше, расчеты на восстановление с польско-литовской помощью традиционного общественного порядка, что привело бы и к утверждению руководящей роли в русском обществе его традиционной политической элиты. Одним из важных условий достижения этой цели было устранение с политической арены тех группировок русского общества, которые, поддерживая Лжедмитрия II, претендовали на аналогичную роль. Неудивительно поэтому, что уже в соглашение, заключенное под Царевым Займищем, были включены обязательства сторон не поддерживать никаких контактов с «вором» и «промышляти над ним заодно»[790]. В августовском же договоре уже подробно перечислялись обязательства, которые в связи с этим брала на себя польская сторона. Жолкевский должен был вместе с боярами «думати и промышляти», «как бы того вора изымати или убити», он должен был также «против того вора стояти и биться», а находившееся с Самозванцем польско-литовское войско «от того вора отвести». Гетману следовало также не допустить «смуты» в Московском государстве из-за каких либо действий Марины Мнишек «и отвести ее в Польшу»[791].

Договор определял и условия сосуществования с армией Жолкевского. Свободный доступ в город для нее был закрыт: посещать Москву могли лишь небольшие группы, «человек по дватцати или мало болыпи» с «проезжими листами» от гетмана. После окончания военной кампании против Лжедмитрия II королевская армия должна была отойти к Можайску «и там великих московских послов поворотки и указу королевского ждати»[792]. Составители договора явно стремились не допустить того, чтобы, используя сложившиеся обстоятельства, королевская армия смогла бы овладеть русской столицей.

Наконец, при оценке августовского договора следует принять во внимание еще одно обстоятельство. Еще в февральском договоре отмечалась возможность того, что он может быть дополнен новыми условиями по соглашению «с патриархом и со всим освященным собором и з бояры и со всею землею». Но в то время это была лишь теоретическая возможность. В отличие от этого, в августовском договоре прямо отмечалось существование «недоговореных статей», по которым во время переговоров не было достигнуто соглашения.

Для принятия решения по всем этим вопросам русская сторона направляла послов к Сигизмунду III и его сыну под Смоленск. На этих переговорах и должны были быть окончательно определены условия, на которых Владислав должен был занять русский трон и которые он должен был соблюдать[793]. Другой важной задачей, стоявшей перед послами, было заключение договора, который определял бы отношения между Россией и Речью Посполитой в новой ситуации, сложившейся после избрания польского принца на русский трон[794].

Таким образом, заключенное соглашение носило предварительный характер, и то, займет ли Владислав русский трон и на каких условиях, зависело от результатов переговоров русских послов с Сигизмундом III и сенаторами под Смоленском. Неслучайно в составленном после заключения договора тексте присяги Владиславу читались слова: «А ему, государю, делати во всем по нашему прошенью и по договору послов Московского государства з Жигимонтом королем и по утверженной записи»[795].

Характерно, что одновременно с составлением договора был составлен особый документ, в котором приводился перечень условий, которые гетман отказался обсуждать, ссылаясь на отсутствие полномочий. Как указывалось в преамбуле документа, обо всех этих условиях московские «чины» во главе с патриархом «приказали бить челом» Сигизмунду III и его сыну[796]. Этот документ не привлек к себе внимания отечественных исследователей. Между тем очевидно, что без его анализа нельзя в полной мере судить о том, какие условия предлагали московские «чины» своему новому государю.

Целый ряд условий касался вероисповедания правителя. Он должен был креститься «в нашу православную христианскую веру греческого закона»; особое условие налагало на него обязательство не просить благословения и не «ссылаться» «о вере» с римским папой. Кроме того, жену он должен был себе взять «в Московском государстве православную». Таким образом, одним из главных условий принятия нового государя должен был стать его полный разрыв с католическим миром, чтобы он мог полностью стать «своим» для общества, которым он должен править.

Уже в августовском договоре нашло заметное выражение стремление отгородиться от внешнего мира (католического и протестантского) и закрыть русскую территорию для деятельности представителей других христианских конфессий. В рассматриваемом перечне условий установления договора были дополнены обязательством нового государя «позволить боярам и всей земле» карать смертной казнью и конфискацией имущества тех, кто захочет «своим нерозумием от греческой веры отступить до римской».

При составлении договора русская сторона согласилась на приезд в Москву с королевичем «польских и литовских людей», добиваясь только, чтобы им не давали государственных должностей. В анализируемом документе были помещены условия, которые явно ограничивали значение этой уступки: с королевичем должны были приехать «немногие люди» (что мотивировалось разорением страны), и им нельзя было давать поместья «близко границы».

Важная особенность документа состоит в том, что в нем снова идет речь о решении вопросов, которые как будто были уже урегулированы августовским договором. Очевидно, в Москве не было уверенности в том, что польско-литовская сторона будет соблюдать эти установления договора. Так, в нем снова подчеркивалось, что король должен «очистить» все города Московского государства, «как были до нынешней смуты». Особый пункт предусматривал, чтобы король снял осаду Смоленска и «людей бы всех польских и литовских из всего Смоленского уезда приказал вывести». Кроме того, в документе говорилось, что король должен «без выкупа» освободить всех русских пленных, как без выкупа переданы Жолкевскому все польские и литовские пленные, находившиеся в Москве.

Как видно из приведенных выше сообщений Я. Гридича, ряд фигурирующих в документе условий был выдвинут русской стороной уже на первом этапе переговоров. Их включение в специальный, составленный уже после оформления договора документ показывает, что русская сторона продолжала на них настаивать.

При выработке условий соглашения русская сторона настаивала на разрыве своего нового государя с католическим миром, на полном закрытии своей территории для пропаганды католицизма, на сохранении территориальной целостности Русского государства. По всем этим вопросам добиться полного согласия не удалось, они должны были специально рассматриваться на переговорах московских «великих послов» с королем Сигизмундом III под Смоленском. Хотя сразу по заключении договора русские участники переговоров принесли присягу новому государю, на следующий день население Москвы приносило присягу в Успенском соборе[797], а затем из Москвы стали рассылать грамоты в различные города с предписанием привести и их население к присяге[798], то, признает ли русское общество королевича Владислава своим новым государем, зависело от того, каких результатов сумеют добиться «великие послы» под Смоленском.


Накануне переговоров

Сразу после составления договора началась подготовка «великого посольства» под Смоленск. Именная роспись участников посольства сохранилась в составе материалов Литовской Метрики[799]. Как правильно отметил Л. В. Черепнин, посольство, отправленное от имени «всех чинов», и состояло из представителей этих «чинов»[800]. Однако представительство от разных «чинов» было очень неравномерным. Хотя первое место среди «великих послов» принадлежало ростовскому митрополиту Филарету, представителей «духовного чина» в составе посольства было очень мало. Митрополита сопровождали архимандрит Новоспасского монастыря Евфимий, игумен Николо-Угрешского монастыря Иона, протопоп Кирилл из Вознесенского монастыря и келарь Троице-Сергиева монастыря Авраамий Палицын. Таким образом, митрополита сопровождали протопоп из кремлевского монастыря, настоятели двух подмосковных обителей и троицкий келарь, представлявший в Москве интересы Троицкой обители. Это заставляет подозревать, что на собраниях в Москве, где вырабатывались и утверждались условия, на которых Владислав мог вступить на русский трон, присутствовали вместе с патриархом и митрополитом Филаретом лишь духовные лица из Москвы и подмосковной округи.

Во главе светской части посольства стояли боярин кн. В. В. Голицын, окольничий кн. Д. И. Мезецкий и думный дворянин В. Б. Сукин, а также думный дьяк Т. И. Луговской. Другие «чины» «двора» были представлены в составе посольства очень скупо — двое московских дворян, трое стольников, двое стряпчих, двое жильцов.

Основную часть посольства составляли «дворяне из городов» — по одному, иногда по два человека от «города» — уездной дворянской корпорации. 42 «дворянина» представляли 32 «города» и новгородские пятины. Так как в состав посольства вошли дети боярские, которые к этому времени находились в Москве, то эти данные дают определенное понятие о размерах дворянских отрядов, находившихся в Москве в то время, когда велись переговоры с Жолкевским. Даже если бы каждый «город» был представлен небольшой группой из нескольких десятков человек, то и тогда следовало бы принять, что в Москве к этому времени находились сотни детей боярских, а хорошо известно, что один отряд смольнян, представленный в составе посольства Андреем Романовичем и Иваном Курб. Уваровыми, насчитывал в своем составе несколько сотен человек. Анализируя состав «городов», представители которых вошли в состав посольства, можно отметить, что в Москве находились дети боярские всего нескольких городов исторического центра Русского государства — Замосковного края, географически наиболее близкого к столице (Дмитров, Ярославль, Кострома, Галич). Напротив, в составе посольства оказались широко представлены дети боярские запада и юго-запада России. На западе это были Ржева-Володимирова, Зубцов, Торопец, Бежецкий Верх, Старица, Вязьма, Дорогобуж. Дети боярские этих уездов, очевидно, подобно смольнянам ушли в Москву после битвы под Клушином, отступая перед королевской армией. Особенно широко были представлены города Заокско-Брянского края — Брянск, Козельск, Волхов, Мещовск, Белев, Серпейск, Алексин, Таруса, Калуга, Воротынск, Лихвин, Карачев, Орел, Мценск. Это были земли вокруг Калуги — столицы Лжедмитрия II. В составе посольства были и дети боярские «городов», занятых войсками Лжедмитрия II во время его похода на Москву, таких как Медынь и Кашира[801]. Одни из этих детей боярских, очевидно, были вынуждены подобно детям боярским западных уездов вернуться в Москву после битвы под Клушином, другие, вероятно, нашли в столице приют, уходя от наступающих войск Лжедмитрия II.

Это проливает дополнительный свет на мотивы, побуждавшие собравшихся в Москве детей боярских принять решение об избрании Владислава и одновременно упорно настаивать на том, чтобы по заключенному договору польская сторона взяла на себя обязательство вывести войска из западных уездов Русского государства и в то же время направить свою армию против «вора». Разумеется, они хотели сохранить за собой (или даже — вернуть) свои земельные владения, но эти владения должны были остаться в составе Русского государства. Как представляется, «дворяне из городов» вошли в таком большом количестве в состав посольства, чтобы проследить за тем, чтобы в текст окончательного договора об избрании Владислава были внесены именно эти обязательства.

Кто же были эти представители «городов»? Определенный ответ на этот вопрос дает сравнение с недавно изданным списком выборных дворян 1606–1607 гг.[802] Представители девяти «городов» в составе посольства (Волхов, Верея, Калуга, Кашин, Козельск, Лихвин, Мещовск, Рязань, Серпейск) уже в 1606–1607 гг. были «выборными дворянами» с высокими поместными окладами от 450 до 600 четвертей[803]. Несомненно, эти люди принадлежали к верхушке местных дворянских корпораций, хотя в ряде случаев, как, например, представитель Калуги Иван Кузьмич Бегичев, они представляли интересы лишь той части дворянской корпорации, которая не подчинилась Лжедмитрию II. К этой местной дворянской верхушке следует отнести и ряд представителей «городов», у которых в боярском списке 1606–1607 гг. обнаруживаются близкие родственники или однородны (Тула, Белев, один из представителей Серпейска, Алексин).

Боярский список 1606–1607 гг. в своей заключительной части не сохранился., отсутствуют данные по многим уездам запада и Замосковного края. Однако ряд сведений о статусе лиц, представлявших «города» этих регионов в составе посольства, можно извлечь из боярского списка 1602–1603 гг. Так, представитель Зубцова князь Юрий Ив. Шаховской в 1602–1603 гг. был выборным дворянином по этому городу с высоким поместным окладом. Выборными дворянами, правда, с более низкими поместными окладами 250–300 четвертей, были в 1602–1603 гг. представители таких «городов» в составе посольства, как Вязьма, Дмитров, Кострома, Ярославль[804]. Все это позволяет сделать вывод, что среди представителей «городов» в составе посольства можно выделить многочисленную группу представителей местной дворянской верхушки.

Однако людьми такого сравнительно высокого статуса круг дворянских участников посольства не ограничивался. В ряде случаев можно констатировать, что представители «городов» в 1606–1607 гг. еще не входили в состав выборных дворян даже в тех уездах, где местную дворянскую корпорацию представляла довольно многочисленная группа. Так, Воротынск в составе двора представляли 16 человек, но воротынец Федор Меньшово Матов в их число не входил. Это, впрочем, понятно, так как, когда снаряжалось посольство под Смоленск, в Москве могли и не найти высокопоставленных представителей многих дворянских корпораций.

Что касается других «чинов» русского общества, то их представительство в составе посольства было незначительным — один стрелецкий голова и семь московских стрельцов, восемь подьячих, «дворовые люди» — чарочник и сытник. Люди, готовившие посольство, явно стремились к тому, чтобы в его составе были представители всех значимых социальных групп традиционного русского общества (в составе посольства совсем не было казаков), но их представители явно не должны были играть сколько-нибудь серьезной роли. Особенно обращает на себя внимание очень незначительный удельный вес представителей посада самого большого русского города — Москвы. В составе посольства городское сословие представляли гость Иван Кошурин и четверо «торговых людей» (среди них «портной мастер», «москотильник», «серебряник» — очевидно, достаточно зажиточные ремесленники).

Такой состав посольства, как представляется, связан с тем, что по-настоящему лишь дворянство было той активной силой, которая низложила Шуйского и избрала Владислава. Правда, это были по преимуществу представители тех групп дворянства, которые с развитием событий оказались в критическом положении, утратив доступ в собственные владения.

Послы получили верительные грамоты и датированный 17 августа подробный наказ «от всяких чинов Московского государства»[805]. Текст наказа позволяет судить о том, какие цели ставились перед посольством. Послы должны были добиваться заключения с королевичем и его отцом такого договора, в который были бы внесены все те условия, которые русская сторона выдвинула на переговорах с Жолкевским и которые гетман не принял, ссылаясь на отсутствие полномочий.

Особенно упорно послы должны были настаивать на принятии королевичем православия. Уже в посольских «речах», предназначенных для публичного прочтения на первом приеме послов королем, было выдвинуто настойчивое пожелание, чтобы «государь наш королевич пожаловал, крестился в нашу православную хрестьянскую веру греческого закона»[806]. Имелось в виду не только принятие королевичем православия, но и его повторное крещение по православному обряду. В послании патриарха и Освященного собора, обращенном непосредственно к самому Владиславу, его призывали «приклониться» к «всего мира прошению» и принять крещение, «им же очистятца твои ереси»[807]. При этом предполагалось, что крещен будет королевич Филаретом и архиепископом Сергием в Смоленске[808] и в Москву прибудет уже православным[809]. Послы должны были заявить, что если королевич не крестится, то «Московское государство конечно о том оскорбитца и будет о том великая печаль и сетованье»[810]. В этом вопросе послы не могли идти ни на какие уступки. Им специально предписывалось не вступать ни в какие споры о вере с «учителями», которых могут прислать к ним сенаторы. В ответ на все возможные контрпредложения следовало заявить: «Иного приказу о том никоторого нет»[811]. Все это лишь отчасти можно объяснить необходимостью считаться с неуступчивостью патриарха и поддерживавшего его московского духовенства. Взгляды духовенства, что лишь православное крещение может сделать нового государя полностью «своим», несомненно разделялись всеми московскими «чинами».

Вместе с тем знакомство с наказом показывает, что русская сторона на переговорах рассчитывала добиться изменения в свою пользу и некоторых условий августовского договора. Так, договор предусматривал, что вопрос о том, устроить ли в Москве костел для людей из свиты Владислава, должен стать предметом коллективного обсуждения нового государя и русских «чинов». В наказе же послам предписывалось добиваться эту статью «отставити и Московского государства людей тем не оскорбити»[812]. Договор предусматривал, что в лагере под Смоленском должен быть обсужден вопрос о возмещении королю расходов на войну («про кошт и наклад королевской») «и про заплату польским и литовским людем». Послы должны были ходатайствовать, чтобы король «убытки свои и наклады отставил»[813].

Знакомство с содержанием наказа показывает, что его составители исходили из того, что уже под Смоленском могло быть выработано соответствующее соглашение, скрепленное присягой короля, его сына и сенаторов, и после этого королевич, который, по их представлениям, находился вместе с отцом в военном лагере[814], мог бы отправиться вместе с послами в Москву «на свой царский престол не мешкая»[815]. В крайнем случае допускалось, что решение ряда спорных вопросов будет отложено и затем урегулировано путем переговоров между Сигизмундом III и новым русским царем при участии «всей земли»[816].

Следует согласиться с польским исследователем В. Поляком, который, проанализировав текст наказа, констатировал, что позиция русской стороны на переговорах должна была быть жесткой, возможность каких-либо серьезных уступок не предусматривалась[817].

Из чего исходили составители наказа, придерживаясь именно такой позиции, на чем основывались их расчеты?

Как представляется, они исходили из того, что такое соглашение было очень выгодно для короля Сигизмунда, сын которого стал бы государем огромной страны, союзником и опорой своего отца. Разумно полагая, что прочно овладеть русским троном можно лишь при поддержке со стороны русского общества, московские «чины» считали, что ради достижения этой цели король пойдет навстречу их требованиям. Привыкшие традиционно тесно связывать между собой «государство» и личность «государя», они были искренне убеждены, что все спорные вопросы в отношениях между Россией и Речью Посполитой потеряют свое значение, когда обе страны окажутся под властью членов одной семьи. Не будет же король отбирать Смоленщину и Северскую землю у собственного сына.

В Москве, конечно, знали, что власть короля в Речи Посполитой ограничена и что верховным органом власти, от которого зависит принятие наиболее важных решений, является сейм. В перечне условий, составленном одновременно с договором, отмечалось, что выработанное под Москвой соглашение должно быть утверждено на сейме «речью посполитой духовной и светской»[818], но это утверждение явно воспринималось как формальность. Неслучайно послы должны были добиваться того, чтобы сразу после выработки под Смоленском соглашения королевич выехал в Москву, не дожидаясь созыва сейма[819]. По-видимому, несмотря на все конкретные знания о политическом устройстве Польско-Литовского государства, король воспринимался московскими «чинами» как правитель, подобный их прежним государям, способный решать все вопросы своей властью. А так как, по их представлениям, он был заинтересован в утверждении своего сына на русском троне, то на переговорах не должно было возникнуть серьезных трудностей.

Руководствуясь иными мотивами, стремился создать благоприятную обстановку для будущих переговоров гетман Жолкевский. Уже послы, которых гетман прислал к Сигизмунду III после битвы под Клушином, добивались, чтобы «король как можно скорее послал за королевичем»[820]. В письме от 28 августа, сообщая о заключении августовского договора и принесении присяги, он писал о русских людях: «Как можно судить по жестам и плачу их, они искренне хотят [иметь государем] королевича его милость»[821]. В письме от 7 сентября, сообщая королю, что состав посольства под Смоленск уже определен, Жолкевский одновременно информировал его о том, что бояре через князя Василия Голицына (одного из главных руководителей посольства) заявили патриарху, что будут ходатайствовать, чтобы королевич крестился, но, даже если он этого не сделает, «волен Бог да государь, мы ему уж крест целовали и ему нам прямить» (эти слова в письме воспроизведены по-русски)[822]. Гетман снова заверял Сигизмунда III в том, что русские люди дают все новые доказательства того, что они, от самых знатных до самых малых, «искренне, а не лицемерно желают правления» Владислава. В заключение Жолкевский выражал убеждение, что король «ех animi sententia» сможет прийти к соглашению с послами по всем вопросам[823].

С. Жолкевский, как показывает избранный им образ действий, исходил из того, что ради достижения стратегической цели — утверждения Владислава на русском троне и вовлечения России в орбиту польского политического и культурного влияния, а условия августовского договора, по его мнению, создавали благоприятные возможности для достижения такой цели в будущем — следовало идти навстречу пожеланиям русского общества.

В лагере под Смоленском положение дел видели в ином свете[824].

Уже заключение соглашения под Царевым Займищем вызвало серьезное недовольство короля и его окружения. В письме от 11 августа Сигизмунд III выражал удивление тем, что Жолкевский согласился внести в него такие условия, которые король не захотел включить в текст, выработанный при его участии под Смоленском. Так, король порицал гетмана за то, что тот обещал «костелов Римских в Московском государстве не строити». Однако еще более важно то, что король порицал согласие гетмана на избрание Владислава, поскольку решение об этом не может быть принято без санкции сейма. Последнее замечание производит странное впечатление, так как в соглашении, выработанном под Смоленском, было зафиксировано согласие короля дать своего сына на русский трон без каких-либо оговорок. Таким образом, в то самое время, когда Жолкевский прилагал усилия, чтобы возвести Владислава на русский трон, в королевском лагере стали искать уловки, чтобы отказаться от данного обещания. Сигизмунд III порицал гетмана за чрезмерную уступчивость, предлагая обращать большее внимание на «уловки (fortele) этого народа», который по своей природе не может вести себя иначе[825]. Начиная с этого момента в письмах Сигизмунда III (в отличие от писем Жолкевского) характерной чертой становятся выпады против русских, постепенно принимающие все более резкую и язвительную форму.

Уступчивость гетмана так беспокоила короля, что 29 августа, еще не зная о заключении августовского договора, он отправил к Жолкевскому письмо, снова призывая его быть твердым. Сигизмунда III возмущало то, что русский народ выдвигает разные условия «не как стесненный несчастьем, а как наисвободнейший». Гетман должен продиктовать нужные Речи Посполитой условия мира, а не идти навстречу пожеланиям русской стороны, а тех, кто является противниками польской кандидатуры, следует подчинить силой («siły na upór а prędkości potrzeba»)[826].

Более конкретные инструкции были направлены Жолкевскому с Александром Госевским и Федором Андроновым[827]. Ряд пунктов касался возможных условий договора об избрании королевича. Так, следовало категорически отклонять требования о принятии королевичем православия и добиваться постройки в Москве костела для Владислава и людей из его свиты[828]. Однако главная цель, которой должны были добиваться (совместно с гетманом) королевские эмиссары, заключалась в том, чтобы убедить московские «чины» согласиться на временную передачу власти над Россией в руки Сигизмунда III[829]. Первая попытка в этом направлении была предпринята еще в начале 1610 г., но она сразу натолкнулась на сопротивление с русской стороны. К тому же в то время следовало идти на уступки, чтобы лишить царя Василия его сторонников. Теперь, после прихода польско-литовских войск под Москву и низложения Шуйского, по мнению короля и его окружения, сложились благоприятные условия для того, чтобы попытаться достичь своей цели.

Идти навстречу предложениям русской стороны и посылать в Москву королевича Владислава Сигизмунд III решительно не собирался. Характерно в этой связи то, что даже после заключения августовского договора королевич не был вызван в военную ставку отца, а продолжал находиться в Вильне. Мотивы, определившие такое решение, были изложены во врученном посланцам под Москву особом письме короля Жолкевскому[830].

Один из аргументов заключался в том, что перед выступлением в поход король сделал публичное заявление, что он начинает войну в интересах Речи Посполитой, «а не для личной выгоды». В этих условиях решение отправить в Москву Владислава, принятое без согласия сейма и помимо него, могло бы вызвать волнения в Речи Посполитой, и король, успокоив «чужое» государство, привел бы в беспорядок свое собственное.

Знакомство и с последующими разделами письма, и с другими действиями Сигизмунда III после августовского договора показывает, что этот аргумент, рассчитанный на гетмана как приверженца традиционных порядков в Речи Посполитой, в действительности имел второстепенное значение. Действительно, важные политические соглашения должны были утверждаться сеймом, но из этого вытекало лишь то, что решение об отъезде Владислава в Россию должно было быть одобрено сеймом. Однако после заключения августовского договора король не предпринял никаких шагов для скорого созыва сейма. И поступил он так потому, что вовсе не хотел посылать Владислава в Москву. О подлинных причинах этого говорилось в следующих разделах письма.

Сигизмунд III полагал, что его сын (которому к тому моменту исполнилось 15 лет) не обладает достаточным опытом, чтобы управлять столь обширным государством. Еще большие опасения вызывала у короля возможность дурного влияния русского общества на молодого принца. Это «такой народ, — писал Сигизмунд III Жолкевскому, — которому [уже] из-за его религии опасно доверять, грубых обычаев и твердого сердца, у которого жестокость заменяет право, а несвобода стала его природой, где грубые обычаи, а жизнь полна разврата». Это крайне отрицательное мнение Сигизмунда III о русских людях следует иметь в виду при анализе его последующих действий по отношению к русскому обществу и Русскому государству.

В основной инструкции излагались аргументы, которые следовало предложить московским «чинам», чтобы они согласились не требовать немедленного приезда Владислава в Москву[831].

А. Госевский (вместе с Ф. Андроновым) должен был убеждать московские «чины», что главной задачей сейчас является прекращение «смуты», т. е. устранение «вора» и приведение к повиновению тех, кто не желает подчиняться столице. Этого можно добиться одним походом (yednym zajazdem) короля во главе его войска. Поэтому пока не может быть речи о том, чтобы польско-литовское войско покинуло русскую территорию, а польские гарнизоны оставили пограничные «замки». Наоборот, московские «чины» должны позаботиться о сборе средств на содержание этого войска. Чтобы бояре проявили понимание, их следовало познакомить с текстом предложений, которые прислал королю Лжедмитрий II.

В инструкции содержался и ряд конкретных указаний, касавшихся воздействия на разные группы русского общества. Так, в инструкции дважды говорилось о намерениях короля успокоить патриарха и других духовных лиц «лаской и жалованьем своим». Но, разумеется, речь могла идти лишь о смягчении противодействия со стороны духовенства королевским планам, опорой для них в русском обществе оно стать не могло.

Своей опорой в русском обществе Сигизмунд III предполагал сделать группу бояр во главе с кн. Ф. И. Мстиславским, о которой ему было известно из писем С. Жолкевского, что она поддерживает кандидатуру Владислава. Именно Мстиславскому и людям его круга были адресованы аргументы, которые должны были убедить их не настаивать на немедленном приезде Владислава. О характере ряда конкретных доводов позволяет судить текст грамоты короля Ф. И. Мстиславскому, отправленной в Москву с А. Госевским[832]. Из нее видно, что бояр запугивали угрозой, исходившей от Лжедмитрия II. Он «бояр и дворян и всяких людей многих побил лютыми смертьми», а владения других «роздал худым людей, каков сам», «и бояр у себя устроил боярских холопей, а вас всех хочет побить». Мстиславского и людей его круга подталкивали к тому, чтобы они сосредоточили власть в своих руках, расправившись с теми, кто или сам хотел занять трон, или поддерживал связи с «вором», или вообще был заинтересован в продолжении Смуты; всех этих людей следовало по крайней мере выслать из Москвы.

Если бояре не станут настаивать на приезде Владислава и дадут королю «много времени», чтобы привести в порядок дела в России, тогда Сигизмунд III обещал удовлетворить их просьбы о пожалованиях и обсудить с ними вопрос о «правах и обычаях» в Русском государстве. В грамоте Мстиславскому король также обещал жалование, владения, «права и вольности». Обращает на себя внимание то, что эта тема поднималась при контактах с достаточно широким кругом представителей московской знати, которые, по расчетам короля и его советников, должны были сосредоточить в своих руках власть в России. Создается впечатление, что, убежденный в глубокой безнравственности русского общества, Сигизмунд III рассчитывал таким образом просто «купить» необходимую для осуществления его планов часть русской политической элиты.

В соответствии с избранной линией король предписывал Жолкевскому записать в договоре, что Владислав может приехать в Россию только после «успокоения» Русского государства и одобрения соответствующего соглашения сеймом[833].

Ф. Андронов с письмами от короля приехал к С. Жолкевскому за несколько дней до подписания договора[834]. Жолкевский, однако, не принял во внимание эти указания, так как отдавал себе отчет в том, что на предложенных условиях московские «чины» соглашения заключать не будут. К этому следует добавить, что войско, давно не получавшее жалования, грозило оставить службу, и гетман мог утратить один из главных инструментов воздействия на русскую сторону[835]. С такой оценкой ситуации вынужден был согласиться и сам королевский посланец. «А которые речи, — писал он Льву Сапеге, — и розумели, что было в договоре не так были потребны, еднак же пришло до змусу» (т. е. были принуждены согласиться). Далее Андронов разъяснял: «А гды было не учинить договоров по их воле, тогды было конечно пришло на то — доставать их саблею и огнем»[836].

Из этой объективной оценки делались, впрочем, совсем разные выводы. Если Жолкевский полагал, что договор не противоречит долгосрочным интересам Речи Посполитой, то Ф. Андронов советовал лишь для виду согласиться с этим соглашением, но готовиться к его пересмотру: «Лутче с ними тепере обойтиться по их штукам, а гды придут до рук, тогды и те их штуки мало что помогут».

Получив первые известия о заключении договора, Сигизмунд III сразу же сообщил Жолкевскому, что некоторые условия он принять не может: порядок в России не может быть обеспечен, если польские войска не будут находиться в пограничных крепостях и в самой Москве. Король также категорически отказывался снять осаду со Смоленска, пока не добьется «возвращения Короне того, что давно от этого народа отняли». Такая позиция короля обещала большие трудности на переговорах. Ведь сам августовский договор был заключен только потому, что С. Жолкевский дал согласие на сохранение территориальной целостности Русского государства в тех границах, в каких оно существовало до Смуты. Король снова призывал гетмана к осторожности: «Это, — высказывал он снова свое мнение о русских людях, — народ лицемерный и, когда он войдет в наибольшую близость с кем, больше всего думает о том, как его обмануть»[837].

Однако откликами на отдельные пункты соглашения дело ограничиться не могло. Ожидавшийся скорый приезд под Смоленск русских «великих послов» ставил короля и сенаторов перед необходимостью выработать план действий в новой ситуации, создавшейся после заключения августовского договора.

Об аргументации, использовавшейся в спорах по этому поводу, и некоторых общих итогах, к которым пришли король и окружавшие его политики, дает понятие сохранившееся в ряде списков «Рассуждение о королевиче его милости и государстве Московском». В некоторых списках авторство «Рассуждения» приписано восходящей звезде политической жизни Речи Посполитой князю Е. Збаражскому. Для цели данного исследования важно то, что текст его был внесен в ведущуюся в лагере под Смоленском подканцлерскую книгу, — аргумент в пользу того, что изложенные здесь доводы получили одобрение Сигизмунда III и его ближайшего советника, коронного подканцлера Ф. Крыйского[838].

Анализ этого текста дает интересный материал для понимания не только целей и методов восточной политики Речи Посполитой, но и представлений политической элиты этого государства о русском обществе и внутренних отношениях в нем.

«Рассуждение» делится на две части. В первой излагаются аргументы за вступление королевича на русский трон, во второй — против.

Аргументы «за» — немногочисленны, но весомы. Автор перечисляет те выгоды, которые принесет не только Речи Посполитой, но и королевской династии возведение Владислава на русский трон.

Речи Посполитой это принесет спокойное соседство, организацию эффективной обороны от набегов татар, победу в войне со Швецией за Ливонию. Кроме того, значительная часть «народа шляхетского» могла бы найти себе в России средства к существованию, что привело бы к ослаблению внутреннего напряжения в стране и к росту расположения шляхты к королю.

Существенны и выгоды, которые при этом получит династия. Не только будет упрочено положение Сигизмунда III в Речи Посполитой, но и сам трон в Польско-Литовском государстве при сохранении свободной элекции фактически окажется в руках польской ветви династии Ваза. Владислав или сам сумеет занять польско-литовский трон, или поможет это сделать брату. Наконец, получив в свое распоряжение богатые людские и материальные ресурсы России, династия сможет вернуть себе утраченный шведский трон.

В «Рассуждении» приводится и ряд других доводов в пользу такого решения. Если король не согласится на выбор Владислава, то русские могут избрать другого, враждебного к Речи Посполитой претендента, так как без государя они жить не могут, а таким государем может быть только иностранец, поскольку они постановили не избирать царя из своей среды. Хотя автор «Рассуждения» не говорит об этом прямо, имелась в виду опасность того, что русские могут возвести на трон принца из враждебной Сигизмунду III шведской ветви династии Ваза.

Наконец, автор «Рассуждения» подчеркивает, что следует договариваться с русскими, так как в распоряжении короля нет военной силы, с помощью которой он мог бы завоевать Россию, прежде всего из-за недостатка средств для снаряжения большой армии. Отказ дать Владислава приведет к возобновлению войны, средств на оплату войска не хватит, и оно отправится в Речь Посполитую искать на собственной территории средств на свое содержание, а это вызовет недовольство шляхты по отношению к королю и его политике.

Следует отметить при анализе уже этой части «Рассуждения», что, приводя аргументы в пользу необходимости искать соглашения с русскими «чинами», автор был о них далеко не лучшего мнения. «Глупый народ», — так характеризует он русских уже в первой части своего сочинения.

Что касается доводов в пользу отрицательного решения вопроса, то их гораздо больше, и они заполняют основную часть «Рассуждения».

Здесь значительное место занимает характеристика внутренних отношений в русском обществе, опираясь на которую автор в дальнейшем строит свои заключения и рекомендации. Это общество, в котором прежние «природные» государи поддерживали порядок благодаря страху. Теперь это общество находится в состоянии внутренней анархии и раздоров, престиж власти утрачен, о чем говорит судьба государей начиная с Ивана IV, которых подданные убивали или свергали с престола. Правящая элита расколота на враждебные группировки, борющееся между собой за власть. Кроме того, низы общества вышли из повиновения. В результате эти низы используют в своих интересах конфликты между верхами, а верхи пытаются использовать низы в борьбе за власть. Другая важная черта этого общества — враждебное отношение к полякам и их вере, неслучайно на переговорах с Жолкевским русские требуют крещения королевича, следовательно, они не считают его христианином.

Из этих наблюдений следовал вывод, что русские не согласятся на то, чтобы королевича сопровождали польские советники и польское войско. А не имея в своем распоряжении ни того, ни другого, молодой и не имеющий опыта принц не сможет установить порядка в русском обществе. В результате Владислав попадет под нежелательное влияние русской среды (по выражению автора, «утонет в их глупости») и, скорее всего, станет орудием одной из группировок в борьбе за власть, превратившись, соответственно, в объект ненависти для других. В таких условиях и сама жизнь принца могла бы трагически оборваться. Что касается присяги на верность королевичу, то ей нельзя придавать значения: русские уже неоднократно нарушали присяги своим государям (сначала Лжедмитрию I, затем Шуйскому), да и согласились они на выбор Владислава не по добровольному желанию, а принужденные необходимостью («jakoż ten wolno obiera, komu nad szyją stoją»).

Другая группа доводов имела целью убедить читателя, что опасности, к которым приведет отказ дать королевича, не так велики, а выгоды, которые может принести Речи Посполитой его выбор, не столь очевидны. Здесь автор как бы полемизировал с собственными доводами, изложенными в первой части его «Рассуждения».

Сопоставив все выводы «за» и «против», автор «Рассуждения» констатировал, что самым лучшим решением было бы, чтобы управление Россией оказалось в руках такого опытного государственного деятеля, как Сигизмунд III, который, когда обстоятельства сложатся более благоприятно, смог бы передать свою власть сыну. У составителя «Рассуждения» не было сомнений в том, что такое решение встретит сопротивление со стороны русских людей, которые предпочтут молодого принца, которого они могли бы воспитать по-своему, иноземному государю, чуждому их вере и обычаям. Особенно сильное сопротивление это встретило бы со стороны духовенства, которому хорошо известна репутация Сигизмунда III как рьяного католика (zelosus in fide).

Принимая это во внимание, составитель «Рассуждения» полагал, что такое решение следует скрывать от русских и, наоборот, заверять их, что обещания относительно королевича будут выполнены, чтобы они «о чем-либо другом не подумали». Но одновременно следует королевича не присылать, ссылаясь на то, что ранее следует добиться «успокоения» государства, «чтобы не в опустошенные края, а на полное государство он приехал». Одновременно следовало доказывать, что без согласия сейма решение об отправке Владислава в Москву не может быть принято. Так удастся добиться отсрочки и выиграть время.

Когда тем самым в России появился бы опасный вакуум власти, следовало бы воспользоваться этой ситуацией, чтобы убедить представителей русской политической элиты согласиться временно передать управление страной в руки Сигизмунда III и принести ему присягу. При этом представителей этой элиты (ductores) следовало привлекать обещаниями личных выгод (privatnymi obietnicami), доказывая, в частности, что все пожалования, которые сделает Сигизмунд как временный правитель, сын его должен будет подтвердить. У всех людей, отмечал автор «Рассуждения», даже и у духовных лиц, есть амбиции, которые следует использовать. Он рекомендовал также предложить, чтобы знатные лица отправили своих сыновей служить при дворе будущего монарха (в таком случае они могли бы стать заложниками).

«Рассуждение» заканчивалось конкретными советами в связи с приближающимся началом переговоров с «великим посольством». Никакого обсуждения вопроса о том, на каких условиях Владислав сможет занять русский трон, автор «Рассуждения» не предполагал. Он предлагал обсудить с послами лишь три вопроса: «О безопасности правителя, о выгодах Речи Посполитой и об оплате войска». Содержание всех трех кратких формулировок сравнительно легко расшифровать. Первая формула означала, что для обеспечения безопасности правителя необходимо добиться «успокоения» государства, т. е. добиться от послов согласия на ввод польско-литовских войск во внутренние районы России. Вторая формула означала, что на переговорах должен был быть поставлен вопрос о передаче Речи Посполитой спорных территорий — Северской земли и Смоленщины. Третья означала необходимость возмещения Речи Посполитой военных расходов. Так как русским людям, полагал автор «Рассуждения», трудно будет согласиться на эти предложения, то до обсуждения других вопросов дело даже не дойдет.

Настоящие переговоры должны были вести в Москве с представителями русской элиты (очевидно, с помощью предложенных ранее методов) направленные туда королевские послы. Важная роль отводилась и находившемуся в Москве гетману Жолкевскому, который должен был занимать своим войском города, подавлять и высылать из Москвы противников польских планов. Автор «Рассуждения» полагал, что в результате всех предпринятых действий на будущий сейм могло бы прибыть из России посольство с просьбой о том, чтобы Сигизмунд III принял на себя управление Россией, и тогда король смог бы выехать в Москву.

Советы автора «Рассуждения» относительно линии поведения на переговорах под Смоленском, как увидим далее, были приняты во внимание лишь частично. Однако доводы в пользу того, чтобы никаких серьезных переговоров об избрании королевича не вести, а добиваться передачи власти над Россией в руки Сигизмунда III, получили полное признание короля и политиков, окружавших его в лагере под Смоленском.

Почему предпочтение было оказано такому решению, удивления не вызывает. Больше удивляют представления автора «Рассуждения» о том, какими путями можно добиться такого решения. Он, как видно из его собственных слов, понимал, что такое предложение не встретит благоприятной реакции с русской стороны, но не предлагал никаких мер, которые могли бы смягчить остроту этой реакции. Ни о каких уступках или признании за русским обществом каких-либо новых «прав» речи не было. Все надежды, по существу, возлагались на коррумпированность русской политической элиты, хотя в своем анализе состояния русского общества автор «Рассуждения» сам констатировал, что эта элита расколота серьезными противоречиями, низы не повинуются верхам и общество находится в состоянии анархии. И в этих условиях он считал возможным добиться подчинения огромной страны путем разных форм подкупа ограниченной группы «предводителей». Налицо было серьезное противоречие между оценкой ситуации и практическими выводами, но, судя по всему, это противоречие не было осознано ни автором «Рассуждения», ни его высокопоставленными читателями.

Таким образом, накануне начала переговоров под Смоленском позиции сторон резко расходились. Послы прибывали с инструкциями твердо настаивать на условиях, выработанных московскими «чинами» накануне переговоров с Жолкевским, а Сигизмунд III и сенаторы вообще не намерены были серьезно обсуждать этот вопрос, так как их целью после достигнутых успехов было уже не избрание Владислава, а подчинение русского общества власти польского короля. А эта цель должна была быть достигнута с помощью закулисных действий в Москве, а не под Смоленском.

Накануне официального приема послов королем Лев Сапега писал жене: они прибыли «просить королевича, которого берут себе государем, король же хочет себе желать, а не королевичу, а они до сих пор не дают о том ни слова сказать и вовсе короля не хотят. И так, боюсь, что из всего этого не будет ничего»[839].


Под Смоленском и в Москве

Главным источником, позволяющим реконструировать ход переговоров под Смоленском, является статейный список «великого» посольства. В настоящее время этот источник недоступен для изучения (возможно, вообще утрачен), и в распоряжении исследователей имеется лишь его подробный пересказ, сделанный известным собирателем исторических материалов второй половины XVIII в. И. И. Голиковым[840]. О характере пересказа позволяет судить его сопоставление с сохранившимся фрагментом одной из посольских отписок, опубликованным в 142-м томе «Сборников Русского исторического общества»; в нем содержится описание переговоров в ноябре 1610 г. Как показывает принятая в России практика, тексты таких отписок с большой точностью воспроизводились в тексте статейного списка.

Сопоставление показывает, что И. И. Голиков пересказывает текст, весьма близкий по содержанию к отписке, в ряде случаев между текстами обнаруживаются дословные совпадения[841]. И. И. Голиков дает сокращенное изложение, но так как он сокращает источник, более обширный по содержанию, то в его пересказе обнаруживаются детали и сообщения, которые отсутствуют в отписке[842]. Правда, наряду с пересказом статейного списка в тексте обнаруживаются также эмоциональные оценки поведения участников событий с обеих сторон, явно принадлежащие самому Голикову, которые, однако, четко вычленяются по своему характеру из остального текста повествования, выдержанного в совершенно иной манере. Проделанное сопоставление позволяет согласиться с мнением таких авторитетных исследователей, как С. М. Соловьев или С. Ф. Платонов, которые, рассматривая текст И. И. Голикова как добросовестный пересказ недоступного (или утраченного) источника, широко использовали его для реконструкции событий.

«Великое» посольство, получив благословение от патриарха в Успенском соборе, покинуло Москву 11 сентября ст. ст., и на протяжении оставшейся части месяца посольский караван медленно двигался на запад по смоленской дороге, с трудом собирая продовольствие на свое содержание в разоренной войной местности[843]. Еще не доехав до Смоленска, 30 сентября послы отправили в Москву отписку с очень важным и неприятным сообщением.

Послы сообщали, что в королевский лагерь приезжают многие русские дети боярские, которые получают от короля грамоты на поместья и вотчины, после того как принесут присягу на имя короля и королевича. Кроме того, как выяснили послы, такой же двойной присяги король требует и от тех дворян, которые уже ранее принесли присягу на имя королевича, а также от жителей осажденного Смоленска[844]. Это сообщение показывает, что для членов Боярской думы — участников посольства, деятельность королевской канцелярии, начавшаяся уже в феврале 1610 г., ранее оставалась неизвестной — они явно сообщали о ней в Москву как о неожиданной новости.

Новость эта, несомненно, должна была стать для послов неприятной неожиданностью. Заключенный в августе 1610 г. договор, несмотря на принесенную присягу, не давал королевичу Владиславу никаких прав на власть в России до тех пор, пока окончательно не будет решен вопрос об условиях, на которых он будет править страной. Что касается отца будущего монарха, то какое-либо его участие в управлении Россией вообще не предполагалось и никаких прав в этом отношении заключенное с гетманом соглашение ему не предоставляло. Действия Сигизмунда, раздающего пожалования русским людям и требующего от них присяги на свое имя, показывали, что он не желает согласиться с таким положением дел, не считает себя связанным с условиями августовского договора и готов навязывать русской стороне желательные для него решения. Все это не обещало русским дипломатам легких переговоров.

7 октября послы прибыли в королевский лагерь под Смоленском[845], но здесь не торопились с началом переговоров. Лишь 12-го состоялся официальный прием у короля, на котором послы передали официальную просьбу русских «чинов», чтобы король «пожаловал, дал на Московское государство сына своего королевича Владислава». В соответствии с данным им наказом послы просили, чтобы королевич «крестился в нашу православную веру греческого закона» и как можно скорее направился в Москву[846].

Настоящие переговоры начались 15 октября. На этой встрече дьяк Т. Луговской зачитал текст условий, на которых московские «чины» соглашались передать Владиславу власть над Россией и по которым во время переговоров в августе не было достигнуто договоренности[847]. Русские предложения охватывали, как было показано выше, широкий круг вопросов, однако в своем ответе сенаторы сосредоточили свое внимание лишь на той части предложений, которые предусматривали вывод польско-литовских войск из России. Сенаторы заявили, что это совершенно невозможно. В России продолжается Смута, и король не может дать сына на «неуспокоенное» государство. Он намерен идти с войском на Калугу против «вора» и так положить конец Смуте. Когда в России наступит «успокоение», король направится на сейм просить согласия сословий на отъезд Владислава в Россию[848]. Такой же позиции придерживалась польско-литовская сторона и на последующих встречах.

Это был, по существу, отрицательный ответ на предложения русской стороны договориться об условиях, на которых Владислав мог бы править Россией, и скорей прислать принца в Москву. Наоборот, предложенный план действий отодвигал решение вопроса на неопределенный срок, так как время созыва сейма не было установлено даже приблизительно.

Выдвигая на первый план вопрос о мерах по «успокоению» страны с помощью польско-литовского войска, сенаторы явно следовали тактике, предложенной составителем «Рассуждения» — ставить перед послами трудные для решения вопросы и тем содействовать затягиванию переговоров. Неслучайно на встрече 20 октября перед послами был поставлен и вопрос о возмещении военных расходов, которые несла Речь Посполитая ради «успокоения» Московского государства[849].

Однако для выдвижения таких предложений и, в частности, плана похода самого короля на Калугу были и другие причины, связанные с положением, сложившимся к началу мирных переговоров на территории Северской земли.

К лету 1610 г. польско-литовским войскам удалось овладеть значительной частью территорий, служивших «яблоком раздора» между Россией и Речью Посполитой, в том числе рядом главных центров Северской земли. Местные служилые люди и воеводы принесли присягу, а ряд из них даже посетил лагерь под Смоленском, получив от короля грамоты[850]. Однако достигнутые результаты оказались непрочными. С уходом польско-литовских войск с занятых территорий начался переход местных служилых людей на сторону Лжедмитрия II. О том, что происходило летом 1610 г. в Северской земле, нас информирует донесение, сохранившееся в составе одной из книг Литовской Метрики[851]. Перешли на сторону Лжедмитрия II служилые люди из Новгорода-Северского во главе со своими воеводами кн. Федором Барятинским и Милакой Моис. Карповым и принесшие присягу «его королевской милости» служилые люди из Почепа. Был предпринят большой поход служилых людей из «верховских» городов (Брянска, Трубчевска, Карачева) и из городов Северской земли (Путивль, Новгород-Северский, Камарицкая волость) на Стародуб, один из немногих городов, где власти Речи Посполитой поместили польско-литовский гарнизон. Служилые люди Стародубского уезда перешли на сторону нападавших, польско-литовские войска были разбиты, и командовавший в походе вместе с М. Карповым детьми боярскими из Новгорода-Северского П. Безобразов отвез захваченных пленных к Самозванцу в Калугу. В возвращенном Стародубе разместился 2-тысячный гарнизон во главе с Ектором Рындиным, командовавшим в походе брянчанами. Пришлось снова посылать в уже подчиненный было край отряды запорожских казаков, которые сожгли Козельск и Мещовск[852].

Все это делало очевидным, что население Северской земли явно не желает подчиняться власти Сигизмунда III и для «освоения» этой территории придется направить туда королевскую армию. Однако часть этой армии находилась под Москвой, и для планов Сигизмунда III и его окружения ее местонахождение там было необходимостью. Другая же часть этой армии осаждала Смоленск, который, как ключевой пункт на пути, ведущем из Москвы в Вильне, представлял для правящих кругов Речи Посполитой гораздо больший интерес, чем северские крепости. Первоначально в окружении короля надеялись, что после битвы под Клушином, когда Смоленск уже не мог рассчитывать на быстрое снятие осады, город капитулирует. 10/20 июля в переговоры со смольнянами вступили находившиеся в королевском лагере бывшие сторонники Лжедмитрия II и служилые люди, находившиеся в Царевом Займище, рассказавшие о поражении русской армии и  предлагавшие сдать город. В сложившейся ситуации стал колебаться сам смоленский воевода. Перебежчики передали его слова: «Города я не выдержу, люди вымерли»[853]. Стали колебаться и сидевшие в осаде дети боярские: для них, как и для смольнян, сидевших с Шуйским в Москве, после битвы под Клушином стало ясно, что им не удастся вернуться в свои поместья с победоносной русской армией. 24 июля н. ст. Я. Задзик писал своим патронам из лагеря под Смоленском, что дети боярские готовы сдать город, но не решаются выступить с этим открыто, боясь духовенства и посадского «мира»[854].

8 августа в лагерь Сигизмунда III перебежали из Смоленска двое детей боярских — кн. Василий Морткин, сын боярский смоленского архиепископа, и городовой сын боярский Михаил Сущев. Они не только подробно рассказали об организации обороны города и указали наиболее удобное место для штурма у Крылашевских ворот. Они выступали от имени группы из нескольких десятков детей боярских, среди которых были лица, принадлежавшие к самой верхушке смоленской дворянской корпорации, как выборный дворянин Иван Макшеев. Они не решались выступить открыто с требованием капитуляции, но обещали сделать это, если королевские войска усилят осаду. Заговор был раскрыт, его участники арестованы[855]. Задержанные дети боярские искали защиты у смоленского архиепископа Сергия[856]. Настроения владыки сильно переменились по сравнению с начальным периодом осады, когда он требовал от воеводы более энергичных действий. Находясь под арестом, М. Б. Шеин вспомнил слова Сергия: «Уж бы лучше нам поддасться за присягой их, хотя бы нас потом и высекли»[857]. Однако каких-либо реальных результатов эти колебания настроений части защитников Смоленска не имели. Когда 28 июля н. ст. была предпринята очередная попытка склонить защитников города к капитуляции, М. Б. Шеин отказался принять соответствующий «лист» от короля[858].

Одновременно с этими попытками переговоров королевская армия стала готовиться к штурму города. Помимо иных важных соображений имели значение, как отметил в своих записках С. Жолкевский, личные амбиции брацлавского воеводы Яна Потоцкого, принявшего командование войсками с отъездом гетмана из лагеря[859]. В отсутствие командующего он рассчитывал добиться успеха, все лавры которого достались бы только ему. При подготовке штурма он, однако, столкнулся с серьезными трудностими: если осадные орудия были доставлены и могли начать обстрел города, то пехоты было очень мало. Надежды возлагались на приход в королевский лагерь больших отрядов казаков, но те совсем не торопились под Смоленск. 17 июля Я. Задзик писал, что они предпочитают грабить деревни в районе Брянска[860]. С приходом казаков трудности сразу не исчезли. Казаки были готовы лезть по лестницам на стены, но требовали отдать им город на разграбление, и военачальники были вынуждены согласиться на это[861].

28 июля н. ст. начался обстрел смоленской крепости, а на следующий день был предпринят штурм. Однако осажденные успешно заделывали проломы в стенах, а сильный огонь артиллерии не позволил осаждавшим подняться на эти стены, тем более что казаки не показали особого усердия[862].

Попытки штурма в первых числах августа также закончились неудачно. Не приводили ни к каким результатам и попытки переговоров[863]. В последующие дни военные действия под Смоленском прекратились. 14 августа Я. Задзик сообщал своему патрону, что осадные работы больше не ведутся и нет каких-либо надежд на казаков[864]. За день до этого с казацкими «старшими» беседовал Л. Сапега и под впечатлением разговора писал жене: брацлавский воевода уверял короля, что «казаки рвутся к штурму, обещают либо здесь умереть, либо взять Смоленск. Но казаки об этом и не думают»[865].

По-видимому, приход казацкого войска во главе с гетманом Калеником побудил военачальников 21 августа предпринять еще одну попытку овладеть смоленской крепостью, но из-за сильного артиллерийского огня осаждающие снова вынуждены были отступить, понеся серьезные потери[866]. По сведениям, которыми располагал К. Радзивилл, эти потери были гораздо больше, чем указано в дневнике похода. После всех штурмов Смоленска из 2.000 немецких наемников осталось 600 чел., запорожских казаков, «которых силой гнали» на штурм, погибло до 1.000 человек[867].

Таким образом, все попытки овладеть Смоленском с помощью силы закончились полной неудачей. Тем более активно король и его советники попытались использовать возможности, открывшиеся после подписания августовского договора.

Как уже указывалось, при выработке этого соглашения относительно Смоленска была достигнута договоренность, что гетман Жолкевский будет ходатайствовать перед королем о прекращении осады города, а Боярская дума должна предложить смольнянам принести присягу королевичу Владиславу[868]. В соответствии с договоренностью к Шеину были направлены с грамотой трое детей боярских, которые прибыли в лагерь под Смоленском 5 сентября н. ст. В дневнике похода Сигизмунда III отмечено, что они привезли приказ смоленскому воеводе от кн. Ф. И. Мстиславского, «чтобы покорился воевода смоленский и бил челом королю его милости»[869]. Совсем иначе изложены указания Боярской думы в показаниях М. Б. Шеина: «Чтобы бил челом государю, чтобы сына своего на царство дал, над Смоленском никаких военных замыслов не чинил»[870]. Именно его сообщение, очевидно, правильно передает содержание боярской грамоты, так как соответствует достигнутой под Москвой договоренности.

7 августа н. ст. гонцы смогли попасть в Смоленск, откуда 10 числа к королю прибыли шесть послов от всех «чинов», которые просили, «чтобы королевича дал им в государи, а они хотели крест целовать». Одновременно они ходатайствовали, чтобы король прекратил обстрел крепости и отвел войска[871]. Таким образом, договоренность, достигнутая под Москвой, была выполнена, но это не удовлетворяло короля и его окружение. Когда на следующий день послов пригласили, чтобы дать им ответ, Л. Сапега, порицая смольнян за сопротивление, которое они оказали королю, объявил, что они не должны ставить никаких условий, «так как они от давних времен принадлежали к государству его королевской милости и были и являются подданными его королевской милости». Они могут только просить о милосердии, и тогда сенаторы станут ходатайствовать перед королем, чтобы смольняне могли сохранить свою веру и свое имущество[872]. Сообщая о начавшихся переговорах жене, Л. Сапега писал: смольняне «хотят на имя королевича присягать, а король хочет, чтобы сначала королю, а потом королевичу присягали»[873].

Таким образом, избрание Владислава на русский трон король и сенаторы рассчитывали использовать, чтобы решить в пользу Речи Посполитой спор с Россией из-за Смоленска. По их расчетам, избрание Владислава должно было окончательно лишить смольнян надежд на получение помощи из Москвы, и им не оставалось бы ничего другого, как капитулировать перед победителем.

Однако ответ на эти требования, последовавший 14 сентября, надежд не оправдал. Смольняне заявили, что не желают отделяться от Москвы, да и Москва не давала согласия на переход их под власть другого государя. По сведениям перебежчиков, дети боярские, стрельцы и духовенство якобы заявили, что им все равно, жить под властью короля или его сына, «только бы сохранили свою веру и свои права», но возобладала точка зрения посадского «мира», не желавшего отделения Смоленска от России[874].

Трудно сказать, насколько точно эти сообщения отражали расстановку сил в осажденном городе. Существенно то, что в конце концов взяло верх отрицательное отношение к польско-литовским предложениям. М. Б. Шеин и дети боярские на встрече с Л. Сапегой заявили, что решение об отделении Смоленской земли от России не может быть принято без согласия всех московских «чинов», и предложили отложить переговоры до приезда из Москвы «великих» послов[875]. Хотя перебежчики продолжали приносить сведения о том, что дети боярские и стрельцы желают сдать крепость, «не дожидаясь послов», на последующих встречах позиция смольнян осталась прежней. Тогда в королевском лагере решили прибегнуть к угрозам: 30 сентября в город были посланы королевские универсалы с заявлением, что, если город не будет сдан в течение трех дней, король отдаст владения сидящих в осаде детей боярских другим помещикам, присягнувшим королю. Посадским людям король угрожал конфискацией имущества и смертной казнью[876].

Однако и этот шаг не привел к желаемым результатам.

Позиция смольнян все же оставляла властям Речи Посполитой определенную возможность мирным путем добиться своей цели. Поскольку смольняне заявляли, что не могут действовать против желания московских «чинов», то можно было рассчитывать, что они сдадутся, если окажется, что такой шаг соответствует желаниям Москвы. Король и сенаторы рассчитывали, что соответствующих заявлений удастся добиться от «великих» послов, представлявших московские «чины» под Смоленском. Это было главное, чего они рассчитывали добиться на предстоящих переговорах.

Если составитель «Рассуждения» рекомендовал лишь использовать разные предлоги, чтобы затягивать переговоры с «великими» послами, то сенаторы — участники переговоров хотели добиться того, чтобы послы, опираясь на авторитет правительства в Москве, которое жители Смоленска считали законным, убедили смольнян принести присягу Сигизмунду III и согласиться на ввод в Смоленск польско-литовского гарнизона. После этого, подчинив Смоленск своему контролю, королевская армия, выступив против «вора», овладела бы и Северской землей, и к тому времени, когда пришлось бы решать вопрос об условиях, на которых польский кандидат будет управлять Россией, спорные территории были бы закреплены за Речью Посполитой и русское общество было бы поставлено перед совершившимся фактом.

В результате вместо вопроса об условиях, на которых новоизбранный царь Владислав мог бы управлять Россией, главным содержанием переговоров стал вопрос о Смоленске.

Вопрос о том, что жители Смоленска должны принести присягу королю и королевичу, был поставлен уже на второй встрече послов и сенаторов 17 октября. И тогда же сенаторы потребовали от послов: «И вам бы учинити, велеть смольняном крест целовати королю и королевичу»[877]. С этого момента именно этот вопрос стал главным предметом обсуждения на всех последующих встречах.

Русские послы не оправдали возлагавшихся на них надежд. Они не только пытались обратить своих собеседников к обсуждению вопроса об условиях, на которых Владислав будет править Россией[878], но и отказались как-то поддержать выдвинутые сенаторами предложения. Они высказались резко отрицательно об идее похода Сигизмунда III на «вора», заметив, что такие действия приведут лишь к полному разорению страны. По их мнению, для действий против Лжедмитрия II было вполне достаточно тех войск, которые уже находились около Москвы во главе с Жолкевским[879]. Они также резко отклонили предложение склонять жителей Смоленска принести присягу Сигизмунду III, заявив, что «того им не токмо зделать, но и помыслить не можно»: «по совету всей земли» на русский трон избран не король, а королевич, и только ему население России может приносить присягу[880]. Они предлагали представителям польско-литовской стороны пока, до выработки окончательного соглашения, подтвердить августовский договор и начать выполнять записанные в нем обязательства, включая снятие осады со Смоленска и вывод польско-литовских войск с русской территории[881]. Однако представители Речи Посполитой продолжали настаивать на своих предложениях и, более того, прямо заявили, что вовсе не считают себя связанными условиями августовского договора («нам до той гетманской записи дела нет»)[882].

Два обстоятельства способствовали ужесточению официальной позиции Речи Посполитой на переговорах: поведение многих представителей русской правящей элиты по отношению к Сигизмунду III и вступление польско-литовского войска в Москву.

Отправляя отписку в Москву о раздаче Сигизмундом III жалованных грамот, люди, стоявшие во главе посольства, вероятно, ожидали, что Боярская дума, как высший орган государственной власти во время междуцарствия, выступит с протестом против этих действий польского короля. Но этого не произошло. Более того, ряд видных деятелей этого круга, по-видимому, самостоятельным путем пришел к выводу, сходному с одним из заключений автора «Рассуждения», что новый царь должен будет подтвердить пожалования, сделанные его отцом, и стало искать милостей польского короля. Так, 11 сентября 1610 г. перед выездом послов под Смоленск сам глава Думы кн. Ф. И. Мстиславский обратился с письмом к Льву Сапеге, прося его похлопотать перед королем за одного из членов посольства стольника И. В. Головина. Как следует из польских помет на обороте письма, речь шла о пожаловании Головину чина окольничего[883]. Тогда же другой влиятельный член думы Ф. И. Шереметев также обратился к Льву Сапеге, чтобы тот поддержал его просьбу «о вотчинных своих деревнишках». «А служба моя и правда ко государю королю и ко государю царю, — писал он, завершая свое письмо, — ведома гетману Станиславу Станиславовичу»[884].

Таким образом, хотя вопрос о том, станет ли Владислав царем и на каких условиях, еще не был окончательно решен, отдельные члены Думы уже торопились признать за отцом будущего монарха право раздавать должности и земли в России. Такие обращения наглядно подтверждали представления политиков из окружения короля о коррумпированности русской правящей элиты, убеждали Сигизмунда III в реальности его планов и подталкивали к действиям по их реализации.

К действиям в этом направлении побуждало короля и появление польско-литовского войска в московской крепости. Остается не вполне ясным, как дело дошло до принятия такого решения. По мнению С. Ф. Платонова, бояре «боялись распущенной московской толпы, в которой замечалась склонность к вору»[885]. Такая опасность была особенно реальной, когда войско Лжедмитрия II стояло под Москвой. Однако в договоре, составленном в эти дни, специально оговаривалось, что польско-литовские «ратные люди» не должны входить в Москву и могут приезжать в город лишь за продовольствием небольшими группами «человек по дватцати или мало болыни». В том же договоре было четко установлено, что после окончания военных действий против Лжедмитрия II армия Жолкевского отойдет к Можайску и будет здесь ждать выработки окончательного соглашения об избрании Владислава[886].

Что же заставило Боярскую думу изменить свою позицию? Что произошло в Москве в первые недели после заключения договора?

Первый вопрос, который необходимо было решить участникам августовского договора, был вопрос о Лжедмитрии II и сопровождавшем его польско-литовском войске. Договор налагал на гетмана обязательство «думати и промышляти с… бояры, как бы того вора изымать или убита», и сразу после подписания соглашения русская сторона стала добиваться его выполнения. Вести военные действия и тем ослабить свою и так достаточно немногочисленную армию никак не входило в планы гетмана, тем более что полного доверия к своим московским партнерам у него не было[887]. Поэтому он пытался добиться путем переговоров, чтобы войско Я. П. Сапеги перестало поддерживать Лжедмитрия II и отошло от Москвы. В донесении королю С. Жолкевский очень кратко коснулся этих переговоров, отметив лишь, что на свои предложения получил «наглый ответ»[888]. Подробнее этот эпизод освещен в дневнике похода Я. П. Сапеги. Войско заявило, что не желает ни оставлять Лжедмитрия II, ни уходить от Москвы, пока не получит вознаграждения за «кровавые заслуги». А что касается того, что Москва присягнула королевичу, «то они не знают, какую пользу это принесет отечеству»[889]. Единственным результатом переговоров на этом этапе стал рост напряженности в отношениях между Лжедмитрием II и польско-литовским войском.

Как справедливо указал И. О. Тюменцев[890], во время стояния друг против друга армий С. Жолкевского и Лжедмитрия II начался переход ряда городов Замосковного края на сторону Лжедмитрия II. В дневнике похода Я. П. Сапеги отмечено, что через два дня после заключения августовского договора в лагерь Самозванца прибыли с «челобитными» послы из Суздаля, Владимира, Юрьева и Галича[891], еще через два дня здесь появились послы из Ростова[892]. Возможно, здесь считали, что правительство в Москве уже не располагает реальными силами и следует договариваться с Самозванцем. Однако это были весьма непрочные успехи, так как посольства явно отправились в дорогу, когда в городах еще не знали о подписании августовского договора, и поэтому их позиция могла измениться. Эти успехи не могли ослабить зависимость Лжедмитрия II от польско-литовского войска, а на это войско заключение августовского договора не могло не оказать влияния. Уже после начала смоленского похода Сигизмунда III ротмистры и солдаты войска, первоначально отнесшиеся резко отрицательно к действиям короля, стали постепенно склоняться к тому, чтобы перейти на королевскую службу, если король вознаградит их за «заслуги» и даст какое-либо владение (имелась в виду Северская земля) Лжедмитрию II. После заключения августовского договора эти настроения должны были усилиться, так как теперь у Лжедмитрия II явно не было реальных возможностей занять Москву и завладеть царской казной. В «коле» обсуждался вопрос, искать ли соглашения с королем или уйти с Лжедмитрием II на юг[893].

Тем временем С. Жолкевский принял решение демонстрацией силы (а если понадобится, и военными действиями) принудить войско Я. П. Сапеги к заключению необходимого соглашения. К лагерю Я. П. Сапеги неожиданно подступила армия Жолкевского, к которой присоединились вышедшие из Москвы русские войска. Некоторое время войска двух гетманов стояли друг против друга, а затем начались переговоры. Демонстрация силы подействовала, в сапежинском войске перевес взяли те, кто хотел соглашения с королем. От имени короля С. Жолкевский обещал, что войско получит от Сигизмунда III вознаграждение, а Самозванец — Самбор или Гродно во владение[894]. В итоге 27 августа/6 сентября «генеральное коло» решило «контракты с его милостью паном гетманом заключить и царя его милость к тому приводить, чтобы с его милостью паном гетманом контракты заключал»[895]. Дальше, однако, возникли трудности: Лжедмитрий II резко отказался вести переговоры с гетманом, заявив, что он предпочтет добывать кусок хлеба трудом у крестьянина, чем кормиться из рук короля[896].

Узнав об этом, гетман и бояре приняли решение захватить Лжедмитрия II в Николо-Угрешском монастыре, где он находился вместе с женой, направив к обители войско. Лжедмитрия II, однако, предупредили, и он поспешно бежал из монастыря на юг со своей свитой и частью русских приверженцев. Как сообщал гетман Сигизмунду III, помимо домашних слуг его и Марины на юг ушел лишь отряд из 500 человек, состоявший из детей боярских и донских казаков. Из польского войска никто за ним не последовал. Русские люди, оставшиеся в лагере Лжедмитрия II и в лагере Я. П. Сапеги, по оценке С. Жолкевского около 2,5 тысяч человек, принесли присягу королевичу Владиславу[897]. Точность сообщения Жолкевского в определенной степени подтверждают данные другого источника — записи в дневнике похода Я. П. Сапеги. Так, в нем отмечено, что в ночь с 6 на 7 сентября русских людей, находившихся в лагере Я. П. Сапеги, посетил Салтыков и от имени гетмана заверил их в его расположении[898], а 5/15 сентября приехавший из Москвы сын боярский Зубатый (видимо, из известного костромского рода) привел к присяге на имя королевича находившихся в том же лагере донских казаков[899].

В записках Жолкевского сохранилось сообщение об одном важном эпизоде, имевшем место после того, как русские служилые люди из войска Лжедмитрия II принесли присягу королевичу. Их верхушка, по выражению Жолкевского «бояре и лучшие паны московские», обратилась к гетману с просьбой, чтобы за ними сохранились думные чины, полученные ими от Самозванца. Гетман поддержал их просьбу и просил бояр в Москве принять их «по-братски», что, по его мнению, способствовало бы уходу и других служилых людей от Лжедмитрия II. Бояре ответили, что готовы принять их как заблудших братьев, но о признании за ними думных чинов не может быть и речи[900]. Хорошим комментарием к этому сообщению Жолкевского и свидетельством сильного раздражения знатных родов против «новых людей», пытающихся, пользуясь Смутой, проникнуть в ряды правящей элиты, могут служить высказывания боярина кн. В. В. Голицына на смоленских переговорах. Говоря о себе как о человеке, занимающем в Думе место, по праву принадлежавшее его предкам, князь, принадлежавший к одному из наиболее знатных аристократических родов, одновременно подчеркивал: «И не купленное было у нас боярство, и не за Москвою в бояре ставлены, и вору добра не искивали, и крест не целовали, и у вора не бывали, и ничего от него не хотели»[901].

Исход этого эпизода достаточно ясно показывает, что после заключения августовского договора положение дел было далеко от того, чтобы гетман мог диктовать московским «чинам» свою волю.

Как представляется, наиболее важное значение этот эпизод имел именно для бывших сторонников Лжедмитрия II. Дело было не только в том, что, столкнувшись с отказом, часть его бывших думцев решила вернуться к своему государю[902]. Еще более важно, что этот эпизод показал бывшим тушинцам, вернувшимся в Москву с армией С. Жолкевского, что только при поддержке Сигизмунда III они могут надеяться занять видное место в рядах русской правящей элиты.

Как бы то ни было, Лжедмитрий II бежал, его русское войско под Москвой распалось, связи его с польско-литовским войском оказались разорваны, и начались переговоры с гетманом об условиях перехода сапежинцев на королевскую службу. Переговоры продолжались долго, но после обещаний (в том числе и письменных) гетмана и офицеров его армии поддержать их ходатайства перед королем 14/24 сентября бывшее польско-литовское войско Лжедмитрия II двинулось от Москвы «кормиться» в Северскую землю[903], где должно было столкнуться со служилыми людьми, сохранявшими верность Самозванцу.

Именно тогда, когда русской столице перестала угрожать серьезная внешняя опасность, члены Боярской думы поставили перед гетманом вопрос о необходимости размещения в Москве польско-литовского гарнизона.

На переговорах с русскими послами в 1615 г. уже после окончания Смуты Александр Госевский говорил о том, что членов Думы обеспокоили отъезды детей боярских к «вору», начавшиеся сразу после заключения августовского договора: на третий день бежал Михаил Богучаров «с товарищи», а через два дня за ним последовал Федор Чулков (один из членов тульской дворянской семьи?) «с товарищи»[904]. Непонятно, чем могли напугать бояр отъезды нескольких детей боярских в условиях, когда армия Лжедмитрия II распалась, а в Москве находилось многочисленное дворянское войско.

Дело в том, что после заключения договора и ухода из-под Москвы Лжедмитрия II начался разъезд служилых людей из столицы. Как показано выше, основную массу дворянского войска составляли отряды детей боярских из западных уездов, занятых королевской армией, и юго-западных, занятых двигавшимися к Москве войсками Лжедмитрия II. И у одних, и у других появилась возможность вернуться в свои поместья. Смоленские стрельцы, вернувшиеся в Смоленск 7 сентября н. ст., сообщили, что смольнян, «дворян и детей боярских», отпустили из Москвы «тому ныне девятой день». Все они поехали к королю «бити челом… о поместьях», так как гетман обещал поддержать их ходатайства перед Сигизмундом III[905]. Интересную параллель к этому свидетельству дает сохранившийся в одной из книг Литовской Метрики посланный королю гетманом Жолкевским список смоленских помещиков, принесших присягу королевичу Владиславу. В этот список внесено свыше 170 человек[906]. Примеру смольнян последовали дети боярские других западных уездов.

Кроме того, большое количество детей боярских западных уездов отправилось под Смоленск в качестве вооруженного конвоя «великого» посольства — 755 смольнян, 88 брянчан, 71 сын боярский из Зубцова, 60 рославцев[907]. Наконец, большой военный отряд во главе с И. М. Салтыковым и Г. Валуевым был направлен на северо-запад, чтобы склонить население городов и уездов, державшихся ранее Лжедмитрия II, принести присягу королевичу Владиславу. Как видно из отписок И. М. Салтыкова, в отряд Г. Валуева входили дети боярские из Торопца, Великих Лук, Ржевы Пустой, Невеля, Пскова, Белой[908] — бывшие сторонники Василия Шуйского, у которых также появился шанс вернуться в старые поместья. Кроме того, гетман отправил на родину большую часть отрядов иностранных наемников, находившихся на царской службе, выплатив им жалование из казны[909].

Необходимо было также продолжать военные действия против Лжедмитрия II, чтобы не дать ему возможности закрепиться на землях русского юга. Как сообщал Жолкевский Сигизмунду III, сразу после бегства Самозванца он говорил боярам, что необходимо скорее послать войска, чтобы занять Калугу и другие города. Для участия в таком походе он был готов выделить 3-тысячный отряд[910].

Как говорил позднее гетман на переговорах под Смоленском, вместе с поляками на юг должно было отправиться русское войско во главе с боярами кн. Иваном Михайловичем Воротынским и Иваном Никитичем Романовым и окольничим Семеном Васильевичем Головиным[911]. Судя по высокому рангу военачальников, с ними в поход должно было отправиться весьма значительное по размерам войско.

Именно в этой ситуации члены Боярской думы стали проявлять беспокойство о том, что будет происходить в столице, где среди посадского населения есть сторонники Лжедмитрия II, когда в ней совсем не останется военных сил. По свидетельству «Нового летописца», эти опасения искусственно разжигали четыре члена «синклита», связанные с королем Сигизмундом[912]. Как вспоминал на переговорах в 1615 г. Александр Госевский, к гетману «в полки» прибыли члены Боярской думы, а с ними дети боярские и «гости и торговые люди», и просили, «штобы гетман с войском шол стояти в Москву и вместе с бояры того оберегал, чтоб люди московские не шатнулисе к вору калужскому, а иных бы людей воинских вместе с воеводами и с ратными людьми московскими слал под Калугу над вором промышляти»[913]. Как видим, и из этих высказываний ясно, что вопрос о вступлении польского войска в Москву был поднят в связи с планами организации большого похода на Калугу.

Для Жолкевского, разумеется, было выгодно, чтобы польско-литовское войско находилось в центре России и уже своим присутствием оказывало влияние на происходившие там события, но размещать войско в самом городе казалось ему опасным. В случае возникновения конфликта войско, состоявшее из конницы, непривычной к пешему бою, в среде враждебного населения могло бы оказаться в тяжелом положении[914]. Поэтому первоначально было принято решение четырехтысячный польско-литовский корпус «положити в Девиче монастыре и по слободах, а в Москву их не вводити»[915]. Но патриарх не согласился на размещение войска в женском монастыре.

После этого, согласно рассказу А. Госевского, бояре на встрече с патриархом стали настаивать на размещении войска в Москве. Особенно, по его словам, настаивал на вводе войска И. Н. Романов, даже заявивший: «А ныне, только гетман пойдет с войском прочь от столицы, и нам идти за ним, а голов наших не выдати вору». В итоге, после того как были составлены «статьи», определявшие порядок отношений королевской армии с населением, патриарх дал согласие на вступление польского корпуса в Москву[916].

Существенно по-иному описывают обстоятельства, при которых произошел ввод польских войск в Москву, современные событиям польские источники. Это присланное Жолкевским сообщение из Москвы[917], вошедшее в дневник похода Сигизмунда ІІІ[918], и письмо Яна Гридича Льву Сапеге от 7 октября[919]. Ряд важных деталей можно обнаружить в материалах, подготовленных для переговоров 1615 г. русской стороной.

Согласно первому из этих источников, когда 26 сентября А. Госевский приехал в Москву, чтобы договориться с боярами о выделении домов для размещения войска, какой-то монах ударил в колокол, созывая горожан, с криком, что в город вступает польское войско. Этот призыв, очевидно, встретил такой отклик у жителей московского посада, что «были в страхе бояре сами и пришли сразу к его милости пану гетману, чтобы еще с этим (т. е. вводом войска) до третьего дня задержаться». Очевидно, что в отличие от членов Думы население Москвы видело в польско-литовском войске чужую, враждебную силу, вовсе не хотело видеть его в городских стенах, и бояре были вынуждены с этим считаться. Как увидим далее, против ввода войск в Москву выступали не только посадские люди.

Новое, еще более серьезное столкновение на этой почве произошло 1 октября, когда против ввода войск выступил патриарх; созвав большое собрание горожан и служилых людей[920], он резко выступил на нем не только против ввода войск, но и против всей политики, приведшей к заключению августовского договора. Наиболее подробно высказывания патриарха переданы в письме Гридича. Патриарх призывал не верить обещаниям польско-литовской стороны, «так как народ литовский никогда не соблюдал слова, данного Москве, всегда был ее врагом». Конкретным примером этого являются действия гетмана. Он позволил «вору» уйти из-под Москвы и не предпринимает против него никаких действий. Русское войско высылают против Лжедмитрия II, а польское войско хочет тем временем войти в столицу. Патриарх призывал закрыться в городе и силой не допускать туда гетмана и его войско.

При низложении Шуйского, а затем при заключении августовского договора политические решения были приняты московскими «чинами» несмотря на противодействие патриарха, с мнением которого не посчитались и которого довольно грубо поставили на место. Однако за сравнительно недолгое время, прошедшее с момента подписания договора, в настроениях горожан и находившихся в Москве служилых людей стали происходить перемены, способствовавшие усилению позиции патриарха. Доводы патриарха, по-видимому, встретили такой отклик со стороны участников собрания, что он счел возможным потребовать от членов Боярской думы, чтобы они явились к нему, а когда те отказались, ссылаясь на то, что заняты «государским делом», патриарх заявил, что тогда он сам придет к ним со всеми участниками собрания. Бояре были вынуждены явиться и в течение двух часов опровергали доводы патриарха. На помощь боярам поспешил А. Госевский, сообщивший через кн. Василия Черкасского[921], кто будет командовать войском, посланным под Калугу, и обещавший, что это войско будет отправлено в ближайшие дни.

После этого настроения участников собрания изменились, и бояре воспользовались этим, чтобы снова в достаточно грубой форме поставить патриарха на место: «расходясь, то сказали патриарху, чтобы смотрел за порядком в церквях, а в земские дела не вдавался, так как перед тем никогда того не бывало, чтобы попы государскими делами распоряжались». Однако о единодушном одобрении действий бояр говорить не приходится, так как в сообщении Жолкевского указывается, что четырех человек бояре приказали посадить в тюрьму, а на следующий день Михаил Глеб. Салтыков, кн. Голицын (Иван или Андрей Вас.), Федор Ив. Шереметев и дьяк Иван Тарасьевич Грамотин специально объезжали «бунтовщиков», «громя» их и «напоминая»[922]. В этих четырех лицах и следует, вероятно, видеть тех неназванных членов «синклита», которые, по свидетельству «Нового летописца», особенно активно добивались введения в Москву польского гарнизона.

Все это показывает, что, несмотря на принятие московскими «чинами» важного решения об избрании польского принца на русский трон, у них в полной мере сохранялось осторожное, подозрительное отношение к стоявшим под Москвой «литовским людям». Ничего удивительного в этом нет, так как само это решение и принималось для того, чтобы польско-литовские войска ушли с русской территории. Лишь надежды на то, что с помощью этих войск удастся избавиться от «вора», заставляла московские «чины» мириться с присутствием королевской армии под Москвой. При появлении осложнений эта настороженность сразу же проявилась. Правда, боярам удалось овладеть ситуацией, но их успех был непрочным, тем более что обещание выслать польско-литовские войска под Калугу так и не было, как увидим далее, выполнено.

В своем труде о Смуте С. Ф. Платонов подчеркивал негативные последствия решения Боярской думы. В результате, по его мнению, «не бояре стали владеть делами в Москве, а то войско, из которого они думали создать себе опору и орудие»[923]. Действительно, со вступлением польского войска в Москву его роль, его возможность влиять на события, происходившие в русской столице, значительно возросли. Тем более что одновременно С. Жолкевский добился у Боярской думы назначения А. Госевского начальником Стрелецкого приказа[924]. Так, лучшие пехотные части русской армии — полки московских стрельцов — оказались в прямом подчинении у иноземного начальника. С. Ф. Платонов был прав, утверждая, что польско-литовская армия в Москве «служила, конечно, не московским боярам, а своей родине и собственным интересам»[925]. Роль, которую могло сыграть войско, зависела от того, в чем заключались его «собственные интересы». В сентябре-октябре 1610 г. во главе армии стоял гетман С. Жолкевский, стремившийся возвести польского принца на русский трон, сотрудничая с русским обществом, а войско, как увидим далее, поддерживало в этом гетмана.

Как отмечалось выше, решение об избрании Владислава было принято Боярской думой, населением Москвы и находившимися в столице дворянскими отрядами, и последующие месяцы должны были показать, как отнесутся к этому решению другие города, подчинявшиеся московскому правительству.

Сразу после принятия решения об избрании Владислава началась рассылка по городам грамот с сообщением о принятом решении, к грамотам прилагался текст августовского договора и текст присяги новому государю[926].

В октябре С. Жолкевский уже мог сообщить Сигизмунду III о первых результатах этой деятельности. К этому времени принесли присягу многие города Замосковного края — Владимир, Кострома, Ярославль, Переславль, Ростов, Суздаль, Углич, Кашин, на севере — Вологда, Белоозеро, Тотьма, на Оке — Касимов, Коломна, Нижний Новгород. Из Казани и Астрахани ответа еще не было[927]. Особое внимание московское правительство уделяло признанию нового государя на северо-западе, где значительная часть территории продолжала считать своим государем Лжедмитрия II[928]. Как уже отмечалось выше, в сентябре 1610 г. туда был направлен целый военный корпус во главе с И. М. Салтыковым и Г. Валуевым. Из отписок И. М. Салтыкова Сигизмунду III можно узнать, как происходило признание новой власти в этом регионе. Дело оказалось нелегким. Когда И. М. Салтыков в конце сентября подошел к Новгороду, митрополит и духовенство выразили готовность «поминать» на богослужениях Владислава, но новгородский посад отказался присягать ему до того, как вернутся посланные в Москву челобитчики и «список с утверженные записи привезут». Лишь после возвращения челобитчиков они выразили готовность принести присягу и впустить И. М. Салтыкова в Новгород. Однако по требованию новгородских горожан он должен был целовать крест, что он войдет в Новгород лишь «с ратными с рускими людьми, а литовских никаких людей в город не пустить»[929]. Таким образом, отношение к «литовским людям» нисколько не улучшилось после подписания августовского договора. От этого соглашения новгородцы, как и московские «чины», ожидали как можно более быстрого вывода польско-литовских войск с русской территории.

Задачей другого воеводы, Г. Валуева, было добиться принесения присяги населением западной части Новгородской земли. В Торжке к середине октября ему удалось добиться успеха: воевода Александр Чеглоков и все население присягнуло Владиславу. Дальше, однако, возникли трудности. Добиться таким же путем мирного подчинения Великих Лук — главного опорного пункта сторонников Лжедмитрия II в регионе — не удалось. Как сообщал в Новгород Г. Валуев, «на Луках… воруют и крепятца». 14 октября он направился «с нарядом» к этому городу[930], но лишь к концу декабря ему удалось им овладеть[931]. В Псков также была направлена «грамота… от Ермогена патриарха и от всех московских бояр больших», и сюда же И. М. Салтыков направил воеводу Корнилу Чеглокова с военным отрядом, но все ограничилось переговорами, и псковичи «креста не целовали королевичу»[932].

Одну из причин упорства, с которым жители некоторых городов северо-запада России отказывались присягать Владиславу, указал сам И. М. Салтыков в своей отписке. Несмотря на заключение августовского договора, по западным уездам страны ходили польско-литовские отряды, которые вели себя так, как в завоеванной земле. «Великие» послы писали с дороги о продолжающемся разорении уездов Ржевы и Зубцова, об осаде одним из таких отрядов Осташкова[933]. Не лучше обстояло дело и в тех уездах, где действовал И. М. Салтыков: Торопецкий уезд разоряли какие-то «ротмистры», в Старой Русе чинил насилия «полковник козатцкой Лаврин Руднитцкой». «И слыша, государь, — писал И. М. Салтыков королю, — про их такое разоренье, Луки Великие и Невль хотят от них сидети в осаде». И. М. Салтыков просил короля вывести войска с этих территорий, выражая надежду, что после этого «воровская смута» на западе страны прекратится[934].

Из отписок И. М. Салтыкова хорошо видно, что решения о присяге Владиславу жителями Торопца и Новгорода были приняты не вполне добровольно: под Торопцом во время принятия решения стоял Г. Валуев с целым военным корпусом, под Новгородом с И. М. Салтыковым был большой отряд присягнувших Владиславу еще до заключения августовского договора детей боярских Бежецкой пятины[935].

Эти наблюдения, однако, нет оснований относить к тем замосковным, северным и приокским городам, которые, по сведениям Жолкевского, в сентябре-октябре 1610 г. присягнули Владиславу. У московского правительства просто не было военных сил, чтобы посылать их в каждый из этих городов. Более того, в нашем распоряжении имеются данные об активной поддержке в эти месяцы местным дворянским войском московского правительства. Так, в конце сентября н. ст. Прокопий Ляпунов осадил и заставил капитулировать Пронск — один из главных опорных пунктов сторонников Лжедмитрия II в Рязанской земле. 1 октября н. ст. воевода Мирон Андр. Вельяминов, по приказу из Москвы собрав войско, разбил «воровских людей» и занял город Шацк[936].

Принесение присяги означало, что население этих городов и уездов (прежде всего социальные верхи, полномочные принимать соответствующие решения) одобрило условия соглашения, выработанные при участии московских «чинов». Это был несомненный успех, особенно если принять во внимание, что совсем недавно ряд городов Замосковного края целовал крест Лжедмитрию II[937]. Это был успех не только московских «чинов», но и другой стороны, заключившей договор — гетмана Жолкевского, курс которого на возведение польского принца на русский трон путем соглашения с русским обществом получил поддержку этого общества. Вместе с тем С. Жолкевский понимал, что достигнутый успех окажется непрочным, если он не будет закреплен выработкой на переговорах под Смоленском соглашения, отвечающего интересам русского общества, и быстрым приездом в Москву нового государя. Одновременно гетман, как он сам отметил позднее в своих записках, ознакомившись с инструкциями, данными Ф. Андронову и А. Госевскому, был серьезно обеспокоен проявившимся в них стремлением добиться перехода власти над Россией в руки Сигизмунда III. Опыт, приобретенный к тому времени в контактах с представителями разных кругов русского общества, привел этого полководца и политика к убеждению, что «люди народу московского» никоим образом не согласятся на такое решение. Если б стало известно о таких намерениях короля, то это, по его мнению, привело бы «к большим волнениям и затруднению всех дел»[938]. Гетману ничего не оставалось, как ехать в королевскую ставку и отстаивать правильность выбранной политической линии. На стороне гетмана стояло войско. Находясь в центре огромной чужой страны, вдали от родины, в окружении отнюдь не дружественного и с большой настороженностью наблюдавшего за пришельцами населения, офицеры и солдаты королевской армии, вероятно, стихийно ощущали нереальность королевских планов и уже поэтому поддерживали гетмана. Как записал позднее один из офицеров королевской армии М. Мархоцкий, когда войско стало возражать против его отъезда, гетман прямо заявил: «Если я не поеду, королевич к вам не приедет». «И, — писал далее М. Мархоцкий, — согласились мы на его отъезд, а иначе его бы не отпустили»[939].

Как вспоминали на переговорах 1615 г. представители Речи Посполитой, при отъезде гетмана из Москвы в конце октября н. ст.[940], его провожала Боярская дума во главе с Ф. И. Мстиславским, проститься с гетманом высыпало на улицы население Москвы[941]. В этом находили свое отражение надежды, что гетман сумеет добиться одобрения королем и сенаторами условий, предложенных ему московскими «чинами».

Как рассказывает С. Жолкевский в своих записках, его перед отъездом посетил князь Ф. И. Мстиславский, «а z nim pod sto boiar przedniejszych». Они просили, чтобы король как можно скорее ехал на сейм, чтобы утвердить там условия соглашения, выработанные вместе с русскими послами под Смоленском, и сразу после сейма доставил в Москву королевича Владислава, их нового государя. «Так как знаем, — говорили они, — что из-за молодости королевич не смог бы совладать со столь важными делами, то пусть бы король его милость до его зрелых лет управляет государством»[942].

В чем смысл этого выступления, которое как будто противоречит заявлениям самого гетмана, что русские люди никогда не согласятся на передачу власти над Россией в руки Сигизмунда III[943]? Во-первых, стоит отметить, что гетман, весьма точный в своих определениях, не говорит о том, что к нему официально обратилась с такими предложениями Боярская дума как высший орган власти в государстве. В кн. Ф. И. Мстиславском и сопровождавших его лицах следует видеть тех представителей политической элиты русского общества, которым А. Госевский должен был «тонко и тихо» дать знать о намерениях короля[944]. Их выступление, вероятно, и следует рассматривать как реакцию на услышанное. В. Поляк обратил внимание на то, что эти люди соглашались на временное (до совершеннолетия принца) правление Сигизмунда III. Однако они выставляли при этом определенные требования: принятие условий, предложенных во время августовских переговоров, и приезд принца в Москву. Это, как представляется, была попытка группировки во главе с Ф. И. Мстиславским нащупать почву для возможного соглашения с королем. Это были взгляды одной, сравнительно небольшой группировки, и при общей оценке положения гетман мог не принимать их во внимание.

9 ноября н. ст. состоялся торжественный въезд гетмана в королевский лагерь под Смоленском[945].

В своих записках гетман привел ряд доводов, которыми он пытался убедить короля в правильности избранной им политической линии. Следует, доказывал он, искать соглашения, идти навстречу пожеланиям русского общества («z inklinacją narodu tego… zgadzać»). Если бы инструкции, которые дал А. Госевскому Сигизмунд III, стали бы известны русским людям, то «отступился бы, конечно, тот народ (от Владислава. — Б. Ф.) и кого-нибудь иного взяли себе государем». Началась бы новая война, а войско не стало бы ее вести, не получая жалования.

Указал гетман и на те выгоды, которые принесет избрание Владислава на русский трон и Речи Посполитой, и самой королевской династии. Избрание Владислава обеспечило бы в будущем его вступление и на польский трон, открывались бы новые возможности и для возвращения Швеции под власть польской ветви династии Ваза[946].

В этих аргументах, важных самих по себе, для короля не было ничего нового. Все они были приведены в первой части «Рассуждения» и там же были опровергнуты с помощью убедительных для монарха доводов. Неудивительно, что «закрыты были уши короля его милости для убеждений гетмана»[947]. На переговорах под Смоленском, как увидим далее, гетман, следуя возложенным на него обязанностям, выступил как участник осуществления планов, противником которых он был в действительности.

Отъезд Жолкевского из Москвы стал важной вехой в истории контактов русского общества с властями Речи Посполитой, так как именно после этого приверженцы совсем иной политической линии получили свободу действий в самом центре Русского государства.


Московские успехи Сигизмунда III

Главной фигурой в осуществлении планов, которые должны были привести к передаче власти над Россией Сигизмунду III, стал Александр Госевский, которого с этой целью король, как уже отмечалось выше, направил в Москву еще до заключения августовского договора. Александр Госевский, староста пограничного Велижа и одновременно сотрудник королевской канцелярии, затем королевский секретарь, именно в эти годы стал делать карьеру, которая в конце концов привела его в ряды литовских магнатов[948]. 13 августа 1610 г. он получил высокий пост референдаря Великого княжества Литовского[949], что, несомненно, говорит о расположении к нему монарха.

В грамоте 1617 г. на Пунскую державу, составленную, когда А. Госевский стал уже писарем Великого княжества Литовского, т. е. явно при участии самого заинтересованного лица, в перечне его заслуг указывалось, что, когда его послали в Москву, «строптивость народу московского он осмотрительной скромностью… предусмотрительно и умело умерял и сдерживал… своими уговорами, гуманностью и благоразумными поступками смягчал обычную ненависть этого чужого и невежественного народа к народу польскому и литовскому в его коварных замыслах», но не его вина, что его «разумные советы не могли смягчить бесчеловечности и обычаев московских»[950]. Однако в противоречии с этой идеальной автохарактеристикой донесение из Великих Лук, подробно проанализированное в одном из предшествующих разделов работы, которое А. Госевский написал в самом начале его деятельности в годы Смуты, рисует велижского старосту как жесткого и циничного политика, который, зная, что истинные цели, которые преследуют его начальники, не соответствуют устремлениям и желаниям русских людей, готов их сознательно вводить в заблуждение, обманывать, чтобы достичь поставленных целей.

Одной из задач, поставленных перед Госевским, было, как уже отмечалось, искать в Москве опору для политики короля в кругу приверженцев Мстиславского, привлекая их обещаниями пожалований. Однако еще большая роль в осуществлении этих планов отводилась находившимся в королевском лагере бывшим сторонникам Лжедмитрия II, участвовавшим в заключении февральского договора. Отношения короля Сигизмунда III и его окружения с этой группой людей на протяжении весны-лета 1610 г. пережили определенную эволюцию. Еще в феврале 1610 г. глава этой группы людей — боярин М. Г. Салтыков, о чем говорилось в одном из предшествующих разделов работы, доказывал, что русское общество может принять Владислава, но не согласится подчиниться власти Сигизмунда III. Теперь этот круг людей уже был готов содействовать планам передачи власти над Россией в руки короля. Очевидно, к этому времени у них уже сложилось убеждение, что лишь при поддержке короля они смогли бы занять видное место в рядах русской политической элиты.

О роли, которая отводилась этим людям в осуществлении королевских планов, говорит уже тот факт, что именно один из них, Федор Андронов, был отправлен с королевскими инструкциями в Москву за несколько дней до отъезда туда А. Госевского. Хотя М. Г. Салтыков отзывался о нем с презрением как о «простом» человеке («отец его в Погорелом городище торговал лаптями»[951]), этот уроженец Погорелого городища был в действительности богатым купцом, который вел крупные дела и породнился с рядом московских гостей; при Борисе Годунове его взяли в гостиную сотню[952]. Видимо, тогда он узнал, какие возможности для обогащения может принести обладание постами в государственном аппарате, и затем постарался воспользоваться теми возможностями для административной карьеры, которые открылись перед ним в бурные годы Смуты. При Лжедмитрии II он сумел возглавить Приказ Большого Прихода, ведавший сбором основных государственных доходов в царскую казну[953]. С первым бегством Самозванца в Калугу он этот пост утратил и рассчитывал вернуться к управлению русскими финансами с помощью Сигизмунда III.

Ф. Андронов прибыл в Москву за несколько дней до заключения августовского договора и после подписания соглашения направил литовскому канцлеру Льву Сапеге письмо с советами, как следует действовать в сложившейся ситуации. Он признавал, что при настроениях населения Москвы («мало их, кто бы бунтовщиком не был») можно было заключить только такой договор, какой заключил гетман. Однако к этому документу не следует относиться серьезно, его подписание следует использовать для организации в Москве перемен, благоприятных лишь для королевских планов.

Польские войска, по его мнению, следовало удержать под Москвой, к ним русские «слуги его королевской милости» должны присоединить организованную ими военную силу — «колко тысяч стрелцов и казаков» «для бунтовства», т. е. подавления возможных беспорядков. Следовало бы также принять меры для устранения из Москвы всех тех «бунтовщиков», которые могли бы оказать противодействие осуществлению королевских планов, прежде всего наиболее ревностных сторонников царя Василия («которые туто были при Шуйском и болши броили, нежели сам Шуйский»). Особенно важным делом он считал смену руководства в приказах, чтобы там сидели люди, «которые бы его королевскому величеству прямили, а не Шуйского похлебцы». Все эти перемены создали бы благоприятные условия для прибытия в Москву Сигизмунда III[954]. Возможно, приложением к этому письму служил опубликованный недавно И. О. Тюменцевым список наиболее ревностных сторонников Василия Шуйского из числа членов Боярской думы, высших чинов «государева двора» и дьяков, сидевших в приказах, «Московского государства ушники, которые Московское государство в разоренье и в смуту привели при князи Василье Шуйском»[955]. С этими же планами «чистки» связан, вероятно, и сохранившийся в одной из книг Литовской Метрики список из 39 смоленских помещиков («Imiona dzieci boiarskich, który z ks. Wasilem i z Michałem w radzie byli»[956]. Общий смысл советов очевиден: осуществление королевских планов в них тесно связывалось с возвышением того круга бывших сторонников Лжедмитрия II, к которому принадлежал сам Ф. Андронов.

В заключение письма Ф. Андронов просил пожаловать Степана Соловецкого, как и он, бывшего дьяка Лжедмитрия «из торговых мужиков»[957]. В дневнике похода Сигизмунда III Степан Соловецкий упоминается как человек, прибывший 3 сентября н. ст. в королевский лагерь с сообщением о заключении августовского договора и об отправке из Москвы к королю «великих» послов[958]. Очевидно, С. Соловецкий и привез с собой письмо Ф. Андронова.

К тому времени, когда С. Соловецкий выезжал из Москвы, там помимо Андронова появилась целая группа знатных тушинцев. Вместе с армией С. Жолкевского пришел под Москву Иван Мих. Салтыков. Затем, как следует из письма Сигизмунда IIІ С. Жолкевскому, написанного в начале сентября 1610 г., вместе с А. Госевским под Москву были отправлены «московские бояре», которые должны были своими советами помочь гетману при ведении переговоров[959], очевидно, имелись в виду наиболее знатные лица из числа бывших сторонников Лжедмитрия II, находившихся в смоленском лагере. Их имена можно узнать из рассказа «Нового летописца» о том, как после заключения августовского договора в Успенский собор пришли к патриарху и стали уговаривать его согласиться на избрание Владислава «богаотметъники Михайло Салтыков да князь Василей Масальской с товарыщи». Таким образом, вместе с Госевским под Москву приехали действительно наиболее знатные среди бывших тушинцев — бояре М. Г. Салтыков и кн. В. М. Масальский. В рассказе далее упоминается тушинский окольничий Михаил Андр. Молчанов, которого патриарх велел выгнать из церкви как «еретика». В том же рассказе упоминается еще ряд людей, которые впоследствии, по пророчеству патриарха, умерли «злой смертью», — тушинский окольничий кн. Федор Фед. Мещерский, Григорий Кологривов и тушинский дьяк Василий Юрьев[960]. В сообщении Жолкевского о волнениях в Москве перед вступлением в нее польских войск упоминается как активный участник событий бывший думный дьяк Лжедмитрия II Иван Тарасьевич Грамотен[961]. Таким образом, сразу после подписания августовского договора в Москве появилась целая группа бывших приверженцев Лжедмитрия II, прежде всего из числа тушинской знати. Эти люди, как и Андронов, должны были изучать положение в Москве и давать свои советы королю. Как представляется, их посланцем был Михаил Молчанов, прибывший в королевский лагерь вместе со Степаном Соловецким[962].

По-видимому, после обсуждения поступивших предложений в королевском лагере были приняты решения, получившие отражение в ряде документов, вышедших из королевской литовской канцелярии в начале 20-х чисел сентября н. ст. 1610 г. и в письме, которое 1 октября н. ст. король отправил А. Госевскому. В письме король выражал удовлетворение тем, что в Москве есть люди, которые хотят присягать королю и «говорят, что сделали бы это еще под столицей, если бы знали, что такова наша воля». При помощи таких людей, писал король, «наше предприятие может быть доведено до конца»[963].

Упоминание о людях, находившихся «под столицей» явно имеет в виду бывших сторонников Лжедмитрия II, некоторое время находившихся в военном лагере под стенами русской столицы. Круг этих людей, как установил уже С. Ф. Платонов, позволяет полнее очертить грамота Сигизмунда III от 21 сентября 1610 г., адресованная «боярам нашим и окольничим и дворянам и дьяком думным великого государства Московского»[964]. В этой грамоте король приказывал («приказуем вам») вернуть дворы в Москве и «животы», захваченные Шуйским, и назначить «четвертное жалованье по их окладу» группе людей, «которые приехали к нашему королевскому величеству и почали служити преж всех». Это — бывшие тушинские бояре Михаил Глеб. Салтыков, кн. Василий Мих. Масальский, Никита Дм. Вельяминов, окольничие Михаил Анд. Молчанов, кн. Федор Фед. Мещерский, Тимофей Вас. Грязной, кравчий Лев Плещеев, думные дьяки Иван Тарас. Грамотен, Федор Ив. Андронов, Иван Ив. Чичерин и дьяки Степан Соловецкий, Овдоким Витовтов, Федор Апраксин, Василий Юрьев. Стоит отметить, что в грамоте члены «воровской» думы — бояре и окольничие — названы с теми званиями, которые были ими получены у Лжедмитрия II.

Как установил Л. М. Сухотин[965], тогда же был составлен желательный список назначений в приказы[966]. Согласно этому проекту начальником Стрелецкого приказа должен был стать Иван Мих. Салтыков. Он, очевидно, должен был в соответствии с советами Ф. Андронова превратить московских стрельцов в военную силу, способную стать орудием осуществления королевских планов. В другом военном ведомстве — Пушкарском приказе — должен был сидеть тушинский окольничий кн. Юрий Дм. Хворостинин, по непонятным причинам не упомянутый в разобранной выше грамоте Сигизмунда III. В Ямском приказе должен был сидеть боярин Никита Дм. Вельяминов. В Монастырском — окольничий Михаил Андр. Молчанов. В Посольском приказе должен был сидеть Иван Тарас. Грамотен, в Поместном — Иван Ив. Чичерин, «у челобитных» Федор Ив. Андронов. Бывшие тушинские дьяки должны были сидеть и в четвертных приказах: в Новгородской четверти Степан Соловецкий, в Устюжской — Федор Апраксин. В Разряде должен был сидеть еще один тушинский дьяк — Василий Юрьев. Внимание составителей перечня привлек и Земский двор — учреждение, отвечавшее за поддержание порядка в столице, в нем должен был сидеть выборный дворянин из Тушина Иван Фед. Зубатый[967].

Таким образом, назначения в приказы должны были получить люди, ранее служившие Лжедмитрию II, которые затем пришли в начале 1610 г. под Смоленск, прежде всего те из них, кого король грамотой от 21 сентября 1610 г. открыто взял под свое покровительство.

Правда, в перечне назначений есть и люди, о связях которых с тушинским лагерем данных нет, но, вероятно, к сентябрю 1610 г. они вступили в контакт с очерченным выше кругом лиц. Так, вероятно, обстояло дело с думным дьяком Афанасием Ив. Власьевым, стоявшим во главе Посольского приказа при Борисе Годунове и Лжедмитрии I. Сосланный после смерти Лжедмитрия I в Уфу[968], он, вероятно, получил высокое назначение по протекции своего подчиненного, а затем сослуживца Ивана Грамотина. Его предполагалось сделать казначеем.

То же, по-видимому, следует сказать о гостях Иване Юрьеве и Кирилле Сазонове-Скробовицком, которые, согласно перечню, должны были сидеть на Казенном дворе. Что касается К. Скробовицкого, то последовавшее затем пожалование его в думные дьяки и передача ему поместья П. Ф. Басманова ясно говорят о его тесных связях с рвавшейся к власти группировкой[969]. В перечне также такие лица, как М. А. Молчанов или И. И. Чичерин, названы с теми чинами, которые они получили в Тушине.

Сведения, содержащиеся в этих двух документах, позволяют очертить основные контуры соглашения между Сигизмундом III и бывшими сторонниками Лжедмитрия II: король обещал сохранить за ними сословный статус, полученный в Тушине, и владения, наделить их выгодными должностями, а те, сосредоточив в своих руках главные нити управления страной, должны были способствовать переходу власти над этой страной в руки Сигизмунда III. Для короля обращение к нему бывших тушинцев было доказательством реальности его планов и, вероятно, укрепляло в нем убеждение в коррумпированности русской правящей элиты. При этом забывалось, что речь шла о группе людей, не пользовавшихся авторитетом в русском обществе, людей, чей социальный статус был сомнительным, что и заставляло их искать внешней опоры в лице польского монарха, Их поддержки было совершенно недостаточно для достижения тех целей, которые ставил перед собой Сигизмунд III, но король, по-видимому, этого не понимал.

При реализации договоренности между Сигизмундом III и бывшими тушинцами возникли некоторые вопросы, требовавшие дополнительного урегулирования. Как отметил Л. М. Сухотин[970], хотя в марте 1610 г. наиболее видные члены тушинского посольства к Сигизмунду III получили от него пожалования на весьма значительные земельные владения, с реализацией этих пожалований после подписания августовского договора возникли трудности. Значительная часть этих земель находилась в руках у бывших сторонников Василия Шуйского, которые стали теперь верными подданными королевича Владислава, и отбирать у них эти земли было нельзя.

Поэтому 20 сентября из королевской канцелярии был выдан ряд грамот, предоставлявших новые пожалования вместо тех, которые оказалось невозможно реализовать. Михаилу Глеб. Салтыкову были переданы Чаронда (бывшее владение М. В. Скопина-Шуйского) и Тотьма. Его сын получил Вагу — бывшее владение Дмитрия Шуйского. Иван Никитич Салтыков получил погост Озеры в Ярославском уезде — бывшее владение кн. И. М. Глинского. Михаил Андр. Молчанов получил село Шахово в Ярославском уезде и слободку в Юрьевском уезде. Лев Афан. Плещеев — село Бели в Можайском уезде. Особенно щедрое вознаграждение получил соратник Ф. Андронова — Степан Соловецкий. Вчерашний «торговый мужик» получил Великосельскую и Завацкую волости в Галицком уезде и Хотунскую волость в Коломенском уезде[971].

Вместе с ними получил грамоту на свои владения в Луцком, Псковском и Невельском уездах думный дворянин Григорий Леонт. Валуев, денежный оклад которого был одновременно увеличен со 100 до 150 руб.[972]. Это — явное свидетельство присоединения видного в прошлом воеводы Василия Шуйского к этому кругу людей. Неслучайно именно Г. Валуев был послан с Иваном Мих. Салтыковым на северо-запад.

Король не скупился на пожалования, раздавая волости, погосты и города. За такие щедрые милости он вправе был требовать от новых подданных усердной и верной службы. Кроме того, щедрый характер пожалований имел еще и другой смысл — они должны были связать будущее благополучие одаренных с сохранением власти в руках дарителя, особенно тогда, когда щедрость пожалования была несоразмерна (как в случае со Степаном Соловецким) социальному положению одаренного.

Задуманный план сразу начал осуществляться. 21 сентября в Москву была послана грамота о назначении И. М. Салтыкова начальником Стрелецкого приказа[973]. Назначение это не осуществилось только потому, что И. М. Салтыкова в это время уже не было в Москве. Тогда же, по-видимому, был вызван в Москву Аф. Власьев[974]. На важную сторону королевских планов, а также на взаимоотношения Сигизмунда с Боярской думой проливает свет еще один документ, вышедший из королевской канцелярии 25 сентября. Это была грамота, выданная двум братьям Ржевским, членам семьи рязанских детей боярских. Делая успешно карьеру, братья Андрей, Иван и Григорий Никитины дети Ржевские сумели войти к 1606/1607 г. в ряды высшего слоя «государева двора» — дворян московских[975]. Двое старших братьев — Андрей и Иван — успешно продолжали карьеру в лагере Лжедмитрия II, став боярами Самозванца[976]. Грамотой от 25 сентября Сигизмунд III жаловал Ивану Никитичу Ржевскому чин окольничего, а его младшему брату Григорию — думного дворянина, их сыновья должны были стать стольниками. Одновременно предписывалось вернуть отобранные у них земли, доведя их до размеров «первой данины». Кроме того, Ивану Никитичу были даны и новые поместья в Рязанском уезде. 28 сентября последовала еще одна грамота, касавшаяся уже целого ряда членов рода Ржевских, предоставлявшая им право, «чтобы с городов своих по выбору служили»[977], т. е. чтобы все они начинали нести службу в составе «государева двора».

Не подлежит сомнению, что семья Ржевских принадлежала к числу тех бывших тушинцев, которых Сигизмунд III взял под свое особое покровительство. Тем более заслуживает внимания, что король не признал за И. Н. Ржевским полученного в Тушине боярского сана, предоставив ему более низкий чин окольничего. При так ярко отразившемся в документах расположении монарха к этой семье происшедшее следует объяснить лишь тем, что король уже знал от Жолкевского об отказе московских «чинов» признать за бывшими тушинцами «сенаторские» чины, полученные ими от Лжедмитрия II. Король не решился действовать вопреки желанию Думы и, желая провести своих сторонников в ее состав, стал сам жаловать думные чины и проявил при этом осторожность, пожаловав И. Н. Ржевскому чин меньший, чем тот, что он имел в Тушине. Этот пример показывает, что там, где Дума четко и ясно формулировала свою позицию, король был вынужден с ней считаться. Вместе с тем очевидно, что выработанный в королевском лагере план действий предусматривал не только передачу его сторонникам управления приказами, но и включение их в состав высшего органа государст