КулЛиб электронная библиотека 

Николай I. Освободитель [Андрей Савинков] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Николай I Освободитель

Необязательное вступление

Я очень люблю альтисторическую литературу. А еще я очень люблю эпоху Наполеоновских войн, возможно конец 18 начало 19 века самый интересный период в европейской истории. Не могу сказать, что обладаю по этому периоду энциклопедическими знаниями, но кое-что помню из школы, кое-что из прочитанных книг и научно-популярных фильмов.

Прежде чем начать повествование я хочу установить определённые правила, которых, как мне кажется сильно не хватает другим писателям АИ литературы. Если ГГ попадает в прошлое без ноутбука и доступа к интернету, то соответственно и пользоваться он может исключительно своими знаниями. Лично меня всегда сверх всякой меры бесили истории о том, как герой попадает в средневековье и совершенно случайно до точной даты знает и периоды жизни каких-то правителей, и точную последовательность мельчайших событий. Или помнит наизусть все песни Высоцкого или… Так и хочется крикнуть: «НЕ ВЕРЮ!». Поэтому у меня в книге такого не будет. ГГ знает только то, что знаю я. Если я цитирую стихотворение, то исключительно по памяти без шпаргалки в виде интернета, герой прогрессорствует, то только в тех рамках, которые своими знаниями смогу очертить ему я. Если я где-то ошибся — в прогнозировании исторических событий (потому что я даты помню, мягко говоря, не все) или неправильно «перепел» песню, то это значит, что я — автор — действительно помню это именно так.

И не нужно предлагать в стиле: «а вот ГГ мог бы еще вот тут напрогрессорствовать». Нет, я не собираюсь жульничать: все что будет описано тут — оно взято исключительно из головы. А если я где-то ошибусь, то дальше в тексте об этом обязательно будет упоминание. 

Пролог 1

Я толкнул чердачную дверь и вылез на крышу своей родной двадцатипятиэтажки. Вообще, по идее, она должна быть закрыта, чтобы не лазили тут всякие разные, а потом не падали вниз, создавая проблемы жилищной конторе, но учитывая последние события всем на такие мелочи было глубоко положить. А если быть еще честнее, то и раньше эта дверь часто была открыта, и я порой вылазил на крышу выпить наедине со своими мыслями бутылочку пива и полюбоваться открывающимся на город видом. И судя по обилию валявшейся тут и там пустой тары — не только я.

Прикинув расположение сторон света, я поставил раскладной стульчик, достал из рюкзака припасенную заранее по такому случаю бутылочку хорошего джина, и бутылку тоника. Хорошего тоника найти в паре ближайших магазинов не удалось, поэтому пришлось довольствоваться обычным «швепсом». Впрочем, удивительно, что хоть такой удалось раздобыть, учитывая обстоятельства.

Когда-то давно я читал советы о том, что нужно делать при срабатывании системы оповещения о ядерном ударе. Там было много пунктов, типа укрыться в подвале, дышать через маску, не выходить на несколько дней, пока не распадутся самые активные изотопы с коротким периодом полураспада. И последним пунктом — он меня тогда очень порадовал — была строчка о том, что если в момент начала третьей мировой вы находитесь в пределах Садового Кольца, то смысла суетиться нет никакого. Лучше заварить чашечку кофе, подняться на крышу и полюбоваться прекрасным видом. В конце концов немногим людям выпадает возможность прикурить от ядерного взрыва. Кто бы мог тогда подумать, что этот совет мне пригодится.

Пшикнула открываемая газировка и легким бульком отправилась в стакан к уже находящемуся там алкоголю. Хорошо бы, конечно, еще льда докинуть, однако, с учетом того, что напиток, вероятнее всего, нагреться не успеет, я решил со льдом не заморачиваться. Достаточно того, что и джин, и тоник отлежались немного в холодильнике, охладившись до вполне приемлемых 9-10 градусов.

Нет, третья мировая война так и не началась, произошло кое-что похуже: тот самый пресловутый астероид, вернее правильнее будет сказать — комета, вынырнувшая откуда-то из пояса Койпера должна была столкнуться с Землей буквально с минуты на минуту.

Я машинально бросил взгляд на часы: 15.45.

Самое смешное, что комету Судного дня, как ее обозвали бойкие на язык журналисты, обнаружили еще лет десять назад. Здоровенная дура размером в полтора десятка километров была хорошо видна в современные телескопы, а уж когда американцы в 24 году подняли на орбиту наконец своего «Уэбба», и вовсе стало возможно рассмотреть чуть ли не любую трещину на ее поверхности. И почти тогда же, построив компьютерную модель, предсказали достаточно высокую — на уровне 90 процентов — вероятность столкновения ее с нашей планетой. Вот только как-то не нашлось на матушке Земле Брюсов Уиллисов, способных бесстрашно отправиться в космос, пробурить в потенциальной убийце цивилизации дырку и взорвать ее к известной матери.

Я сделал глоток напитка и скосил глаза на свою левую руку: 15.47. По прогнозам разных говорящих голов из ящика импакт — сиречь столкновение — должен произойти в 16.01–16.02. Скорее всего бутылку допить не успею, я все же еще тот алкоголик.

В течение всех десяти лет нас уверяли, что есть план по спасению, что человеческая цивилизация достаточно развита, чтобы не бояться таких угроз из космоса. Говорили о разных вариантах: полететь на космическую каменюку — правильнее будет сказать железяку, поскольку согласно спектральному сканированию, железоникелевая комета состоит из металлов на 70–80 процентов — и развернуть там солнечный парус, чтобы изменить ее траекторию. Предлагали, как в старом фильме пробурить ее и подорвать изнутри, кивали на гиперзвуковые ракеты с атомной начинкой и весь многотысячный ядерный потенциал Земли.

Ну, в общем, ничего не сработало. Международная миссия на корабле, везущем тот самый солнечный парус, самым постыдным образом промахнулась мимо кометы из-за неполадок с двигателями коррекции курса. Космический корабль на постройку которого работала вся планета и в который было вложено несколько сотен миллиардов долларов самым тупым образом улетел в открытый космос, унося с собой так и не использованный парус. Говорили, что все дело в том, что экипаж «Надежды» набирали по квотам, и место техника заняла черная лесбиянка, не имеющая нужной квалификации, но может и врут, последнее маятник начал движение обратно и во всех бедах опять виноваты меньшинства. Как будто среди белых мужиков идиотов нет. В любом случае я всегда был не слишком высокого мнения об общечеловеческом интеллекте, но это уже перебор по любым параметрам.

Все же попытки бомбардировки кометы ядерными ракетами с Земли и со специально построенного для этого космического ракетоносца особого результата тоже не дали. Нет в космосе атмосферы чтобы создать ударную волну и поменять траекторию пятнадцатикилометровой дуры. Да некоторая ее часть буквально испарилась от высокой температуры, но слишком незначительная чтобы спасти человеческую цивилизацию. На всей Земле банально не оказалось нужной технологии чтобы спасти себя в критический момент. Ходили слухи что ученые — когда прижарило, на яйцеголовых пролился просто золотой дождь — серьезно продвинулись в работе над нуль-транспортировкой, и эта технология могла бы теоретически спасти планету… Но не успели, просто не хватило времени.

— Зато последний айфон вышел в продажу всего полгода назад, — проворчал я, сделав еще глоток и еще раз глянув на часы. 15.55.

Особого волнения не было. Может, потому что за эти годы как-то свыкся с мыслью о неизбежной смерти. А может дело было в лошадиной дозе успокоительных, которыми я закинулся час назад.

— Да и не сильно жалко-то эту цивилизацию, если честно, — в отсутствии достойного собеседника пришлось разговаривать с самим собой. — Учитывая то, что происходило последние дни…

Когда стало ясно, что все попытки что-то сделать с кометой провалились, цивилизация прекратила свое существование буквально за несколько часов. Еще вчера добропорядочные домохозяйки, заливались алкоголем по самые брови, отцы семейств начали рыскать в поисках тяжелых наркотиков, то тут, то там то и дело раздавались выстрелы, а валяющиеся на тротуаре трупы стали вполне обыденной деталью пейзажа. Ну и массовые оргии, конечно, куда без них: когда не нужно думать ни о беременности, ни о заболеваниях ни тем более о такой мелочи как приличия и моральные барьеры, человек очень быстро превращается в животное.

16.00

— Сейчас должно начаться, где у нас восток?

Согласно расчётам во множестве, выложенным в интернете, комета должна ударить в Землю под острым углом в 55–60 градусов, пройдя над западной Сибирью, восточной Европой и долбанув где-то в северной Африке. Впрочем, учитывая размеры кометы и ее состав, никто не уйдет обиженным. Если астероид, убивший динозавров, был десятикилометровый и это привело к массовому вымиранию, то Комета Судного Дня будет в этом смысле еще круче.

С другой стороны, думается мне, что все человечество даже такая дура не убьёт. Сто процентов есть куча разных бункеров и убежищ, которые активно строились последние десять лет по всему миру, где часть населения отсидится и потом опять выползет на поверхность планеты. Вот только планета эта будет уже совсем другая.

А даже если и нет, то тоже ничего страшного, глядишь миллионов через сто лет, появится на Земле новая цивилизация и все начнется заново. Можно им только пожелать, чтобы они больше тратили ресурсов на продвижение науки, а не на съемку тиктоков.

16.02

Край горизонта на западе окрасился в огненный цвет — видимо где-то там пролетела комета — а еще через пару минуту дом изрядно тряхнуло, так что аж подбросило со стула: дошла сейсмическая волна. Значит где-то там в районе Марокко здоровенный кусок небесного металла совершил удачное приземление.

— Нда… — я обернулся на грохот за спиной. Соседнее задние — девятиэтажная панелька конца восьмидесятых годов постройки сложилась как карточной домик, подняв в воздух тучи пыли. — Не предназначены эти дома для сейсмоопасных районов. Кто ж знал, что таким районом станет вся планета.

Моя монолитная новостройка первую, самую мощную волну выдержала, хоть и не без потерь. Вот эта трещина, разделившая длинный пятиподъездный дом на две неравные части, явно намекает на то, что долго строение не протянет. Впрочем, какая уже теперь разница…

Небо со стороны запада меж тем начало клубится и сверкать огненными вспышками. Как известно, скорость прохождения волны в твердой среде выше, чем газообразной, поэтому у меня есть еще несколько минут, прежде чем придет ударная волна и снесет все с поверхности земли к чертовой матери.

— А может и успею еще допить бутылку, — я поднял с поверхности крыши поллитру в которой плескалось еще грамм двести джина и долил себе в стакан.

Где-то там в умирающем вокруг городе слышались заполошные крики людей, гудки автомобилей, какие-то взрывы — газопровод что ли рванул, — грохот разрушающихся зданий. А я сидел на крыше, потягивал джин с тоником и ждал своей участи. Жить мне и всем остальным в этом городе оставалось всего пять-семь минут.

Пролог 2

— Итак, эксперимент №НР437964. Внедрение матрицы сознания донора отобранному реципиенту. Временной лаг 240 лет. Приступаем к забору донорского материала.

Странное состояние, учитывая, что я был уверен в своей смерти. Будучи убежденным атеистом, всегда считал, что «на той стороне» нет ничего, только тьма и забвение. И вот вам нате — не угадал, даже обидно как-то.

До моего сознания доносились какие-то голоса, причем я не сразу понял, о чем они говорят. А когда понял — тут же навострил уши. Впрочем, не уверен, что в том состоянии у меня вообще были уши, и что информация, которая до меня доходила, была в виде звука, тем более говорили они явно не на русском и даже не на английском, но при этом я все прекрасно понимал. В общем — все сложно.

— Подготовка реципиента к наложению матрицы сознания, — меж тем неизвестный ученый, или кто он там, продолжал вести лог эксперимента, озвучивая попунктно все свои действия. — Наложение матрицы будет произведено в момент рождения, во время прохождения родовыми путями. Сознание будет очищенно от воспоминаний первого и второго уровня для формирования полноценной новой личности.

— «Однако», — подумал я, пытаясь понять, где я вообще нахожусь. Тела своего я не ощущал совершенно, как будто его вообще не было. Из всех чувств более-менее работал только слух, ни зрение, ни осязание, ни обоняние никаких данных об окружающем мире сообщить мозгу не могли. Более того, я даже положение в пространстве свое не ощущал и при всем желании не ответил бы, где «верх», а где «низ», как будто земная гравитация тоже исчезла. — «Все это более чем странно».

— Для забора донорского материала нами избран объект №РСТА84710842Х, из потока ХР931. Поток не прошел ключевую проверку шестого уровня и был уничтожен. Человек, мужчина 46 лет, образование высшее, показатель умственного развития по шкале Рувала — 48, убежденный атеист, неженат, трое детей.

— «Откуда третий-то? Я только двоих знаю», — все происходящее походило на фантасмагорический бред. — «Какие потоки? Какие проверки? Может просто я умер и это выверты умирающего мозга. Предсмертные галлюцинации?»

— Совпадение по ключевым Х и Ω параметрам — 99 % обеспечивают высокую вероятность удачного внедрения матрицы сознания, чем и был обоснован выбор донора, — неизвестный голос был все так же сух и безэмоционален. То ли эксперимент был не первый и даже не десятый в ряду подобных, то ли направление исследований было не слишком интересным. Впрочем, строить какие-то теории имея такой скудный набор входящих данных — дело неблагодарное. — Выбор реципиента обусловлен схождением во временном отрезке длиной в тридцать лет нескольких определяющих для местной цивилизации бифуркационных точек. Цель эксперимента — проверка обоснованности принятия ключевых решений исходя из теории универсального блага.

— Будем проверять, так уж общечеловеческие ценности универсальны, или это бред собачий, — в «трансляцию» ворвался другой голос, явно настроенный более позитивно.

— Заткнись, удод! — Резко ответил ему первый, — тут ведутся все логи, которые передаются наверх. Хочешь, чтобы нам финансирование порезали? Поменять теплый уютный лабораторный кабинет на полевую работу? Я не хочу.

— Ой, да кто там будет твой бубнеж слушать, — отповедь явно не произвела на второго совершенно никакого впечатления. — Эти эксперименты вообще никому не нужны, осваивается бюджетик потихоньку по целевым статьям, да и ладно. Можешь хоть песни петь, хоть стихи рассказывать, никому это не интересно. Ты серьезно думаешь, что при формировании Вселенной 2.0 кто-то реально будет опираться на твои исследования? Наивняк! Все будет как прошлый раз — тяп-ляп и в продакшн. Нажимай уже свою большую красную кнопку — посмотрим на нашего подопытного кролика.

— Подожди, я еще не до конца прошелся по карте эксперимента. Еще семь пунктов осталось

— Ой, да ладно тебе… Пошли, уже все заждались, сколько можно тут торчать? — Второй голос был явно настроен пошалить. — Я запускаю! Поехали!

Тут я почувствовал, как меня — не совсем понятно правда, из чего я состоял в тот момент — безудержно потянуло куда-то вниз. Впрочем, опять же понятие вниз-вверх в тот момент были изрядно размыты. И только в последний момент до меня донеслась фраза, определившая следующие мои десятилетия земного существования.

— Стой придурок! Я ему память еще не стер!

Глава 1

Первое что я почувствовал — это давление на себя со всех сторон. Не моральное — физическое, как будто меня пытались раздавить, как будто меня проглотила здоровенна змея и теперь ползая туда-суда, пытается помочь своему пищеварению механически выдавливая из меня все внутренности. При этом все остальные органы чувств — зрение, слух и обоняние все так же были недоступны. Да и вообще сознание, по правде говоря, в том момент было как будто заторможенно. Мысли текли медленно и лениво, как будто нырнув в тягучий кисель, а потом неожиданно выныривая обратно, иногда и вовсе обрываясь на полдороги. Странное ощущение, как после ноль семь водки, когда падать лицом в салат еще рано, но ясно выражать свои мысли — поздно.

Долго ли все это продолжалось — не сказал бы даже под дулом пистолета. Ощущение времени сбоило вместе с остальными чувствами, однако в какой-то момент давление резко ослабло, в глаза ударил яркий свет.

— «Ну слава Богу, во всяком случае я не ослеп и мои глаза как минимум физически присутствуют на своем, положенном природой месте», — впрочем на этом достижения и заканчивались. Качество картинки «транслируемой» в мозг этими самыми глазами, было совершенно ни к черту. Я видел только какие-то силуэты и контраст свет-тень. Зато прорезался слух, хотя и тоже не без проблем. Вокруг звучали какие-то явно человеческие голоса, однако понять что-то они не говорят никак не удавалось. Я как будто слышал их из-под воды: все звуки были странным образом смазаны.

В этот момент я почувствовал хороший такой пинок, отозвавшийся болью во всем теле. Не до конца осознавая, что происходит, я возмущённо закричал.

— «Эй, какого хрена! Вы что там все охренели что ли?», — вернее попытался закричать. Из горла же вырвался только детский крик на одной ноте. — А-а-а-а-а…


Первые месяцы жизни я помню плохо. Совершенно одинаковые дни, наполненные однообразными «делами» — поесть, поспасть. В промежутке — запачкать пеленки. Нагрузка на мозг — минимальная, даже захочешь запомнить происходящее — не получится.

Впрочем, нельзя сказать, что и бытовых проблем у маленького человека на было. Ну во-первых: меню, мягко говоря, однообразное. Природа, понятное дело, все предусмотрела, наличие всяких там питательных веществ, витаминов и прочих макро- и микроэлементов, но вы пробовали несколько месяцев подряд питаться исключительно одним молоком? При том, что в прошлой жизни я это самое молоко — ну не совсем это самое, коровье, конечно, в основном — никогда не любил и практически не употреблял. Какао там сварить или пюрешку приготовить — чуть ли не единственные случаи применения этого продукта в моей прошлой жизни. Только одно было в этом деле позитивное — молочная тара была более чем приятная.

Второй проблемой стал процесс обратный питанию. Для нормального взрослого человека смириться с тем, что ближайший год будешь гадить под себя, не имея в этом плане вообще никаких альтернатив — достаточно сложно. Тут, впрочем, по некоторому размышлению я сумел найти решение, пусть устраивающее меня не до конца, но хотя бы снимающее остроту проблемы. В отличие от других детей, начинающих плакать после того, как испачкали пеленки, я, чувствуя приближение необходимости облегчиться — а надо сказать, что детское тело терпеть нужду было практически неспособно — заранее начинал хныкать, зазывая таким образом взрослых, чтобы те пришли и помогли мне с оправлением естественных надобностей. Мамки, следящие за младенцем, сначала очень удивлялись такому необычному поведению ребенка, а потом привыкли.

И, надо сказать, что это в итоге так и осталось единственно успешной попыткой коммуникации с окружающими меня взрослыми. Доходило до смешного — при появлении в поле моего зрения какого-нибудь силуэта — зрение постепенно улучшалось, появлялась четкость, палитра цветов сначала тусклая постепенно начала приобретать знакомый из прошлой жизни состав — я честно пытался проплакать SOS азбукой Морзе. Три коротких, три длинных, три коротких, благо запомнить не сложно, как и воспроизвести даже при скудном наборе доступных к воспроизводству детским горлом звуков. Успеха эта попытка сообщить окружающим о моем бедственном положении не принесла, и в итоге, спустя некоторое время и десяток провалившихся попыток, я на это дело просто забил, посчитав, что раз я объективно не могу повлиять на окружающую реальность, то и переживать по этому поводу не стоит. Пусть все идет своим чередом.

Спустя несколько месяцев — по понятным причинам, точно сказать, сколько конкретно прошло дней с моего рождения было затруднительно — зрение более-менее пришло в норму, и я наконец приступил к изучению окружающего мира вокруг. Первое, на что я обратил внимание был высокий потолок, украшенный какой-то замысловатой лепниной. Явно не хрущевские два семьдесят, как бы не в полтора раза больше. Да и вообще обстановка в тех помещениях, в которых мне удалось побывать выглядела со всех сторон странно. Она куда больше походила на какой-то музей чем на жилую квартиру образца двадцать первого века. В принципе, после всего произошедшего со мной, начиная от гибели и заканчивая переселением души — для простоты я мысленно оперировал именно такими понятиями — удивляться еще и сменой эпохи было бы совсем глупо.

Кроме изысканных — хотя как на мой вкус, предпочитающий более простой «скандинавский» стиль, изысканными они не были, скорее аляповыми и перегруженными мелкими деталями — интерьеров в пользу того, что сознание мое попало не в простого крестьянина, говорило большое количество различной прислуги, постоянно находящееся близ тела младенца. Помимо откровенно крестьянского вида кормилицы, это было полдесятка всяких мамок, спешащих кормить-пеленать-укачивать мою тушку по первому же писку, а еще троица выглядящих более «официально» дам, которые меняясь по очереди дежурили рядом и днем, и ночью. Видимо нахождение рядом с ребенком было либо почетной, либо высокооплачиваемой работой. Впрочем, может быть, что и то, и другое. Еще иногда появлялись другие взрослые — мужчина и женщина, приходящие, впрочем, по-отдельности — видимо родители этого тела. Они, однако, никакого участия в повседневной моей жизни не принимали, ограничиваясь короткими визитами.

Тайна моего происхождения раскрылась, что называется, в рабочем порядке. В какой-то момент, когда мои уши более-менее адаптировались к нахождению вне материнской утробы, и я начал четко различать человеческую речь вокруг, одна из присматривающих за младенцем дам назвала своего подопечного «его императорским высочеством». Смешно, учитывая контекст.

— Его высочество снова хнычет, нужно поменять пеленки, — произнесено было на русском языке, хоть и с заметным английским акцентом. Гораздо позже я узнал, что главной нянькой, назначенной чтобы безотлучно находиться при малыше в течение первого года жизни была мисс Лайон — чистокровная шотландка — Бог весть какими судьбами занесенная в Петербург.

А еще меня называли Николаем, и это имя, если приложить его к обращению «ваше высочество», меня откровенно пугало. Времени на раздумья у меня было более чем достаточно — по сути все свободное время я мог посвятить только этому занятию — и из не слишком великих своих знаний истории я сумел вспомнить штук пять носителей этого имени.

Первым понятное дело, был Николай под номером 2, партийная кличка «кровавый». Вот уж в кого попадать бы мне совсем не хотелось. Кроме него, вроде в те же времена было еще пара Николаев — великих князей. Во всяком случае на ум приходит тот Николай Николаевич, он же НикНик, который до середины войны был главнокомандующим Русской Императорской Армии, и который был ответственен за Великое отступление. Его биографию я не помнил совершенно, но отдельные известные эпизоды намекали, что персонажем он был тем еще. Плюс, если он Николай Николаевич, это предполагает наличие еще одного великого князя того же имени, о котором я не мог вспомнить вообще ничего.

Четвертым был старший сын Александра Освободителя, умерший в молодом возрасте от какой-то хвори. Была ли она врожденная или благоприобретенная, без наличия под рукой интернета сказать было невозможно, и это тоже порождало тревожные мысли.

Последним был Николай, как это не странно, первый, по прозвищу «Палкин». Автор знаменитой закуски к коньяку, персонаж многочисленных исторических анекдотов, умудрившийся за неполных тридцать лет просрать все что Россия приобрела за время наполеоновских войн.

Определить в какого именно Николая меня занесло, было проблематично, хотя по отдельным отличительным чертам, постепенно у меня сложилось понимание, что вокруг скорее начало девятнадцатого века, чем его конец. Были ли в те времена еще какие-то обладатели сего имени кроме сына императора Павла, а конечно же не помнил, поэтому постепенно начал себя отождествлять именно с будущим одиннадцатым императором всероссийским. Впрочем, о порядковых номерах российских монархов говорить было пока откровенно рано, учитывая, что пока должен был править Павел, а я пока даже наследником не был.

Более-менее разнообразной моя практически растительная до того жизнь начала становиться где-то в полгода, когда мышцы и позвоночник маленького тела окрепли достаточно, чтобы я смог уверенно сидеть. Маленькая победа маленького человека. До этого же вся физкультура, которую я мог себе позволить заключалась в разработке мелкой моторики рук, простейшими предназначенными для этого упражнениями.

Вообще ощущения от младенческого тела были крайне странными. То есть я отлично чувствовал свои руки и ноги, а вот нормально управлять ими не мог. Больше всего это напоминало ощущения, когда отсидишь ногу и не можешь нормально сделать шаг, только без неприятного покалывания.

Так вот после того, как я научился сидеть, жизнь стала куда более веселой.


В это же время я потихоньку начал задумываться о своем будущем. Очевидно, что имея знания о прошлом воплощении и вообще жизненный багаж пятидесятилетнего мужчины, притворяться обычным ребенком у меня не получится. Да просто не смогу я себя заставить делать то, что делают обычные дети: копаться в песочке там, ломать игрушки, носиться везде и кричать по поводу и без, играть с другими детьми моего возраста. Все это как бы элементы познания окружающего мира, а для меня-то этот этап уже давно пройден, поэтому нужно было как-то заранее продумать цельный образ, в рамках которого я и буду отыгрывать свою роль. Банально, чтобы не нарваться на проблемы, с которыми не получится справиться. Вряд ли меня отдадут церковникам для изгнания вселившегося в тело ребенка дьявола, — все-таки времена уже немного не те — однако признать сумасшедшим и законопатить куда-нибудь в дорогое заведение для скорбных разумом — легко.

Все это подводило меня к тому, что необычному ребенку с душой старика нужно создать хорошую легенду. К сожалению, хорошая легенда в эти времена невозможна без привлечения высших — вероятнее всего связанных так или иначе с православием — сил, что мне как убежденному атеисту было не слишком приятно. С другой стороны, мог ли я после всего, что со мной произошло называть себя атеистом — вопрос из вопросов. В отличие от всех остальных людей на земле, которые либо верили в то, что где-то там есть некий высший разум, либо не верили в него, я теперь точно знал. А все-таки знание и вера — немного разные вещи.

Вчерне, мной была продумана стратегия максимального отличия от всех остальных детей. Если не можешь затесаться в толпе, вести себя как все остальные, нужно развернуть ситуацию на сто восемьдесят градусов и наоборот настолько выделяться, чтобы отдельные мелкие ляпы, на которые окружающие могли бы обратить внимание, просто терялись в общем потоке.

На практике началось все с книг. Вернее, если говорить о самом начале, то это была даже не книга, а что-то типа газеты. С.-Петербургскія Вѣдомости.

— «Ну да, дореформенная орфография», — первое, что подумал я, дотянувшись своими маленькими загребущими ручонками до не слишком чистого листа отвратительно качества бумаги Бог знает какими путями попавшего в покои ребенка. — «Первое, что сделаю — это отменю долбанные «еры» с «ятями».

То ли кто-то из сиделок пока я спал приобщался к общественно-политической жизни, то ли для каких-то бытовых нужд ее принесли, однако отобрать ее у меня уже не вышло. Дальше были книги сначала бульварного характера — да, дамские романы и прочий ширпотреб существовал и в это время — и уже позже я смог добраться до более серьезной и интересной литературы.

Взрослые сначала умилялись тому, как неразумный ребенок «подражает старшим», делая вид что читает, однако спустя какое-то время всем стало очевидно, что проводящий часы за перелистыванием печатной продукции малыш, не просто играется, а действительно читает. Новость эта произвела настоящий фурор среди августейшей семьи и ко мне началось самое настоящее паломничество. Если раньше мамА — спустя некоторое время я разобрался к калейдоскопе похожих напудренных лиц, кто из них императрица — навещала меня раз в день, проводя у моего манежа по пятнадцать-двадцать минут, а сам Павел и того реже, то теперь, казалось, все допущенные к телу желали посмотреть на неожиданную диковинку.

А я же просто получал удовольствие от чтения, не слишком обращая внимание на хоровод вокруг, благо малый возраст это позволял. Информационный голод первых месяцев, когда я буквально не мог делать ничего — примерно представляю теперь, как себя чувствуют парализованные больные — немного отступил.

Еще одним значительным с какой стороны не посмотри событием для меня в этот период стало прививание оспой. О том, что это такое я понял сильно не сразу, поскольку медицинские процедуры в будущем выглядели совершенно по-другому. Мало того что ни о какой протирке кожи и инструментов спиртом речи даже не шло, так и руки этот, с позволения сказать доктор, мыл последний раз неизвестно когда. Понятно дело, что мои попытки протестовать, взрослые списали на обычную детскую боязнь всего нового, а учитывая, что говорить у меня тогда еще не получалось, отстоять свою без сомнения разумную позицию у меня не вышло. Ну и физические силы тоже были не сравнимы.

После прививки — как я понял в последствии, прививали нам с сестрой Анной не коровью оспу, а что ни на есть смертельно опасную черную или натуральную — я несколько дней болел. Все тело прилично обсыпало и чесалось, так же была высокая температура, но, к счастью, в итоге ни к каким негативным последствиям это не привело. Молодой сильный организм успешно переварил заразу, а я сделал себе зарубку в памяти на будущее насчет прививок. Не секрет, что оспа каждый год забирает сотни и тысячи жизней и внедрение обязательной вакцинации, стало бы серьезным шагом к повышению общего здоровья страны. Впрочем, думать об этом было еще сильно рано, вряд ли мне кто-то даст принимать такие решения до того, как я надену на голову императорский венец.


Второй же ситуацией, которая привела к тому, что вскоре буквально весь Петербург — приближенная ко двору его часть естественно — обсуждал необычного ребенка императора стала игра в шахматы. В то время я только учился ходить — как бы это смешно не звучало, учитывая мой внутренний возраст. Для этого была выделена целая комната в Зимнем дворце, стены которой на высоту около полуметра были обтянуты шерстяными подушками зеленого цвета, так чтобы ребенок — сначала я, а потом и родившийся через некоторое время мой брат Михаил — учились ходить с меньшими для себя рисками. Все-таки в жизни императорского сына были свои преимущества, вряд ли так много детей в это время имели подобные условия.

Так вот, получив возможность передвигаться на своих двоих, я обнаружил на верхней полке в своей комнате подозрительно знакомый предмет. Чего мне стоило добиться от взрослых чтобы этот шахматный набор определили в мое личное владение, не буду даже рассказывать, однако на следующий день пришедшего навестить сына Павла ждало приглашение подвигать фигуры за доской.

Сказать, что император удивился — сильно приуменьшить тот шок, который испытал венценосец, когда понял, что я собираюсь не просто переставлять фигурки, а действительно сыграть партию по всем правилам. Не знаю, какой был реальный уровень игры Павла — я сам на самом деле тот еще игрок, второй разряд был получен совершенно случайно сорок лет назад или двести с копейками вперед — однако он был настолько обескуражен, что проиграл буквально в пятнадцать ходов.

Вторую партию, а император был не тем человеком, который так просто проиграет годовалому ребенку в шахматы и примет это как должное, я выиграл уже в упорной борьбе, проведя ферзя в легкофигурном эндшпиле.

Третью партию Павел, играя белыми свел в ничью, постаравшись как можно быстрее разменять все фигуры и выхолостить позицию. Я против этого ничего не имел, перфоманс и так удался на славу, а сводить окончательно «отца» с ума у меня намерений не было. Ему еще этой головой скоро табакерку ловить, тем более что, как показала история, на что-то большее Павел был мало способен.

Начет будущего переворота под предводительством моего старшего брата Александра мне пришлось изрядно поломать голову. Нужно ли предупреждать отца — на этом можно было заработать не мало очков влияния — или нет и пусть все идет как было в знакомой истории: вопрос, что называется на миллион.

В итоге после длительных размышлений я пришел к выводу, что послезнание мне гораздо важнее чем спасение императора Павла, тем более что, если мне не изменяет память, он о заговоре догадывался и готовился к нему. Вот только за достаточно короткий срок правления сын Екатерины великой умудрился настроить против себя буквально всех и даже если я вмешаюсь, вряд ли смогу глобально на что-то повлиять. Ну а раз так-то пусть все идет своим чередом, глядишь и для Александра у меня найдется пара предсказаний, которые повысят мои акции в глазах будущего императора.

Глава 2

— Ваше императорское высочество, — чубатый старик весь увешанный орденами коротко поклонился мне, пряча в уголках губ легкую усмешку.

— Александр Васильевич, — максимально уважительно, на сколько позволяла ситуация склонил голову я в ответ. Не узнать знаменитейшего полководца и генералиссимуса — впрочем, судя по знакам различия, это звание он еще не получил — Суворова было просто невозможно. — Присаживайтесь, партию?

— Не могу вам отказать, ваше высочество, — фельдмаршал уже откровенно улыбался, глядя на маленького мальчика с серьезным видом, держащего в руках здоровенную по сравнению с ним книгу. В тот момент я поглощал «Левиафан» Гоббса, восстанавливая в памяти уже однажды читанную когда-то в молодости книгу. Не то чтобы я слишком любил всю эту философскую муть, вот только с качественной литературой на стыке восемнадцатого и девятнадцатого веков было, мягко говоря, не слишком богато. Особенно это касалось русской литературы, той которую я учил в школе и которая, по сути, пока еще не существовала. Сказать по правде, я бы и «Войну и мир» тут бы с удовольствием перечитал, но чего нет, того нет. — Черные или белые?

— Без разницы, — я отложил книгу и повернулся к доске. Мы сидели в библиотеке моей матери Марии Федоровны, куда знаменитый полководец заглянул по каким-то своим делам, и я не смог отказать себе в удовольствии пообщаться с такой значительной с исторической точки зрения фигурой. — Вы сейчас в Италию?

— Откуда вы знаете, ваше высочество? — Удивленно приподнял бровь полководец, улыбка мгновенно сползла с его лица.

«Угадал», — мысленно ответил я Суворову, одновременно пытаясь вспомнить все что я помню про Итальянский поход. Получалось, откровенно говоря, не много, а полезного еще меньше. В слух же ответил другое ставя пешку на Д4.

— Не сложно догадаться, — максимально беспечно пожал плечами, как будто любой двухлетний ребенок способен произвести геополитический анализ сложившейся на европейской арене ситуации. — Наполеон застрял в Африке, а значит австрияки будут пытаться вернуть себе потерянные в последние годы территории. Учитывая то, что французы уже практически превратились для них в настоящую фобию, те обязательно будут пытаться привлечь Россию и судя по вашему появлению тут, отец все же сумел найти достойного полководца для командования совместными силами. Ну а Италия — это совсем просто. Именно эти территории стали самой большой потерей австрияков, именно их они будут пытаться отобрать в первую очередь.

— Фобия? — Переспросил Александр Васильевич, выводя коня.

— Страх, — перевел я с латыни… Или с греческого, хоть убей не помню чей это термин. — «Фобос и Деймос точно! А планеты у нас вроде Римскими именами называют, значит, наверное, с латыни».

— А вы невысокого мнения о наших союзниках, — заметил фельдмаршал, забирая мою пешку.

— Мне казалось, что вы тоже, — пожал плечами я, выводя ферзя на королевский фланг. Пешку я отдал не просто так, а за инициативу и теперь мои тяжелые фигуры было не остановить. Впрочем, задумавшийся о чем-то своем Суворов, видимо, этого еще не понял. — Да собственно прошлая итальянская кампания отлично показала уровень венских генералов.

— Что еще вы можете сказать по этому поводу, ваше высочество? — То ли с заинтересованностью то ли с сарказмом спросил полководец. — Если вы так легко предсказываете события, то может и мне что-нибудь посоветуете?

— Это можно, шах! — Пока фельдмаршал думал, как ему убежать королем из-под атаки, я начал перечислять то, что вспомнил об Итальянском походе. — Французские маршалы вам, Александр Васильевич в подметки не годятся. Если будете, как всегда, действовать решительно, разобьете их без проблем. Бояться надо предательства.

— Предательства? — Собеседник заинтересованно приподнял бровь.

— Австрияки, — пожал плечами. — Снабжение будет с самого начала отвратительное, заранее это учитывайте. И потом, как только вы очистите северную Италию от французских войск, всякая помощь с их стороны прекратится совершенно. Еще ниже, чем австрийских генералов я оцениваю только императора Франца.

— Нельзя так говорить об императоре, ваше высочество, — покачал головой фельдмаршал. В принципе, в этом он был прав, сейчас так было не принято, однако мой статус маленького ребенка позволял мне и не такое.

Вообще о том, кто правит сейчас Австрийской империей — сейчас она вроде бы еще Священная Римская, но это не точно — я узнал уже тут. Из всех их императоров изначально я помнил только Марию-Терезию и Франца Иосифа, а остальные из памяти стерлись. С другой стороны, зная бесконечную череду их поражений и на военном, и на дипломатическом поприще оценивать Венское правительство иначе было бы просто глупо.

— И тем не мене, Александр Васильевич, — я посмотрел в глаза самому великому российском полководцу всех времен. — Рассчитывайте, что в конце кампании, вам придется отступать на север и союзники вам не помогут. Они вполне могут занять не то, что нейтральную, даже враждебную позицию. Ничего личного — мавр сделал свое дело, мавр может идти. Возможно, придется совершать переход через Альпы и лучше бы заранее подготовить запасы продовольствия и теплых вещей. Кстати, вам мат.

Ответить Суворов не успел. В библиотеку отбивая четкий ритм по лакированному паркетному полу вошел посыльный и пригласил фельдмаршала к императору. Полководец поднялся и кивнув направился на выход.

— Александр Васильевич! — Окликнул я его уже в дверях. Тот повернулся и вопросительно посмотрел на меня. — Я назову в вашу честь город. Вы бы хотели, чтобы это был какой-то из уже существующих или заложить новый?

Суворов удивленно взметнул брови вверх, постоял молча несколько секунд, потом усмехнулся и не ответив вышел из библиотеки.


Жизнь наша текла меж тем своим чередом. Зимой девяносто восьмого года у родителей родился еще один сын, названный Михаилом. В упор не помню, был ли в той истории у Николая младший брат, поскольку в памяти остались только трое старших сыновей Павла. Вообще частые роды и такие же частые смерти новорожденных, а зачастую и их матерей были для этого времени нормой. Так, например, уже живя в этом времени я узнал, что оказывается у «отца» была первая жена умершая при родах вместе с младенцем. Все это навевало на меня обоснованное недоверие к местным эскулапам, регулярно посещавших детей — сначала меня и Анну, а потом и Михаила вместе с нами — и контролирующих наше здоровье. Разных врачей, то и дело отмечавшихся на поприще надзора за здоровьем императорских отпрысков, было добрых полдесятка и объединяло их две вещи — все они были иностранцами и все они весьма пренебрежительно относились к антисептике. Впрочем, последнее было скорее правилом для восемнадцатого века, чем исключением, тем более что самого термина еще вроде как не существовало. Его в середине века должен был изобрести Пирогов. А может и не Пирогов, с историей медицины у меня все было весьма посредственно, а интернета чтобы посмотреть под рукой не нашлось.

С большим трудом через несколько истерик — к этому времени я уже сносно говорил и мог отстоять свою позицию — я добился того, чтобы эти, с позволения сказать врачи, перед осмотрами хотя бы мыли руки и протирали их спиртом.

То, что мое поведение существенно отличалось от поведения других детей было очевидно для всех окружающих. Вместо игр с другими однолетками, я по понятным причинам предпочитал проводить время за книгами и своим блокнотом для записей. Конечно, писать меня никто не учил, но слава богу за два года отсутствия практики этот навык я потерял не полностью. Единственное что меня вгоняло в ступор это использование перьев для письма. Мне, человеку из двадцать первого века это казалось дикостью, тем более что детские пальцы еще не обладали должной ловкость и постоянно ставили на бумаге неаккуратные кляксы. Промучившись некоторое время я перешел на использование карандашей, которые, впрочем, тоже не отличались слишком высоким качеством и постоянно ломались. Благо тут мне на руку играл высокий от рождения статус, и кому починить карандаш, находилось всегда.

Так вот насчет блокнота. Едва освоив письмо, я тут же принялся записывать свои мысли в тетрадь, боясь со временем забыть что-нибудь важное. На бумагу ложилось буквально все подряд начиная от стихов, песен и прочей ерунды — то, что мне в будущем пригодятся тексты песен какой-нибудь Арии или Кино я сильно сомневался, слишком уж эпоха неподходящая — заканчивая фактами о ядерном оружии, ракетах, полупроводниках и интернете. Последняя информация для меня явно был бесполезна, однако вполне могла пригодиться потомкам. Отдельно я записывал приходящие на ум имена и фамилии известных и потенциально талантливых в будущем людей, которых можно было поставить на службу себе и Российскому государству.


Достаточно степенное течение жизни внутри дворца порой прерывалось различными знаменательными событиями. Так поочередно вышли замуж две мои старшие сестры Елена и Александра. По правде говоря, не смотря на всю пышность церемоний, и суету нарушившую скучную однообразность течения моих будней сами свадьбы мне запомнились слабо. Во-первых, маленького ребенка никто, понятное дело, к ответственным делам допускать не собирался, а место зрителя, наблюдающего за процессом с дальнего ряда, не позволяло проникнуться духом торжества. Ну а во-вторых, я никогда не любил свадьбы еще с прошлой жизни — отвратительнейшее действо с какой стороны не посмотри, — поэтому и тут отнесся к этому событию весьма скептически. Даже более того, в конце восемнадцатого века, а тем более среди венценосных особ, свадьба была актом в первую — и во-второю и даже в-третью — делом политическим, поэтому приобретала оттенок еще более мрачный, лишенный всяческих человеческих чувств.

Впрочем, местные видимо считали иначе, потому что искренне радовались за великих княжон, отбывающих на новую родину. Немного радости перепало и мне: в отличие от обычных дней, маленькому великому князю досталось вдосталь сладостей, которые я всегда любил, хоть и старался себя ограничивать.

Еще одной неожиданной переменой в жизни стало назначение Павлом мне в воспитатели генерала Ламсдорфа, что одновременно сопровождалось отлучением от моего тела всего того кагала мамок и нянек во главе с шотландкой мисс Лайон, которая в течение почти четырех лет руководила этим курятником. Вероятно, будь я обычным ребенком, такое расставание больно бы ударило по неокрепшей детской психике, и так страдающей от нехватки родительской любви. В первую очередь материнской: если Павел, обнаружив во мне более-менее разумного человека, с которым можно перекинуться, словом, порой заходил в детскую на партию-другую в шахматы или просто пообщаться, то мамА постепенно вообще свела наши контакты к минимуму.

На сколько я понял, женщиной Мария Федоровна, урожденная принцесса София Доротея Вюртембергская, была тяжелой, властной, привыкшей влезать своим менением везде куда просят и не просят, поэтому отсутствие сыновей любви или хотя бы почтения она предпочитала переносить подальше от меня.

Так вот генерал Ламсдорф на практике оказался совершенно деревянным служакой и педантом, без малейшей доли фантазии в голове. Никудышним педагогом, совершенно ничего не смыслящим в воспитании детей, в начальном образовании и, кажется, умеющим только отдавать приказы громким командным голосом, суля всяческие кары за неповиновение. Такого человека на воспитание своего сына мог поставить только такой же любитель дисциплины как Павел. Не удивительно, что в той версии событий, которую знал я, Николай вошел в историю как душитель свобод и противник всяческого либерализма. С таким-то воспитателем!

Буквально с первого дня мой новый воспитатель попытался прогнуть меня — трехлетнего то ребенка — под себя, зачем-то пытаясь поломать привычную тихую и спокойную жизнь в детской части дворца. Как я узнал впоследствии Ламсдорф был креатурой мамА, которая таким образом хотела отворотить меня и Михаила от воинской службы. Самое смешное, что я, в общем-то никогда об этой стезе не мечтал, хоть в целом и понимал важность военных знаний в эти неспокойные времена, и, если бы Мария Федоровна побольше общалась со своим сыном, она бы, вероятно, об этом знала.

— Матвей Иванович, — после очередного выверта, связанного с изъятием у ребенка шахмат, имеющего для меня совершенно туманные цели, я попытался поговорить со старым — ему тогда было уже за пятьдесят, что для этого времени — очень прилично — служакой, что называется, по душам. — Давайте попробуем пообщаться как взрослые люди.

Мое предложение, судя по отразившейся на лице Ламсдорфа гримасе, отклика у него в сердце не вызвало. Естественно, учитывая полученное высочайшее разрешение — это мамА постаралась — применять к младшим детям воспитательные меры физического характера, попросту пороть розгами на свое усмотрение, позиция воспитателя в данном конфликте выглядела куда более крепкой.

— Ваше высочество, все мои действия направлены исключительно вам на пользу. Вам и вашему брату, — служаку было так просто не пробить. Самое смешное, что я искренне не мог понять, что Матвей Иванович в действительности от меня хочет. Он декларировал, что поставлен дабы способствовать успехам великих князей на ниве постижения наук. Учитывая, что мне в тот момент едва исполнилось четыре, а брат вообще только-только отпраздновал свой первый день рождения, звучало это утверждение откровенно идиотски. Тем более, что местную школьную программу — большую ее часть, французский или там закон Божий приходилось учить с ноля — я мог сдать экстерном не слишком при этом напрягаясь, а заодно и совершив по пути несколько выдающихся научных прорывов, которые, впрочем, все равно пока никто не был в состоянии оценить. В плане моральности и духовности, которые неразрывно следовали в этом времени бок о бок с религией все тоже было более чем хорошо: работая на свою легенду, я каждый день проводил по полчаса в дворцовой часовне и честно отстаивал все праздничные и воскресные службы, чем немало, надо заметить, удивлял родичей, такой ярой воцерковленности не проявлявших. В общем, скорее всего, воспитатель чувствовал, что авторитет его у воспитанника не слишком высок и пытался, таким образом, закрепить свое лидирующее место «в стае», только и всего.

— Понятно, Матвей Иванович. Я вашу позицию понял. По хорошему выстраивать отношения вы не хотите. Что ж имеете право, — я, немного задумавшись, протарабанил по столешнице несложный ритм на манер «Спартак-чемпион». Мы сидели в моих покоях за писчим столом у окна. Вернее, я сидел за столом, а Ламсдорф пристроился в кресле рядом. — Тогда давайте я обрисую вам наши перспективы в случае, если мы не договоримся по-хорошему и перейдем в состояние открытой войны.

— Давайте, — общение со мной каждый раз вызывало у генерала совершенно неприкрытый разрыв шаблона. В конце концов не часто встречаются четырехлетки, читающие классические философские труды, играющее в шахматы, постоянно записывающие свои мысли в личный блокнот и глобально способные вести разговор со взрослыми на равных.

— Я вам Богом клянусь, что в случае, если вы начнете злоупотреблять своими полномочиями, это будет иметь для вас радикально негативные последствия, — я посмотрел Ламсдорфу прямо в глаза, пытаясь понять, доходит ли до него смысл моих слов или нет. Возможно, со стороны угрожающий пятидесятилетнему генералу четырехлетка должен был выглядеть несколько комично, однако я был максимально серьезным в своих словах. Провести десять-двенадцать следующих лет в атмосфере постоянной тирании со стороны назначенного отцом тупого воспитателя мне не хотелось совершенно и поэтому я готов был играть ва-банк. — Да, это, вероятно, произойдет не завтра и не послезавтра, однако память у меня преотличная, смею вас заверить. И если вы считаете, что сможете сбежать от моих ответных действий на тот свет, то нет, не удастся. У вас, кажется, есть дети?

— Да… Трое… — Немного растерявшись от моего напора ответил воспитатель.

— Поверьте, сделать их жизнь ужасной, так чтобы они прозябали в нищете и ни одна собака не подала им руку, вполне во власти великого князя и брата государя. Вы мне верите?

— Д-да… Ваше высочество, я бы никогда… Я даже и не думал… — Такого поворота Ламсдорф явно не ожидал.

— О сколько нам открытий чудных

Готовит просвещенья дух,

И опыт — сын ошибок трудных,

И гений — парадоксов друг,

И опыт — Бог-изобретатель. — Чего это меня на поэзию пробило, я сам не понял. Всплыли почему-то ненаписанные еще строчки в голове, и показалось, что они к месту.

— Понятно, — выдавил из себя окончательно сбитый с толку воспитатель.

— Ну вот и ладушки, — кивнул я, беря в руки книгу и показывая всем видом, что разговор окончен.

С тех пор отношения наши несколько изменились. Генерал не перестал быть тупым служакой, и не обрел внезапно педагогического таланта, однако практически перестал цепляться по мелочам, видимо признав в душе, что его работа тут особо не требуется.

Глава 3

Предвестником скорых изменений в политической жизни страны стал переезд наш в недавно построенный Михайловский замок. Похожий на средневековую крепость дворец был воплощением всего того, что так любил Павел: рыцарства, дисциплины и милитаризма. Михайловский был еще не до конца закончен внутри, однако император, чувствуя сгущающиеся над ним тучи считал, что в новопостренном, стоящим как бы немного отдельно от других строений в отличии от того же Зимнего, дворце ему будет безопаснее.

Переезжали зимой, в спешке. На новое место жительства было перевезено только самое необходимое, что применимо к императорскому двору все равно означало хренову тучу вещей. Дворец был плохо протоплен в комнатах стояла постоянная сырость, с которой почему-то пытались справиться, раскладывая на подоконники горячий хлеб. Якобы он должен эту саму влагу из воздуха вытягивать. Мои же попытки объяснить график зависимости относительной влажности воздуха от температуры естественно ни к чему не привели: Павел мнил себя императором-рыцарем и, как я понял, считал, что жарко протапливать помещения дворца не нужно. Это де нанесет урон его мужественности. Страшно даже представить, какие у Павла-ребенка были психологические травмы, приведшие в итоге к таким тараканам в голове.

Точной даты дворцового переворота приведшего к смерти Павла и воцарению на престоле Александра я, разумеется, не помнил. Собственно, не помнил я даже года, имея в качестве «опорной» точки 1804 год и Аустерлиц, где одним их командующих был именно Александр в статусе императора. То есть смена монарха, по изначальным прикидкам должна была состояться где-то 1801–1802 годах и переезд Михайловский, собственно, и стал тем сигналом, оповещающим о скорых изменениях. Тут я отлично помнил из своей поездки в Питер в десятом классе, что в новом дворце Павел прожил не долго. Сколько точно, я опять же сказать бы поостерегся, но не больше полугода точно.


В ту ночь я проснулся оттого, что меня аккуратно, но настойчиво трясли за руку. С трудом разлепив глаза — не смотря на взрослое сознание, тело было вполне детское и ему требовался каждодневный полноценный десятичасовой сон — я огляделся и попытался понять, что именно происходит вокруг.

Возле моей кровати стояла взволнованная графиня Ливен, подруга мамА и сначала моя, а потом и Михаила главная воспитательница.

— Вставайте, ваше высочество, — безапелляционно приказала графиня, делая знак маячившим у дальней стены нянькам, которые тут же бросились меня одевать. Я не сопротивлялся, в обычные дни, вот это вот барство меня раздражало до последней крайности, благо даже четырехлетний ребенок вполне способен одеться самостоятельно, но в этот раз я еще не проснулся и потому отдал себя в руки «профессионалов».

— Что случилось? — Немного придя в себя, задал я графине самый главный вопрос.

— Ничего не случилось, ваше высочество, — немного помедлив ответила Шарлотта Карловна. — Мне нужно отвести вас к матери.

В этот момент, у меня в голове как будто щелкнуло, я наконец понял, что произошло. Это была как раз та ночь, когда заговорщики с табакеркой добрались до тела императора. И именно в этот момент я начал реализацию плана, который обдумывал все четыре года, пребывания в детском теле. Мне нужно было заработать больше влияния в том числе и на Александра и это был мой шанс.

— Они это все-таки сделали? — Я картинно покачал головой. Няньки упаковали меня в уменьшенную копию формы измайловского полка и теперь мы с графиней шли коридорами Михайловского замка в сторону покоев императрицы. Вернее, теперь уже вдовствующей императрицы. Ничего не поделаешь, такова жизнь: король погиб — да здравствует король.

— Что? — Не поняла графиня, отвлеченная своими мыслями.

— Я говорю, что они все-таки убили отца…

— Откуда ты… — Графиня аж остановилась посреди коридора, и в изумлении уставилась на маленького ребенка в военной форме. — Кто тебе сказал?

— Мне было видение, — я еще раз пожал плечами, как будто это дело само собой разумеющееся и происходящее со всеми и двинул дальше в направлении покоев мамА: дорогу я понятное дело знал. — Когда я молился в часовне.

— И что ты видел? — Очень осторожно спросила Шарлотта Карловна, — догнав меня и вновь взяв за руку.

— Не думаю, что могу вам это рассказывать, — я мотнул головой. Можно сказать, что первый шаг сделал, и рыба заглотила наживку по самые жабры. Теперь информация о моей необычной осведомлённости не пройдет мимо матери и Александра. — Это дела внутрисемейные, даже если это убийство императора.

— Замолчи! — Взвизгнула пожилая уже женщина, чувствуя, что вступила, но очень тонкий лед, — не было никакого убийства! Его императорское величество умерло от естественных причин.

— Ага, — скорбно усмехнулся я, — от апоплексического удара табакеркой в висок. Молчу-молчу!

Последнее я добавил, глядя как графиня вся аж покраснела от возмущения, смешанного с удивлением. Впрочем, вероятнее всего подробностей произошедшего она и сама не знала, поэтому последняя шутка пропала даром.

Дальше события вновь понеслись вскачь, никак не завися от маленького великого князя, которого Мария Федоровна зачем-то потащила с собой посреди ночи в Зимний дворец. Видимо нахождение в Михайловском, в месте убийства императора было для женщины, которая скорее всего либо догадывалась о заговоре, либо вообще благословила его, совсем нестерпимым.

Возле ворот дворца стройными линиями стояли солдаты в мундирах Семеновского — синие оторочки карманов, погон и другие мелкие детали — полка. При виде императрицы они попытались было отдать честь, однако плачущая женщина только шикнула на них и скорым шагом прошла к поданной карете.

Лошадиные копыта застучали по брусчатке и экипаж проехав по Садовой свернул на Невский. Город, казалось, не спал, разбуженный необъяснимой тревогой. Большое количество военных патрулей могло подсказать даже совершенно несведущему в политике обывателю, что происходит нечто выводящее за привычные рамки. Впрочем, учитывая количество уже свершенных и еще предстоящих переворотов и революций, произошедших в Питере, рамки это были достаточно широки.

— «А уж столько просто покушений на государей было в этом городе…», — мысленно добавил я, пытаясь не уснуть с покачивающейся на брусчатке карете. — «То ли еще будет».

Зимний тоже гудел как растревоженный улей. Семеновцы, выглядящие совсем не по-гвардейски ошарашенно и даже как будто небрежно и здесь стояли чуть ли не у каждой двери. Мы поднялись по лестнице и направились в сторону покоев мамА, меня вели за руку. За каким чертом было поднимать с постели четырёхлетнего ребёнка мне было решительно не понятно.

Люди мелькали, входя и выходя как в каком-то диком человеческом калейдоскопе. Обилие ярких разноцветных мундиров, шитых золотом, еще более ярких увешанных кружевами и прочей гадостью, название которой я не знал ни в прошлой жизни ни в этой, платьев; духота — окна по зимнему времени держали закрытыми — и обилие перемешивающихся между собой парфюмов; общая тревожная атмосфера, все пытались говорить шепотом, однако порой откуда-то раздавались то подозрительные всхлипывания, то командные — военные во все времена разговаривают одинаково — окрики — все это сбивало с толку, вызывало лёгкое головокружение и даже тошноту. Покои мамА в эту ночь — последнее место, где я бы хотел находиться, однако выбора особо не было. Во-первых, меня никто не спрашивал: графиня Ливен все так же крепко сжимала мою ладонь в своей, как будто искала в руке маленького четырехлетнего человека, недавно поразившего ее своей осведомленностью и рассудительностью, какую-то опору. Опору, которой империя лишилась этой ночью потеряв Павла и которою в новом императоре — Александре — ей еще только предстояло обрести.

Сложно сказать, сколько прошло времени, однако в какой-то момент в комнату ворвался Александр, — за ним вошли Константин и их воспитатель граф Салтыков — и бросившись к кушетке, на которой полулежала мамА, упал перед ней на колени. О чем они говорили, мне из другого конца комнаты слышно не было, однако судя по трясущимся плечам Александра, он плакал. Вернее — рыдал.

Это продолжалось несколько минут, после чего Мария Федоровна что-то резко сказала новому императору — отвлекшись, я не услышал что — а потом указав на нас — меня и сестру Анну, которую так же привела суда графиня Ливен — громко произнесла: «Теперь ты их отец»!

Эта брошенная во всеуслышание фраза стала как будто нажатым спусковым крючком. Все вокруг забегали еще активнее, а Шарлотта Карловна потянула меня за руку прочь.

— Нет, — я рывком освободил свою конечность. — Рано. Мне нужно поговорить с крестным.

Крестным Николая и соответственно моим был Александр. Графиня посмотрела на меня удивленно, потом видимо сопоставила мои слова с коротким разговором в коридоре Михайловского и кивнула. Анну увели, а я остался тихонько стоять в углу, наблюдая за продолжением то ли трагедии то ли фарса.

Минут через десять крестный немного успокоился и перекинувшись еще несколькими словами с мамА, направился из комнаты, но тут дорогу ему преградил я.

— Ваше императорское величество, — я склонил голову в коротком поклоне. — Уделите мне десять минут своего времени. Тет-а-тет. Дело государственной важности.

Мое сердце стучало просто бешено, спина вмиг покрылась липким потом, а дыхание стало частым и глубоким. Я совсем не был уверен в правильности своих действий, по сути, я сейчас ставил все на «зеро», желая получить возможность влиять на процессы в стране не через двадцать лет, а уже сейчас. Да, пусть в ограниченных рамках, пусть с оговорками, однако слишком большое количество важнейших для страны событий должно произойти в следующие десять-пятнадцать лет — и далеко не все из них Российская Империя пройдет без потерь — чтобы хотя бы не попытаться что-нибудь улучшить. Наступить на ту самую бабочку и пустить ход истории по другой колее. В конце концов чем раньше я начну, тем проще будет в дальнейшем.

Услышав детский голос снизу Александр удивленно уставился на меня, как будто увидел первый раз. Тут нужно сказать, что мой крестный совсем не баловал маленького Николая частыми визитами, пересекались мы в основном только на разного рода семейных мероприятиях, обязательных к посещению для каждого члена семьи. И понятное дело, что даже статус крестного отца никак не мог заставить двадцатитрехлетнего молодого человека общаться с четырехлеткой, пусть даже таким необычным.

Впрочем, момент был выбран удачно: император был в раздрае, а я обратился максимально официально и до ужаса серьезно. Ну не мог Александр едва заняв трон — формально, до коронации было еще черт знает сколько времени — тут же послать меня, желающего поговорить о государственных делах, на глазах у всех. Момент был выбран идеально.

— Д-да, Ники… — Император растерянно кивнул, — конечно.

Под удивленными взглядами всех присутствующих мы вышли из комнаты и, пройдя через соседнюю гостиную, зашли в пустующую по ночному времени чайную комнату.

«Ох уж эти проходные помещения во дворцах», — совершенно не к месту пришла в голову отвлечённая мысль. — «Почему нельзя сделать нормальную планировку».

Надпочечники впрыснули в кровь еще порцию адреналина, и я уже отчетливо слышал стук своего сердца в ушах. Нужно было успокоиться. Я сделал пару глубоких вдохов-выдохов и, подождав пока Александр сядет на стул, — мебель тут была совершенно неприспособленной для моего невеликого роста, а залазить по-детски перед серьезным разговором, сбивая настрой я не хотел, поэтому остался на ногах — начал разговор.

— Государь, — Александр было вскинулся, но я остановил его жестом, — нет, теперь это твой крест, привыкай нести его.

Император — достаточно высокий, как для этой эпохи мужчина, в ответ на мои слова как будто стал визуально меньше, сдувшись подобно воздушному шарику.

«Какой же он в сущности еще мальчишка», — мысленно усмехнулся я и продолжил. — «Сколько ему лет двадцать пять, кажется».

— То, что я скажу, тебе не понравится, но прошу выслушать меня, поскольку это важно для тебя, для нашего рода и России. То, что ты сделал… Я не буду тебя судить, — глаза Императора стали походить на два блюдца. — Отец был плохим правителем и из-за своего вздорного характера буквально пять лет успел настроить против себя даже тех, кто много лет до этого мечтал о возведении его на престол. Это конечно великое умение, не отнять.

— Кто тебе рассказал… — начал было Александр, но я его перебил, пытаясь не потерять лидерство в разговоре.

— У меня было видение, — глаза брата стали еще больше, хотя минуту назад казалось, что это невозможно. — Да, у меня было видение, когда я молился в дворцовой часовне. Ко мне явилась Богородица и показала кое-что из того чему еще только предстоит случится. Своими действиями ты навлек на себя гнев высших сил. На себя на наш род и на всю империю. Всякое было у нас в истории, но отцеубийства еще не было.

Слово было произнесено и Александр, — а я знал в какую болевую точку бить, брат всегда был склонен к мистицизму, не зря же пошла байка про этого отшельника из Сибири, в котором якобы опознали ушедшего от мирской суеты бывшего императора, — весь затрясся, как будто готов был вновь разрыдаться.

— Я… Не… Это не я…

— Я знаю, что не ты, — я покачал головой. — Но убийство можно совершить не только своими руками, но и чужими. В любом случае дело сделано и вернуть все назад уже не получится. Однако я должен предупредить тебя заранее. Наследника у тебя не будет, это твое персональное наказание за содеянное. Кроме того, нас всех ждут неисчислимые испытания, следующие несколько лет, этого, боюсь уже не изменить.

— Я отрекусь от трона… — начал было причитать крестный, однако я вновь резко его перебил.

— Павла это не вернет, поэтому хватит ребячится, вам еще править Россией, — со стороны вероятно весь этот диалог смотрелся просто фантасмагорично. Четырехлетний ребенок высоким детским голосом читает нотации здоровенному лбу, который все время пытается сорваться в истерику и начать рыдать.

— Пален мне сегодня сказал тоже самое, — тихо пробормотал Александр.

— Он прав, думать нужно было раньше, а сейчас время действовать. Император может быть каким угодно, но он не может быть слабым. Однако, я хочу, чтобы ты выслушал меня до конца, это важно, — Александр обречённо кивнул. — У тебя не будет наследников, из Константина император, как из дерьма пуля, впрочем, нужно отдать ему должное, он сам об этом знает и никогда не согласится принять корону. Остаюсь только я и Михаил. Кого выбрать наследником, это ты решишь сам, время еще есть, не к спеху. В любом случае нужно менять программу нашего воспитания и обучения. Ламсдорф — дуболом и ничему научить никого не может, ему просто не дано. Что еще… Не давай мамА лезть в государственные дела, она такого наворотит, что мы не разгребем. А в целом, я надеюсь, что из тебя получится хороший император. Спасибо, что уделил мне время, не смею тебя задерживать, этой ночью очень многие захотят выказать тебе свое верноподданническое почтение.

Александр еще раз кивнул, встал со стула и как-то механически, как будто был не живым человеком, а роботом в людском обличии направился к выходу. Страшно было даже представить, что творилось у него на душе в этот момент.

— Брат, — я окликнул императора уже в дверях. Тот повернулся и вопросительно поднял бровь. — Я надеюсь, то рано или поздно все, кто принимал участие в убийстве нашего отца понесут заслуженное наказание. Какие бы не были причины… И последствия, такого прощать нельзя. Пусть не сегодня, но…

Невысказанная часть предложения повисла в воздухе, понятное дело, что начни сейчас Александр репрессии против заговорщиков, его, что называется, не поймут. А там глядишь и он получит табакеркой в висок, дело это в общем-то недолгое.

Император внимательно посмотрел на меня, подумал десяток и секунд и медленно кивнул. После чего повернулся и, не прощаясь, вышел из комнаты. Ему сегодня предстояла еще очень длинная ночь.


А через несколько дней мое так неосторожно брошенное предсказание о возможной каре, которая упадет на весь наш род, неожиданно начало сбываться. До Петербурга с определенной задержкой дошла весть о том, что наша сестра Александра, выданная в прошлом году за австрийского эрцгерцога, скончалась от родовой горячки, что было в общем-то более чем привычным делом в эти времена.

Я не присутствовал в тот момент, когда Александру донесли эту горькую весть, однако по слухам, которые наводнили дворец, с императором случилась настоящая истерика. Он плакал и причитал, что это он виноват, и это все из-за него. И то, что Александра умерла за несколько дней до убийства Павла, совершенно не смутило впечатлительного юношу и не натолкнуло на мысль об отсутствии тут причинно-следственных связей.

Впрочем, и у меня, признаюсь пошли по спине мурашки размером с добрую крысу, когда я узнал о смерти сестры. Понятное дело, биографию всех детей Павла я помнить не мог и о возможной смерти Александры даже не подозревал, поэтому испытал просто незабываемые впечатления оттого, что придуманное мной предсказание начало сбываться.

Глава 4

Забавно, что моя попытка надавить на Александра, для того чтобы получить при новом императоре кое-какой политический вес — смешно, конечно, учитывая мой возраст, но тем не менее — в итоге привела к прямо противоположному результату. Император начал меня откровенно сторониться, как будто именно маленький Николай стал причиной всего произошедшего. Видимо, сумел я затронуть какие-то струны в душе юноши, и теперь при встречах со мной эта рана вновь начинала болеть.

Единственная же реальная попытка как-то скорректировать историю, как я понял впоследствии успешно провалилась. Мой разговор с Суворовым не принес никакой практической пользы, тем более, как оказалось я несколько напутал причины, вынудившие генералиссимуса совершить переход через Альпы. Там дело было не в том, что Суворова начали поддавливать с юга в Италии, а в том, что корпус Римского-Корсакова — интересно это предок знаменитого композитора или нет — остро нуждался в помощи. Не известно, данное заранее предсказание повлияло ли как-то на потери Александра Васильевича в ходе этого маневра, однако корпус Александра Михайловича в итоге спасти все равно не удалось.

Впрочем, нельзя сказать, что мой хорошо подготовленный экспромт был совершенно бесполезен. Ламсдорфа от нас с Михаилом отставили, а новым воспитателем стал приехавший из Лондона, где он был до того посланником, Семен Романович Воронцов.

В Петербург мой — вернее наш с Михаилом общий — воспитатель добрался только к началу 1802 года. До этого же моим воспитанием, по сути, никто не занимался, и большую часть времени я был представлен сам себе. Лишь только те занятия, которые постепенно начал вводить в мой распорядок дня отставленный к тому моменту генерал, продолжались скорее по инерции, чем действительно из какого-то осмысленного учебного плана. Пришлось даже брать определенную инициативу в свои руки и обращаться к графине Ливен за помощью в приглашении мне кое-каких учителей. После той памятной ночи, как мне кажется, Шарлотта Карловна меня немного побаивалась, что, впрочем, не удивительно. Для любого человека, который потрудился бы пообщаться с маленьким великим князем чуть больше пяти минут, становилось очевидно, что я сильно отличаюсь от других детей и поведением и манерой себя держать и зрелостью рассуждений. Другое дело, что большинство придворных, не видя во мне возможного наследника — как не крути Александр был еще очень молод и мог произвести на свет не одного ребенка мужского пола, да и Константина нельзя было сбрасывать со счетов — мало интересовались жизнью третьего сына покойного Павла Петровича.

Так вот насчет учителей, во-первых, я попросил найти мне преподавателя по рисованию. В той прошлой жизни я никогда не умел и не любил рисовать, поэтому подобных навыков не имел. Тут же я почти сразу столкнулся с необходимостью переносить свои визуальные воспоминания на бумагу и понял, что без дополнительного обучения дела не будет. Просто так мои каракули ценность имели около нулевую.

Во-вторых, я захотел научиться играть на гитаре. В прошлой, опять же, жизни дальше трех аккордов я уйти не сумел, и теперь захотел немного расширить свой кругозор начальным музыкальным образованием.

Забавная история приключилась, когда ко мне привели учителя математики чтобы научить ребенка считать. Имя козломордого старичка, по правде говоря, я так и не запомнил, потому что оказалось достаточно показать сохранившиеся после десяти классов общеобразовательной школы знания, чтобы вопросов в этом направлении у окружающих меня взрослых больше не было.

Пробежав быстро по простым действиям, затронули дроби, немного вспомнили геометрию, порешали уравнения, в том числе с двумя неизвестными. На многочленах я уже поплыл — ну вот сложно оказалось вспомнить ни разу не применяемые в обычной жизни знания спустя сорок лет, — дойдя до квадратных уравнений, неожиданно даже для себя вспомнил формулу дискриминанта, начисто забыв формулу собственно нахождения решения уравнения.

К концу урока математик смотрел на меня уже совсем ошалело, и в итоге заявил, что ему особо нечему меня учить в рамках общеобразовательной программы, однако он настаивает на продолжении занятий, поскольку видит во мне незаурядный талант и будущее мировое светило математической науки.

Я как человек математику никогда особо не любивший — двойка за годовую контрольную по алгебре в десятом классе не даст соврать — и питавший симпатию скорее к гуманитарным наукам от такой перспективы пришел в настоящий ужас и только большим трудом сумел от нее отбояриться.

— Шарлотта Каловна, — воззвал я к разуму единственной на время смены Ламздорфа на Воронцова воспитательницы у моего августейшего тела. — Становиться ученым я не собираюсь. Поверьте, существует огромное множество того, что мне предстоит сделать в этой жизни и математические изыскания не входят в этот перечень, я вас уверяю. Не нужно тратить время, оно, к сожалению, не бесконечно, на то, что не будет иметь определяющего значения, когда можно заняться изучение гораздо более важных и прикладных наук.

К счастью, к этому времени я уже имел определённое влияние на свое ближайшее окружение, которое, казалось, было не готово спорить со взрослым, рассудительным человеком, выглядящим как пятилетний ребенок.

В общем, жизнь моя в эти годы текла своим чередом, и так же своим чередом текла печально известная мне по прошлой жизни историческая линия, на которую я, как оказалось, не смотря на все — откровенно говоря не слишком резкие — телодвижения хоть как-то повлиять не смог.

В 1801–1802 годах на территорию Европы неожиданно пришел короткий период мира. Все европейские страны, участвовавшие до того в общеконтинентальной бойне по очереди, заключили с Наполеоном мир — на выгодных для последнего условиях, конечно, — хотя было очевидно, что долго такая ситуация не продлится. Она не удовлетворяла всех: европейские страны боялись корсиканца и желали вернуть потерянное, а тот в свою очередь уже вошел во вкус побед и горел желанием подчинить себе всю Европу.

Подробностей очередной приближающейся войны я не помнил абсолютно. Ну как абсолютно: помнил Аустерлиц, помнил Йену в шестом году, Прейсиш-Эйлау и Фридланд, после которых был Тильзит в седьмом. Потом в девятом помнил войну со Швецией за Финляндию, и очередную русско-турецкую, которая должна была закончиться как раз перед вторжением Наполеона в Россию. В целом — больше, чем средний человек не увлекающийся историей, но гораздо меньше, чем хотелось бы в ситуации, в которой я оказался.

Однако хуже всего, наверное, было то, что все мои попытки встретиться с Александром и попробовать донести до него очередную порцию предсказаний, поданную как геополитическую аналитику, с треском проваливались. Пересекались мы с императором только на официальных мероприятиях, где место мое было весьма далеко от монаршего тела, а дать мне аудиенцию наедине брат отказывался, ссылаясь на вечную занятость.

Так продолжалось достаточно долго, пока в Петербург не прибыл из Лондона Семен Романович Воронцов, согласившийся в итоге стать моим воспитателем, после того как я написал ему самолично письмо, где изложил кое-какие свои взгляды на внешнюю и внутреннюю политику и предложил по поводу них подискутировать. Видимо таким образом, мне удалось заинтересовать этого достаточно незаурядного человека, немало сделавшего для России на дипломатической ниве.

Разница в подходах между дуболомом Ламсдорфом и аккуратным дипломатом Воронцовым стала заметна мгновенно. В отличие от генерала, мгновенно бросившегося ломать меня в соответствии со своими представлениями о порядке, Семен Романович некоторое время приглядывался ко мне, изучал распорядок дня которым я живу, учебные программы, которые прохожу, несколько раз цеплял меня за язык и выводил на длинные беседы в которых мы рассуждали о самых разных вопросах, начиная от землепашества в условиях северного питерского климата и заканчивая вопросами устройства вселенной. Было очевидно, что какие-то инструкции Воронцов перед вступлением в должность от императора получил и теперь откровенно присматривался к навязанному — как я потом узнал, дипломат долго не хотел становиться воспитателем великого князя и эту должность предлагал ему еще Павел — подопечному.

Тут нужно признать, что мне далеко не всегда удавалось сдержать свой порой слишком длинный язык, и иногда из моего рта вылетали слова, которые, наверное, произносить не стоило. Однако дело в том, что я так соскучился по обычным разговорам со взрослыми людьми на нормальные взрослые темы, выходящие за рамки моего обучения и быта Зимнего дворца, что часто-густо не мог сдерживать свои фонтаны красноречия. Тут надо отдать должное Семену Романовичу — с которым, впрочем, я был согласен далеко не по всем вопросам, особенно что казалось внешней политики — воспитатель общался со мной исключительно как равный с равным без скидок на возраст или наоборот благоговением перед высоким статусом.

Так, в качестве примера, я с уверенностью заявил о восьми планетах солнечной системы, совершенно не подумав о том, что Нептун все еще не был открыт и пока «в обойме» числится только семь «шариков». На все уточняющие вопросы Воронцова, откуда мол у меня такие интересные сведения, я только пожимал плечами и уверенно отвечал, что просто знаю. Когда же меня в итоге попытались обвинить в том, что просто придумываю все по-детски, я предложил Воронцову пообщаться на эту тему с Шарлоттой Карловной. На следующий день воспитатель пришел задумчивым и молчаливым и как-то по-особенному подозрительно наблюдал за тем, как я вдумчиво листаю очередную философскую галиматью, автоматически делая пометки карандашом в лежащем рядом на столе блокноте.

В общем, именно Воронцов натолкнул меня на мысль, о том, как правильно взаимодействовать с императором, что в итоге привело к достаточно серьезным последствиям.

— Почему бы вам, ваше высочество, не попробовать обратиться к императору посредством карандаша и бумаги, раз уж, как показала практика, вы владеете этими двумя вещами весьма искусно. Меня же вам удалось заинтересовать таким образом, возможно и его императорское величество не устоит перед силой эпистолярного жанра, — пожал плечами Семен Романович, узнав источник моих затруднений. — Однако, если вы хотите моего совета, то не следует уподобляться разным доморощенным радетелям за народное и государственное благо и расписывать, как следует обустроить империю, чтобы тут всем сразу стало жить хорошо.

— За кого вы меня принимаете, Семен Романович? — Немного возмутился я, — это я отлично понимаю. Вот только какая тема сможет заинтересовать императора и при этом быть достаточно «узкой», дабы не выглядеть беспочвенными рассуждениями о поиске смысла жизни.

— Давайте подумаем вместе, — все же Воронцов был прекрасным педагогом и даже я даже учитывая мой «внутренний возраст» и знания человека двадцать первого века невольно начал прислушиваться к его советам и ценить его мнение. Что ни говори, а воспитатель имел опыт обращения в таких средах, до которых мне дорасти не удалось, — как вы думаете, какие главные проблемы России?

— Кроме войны с Наполеоном, мимо которой нам проскочить явно не удастся, и которая обойдется нам в десятки тысяч жизней русских людей и миллионы рублей, выброшенных на ветер?

— Кроме, — усмехнувшись тому, как я сформулировал вопрос, кивнул Воронцов. Он, будучи, как ни крути, продуктом своей эпохи, ко всему прочему являясь заядлым англофилом, считал войну с терроризирующим континент корсиканцем делом нужным и правильным. Впрочем, так считали большинство российских дворян, и, в том числе — что меня поражало особенно — проходящие по военному ведомству, которым собственно и предстояло идти в штыковую на французскую картечь.

«Интересно, какой процент служащих сейчас офицеров доживет до пятнадцатого года, пройдя через все войны следующих пятнадцати лет», — пришла в голову неожиданная мысль. — «Где-то читал, что из начавших войну в сорок первом срочников 22–23 годов рождения до победы дожило что-то около пятнадцати процентов. Вряд ли тут цифры сильно лучше, если даже генералы типа Багратиона регулярно гибли в больших сражениях».

В слух, однако, я сказал другое.

— Проблем на самом деле — завались.

— Озвучьте ваше видение, я с удовольствием выслушаю, — приглашающе улыбнулся Воронцов.

— Первое — это крепостное право, — навал я сразу же пришедшую на ум проблему, — и крестьянский вопрос в целом.

— Вы считаете крепость проблемой?

— Без сомнения, — я кивнул.

— Здесь, боюсь я, вам мало что светит, — покачал головой воспитатель. — С одной стороны, на сколько я знаю император тоже рассматривает вопрос упразднения или хотя бы на первом этапе смягчения крепостной зависимости крестьянства. С другой, видится мне что вопрос этот слишком сложен и может вызвать всеобщее недовольство как бы его не пытались решить. Сомнительно что в такое бурное время, когда государство столкнулось с сильным внешним врагом правитель будет рисковать и подрывать устои, на которых держится вся конструкция Российской империи.

— Ром, плеть и содомия, — грустно усмехнулся я в ответ.

— Что? — Выпучил глаза граф.

— Говорят, что английский флот держится на трех китах, — пояснил я старую шутку, одновременно соображая настолько ли она старая. По всему выходило, что да. — Ром, плеть и содомия. И вроде английский флот самый сильный в мире, но хотим ли мы таких устоев?

Вопрос был, что называется с двойным, дном, а если учитывать англофильские политические симпатии Воронцова, то даже с тройным, поэтому он предпочел на него не отвечать.

— Согласен с тем, что крестьянский вопрос сложен, — только кивнул воспитатель, — однако боюсь, что как раз в этом направлении у императора достаточно советников, и мысли от вас ему будут вряд ли интересны. Может быть что-то еще?

— Да сколько угодно: национальный вопрос, проблемы отставания от наиболее развитых держав в промышленности, развитие восточных регионов и Русской Америки, заселение южных земель доставшихся нам по итогам войн последних двадцати-тридцати лет.

— Национальный вопрос?

Я вновь мысленно прикусил себя за язык. А есть он вообще сейчас этот национальный вопрос? Ну то есть фактически-то есть, но рассматривает ли его кто-нибудь как проблему?

— Да, — кивнул я, решив отыгрывать до конца, раз уж ляпнул не подумавши. — За последние сто лет Россия обильно приросла землями населенными другими народами. Часть из них славяне и разговаривают на похожих языках, часть — нет. Некоторые исповедают даже другую религию.

— И что? Разве это плохо? Вон цесарцы сколько народов объединили под одной короной и особых проблем с этим не испытывают, — не понял мысли Воронцов.

— Ну да, — усмехнулся я, — совсем не испытывают. Вы, Семен Романович сначала вспомните с чего тридцатилетняя война началась, а потом уже про отсутствие проблем говорите.

— Да, религиозные проблемы, они для Европы традиционны, однако в Российском государстве все совершенно по-другому. Вот татары, Аллаху поклоняющиеся, со времен Ивана Васильевича вдоль Волги живут и ничего — никаких проблем. Не смотря на постоянные войны с Портой, остаются верными «белому царю».

— Так-то оно так, однако приходит век всеобщего просвещения. Техника усложняется, повышаются требования к образованию рабочих даже самого низшего звена. Повышение образованности неизбежно приведет к росту самосознания, а значит и появлению новых проблем по уже озвученным мною ранее причинам. Понятное дело, пока империя сильна, пока нахождение в составе великого государства будет давать больше плюсов чем минусов, проблемы не возникнет. Однако рано или поздно обязательно наступит момент слабости, и будьте уверены все они обязательно попытаются воткнуть нам нож в спину.

— Так может всеобщее образование — не такое уж и благо. Вон у французов никак от лишней учености уже десять лет революции с переворотами происходят подряд, — приподнял правую бровь воспитатель. — Либерализм, сейчас, конечно, моден при дворе, однако же не стоит пускаться в преобразования, проблемы от которых вам видны заранее.

— Либерализм? Тьфу-тьфу-тьфу! Семен Романович, то вы такое говорите? Где я, а где либерализм! Я твердо стою на позициях разумного консерватизма, мне бездумный либерализм чужд совершенно!

Разговор этот в итоге затянулся на несколько часов и имел не одно продолжение. Видимо типичному продукту своего времени, классическому образцу российского чиновничества этих лет было крайне интересно общаться с представителем двадцать первого века. Пусть он при этом о происхождении моей души и не знал.

В итоге, я действительно написал на имя императора докладную записку. И как показали дальнейшие события, Александр ее даже прочитал.

Глава 5

— Ваше императорское величество, господа, — я кивнул всем собравшимся и насколько мог бесстрастно принялся развешивать подготовленные к выступлению плакаты и другие наглядные материалы. Поскольку роста мне все еще сильно не хватало, пришлось для удобства использовать маленькую лесенку.

Кроме императора и Семена Романовича в комнате присутствовала целая группа «ответственных товарищей». Поскольку министерская реформа все еще находилась в разработке, а пытаться что-то протолкнуть через коллегии — эти монструозные пережитки былых времен — было чревато только получением мигрени, в этот день были приглашены только члены «негласного комитета». Группы из четырех человек определявших политику империи при раннем Александре. Потом, когда император уже уверенно сам станет на крыло, эту полулегальную организацию упразднят, однако, когда именно это будет я естественно не помнил. Как и не помнил состав комитета, однако тут мне помог Воронцов. Даже не знаю, что бы без него делал.

Именно Семен Романович рассказал мне подробнее о четырех близких друзьях Александра, по максимуму пользующихся плодами недавнего — ну как недавнего, больше года уже прошло — переворота. Кое кого, например Николая Николаевича Новосильцева Воронцов хвалил, как талантливого администратора и вообще дельного человека, кого-то, как Чарторыйского — ругал, поскольку видел в нем человека пустого и, откровенно говоря, талантами обделенного, а, например, насчет Петра Строганова только фыркал. Последний провел молодость во Франции и сохранил к этой стране самые теплые чувства, находясь естественным образом в противоположной Воронцову партии. Звучит как бред, однако в начале девятнадцатого века сановники в России делились не на «правых» и «левых», а на англофилов и франкофилов. Ну еще на либералов и консерваторов, однако с моей точки зрения — убежденного кстати консерватора — и те и другие были кондовыми чурбанами.

В качестве основной темы, которая должна была стать для меня трамплином для прыжка в ряды тех, кто принимает решения, стала демография. Звучит не слишком увлекательно, однако, если покопаться хорошенько можно, извлечь на свет то, от чего волосы у любого нормального человека моментально встанут дыбом.

Закончив развешивать разноцветные плакаты, среди которых в глаза сразу бросались разного рода столбчатые и круговые диаграммы, графики и прочие наглядные материалы, привычные для жителя двадцать первого века, однако, как показало тестирование на Воронцове, отлично действующие на местных.

— Итак, господа, надеюсь никто не будет отрицать, что именно население любого государства является его главной ценностью и его главным ресурсом. Люди — это и подати, и солдаты, и потенциальные великие изобретатели, поэты и многое другое. Сейчас в Российской империи проживает около сорока миллионов душ и, для примера, мы можем позволить себе армию около одного процента от численности населения. Четыреста тысяч: без учета всяких гарнизонов, инвалидных команд и прочего, мы можем выставить на поле боя всего порядка двухсот тысяч штыков. Но что было бы, если бы в Российской империи проживало не сорок миллионов, а например, сто? Видится мне, что даже простое увеличение полевой армии таким нехитрым методом позволило бы нашей стране в последних кампаниях выступить куда как удачнее.

По кабинету прокатился тиха волна шепотков. С одной стороны, неудачные войны с Наполеоном остались как бы в прошлом, повисли на «карме» мертвого императора Павла. С другой — все равно слышать о наших поражениях собравшимся было не слишком приятно. Однако упомянул я их не просто так, мне нужно было добиться у присутствующих эмоционального отклика, поэтому я сознательно немножечко прошелся по больным мозолям.

Сколько я для подготовки к этому докладу перелопатил материала, страшно вспомнить. Пришлось поднимать как признанную государственную статистику, так и самому выезжать на места — правда недалеко, дальше окрестностей столицы меня не отпустила мамА даже не смотря на согласие поучаствовать в этом деле Семена Романовича — для сравнения «бумажных» цифр с реальными. Ну и с людьми, знающими реальную ситуацию в стране пришлось общаться не раз и не два: как с помещиками, непосредственно занимающимися производством товарного зерна и экспортом его заграницу — таких на удивление оказалось не много — так и офицерами служившими на югах во время последних кампаний против Порты и Персии и знающие те места лучше кого бы то ни было в стране. Достаточно только сказать, что подготовка к сегодняшнему дню у меня заняла добрых полгода.

— Для начала давайте посмотрим на таблицу: тут мы видим различные и при этом исчерпывающие факторы изменения численности населения в отдельной взятой стране. Их, как вы видите, делят на естественные и механические.

Все что рассказывал с указкой в руках стоя у доски, можно было прочитать в любом учебнике по обществоведению напечатанному в двадцатом или двадцать первом веке, однако для этих лет собранный воедино и поданный в наглядном виде материал выглядел весьма свежо.

— Давайте для начала остановимся на естественном.

Тут если честно, когда я начал заниматься вопросом, у меня просто опустились руки. Да русские бабы рожали по семь-десять детей за жизнь, однако взрывного прироста численности население это совершенно не давало. Виной тому ужасающая — действительно ужасающая — детская смертность и общая невысокая продолжительность жизни.

До года умирало от четверти до трети всех рожденных в империи детей. До пяти лет доживало меньше половины — сорок-сорок пять процентов всех родившихся. До репродуктивного возраста доживало в среднем около трети всех рожденных детей. При сорока миллионах населения и среднем количестве родов на одну женщину около семи нетрудно подсчитывать — если пренебречь в статистике всяким и там инородцами и прочим мало влияющим на общую картину контингентом, что ежегодно в России умирало ДВА МИЛЛИОНА младенцев! И еще по миллиону детей от одного до пяти и от пяти до пятнадцати. А всего около ЧЕТЫРЕХ МИЛЛИОНОВ!!! При общей численности в сорок. Да просто уменьшение детской смертности в двое с добавлением двух миллионов лишних человек в год даст — я даже взял карандаш и лист бумаги чтобы посчитать — невообразимые пять миллиардов населения через сто лет.

— Так, ну это я видимо хватанул где-то лишку, — сконфужено посмотрел я тогда на итоговое число. — Наверное, так это не работает.

Однако в любом случае идея плотно взяться за демографию в целом, и детскую смертность в частности, плотно засела у меня в голове. И вот теперь, хорошо подготовившись, выливал все собранные факты на голову благодарной публике.

— Хорошо, — жестом руки Александр остановил поток моего красноречия. Детская смертность как это не печально была обычным делом не только в крестьянской среде, даже императорская семья не смотря на всю самую квалифицированную — три раза тьфу — из возможной медицинскую помощь с этим регулярно сталкивалась. Так у того же Александра первая дочь умерла, едва преодолев годичную отметку, а наша сестра Александра умерла именно от последствий родовой горячки. — Цифры, названные тобой, безусловно чудовищны, однако с практической точки зрения у тебя есть какие-то предложения? Или это просто пустопорожний вой об невозможном рае на земле?

— У меня есть предложение, — я хлопнул рукой по папке с документами, которую заготовил заранее. — Здесь проект открытия училища для акушерок, которые после обучения должны будут помогать женщинам в деле рождения детей. Плюс у меня есть список кое-каких мер, принятие которых на вооружение сможет значительно снизить смертность детей и их матерей в процессе родов и сразу после. От «послеродовой горячки» женщины станут умирать гораздо реже.

— Откуда такие феноменальные знания в медицине у шестилетнего ребенка? — Подал голос Чарторыйский. Князь слыл откровенным русофобом и совершенно не понимал почему, за какие такие заслуги, Александр держит его возле себя Именно из-за его присутствия на этом докладе, — а как можно догадаться по фамилии Адам Адамович был поляком — пришлось вырезать из доклада предложения по переселению польского и греко-католического населения присоединенных недавно губерний в глубь страны. К полякам, я как любой нормальный русский человек испытывал естественную неприязнь, и в будущем собирался решить с ними вопрос раз и на всегда. Но видимо, придется с этим немного погодить.

— Я не предлагаю верить мне на слово, — я пожал плечами. — Нужно провести эксперимент. Два одинаковых родильных дома, — насколько я знаю, в столице несколько лет назад как раз было открыто заведение под патронатом мамА — в одном работают по-старому, в другом — применяя те нововведения, на которых я настаиваю. Уверен, что на любом достаточно длинном отрезке времени, разница будет заметна даже неспециалисту.

Понятное дело, что в любом другом случае, если бы перед ними стоял не великий князь и возможный наследник престола, шестилетнего ребенка с такими предложениями быстро послали бы известным маршрутом. Вернее даже не так, сама возможность того, что ребенок самостоятельно — а как я узнал впоследствии у Александра с Воронцовым перед этим состоялась долгая и обстоятельная беседа, где воспитатель изложил императору подробности проделанной мной за полгода работы — осилил такой труд с трудом укладывалась в понимание окружающих о мире вокруг. Можно было бы свалить все на неких помощников, чьим лицом, говорящей головой, я выступал, однако проблема в том, что я постоянно находился на виду, и куча людей видели мен за работой.

— Хорошо, — тонко чувствующий настроение окружающих его придворных Александр мгновенно остановил намечающийся конфликт и кивнув, принимая мой ответ, спросил, — я так понимаю это не все? Давайте перейдем в следующим пунктам.

То, что проблема детской смертности только первый аспект, о котором я собирался говорить было очевидно хотя бы потому что большая часть плакатов еще не были рассмотрены.

— Дальше я бы хотел рассмотреть проблему крепостничества с точки зрения демографии. Об этом мало кто говорит, однако если изучить ревизские списки за последние несколько ревизий, выяснится одна очень интересная деталь.

Тут я ступал на, что называется, тонкий лед. Вопрос крепостного права затрагивал интересы слишком многих и поэтому был крайне болезненным. С одной стороны большая часть высшего общества признавала необходимость освобождения людей от крепости, с другой — расставаться со своим имуществом желали совсем не многие.

Впрочем, непосредственно вопрос отмены или не отмены крепостного права я в тот день не затрагивал, или вернее затрагивал очень косвенно. В процессе моих исследований я неожиданно даже для себя натолкнулся на интересный факт, логичный в общем-то, однако никем не освещенный. Крепостные крестьяне хуже размножались. Больше всего детей, доросших до репродуктивного возраста, оказалось у вольных землепашцев, там семь-девять взрослых детей в семье было совсем не редкость.

Государственные крестьяне были в этом плане хуже, однако в целом тоже не плохо справлялись с задачей собственного воспроизводства. Тут число детей было скромнее — три-четыре ребенка достигших возраста пятнадцати лет.

А вот по крепостным шел настоящий провал. Коэффициент воспроизводства тут едва-едва переваливал за двойку, что позволяло только сохранить общую численность крепостных крестьян и не позволяло им расти численно.

— Так же, если продолжать анализ статистику чуть глубже, — я залез на лесенку и перелистнул на следующий «слайд», — то можно обнаружить с ростом земельного надела на семью увеличивается и количество детей, которое такая крестьянская семья дает государству.

Я ткнул указкой к графику, где по оси «х» был указан размер надела, а по оси «у» — среднее количество достигших половой зрелости детей. Линия с увеличением значения «х» сначала резко взмывала вверх, а потом где-то на двенадцати десятинах выходила на плато дальше не росла.

— Таким образом, с точки зрения демографии, оптимальным будет выделение одной крестьянской семьи надела примерно в десять-пятнадцать десятин. Хотя тут тоже сложно, для более точных подсчетов нужно вводить коэффициент урожайности: в черноземных регионах понижающий, а в северных или пустынных — повышающий.

— И я так понимаю, ваше высочество, что в этой сфере у вас тоже есть предложения практического плана, — на этот раз голос подал Виктора Павлович Кочубей, которого по сведениям Воронцова Александр планировал в ближайшем будущем поставить министром внутренних дел.

— Да, Виктор Павлович, — я утвердительно кивнул. — Однако тут вопрос в большей степени политический, поэтому я не в полной мере считаю себя в праве советовать…

— А ты попробуй раз уж взялся, — немного раздраженно бросил император. Видимо зря я все-таки полез в это болото.

— У нас огромные пустующие земельные площади, как нельзя лучше пригодные для ведения земледелия. Приазовье, Причерноморье, Кубань, Поволжье, Сибирь опять же заселять надо. Крестьяне в своей массе консервативны, но если предложить им освобождение от крепости в обмен на переезд на эти земли… Да еще и с выделением надела земли… Понятное дело, что трогать большие производящие товарное зерно хозяйства нельзя на этом этапе ни в коем случае, однако у нас огромное количество деревень, которые с трудом могут прокормить даже себя, там люди живут впроголодь от рождения и до смерти. Россия ничего не потеряет, а только выиграет от переселения их, например, в южные степи. Начать, как я уже говорил с государственных крестьян, а там глядишь и на всех остальных распространить этот опыт можно. Только им уже предложить переселение в Сибирь. Это могло бы стать отличным маяком — если уж человек сам согласен за Урал-камень идти, по своей воле, то, наверное, у помещика ему совсем худо живется. Впрочем, это отдельный вопрос…

Во время моего эмоционального спича, сидевший «во втором ряду» Семен Романович как мог сигнализировал мне, что я пошел не в ту степь и говорю совсем не то, что нужно, однако меня, что называется прорвало и удержать себя в руках у меня не получилось. Вообще такие эмоциональные вспышки, для меня прошлого, человека спокойного и местами даже флегматичного, были совершенно не характерны. Если исключить возможности влияния на меня сознания реципиента — насколько я понял по контексту, его должны были «ампутировать» — то оставалось списывать это только на нестабильный детский организм, подверженный разного рода гормональным вывертам.

«Это хорошо, что меня еще на баб не тянет», — подумал тогда я, и испуганно постучал костяшками пальцев по столу. Черт его знает как тут подростки решают половые вопросы, никогда не интересовался этим аспектом истории.

— Ладно, — Александр выслушав мой спич, резко поднялся на ноги, за ним тут же поднялись и остальные — основное впечатление я о твоем докладе составил. Соберешь все материалы, которые собрал, приложишь свои выводы, вот эти все плакаты…

«Свернешь трубочкой и засунешь себе в зад», — мысленно закончил я за императора, однако тот моих ожиданий не оправдал.

— … и передашь мне. Лично в руки, не хватало, чтобы это… Творчество еще гуляло по дворцу. — Александр задумчиво потер гладко выбритый подбородок, — я изучу все это богатство и приму решение. Господа.

Император кивнул и быстрым шагом покинул комнату. За ним так же попрощавшись поспешили за своим патроном и члены комитета, мы остались с Воронцовым наедине.

Пару минут в комнате висла почти полная тишина, только шелест собираемых и укладываемых по папкам бумаг мог бы сообщить постороннему о том, что в помещении кто-то есть. Я был совершенно недоволен собой: доклад был зачитан мной едва на треть. Блок о миграции: о естественных для Европы потоках, о возможности перенаправить часть посланцев, уезжающих от войны на континенте за океан, к нам в Россию, о мерах по уменьшению эмиграции собственных граждан — все это осталось лишь строчками на бумаге. Впрочем, оставался небольшой шанс, что Александр действительно изучит составленные документы. Хотя зная императора — достаточно небольшой.

— Будем обсуждать это сегодня? — Наконец подал голос из своего угла воспитатель.

— Нет, наверное, — я пожал плечами. — В каком месте я налажал я и так знаю. Труд длиной полугода спустил в сортир из-за того, что не смог сдержать язык за зубами и поднял тему, которую поднимать не стоило. Глупо.

— Не все так плохо, ваше высочество, — едва заметно улыбнулся Воронцов. — Я думаю, что несмотря на произошедшее, труд ваш не пропадет втуне.

— Посмотрим, — еще раз пожал плечами я.

Удивительно, однако наставник вновь оказался прав, хотя чтобы убедиться в этом, мне пришлось подождать пару месяцев. Как ни крути, а бюрократия в империи была крайне неповоротлива, даже тогда, кода ее подпинывал лично государь. Впрочем, именно в эти дни наконец была введена в действие министерская реформа, заменившая архаичные коллегии с раздутыми штатами и порой весьма расплывчатыми полномочиями, которые еще и пересекались зачастую между собой, на более соответствующие времени министерства. Поэтому неразбериха в высших эшелонах власти была та еще.

А первого октября 1802 года Воронцов принес мне подписанный Александром указ о создании опытного родильного дома с функцией обучения акушерок и назначении меня его «патроном».

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, — совершено растерялся я. Затевая всю эту историю с докладом я надеялся «оседлать» какой-нибудь переселенческий комитет а не вот это вот все. Где я и где акушерство с гинекологией? Как такое вообще могло получиться?

Это была совершенно неприкрытая проверка на вшивость. Смогу, ли я действительно претворять в жизнь свои задумки или только говорить о мифическом всеобщем благе. А, значит, облажаться было никак нельзя.

Интерлюдия 1

— Ваше императорское величество? — В кабинет императора по знаку секретаря заглянул немолодой уже мужчина в статском. На груди его красовалась одинокая звезда ордена Андрея Первозванного.

— Семен Романович? Добрый вечер, проходите.

Александр жестом указал посетителю на стул по другую сторону стола от себя.

— Присаживайтесь, выпьете чего-нибудь?

— Чаю, если можно, — кивнул Воронцов. За годы, проведенные на Туманном Альбионе, он успел изрядно пристраститься к этому напитку, хотя большая часть российского дворянства предпочитала кофе. — Погода нынче не радует. Сыро и холодно.

— Ну вас-то, вероятно, именно сыростью удивить сложно, — усмехнулся император и сделал знак, заглянувшему следом за посетителем секретарю, тот только кивнул и испарился.

— Как Николай? Как успехи в обучении?

— Боюсь… — Осторожно начал воспитатель великого князя, — в некоторых сферах мне нечему его учить. А в некоторых Николай Павлович проявляет такую широту взглядов, которая… Пугает.

— Пугает? — Император вопросительно поднял бровь, приглашая Воронцова привести пару примеров.

— Например, он с уверенностью назвал среди континентов Земли шестой — Антарктиду.

— Гипотетический южный континент.

— Да, ваше величество, — кивнул Семен Романович. — Вот только великий князь уверен в его существовании и даже обмолвился о том, что тот почти полностью покрыт льдом и непригоден для жизни.

— Любопытно, но не пугающе, — поджал губы Александр. — Мало ли, что может фантазировать себе шестилетний ребенок.

— Вы сами в это верите? — Улыбнулся в ответ граф. — Мне кажется, Николай Павлович уже достаточно неплохо себя проявил, чтобы к его словам можно было как минимум прислушаться.

Двое мужчин некоторое время сидели молча, каждый думая о своем.

— А еще он назвал восемь планет в солнечной системе, хотя восьмая — Нептун, по его словам — пока не открыта.

— Пока?

— Что-то мне подсказывает, что эта планета вскоре будет открыта. И очень хотелось бы, чтобы это был астроном из России.

Слово было сказано. Один взрослый, умудренный жизнью человек, предложил другому, тоже взрослому, хоть и не столь опытному, произвести изыскания, опираясь на слова маленького ребенка. И ладно, если планету не найдут, черт с ним, придумал себе ребенок что-то… А если найдут, что делать тогда?

— Понятно, — Александр в задумчивости отстучал пальцами по столешнице простенький ритм. — То, что я вам сейчас скажу, раз уж вы так верите в своего подопечного, — большая тайна. Во всей империи об этом знает всего несколько человек, число которых можно сосчитать по пальцам одной руки.

— Да, ваше императорское величество?

— Николай предсказал еще полтора года назад что у меня не будет наследника, — брови Воронцова неудержимо полезли вверх. — Я разговаривал по этому поводу с Константином, он решительно настроен корону не принимать, вплоть до того, что согласен подписать отречение.

— И тогда Николай…

— Да, следующий в очереди наследования Николай, — кивнул император. — Я это се вам говорю не просто так. Как вы понимаете, подход к воспитанию просто великого князя и возможного в будущем императора должен быть разным.

— Больший упор на гражданские науки, управление, дипломатию, — согласно кивнул Семен Романович.

— Да, граф, именно так, впрочем, насколько я понял с этим у брата особых проблем нет.

— Вообще нет, — пожал плечами Воронцов. — Хотя некоторые его суждения выглядят звучат достаточно экстравагантно, этого не отнять.

— Да? Удивите меня, — Александр улыбнулся, откинувшись на спинку кресла.

— Николай Павлович, когда я недавно упрекнул его в излишне либеральных взглядах, — на этих словах Александр бросил на собеседника заинтересованный взгляд. Если уж Воронцов — англофил и заядлый либерал какие-то суждения считал излишне смелыми, это могло быть действительно любопытно, — заявил мне, что… Сейчас цитата: «тот, кто в молодости не либерал, у того нет сердца, тот кто в зрелости не консерватор, у того нет мозгов». Как вам, а? Сильно! И это при том, сто сам великий князь постоянно подчеркивает, что стоит на позициях консерватизма и далек от либерального мышления.

— Да уж, — рассмеялся император, — наверное было необычно услышать такое от шестилетнего ребенка?

— Сказать, что я удивился — не сказать ничего, — кивнул Воронцов.

— С этим понятно, а скажите мне Семен Романович вот что, — Александр неожиданно сменил тему. — Вы же понимаете, что все вот это происходящее с моим братом — это не нормально. Дети себя так не ведут. Вы привели последние полгода, даже уже почти девять месяцев рядом с ним, какие ваши впечатления?

— Сложный вопрос, ваше величество, — задумчиво нахмурил брови старый дипломат. — Его высочество для постороннего человека может показаться глубоко верующим. Он регулярно посещает церковные службы, соблюдает посты, отец Исидор его хвалит, говорит, что мальчик с необычной для его возраста серьезностью подходит к изучению Закона Божьего. В конце концов Николай Павлович несколько раз ссылался на Богородицу.

От упоминания последней император явственно вздрогнул.

— Но?

— Но мне почему-то кажется, что это… Напускное. Что в силу науки его высочество верит, извините за пошлость, гораздо больше чем в силу божественного проведения.

— Интересно, — согласился Александр, — что-то еще?

— У меня, при общении с воспитанником постоянно складывается впечатление, что я разговариваю со взрослым человеком. Взрослым, но как бы это сказать… — Семен Романович сделал неопределенное движение рукой, — не местным, приезжим. Он очень хорошо знает отдельные области знаний, ориентируется в географии, в истории, имеет свой, пусть не бесспорный, взгляд на мировую политику и при этом порой откровенно «плавает» в бытовых мелочах, которые очевидны для любого прожившего на свете десяток лет.

— Книжные знания? — Переспросил Александр.

— Что-то похожее, да, — пожал плечами Воронцов. — Однако же широта его взглядов и твердая уверенность в своей правоте, причем уверенность, подкрепленная пусть и не бесспорными, но весьма стройными теоретическим выкладками наталкивают на несколько другие предположения…

В кабинете вновь не некоторое время повисла пауза. Александр размышлял над сказанным и сравнивал свои впечатления от общения с братом и то, к чему после почти годичного общения с воспитанником пришел Воронцов.

— Прошлый раз… — Видимо решившись сказать «б» после того, как сказал «а», начал император, — Николай сказал мне, что знания, которых у него никак не могло быть пришли к нему свыше в качестве видений. Он вам ничего подобного не говорил?

— Нет, ваше величество, — Семен Романович отрицательно покачал головой. — На все мои попытки выведать, откуда у него такие знания, он только с загадочным видом отмалчивается. Ну или говорит, что, дескать, читал где-то.

— Понятно, — все так же задумчиво протянул Александр. После чего, видимо, решив что-то мысленно, вновь сменил тему. — А как продвигается организация родильного дома.

— Более чем активно, — усмехнулся Воронцов. Видимо эта, более простая приземленная тема, никак не связанная с возможными проявлениями действий высших сил тема, ему была гораздо ближе. — Первое, что сделал Николай Павлович — это ознакомился с деятельностью уже работающих в столице родильных домов, потом узнав о деятельности широко известного в узких, так сказать, кругах господина Максимовича-Амбоидика и тут же возжелал пообщаться с этим незаурядным человеком.

— Да, — кивнул Александр, — интересная личность, много сделавшая для бабичего дела в Санкт-Петербурге. Как и вы, граф, он тоже весьма незаслуженно был обижен отцом.

В конце правления Павла, поместья находящегося в Лондоне Воронцова были без суда конфискованы в казну, а сам он отставлен с должности посла. Александр, заняв трон тут же вернул Семену Романовичу незаконно отобранное, а вместо должности в столице Великобритании предложил стать воспитателем Николая. Один из признанных в России и в Европпе авторитетов акушерского дела Нестор Максимович Амбоидик-Максимович тоже пострадал от неуёмной и кипучей, но зачастую бессмысленной и даже вредной деятельности императора. Акушер был лишен должности и отправлен в отставку без особых видимых не то причин.

— Кхм… — неожиданное упоминание короткого периода бессмысленных репрессий, которое закончилось апоплексическим ударом и восшествием на престол нового императора неожиданно сбило Воронцова с мысли. — Да… Так вот, именно Нестора Максимовича великий князь желает видеть в качестве непосредственного руководителя будущего заведения и, насколько я понял, тот не против вернуться к любимой деятельности. Сейчас же мы находимся на стадии поиска подходящего помещения и «подготовки учредительной и нормативной документации».

Последнее явно было цитатой.

— А как Николай отнесся к такому… Странному, с какой стороны ни посмотри, назначению? — Задал еще один вопрос Александр. — Все-таки бабичье дело — сфера совершенно не мужская, до недавнего времени, если я правильно помню мужчинам вообще было запрещено прикасаться к беременным. Вот если бы я ему полк вручил, тот же измайловский, шефом которого он является, это было бы, вероятно, интереснее с точки зрения мальчика. Мне было интересно, смутит его это назначение или нет.

— Вы знаете, ваше величество, — усмехнулся Воронцов. — Николай Павлович на это только сказал, что «доктор — существо бесполое». И что он будет работать на том направлении, куда «империя и император его поставят».

— Достойный ответ, — кивнул Александр.

— А насчет полка и военного дела в целом, — продолжил мысль наставник великого князя, — то у Николая Павловича тут тоже есть кое какие мысли. Я, по правде говоря, к военным делам уже много лет касательства не имею, однако же видятся мне кое-какие его мысли весьма дельными.

— Даже так, — удивленно приподнял брови император, — в таком случае, пускай оформит их в виде доклада и передаст на мое имя. Как показывает практика у брата есть определенный талант в составлении документов, вот пусть и занимается. А я почитаю, авось что действительно полезно для себя найду. Но, конечно, не в ущерб основному делу.

Двое мужчин, еще некоторое время обсуждали одного крайне шустрого ребенка, в итоге, оставшись друг другом и обсуждаемым подопечным в целом довольными.

— Семен Романович, — окликнул Александр графа, когда тот уже было поднялся чтобы уходить.

— Да, ваше величество?

— Мне нужно понимать, можно ли его объявлять наследником. Вы понимаете, если окажется что у Николая… Проблемы психического свойства, хорошо бы чтобы в этот момент он не числился наследником короны Российской империи. Вы меня понимаете?

— Да, ваше величество, приложу все силы, — кивнул Воронцов и, попрощавшись, покинул кабинет, оставив императора размышлять о великом в одиночестве.

Глава 6

Несложная, как казалось, изначально задача — сделать все так, как делают местные, только добавить тотальную борьбу с грязью, дезинфекцию и вот это вот все — в итоге, как только я начал погружаться в вопрос, выросла до размеров Эвереста. Который, кстати, еще не то, что не Эверест, а вроде еще даже не открыт, это должно в середине века произойти.

Оказалось, что на весь Санкт-Петербург действуют всего три подобного рода заведения, а количество коек в среднем в каждом из них — около двадцати. Повторю: шестьдесят коек на двухсоттысячный город, при среднем количестве родов на женщину — семь. Хорошо, понятное дело, что у городского населения меньше семи, но даже если трое родов на женщину, то не нужно быть математиком, чтобы понять абсолютную недостаточность такого количества.

В итоге почти сразу было принято решение о масштабировании проекта до сотни коек, что уже виделось достаточно серьезным предприятием, требующим опытного руководителя. Себя я благоразумно в этом качестве не видел. Все-таки слабые знания местных реалий и абсолютное незнание реалий медицинских вряд ли позволили бы мне довести это начинание до какого-то воплощения на практике.

И тут мне, можно сказать, повезло. Проехавшись по уже действующим заведениям — на шестилетнего мальчика местные эскулапы и работающие там повивальные бабки смотрели дико, благо за моими плечами стоял Семен Романович, ну и принадлежность к императорской фамилии тоже играла немалую роль — на предмет сманить к себе часть персонала, я понял, что ловить тут особо нечего. Выглядели эти заведения отвратительно, пахли еще хуже, про персонал, работающий тут и говорить нечего, не удивительно, что не только младенцы, но и женщины в таких условиях регулярно умирают при родах.

Вообще, тут хотелось бы сделать небольшое лирическое отступление и упомянуть непарадный Петербург, который начинался буквально в нескольких кварталах от центра города. Тут царили грязь, нищета и полная безнадега. Буквально в километре-двух от роскошных дворцов стояли хибары, выстроенные непонятно из чего, соответствующего вида и запаха. В таких жило около трети населения столицы — крестьяне, сами себя горожанами не считающие и приходящие в город на «отхожие промыслы», по сути — сезонные работы. Понятное дело, что в совсем «грязные» районы мы не заезжали — маршрут утверждал Семен Романович, без которого меня из Зимнего не выпускали — однако и взгляда издалека на это убожество мне вполне хватило. Собственно, почему я об этом упомянул? Дело в том, что обитатели именно таких районов, которые были неспособны оплатить услуги лекаря «поприличнее» и были основными клиентами столичных родильных домов. Какая уж тут гигиена с санитарией, мать ее…

Где же тут везение, спросите вы. А я отвечу — во время одного из таких посещений мне предложили обратиться к господину Максимовичу. Вернее, к господину Амбоидику-Максимовичу, первому в России профессору «повивального искусства», автору многих научных работ, который больше десяти лет подряд сам практиковал и в тоже время обучал своему ремеслу других. И самое главное, что, будучи несколько лет назад отставленным от должности в следствии каких-то внутриведомственных интриг, до сих пор себя так и не нашел, подрабатывая внештатным консультантом Калинкинской больнице, что располагалась у места впадения Фонтанки в Финский залив. Больница имела, как сказали бы в будущем «социальную направленность» и специализировалась на венерологических болезнях. Как Воронцов позволил вообще мне сюда зайти — непонятно.

Сначала Нестор Максимович долго не мог понять, что от него хочет неожиданно привёршийся к нему на работу шестилетний ребенок, говорящий о каких-то проектах, возможности сделать все по-новому без давления авторитетов и оглядки на старину. Только спустя минут пять моего монолога, — я ходил туда-сюда по кабинету врача и вдохновлённо расписывал ему блестящие перспективы нового начинания — профессор начал вникать.

— То есть вы мне предлагаете заняться организацией самого большого в столице родильного дома, я правильно понимаю? — Медленно переспросил он, теребя в руках слушательную трубку. Нормальных фонендоскопов тут еще очевидно не существовало в следствие полного отсутствие каучука.

Вообще кабинет врача, в котором он вел прием выглядел… Бедновато и грязновато. Стол, кушетка, ширма, шкаф, плотно забитый какими-то папками, сомнительной чистоты половик. Мутное окно, завешенное неизвестно когда стиранными занавесками. Ну и запах конечно… Сомнтельный.

— Именно так, Нестор Максимович, именно так! Сотня коек, с разделением на части для публики почище и для простого люда. Новые помещения, подобранный лично вами персонал, возможность, вернее, кхм… Обязанность обучать вашей профессии специально набранных молодых девушек. Работать будем по-новому! Во главу угла ставим чистоту, профессионализм и главное — снижение смертности детей и рожениц минимум в два раза. Моя цель, сделать так, чтобы в будущем все дамы высшего света приезжали рожать к нам в родильный госпиталь потому то знали, что именно здесь самое лучшее медицинское обслуживание! — И мысленно продолжил, — «столицу переносим в Нью-Васюки, а Питер чахнет и загибается».

Смущенный моим напором Амбоидик-Максимович ошарашенно перевел взгляд с меня на стоящего у двери Воронцова. Воспитатель старательно не мешал мне набивать собственные шишки и лишь своим присутствием придавал вес словам малолетнего великого князя. При этом почти каждый вечер мы с ним садились, разбирая сделанное за день и Семен Романович объяснял мне, где я допустил ошибку и как сделать было бы оптимальнее.

— На сколько это все реально, ваше сиятельство? — Обратился он к Воронцову, однако на заданный вопрос ответил я.

— Приказ об организации упомянутого заведения уже подписан императором, а я назначен его шефом. Финансирование частично из казны, на первом этапе, частично за счет благотворительности. Будьте покойны, деньги я на такое дело раздобуду. Что лично вам? Хотите статского советника? Вы вроде как коллежских застряли, решим вопрос. Жалование — не обижу, можно будет висюльку какую оформить, но это уже по достижении нужного результата. А ежели есть еще какие-то пожелания, озвучивайте их прямо здесь и сейчас, посмотрим, что можно с этим сделать.

Акушер от такого аттракциона невиданной щедрости только и смог подобно рыбе выброшенной на берег открывать и закрывать рот. Все же когда в Российской империи поспособствовать обещает брат государя — пусть даже шести лет от роду — это значит ой как не мало.

— Ваше высочество, — Нестор Максимович внимательно посмотрел мне в глаза, — нужно где-то подписать кровью?

— Достаточно будет вашего «я согласен».

— Я согласен, — только и смог произнести акушер.

С присоединением к команде опытного в таких делах человека, процесс ожидаемо пошел вперед семимильными шагами. Тем более оказалось, что Нестор Максимович уже принимал один участие раз в учреждении подобного заведения несколько лет назад.

— А как же повивальный институт Марии Федоровны? — Был один из первых вопросов, которые акушер задал мне, официально присоединившись «к команде».

— Думаю, со временем, возьмем и его под крыло, — пожал я плечами. — В целом хорошее начинание, вот только меня там не устраивает… Ничего, по сути. Ну кроме самой идеи.

Вероятно, профессору такое слышать было не слишком приятно, учитывая то, что он приложил руку к созданию этого заведения в том числе, однако перспективы, нарисованные мной, были гораздо интереснее.

Было найдено подходящее здание на Васильевском острове, где можно было расположить не только палаты рожениц, но и учебные классы для будущих студенток.

— Главная идея заключается в том, чтобы одновременно с практической работой можно было вести научную и образовательную, как вам Нестор Максимович, потяните?

— Потяну, Николай Павлович, — я задолбанный в край этими длинными, только время отбирающими, титулованиями, убедительно просил всех «ближников» обращаться ко мне в неофициальной обстановке только имени отчеству. — Нужно просто работников правильно подобрать. Правильный персонал — половина дела.

— Ну вот и я там думаю, кадры решают все, — я улыбнулся намекая, что именно Амбоидик-Максимович пример правильного решения кадрового вопроса. — Здесь расположим палаты для всех, в том крыле с отдельным входом будут располагаться палаты для публики почище, а в противоположном — учебные классы. Наберем девушек лет пятнадцать-шестнадцать, все равно учить, так лучше с ноля чем переучивать.

— Девушек? — Удивился акушер.

— Ну да, — я кивнул. — Вот эту практику, когда повивальной бабкой может стать только женщина пожилая, мы будем ломать через колено. И вообще, выражение-то какое отвратительное «повивальная бабка». У нас будут только акушерки.

— А как же традиции? — Растерялся профессор, — да и мнение общества…

— К черту такие традиции, которые мешают прогрессу, — я, сев на любимого конька — Воронцов, который все эти аргументы слышал от меня уже несколько десятков раз картинно закатил глаза — принялся объяснять будущему директору родильного госпиталя и института акушерства политику партии. — Я, как видите, тоже не войной занимаюсь, как это чаще всего великие князья делают, а совсем даже наоборот. И вообще, если размышлять логически, кого выгоднее обучать, того кто потенциально может прожить пятьдесят лет или того, кто десять? Средств в каждого студента будет вложено одинаково, но в первом варианте отдача будет в пять раз больше. Понимаете меня?

— Понимаю, — немного растерянно от моего напора ответил акушер, — по правде говоря, никогда не рассматривал этот вопрос с такой стороны.

— А вы рассмотрите при случае. Ладно, помещение подходит, подходит же, Нестор Максимович, я правильно понимаю?

— Да… Да, подходит, — немного сбитый с толку перескоком с одной мысли на другую кивнул собеседник. Он потер массивный подбородок, еще раз огляделся и еще раз кивнул, уже видимо своим мыслям.

— Тогда нужно заняться ремонтом, — я повернулся к Воронцову, — поможете все организовать Семен Романович? А то, боюсь, облапошат меня, не знающего специфики этого дела. Я вам основные пожелания распишу, а дальше вы уж будьте любезны, найдите мне подходящего человека, на которого этот вопрос свались можно.

— Я, Николай Павлович, из Лондона вернулся меньше года назад, — усмехнулся воспитатель, — вы думаете я тут в Петербурге знаю много подвизавшихся на строительной ниве специалистов?

— Я уверен, что вы знаете людей, которые знают таких людей, — выдав данную сентенцию я поднял вверх палец и уверенно посмотрел в глаза Воронцову, тот не нашел что ответить на такой пассаж. — Не нужно прибедняться Семен Романович, уверен, вашим связям может любой позавидовать.

— Хорошо, — кинул Воронцов, — посмотрим, что можно сделать.

В общем, дело, постоянно сопровождаемое моими побудительными пинками — то, как тут все делалось неспешно, меня порой просто приводило в бешенство — сдвинулось с мертвой точки. Непосредственным руководством я, по правде сказать, не занимался. Меня достаточно ловко и даже в некотором роде тактично отодвинули в сторону, оставив за великим князем и «патроном» только разработку концепции, общий контроль и представительские функции.

Последнее было нужно для, как это не пошло звучит, выбивания средств из родственников и остальных особ «высшего света» на благое, богоугодное и что немаловажно — полезное для всех дело.

Пять тысяч рублей скрипя зубами пожертвовала мамА. Ей вообще вся моя активная деятельность крайне не нравилась, и вдовствующая императрица всей душой желала сделать из меня ученого, отдав в Лейпцигский университет. Однако, видимо Александр все же смог сжать свои тестикулы в кулак, и этому проекту в итоге показали «красный свет».

После того, как пожертвование сделала императрица, дело пошло гораздо более гладко. В это время авторитет, репутация и прочие формы понтования значили существенно больше чем в будущем, поэтому и на благотворительность порой тратились достаточно приличные деньги. Кто жертвовал сто рублей, кто пятьсот, князья — в основном княгини, понятное дело, начинание-то все ж проходило скорее по женской части — графья и прочая чиновничья и сановная верхушка империи — тысячу, иногда две.

Отличилась, впрочем, в этом вопросе жена Александра императрица Елизавета Алексеевна, которая пожертвовала на благое начинание целых двадцать тысяч рублей, чего с головой хватило на то, чтобы сделать в выделенном из казны здании ремонт, закупить оборудование и нанять персонал. Объяснялась такая щедрость, как мне потом объяснил Воронцов, очень просто. МамА женщиной была крайне авторитарной, ходил при дворе даже слух, что в ту памятную ночь, когда убили Павла, она порывалась обратиться к войскам и объявить себя новой самодержавной правительницей по примеру предыдущих двух Екатерин, даже не смотря на принятый незадолго до этого закон о престолонаследии, шансов ей, в общем-то, особых не дававший. Так это или нет, однако о характере человека говорит хорошо, и после воцарения Александра именно Мария Фёдоровна оставалась, так сказать «первой леди», что естественно Елизавету Алексеевну жутко бесило. Накладывалось на это еще и то, что отношения в императорской чете были весьма прохладными, более того последний год император практически открыто изменял своей жене с Марией Антоновной Нарышкиной, которая быстро превратилась в такую себе «официальную» фаворитку императора.

В общем, я плюнул на все эти внутрисемейные половые и не очень разборки, и в благодарность за щедрое пожертвование от невестки — жена брата — это же невестка, всегда путался в этих терминах — поименовал организуемое мной заведение именем святой Елизаветы. Бог весть, что там за святая, но пусть будет, всяко не хуже других.


— Да, и уборка два раза в сутки, утром и вечером, — кивнул я в ответ на недоуменный взгляд Амбоидика-Максимовича. — Вообще лозунг открываемого заведения — чистота, чистота и еще раз чистота. Чистые руки, чистая форменная одежда, чистый инструмент, чистые палаты и по возможности чистые мысли, но с последним — это не точно. Проверить не получится.

Немудреная шутка осталась незамеченной, в то время как акушер вновь принялся перечислять мне причины, почему именно так, как я говорю работать не следует. Тут были такие аргументы как стоимость, сложность контроля и конечно мой любимый — так никто не делает. Вот эта ссылка даже не на научные авторитеты — которые тоже без сомнения могут ошибаться — а на опыт предков меня доводила просто до белого каления.

— Так мы и хотим сделать по-другому! — Не выдержав идиотизма происходящего спора, я сорвался буквально на крик. К сожалению, из-за детского голоса получилось совсем не так внушительно, как хотелось бы. — У вас умирает в первые дни жизни от десяти до пятнадцати процентов детей! Сколько умирает женщин от «родильной горячки» никто и считать не пытается! И вы мне тут вот это дерьмо приводите в качестве примера, на который нужно равняться?!

— Ваше высочество! — Отдернул меня Воронцов, до этого молча наблюдавший за спором.

— Да, мать вашу! — Меня несло, и где-то в глубине, некая часть сознания, наблюдавшая за происходящим как бы со стороны это прекрасно понимала, однако остановиться я уже не мог. Да и не хотел, если честно. Сложно передать то, как я за эти годы устал от того, что нужно постоянно фильтровать слова. Что ты просто знаешь, как нужно сделать, чтобы в итоге получить положительный результат, однако донести до окружающих свое знание не имеешь возможности. Плюс все же детское тело со всеми его гормональными взрывами и перестройками, связанными с ростом, отнюдь не способствовали стабильности психики. — Неужели это так сложно! Да возьмите любой микроскоп, дающий увеличение хотя бы раз в сто пятьдесят, и посмотрите банально на каплю воды из лужи. Там же живут тысячи, я не знаю, десятки, сотни тысяч всяких тварей, инфузорий чертовых туфелек, гидр и прочей дряни. Из-за них, если сырую воду пить — понос. А если грязь посмотреть или там гной, то там всякой гадости еще больше. Бактерии!!!

Оба находящихся в комнате взрослых от этого эмоционального взрыва пришли в настоящее замешательство, а я тем временем продолжил вываливать на них свои знания из биологии за шестой класс общеобразовательной школы. Или за седьмой, не помню точно.

— Вы сами их убиваете, вы это понимаете! Вы врачи, принимающие роды, ответственны за смерти тысяч и тысяч женщин и детей! Феноменальный парадокс! Вы берете грязный инструмент — а я даже не знаю как эти штуки называются! Скальпели, зажимы, Бог его знает, что еще. Вы ими недавно успели в какой-нибудь труп потыкать, а потом его на живом человеке используете! И вот вся гадость, которая плодится в трупе попадает в кровь женщине. Она ослабла от родов, организм и так испытывает стресс, и вы его просто добиваете. Это дерьмо попадает ей внутрь и начинает там плодится и вот воспаление — получите распишитесь. Она умирает через несколько дней. А потом ой! Это не я, это родовая горячка! Я вам предлагаю реальный способ сократить смерти! Руки и все что можно мыть с мылом, инструмент кипятить, все что неудобно мыть мылом и нельзя прокипятить — обрабатывать спиртом или раствором йода. Убираться как можно чаще, проветривать помещения от дыма.

Последнее было крайне актуально, учитывая печное отопление. Случаи отравления угарным газом тут были более чем часты.

— Раствором йода? — Видимо от обилия информации у профессора случилось переполнения кэша и на поверхности осталось только последнее предложение, в котором он и зацепился за незнакомое слово. — Что такое йод и как он должен помочь? И от чего?

Тут меня и накрыло ступором. А открыли уже йод или нет? Его кажется из водорослей доставали, вот только каких. И самое главное — когда.

— Вещество такое, — я решил уже идти до конца, раз пошла такая пьянка. — Желтые или коричневые кристаллы, получают путем сожжения морских водорослей. Спиртовой раствор йода имеет выраженный антибактериальный эффект.

— Так стоп! — Наконец вмешался Воронцов. Воспитатель сбросил наконец накатившее на него оцепенение и понял, что дальше в таком ключе продолжать нельзя. — Думаю на этом нам сегодня нужно закончить. Его высочеству нужно отдохнуть, они переутомились.

Семен Романович встал, подошел ко не и мягко, но не терпящим возражений образом взял меня за руку. После чего повернувшись к Амбоидику-Максимовичу добавил.

— А вам я настойчиво рекомендую в точности придерживаться советов, которые Николай Павлович изложил вот в той папке. Именно для того, чтобы все было сделано по-новому император одобрил учреждение нового родильного госпиталя. Вы понимаете, что в случае, если все это не сработает, то это будет неудача великого князя. А вот если вы не последуете, советам и не дадите положительного результата…

Продолжать было не обязательно: если брата императора в худшем случае пожурят, а то и наоборот похвалят, учитывая его возраст, то на карьере профессора такой провал может отразится по-настоящему фатально.

— Я понял, ваше сиятельство, — кивнул акушер.

— Хорошо, в таком случае, если будут какие-то дополнительные материалы или пожелания, вам передадут, а сейчас прошу нас извинить, — Воронцов кивнул и потащил меня прочь из комнаты. Мне не оставалось ничего кроме как тоже кивнуть на прощание и подчиниться.

Глава 7

После произошедшего срыва меня очень мягко, но совершенно безапелляционно отстранили от активного участия в мною же начатом проекте. Вместо этого Воронцов плотно занялся моим дневным расписанием, куда кроме прежних занятий добавились еще танцы, и некоторые типично школьные предметы типа географии и истории. Также к французскому языку мне ярый англоман Воронцов всунул в расписание английский плюс я по старой привычке, оставшейся еще с прошлой жизни, занимался понемногу атлетикой и бегом — во время пробежек и во время молитв я мог быть уверен, что ко мне никто не пристанет, и мог спокойно подумать о глобальном, — хотя на последнее местные смотрели откровенно косо.

А вот с английским Семена Романовича я сумел удивить. Понятно, что в отсутствии практики пришлось восстанавливать навык использования этого языка, да и изменился он существенно за прошедшие — вернее еще не прошедшие — двести пятьдесят лет, однако более-менее прилично заговорить на «новом» для себя языке я смог уже к лету 1803 года. И это при том, что на французском, хотя мне его преподавали раз шесть дольше я до сих пор изъяснялся весьма посредственно: что поделать, не нравится мне этот язык и все тут.

В уплотнившемся графике для «государственных дел» времени стало гораздо меньше, хотя и тут я успел состряпать и передать по инстанции несколько докладов, поднимающих важные, а порой и не очень вопросы. Так два месяца у меня ушло на разработку проекта реформы русского языка. Черт побери! Полцарства за доступ в интернет, имея под рукой сеть, эту работу можно было бы сделать за полдня.

На самом деле мысль о том, чтобы как минимум отказаться от конечных «ер» давно бродила умами различных российских интеллектуалов, как, впрочем, и от малоупотребимых «фиты» и «ижицы». Ну и конечно хорошо было бы объединить «ять» с «е» и «и» с «i», однако последнее было маловероятно, слишком уж это было радикально.

Свои предложения я обосновывал исходя из общего либерального тренда в правлении раннего Александра. Напирал на удешевление книг — меньше букв дешевле оборудование для печати, плюс сокращается объем текста, — упрощение грамматики повлечет за собой удешевление и облегчение обучения, что тоже плюс. В целом, реформа копирующая, по сути, реформу большевиков 1918 года, выглядела с моей точки зрения вполне стройно и логично и при этом подверглась беспощадной критике Воронцова.

— Основной ее недостаток, — покачал головой Семен Романович, — это то, что ее никогда не одобрят.

— Но почему? — Я не смог сдержать удивления, ведь если брать все отдельные пункты, то мой воспитатель скорее был согласен с написанным, а в вывод сделал прямо противоположный. — Никто же от этого не проигрывает? Одни же плюсы.

— И тем не менее, подобный прожект, пусть даже очень стройный и максимально выгодный император в столь сложный период существования государства Российского никогда не подпишет.

— А когда он был простой, — буркнул я падая в кресло. — Ладно, черт с ними с «ятями» и двумя «и». Но причины держаться за концевой «ер» я совершенно не понимаю.

— Это что, — усмехнулся Воронцов. — Некоторые до сих пор считают, что реформа Петра была невместным попранием старины. Хотя уверен, большинство из них без справочника и не скажут, в чем она заключалась. Так и здесь. То, что концевой «ер» — абсолютно бесполезен, очевидно, всем, однако нужно иметь волю Петра, чтобы его просто взять и отменить.

— Ну да, — где-то я был со своим наставником согласен, — не побояться сначала отрубить три сотни голов на площади, а потом уже не слишком обращая внимание на мнение остальных внедрять те реформы, которые считаешь нужным.

Прозвучало это весьма зловеще, а учитывая контекст так и вовсе.

— Вот только сначала нужно пережить восстание, — видимо попытавшись сбить воинственный настрой воспитанника произнес Воронцов.

— Это, да, далеко не всем российским императорам это удавалось, — разговор уже откровенно зашел на скользкую дорожку, поэтому Семен Романович его оперативно свернул.

Что же касается реформы языка, то она так и не была одобрена Алесандром, как это и предсказывал граф.

Впрочем, не все мои начинания в тот год окончились провалом, кое-что удалось и воплотить в жизнь. На удивление, «зашедшим» предложением оказалась идея учреждения воинской награды для нижних чинов. Хотя, может быть, дело в том, что крест, ставший в последствии Георгиевским и так бы ввели, а я только немного предвосхитил события, лишь частично корректируя течение реки времени, в то время как в других случаях я пытался резко его повернуть. Это была интересная мысль, над которой стоило поразмышлять.

Что же касается Георгиевского креста, то началась вся эта затея как обычно с моего прокола. В каком-то разговоре с воспитателем на тему нелегкой доли нынешних рекрутов, которых призывали пожизненно я упомянул знаменитую в будущем солдатскую награду, так как будто она уже существовала, чем вызвал недоумение Воронцова. Путем аккуратных расспросов — впрочем, кажется мне, что все эти проколы уже давно конспектируются и передаются «куда надо» — я выяснил, что в Российской империи, при наличии целой россыпи офицерских и высших гражданских орденов, для нижних чинов была предусмотрена только одна «Анненская медаль» или если официально — «Знак отличия ордена Святой Анны», который выдавался в первую очередь за двадцать лет беспорочной службы и только в редких случаях — за доблесть в бою.

Узнав о такой вопиющей несправедливости, я тут же засел за разработку нового знака отличия, который бы вручался исключительно как боевая награда. Стараясь вносить поменьше отсебятины, я попытался вспомнить все что, мог о главной солдатской награде Российской Империи. Получилось, не очень хорошо: почему-то в голову лезли подчерпнутые где-то воспоминания о том, что солдатам давали кресты «на общество», чтобы они сами определяли среди себя достойных, и я не был уверен, что этот пункт стоит вносить итоговый вариант статута.

В целом награда должна была по моему представлению быть исключительно боевой, иметь четыре степени, вручаться нижним чинам, предполагала запрет на телесные наказания для кавалера и повышенный денежный оклад. Могла вручаться посмертно, а вручение креста первой степени означало автоматическое присвоение низшего офицерского чин четырнадцатого класса. То есть прапорщика в пехоте, корнета в кавалерии и хорунжего у казаков.

Анненская медаль, таким образом, должна была окончательно превратиться в небоевую и вручаться исключительно за годы беспорочной службы.

Кроме того, я предложил ввести нагрудные знаки «за ранение», тоже не став ничего выдумывать и скопировав ее с советского варианта: желтая полоска за легкое ранение и красная за тяжелое. Эта идея на удивление понравилась Александру — идею с крестами он тоже одобрил, но там нужно было их чеканить из серебра, поэтому дело несколько затянулось — и соответствующий циркуляр по армии был выдан уже в мае 1803 года. Причем, что интересно, в нем было указано мое авторство идеи, что, на самом деле, для российского делопроизводство было совершенно не характерно и наталкивало на определенные мысли.

Что же касается проекта с созданием родильного госпиталя и школы акушерок при нем, то не смотря на мое физическое отсутствие, дело активно развивалось и даже начало давать первые плоды.

По собранной за первые полгода статистике — я с самого начала настаивал на ведении строгой учёности не только в плане финансов, но и в чисто медицинской документации — введенные мною драконовские меры по чистоте сразу дали заметную прибавку к выживаемости как рожениц, так и детей.

Если средний показатель материнской смертности во время или после родов считался в районе от 1 до 2 % — что учитывая те же семь беременностей на женщину давало шанс от 7 до 14 % умереть родами в течение жизни — то в Родильном госпитале имени святой Елизаветы, этот показатель со старта не превышал 0.4–0.5 % что вроде бы не такое уж большое достижение, однако при применении этих цифр на сорокамиллионное население России могло бы дать изряднейший демографический рывок.

Тут, ради справедливости нужно сказать, что смертность 1–2% рассчитывалась как средняя от всех беременностей как дворянок, так и крестьянок, и естественно среди последних она была больше. Если же брать в расчёт только городское население, то там показатели смертности колебались вокруг одного процента, но даже всего двукратное улучшение такой печальной статистики было, с какой стороны не посмотри, немалым достижением. К сожалению, чтобы еще сильнее уменьшить материнку смертность нужно было уже говорить об использовании антибиотиков, переливании крови и прочих манипуляциях, которые в ближайшие годы будут нам совершенно недоступны.

Улучшение также наблюдалось в плане выживаемости новорожденных детей. Как уже говорилось, печальная статистика в Российской империи говорила о том, что до конца первого года жизни не доживают от 20 до 25 % младенцев и львиная доля из них умирает с самые первые часы и дни жизни. Очевидно, что тут мы располагали еще меньшими средствами для решения этой проблемы. О том чтобы спасать недоношенных, например, детей и вовсе задумаются только лет через сто пятьдесят. И все же согласно регулярно передаваемым мне данным, собранным подчиненными профессора Амбоидика-Максимовича, тут тоже была видна положительная динамика. Особенно это было приятно, учитывая, что и в этой сфере мне удалось дать знаменитому акушеру действенный совет, а именно использовать для подкормки детей — очевидно, что такая проблема будет стоять в заведении подобного типа во все времена — не коровье молоко, а козье. Бог его знает, в чем между ними разница, однако в будущем я наталкивался на подобный совет и уже не помня контекста просто ретранслировал его ученому с предложением попробовать.

Неизвестно, чего стоило Нестору Максимовичу наладить постоянные поставки козьего молока и какие еще меры он предпринимал, однако смертность младенцев в первые часы и дни жизни несколько упала. Тут со статистикой было гораздо сложнее, поскольку часто-густо смерти новорожденных в отличии от взрослых женщин вообще нигде не регистрировались и соответственно статистика по ним была очень приблизительная.

И все же, если оценивать работу созданного по моей инициативе заведения, то нельзя не отметить, что всего за погода новый родильный госпиталь достиг совершенно определенных успехов и, если ничего не случится в дальнейшем, это может стать твердым фундаментом для развития российской медицинской науки в целом.

— Ну что ж, — ознакомившись с последним отчетом, я удовлетворенно отложил папку на стол, — кажется уже можно переходить ко второму этапу плана.

— Ко второму этапу? — Вопросительно поднял бровь Воронцов, а Михаил, которого последнее время стали прикреплять ко мне в качестве подшефного, видимо надеясь, что он тоже уму-разуму наберется, оторвался от игрушек и заинтересованно посмотрел на меня.

— Ну да. Я напоминаю, что изначально родильный госпиталь задумывался в первую очередь как место подготовки будущих акушерок, которые получив навыки и знания, разъедутся по России и будут непосредственно заниматься снижением детской и материнской смертности, так сказать, на местах. Нужно только подумать, где брать девушек, боюсь запас девиц, имеющих хоть какое-то начальное образование не слишком глубок, и придется обучать их с ноля.

На самом деле обучение акушерок виделось мне только первым этапом, мыслями я ушел гораздо дальше. Во-первых, была у меня идея наладить обучение медицинских сестер для армии. Там в плане помощи раненным дела обстояли не сильно лучше, чем пару тысяч лет назад где-нибудь в армии римской. Ни о какой более-менее систематической работе в этом направлении и речи не шло, в первую очередь, потому что медицинского персонала было крайне мало, я бы даже сказал мало непростительно. Поэтому самой главной операцией военных хирургов была ампутация, а процент раненных, вновь вставших в строй — удручающе мал.

И первой мерой, которую я хотел предпринять — внедрение в армейскую структуру классических таких медицинских сестер, которые оказывают первую помощь прямо на поле боя, выигрывая для настоящих врачей драгоценные в таком случае минуты. Хотя, если смотреть на это здраво, то до реализации задумки было еще очень далеко.

Во-вторых же, я рассматривал профессии младшего медицинского персонала и потом учителей — как первую ступеньку к эмансипации женщин. В это время, о такой проблеме еще никто не думал, но по моему мнению, у тех женщин, которые принципиально не видели себя женой-домохозяйкой должен был быть какой-то запасной вариант. Пусть даже такой малопривлекательный на первый взгляд.

— А это совсем другие затраты. И материальные, и временные, — кивнул воспитатель и добавил, сменив тему, — у вас сейчас занятия с Андреем Карловичем?

Я поморщился и кивнул. Не знаю, чья это была идея, назначить мне учителя по политэкономии — Господи, какая тут политэкономия в начале девятнадцатого века — однако занятия с господином Шторхом каждый раз превращались в сущее мучение.

— Да, Семен Романович, вы останетесь?

— Ну нет, — открыто чуть ли не заржал Воронцов. — Слушать все это еще раз я не собираюсь. Да и Михаила, пожалуй, заберу, а то он опять плохо спать будет.

— Ну спасибо, — буркнул я, хотя в душе был скорее доволен. Андрей Карлович хоть и был как многие немцы изрядным занудой, однако не давил авторитетом и с удовольствием спорил с помощью фактов со своим высокородным студентом. Прошлый раз — о котором и говорил воспитатель — у нас вообще до криков дошло, впрочем, в итоге мы расстались хоть и раскрасневшиеся и немного посадившие голос, однако вполне довольные друг другом.

— … вы же понимаете, что это бред! Что то, о чем вы говорите — это сферический конь в вакууме? — В тот раз мы втроем ехали из Гатчины, где предпочитала обитать мамА и начали свой урок еще в карете. Шторх тоже часто бывал в Гатчине «подрабатывая» чтецом вдовствующей императрицы, и в этот день мы решили ехать в Питер в одном транспортном средстве. Воронцову, который сопровождал меня в маленьком путешествии было просто некуда деться из ограниченного пространства и пришлось слушать нашу «учебную» перебранку от начала и до конца.

— Что простите? — Не понял экономист выражения из будущего.

— Упрощенная модель, неприменимая на практике, — максимально лаконично объяснил я. Шторх был приверженцем — как и большинство современных экономистов, если уж быть совсем откровенным — теорий Адама Смита, то есть либертарианства в чистом виде, и конечно же пытался впихнуть в меня свои представления о свободной торговле и рынке, который, как известно, все порешает. Человеку, который был хоть немного знаком с дальнейшим развитием событий, все это казалось не научной теорией, а бредом умалишенного. Впрочем, тут я отчетливо понимал — и старался поэтому сдерживаться — что у местных просто не хватает данных для более глубокого анализа.

— И что же я упрощаю, Николай Павлович? — Шторх откинулся на спинку кресла и сложив руки в замок приготовился слушать.

— Вы даже не пытаетесь наложить вашу, вернее Смитовскую, модель на практические условия, — я пожал плечами. — Возьмем современную ситуацию. Взаимоотношения России и Англии. Если взять за основу либертарианскую модель, и открыть наш рынок убрав дополнительные пошлины, к чему это приведет?

— Российские производители почувствуют конкуренцию и будут вынуждены улучшать качество и снижать издержки производства, — заученно ответил экономист.

— Нет, конечно, они просто разорятся, не выдержав конкуренции, и на этом все закончится. После чего их всех скопом скупят иностранцы и в итоге поднимут цены на конечную продукцию, а местнх конкурентов уже не будет!

— Если они поднимут, значит тут же появятся новые производители, почувствовавшие перекос на рынке и соответственно возможность заработать.

Примерно в таком ключе проходили наши с ним уроки, хотя если быть совсем уж честным, то дядька он был вполне умным и даже местами компетентным, что, однако, не мешало нам чуть ли не каждый раз спорить до хрипоты.

С другой стороны, некоторые взгляды моего учителя политэкономии были весьма прогрессивными, так, например, мне не пришлось объяснять учителю, что нематериальные ценности могут иметь — и должны иметь — точно такое же денежное выражение как и материальные и что в определенных ситуациях они могут вообще стать основой экономики. Тут ему, воспитанному на идее что главным богатством является земля поверить мне было сложно, ну а я и не настаивал — как объяснить человеку, продукту восемнадцатого века, феномен триллионной капитализации IT гигантов будущего.

Если же говорить про моих учителей в целом, то нужно признать, что подобранны они были весьма тщательно. В любом случае это были хорошо образованные, как для нынешнего времени, специалисты, которые может часто-густо не могли дать мне новых фундаментальных знаний, однако существенно расширили мои представления о научной и общественной мысли конца восемнадцатого — начала девятнадцатого веков.

Глава 8

— А «три воза водорослей морских» тебе зачем? — С листа зачитал Александр, явно удивленный такой статьей расходов великого князя.

— «Жалко, что ли?» — Мелькнула у меня мысль, — «годовое содержание великого князя — пятьдесят тысяч рублей, а я тут за червонец отчитывать должен! Когда мне уже шестнадцать наступит…»

Мы сидели в обеденном зале в Зимнем дворце, тихо, можно сказать по-семейному отмечая мой седьмой день рождения. Вообще дни рождения, — в отличии от дня ангела — именин — в это время отмечались не очень пышно, ну а я, последние двадцать лет предпочитавший про такой сомнительный праздник вообще не вспоминать и вовсе не горел желанием разводить из-за этой даты суету.

Впрочем, «скромно» и «по-семейному» в применении к семье российского императора все равно имело достаточно растяжимое значение. Когда-то давно лет двести тому вперед я был с экскурсией в Эрмитаже и больше всего меня удивило то, как в этой музейной роскоши реально можно жить. Неожиданно для себя столкнувшись с этим вопросом на практике, я обнаружил, что все не так уж плохо. Конечно от барочного стиля в целом свойственного второй половине восемнадцатого века никуда не денешься: все эти колонны с богато украшенными капителями, обилие позолоты, бархата, тяжелой мебели действительно уютным наверное мог назвать только настоящий извращенец — ну или тот кто просто никогда не знал другого — однако в настоящее время Зимний все же не походил на музей, а был именно императорской резиденцией. По сути, жилым домом, хоть и очень большим, а значит не на каждом клочке стены висели картины и не каждый угол был занят статуями.

Кроме императора с женой за столом конечно же присутствовала мамА, Константин без жены, старшие сестры и Михаил. После смерти Павла, железной рукой державшего всю семью вместе — что, по правде говоря, нравилось далеко не всем — такие регулярные раньше встречи стали крайне редки. Мария Федоровна последнее время большую часть времени проводила в Гатчине, Александр все еще не утратил интерес к государственным делам, Константин предпочитал семейным обедам великосветские мероприятия — порой откровенно сомнительного свойства — ну а младшие дети были поручены воспитателям и мало пересекались со «старшими».

— Хочу добыть из них один весьма полезный элемент, хотя еще не очень представляю как. Нужно будет найти человека, разбирающегося в химии, потому что я немного застрял, — оторвавшись от торта ответил я императору.

Чёртов упомянутый с дуру йод! Воронцов не забыл сказанное мною в запале слово и несколько раз очень аккуратно выводил разговор на обозначенную тему. То ли ему самому было интересно, то ли он получил соответствующие инструкции, что тоже нельзя было исключать. Пришлось заняться открытием нового элемента. Вот только буквально сразу я столкнулся с тем, что мои знания — честно признаюсь и в школьные времена знал химию в лучшем случае на «4», а уж теперь и подано — мягко говоря не адекватны поставленной задаче. Все что я помнил, это то, что водоросли нужно просушить и сжечь, и вот тут и крылся самый главный затык — что делать дальше я представлял не совершенно и даже хуже. Я с трудом представлял методологию, следуя которой можно добыть из полученной золы искомый продукт. Ну там, обработать отдельно кислотой отдельно щелочью я бы, предположим, догадался, если бы мне кто-то дал в руки опасные реактивы, а дальше-то что? Собственно, это и выводило на необходимость подключения опытного химика экспериментатора, однако и тут были сложности. Из всех ученых химиков Российской империи я честно помнил только Ломоносова и Менделеева, причем первый уже умер, а второй еще не родился.

— Но три воза…

— Возможно Семену Романовичу стоит больше времени уделять твоему образованию, и тогда не останется времени на всякую ерунду, — едко бросила мамА, которую жутко бесило то, что Александр практически полностью отстранил ее от участии в моем воспитании, и которая не считала необходимым это свое недовольство хоть как-то скрывать.

— Ну почему же, — я наконец отставил пустую тарелку и ответил вдовствующей императрице. — Можно считать, что я изучаю химию. Только делаю это еще и с пользой для государства.

— А у тебя всегда на все заготовлены аргументы, — Мария Федоровна не желала сдерживать свой характер даже в день рождения сына.

— Я уточную у графа Новосильцева насчет подходящей кандидатуры, — Александр, не обращая внимания на слова матери, повернулся ко мне. — Кому как не главе ему знать насчет лучших умов отечества.

Николай Николаевич — тот самый, один из четверки «негласного совета» был назначен главой Санкт-Петербургской академии наук.

— Я, кстати, хотел спросить, — хитро прищурившись я бросил взгляд на брата, тот уже знакомый с моими вывертами как будто даже подобрался немного, — а почему у нас Академия наук называется Санкт-Петербургской, если она по своей сути — общеимперская? Разве есть у нас другие академии наук, в других городах?

Вопрос своей простотой и логичностью поставил всех присутствующих в тупик. Несколько минут в столовой стояла тишина, нарушаемая только стуком ложечек, которыми дети поглощали десерт и скрипом мозгов, обдумывающих мой вопрос.

— Так Петр Великий назвал, никому и в голову не приходило переименовывать, — первым на удивление, нашел что сказать Константин. — А какая, в общем-то, разница? Главное, что там состоят люди, которые могут решить твою научную проблему, а название — дело десятое.

Развивать тему я не стал, только благодарно кивнул. Все-таки между общими знаниями, собранными по верхам, и хорошим фундаментальным образованием лежит огромная пропасть.

— Я просмотрел твой проект создание нового егерского полка, — меж тем продолжил Александр. — Скажи пожалуйста, чем тебе не угодили твои измайловцы, что ты хочешь их сменить на новосформированную часть?

Это правда, еще повелением Павла я был назначен шефом Измайловского полка — между прочим третьего по старшинству гвардейского пехотного полка империи — и на официальных мероприятиях щеголял в форме с соответствующими знаками различия. На принадлежность именно к этому гвардейскому полку указывали светло-зеленые элементы на традиционно зеленой для Российской армии форме. Например, у преображенцев они были красные, у семеновцев — синие.

— Я предположил, что ты, учитывая, скажем так, сложную международную обстановку и войну с французами, которая может начаться с любой момент, экспериментировать с боевой частью мне не позволишь. А я хотел бы попробовать сделать все по-своему изначально. Иногда проще сделать с ноля чем ломать уже заведённые порядки.

— Полки нового строя сформировать хочешь? — Понимающе прищурился император. — По образцу Петра свет Алексеевича.

За диалогом, не вмешиваясь с интересом следили остальные члены семьи. Меня тут давно уже считали не совсем нормальным, и, в общем-то, привыкли к моим постоянным выбрыкам.

— Что-то типа того, — я с сомнением покачал головой, — вот только не уверен что справлюсь сразу с полком. Поэтому хочу для начала взять три десятка молодых офицеров и сформировать из них такой себе экспериментальный взвод. Потом, если все пойдет так как я себе представляю, добавить унтеров и расшириться до роты и таким порядком постепенно за несколько лет, отработав по пути методологию подготовки, дойти до полка.

— «А там, глядишь уже и двенадцатый год подоспеет и полк егерей-партизан, натренированных на малую войну на коммуникациях противника, будет полезнее чем три линейных дивизии», — мысленно добавил я, а вслух произнес, — впрочем, так далеко я пока не заглядывал. Сначала нужно со взводом разобраться: представляется мне, что как в любом незнакомом деле может вылезти столько неучтенных проблем, что я успею три раза пожалеть, что вообще за это дело взялся.

Молодой император в ответ на мои слова только невесело усмехнулся и промолчал. Видимо шапка Мономаха, чтобы получить которую он поучаствовал в убийстве отца, оказалась не столь удобной и легкой, как он себе предполагал. Вроде ты весь такой самодержавный и можешь делать что хочешь, но дьявол, как обычно, кроется в деталях, и в любом деле, затрагивающем чьи-то интересы — это тебе не георгиевский крест учредить — обязательно нужно принимать во внимание мнение окружающих элит. А иначе можно как Павел закончить, тот тоже думал, что может «крутить баранкой» так резко, как ему вздумается.

Видя, что младшие заскучали — разговоры о делах им были откровенно не интересны — мамА встала из-за стола, еще раз поздравила меня с днем рождения и забрала Михаила вместе с Анной и Ольгой, покинув с ними столовую. За ними так же ушла и Екатерина, оставив нас вчетвером. Константин при этом сидел, задумавшись о чем-то своем, а императрица Елезавета Алексеевна, казалось, была рада побыть с супругом хоть некоторое время без конкуренции со стороны Нарышкиной. Отношения между супругами становились день ото дня все более прохладными, не удивительно что с таким подходом у Александра в итоге не случилось наследников. Если спать с женой в разных комнатах, детей сделать не получится. Впрочем, ходили слухи что и их умершая во младенчестве дочка Мария не имела к Александру никакого отношения. Якобы там постарался один из адьютантов будущего императора. С другой стороны, о ком сейчас только таких слухов не ходило: тоже самое, например, говорили про нас с Михаилом и вот тут, если уж говорить совсем честно, кое-какие резоны у сплетников были. Павел ростом был откровенно невеликого — меньше 170 сантиметров, и те же Александр с Константином ушли от него совсем не далеко. Я же уже к семи годам уверенно преодолел планку в 130 и было очевидно, что, если ничего не случится, быть мне ростом ближе к двум метрам.

— Ну в целом, я не против, — после короткого размышления резюмировал Александр, — единственное что меня смущает — это размер жалования. Ты его вдвое установил против других гвардейских полков. Не много ли?

— Как бы не мало, — усмехнулся я, — они у меня все до копейки отработают. Я им шампанское жрать и девок по салонам тискать не позволю, будут у меня по двадцать часов в день тренироваться и еще четыре спать. Именно поэтому и хочу только три десятка человек для начала выбрать, что не уверен в способности набрать таких целый полк.

— Ну-ну, — хмыкнул император.

Конечно, сразу создать полноценный полк «нового строя» было хоть и заманчиво, но тут я хотел отработать целый спектр всяких идей, которые можно будет перенести в будущем на всю амию в целом, плюс обзавестись «своей» гвардией, верной лично тебе всегда полезно. Все же Россия — в первую очередь страна не торговая и не крестьянская — правильно на этот счет сказал кто-то из Александров, то ли второй, то ли третий — а военная. И особенно это относится к восемнадцатому и началу девятнадцатого века, когда именно на полях сражений делалась внешняя и внутренняя политика, а верность или неверность полков гвардии не раз определяла личность императора или императрицы на троне. Естественно, в такой обстановке, быть «своим» для армии — дело не то, чтобы полезное, скорее это банальный вопрос выживания.


Разговор, состоявшийся на мой день рождения, имел свое продолжение. Александр хоть устно и разрешил мне формировать свой «опытовый офицерский егерский взвод», однако письменно подтверждать это распоряжение не спешил, а вот с химиком действительно помог. Спустя две недели после того самого празднования дня рождения Воронцов, заглянувший ко мне на урок французского языка — Боже, как же я ненавидел его к тому моменту — сообщил что следующим вечером у меня назначена встреча с искомым химиком.

Я, естественно, затребовал короткую справку о присланном ко мне специалисте: не хватало еще нарваться на паркетного шаркуна, администратора от науки, которому само знакомство с братом государя интереснее предстоящего дела. Семен Романович, уже изучивший мои привычки с улыбкой, протянул мне спрятанную до того за спиной папку с упомянутыми документами, при этом наказав учителю строго следить, чтобы во время урока я на посторонние дела не отвлекался. Очевидно, что без французского я все равно не обойдусь — в это время это основной язык международного общения — поэтому с тяжелым вздохом я отложил папку в сторону и вернулся к отработке правильного звука «r», который мне никак не давался.

— «Итак, что у нас тут», — ближе к вечеру, расплевавшись со всеми занятиями, я наконец смог уделить время действительно важным вещам. — «Василий Михайлович Севергин, 38 лет. Русский — это хорошо, пусть в учебнике по химии будет лишняя русская фамилия. Так образование, это не слишком интересно, минералогия, геология вообще мимо. Ага, вот химия! Угу… Автор статей, усовершенствовал метод добычи селитры… Это хорошо, это прям в тему. Практический опыт… рекомендации… Угу, сплошь положительные, как уж как водится. Ну ладно, вроде человек дельный, а там путь хоть о красоте ногтей беспокоится, посмотрим на него завтра вживую».

— Итак, Василий Михайлович, подскажите пожалуйста, вам рассказали заранее, по какому поводу вас пригласили в Зимний? — Быстро закончив с приветствиями я перешел к сути вопроса.

Севергин чувствовал себя крайне неуютно, это было видно невооруженным взглядом. Ученый явно не привык к таким обстановкам — чайная комната, где я за неимением личного рабочего кабинета, — не считать же за такой учебную комнату — обычно принимал посетителей была обставлена крайне скромно… По меркам императорской резиденции, конечно, и при этом на неокрепшие умы все обилие лепнины, мозаики и позолоты производило шокирующее впечатление.

Было очевидно, что химик совершенно не понимал, зачем его позвали во дворец и почему с ним беседует семилетний ребенок. Василий Михайлович то и дело бросал вопросительный взгляд на стоящего у окна Воронцова, как бы приглашая того принять участие в беседе, однако Семен Романович — мне кажется он искреннее наслаждался каждый раз смущением людей оттого, что им приходится «вести дела» с «неразумным малышом» — на них никак не реагировал, предоставляя академику право общаться с братом государя один на один.

— Нет… Э… Ваше императорское высочество, — с трудом подбирая слова ответил Севергин, — Николай Николаевич не упоминал причины, однако я подумал, что для вашего…

— Просто Николай Павлович, прошу вас, оставим титулования для официальных случаев, — я покачал головой.

— Для вас, возможно, понадобился учитель химии.

— Ну да, ну да, — кивнул я, согласившись, что это версия была наиболее вероятной. — Однако думается мне, что как для брата государя не планирующего в будущем связывать свою жизнь с научными изысканиями, а заниматься в первую очередь административной работой, химию я знаю в достаточном объеме. Я попросил найти опытного химика, имеющего практические представления о непосредственных научных изысканиях по другой причине. Может быть чаю?

— Э… Можно, — перемена темы вновь сбила химика с мысли.

Я слез с кресла — мебель для моего пока еще не слишком высокого роста была предназначена слабо — подошел к двери и, выглянув наружу, кликнул лакея. Такой демократизм в отношении с поддаными одобряли далеко не все даже внутри семьи, однако вот эти все церемонии с помоганием одеться, помыться и подтереть задницу меня бесили сверх всякой меры. Мне было проще сделать два десятка лишних шагов чтобы позвать слуг, чем терпеть их постоянно присутствие в зоне видимости. При этом большинство обитателей Зимнего к крутящимся вокруг лакеям относились примерно, как к предметам мебели, не стесняясь порой при них вести весьма откровенные разговоры… И вообще — не стесняясь.

— Так вот, — вернувшись за стол, продолжил я оборванную мысль. — Сейчас я изложу вам данные, которые у меня есть, а вы, не перебивая, выслушаете и не будете задавать вопросы по поводу источника этой информации, договорились?

— Да, Николай Павлович, — кивнул Севергин.

— Так вот, задача — открыть новый химический элемент, — буквально за несколько минут, ч быстро изложил химику все что знал про йод. Знал, откровенно говоря, не так чтобы очень много. — Может так же иметь фиолетовый цвет при испарении, но это не точно. А спиртовой раствор — желтый, насыщений желтый вплоть до коричневого. Я уже сжег три воза водорослей, однако, что делать дальше с золой представляю с трудом — тут мне и нужен опытный химик-экспериментатор.

— Сжигали с доступом воздуха или без? — Попав в более-менее привычную стихию, начал уточнять химик.

— Просто. На открытом воздухе, — я удивленно пожал плечами.

— Понятно, тогда для начала нужно закупить еще материала — искомое вещество могло улетучиться в процессе горения, нужно попробовать сделать все тоже самое только в закрытой установке, по типу как древесный уголь пережигают.

— Отлично, — заметив, что собеседник мгновенно заинтересовался поставленной задачей, подсуммировал я. — В таком случае вам и карты в руки. Жду от вас план экспериментов и смету по необходимым не это тратам.

Глава 9

— Доброе утро, генерал, я же просил не устраивать всей этой официальщины, я сегодня приехал не как шеф полка, — глядя на ровные линии одетых с иголочки, с блестящими пуговицами и начищенными штыками гвардейцев, произнес я. Генерал Малютин в ответ только широко улыбнулся и приветствовал меня, по уставу.

— Здравия желаю, ваше императорское высочество! — За ним тоже самое единым духом повторили и выведенные встречать меня измайловцы.

— Молодцы, гвардейцы! — Во всю силу напрягая голосовые связки рявкнул я. Меня в полку любили, не как шефа или представителя императорского дома, а как забавного паренька, который всегда очень уважительно общается с собранными в одном месте бородатыми мужиками, повидавшим изрядно всякого дерьма, на своем веку. Ну и конечно за то, что каждый мой приезд сопровождался кое-какими мелкими подарками, делающими жизнь простых солдат немного лучше. Так, например, я, отлично представляя себе всю скудость стандартной армейской — пусть даже гвардейской — пиши, всегда привозил с собой пару-тройку сотен килограмм мяса, так чтобы день-другой бойцы могли есть не пустую похлебку, а густую наваристую кашу. Мелочь скажете вы, и будете правы, а с другой стороны, именно из таких мелочей и формируется цельный образ. Глядишь лет через «-цать» теперешний рядовой, а будущий унтер, когда ему предложат пойти бунтовать против императора, по старой памяти сунет кулак в рожу провокатору и спасет тем самым жизнь мне и моей семье. Так что можно считать это инвестицией на будущее. Выказав благодарность солдатам, я вновь повернулся к генералу, — распускайте людей, зачем их на таком ветру мариновать, да и дождь может начаться в любую секунду.

Распустив солдат, мы вместе с неизменно сопровождающим меня Воронцовым прошли в полковой штаб, где было приятно натоплено. Как обычно свалившаяся неожиданно на Питер осень — на этот раз для разнообразия в самом начале сентября — принесла с собой серость, влажность, ветер и то начинающийся то прекращающийся мелкий противный дождь. Хотелось усесться возле камина, взять в руки чашку глинтвейна — кто б мне его дал — и вообще не показывать нос на улицу, однако именно в конце сентября Александр наконец соизволил письменно подтвердить разрешение на формирование «опытового офицерского егерского взвода», так что воленс-ноленс пришлось устроить забег по частям расквартированным в столице и ее окрестностях, чтобы набрать личный состав. И понятное дело, что начал я с измайловцев, по-другому меня бы просто не поняли. Даже, если никто не согласится отсюда перейти под мое непосредственное управление, все равно «право первой ночи» я должен предложить своим подшефным. Это правда не я сам дотумкал, мне как обычно в таких случаях Семен Романович подсказал, я-то собирался сразу в лейб-гвардейский егерский батальон, сформированный еще доброй памяти Павлом отправиться. Логично же в егерский взвод в первую очередь звать егерей.

Внутри меня ждал горячий самовар и гора пряников: мои кулинарные предпочтения — мой наркотик — это сахар — тут были хорошо известны.

— Итак, Николай Павлович, мне передали, — Малютин скосил глаза на Воронцова, — что вы к нам сегодня по делу, вот только не уточнили по какому.

— Вот ознакомьтесь, — я потянул генералу высочайше утвержденный приказ. — Грабить вас приехал Петр Федорович, каюсь. Хочу предложить вашим офицерам, из тех, кто помоложе, поактивнее, кому в линейном строю фузилеров, пусть даже гвардейских, тесно, поучаствовать в организации «потешного» взвода.

— Стопами великого предка идти собираетесь? — В жидкие усики усмехнулся генерал.

— Ну, головы стрельцам обещаю не рубить, — я вернул командиру измайловцев улыбку.

То ли генерал удовлетворился ответом, то ли решил тему не развивать, однако быстро пробежав по короткому указу, зацепившись глазами за установленный размер жалования, которое изрядно превышало гвардейское, Малютин задал уже вопрос практического характера.

— Так что же вы от меня хотите Николай Павлович? Мешать я вам, все равно не смогу.

— Я хотел бы, что бы вы порекомендовали мне офицеров не так давно выпустившихся из учебных заведений: прапорщиков, подпоручиков возможно, которые бы подходили по озвученным мною параметрам. Дело затевается новое, сложное, на основе этого взвода потом я планирую создать роту, батальон, а Бог даст и полк, и эти офицеры смогут расти в званиях и должностях настолько быстро насколько это вообще возможно. Плюс жалование, как видите остановлено немаленькое.

— Мягко стелите, Николай Павлович, очень уж заманчиво звучит. Как бы не пришлось потом жестко спать. Или я чего-то не понимаю?

— Вы все правильно понимаете, Петр Федорович, отбор будет жесткий и гонять я предполагаю будущих егерей не до седьмого, а до десятого кровавого пота. Никакой вольной жизни, как это принято, уж простите, в гвардейских полках, — Малютин только поморщился — похождения гвардейцев в столице были притчей во языцех, казалось не было такой глупости, которой бы они не совершили бы по пьяни, — пребывание в части шесть дней в неделю с одним выходным. Тренировки по графику с утра и до вечера. Бег по десять верст ежедневно, рукопашный бой, фехтование, стрельба, артиллерийская, медицинская и минная подготовка. Ни минуты свободного времени.

— Ужасы какие вы говорите, — зримо поежился от нарисованной картины генерал. В это время считалось, что хороший офицер должен уметь громко кричать приказы, быть храбрым, ходить в атаку, не кланяясь вражеским пулям и при необходимости отдать жизнь за веру, царя и отечество. Что уж говорить если практику записывания младенцев в полки для набора необходимой выслуги лет, прекратили — и то не до конца — буквально совсем недавно. Опять же спасибо Павлу. А вот все это обучение, науки и прочая ересь, она в лучшем случае артиллеристам нужна, чтобы стрелять метко, остальные вполне и без нее обходились. Ужас и мрак, в общем. — Думаете на такие условия, кто-то позарится?

— Вот и посмотрим, Петр Федорович, вот и посмотрим.


В целом отбор кандидатов получился долгим и крайне утомительным и затянулся на добрых два месяца. Как и предсказывал генерал Малютин из гвардии на мои посулы никто так и не соблазнился. Действительно, зачем менять теплое место с гарантированным практически карьерным ростом и возможностью обзавестись связами на, по сути, кота в мешке, тем более что семилетний ребенок, которого офицеры видели перед, собой никакого политического веса сам по себе не имел и всецело зависел от доброй воли старшего брата. Ну а о переменчивости императора в столице — большой, если уж говорить честно, двухсоттысячной деревне — знали буквально все. Начиная от самых близких друзей и заканчивая последним истопником где-то на окраине Выборгской стороны.

Другое дело офицеры армейских полков, тянущих лямку на ровне с рекрутированными крестьянами и никаких особых перспектив перед собой не видящих. Разве что случится очередная война, и Бог даст, выпадет случай отличиться. Да и то, сложить голову в таких условиях шансов гораздо больше. Жалование откровенно небольшое, жизнь где-нибудь в уездном городе отнюдь не столь разнообразна как в столице, и кроме водки да дешёвых шлюх, других развлечений часто найти вообще невозможно. А то и без шлюх — только водка. Тут уж как в том анекдоте про чукчу, которого принимали в партию и сообщили, что теперь ему нельзя пить, курить, изменять жене, а при случае нужно будет жизнь отдать за неизбежный приход мирового коммунизма. Тот тоже ответил, что, конечно, пожертвует, кому такая жизнь нужна-то?

В общем, к началу октября у меня собралось три сотни кандидатов в будущие егеря в чинах от прапорщика до поручика, из которых нужно было отобрать три десятка самых перспективных.

Для этого я разработал целую систему тестов и проверок, начиная от десятикилометрового бега и заканчивая списком простеньких логических задачек, не требующих особого образования — с ним у армейских офицеров далеко не всегда все было хорошо — а проверяющих исключительно живость ума.

— Я здесь, — общее собрание пришлось организовывать в здании публичного театра в Головкинском доме на Васильевском острове, другого подходящего помещения в Питере банально не нашлось, а устраивать все это дело под открытым небом было банально холодно, — чтобы объяснить вам, почему записываться в отдельный опытовый офицерский егерский взвод — плохая идея!

Для меня на сцене сладили небольшую трибуну, и я перед началом отбора решил обратиться к кандидатам со вступительным словом. Ну и конечно, я не мог не попробовать прием, которым вроде бы Амундсен — или Скотт, не помню уже — завлекали людей присоединиться к своей полярной экспедиции. Если сразу сказать, что будет тяжело, что большинство из них не справится, и вообще все начинание весьма сомнительно, у слушателя сразу возникает внутренний протест и желание доказать обратное.

— Ну а кто останется и успешно пройдет все испытания, получит не только повышенный оклад, рост в званиях соответствующий гвардейским, — гвардейские звания традиционно опережали армейские на две ступени, то есть потенциально прошедший все испытания офицер спустя год-два мог вновь вернуться в армию только уже не подпоручиком а штабс-капитаном, — но и мое личное благоволение.

Последнее же в стране, где вся система была завязана на одного человека — императора — и вовсе исчисления в дензнаках не имело.

Вообще, отвлекаясь немого в сторону от прямой линии повествования, хотелось бы затронуть как раз мои отношения с императором Александром Павловичем, будущим Благословенным. Впрочем, последнее — это не точно, мало ли куда усилено пинаемая мною телега истории умудрится завернуть. Может еще какой-другой эпитет тому правителю подберут.

Так вот исходя из всего вышеизложенного у стороннего наблюдателя могло бы сложиться мнение, что я всем и силами пытался уже в эти годы проложить себе место на императорский трон, заранее готовя трамплин для будущего прыжка. Это с одно стороны действительно так, а с другой — совершенно, как это не парадоксально, наоборот.

Конечно, мне знающему в общем и в целом ключевые точки на линейке Российской истории, очень хотелось бы исправить кое-какие моменты. Например, спасти Москву от сожжения в двенадцатом году. Ведь это не только миллионы рублей, потраченных на восстановление первопрестольной и удар по самолюбию государства, но и десятки навсегда потерянных архитектурных памятников, чью ценность и в деньгах то измерить практически невозможно. Или то же «Слово о полку Игореве», оригинал которого, если мне память не изменяет, погиб в том самом злосчастном пожаре, как оценить эту потерю? И я уж не говорю о сотнях и тысячах жизней простых людей, которые тогда погибли в огне, охватившем древнюю столицу.

Именно для этого, для мелких корректировок истории, мне нужно было влияние, очки которого я всеми силами зарабатывал в глазах Александра, один за другим доводя до ума проекты и пророча всякое-разное направо и налево.

С другой стороны, предложи мне кто-нибудь в тот момент занять императорский трон, я бы без сомнения отказался, даже если бы был уверен с своей способности удержать его в своих руках, что совершенно не очевидно. В эти годы, я был крайне далек от бесконечных придворных интриг, от повседневных забот, от ежедневного ручного управления огромным кораблем, под названием Российская империя. Очевидно, что когда Александр соглашался занять трон, он тоже думал, что сможет мгновенно начать кажущиеся ему необходимыми преобразования и быстро привести страну к если не общему счастью и царству божьему на земле, то к лучшей жизни — точно. И только умостив свой тощий зад на подушечку красного бархата, столь притягательную для слабых умом и мятежных духом, он понял, что любое резкое движение штурвалом грозит либо опрокидыванием судна, либо, как это было с Павлом, сменой капитана.

Я же в это время был как бы в таком себе стеклянном аквариуме, в хорошем смысле этого слова. С одной стороны меня практически не ограничивали в созидательной деятельности, не позволяя только лезть в принципиальные политические вопросы — хотя и там мне было что сказать — и с другой — полностью ограждали меня от внешних влияний, от интриг, от обычной для двора лести, зависти и прочего дерьма. Заставь меня, к примеру, сесть на трон и нырнуть с это болото с головой, я был совершенно не уверен, что мне удастся оттуда выплыть. Скорее наоборот: уверен, что не удастся.

Что же касается — возвращаясь к прерванному рассказу — отбора кандидатов в будущий «спецназ», то мы начали с бега. Логично — егеря, они по пересеченной местности должны передвигаться в первую очередь, как не бег проверять первым? Волка, как говорится, ноги кормят.

Оказалось, что с одной стороны способные к долгим маршам офицеры, передвигаться бегом совершенно не привыкли, и даже, с какой стороны не посмотри, детские десять верст, преодолели не все и далеко не за рекордное время.

— Ничего, научим, — пожал плечами я, глядя на здоровенную таблицу, в которую вносились результаты каждого из кандидатов. — Ну или отсеем, тоже не плохо, глядишь чему-нибудь, да и научатся по дорге, а потом вернувшись в полки научат своих бойцов.

Всех кандидатов на время отбора перевели жить с свежепостроенные — вернее еще, по сути, находящиеся в процессе постройки — казармы, предназначавшиеся в будущем как раз измайловскому полку. Посреди этого строительного бедлама по моему приказанию была построенная простенькая полоса препятствий: стенка, доска через яму, канаты, змейка и прочие «веселые» снаряды, по которым найденные для меня Воронцовым инструктора гоняли, сменяя друг друга толпу студентов.

— Николай Павлович, — глядя на то, как еле волочащие ноги офицеры, плетутся уже по темноте обратно в казармы, где их еще ожидала двухчасовая лекция по минному делу, — вам не кажется, что вы перебарщиваете? Что такими темпами очень скоро у вас вообще не останется личного состава?

— Семен Романович, так именно этого я и добиваюсь, — я от эмоций аж всплеснул руками. — Три сотни армейских офицеров, набежавших на потенциально тепленькое местечко! Вы правда думаете, что мне позволят так долго отрывать их от своих полков? Это же как бы не четверть всех ротных офицеров из войск, расквартированных вокруг столицы. Мне наоборот нужно как можно быстрее отделить зерна от плевел, тех кого сюда занесло совершенно случайно, от тех, кто готов идти до конца.

— И каковы успехи? В численном выражении?

— В первый день как я уже говорил собралось три сотни молодых офицеров. Сразу после моей вступительной речи «отсеялся» двадцать один человек. После первого дня, когда мы подняли кандидатов еще до рассвета и гоняли — бег, фехтование, стрельба, перемежаемые классами — четырнадцать часов подряд, ушли еще четыре десятка. Дальше уже поменьше, — я довольно улыбнулся, — однако до десятка человек в день не выдерживают. Это еще что, вот когда все слабенькие сами уйдут, и мы начнем выбраковывать неликвид по физическим и умственным показателям, вот тогда жара пойдет!

Воронцов, глядя на мой энтузиазм, только покачал головой. Он такого издевательства над людьми совершенно не одобрял, однако монаршая воля дозволила мне проведение изысканий над людьми, а значит он, как верный поданный, мог только принять к сведению и подчиниться.

— «Это еще что», — самодовольно, усмехнулся я, глядя на кислую физиономию воспитателя, — «это вы еще форму не видели, которую я заказал для своих егерей, вот уж будет для вас, привыкших ко всем этим галунам и аксельбантам, шок. Зато просто, дешево и удобно, а для парадов можно и отдельный комплект пошить».

Карета, в которой мы с Воронцовым уезжали в сторону Зимнего, плавно покачивалась на рессорах, навевая тягучую дрему, мысли о новых проектах тянулись вязко как патока, и вскоре я, сморенный непрекращающимся мелким дождем и долгим нахождением на свежем воздухе, окончательно провалился в сон.

А на следующий день, курьер привез из Германии сообщение, что моя восемнадцатилетняя сестра Елена Павловна скончалась парой недель раньше от неизвестной болезни, оставив после себя безутешного мужа и двух маленьких детей.

Глава 10

Сказать, что Александр был не в себе — не сказать ничего. Он метался по кабинету от стены к стене, преодолев за последний десяток минут расстояние в десяток метров раз тридцать. Я молча сидел в кресле и наблюдал за молодым человеком, испытывая при этом легкую тревогу. Помнится, в исторической литературе писали, что Александр был мнителен без меры, то обращаясь к религии, то впадая в откровенный мистицизм. А тут я ему дал неоспоримое — во всяком случае со стороны могло так показаться — подтверждение его духовным поискам, выдав пророчество, которое ко всему прочему еще и начало исполняться.

Ну не знал, я не знал, что Елена и Александра умрут так рано и так «удачно» после моих слов. Я до попадания сюда вообще про них не помнил, как и про остальных, детей Павла кроме старших сыновей как непосредственных участников исторических событий! Так и в самом дела можно поверить, что Александр своими действиями навлек беду на весь род, что совсем выходило за рамки моего материалистического взгляда на природу вещей.

— Чего ты молчишь?! — Император остановился и уставился на меня безумными глазами. Да, кажется, я действительно тогда переборщил, не уверен, что оно того стоило. — Отвечай!

— Что вы хотите от меня услышать, ваше величество? — Максимально спокойно спросил я, косясь на дверь кабинета. Мы с братом тут были только вдвоем и признаюсь, мне сильно не хватало молчаливой поддержки за спиной Воронцова, который присутствовал почти на всех моих «переговорах» с взрослыми. Надеюсь, если Александр сорвется с нарезов и бросится меня убивать — мало ли что у него в голове щелкнет — меня успеют спасти. Впрочем, это вряд ли. Вряд ли под дверью императорского кабинета ошивается много людей.

— Откуда ты узнал про смерть Елены?! А до этого Саши?!

— Я не знал, разве я тебе это говорил?

— Но ты же тогда, в марте первого года, сам сказал о том, что над родом теперь висит проклятье.

— Да, — еще раз чертыхнувшись за свою излишнюю инициативность, кивнул я, — это я говорил. Но предсказывать смерти членов нашей семьи я не могу, если ты это имеешь ввиду.

— «Опять соврал», — мысленной усмехнулся я, — «сроки жизни самого Александра, я помню очень хорошо, помню, что его жена пережила императора всего на год или два, помню что Константин был генерал-губернатором Польши во время восстания в начале тридцатых и что мамА еще лет пятнадцать протянет не меньше, но на этом, пожалуй, что и все».

В слух я конечно же этого не сказал, я же не самоубийца.

— Откуда ты это все берешь? — После еще одного короткого забега по кабинету задал новый вопрос Александр.

— Что все? — Опять включил дурочку я.

— Все! — Истерично выкрикнул император, — эти твои предложения в медицине, награду для солдат придумал, войска нового строя начал устраивать! Вот!

Александр подскочил к столу, дернул ящик стола и вытащил оттуда пузырек непрозрачного стекла, похожий на те, в которых аптекари свои порошки клиентам отпускают.

— Что это?

— Йод твой! Мне Севрегин передал третьего дня. Действительно открыл новый химический элемент, до того неизвестный науке. Сжигая морские водоросли! Кто бы мог подумать!

— Ух ты! — Обрадовался я, — это же прекрасно! Нужно срочно наладить его производство, делать спиртовой раствор и использовать! Хотя бы тому же Нестору Максимовичу отдать, он точно найдет этой штуке применение.

— Вот-вот, — Александр перестав метаться по кабинету тяжело опустился в кресло. — Откуда ты знал, что в водорослях содержится этот твой «йод» и как его можно использовать?

— Почему, ты решил, что я все знаю наперед? Это не так. Награды, согласись, для нижних чинов учредить нужно было, тем более что они уже есть у наших европейских соседей. Что касается большого доклада по демографии, то Семен Романович свидетель, я несколько месяцев над ним трудился. Ничего не берется само, я каждый раз много работаю, читаю книги, разговариваю с опытными специалистами!

— Ну да, а йод? А медицинские знания? Тоже в книге прочитал?! Покажи мне эту книгу, из которой ты это черпаешь, очень мне хочется тоже припасть к источнику чистого незамутненного знания!

— Просто, — я сделал самое невинное выражение лица из всех имеющихся в моем арсенале, ну просто маленький ангелочек! — Просто иногда я знаю, чем закончится то или иное дело и как нужно поступить, чтобы получилось… Правильно. Это приходит ко мне, когда я молюсь в церкви.

— И как часто с тобой такое случается?

— Иногда, — я вновь неопределенно пожал плечами. Не смотря на все произошедшее воспринимать меня как взрослого, как условно равного себе император не мог, и я беззастенчиво этим пользовался. Будь мне не семь, а тридцать семь, спрашивали бы меня, вероятно совсем по-другому не глядя на родственные связи и мнение остальной семьи. А так — что возьмешь с маленького ребенка, удобная, черт побери, позиция. — Редко… По-разному бывает.

Я сделал вид, что окончательно запутался в словах и смущенно замолчал. Это был как раз тот случай, когда любое слово могло быть обращено против меня, и лучше жевать чем говорить.

— И что ты… Видишь?

— Я не вижу… Просто знаю… Иногда…

— Например?

— Например, мне навеяло что в морских водорослях может содержаться новый полезный элемент, — я на секунду замолчал, пытаясь понять, как мне соскочить с опасной темы, после чего сам пошел в словесное наступление. — Все что мне… Спускается свыше, я тут же тебе передаю, что ты еще от меня хочешь? Я не всеведущ, не господь Бог и даже не новый пророк! А то что я тебе реформу орфографии предложил, так для этого никакими высшими знаниями обладать не нужно!

Император, кажется, совсем прибитый к спинке кресла моим криком, растекся в нем и некоторое время сидел без движения тупо глядя в стену перед собой, после чего вдруг подобрался и уже осмысленно посмотрев мне в глаза произнес, — значит так, с сегодняшнего дня будем делать по-другому. Ни с кем, вообще ни с кем, о своих озарениях разговаривать не будешь. Рядом с тобой при любом выезде из Зимнего будет находится Воронцов и четверка гвардейцев. Все интересные мысли будешь излагать письменно и передавать мне курьером или лично. Понятно?

— Понятно, — я тяжело вздохнул, кажется моей свободе приходил конец. — Чего уж тут непонятного.

— Дальше, — Александр задумчиво постучал пальцами по столешнице, — первый этап твоей задумки с родильным госпиталем спустя почти год его существования можно признать успешным. Соответственно можно переходить ко второму — к обучению персонала для госпиталей других российских городов.

— Да, я как раз хотел… — начал было я.

— Вот письменно все свои предложения и изложишь.

— А как же мой егерский взвод?

— А что с ним? Играйся, я не против, до смерти только господ офицеров не загоняй. Посмотрим, что из твоей задумки получится.


В общем, следующие месяцы стали для меня крайне сложными в первую очередь в психологическом плане. Стенки прозрачной клетки вокруг меня буквально на глазах стали толще, выпускать из Зимнего меня начали — по личному распоряжению императора — только под натуральным конвоем из десятка бойцов. Сначала это были измайловцы, однако мои подшефные они все же являлись пехотным полком и в качестве конвоя не годились, потому вскоре были заменены на специально отобранных для этого дела солдат конного гвардейского полка. И это при том, что сам Александр личную охрану часто-густо вообще игнорировал — непростительная легкомысленность на мой взгляд, впрочем, я-то знал будущее — и порой выходил гулять в город совершенно без какой-либо охраны. Получается, что меня охраняли куда более строго чем императора, и естественно это изрядно давило мне на психику.

Во-вторых, у меня появился штатный секретарь и пара посыльных. И вообще меня, я так понял опять же по инициативе брата, очень аккуратно отрезали от всех практических действий, оставив только генерацию идей и дистанционный контроль. Единственное место, куда меня стали стабильно выпускать — это на службы в Петропавловский собор внутри одноименной крепости. Такой вот ироничный выверт от самой жизни — не веришь, будешь посещать церковь чаще.

На деле выглядело это так: придумал что-то напиши, передай кому надо, там сделают и отчитаются. Тоже в письменном виде. А сам ходить куда-то, кем-то руководить, что объяснять лично — ни-ни. Постепенно пришло понимание, что Александр боится не столько «за меня», сколько «меня», боится, чтобы я где-нибудь чего-то не ляпнул лишнего и не подставил таким образом весь императорский дом и лично императора. С одной стороны осуждать его за такую осторожность сложно, с другой — мне-то от этого было не легче.

Формирование опытного егерского взвода закончилось к новому году. Уже к середине ноября отсеялись все, кто посчитал это начинание слишком сложным или бесперспективным для себя, — «в деле» осталось семьдесят девять кандидатов из первоначальных трех сотен — и дальше пришлось заниматься выбраковкой уже самостоятельно. Так, например четырнадцать человек отсеяли по итогу трехсоткилометрового марша по маршруту Петербург — Великий Новгород — Петербург, с которым, чтобы получить зачет нужно было справиться за пять дней. Получилось это не у всех.

Дальше были тесты по общефизической подготовке, стрельбе и фехтованию. Постепенно количество претендентов уменьшалось, пока в двадцатых числах декабря — как раз перед Рождеством, что я счел добрым предзнаменованием — я не получил заветное число тридцать четыре. Три отделения по десять человек, с командирами отделений и командир взвода.

После новогодних праздников уже постоянному составу офицерской части выдали новую форму и принялись учить еще более активно. Я хотел в своих подопечных впихнуть как можно больше полезных в будущем знаний, поскольку общее их образование откровенно хромало на обе ноги.

При всем этом мое непосредственное участие в процессе было сведено к минимуму. Так, например, я высказал пожелание, чтобы егерям дали кое-какие основы рукопашного боя: предложение передали по инстанции, бюрократический механизм крутанулся и откуда-то возникла пара донских казаков, видимо неплохо смыслящих в соответствующей области. Тоже самое было когда я возжелал дать бедующим офицерам егерского полка кое-какие полезные, как мне показалось знания в медицине. Тут был вызван Нестор Максимович и несколько его врачей, уже год трудящихся под руководством светила российского акушерства и офицерам был прочитан курс лекций о первой помощи при ранениях, о самых распространённых в войсках болезнях и о мерах, которые необходимо принимать для сохранения здоровья своего и подчиненных солдат. О важности чистоты, кипячения воды и мытья рук с мылом.

Кстати, о медицине. Как-то так неожиданно получилось, что именно это направление стало основным в моей «работе» зимой-весной 1804 года. Для начала я предложил учредить отдельное министерство здравоохранения, поскольку резоны вхождения медицинской коллегии, учрежденной еще при Екатерине, в структуру министерства внутренних дел мне казались крайне сомнительными. Это решение, однако, по заведенной у нас традиции ничего не делать быстро, зависло на неопределенный срок.

Втором делом — по счету, а не по важности — стало составление доклада об английском опыте вакцинации с использованием коровьей оспы. Естественно, в двадцать первом веке я знал о единственной болезни, уносящей ранее тысячи и десятки тысяч жизней, которую человечеству удалось искоренить полностью. Вот только когда именно были проведены первые опыты с использованием коровьей оспы я точно не помнил: где-то на рубеже восемнадцатого и девятнадцатого веков.

Однако, если знаешь, что искать, и даже — где искать, найти искомое оказалось не так сложно. Оказалось, что Дженнер уже не только провел свой первый эксперимент в этой области — это случилось в год моего рождения, — но даже успел накопить кое-какой опыт в этом направлении.

Узнав об этом, я тут же написал Александру о срочнейшей необходимости вводить поголовную вакцинацию в России. Понятно, что ближайшие годи ни ста ни даже семидесяти процентов населения мы охватить не сможем — банально врачей у нас столько нет — однако двигаться в этом направлении просто обязаны.

— «Лучшим примером тут была смерть Петра 2. Если уж даже императоры умирают от этой хвори, то естественно, наша Богом посланная», — ссылка на Бога никогда лишней не будет в таком деле. Я старательно орудовал гусиным пером, выводя строчки на листе очередного доклада императору — «обязанность, искоренять ее всеми доступными способами».

— Твою мать! — Выругался я, посадив на документ кляксу. Писать перьями, да еще и по местной бумаге, на поверхности которой местами попадались ощутимые включения недостаточно качественно перемолотого сырья, было настоящей мукой. — А ладно, хрен с ним, там перепишут…


В таком режиме ограничения свободы прошел весь 1804 год. Сначала — первые полгода — я жутко бесился от нехватки впечатлений и информации, а потом как-то привык смотреть на мир сквозь сухие строчки отчетов.

Все мои попытки как-то вырваться из этой клетки полностью провалились: Александр оставался глух к моим просьбам и на все жалобы отвечал только, что я еще слишком мал для осознания всей ситуации и классическое: «вырастешь сам поймешь». Самое грустное, что и винить мне было, по сути, некого, сам загнал себя в такое положение неумением сдерживать свои эмоции. Вот что стоило придержать свои прогрессорские порывы до того момента, когда Николаю предоставят большую самостоятельность и мои действия не будут столь уж вопиюще заметны на фоне других детей.

Единственным светлым моментом в тот абсолютно серый подстать традиционной питерской погоде стал выход монографии Василия Михайловича Севергина, посвященной открытию нового химического элемента и основным его свойствам, экспериментально определенным автором работы. Мое имя, естественно, в работе не упоминалось, что с одной стороны было немного обидно, а с другой абсолютно естественно. Было бы странно привлекать внимание всего научного мира ко мне в тот момент, когда Александр всеми силами меня пытался спрятать.

Что же касается уже начатых проектов, то они даже без меня — как это не печально осознавать — постепенно продвигались вперед. Еще в конце осени 1803 года на обучение в госпитальное училище был набран первый курс будущих акушерок. Вот только полу они были самого что ни на есть мужского. Идею привлечения к организации народного здравоохранения молодых девушек мне полностью, совершеннейше зарезали, мотивировав это тем, что невместно молодых девиц привлекать к бабичьему делу. Мол не может женщина работать одна без мужского пригляда, в серьез ее никто воспринимать не будет, да и кто их тогда замуж возьмет? Что сказать… Дикие времена, патриархальные взгляды, почему-то считается что буквально любое появление молодой неженатой девушки мгновенно ведет к разврату и попранию общественной морали.

А ведь я планировал на этой же базе впоследствии готовить медсестер и санитарок для нужд армии, чтобы любая рана на поле боя не означала смерть или ампутацию, как это происходит сейчас. Однако простив системы, даже такой ущербной не попрёшь. Впрочем, может быть местным действительно виднее

Мой экспериментальный взвод спустя год наконец вышел на те показатели, которых я от молодых офицеров и хотел добиться. За это время «курсанты», как я их мысленно называл, приобрели физические кондиции, для этого времени считавшиеся ранее просто немыслимы. Они бегали по лесу как лоси, нагруженные здоровенными рюкзаками, отлично стреляли — егерей я вооружил штуцерами, посчитав что меткость и дальность стрельбы для них важнее чем скорострельность — прилично научились фехтовать и драться без оружия. А уж сколько всяких полезных знаний в них впихнули за этот год и вовсе не счесть. Но самое главное даже не это. За год была более-менее отработана методология подготовки будущих егерей и это значит, что можно было переходить ко второму этапу.

Теперь каждый из оставшихся во взводе офицеров — за год по состоянию здоровья или по собственному желаю сошли с дистанции еще шесть человек — должен был найти себе пять будущих подчиненных. Да, экспериментальный взвод с благословления императора разворачивали в экспериментальную роту, численность которой должна была составить почти две сотни штыков. Предполагалось, что к тридцати офицерам добавятся полторы сотни сержантов и унтеров, а потом — если Бог даст и все пройдет гладко — еще через год три-четыре сотни рядовых и капралов, что уже даст полноценный легкопехотный батальон. Впрочем, до этого нужно было еще дожить.

Интрелюдия 2

Что бы там кто не говорил, но императорская семья — это тоже люди, и соответственно ничего человеческого им не чуждо. В конце декабря в Зимний дворец, так же, как и во многие другие дома России и прочих христианских стран, пришел рождественский дух. Настроения дополнительно добавляла природа, расщедрившаяся в кой это веки на отличную зимнюю погоду. Температура на улице несколько дней подряд держалась в районе комфортных минус пяти по цельсию, ночью выпал снег, а утром нависшие над городом серые тучи неожиданно растянуло и на радость людям на небе выглянуло солнце, вид которого жители Петербурга, казалось, уже давно позабыли.

Этим утром император вместе со своей женой проводили время за чаем и чтением. Редкий случай семейной идиллии, если вспомнить про тяжелые взаимоотношения в венценосной чете, объяснялся очень просто. На прошлой неделе Александр в очередной раз поссорился со своей «официальной» любовницей Марией Антоновной Нарышкиной, заподозрив ту в неверности. Учитывая, что Нарышкина состояла в официальном браке — собственно Нарышкина — это фамилия мужа, в девичестве женщина носила фамилию Святополк-Четвертинская — обвинения эти на взгляд постороннего человека выглядели весьма экстравагантно.

Вообще Мария Антоновна была женщиной крайне интересной. Она была признанным эталоном красоты в Петербургском высшем свете, Кутузов в своей переписке называл ее ангелом, Державин посвящал стихи, а сколько воздыхателей так и остались тайными, понимая, что соревноваться в любовных делах с императором — дело неблагодарное, наверное и посчитать невозможно. Причем, если в первые годы их связи Александр ревниво оберегал свой «пост» подле прекрасной дамы, то впоследствии он стал куда более снисходительными. Говорят, однажды он поймал Нарышкину на — а может и под, кто знает — своем адьютанте Ожаровском, однако особого значения этому не придал, типа дело-то житейское. Вроде как из трех доживших до взрослых лет детей Марии Антоновны Александр неофициально признавал отцовство двух — Эммануила и Софии — выделив мужу любовницы пособие в триста тысяч рублей и наказав тратить его именно на них. Все-таки начало девятнадцатого века было интересным временем.

Так вот в то утро венценосная чета в молчаливой идиллии наслаждались чаем, когда в их покои крича, смесь и толкаясь влетела толпа детей, среди которых была Анна, Михаил их друзья по играм Эдуард и Юлия Адлерберг, и что Александра впечатлило больше всего — Николай. За всесокрушающей толпой детей пытались угнаться воспитатели, однако расшалившиеся подростки — старшей было девять, а младшему — шесть — на крики взрослых не обращали никакого внимания.

— Саша, — обращаясь к императору на бегу крикнула девятилетняя Анна, — мы идем кататься с горки. Там на набережной нам насыпали горку, пошли с нами!

Император на это предложение только усмехнулся. Идея пойти съехать пару раз на деревянных салазках с горки, звучала весьма заманчиво, вот только одеваться и уходить далеко от камина, пышущего теплом, было откровенно лень.

Неожиданно, вымахавший к своим восьми с половиной годам уже под метр сорок, Николай остановился, по-детски забрался с ногами на стул и принялся декламировать, закрыв глаза и придерживаясь за спинку чтобы не упасть.

— Мороз и Солнце — день чудесный,

Еще ты дремлешь друг прелестный,

Пора, красавица, проснись,

Открой сомкнутый негой взор,

На встречу северной Авроре,

Звездою севера явись.

Вечор ты помнишь, вьюга злилась,

На мутном небе мгла носилась,

Луна как бледное пятно на небе мрачная желтела,

И ты печальна сидела…

Посреди стихотворения великий князь открыл глаза и как-то так получилось, что взгляд его упал на Елизавету Алексеевну, с которой еще со времен открытия родильного дома у него сложились теплые, можно даже сказать дружественные отношения. Выглядело это так, как будто мальчик посвящает стихи именно ей.

— А нынче — погляди в окно,

Под голубыми небесами,

Великолепными коврами

Блестя на Солнце, снег лежит,

Прозрачный лес один чернеет,

И ель сквозь иней зеленеет,

И речка подо льдом блестит.

Взоры присутствующих совершенно невольно обратились в сторону окна. Леса там не было, зато белых снежных ковров — сколько угодно, да и Нева действительно блестела на Солнце, скованная льдом.

— Вся комната янтарным блеском

Озарена. Веселым треском

Трещит натопленная печь,

Приятно думать у лежанки,

Но знаешь не велеть ли в санки,

Кобылку бурую запречь.

Печи к комнате понятное дело не было, но зато имелся камин, который действительно очень уютно потрескивал. Николай повернул голову к Александру и продолжил.

— Скользя по утреннему снегу,

Друг милый, предадимся бегу,

Нетерпеливого коня.

И навестим поля пустые,

Леса недавно столь густые,

И берег милый для меня…

По окончании стихотворения великий князь картинно раскланялся, с улыбкой принимая бурные овации зрителей, после чего спрыгнул на пол и подняв вверх кулак прокричал:

— Вперед! Кататься с горки, — и вся малышня, вновь загалдев бросилась на выход.

— Ну просто татаро-монгольский набег, — усмехнувшись пробормотал Александр, императрица, со слегка зарумянившимися щеками — не так часто ей посвящают стихи — только кивнула. — Набежали, пограбили и усвистали за горизонт.

Пограбили — это он конечно немного преувеличил: несколько пряников, испарившихся вместе с детьми, на полноценный грабёж явно не тянули.

— Ваше императорское величество, — в дверях появился растрепанный Воронцов. — Прошу простить за этот набег, дети совершенно расшалились, мы буквально не смогли их поймать.

— Ничего Семен Романович, все нормально, — успокаивающе кивнул император, — это же дети — бывает. Что составлять информационные сводки и подбирать специалистов оказалось проще чем уследить за бандой малолетних головорезов. Может чаю? У нас еще есть немного пряников, благо не часть сладкого нам великодушно оставили.

— Прошу простить, однако я должен присматривать за подопечными. Ваши величества, — Воронцов кивнул и побежал догонять далеко уже убежавшую группу детей.

Александр кивком отпустил графа, несколько минут еще посидел в кресле, после чего встал и подошел к окну. Там внизу на набережной Невы под присмотром десятка взрослых — воспитатели плюс охранники Николая — во всю резвились дети. Специально для них был насыпана большая, в два человеческих роста горка, которая начиналась сверху и спускалась вниз на лед реки. Вооруженные деревянными санками, дети со смехом и визгом съезжали с горки с удовольствием барахтаясь в свежем пушистом снегу.

— Как тебе неожиданные поэтические таланты Ники? — Спросил император не оборачиваясь.

— Прекрасно, настоящий талант! — Тут же отозвалась Елизавета Алексеевна, — обязательно нужно будет записать, а потом издать в дворцовом листке. Великолепный слог, а как подобраны эпитеты и главное — как в тему!

— Действительно, — согласился император, — а так бросишь взгляд и кажется, что обычный ребенок, ничем от других не отличается.

— Обычный, — рефреном отозвалась женщина, — только очень талантливый.

— Это да, этого не отнять, — очень тихо пробормотал Александр. Сколько он еще сможет продержать брата практически под домашним арестом? Когда тот взбунтуется? Не было ли сегодняшнее представление завуалированным предложением к переговорам? От этого с виду обычного восьмилетнего мальчугана можно было ожидать чего угодно.


З.Ы. А все! Все что было написано заранее — выложил. Теперь по главе в день-два.

З.З.Ы. Напоминаю, что ускорить написание книги могут ваши лайки, подписки, комментарии и вот это вот все.

Глава 11

То, что в 1804 году не началась очередная война с Наполеоном меня изрядно озадачило. То ли я где-то уже успел поменять историю, то ли напутал по срокам. Впрочем, уже весной 1805 международная обстановка стала отчетливо накалятся. Корсиканец собрал в булонском лагере на берегу Ла-Манша уже 50000 штыков и не хватало только флота — как транспортного, так и военного, — что бы одним рывком перепрыгнуть канал и принести англичанам огонь раздуваемой ими континентальной войны поближе к собственному дому.

Еще с конца прошлого года в Петербурге оживились дипломаты и не нужно было быть гением, чтобы понять всю подноготную ситуации. Бритты, всерьез обеспокоившись за свою пятую точку, спешили создать очередной антинаполеоновский союз, чтобы закидать корсиканца пушечным мясом. Иностранным естественно.

При этом с начала 1804 года Россия уже находилась в состоянии войны с Персией и где-то там на юге русские войска сражались, как это не иронично для попаданца из будущего, за Грузинское царство, которое несколько лет назад еще вроде бы Павел принял под руку Российских императоров. Впрочем, нужно признать, что далекая периферийная война никак на жизнь в столице не влияла.

Именно в этой ситуации я первый раз в жизни попробовал активно повлиять на международную политику Российской империи и не допустить ее вступления в безнадежную — хорошо обладать послезнанием — войну. В своих силах что-то реально изменить я сильно сомневался, однако поговорить, очень аккуратно с императором, наедине, так чтобы мои геополитические — тут и слова-то такого еще нет — выкладки никто посторонний не услышал, мне казалось, что я обязан.

— Заходи, Ники, — император как обычно сидел за большим письменным столом, стоящим у окна, и внимательно изучал какой-то документ. Я молча зашел внутрь, обернулся и движением руки отослал стоящего тут же лакея. Тот, мгновенно уловив, что от него хотят, — я всегда удивлялся этой способности местной прислуги понимать хозяев без слов, буквально с полувзгляда — кивнул и, покинув свой пост, вышел из гостиной, соседствующей с рабочим кабинетом Александра. Как я уже упоминал, планировки в этих дворцах были те еще. — Садись. Мне передали твою записку, о чем ты хотел поговорить?

Последнее время мы с братом встречались не часто. Я осторожничал, боясь как-то прогрессорствовать или выдавать пророчества, потому что опасался, что следующий раз меня вообще могут запереть в покоях и не выпускать ближайшие лет десять, до наступления совершеннолетия, например. А оно тут в шестнадцать. Потом неожиданно для себя обнаружив, на новогодние праздники, что такая привычная сладость как шоколад в виде плиток и конфет тут напрочь отсутствует, и доступен — ну как доступен, доступен только избранным ввиду немалой цены — только жидкий вариант этого лакомства, я на два месяца погрузился в кулинарные эксперименты, благо на кухне Зимнего Дворца было все для этого необходимое.

Оказалось, что приготовить привычный, самый обычный для человека будущего шоколад не так-то легко. Сам рецепт прост — какао-масло плюс какао порошок, остальное можно добавлять по вкусу. Собственно, можно даже без какао-порошка обойтись и получится белый шоколад, однако именно в главном ингредиенте лакомства и оказался самый затык. Добывать масло из какао бобов никто из местных не пробовал. Ну или пробовал и у него не получилось, такое тоже возможно. В итоге, у меня ушел целый месяц — благо я знал, что это технически возможно иначе бы три раза плюнул на все — чтобы отработать технологию и потом еще несколько недель на окончательное составление рецептуры. Казалось бы — что проще, однако у меня ушло в мусорку несколько килограмм сырья — не дешёвого на секундочку — просто пока я не вспомнил, что шоколад нужно топить на водяной бане и после этого дело пошло.

Ко дню коронации Александра, который тут считается праздником, 12 марта, я, хорошенько подготовившись, выкатил в качестве подарка целый стол с различными шоколадными конфетами. Черный шоколад, молочный, с орехами, с изюмом и даже с кусочками печенья — в общем на любой вкус.

Без ложной скромности скажу, что «русский шоколад», как я назвал этот десерт в высшем обществе Петербурга произвёл настоящий фурор. Местные, даже те, кто принадлежал или как минимум причислял себя к элите, всякими новинками, в том числе кулинарными были не избалованы, ну а лучшей рекламы, чем с удовольствием поедающий шоколад император, в этом времени и придумать невозможно.

Ну и конечно, как человек из насквозь капиталистического будущего, я решил это свое изобретение монетизировать. Заработать, так сказать, некоторое количество дензнаков, которые в будущем мне совершенно точно пригодятся.

Для этого я попросил пригасить во дворец самых модных в тот момент в Питере кондитеров — господ Вольфа и Беранже, недавно переехавших в Россию из Швейцарии, чье заведение находилось в само центре в доме номер 18 по Невскому проспекту. Хорошо иметь такой мощный административный ресурс — кто б отказал, когда его просят в императорский дворец приехать.

Переговоры на долго не затянулись, мне достаточно было зайти в комнату и спросить.

— Господа, вы хотите стать очень богатыми людьми? — И мои собеседники тут же поплыли, как тот же шоколад в горячих женских ручках.

В общем, мы договорились, что учреждаем новую кондитерскую компанию, в которую я вкладываю рецепт твердого шоколада и монопольное право его производства и продажи на территории империи, а также десять тысяч рублей, а они — свой опыт, время и связи в индустрии. Уговаривать никого не пришлось: естественно до профессионалов уже докатились слухи о новом лакомстве, и они сами готовы были продать за него душу. Таким образом в апреле 1805 года родилась компания «Русский шоколад», которая достаточно быстро завоевала солидный кусок рынка сладостей сначала в Питере, потом в Москве, открыла 1808 году свою фабрику, а в десятых годах вышла на международный рынок. Мне в этой компании принадлежали скромные шестьдесят процентов.

Отдельного рассказа стоит история о том, как я эти десть тысяч для вложения в дело добывал. Как я уже упоминал, содержание великого князя составляло на тот момент 50000 рублей в год. Огромные деньги, если вдуматься. Например, зарплата более-менее квалифицированного рабочего составляла 30–40 рублей в месяц. Военные получали чуть больше. Пуд муки стоил 20–30 копеек в зависимости от качества и времени года и так далее. Из озвученной суммы правда вычиталось мое содержании — стол, одежда, зарплата слугам, траты на благотворительность и прочее — но было очевидно, что «полтинник» год я не трачу никак.

После долгих расспросов оказалось, что есть некий фонд — а там уже к этому времени больше двухсот тысяч накопилось, — куда уходят остатки денег, и к которому я получу доступ только по совершеннолетию. Попытки убедить сначала Воронцова, а потом и брата в разумности и обоснованности такой траты — вернее вложения, — подкрепленные выкладками и цифрами бизнес-плана, полностью провалились. Высшее дворянство империи, эта, мать ее, белая кость и голубая кровь, считало участие в торговом бизнесе — делом недостойным. В крайнем случае зерно можно было продавать выращенное у себя в поместье. Запретить мне это делать они вроде, как и не могли, но и способствовать отказывались напрочь. Мрак и ужас.

Спасла ситуацию совершенно неожиданно Елизавета Алексеевна — жена Александра, которая, узнав о моих затруднениях, с легкостью предложила мне ссудить «десятку» до совершеннолетия, благо для императорской супруги сума была вполне подъемная. Узнав об этом, император, скрипя зубами — бог знает, о чем он потом выговаривал жене тет-а-тет — приказал выдать мне мои же десять тысяч, и занимать в итоге у невестки не понадобилось.

Так что занятый своим «сладким» проектом, более серьезные государственные дела я напрочь игнорировал. Демонстративно — мол закрыли меня в клетке, ну и крутитесь тогда без моих подсказок. Впрочем, если быть честным, на мне свет клином не сошелся, это я тоже понимал отлично. Так зимой 1805 года было создано, вернее выделено из Министерства внутренних дел, Министерство общественного здоровья, в ведение которого был отдан надзор за госпиталями, обучение медицинского персонала, борьба с эпидемиями и прочее. Министром, что меня особенно порадовало, назначили моего давнего знакомого Амбоидика-Максимовича, а это означало взятие государством глобального курса на внедрение опробованных в нашем родильном госпитале новинок. Ну как нашем? Меня уже от этого дела давно отставили, и даже краткие отчеты присылать перестали. Ну ладно, как говорится — делай доброе дело и бросай его в воду. Вот и медицинское направление в глобальном плане ушло от меня в свободное плавание. Опять же за будущую вакцинацию я был спокоен, Нестор Максимович, если его конечно российские бюрократы не сожрут, обязательно это полезное дело доведет воплощения в жизнь. Ну а если нет, придется этим потом самому заняться, без борьбы с оспой мы все равно не обойдемся.

— Хотел спросить, ты уже договорился с англичанами или еще нет?

Александр посмотрел на меня долгим взглядом как бы пытаясь просветить насквозь и понять наконец, кто перед ним находится. Когда пауза стала уже неприличной, император ответил вопросом на вопрос.

— Откуда ты знаешь?

— У меня есть глаза, есть уши и есть мозг, чтобы всем эти богатством пользоваться, — попытался ответить я уклончиво, однако вопросительно поднятая вверх монаршая бровь намекнула, что его такая отповедь не устроит. — Ой, да Господи! Наполеон угрожает переправой через Ла-Манш, адекватной сухопутной армии у них нет, что они будут делать? Искать пушечное мясо на стороне — тут не нужно быть провидцем, чтобы это понять. В первую очередь мы с цесарцами, потом пруссаки. Ну и ты, конечно же как более молодой и неопытный, тем более еще не разу не получавший тумаков от корсиканца, выглядишь как самая простая цель. Франц-то уже отгреб пару раз, и теперь будет, пожалуй, поосторожнее, впрочем, не факт.

Ну да, я-то знал, что Австриякам еще не раз прилетит от французов, поэтому мог спокойно раздавать такие прогнозы.

Александру явно не понравилось то, как я охарактеризовал его и австрийского коллегу, однако после короткого размышления признал.

— В начале апреля договор подписали.

— Не успел, — я поморщился, нужно было раньше думать, а то заигрался в шоколадного магната и упустил момент. — Франц в деле?

— Его императорское величество…

— Ой да брось!

— Франц думает.

— Понятно… Соскочить как-то можно?

— Что ты имеешь ввиду? — Голос Александра резко охладел. Выросший на идеалах рыцарства, ставший слишком рано императором мальчик, слишком высоко ставил свою честь… И слишком низко — к сожалению — непосредственные интересы страны и жизни ее сынов.

— Скажи пожалуйста, вот только честно, представь, что я вообще ничего не знаю и не понимаю в международных отношениях, зачем нам воевать с Наполеоном?

— Наполеон — узурпатор, — вдохновенно начал крестный, как будто только этого и ждал. — Он опасный революционер, причастен к казни законных правителей Франции. А прошлогоднее убийство герцога Энгиенкого — это просто что-то невообразимое. Да он просто опасен, корсиканец уже подчинил себе Испанию, Северную Италию, Нидерланды, часть германских государств, разве можно это так оставить?

— Хорошо, — я прервал этот фонтан красноречия, — я уже понял, что лично ты считаешь существование на этом свете императора Бонапарта личным оскорблением, прекрасно. Но Александр, смею тебе напомнить, что ты ведь правитель страны. Правитель Российской империи, и в первую очередь ты должен думать о благе государства. Вот скажи мне, какая выгода России от войны с Францией?

Видя полное непонимание в глазах брата — он явно не рассматривал этот вопрос с такой стороны, а попытался уточнить.

— Ну вот завтра мы победили, Бонапарт разгромлен, подписываем мирный договор, на внесении каких статей ты будешь настаивать в первую очередь.

— Возвращение Франции в границы 1792 года…

— Так, это выгодно австриякам и голландцам, ну и англичанам конечно, я так понимаю, что они за свой Ганновер радеют так? Что еще?

— Возвращение на трон Франции Бурбонов…

— А это только англичанам выгодно.

— Еще договорились после победы над Наполеоном установить в Европе справедливый порядок…

— Пиздец… — я не смог сдержать эмоций. Вот бы еще Россия воевала за справедливый европейский порядок Англии. — «Черт, а ведь Павел был судя по всему гораздо более вменяемым императором, во всяком случае, что касается внешней политики. Может и правда нужно было попытаться его спасти. Вот только как — непонятно».

— Что?! — Император, никогда не слышавший от меня таких слов, удивленно задрал брови.

— Давай я тебе расскажу, как я вижу европейскую политику со своей колокольни, ты только послушай, не перебивай, — Александр кивнул. — Англии выгодно, чтобы на континенте шла война, пусть все воюют со всеми, как можно дольше и желательно с неопределенным результатом. Тогда обеим сторонам можно свою продукцию продавать, кредитами потихоньку подкармливать, а под шумок откусывать колонии по всему миру и основывать свои. Против Наполеона британцы ополчились, только потому, то он сначала полез в их огород. Тот же Египет, Испанию, Ганновер даже если взять, островитяне считают своей зоной интересов и отдавать ее кому-нибудь не собираются, а уж теперь, когда Бонапарт декларирует желание перепрыгнуть через канал — он стал английским врагом номер один. Бритты с ним никогда не замирятся и не успокоятся пока не удавят. Это в целом понятно и внутреннего отторжения не вызывает?

Император отрицательно покачал головой.

— Теперь насчет участия России в этом деле. Конкретно наша страна ничего кроме морального удовлетворения выиграть в этой войне не может. Мы не сможем присеменить в себе какой-нибудь Вюртембург, или ту же Голштинию, нам сделать этого не дадут ни Пруссия, ни Австрия своей территорией тоже не поделятся. Все плоды победы заберут себе другие страны, а мы останемся в дураках и даже больше того… Вот представь, завтра Франция повержена, казаки гуляют по Монмартру и моют лошадей в Сене, как ты думаешь, против кого в отсутствии Наполеона все остальные страны будут «дружить»? Или ты веришь, что англичане и дальше будут нас субсидировать после того, как в русских штыках отпадет надобность?

— И что ты предлагаешь? — По лицу Александра было понятно, что вот эти все геополитические расклады значат для него куда меньше, чем судьба одного герцога Энгиемского. Черт побери, правы были большевики, дворяне Франции русскому императору были гораздо ближе и важнее чем русское было. Осознавать это было… Горько. — Бросить все европейские дела? Позволить Французам высадится на Острове? Как мы потом справимся с корсиканцем, без английских денег? Они предложили 1250000 за каждые выставленные нами 100000 штыков.

— Александр! — Я практически взвыл, — ну как же так, неужели история тебя ничему не учит? Не получится у Наполеона преодолеть Канал, нет у него достаточного флота.

— У испанцев есть, — успел вставить император.

— Потопят англичане испанский флот к едерене фене. Нельсон. Как котят. А даже если узурпатор поймает момент и… Нет представь, что завтра, с неба спустились ангелы и перенесли Наполеона вместе с его стотысячной армией на острова, и он в процессе десанта не потерял ни одного человека. Что дальше? Как эту армию снабжать? А как сдерживать удар Австрии, Пруссии и всех остальных в спину французам? Уж не думаешь ли ты, что европейские страны упустят такой момент расквитаться с обидчиком? Набегут — затопчут. Ну а Лондон… Даже если французы сожгут Лондон, я плакать не буду. А вот если они сожгут Москву…

— Да как у тебя вообще язык поворачивается такое говорить? — Зашипел в ответ Александр, — ты что предлагаешь мне предать союзника? Совершить бесчестный поступок и покрыть себя позором?! Никогда такого не будет!

— Ты готов положить ради этого армию?

— Мы воюем там, чтобы не пришлось воевать здесь, — император тяжело вздохнул. — Как раз чтобы не пришлось оборонять Москву и нужен этот союз и эта война. И я тебе больше того скажу, я готов смириться с доминированием англичан на море, которое нам непосредственно никак не грозит, а вот с доминированием французов на суше — нет.

— Я тебя понял, брат, — я нахмурился и встал со стула. Очевидно, что обсуждать тут нечего. Собственно попытка была глупой и наивной — да Господи, у нас министр иностранных дел — поляк, русофоб, который чуть ли не в открытую говорит об этих своих взглядах, — но с другой стороны я и не предпринять ее не мог. — Я тебя тогда только об одном попрошу — не пытайся командовать сам. Пусть тот же Кутузов командует, у Михаила Илларионовича и опыт есть и талант. Жаль Суворов не дожил…

Бог его знает, повлиял ли этот разговор на общий ход истории — не настолько хорошо я ее помнил — однако в начале осени Австрия и Россия объявили Франции войну. Войну, как я знал, просто обреченную на поражение.

С другой стороны — я даже не знаю с чем это было связано — мне неожиданно выдали послабление в моем режиме полуофициального домашнего ареста. Нет, конвой убирать никто и не подумал, однако как минимум по городу я теперь мог передвигаться более-менее свободно. Ну под надзором Воронцова, естественно, однако Семена Романовича я уже давно считал скорее своим другом, чем воспитателем.

История потихоньку катилась по уже знакомым мне рельсам.

Глава 12

Естественно, меня никто не послушал. Все мои разговоры, советы, увещевания канули Лету без какого-либо следа, не оставив на историческом полотне даже мелкого мазка. Впрочем, последнее это не точно, поскольку определенных данных о потерях «тогда» и «сейчас» у меня не было. С другой стороны, на взгляд дилетанта события развивались именно так, как я их помнил с прошлой жизни.

Сначала Наполеон поймал армию Мака у Ульма. Потом были короткие танцы, соединение союзников и Аустерлиц. Была у меня у мысль попросить Александра ни в коем случае не принимать бой у селения с таким именем, но я подумал, что это будет… Слишком. Только недавно мне выдали билет на свободу, и возвращаться под домашний арест не хотелось совершенно. Так что улыбаемся, как говорится и машем, улыбаемся и машем.

Вместо большой геополитики, от которой меня достаточно грубо отставили, этой осенью я занялся делами коммерческого характера. Достав с дальней полки свой блокнот с потенциальными изобретениями, в который я записывал приходящие иногда в голову интересные идеи, я принялся перелистывать его, подбирая изобретение или открытие, которое можно совершить по-быстрому, пока брат отправился на войну, и пригляд за мной не такой строгий.

Чего в блокноте в этом — на самом деле за годы разросшемся до приличной толщины папки — только не было. Начиная от всякой мелочевки канцелярской: скрепки, там, кнопки, скоросшиватели — и прочей лабуды: мясорубок, механических стиральных и посудомоечных машин — и других бытовых приспособ; военных новинок типа той же пули Минье, с прицелом под которую я и вооружил своих егерей нарезными штуцерами, и боевых ракет, где я помнил только состав толкающей смеси: селитра и сахар в неизвестной пропорции, которую ещё предстояло подобрать; и заканчивая фундаментальными научными открытиями наподобие таблицы Менделеева.

Однако при всем богатстве выбора, на самом деле подходило мне совсем немного потенциальных изобретений. Некоторые были слишком сложны в воспроизводстве или внедрении и требовали многих лет на доработку до возможности их практического использования. Некоторым появляться на свет было еще откровенно рано, под них еще не было потребителя. А некоторые были слишком теоретические и не предполагали материальную отдачу в каком-то обозримом будущем, при этом опять же грозя вопросами о происхождении необычных знаний. Нужно было что-то простое — как технологически, так и идейно — что можно было бы воспроизвести на практически средневековой производственной базе, и при этом обещающее относительно быструю прибыль. И еще хорошо бы что бы управлять этим делом было бы не слишком сложно.

— «Нда», — зависнув над папкой с записями и набросками мысленно подвел итог я своим размышлениям. — «Маниловщина натуральная получается. Хорошо бы мост построить через реку и чтоб на том мосту бабки пирожками торговали. А на деле — ничего».

В общем, отложив это дело немного на потом, я решил пока проинспектировать уже начатые дела и восстановить, так сказать, старые контакты.

Для начала я заехал на Фонтанку в здание близ Чернышова моста, где располагалось выделенное в отдельную структуру Министерство общественного здоровья. Выделить-то его выделили, однако по давней русской традиции, отдельного помещения для него не предусмотрели, отчего «врачи» все так же продолжали сидеть под крылом «полицейских». Впрочем, в эти времена МВД было тем еще монстром, отнюдь не ограничиваясь исполнением полицейских функций. Тут была и государственная безопасность — хоть убей не понимаю, чем они в этом направлении занимались — и цензура, и почта, и пожарная служба, и общий надзор. В общем — все вместе.

Министр оказался на месте — это я догадался узнать заранее — и я ничтоже сумняшеся прошествовал в министерский кабинет сквозь приемную, полную разного рода чиновников, просителей и прочих курьеров.

Тут нужно сделать небольшое нелирическое отступление и рассказать о внутренних взаимоотношениях российских чиновников. Высший по рангу тут никогда не зайдет к низшему, такого просто не может быть. В кабинете у министра даже не было места, где могли бы поговорить условно «равные» люди: кресло хозяина кабинета и стулья для подчиненных и просителей. Ежели двум чиновникам стоящим на одной ступеньке — не обязательно табеля о рангах, тут много факторов учитывалось — необходимо было переговорить друг с другом, то делали они это на нейтральной земле: в ресторации например или при встрече у вышестоящего начальника, для повседневной, деловой активности же хватало курьеров.

То есть своим визитом я как бы ставил себя ниже, теоретически, во всяком случае. Вот только правило это к великим князьям применимо было весьма условно. Посмотрел бы я в глаза человеку, который решил бы что я приехал к министру в качестве просителя.

— Ждите здесь, не буяньте, — бросил я своему конвою в приёмной, Воронцов естественно последовал в кабинет министра за мной. — Добрый день Нестор Максимович, приятно вас вновь увидеть. Как вы тут разобрались уже со всем административным аппаратом?

В глазах профессора в первую секунду, когда я появился у него на пороге, промелькнуло странное испуганное выражение, однако увидев, мой доброжелательный настрой Амбоидик-Максимович тоже расплылся в улыбке. Акушер выглядел неважно, как будто постарел на несколько лет: в волосах прибавилось седины, а под глазами появились темные круги.

— Ваше императорское высочество!

— Николай Павлович, я же просил.

— Да… Николай Павлович, очень рад вас видеть. Обжился уже, как видите, закопался в бумаги по самую макушку, заела меня бюрократия, — улыбка на лице министра из радушной превратилась в достаточно кислую. — Совсем научную работу забросил, да и преподавательскую тоже: все время на разборки с крапивным семенем уходит.

— Ну тут я вам не помогу, Александр смертные казни не одобряет, — немудрено пошутил я, вызвав сначала удивление, а потом — приступ смеха. Видимо совсем профессора административная работа достала. — Я чего заехал-то. Хотел насчет оспопрививания переспросить. Дело нужное, архи — не побоюсь этого слова — важное!

— Работаем, Николай Павлович. Остро не хватает врачей привыкших работать по нашей… По вашей методе, — быстро поправился министр. — Соблюдая чистоту и гигиену. Не верят, стервецы, не авторитет я им, говорят, что раз за границей такого нет, так и нам дескать не нужно ерундой маяться.

— Так вы им статистику покажите, она же лучше любых слов все скажет.

— Ой! — Нестор Максимович только рукой махнул, — что им статистика, особенно иностранцам. Не верят они в нашу способность открыть что-то новое, не верят.

— Тогда может быть нужно подвести научную базу под это дело? Написать статью, монографию. Разослать в научные и медицинские журналы? И авторитет ваш вырастет, и польза для отечества.

— Да я как бы уже… — крякнул профессор. Понятно почему он испугался, когда я вошел, видимо думал, что я его за излишнюю инициативу ругать буду. Однако увидев на моем лице лишь заинтересованность и приглашение продолжать, Амбоидик-Максимович добавил, — но вот нет времени на научные изыскания. Все на дела министерские уходит.

— Понятно, нужно будет подумать над вашей проблемой, вы тоже, кстати, подумайте, может не хватает чего-нибудь. Людей, финансирования… Может авторитетом кого придавить нужно будет, — на этих словах стоящий до того молча Воронцов предупреждающе покашлял. Ну да у меня-то авторитета пока не много, и придворного веса вообще нет, но при желании кое-какие рычаги отыскать можно все равно. — В общем, пишите не стесняйтесь, чем могу — помогу.

Раскланявшись с министром, я отправился дальше, пройдя еще раз через приемную и поймав на себе кучу совсем уж изумленных взглядов. Пока мы Амбоидиком-Максимовичем общались, тут уже все естественно узнали, что это за паренек под охраной гвардейцев ходит к министрам на пообщаться и в комнату набилось еще больше желающих поглазеть на меня людей. Остается надеяться только на то, что такое зримое проявление благоволения от «семьи», пойдет Нестору Максимовичу, министерству и глобально начатому делу на пользу. Одно только поголовное оспопрививание жителей больших городов могло бы спасти сотни, тысячи жизней, не говоря уже про другие, более сложные, комплексные меры.

Следующим местом куда я поехал было Министерство финансов куда после расформирования Берг-коллегии передали все дела соответствующего направления. Сложно объяснить такой выверт чиновничьей мысли — казалось бы каким боком разведка и добыча полезных ископаемых к министерству финансов — однако отдельного министерства ведающего промышленностью империи у нас не было поэтому… Ладно, я старался в это не лезть, чтобы не расстраиваться и не ломать себе мозг лишний раз. Потом все равно придется это дело полностью перестраивать, а пока работает как-то ну и черт с ним.

Севергин, проходящий по горному ведомству как раз недавно вернулся из очередной геологической экспедиции — удивительной энергии человек, нужно признать — и теперь маялся без дела, потихоньку читая лекции по химии и по открытому им йоду в Медико-хирургической академии.

В министерстве финансов Севергина отыскать не удалось — Воронцов только глаза закатывал от такого попрания сословной табели о рангах, по его мнению я просто должен был вызвать всех интересующих меня особ а не летать по городу в поисках вчерашнего дня, однако я, засидевшийся в четырех стенах, уже саму возможность проветриться воспринимал как благо — поэтому дальше мы направились в академию.

Медико-хирургическая академия располагалась на правом берегу Невы у места истечения из нее Большой Невки. Внутри как обычно это бывает носились толпы очень важных с виду студентов, которые и подсказали нам — делая большие и круглые глаза и косясь на гвардейцев — что как раз в этот момент химик читал лекцию в одной из «больших» аудиторий.

Не став мешать — появление великого князя во всей свитой точно бы сорвало занятие — я скромно подождал химика, который после окончания лекции отвел нас в выделенный ему местным руководством кабинет. Ну как кабинет, это была маленькая коморка метров пять площадью от силы, большую часть которой занимал стол и шкафы с какими-то бумагами. Выглядело это, как для светила отечественной химии — откровенно скромно.

Вообще, если сделать небольшое отступление и дать короткую справку по российскому образованию и науке на стыке веков, то, вероятно, зачитывать ее в приличном обществе будет нельзя. Слишком уж часто там будут попадаться нецензурные слова.

Про начальное образование и говорить не буду, в этом деле был вообще мрак и ужас, однако и в плане высшего образования творился в сейчас полнейший кавардак. России откровенно не хватало образованных специалистов, причем во всех сферах, при этом вузы почему-то закрывались как тот же Академический университет тихо мирно загибавшийся последние тридцать лет и в этом 1805 году окончательно закрывшийся. Я, когда узнал об этом, тут же принялся строчить доклад Александру, но тот уже усвистал в войска. Проблемы высшего образования империи его в ближайшие месяцы будут интересовать явно не в первую очередь.

Взять хотя бы медицинское образование. При наличии медико-хирургической академии, готовившей военных врачей, подобного же заведения только гражданской направленности в городе не было. «Как такое может быть», — спросит посторонний, не разбирающийся в проблеме наблюдатель. «А бог его знает», — отвечу я несмотря на то, что искренне пытался во все это дело вникнуть.

В столице была чертова куча всяких мелких курсов, институтов, обучающих три с половиной землекопа и прочих училищ подобно тому, что возникло при нашем родильном госпитале. Там сейчас училось три десятка будущих акушеров, что по местным меркам считалось более чем солидно. И это при теоретической необходимости в тысячах таких специалистов, на секундочку. А вот единого учреждения, под крышей которого можно было бы выстроить какую-то систему, не было.

Очень хотелось снести все это нагромождение, разрушить к чертям до основания и сделать заново по нормальному, по-человечески. Останавливали два аргумента: первый — как справляться без хоть каких-то выпускников на переходном периоде, второй — хрен не кто позволит это сделать.

— Рассказывайте, Василий Михайлович, чем занимаетесь? Как вам преподавательская стезя? Еще не весь мозг студенты выели?

Длинный монолог химика я опущу, ничего хорошего он не сказал. Как это у нас часто бывает, особых дивидендов лично ему открытие йода не принесло, геологические экспедиции приносили неплохой доход, однако сорокалетний возраст намекал о необходимости остепениться и осесть, при том, что средств на научаю и исследовательскую работу выделять никто не хотел и приходилось читать лекции студентам, хоть дело это было во все времена неблагодарное и не слишком денежное.

— А хотите перейти ко мне? — Предложил я неожиданно даже для самого себя. С другой стороны, идея выглядела вполне недурной. Что исследовать в плане химии у меня было на примете, а почему бы и нет?

— В каком смысле, Николай Павлович?

— Частная, оборудованная всем необходимым лаборатория, хороший оклад, столько помощников и подручных, сколько нужно. Ну и исследования по тем направлениям, которые я вам укажу. Как вы понимаете, будет интересно.

Сзади предупреждающе покашлял Воронцов, на что я только дернул плечом. Пока Александра не было в столице, я мог дышать чуть более свободно и не собирался упускать этот шанс.

— Мне было бы… Это интересно… — Очень аккуратно подбирая слова, ответил Севергин. — Не буду скрывать… Такие предложения делают не часто…

— Отлично, в таком случае, жду в ближайшие дни от вас смету всего необходимого, а также предложения по подходящему для лаборатории зданию, желательно вдалеке от жилой застройки. — На поднятую удивленно бровь, я загадочно улыбнулся и ответил, — там могут быть опасные эксперименты, не стоит подвергать окружающих опасности.

Судя по сползшей с лица химика мечтательной улыбке, последнее ему не сильно понравилось, пришлось сразу же добавлять.

— Не бойтесь, Василий Михайлович, не Боги горшки обжигают, все будет хорошо, особенно если к работе с умом подходить. Мы же будем подходить с умом?

— Ну… Да… Ваше императорской высочество… — Севергин казался окончательно сбитым с толку.

— И да, — собравшись уже уходить, добавил я, — предусмотрите в смете траты на закупку или производство большого количества азотной кислоты. Наша лаборатория будет заниматься нитрированием разного… Целлюлозы там, хлопка… Глицерина опять же.

— И как вы себе это представляете? — Спросил молчавший всю дорогу Воронцов, когда мы сели в карету.

— Подключу административный ресурс Семен Романович, — усмехнулся я. — Хорошие отношения с императрицей, они иногда могут помочь не только кондитерскую открыть, но и кое-что посерьезнее. Хотя тут десятью тысячами, наверное, не отмахаешься, впрочем, и прибыль обещает быть несравнимой.

Воронцов подумал несколько минут то глядя в окно — там за стеклом во всем своем неприглядном виде проплывал осенний «черный пес Петербург» — то переводя взгляд обратно на меня, после чего аккуратно спросил.

— Не будете ли вы против, если я предложу себя в качестве дольщика сего предприятия?

Я смог только кивнуть, после чего во весь голос рассмеялся. Чтобы сдвинуть что-то в голове местного высокородного дворянина понадобилось всего лишь четыре года постоянного общения с попаданцем из будущего. Какая малость! Где бы только на каждого графа или князя в Империи зять по попаданцу?

Еще одним местом, которое я посетил в эти дни, была упомянутая уже кондитерская лавка моих швейцарских компаньонов. Господина Беранже на месте не было, он где-то мотался по городу, однако мне хватило и второго хозяина — господина Вольфа. Заехал я не просто так — хоть мне и было интересно посмотреть на то, как и где продаются «изобретенные» мной сладости — а для того, чтобы передать кондитерам еще один интересный рецепт, непосредственно связанный с шоколадом, а именно — печенье с шоколадной крошкой. Казалось бы — мелочь, глупость и вообще даже не полноценное изобретение, однако где-то в будущем я встречал, что человек придумавший этот рецепт впоследствии стал миллионером. В общем — почему бы и нет?

Глава 13

В декабре 1805 Александр вернулся из своего первого заграничного похода в Петербург. Вернулся, что называется «на щите» — а еще точнее, если уж проводить прямую аналогию — «без щита» — давненько уже российская армия не испытывала таких страшных, унизительных, а главное — молниеносных разгромов, как в эту кампанию. Ее итогом стала потеря пятидесяти тысяч русских солдат, выход Австрии из войны и полнейшее унижение императора, который даже не пытался скрыть своих чувств. Дошло до того, что по возвращении в столицу он сначала отправился к Нарышкиной и уже потом, найдя утешение в объятиях любовницы, приехал и в Зимний. Это дало придворным сплетникам повод прийти к окончательному выводу о том, что «ночная кукушка» окончательно «перекуковала» дневную.

В общем, новогодние праздники в этот раз получились не слишком веселыми. Весь Петербург, тонко чувствующий серое, под стать местной погоде, настроение императора и двора, как будто притих. Гораздо меньше было всяких гуляний, праздников, балов и приёмов: все, казалось, затаились в ожидании того, что будет дальше.

При всем при этом, не смотря на тяжесть поражения и потерю союзника, Россия не последовала примеру Австрии и мира с Наполеоном не заключила, а это означало продолжение воны, которая, исходя из послезнания, в итоге закончится через два года Тильзитом.

В этих условиях я настоял на отправке моего егерского батальона на Кавказ, где шла вялотекущая драка с Персами и, как я помнил, вскоре — то ли уже в этом 1806, то ли в следующем 1807 — должна была начаться война с турками. Отправлять егерей в Европу, где сражались стотысячные армии, и где так тщательно подготовленными по моей программе четырьмя сотнями бойцов пожертвуют при необходимости не задумываясь, я не хотел совершенно, поэтому озаботился отправкой своих подопечных на «курорты юга России». Так сказать, в более холодную горячую точку.

Последний смотр перед отправкой мы устроили прямо на дворцовой площади. Это была середина января, над столицей наконец установилась более-менее приличная зимняя погода: на землю лег снег, установился небольшой, градусов в пять-семь морозец, тяжелые свинцовые тучи до этого сплошной завесой покрывавшие небо наконец откочевали куда-то за горизонт и выглянуло Солнце. В общем, почти как у классика, который пока еще таковым не является и, вероятно, пока только учится писать:

«В тот год осенняя погода стояла долго на дворе,

Что-то там, что-то там, снег выпал только в январе,

На третье в ночь». — К своему стыду полностью этот кусок я не вспомнил, но смысл понятен и так.

В этом году снег выпадал и раньше, но таял, превращаясь в мерзкую жижу, хлюпающую под ногами, а тут, наконец, ближе к крещению подморозило.

Действо устроенное и срежиссированное мной, без ложной скромности скажу, выглядело фантасмагорически. Полнейшая эклектика. С одной стороны дворцовая площадь, с отсутствующей еще стелой в центре и не построенным еще зданием Генерального штаба — для меня, когда я первый раз увидел россыпь отдельных строений напротив Зимнего это стало настоящим шоком — развевающиеся на легком ветру триколоры, и куча людей вокруг в дорогой, шитой золотом одежде. С другой — четыре сотни бойцов, выглядящих так, как будто они сошли с плаката из 1941 года. Понятно, что точного подобия я не добивался — это было бы глупо — однако явное сходство налицо.

Придумывая форму своих егерей — это вообще у местных Романовых развлечение такое, придувать разным полкам разную форму, впрочем, в отсутствии интернета или хотя бы телевизора, судить их за попытку хоть как-то развлечься я не могу — я ориентировался на три фактора. Удобство: тут все понятно, и карманы на нужных местах и пуговицы-завязки, и вставки из многослойной кожи на коленях и локтях — в общем, форма за эти два с половиной года менялась не раз и не два. Я сразу поставил офицерам задачу проверить одежду со всех сторон и более того — установил небольшие премии — буквально в несколько рублей — за внесение удачных рацпредложений. По началу дело не шло: личный состав просто не понимал, что от них хотят, но потом что-то выправилось у них в головах, и предложения посыпались как из рога изобилия.

Вторым фактором была функциональность и третьим, как ни странно — цена.

Почему «как ни странно»? Потому что, казалось бы, на четыреста человек форму можно пошить, по сути, любую, не сильно обращая внимания на ценник, однако я все это делал с прицелом потом перенести удачные новинки на всю российскую армию в целом, и уж тут любая сэкономленная копейка была бы не лишней.

В общем, на головах была классическая, придуманная мною — поскольку как оказалось пока еще не существовала ну или была как минимум не распространена — шапка-ушанка, зимние кафтаны в которых бойцы постоянно мерзли, сменились ватными курками и штанами, ранцы поменяли конструкцию — в тех, что имели перекрещивающиеся лямки сдавливающие грудную клетку бегать было совершенно невозможно — и стали больше похожи на классические вещмешки, а на ногах, опять же по зимнему времени, были обуты валенки. И для полноты картины нужно добавить, что выкрашено все это было в зелено-черный камуфляж, к которому опять же зимой полагались белые маскхалаты.

На небольшой трибуне, установленной специально ради такого события, стоял сам Александр. Ну и я рядом с ним. Я попросил императора лично вручить своим егерям знамя новосозданного батальона и брат, прекрасно осознавая необходимость красивых жестов после такого впечатляющего разгрома, без лишних возражений согласился.

Специально для сегодняшнего дня я написал музыку. Ну как я — тут мне помог известный столичный композитор Степан Аникиевич Дегтярев, известный своими патриотическими произведениями. Опять же написал — слишком сильно сказано: как мог по памяти, ориентируясь больше на текст, чем на музыку «намурлыкал» композитору то, что хотел бы получить в итоге. Проблем была еще в том, что помнил я только первый куплет с припевом, а дальше Степану Аникиевичу пришлось выдумывать, по сути, самому. Не скажу, что получилось совсем идентично знакомой мне по будущему версии, однако мелодия узнавалась буквально с первых же нот.

Так вот. Мы с Александром поднялись на трибуну, внизу грянул оркестр и на дворцовую площадь не слишком, если уж говорить честно, ровными коробками — строевую мои егеря почти не отрабатывали — вошел «Лейб-гвардии его императорского высочества Николая Павловича отдельный егерский батальон». Слов к музыке мы, конечно, не придумали, однако в голове у меня автоматически заиграло.

— «Этот марш не смолкал на перронах,

Каждый раз заслонял горизонт,

С ним отцов наших в дымных вагонах,

В поездах увозили на фронт.

Он Москву отстоял в сорок первом,

В сорок пятом шагал на Берлин,

Он солдатом дошел до победы,

По дорогам нелёгким войны.

И если в поход

Страна позовет,

За край наш родной,

Мы все пойдем в священный бой».

Там были и другие тексты, написанные еще в Империи, однако помнил я только этой вариант, который очевидно пускать «в продашн» было никак нельзя, поэтому пока музыка осталась без слов.

Мимо трибун проходили и строились егеря совершенно советского вида со штуцерами, к которым я настоял, чтобы примкнули штыки, и которые в таком виде вполне можно было издалека принять за трехлинейки. Казалось, что сейчас эти ребята прямо отсюда отправятся защищать Ленинград на внешний обвод. К сожалению, а может к счастью, такие эмоции мог прочувствовать в силу понятных обстоятельств только я, для остальных — и для придворных, всяких прочих «приближенных» кучкующихся на стороне Зимнего и для простых зевак, толпящихся но противоположной — все выглядело просто как еще один парад, коих Питер видел, откровенно говоря, не один десяток.

— «Это еще что», — подало голос второе мое ехидное «я», вынырнувшее из глубин сознания как реакция на повлажневшие слегка глаза. — «Вот мы к двенадцатому году «Священную войну» напишем, заменив фашистов на французов, как раз в размер ложится, вот тогда да…»

Дальнейшее действо было конечно очень пафосным, но таких же эмоций у меня в душе уже не поднимало. Император толкнул короткую речь — это я тоже посоветовал сделать для большего «единения с народом» — потом принесли знамя, егеря его приняли и утопали с площади, после чего мимо трибуны, для того чтобы закруглить действо прогнали еще и прочие гвардейские части, которым, в общем-то тоже вскоре предстояло вновь поучаствовать в войне.

Вообще, в эти месяцы, после возвращения в Питер Александр был необычно податлив и относительно легко соглашался на все мои более-менее разумные и обоснованные предложения. Император, очевидно, находился в таком себе психологическом состоянии «грогги» — стоячего нокдауна — и с трудом мог принимать адекватные решения. Я было даже подкатил к брату провентилировать вопрос начет заключения мира с Наполеоном сейчас, а не через два года и еще сотню тысяч трупов наших солдат, но тот только покачал головой. Оказалось, что почву в этом направлении русская дипломатия в лице Чарторыйского — нашел, блин, кого посылать — уже прощупывала, однако условия корсиканец вкатил настолько тяжелые, что Александр на них пойти был пока не готов. Какие именно условия, причем император говорить не захотел, хотя мне это было и не нужно — вероятнее всего речь шла о континентальной блокаде Англии, на которую, как это не печально у нас было завязана большая часть внешнего экспорта. Такой маневр сильно ударил бы по казённым доходам, позволить его себе мы просто не могли.

Что же касается егерского батальона, то с его командиром капитаном Иваном Васильевичем Авдеевым я постарался обсудить все возможные варианты развития событий заранее, заодно снабдив его целой пачкой сопроводительных документов.

— Вот тут, — я вызвал капитана к себе в Зимний, где к этому времени успел обзавестись не только собственным кабинетом, но и небольшой канцелярией, состоящей из секретаря, пары делопроизводителей и пары курьеров. — сопроводительные бумаги. Вы будете подчиняться лично князю Цицианову, никто другой больше вам приказов отдавать не сможет. Более того вот тут письмо — передашь князю лично из рук в руки — где я прошу его применять ваш батальон исключительно по профилю. Дабы не додумались местные дуболомы вас в пехотную линию поставить или еще какой кунштюк вытворить. Это ясно?

О том, что князь буквально через месяц погибнет при захвате Баку я пока, естественно, не знал.

— Так точно, ваше императорское всочество! — Я поморщился, молодой парень — ему еще и тридцати не было — мне был искренне симпатичен. Происходящий из давнего Тульского дворянского рода, он был таким себе типичным арийцем — хоть на плакат о расовой чистоте помещай: высокий рост, светлые, слегка вьющиеся волосы, голубые глаза. Думается мне, что проблем с женским полом у капитана при такой внешности точно не было. Так вот все было в нем хорошо, вот только быстрый карьерной взлет еще видимо не уложился у него в мозгах и отучить его от полного титулования у меня так и не получилось.

А взлет был очень приличный: мало того, что он из 72-ого тульского пехотного перешёл в гвардию с сохранением чина поручика — это сразу считай плюс два чина, — так еще и за два с половиной прошедших года он еще немного подрос, чтобы соответствовать уровню командования батальоном до звания капитана, то есть еще на два. Впрочем, если посмотреть чуть шире, то ничего совсем уже экстраординарного в этом не было. Тут порой тридцатилетние армиями командовали — например тот же Каменский 2-ой, — причем делали это весьма талантливо так что получить в 29 лет капитана гвардии достижение отнюдь не уникальное.

— Напоминаю, что главная ваша и твоя личная задача — набраться опыта и сохранить людей. Персов, поверь мне и без тебя там есть кого бить, поэтому лезть на рожон запрещаю. Нужно обкатать тактику, посмотреть на людей в боевой обстановке. По горам со штуцером бегать это совсем не тоже самое, что в полный рост на картечь идти. Там любой дурак справится без мозгов и капли воображения, тут больше извилинами шевелить нужно. По возвращении будем батальон разворачивать в полк, поэтому сразу присматривай, кого можно повысить, а кто уже достиг своего потолка компетенции, понятно?

— Потолка компетенции?

— Кто хорош на той должности, которую занимает сейчас, но, если повысить — будет уже много ошибаться, — по-простому объяснил я термин из будущего.

Вообще, нельзя не отметить, что мой батальон был с какой ни посмотри стороны частью уникальной. В российской армии был традиционный никуда не девающийся офицерский голод и часто-густо на роту солдат приходился только один офицер, даже без единого субалтерна, чьи функции выполнялись самыми опытными из унтеров, то у меня было на каждый взвод по офицеру, что изрядно поднимало его боеспособность.

Ну и еще одним, честно говоря, полулегальным совершенно подарком, который я буквально контрабандой передал Авдееву стали пулелейки под пулю Минье. Учитывая состояние с контрразведкой в стране, я небезосновательно опасался, что как только попробую внедрить такую полезную — я бы даже сказал прорывную — штуку как пуля, с помощью которой из нарезного штуцера можно будет стрелять так же быстро, как и из гладкоствольного мушкета, уже завтра об этом будут знать во всех европейских столицах. Более того, пока наши генералы будут телиться, думая, надо ли нам такое богатство и французы, и англичане и все остальные быстро себе их внедрят и будут стрелять по нам с недостижимых для русских войск расстояний. Поэтому я в обстановке строжайшей секретности — на сколько опять же это вообще возможно — изготовил несколько вариантов пулелеек, незначительно отличавшихся между собой и отправил их на Кавказ для «войсковых» испытаний с наказом использовать их очень аккуратно и нив коем случае не допустить захвата их врагом. Даже ценой собственно жизни. Авось у диких горцев некому будет выковыривать из тел, раненных и погибших пули, и новинку удастся сохранить в тайне. Хотя бы до двенадцатого года

Забегая чуть наперёд, то немного поредевший и отлично зарекомендовавший себя батальон вернулся в Питер в начале 1808 года, где был объединен с гвардейским егерским батальоном созданным еще Павлом в 1796 году и путем формирования третьего батальона превращен в полк. Впрочем, это было дело еще отдаленного будущего.

Что же касается коммерческого направления моей деятельности, то начало 1806 года получилось в этом направлении крайне удачным. Я наконец не только придумал товар, который должен был стать первым кирпичиком в построении моей будущей торгово-промышленной империи, но и приступил к его воплощению в металле. В металле — в прямом смысле, потому что таким изобретением, которое как мне показалось будет идеально подходить под все параметры, стала обычная застежка-молния. Достаточно простая, чтобы для ее изготовления не требовалось сложное оборудование — хватит несколько человек с надфилями и немного металла — легко вводимая в оборот и при этом достаточно маржинальная, чтобы на этом можно было неплохо заработать.

Впрочем, как это обычно бывает, и тут получилось все не быстро и на доведение первого образца до приемлемого качества ушло добрых четыре месяца: застежка то застёгивалась туго, то наоборот расходилась — пришлось немало поэкспериментировать с формой зубчиков и самой собачки.

Пришлось закупать дополнительное оборудование: прессы, волочильные станки, кучу прочей мелочи, оборудовать полноценную мастерскую, где уже к середине года работало три десятка человек. Вероятно, сам бы это дело не потянул, но тут меня выручил Воронцов, не только поучаствовавший в новосозданном предприятии деньгами, но и подобрав подходящих людей, а руководить — вернее скорее осуществлять инженерный контроль — за всем этим делом я привлек не кого-либо, а самого Кулибина. Да, оказалось, что известнейший изобретатель Екатерининской эпохи, о котором я думал, что тот уже давно отдал Богу душу, в свои семьдесят с хвостиком все еще коптит небо. Более того Кулибин оказался очень даже живеньким стариком, который от предложения поработать на еще одного Романова — сколько их было в жизни Ивана Петровича страшно даже представить, — отказываться не стал и быстро навел шороху на маленьком производстве, перестроив все на свой лад.

Новое предприятие расположили на берегу Финского залива, в паре верст южнее впадения в него Невы с прицелом на дальнейшее расширение, благо всяких мелочей, которые можно изготовить на небольшом, но хорошо оборудованном производстве, я мог предложить не один десяток.

Зато какой фурор произвела новинка, когда в сшитом с использованием молнии костюме появился на приеме сам император… Словами не описать.

— «Боже», — подумал я тогда, глядя на придворных, крутящихся вокруг Александра и силящихся рассмотреть новинку, — «да с такой рекламой я смогу продать этим людям все что угодно!»

Глава 14

Вот правильно говорят: «за одного битого двух небитых дают». После неудачной капании 1805 года Александр сильно изменился. В первую очередь исчезла абсолютная уверенность в собственной правоте — которая поразительным образом сочеталась в нем с мнительностью и неуверенностью в собственных силах, — он стал больше прислушиваться к советам других людей и, что особенно приятно — к моим. Особенно это стало заметно в конце осени 1806 года после рождения у них с Елизаветой Алексеевной — видимо они все-таки иногда работали в этом направлении — второй дочери, названной так же Елизаветой. Я уж не знаю, что именно там случилось во время родов — их принимал, кстати, сам Нестор Максимович, что показало всем в столице отношение императора к новой медицинской «метле», — естественно мне этого не рассказывали, однако судя по слухам, больше императрица выносить и родить наследника была не способна. Что опять же поднимало во весь рост вопрос наследования трона империи.

Возможно, исходя именно из эти соображений, я как-то неожиданно для себя стал чаще появляться на всяких дипломатических приёмах, совещаниях императора с министрами и прочих мероприятиях, где пока права голоса не имел и только скромно сидел в сторонке, пока «большие дяди» решали судьбы империи.

Именно на одном из таких совещаний я познакомился с Михаилом Михайловичем Сперанским, как раз начавшим набирать в тот момент немалый политический вес. Одни его прочили министром юстиции России, другие видели серым кардиналом, стоящим за спиной Александра, однако все сходились во мнении, что господин этот имеет большое будущее.

С виду ничего не особенного не представлявший из себя чиновник — один из многих безликих в длинном ряду подобных, — средний рост, тонкие черты лица, ранняя залысина, при этом проявлял обширные знания в своей области и имел немалый реформаторский зуд, что было свойственно далеко не всем. И знания и желание их применить по делу.

Как водится, заметив мой интерес к этой исторической личности — хоть убей не вспомнил бы, благодаря чему именно Сперанский вошел в историю — Александр предложил Михаилу Михайловичу прочитать мне курс лекций по юриспруденции и теории права, что вызвало у чиновника определенный энтузиазм, а у меня только ехидную улыбку. Имея юридическое образование двадцать первого века и кое-какой опыт работы по специальности, еще неизвестно кто-кому будет читать лекции. Впрочем, не исключаю такой возможности, что в том числе и для этого — для расширения взглядов именно Сперанского — Александр и «стравил» нас вместе, а вовсе не для того, чтобы повысить мою правовую грамотность. С другой стороны, законы империи были в это время столь сложны и запутанны, что мне, привыкшему всю жизнь обращаться с разумно выстроенными — относительно конечно — и зачастую кодифицированными документами, разобраться в этом хитросплетении было не так-то просто.

Достаточно только сказать, что в начале 19 века в России не было уголовного кодекса, а все соответствующие нормы были разбросаны по сотням нормативно-правовых актов. Как в таких условиях работать — бог его знает. Впрочем, тоже самое можно было сказать и про Гражданский кодекс, и про все остальные. Про процессуальные нормы и говорить нечего — они, по сути, отсутствовали как класс.

— И конечно основой построения правовой системы, — с умным видом вещал мне Сперанский, когда первый раз приехал ко мне для чтения лекций по праву и начал с основ — теории государства и права. Видимо его обо мне не предупредили, иначе бы он подготовил «домашнее задание» получше. Всю эту теорию я мог и сам ему пересказать не хуже, однако в какой-то момент мне захотелось похулиганить, — является разделение власти на три ветки — законодательную, исполнительную и судебную.

Тезис, прям скажем и в двадцать первом веке не бесспорный, а уж в девятнадцатом — тем более.

— Прекрасно, Михаил Михайлович. У меня есть несколько вопросов. Где взять необходимое количество чиновников, чтобы обеспечить это разделение, и на какие деньги их содержать, если у нас на практике часто даже военная власть от гражданской не отделена. Ну а средств в казне на реформы нет. Потом — как вы собираетесь формировать законодательную ветвь? Выборы? Назначение императором? Если второе — то в чем смысл? Ну и конечно, что насчет местных органов власти, предполагает ли ваша структура их наличие?

— Ну проблемы, конечно, в этом направлении будут, — слегка растерявшись от такого «наезда», пробормотал Сперанский. Вопросы были, что называется, не в бровь, а в глаз, хотя ели говорить совсем честно, то законодательство империи представляло из себя в это время такое болото, что утонуть в нем бог любой даже самый массивней кит от правоведения. — Но ведь это не значит, что работать в указанном направлении не нужно!

— Так может быть стоит начать с другого? — Приподняв скептически бровь я посмотрел на лектора.

— И с чего бы вы начали, Николай Павлович? — Вернул мне скептический взгляд Сперанский. В нем читалась простая мысль о том, что критиковать-то всякий может, а вот чего дельного сказать — нет.

— Две вещи — подготовка нового поколения гражданских управленцев. Школа, лицей, гимназия, училище — назовите как хотите. Набрать мальчиков лет десяти-двенадцати имеющих уже какое-то начальное образование, чтобы после курса обучения — опять же лет шесть, может быть восемь — получить выпуск умных, подготовленных именно для занятия должностей гражданского характера, специалистов. А то у нас как? Выслужился офицер, достиг определенных высот — добро пожаловать на пост генерал-губернатора, а в голове у него может всего две извилины и те за строевую подготовку отвечающие. Много ли он наруководит?

— Здесь я вынужден с вами согласиться, — кивнул юрист, — не хватает нам качественного гражданского служащего. Я давно уже вынашиваю идею о создании подобного — даже удивительно насколько то, что вы тут расписали, коррелирует с моими внутренними устремлениями — учреждения.

— Так в чем проблема? — Удивился я. Вот эти местные вынашивания идей по десять лет мне были непонятны совершенно. Есть предложение? Выкладывай, обсудим, если подходит внедрим. — Излагайте на бумаге, я с удовольствием посмотрю и предложу брату. Зайдем, так сказать с двух сторон. Окружим, опять же, если военными терминам оперировать.

Шутка, прям скажем, получилась так себе, особенно в применении к императору чье военное поражение было еще на слуху, поэтому едва только ляпнув лишнего я постарался заговорить ее побыстрее другой мыслью.

— Ну а вторым делом, которым, как мне видится, больше никак нельзя пренебрегать — собственно этим стоило заняться еще лет сто назад — это приведение самого законодательства в некий удобоваримый вид.

— Что вы имеете ввиду, ваше высочество?

— Кодекс Наполеона, как вы к нему относитесь?

Вопрос был… Скользкий. Из-за войны с Францией — собственно войн, растянувшихся уже на добрый десяток лет — хвалить все связанное с этой страной было в Петербурге не принято. Дошло до того, что в эти годы высший свет империи повально в общении перешел на русский язык, что лично меня очень радовало. Впрочем, насколько я знал, эффект этот был сугубо временный, и декабристы в двадцать пятом уже опять разговаривали на языке собственной страны с заметным акцентом.

— Ну это, конечно, документ, в известной степени инновационный. Вызывает уважение сам подход и объем проделанной работы, — осторожно начал Сперанский. — однако далеко не со всеми положениями, которые содержаться в нем, настоящий верный сын империи может согласиться.

Понятное дело, опытный юрист, может о любом предмете разговора, вот так не переходя к сути размазывать сколь угодно долго, впрочем, и кое-какой смысл в этом словоблудии у меня вычленить хоть и с трудом, но получилось. Он заключался в том, что сама идея Сперанскому нравилась, но вот то, что кодекс Наполеона декларировал всеобщее равенство граждан перед законом, исключая их этого строя только императора и наследника, Михаилу Михайловичу казалась излишне волюнтаристским.

— Я сейчас не говорю о, так сказать, наполнении, — ну да попробуй я в начале девятнадцатого века заговорить о равенстве и отмене сословных привилегий дворянства, интересно, как долго бы я после этого прожил бы, — только о форме. Считаю что наше законодательство требует основательной перетруски: официально прекратить действие законов, указов, прочих нормативно правовых актов, которые уже не соответствуют времени и реальному положению вещей, те которые актуальность свою не потеряли привести в божеский вид, так чтобы ими пользоваться было удобно, каталогизировать, кодифицировать по направлениям, отделить нормы материального права от процессуального и так далее. Структурировать в общем.

Мысль, высказанная мной, была, откровенно говоря, не революционной. О том, что со всей кипой разных законов, указов, трактатов, постановлений и целого зоопарка прочих НПА нужно что-то делать, местные понимали и без меня. Вот только на практике дальше пустой болтовни дело не заходило.

Занятия со Сперанским длились несколько лет, и как мне, кажется, стали в итоге для Михаила Михайловича даже полезнее чем для меня. Я-то как раз в имперском законодательстве образца восемнадцатого века так полноценно и не разобрался, и до законодательной реформы конца десятых начала двадцатых в этой сфере откровенно «плавал». Что касается же известного юриста, то, как минимум один проект мы с ним протолкнули через Александра совместными усилиями — а именно создание Александровского лицея в Царском селе. Варианты его расположения были разные, однако я настоял именно на этой локации, слишком уж много талантливых людей прошло через это учреждение в моей истории, чтобы что-то лишний раз менять. А вдруг место его расположения играло определяющую роль.

Учить в лицее изначально предполагалось мелкопоместных дворян, утверждая таким образом его привилегированный статус, однако я сумел подвести под высочайше утвержденный устав самую настоящую классовую мину, пробив дозволение учиться в тут детям мещан имеющих ордена за заслуги перед Российской империей а так же детям обладателей георгиевских крестов. Вначале на эти пункты внимания не обратили: высшие ордена автоматически присваивали получившему дворянский статус, а обладателей георгиевских крестов — а тем более их детей, учитывая двадцатилетний срок службы — было не то, что мало — просто мизер.

Вот только я знал, что количество награждений крестами будет увеличиваться, а срок службы сокращаться, и это позволит в будущем разбавить дворян в лицее другими сословиями. Это, на мой взгляд, было крайне важно, поскольку социальных лифтом в России со времен Петра становилось все меньше и меньше. Дворяне все сильнее закрывались в себе, не допуская свежей крови, и это могло легко в итоге привести к семнадцатому году. Где эту самую кровь уже пустят дворянам революционные матросики. Штыками вестимо.

Впрочем, это был вопрос отдаленного будущего, а вот по поводу чего мы с Александром и Сперанским действительно сцепились — была численность учеников, которых они хотели обучать. Шестьдесят человек! И, как говориться, ни в чем себе не отказывай!

— Вы серьезно, — я со всем скепсисом, на который был способен, посмотрел на этих двоих горе-реформаторов. — Население России сорок миллионов, чтобы всем эти богатством управлять вы ДЕЙСТВИТЕЛЬНО планируете набирать по тридцать человек раз в три года? При дефиците образованных чиновников, исчисляемом тысячами? Может тогда вообще не будем суету разводить, глядишь, как-то жили наши предки со времен Ивана Калиты без учебных заведений, и мы проживем? По дедовским заповедям?

В общем, итогом долгих дискуссий стало решение первый набор в школу запланировать на осень будущего 1807 года, и принять сто человек, мальчиков одиннадцати лет отроду с тем прицелом чтобы и меня можно было зачислить на этот курс. Не то чтобы мне это было сильно нужно, тем более что я планировал посещать отнюдь не все занятия, однако идея обзавестись какой-никакой своей командой, которая лет через десять сможет уже ощутимо влиять на жизнь страны была более чем заманчивой.

Что же касается второго направления — работы по приведению законодательства империи в относительный порядок, — то тут была создана комиссия во главе с самим Сперанским. Он вроде как горел энтузиазмом, однако зная дальнейшую историю — во всяком случае то, что полный свод законов Российской империи был выпущен то ли при позднем Александре то ли при раннем Николае, то есть лет через пятнадцать-двадцать, — особых иллюзий по этому поводу не питал.


Лето 1806 года кроме моего десятилетия отметилось еще одним приятным и сулящим в будущем большие дивиденды прорывом. Моя химическая лаборатория дала наконец первые результаты, хоть и не совсем такие, на которые я рассчитывал. Нитроглицерин получить у Севергина и его помощников не получилось. В чем была проблема я так и не понял, но видимо технология там была сложнее чем просто в «А» добавить «В» и получить «С», поэтому с нитроглицерином — а это и динамит, и лекарство для сердечников, хотя я не был уверен на сто процентов, что это одно и то же вещество — пришлось погодить. С нитрированием хлопка все оказалось тоже не слава богу. Вернее, как раз с самим процессом все было просто прекрасно, а вот самого хлопка в империи было очень мало, и он был вельми дорог. С ценой на хлопок я столкнулся еще при изготовлении «ватников» для своих егерей, которые, по сути, ватниками в итоге и не стали: там пришлось использовать другую набивку. «Ватников» в итоге получилось аж четыре разных вида — с набивкой из стриженной шерсти, из льняных волокон, из конского волоса и собственно ваты — и егерям предстояло в процессе кавказской кампании определить, какая окажется лучше.

Так что от ваты для изготовления бездымного пороха пришлось пока отказаться. Разного рода целлюлозу — бумагу, картон и прочее — никак не удавалось заставить гореть равномерно, и опыты на этом фронте продолжались, а вот с чем неожиданно повезло так это с гремучей ртутью.

Естественно, почти каждый знает, что в первых капсюлях для огнестрельного оружия и различных детонаторов использовалось именно это соединение. Вот только расхожее название «гремучая ртуть» никак к формуле вещества нас не приближает, разве что можно догадаться, что ртуть там вероятнее всего все-таки есть. Другое дело, что я где-то встречал информацию, что со временем на смену гремучей ртути пришел азид свинца. Ртуть была дорога и ядовита, а свинец — дешев и прост в обращении. А дальше сработало мышление по аналогии: если и свинец, и глицерин, и все остальное, что имеет свойство гореть и взрываться, получают с помощью азотной кислоты, то может и здесь нужно попробовать.

В целом, все оказалось естественно не так просто, однако спустя несколько месяцев исследований и один маленький взрыв — к счастью, обошлось без жертв, а разбитое стекло заменить можно было достаточно быстро — искомое вещество было выделено. В итоге «гремучая ртуть» оказалась достаточно простым соединением, которое воспроизвели на нашей невеликой технологической базе было более чем возможно. Если только соблюдать меры предосторожности и не допускать к работе с ней идиотов.

Ну а дальше — маленький медный колпачок, на внутреннюю часть которого наносят буквально каплю вещества — и вот тебе уже классический, мало изменившийся за следующие двести лет капсюль. Просто бери и переделывай все ружья в армии на капсюльную систему, пусть пока даже в дульнозарядном исполнении. Это даст охренительную прибавку и к скорострельности, и к надежности оружия. А если подумать чуть дальше, то ведь это еще и гранаты, в том числе и артиллерийские и мины морские, и детонаторы для подрывов тех же мостов и прочих диверсий. Оставалось только понять, как не дать этому изобретению «утечь» на сторону раньше времени.


З.Ы. Чуть переделал конец предыдущей главы — выделил цветом добавленное.

Глава 15

Обстановка в кабинете была максимально интимная. Присутствовали только трое: я, Александр и Константин. Едва заглянув в главный, как сказали бы журналисты лет через двести, кабинет страны и увидев там только двоих старших братьев, у меня тревожно засосало под ложечкой.

Откровенно говоря, Константин Павлович был тем еще фруктом. При дворе ходили слухи — не знаю на сколько им можно верить, — что с головой цесаревича все не вполне в благополучно. Возможно, это было так, возможно он был просто от природы не слишком умен и дурно воспитан, а высокое положение, доставшееся Божьей милостью, выработало привычку к вседозволенности. Говорили, что он причастен к изнасилованиям и убийствам в столице, так же была какая-то мутная история про якобы существовавший заговор против Александра в пользу Константина, хотя я в его достоверность не верю совершенно. Вот чего у второго сына императора Павла не было, так это политических амбиций.

Что касается лично меня, то я все эти годы общался с ним мало. Константин всю жизнь проходил, так сказать, «по венному ведомству», учавствовал в многочисленных походах и сражениях. Ходил в Италию и Швейцарию с Суворовым, участвовал в Аустерлицком сражении и вроде как на этой стезе зарекомендовал себя не плохо. Во всяком случае, считался он храбрым командиром, который пусть звезд с неба и не хватает, но при необходимости «держать и не пущать» — выполнит приказ в точности.

В плане же бытового общения ничем принципиально Константин не выделялся, и самое главное, что я знал про него, было подчерпнуто именно из учебника истории, а не из собственного опыта. Я имею ввиду отречение от престола после смерти Александра, естественно.

— Заходи Ники, — Александр мотнул головой, приглашая меня внутрь. Время было уже относительно позднее, начало сентября, Солнце уже давно скрылось за горизонтом, поэтому кабинет брата был освещен двумя десятками свечей в четырех здоровенных массивных подсвечниках, расставленных в разных углах кабинета и дававших более-менее сносную видимость. — Присаживайся. Налить тебе предлагать не буду, рано еще.

Братья держали в руках бокалы с какой-то янтарного цвета жидкостью, причем явно не кока-колой, а стоящий на столе полупустой графин намекал, что начали они совсем не пять минут назад.

— Пьете? — Полу осуждающе, полу ехидно спросил я, пристраиваясь на стул. — И без закуски? А ведь уже не двадцать лет-то, утром голова будет бо-бо.

— Ты смотри на него! — Хохотнул Константин, — десять лет, а все туда же! У нас повод есть! Фридрих Вильгельм решил вступить в войну, с нами Швеция и Саксония. Мы теперь на континенте не одни против Французов.

Я осторожно скосил взгляд на Александра, император, судя по всему воодушевления своего брата не разделял. Вообще международное положение России было… Сложным и особых радостей не доставляло.

— Это разве хорошо? — Я пожал плечами, — нейтральная Пруссия для нас была бы гораздо более полезна.

Константин от такого заявления поперхнулся коньяком, который с веселыми брызгами разлетелся у него из носа, распространяя по комнате запах винограда, дуба и спирта. Коньяк был явно хорошим, впрочем, глупо было бы ожидать встретить в кабинете императора другой.

— Ты думаешь Наполеон разобьет прусаков? — Осторожно спросил Александр.

— Уверен, — я кивнул, подумал немного и высказал претензию, — могли бы для меня хоть сока какого припасти.

Александр, хорошо уже изучивший мои вкусы, только кивнул в сторону небольшого бара, заставленного бутылками. Там среди разнородной тары, наполненной алкоголем, приютился одинокий кувшин с соком. Я понюхал — яблочный, нормально. Неторопливо налил себе стакан, одновременно размышляя над тем, что можно посоветовать насчет будущей войны.

Возле бара как раз стоял большой подсвечник, и глядя на пляшущие огоньки, мысль моя неожиданно свернула в сторону. Свечное освещение меня, если честно, уже порядком достало. Это было ужасно неудобно и грязно. Свечи в эти времена делали из китового жира — вернее это не совсем жир, но не суть важно, — который хоть и не вонял так же, как обычное животное сало, однако все равно оставался жиром по сути, и отлично пачкал все вокруг себя. Кроме того, фитили пока еще не научились делать полностью сгорающими и их приходилось постоянно подрезать, что тоже не доставляло удовольствия.

Я уже давно размышлял насчет прогрессорства в плане освещения, однако, пока так ничего и не надумал. Про электричество и говорить нечего — не в ближайшие двадцать лет точно. Керосиновые лампы упирались в топливо, которое добыть можно было только на Кавказе. А Кавказ сейчас просто кишит всякими горцами, черкесов опять же еще не выселили, так что наладить там добычу в ближайшие годы вряд ли получится. Да и насчет переработки я был совершенно не уверен, что осилю производство керосина. Понятно бензин, там просто самогонный аппарат, а для более легких фракций уже колонну ставить нужно, и бог его знает какие еще проблемы вылезут.

Вроде были еще лампы на спирту, но если они «не взлетели» и не остались в памяти, то вполне могло оказаться что это тупиковый путь. Оставались свечи, которые в будущем делали из парафина — той же нефти.

— «Парафин, парафин, что-то еще было», — какая-то мысль крутилась у меня где-то в районе затылка, и я никак не мог поймать ее за хвост. — «Точно! Стеарин! Инженер, как его там, Смит что ли, из «Таинственного острова» Жюль Верна делал стеариновые свечи. Дай Бог вспомнить только как… Вроде там жир обрабатывали как-то кислотой. А какая у них могла быть кислота? Серная или соляная? Нужно напрячь Севергина, чтобы он и так и так попробовал. Вот это будет всем товарам товар!»

— Почему ты настолько в этом уверен? — Дождавшись, пока я вновь займу свое место уточнил император, — прусская армия сильна еще со времен старого Фридриха. Тем более, что солдат они пока не теряли.

— Вот поэтому, шансов у них нет. Ты лучше меня знаешь, какие настроения царят в Берлине, они даже ждать наши войска не станут, попробуют «забрать всю славу» себе, — слова «забрать всю славу» я выделил голосом, показывая свое отношение ко всему происходящему. — А когда корсиканец разобьет армию пруссаков, мы вновь останемся с Наполеоном один на один. Мы же на англичан, шведов и прочих саксонцев всерьез рассчитывать в континентальной войне не будем?

Последний вопрос предназначался Константину, который в ответ только скривился, понимая, что пользы от таких союзников весьма немного.

— А я напоминаю, что у нас на юге еще война с Персией, да и Турция неожиданно зашевелилась.

Османы, явно видя, что Россия занята в другом месте, решили под шумок отжать обратно два дунайских княжества, и все дело шло к войне еще и с этим противником.

— И как ты видишь решение этого вопроса? — Подал голос Константин.

— Вам не понравится.

— А ты предложи, — с легким нажимом произнес Александр, после чего переглянувшись почему-то с братом добавил, — Мы тебя и позвали, чтоб ты дал немного другой взгляд на вещи, у тебя это хорошо получается.

— Ну хорошо, только потом возмущаться не нужно, я заранее предупредил, — ухмыльнулся я, предчувствуя реакцию на свои слова. — Пруссаки рванут добывать славу победителей Наполеона и быстро потеряют армию, а вместе с ней и большую часть территории, после чего дальше придется воевать нам, по сути, в одиночестве. Может какая-то помощь и будет от Фридриха Вильгельма, но точно не определяющая. Закончится все тем, что мы заключим с Наполеоном невыгодный мир, потому что альтернативой ему будет мир еще более невыгодный. Очевидно, что меньше всего потеряет — из Пруссии и России — тот, кто заключит сепаратный мир первым, поэтому медлить будет уже совсем нельзя. Такой мой прогноз на ближайшую кампанию.

— Так, это понятно, — согласился Александр, видимо такое предсказание уже не вызывало в нем внутреннего протеста. — А что ты предлагаешь?

— У нас есть месяц — полтора, может два. Окно возможностей, — ввернул я термин из будущего, — пока Пруссия уже будет воевать, но еще не потеряет армию. Договориться с Бонапартом за спиной англичан и пруссаков и выйти из войны. А может даже больше — ударить в спину немцам и откусить кусок их территории. А потом повернуться на юг и раздавить османов. Не так как в последние войны — вот эти все танцы вокруг дунайских крепостей, они реально ничего не дают, только солдат кладем бесполезно и деньги тратим. Дойти до Стамбула и потрогать насколько мягкая борода у турецкого султана. Решить южный вопрос раз и на всегда, тем более время для этого подходит как нельзя лучше: англичане заняты французами, французы — англичанами, нам никто не помешает, неизвестно, когда еще такой шанс представится.

— Да уж… — после короткой паузы крякнул император.

— Я же говорил, что вам это предложение не понравится, — я пожал плечами. — Но так мы можем выйти из этой войны с минимальными потерями, а может даже с прибылью. У шведов можно еще под шумок Финляндию откусить. Нужно только подумать, как сохранить торговлю с Англией — через Балтику, вероятно, не получится плавать — придется весь поток грузов в Архангельск везти, а это дополнительные расходы.

— Ну и как тебе молодое поколение? — Крестный повернулся к Константину, который, казалось, от моей короткой лекции по внешней политике впал в совершеннейшую растерянность. — А ведь они придут нам на смену.

— Вовремя предать — означает предвидеть, — процитировал я Талейрана, хотя не был уверен, что эта фраза уже была им произнесена. — Тот, кто пытается привнести в международную политику личные отношения, будет всегда в заведомо невыгодном положении по сравнению с остальными. Вот ты думаешь турки сами решили княжества подмять под себя — хрена с два. Уверен, что ели хорошо покопаться, там французские уши отыщутся очень быстро. А с другой стороны: если получится вовремя перейти на сторону Наполеона, будут французы спасать своего незадачливого союзника — тоже нет. Союз с Россией им важнее. Как говорят англичане — ничего личного, только бизнес.

Опять же, не был я уверен, что англичане сейчас так говорят, тем более что это скорее американская фраза, но в контексте беседы она ложилась слишком хорошо, чтобы ее не озвучить.

— Англичане не простят, — пробормотал Александр, видимо прокручивая в голове сказанное мной. То, что он вероятнее всего мой план не примет я понимал отлично, однако уже то, что брат его обдумывает было настоящей победой. Слишком много в этом было личного: я еще про этот эпизод в прошлой жизни читал, у Тарле вроде бы, хоть могу и ошибаться. О том, как Александр клялся Фридриху Вильгельму в вечной дружбе на могиле его двоюродного деда. Которого, помнится, хорошо бивали русские войска во время семилетней войны. Такой вот забавный выверт истории, который можно считать еще более забавным, зная, что именно пруссаки в моей истории предали первыми, напав на Россию вместе с Наполеоном в 1812 году. — Субсидии то они уже выделили на этот год. И на следующий.

— Англичане забудут об этом уже завтра, — не согласился я, — а буде мы потом надумаем опять вступить в войну против Франции, дадут еще денег. Они в этом деле максимально рациональны и Бонапарт им как кость в горле, от которой они будут согласны избавиться любой ценой. А вот Фридрих скорее всего не простит. С другой стороны, если пообещать ему вернуть потом часть земель, которые он потеряет после окончания этой войны…

В общем, долго мы еще обсуждали варианты развития событий, прикидывали как лучше извернуться, чтобы выскочить из ситуации с меньшими потерями, однако по итогу я понял, что пока еще мириться с Наполеоном Александр не готов. Было тут и личного много и, скажем так, сословного, ну и объективные экономические, политические и военные резоны тоже присутствовали, не без этого.

Только покинув рабочий кабинет брата, еще раз прокрутив в голове весь разговор, я нашел ответ, почему такие важные вопросы обсуждались столь узким, семейным кругом, без привлечения хотя бы военного министра и иностранных дел. Видимо не до конца Александр доверяет своему окружению, подозревает, что кто-то может о моих мыслях донести на ту сторону Ла-Манша. А это уже в свою очередь может отчетливо негативно отразиться на моем здоровье, особенно, если станет общеизвестно, что Константин занимать трон в случае смерти императора не собирается. Англофоб на троне Российской империи лаймам не нужен совершенно. Благо от прямых угроз кое-какая защита у меня была — мой гвардейский конвой все так же отставлять от великокняжеского тела никто не собирался — поэтому совсем уж тупых нападений я не очень боялся. Ну а от чего-то более основательно подготовленного обычная охрана все равно не поможет, тут контрразведку свою нужно заводить, вот только кто же мне позволит?

И вновь, как показало дальнейшее развитие событий, свернуть с накатанной колеи истории оказалось не так просто. Впрочем, не сказать, и что мое влияние вообще никак не сказалось. Черт его знает, какие рычаги — дипломатического, военного или личного плана — задействовал Александр, однако пруссаки в этот раз действовали более осмотрительно и Йены в этой истории не случилось. Вместо этого пруссаки вместе с саксонцами отступили вглубь территории и смогли соединиться с русскими войсками под командованием Беннингсена, что дало коалициантам некоторое преимущество в численности над французами. Если у Бонапарта было около двухсот тысяч штыков и сабель, считая всяких союзников, то русско-прусское войско вместе с примкнувшим к ним шведским корпусом насчитывало около двухсот двадцати.

После двух недель маневров две армии в итоге встретились под Лейпцигом, где в ходе тяжелейшего и кровавейшего двухдневного сражения, Бонапарт вновь смог обратить своих противников в бегство. Союзное войско потеряло от семидесяти до восьмидесяти тысяч человек убитыми и пленными, на некоторое время полностью утратив боеспособность. Впрочем, победа и Наполеону далась не легко: почти пятьдесят тысяч погибших.

Дальше кампания развивалась по примерно знакомому мне сценарию с поправкой на то, что положение союзников в плане сохраненных войск было все же несколько лучше. 17 ноября французы без боя вошли в Берлин, оборонять его было не чем. 2 декабря их передовые части достигли Варшавы, что уже непосредственно грозило границам Российской империи. Хотя при наличии стотысячной группировки в Восточной Пруссии, нависавшей над левым флангом Наполеона, было очевидно, что на восток корсиканец не пойдет. Война обещала продолжиться и в следующем 1807 году

Дурные вести с полей сражений этой осенью несколько компенсировались моими коммерческими успехами, если это вообще можно сравнивать. Затея со стеариновыми свечами оказалась на удивление удачной, более того Василию Михайловичу и его ребятам понадобилось всего несколько недель, чтобы выполнить мой заказ, ориентируясь только на весьма размытые ошметки воспоминаний от процесса описанного у Жюль Верна, и конечный результат, который я хотел бы получить.

Итоговый продукт превзошел все ожидания: стеарин крыл обычные сальные свечи, которые не слишком хорошо горели еще и вонял при этом преотвратно — а еще их очень любили крысы — как бык овцу в плане качества, а что касается дорогих спермацетовых свечей, то тут выигрыш был в деньгах, причем в разы.

А самое приятное, что свечной рынок России, да и не только в России был просто огромен. Тысячи, да что там тысячи — миллионы штук свечей сжигались ежегодно и вот это уже было гораздо более серьезнее чем все мелкие забавы с шоколадом или застежками-молниями, которые до сих пор, спустя полгода с начала производства, делались под заказ сотнями штук. Да это было модно, дорого, но миллионов на таком объеме не заработаешь точно. А на свечах — вполне.


З.Ы. Убрал по настоянию разбирающихся комментаторов азид свинца. Теперь у нас в капсюлях обычная гремучая ртуть.

Интерлюдия 3

— Лежим, лежим, не шевелимся, — бормотал про себя капитан Авдеев глядя на приближающуюся колонну противника. Он со своими егерями занял склоны неглубокого ущелья, по дну которого текла мелкая речушка и должен был прикрыть основное войско от возможного обходного маневра противника. Собственно турка тут особо не ждали поэтому, и Иван Васильевич Гудович, ставший главнокомандующим русскими войсками на Кавказе после смерти князя Цицианова, и оставил тут всего не полные четыре сотни бойцов. Предполагалось, что двужильные егеря прикроют фланг основной армии, а потом без проблем на своих двои догонят ее на следующем переходе.

Получилось, однако, совсем не так, как гадалось. Юсуф-паша посчитал, что добиться в русскую оборону лбом — дело не благодарное и отправил в обход левого фланга гяуров отряд в полторы тысячи человек, чтобы тот неожиданно ударил в критический момент и решил исход возможного сражения.

— Лежим, лежим…

Благо турок заметили издалека и успели подготовиться: занять склоны, соорудить кое-какие укрытия от вражеских пуль, укрыться белыми маскхалатами. Последние в условиях горной зимы оказались просто незаменимыми. Понятно, что для линейных частей, которые бьются друг с другом грудь в грудь, малозаметность не так важна, однако для егерей, еще и вооруженных штуцерами, возможность дать первый выстрел по ничего не подозревающему врагу, идущему походной колонной с расстояния в две сотни шагов, была просто бесценной.

Повезло еще и со временем: видимо для того, чтобы иметь больше часов короткого зимнего светового дня, турок выдвинулся пораньше и теперь утреннее солнце светило ему вдоль ориентированного с востока на запад ущелья точно в глаза наступающим, что создавало егерям просто полигонные условия для стрельбы.

Вот бодро вышагивающий первым офицер, в длинном изумрудно зеленом кафтане, достиг приметного камня, до которого было как раз две сотни шагов — Иван Васильевич по вбитой на тренировках привычке заранее перед боем наметил для себя ориентиры, это конечно больше пушкарям нужно, но и штуцерникам тоже во вред не пойдет, — и капитан вжав приклад в плечо покрепче, потянул спусковую скобу.

Закрепленный в курке кусок кремня ударил по полке с порохом, и с небольшой в полсекунды задержкой штуцер плюнул в сторону противника куском свинца. Тело при этом сразу же совершенно механически начало выполнять уже десятки и сотни раз отработанный механизм действий без участия головы.

…Достать шомпол в два движения прочистить ствол от возможных горячих остатков предыдущего выстрела…

Продолговатые пули интересной формы, пулелейки под которые, великий князь передал ему перед отправкой на Кавказ оказались с одной стороны просто гениальной штукой, позволявшей перезаряжаться раз в шесть быстрее без утомительного вбивания свинцовой пули по нарезам вглубь ствола, а с другой — мало применимой на практике.

…Достать патрон, скусить головку, отсыпать чуть пороха на полку, остальное засыпать в ствол…

Проблема заключалась в том, что калибр штуцеров, пусть даже в таком небольшом подразделении как отдельный батальон, изрядно отличался. Это только теоретически все русские штуцеры имели калибр в шесть линий, на практике же — учитывая, что некоторые стволы помнили еще бабушку нынешнего императора — это число могло спокойно гулять в пределах миллиметра-двух.

…Отправить вслед за порохом внутрь пулю прямо в бумаге, выступающей в рожи пыжа…

Впрочем, кое как с это проблемой справились, пересортировав штуцеры так, чтобы составить одну скорострельную роту, вооруженную спец пулями — а остальным пришлось стрелять по старинке.

…Вновь схватить шомпол и другим его концом — пяткой — несколько раз с силой стукнуть по мягкой свинцовой пуле, так чтобы ее немного раздавило и она заполнила собой весь диметр ствола…

Спрятать на склонах все четыреста человек естественно не получилось, поэтому Авдеев придумал простенький в общем-то, но при ближайшем рассмотрении перспективный план. Первая, скорострельная рота должна была согласно нему подпустить турка на расстояние выстрела, после чего засыпать свинцом. Как только противник очухается и поймет, что против них всего лишь сотня штыков — отступить на пять сотен саженей назад, где за небольшим изгибом ущелья и дожидались остальные бойцы, продолжающие в это время укреплять оборону.

…Убрать шомпол, еще раз проверить порох на полке, поднять штуцер к плечу…

В первые секунды турки, попавшие под обстрел, заволновались и принялись искать укрытие за валяющимися тут и там камнями. Хитрость заключалась в том, что с такого расстояния в начале 19 века могла в основном стрелять только артиллерия, наличие которой в тесном, зажатом с двух сторон проходе, означала для турок гибель всего живого. О том, что перед ними может быть часть, поголовно вооруженная штуцерами, турки естественно не подумали. Слишком уж редки такие подразделения были. Им понадобилось секунд десять-пятнадцать, чтобы осознать отсутствие впереди орудий, после чего турецкие командиры начали криками и пинками поднимать своих бойцов в атаку.

…Выцелить самого суетящегося вражеского бойца и аккуратно, плавно вновь потянуть спусковой крючок…

За это время русские егеря успели сделать еще по два примерно выстрела, стараясь в первую очередь выцеливать именно офицеров, сержантов и просто активных солдат, которые могут поднять товарищей для решительного рывка вперед. Понятно, что удара в штыки рота егерей не выдержит — десятикратное численное преимущество очень сильный аргумент.

Такая непривычная достаточно для местных тактика — обычно мушкетеры и прочие подобного рода солдаты, вооруженные гладкостволом стреляли скорее в сторону врага, ну или делали это практически в упор — была отработана заранее еще в процессе обучения. Им очень долго вдалбливали, что на войне нет места корпоративной солидарности, что на той стороне в первую очередь враг, который хочет тебя убить и которого нужно успеть убить первым, а уж потом — человек. Вернее, человеком он станет, когда бросит оружие и задерет лапки вгору, а пока вот эта суетящаяся напротив фигура — лишь мишень.

Ну а дальше понятно: без руководства — офицеров, унтеров и сержантов — нет армии. Без барабанщиков и трубачей сложнее передавать приказы, смерть знаменосца и падение стяга сильно бьет по духу солдат. Понятно, что в список приоритетных целей так же попадает артиллерийская прислуга и всякие курьеры, которые тоже могут передавать приказы. И вообще иногда достаточно пристрелить одного человека и не сражаться со всей армией. Были бы австрияки поточнее в бою за Аркольский мост, глядишь бы и закончились революционные войны лет на двадцать раньше.

В общем, такая тактика определенно работала. Попавший под плотный обстрел авангард турок быстро пришёл в смущение и откатился за пределы досягаемости нарезных штуцеров.

На покрытых тонким слоем снега камнях осталось лежать полсотни тел в красных форменных рубахах. Капитану тут же пришла в голову мысль, что будь на турках такие маскхалаты, целиться в них было бы гораздо труднее.

— Перезарядиться, занять позиции, не высовываемся, быть готовыми к отступлению! — Во всю мощь легких прокричал Авдеев.

Этому их тоже научили уже в егерях. Даже если противник знает о твоем присутствии, совсем не обязательно облегчать ему жизнь и позволять, например, считать сколько егерей им противостоит.

Вторая атака турок получилась тоже какой-то вялой. Потеряв после первого же залпа не привыкших, что их целенаправленно выцеливают, командиров противник вновь откатился обратно. Только на третий раз неизвестному турецкому полковнику — а судя по всему перед ними был целый полк, к счастью, без артиллерии иначе бы ничего егеря сделать не смогли — удалось настроить своих солдат более решительно и те с криками бросились вперед с максимально возможной скоростью. Не слишком правда большой — по камням немного присыпанным снегом особо-то не побегаешь, а тропа, виляющая вдоль ручья в силу своей узости для полноценной атаки, подходила мало.

— Максимов! — Рявкнул капитан после первого залпа, — бери свой взвод и отходи к повороту, будете нас прикрывать, когда мы драпать станем!

Поручик Максимов, слегка, как и все окружающее оглушенный стрельбой, скорее догадался, что от него требует командир, чем услышал приказ, поднял свой взвод и начал отступать втыл. Со стороны увидевших спины врага турок раздался торжествующий вопль, османы видимо посчитали что только одним своим видом смогли обратить гяуров в бегство. За такой волюнтаризм им тут же прилетел еще залп, скосивший три десятка вырвавшихся вперед солдат. С расстояния в пятьдесят шагов промахнуться было уже не так-то просто. А вот ответные выстрелы — некоторые турки не выдерживал и начинали стрелять с заведомо слишком большой дистанции только впустую расходуя пулю в стволе.

Убедившись, что все бойцы отстрелись Авдеев скомандовал.

— Отходим к основным силам, быстро!

До турков оставалось совсем немного — метров сорок-пятьдесят, когда егеря похватав ноги в руки бросились назад по ущелью не слишком замариваясь построением в колонны. Это была еще одна их сильная сторона: каждый знал свой маневр и не нуждался в плече товарища рядом, чтобы чувствовать себя в бою уверенно. Ну и конечно стрельба не в плотные колонны, а в отдельных скачущих по камням аки козлики егерей дело — крайне малоперспективное, тем более для турок, всегда больше полагавшихся на схватку грудь в грудь чем на огненный бой.

Отступить в итоге получилось достаточно успешно: размен сотни вражеских пехотинцев на нескольких своих, неудачно все же поймавших вражеские свинцовые подарки, был как ни крути выгоден. Попытка же турок штурмовать основную позицию русских и вовсе закончилась очень быстро и очень плачевно. Убойный залп четырех сотен штуцеров буквально смел наступающих первыми бойцов не хуже пушечной картечи, заставив идущих следом искать спасения в отступлении. Нет, вероятно, если бы турки знали, что показанную раньше высокую скорострельность может поддерживать только одна рота, а прочие могут стрелять, как и положено нормальным штуцериникам, раз в несколько минут, они бы может и решись на один один сметающий все штыковой удар. Но они-то этого не знали, а атака в лоб на противника, который может выпустить за время сближения в тебя больше тысячи пуль, да еще и вдоль узкого ущелья — дело для самоубийц.

В итоге дело закончилось еще парой вялых попыток — скорее демонстративных, чем претендующих на какой-то результат — атаковать, а во второй половине дня егеря снялись с места и «рысью» отправились на восток на соединение с основной армией. Общий счет убитых при этом в маленьком забытом уже через пару лет боестолкновении, не вошедшем ни в какие учебники истории, составил 167 к 9 в пользу русских, а были бы все егеря вооружены скорострельными пулями, потерь бы не было вообще.

Глава 16

— Господа! — Я как радушный хозяин встречал гостей с распростертыми объятиями и улыбкой во все тридцать два на лице. Как профессиональный продажник встречает жирного, денежного клиента. Тем более, что комиссия в этот день собралась более чем представительная. Император Александр, привыкший уже к тому, что я постоянно генерирую какие-то новинки, с ним за компанию приехал и Константин, хотя его как раз я не звал и видеть тут, по правде говоря, не слишком горел желанием. С другой стороны — и не прогонишь теперь.

Кроме старших представителей дома Романовых от армейского ведомства был генерал Вязмитинов Сергей Кузьмич, возглавляющий военное министерство, а также начавший набирать последнее время политический вес, Алексей Андреевич Аракчеев. Ну и конечно же с ними свита, куда же без нее, мать их за ногу! Они ж даже посрать сами не ходят!

Всю эту толпу едва земля вокруг столицы подсохла я вывез за город для демонстрации кое-каких новинок военной техники. Предупредил, что все показанное им будет предельно секретно и лучше бы, чтобы об этом знало народу поменьше, дабы пресечь возможную утечку к неприятелю. И вот на тебе — пятнадцать человек. Как только цыганский табор с медведями не притащили?!

Впрочем, я подозревал, что так будет, поэтому подготовился заранее.

— Господа! Прежде чем переходить непосредственно к демонстрации, прошу подойти вот сюда к столу и ознакомиться с предложенными документами. — Генералы, переговариваясь в полголоса и перебрасываясь удивленными взглядами прошли к длинному установленному посреди полигона столу. — Господа сопровождающие, это вас тоже касается.

Офицеры, совсем уж не скрывая недоумения направились вслед за начальством. Казалось бы, какие документы могут быть одновременно интересны всем участникам загородного выезда? Инженерная документация — вряд ли, теоретическое обоснование — тоже, может таблицы стоимости затраченных материалов и работ — сомнительно. Нет, я решил собрать со всех присутствующих, наверное, первую в истории этого мира подписку о неразглашении.

— Это что шутка? — Буквально через несколько секунд раздался голос Вязмитинова. — Если шутка, что совсем не смешная!

Военный министр, которого ранее я видел только на общих совещаниях и лично никогда не общался, особого впечатления не производил: выглядел каким-то мягким, постоянно косился на императора, как будто отслеживая реакцию хозяина, и вообще был похож на верного пса больше верного чем умного. Собственно, возможно, что именно по этой причине он и был поставлен на занимаемый ныне пост.

— Никаких шуток, Сергей Кузьмич, — я тоже подошел к столу, где лежала стопка одинаковых, отпечатанных типографским способом форм. — То, что сегодня будет вам продемонстрированно, может кардинально поменять ход текущей и будущих войн и наше отчество кровно заинтересованно, чтобы как наши противники, так и наши друзья по ту сторону пролива узнали об этом как можно позже. Я знаю, что многие к полученным на государственной службе различным тайнам и секретам относятся весьма свободно, позволяя себе обсуждать явно не предназначенные для чужих ушей дела с посторонними людьми. Так вот я хочу, чтобы каждый присутствующий сегодня здесь знал — это не тот случай. Впрочем, я никого не держу, каждый может отказаться поставить свой автограф под документом и покинуть сегодняшнее мероприятие без дальнейших последствий для себя.

— «Ну да, без последствий», — хмыкнул я внутри. Естественно, такого отказника я бы тут же взял на карандаш и приложил бы все усилия, что бы тот уехал командовать ротой белых медведей куда-нибудь за полярный круг. Или границу с Китаем караулить.

— Но, позвольте, вскинулся министр, как же это можно? Тут написано, что в случае разглашения тайных сведений, разгласивший, буде вина его станет доказана, будет подвергнут смертной казни путем повешения, а все его имущество будет конфисковано в казну. Это за что же вешать-то?

— За шею, вешать, Сергей Кузьмич, за шею. И вообще, не понимаю, чего вы всполошились. Вы же не собираетесь передавать оружейные новинки врагам отечества?

— Как можно, ваше императорское высочество, — министр нахмурил брови.

— Ну так и не беспокойтесь тогда, ставьте подпись и забудем про эту маленькую формальность.

Было видно, что обременять себя такими серьезными обязательствами никто из присутствующих не хочет, тем более что о соблюдении тайн тут действительно обычно не сильно заморачивались. С другой стороны и отказаться тоже было бы как-то странно, выглядело бы как признание своих злых намерений.

Разрешил неловкое молчание император, который просто подошел к столу и взяв перо, обмакнул его в чернильницу и размашисто поставил на одном из бланков подпись.

— Спасибо, ваше императорское величество, — я кивнул, принимая из рук брата документ. Естественно, эта сцена была срежиссирована нами заранее, просто так я бы себе такой финт ушами не позволил. Было бы очень глупо, если бы Алекандр в такой ситуации просто прикрикнул на меня, чтобы я мол ерундой не занимался, и показывал то, ради чего все приехали. — Господа?

Само собой, после того, как свое мнение по поводу происходящего высказал «вожак стаи», остальным ничего не оставалось, как подчиниться. Спасибо, кстати, нужно за бланки сказать Сперанскому, который помог в нахождении норм, под которые можно было подтянуть возможное повешение, не слишком часто, откровенно говоря, применявшееся в России. Без него, я бы точно не разобрался.

Собрав подписанные документы, а аккуратно сложил их в папку и передал ее помощнику.

— Александр Христофорович, проследите, чтобы эти документы не потерялись.

Бенкендоф с кивком принял папку и с серьезным видом сунул ее в кожаный портфель, который постоянно таскал с собой.

Начав производство всякого разного, в том числе связанного и с вооружением, я столкнулся с необходимостью организации у себя на предприятиях какой-никакой службы безопасности, которая и за рабочими бы приглядывала, и секретам на сторону уплыть не давала. Самому этим заниматься у меня времени не было, да и невместно брату государя шпионством заниматься, поэтому я обратился с этим вопросом к Александру.

Оказалось, что с разведкой и контрразведкой в Российской империи все еще хуже, чем я предполагал. В самом начале своего правления Александр в соответствии со своими либеральными убеждениями окончательно распустил некогда всемогущую тайную канцелярию. передав ее функции Сенату. Формально именно сенаторы должны били заниматься борьбой с крамолой, недопущением заговоров и прочим, однако реальных полномочий, кастрированный к началу 19 века донельзя орган, так и не получил. То есть фактически в этот исторический момент в России просто не существовало никакой разведки и контрразведки.

При этом я отлично понимал, что и мне никто не позволит заняться этим самому и начать формировать спецслужбы империи, во всяком случае еще ближайших лет шесть-семь точно. Поэтому я решил начать закладывать фундамент этого дела уже сейчас явочным так сказать порядком.

Для начала я обратился к императору с докладной запиской с просьбой выделить мне офицера — и двух унтеров к нему, — который бы приглядывал за порядком на моих производствах, упирая именно на их потенциальную секретность. А чтобы точно не промахнуться, я попросил отдать мне именно Бенкендорфа, которому пока было всего 23 года, и который, по сути, еще ничего собой не представлял. Но лучше пусть будет человек, у которого хотя бы соответствующие наклонности есть, чем вообще Вася Пупкин с улицы.

Александр, занятый осложнявшейся день ото дня внешней политикой, подмахнул мое прошение практически не глядя, и именно в тот день 24 января 1807 года стал днем рождения будущей главной имперской спецслужбы. Впрочем, в тот момент даже я об этом еще не думал.

Что же касается международных дел, то начало года для России выдалось… Сложным. Возобновившаяся заново после короткого зимнего перерыва война вновь пошла не слишком удачно. После нескольких коротких стычек: прусская армия при поддержке русского двадцатитысячного корпуса попыталась задержать Наполеона у Торна при переправе через Вислу но была вынуждена в итоге отойти, и короткого но ожесточенного арьергардного боя под Млавой — в которых обе стороны потерли по несколько тысяч человек убитыми и раненными, французы все же сумели догнать союзников и навязать им решающее сражение у Остроленки 22 февраля.

Лесток, командовавший прусскими силами, как мог пытался избежать сражения, к нему с востока на всех парах спешил Беннингсен с сорокатысячным корпусом, и соединение с этими силами уже позволило бы союзникам чувствовать более уверенно. Против восьмидесяти тысяч французов у объединенного войска в сумме получалось бы сто двадцать тысяч человек. А так сражение произошло в равных составах и вновь корсиканец показал, почему именно его считали лучшим полководцем современности. Пруссаки опять потерпели тяжелое поражение, потеряв пятнадцать тысяч человек — против семи французских — и большую часть артиллерии сумели спастись только благодаря наступившим сумеркам.

Подход Беннингсена, который и возглавил объединённую армию, и недовольство действиями полководцев в обеих столицах — у пруссов это временно был Кенигсберг, поскольку в Берлине стояли французы — вынудил Леонтия Леонтьевича искать сражения.

Политическая ситуация к марту 1807 года была напряженная. С одной стороны, униженная Австрия уже крепко задумывалась над тем, чтобы вновь вступить в войну, буде представится возможность ударить французов побольнее и желательно побезопаснее для себя. С другой стороны, был так же вариант наоборот встать на сторону Наполеона и откусить часть земель у Пруссии, и над этим вариантом Франц чем дальше, тем думал все основательнее. При этом сами пруссаки, до этого столь безрассудно рвавшиеся в драку, хорошо получив по зубам уже начали задумываться о том, чтобы по примеру Фридриха Великого сменить сторону в войне. В общем, перед Россией замаячила во весь рост перспектива войны с Наполеоном не то, что один на один, а еще и с немцами в качестве «младших партнёров» Бонапарта. Остро нужна была крупная победа, способная резко перевернуть ход кампании.

27 марта состоялась кровопролитная битва под Алленштайном, где восьмидесяти пятитысячное войско союзников — около пятидесяти пяти тысяч русских и тридцать — пруссаков — сошлось с примерно такой же по численности армией французов. Кровавейшее сражение, продолжавшееся от рассвета и до заката и стоившее обеим сторонам почти по двадцать тысяч солдат, не смогло выявить победителя, зато подтолкнуло к новому витку активности европейскую дипломатию. Всем уже было очевидно, что война в таком виде, только высасывающим средства и человеческие жизни и не приносящая определенного политического результата, не может продолжаться бесконечно. В армии Наполеон очень остро встала проблема со снабжением армии. Восточная Пруссия за полгода топтания по ней сотен тысяч солдат была полностью разорена, а вести продовольствие и боеприпасы с запада было весьма проблематично из-за не самых лучших дорог в этой части континента. С другой стороны, Россия, по сути, ничего — кроме пятидесяти тысяч солдат — в этой войне еще не потеряла и выглядела более чем равной стороной для возможных переговоров.

В общем, пока войска разошлись в стороны чтобы зализать полученные раны, а дипломаты начали потихоньку прощупывать друг друга на предмет заключения возможного мира — тут я однозначно видел свое влияние на историю, помнится что в моем варианте толчком для Тильзита стало тяжелое поражение под Фридландом, тут видимо Александр решил не испытывать судьбу и начать переговоры раньше — я посчитал, что пора продемонстрировать военной верхушке империи мои достижения на ниве изобретения всякого разного к армии относящегося.

— Итак господа, — я как заправский конферансье подошел к стойке с переделанными ружьями, которая была прикрыта тканью от посторонних взглядов и немного картинно сдернул покрывало на землю. — Обычный пехотный мушкет, всем вам прекрасно знакомый и мало отличающийся от тех, что используют в армиях прочих европейских стран.

К стойке подошли офицеры во главе с самим императором. Несмотря на то, что весна в этом году была относительно ранняя и земля уже успела подсохнуть, ветер все еще порой продувал по-зимнему, поэтому собравшиеся зябко кутались в введённые еще Павлом шинели.

— Недостатков у такого оружия масса — начиная от практически отсутствующей точности и заканчивая сложностью перезарядки. Хорошо обученный солдат может давать примерно два выстрела в минуту, при этом в дождь или во время сильного ветра мушкет почти мгновенно превращается просто в не слишком удобное копье, способное исключительно колоть.

В сырую погоду порох на полке мгновенно приходил в негодность, а в случае сильного ветра его туда насыпать и вовсе порой, в условиях боя, было просто невозможно. Не удивительно, что основным приемом тут считали штыковой бой.

— Итак хочу представить вам мушкеты нового поколения. Мы заменили устаревший кремневый замок, капризный и дающий частые осечки на новый капсюльный, — продемонстрировал собравшимся маленький медный колпачок, надел его на конец бранд-трубки, взятого со стойки мушкета и нажал на спусковую скобу. Курок ударил по капсюлю, раздался небольшой хлопок детонации, и в воздух поднялось жиденькое облачко дыма. — Как видите все максимально просто: капсюль содержит вещество, детонирующее от удара и при этом абсолютно безопасное при повседневном обращении.

Я вытащил из кармана несколько медных колпачков и бросил из на землю — ничего не произошло.

— Сами можете проверить, от слабых толчков состав не взрывается, — офицеры, чуть ли не вырывая друг у друга из рук переделанные мушкеты принялись рассматривать новинку. Просто как дети, — преимущества очевидны. Капсюли не боятся дождя и ветра, отсутствует необходимость досыпать порох на полку, а значит патрон можно забрасывать в ствол целым, не скусывая его и не высыпая порох. Все это ускоряет перезарядку и уменьшает количество осечек. По нашим прикидкам это ускорит перезарядку и позволит делать три выстрела в минуту.

— Я так понимаю, это обычные ружья, просто с переделанным замком, — первым задал вопрос Аракчеев. Перевооружение армии было, можно сказать, его основной специальностью, до этого он реформировал русскую артиллерию, сделав ее одной из сильнейших на континенте. — Именно так, Алексей Андреевич, именно так. Переделка простейшая, справится любая мастерская. За несколько месяцев можно обеспечить ружьями новой системы всю полевую армию.

— А по цене как? — Подал голос военный министр, — сколько стоит переделка и сколько вот эти капсюли.

— Переделка — около двух рублей за штуку, однако, если будет достаточно большой заказ, цену можно будет немного снизить. Приспособим под это дело кое-какие станки, автоматизируем процесс. Может получится скинуть до полутора, но это не точно.

— Достаточно крупный — это сколько? — Поинтересовался император.

— Сто тысяч, например.

— Понятно, а на капсюли цена какая будет?

— Тут сложнее, все от объема будет зависеть еще сильнее. Пока мы вышли на цену в рубль за пятьдесят штук, но думаю, что, получив большой заказ, мы сможем изрядно подвинуться. В принципе, скорее всего наша лаборатория сможет обеспечить капсюлями всю армию.

— А что это за вещество, которое детонирует от удара? — Спросил кто-то из сопровождающих.

— Азид свинца, — выдал я заготовленную дезу. — «Ничего, вот и посмотрим утечет формула на сторону или нет. Ну а если утечет, путь и наши друзья потрахаются с этой гадостью как мы. Два месяца на него убили».

Кроме капсюльных ружей — которые всем очень понравились в первую очередь тем, что больших денег на переделку и последующее использование не требовали — я продемонстрировал императору и господам генералам первый образец армейской полевой кухни, рассчитанной на то, чтобы накормить роту солдат.

Собственно, сама идея кормить бойцов централизованно никакого отторжения у собравшихся на вызвала. Тем более, что кухня на колесах позволяла кормить людей чуть ли не прямо на ходу — не совсем так, но в рекламных целях пусть будет, — что должно было положительно сказаться на длине среднего суточного перехода.

Проблема была в другом. Под эти кухни нужно было менять всю систему снабжения армии продовольствием, и было очевидно, что во время войны этим никто заниматься не будет. В начале девятнадцатого века солдат в русской армии не кормили централизованно. Вместо этого им выдавали крупы, овощи и прочее то, что было пригодно к долгому хранению, согласно нормам снабжения — которые очевидно редко когда соблюдались — а на закупку мясных продуктов выдавались деньги. Солдаты объединялись в «артели» человек примерно по десять и готовили себе пищу совместно, для экономии денег и облегчения быта. Соответственно отдельных людей, занимающихся готовкой в структуре полка и при этом состоящих в его штате — иногда солдаты и офицеры нанимали специальных кашеваров, но они понятное дело частью полка не считались — не было.

Так что полевые кухни признали делом в целом полезным, но вот конкретно сейчас — не актуальным. Тем более что стоили они куда как поболее переделанных ружейных замков: опытный образец, даже с использованием условно серийных пушечных колес, обошёлся нам в две сотни рублей.

Последнее же изобретение, которое я хотел показать собравшимся было новое взрывчатое вещество. По сути — нитроцеллюлоза — прообраз бездымного пороха. Вот только использовать ее как порох в ружьях пока возможности не было. Нам никак не удавалось сделать так чтобы эта самая нитроцеллюлоза сгорала равномерно и полностью, поэтому в качестве толкающего состава она, к сожалению, не подходила. Зато в качестве взрывчатки для подрыва скажем мостов или каких-нибудь мин, это вещество даже в таком виде давало дымному пороху сто очков вперед.

В целом мероприятие прошло, как сказали бы лет через сто пятьдесят, «в теплой, дружеской» атмосфере, однако никаких скоропалительных решений в итоге принято не было. Как обычно лишних денег в казне не находилось, да и как минимум до окончания боевых действий переделкой ружей, очевидно, никто заниматься бы не стал. Впрочем, война, как показали дальнейшие события, вскоре семимильными шагами двинулась к завершению.

Глава 17

Решительного сражения в итоге так и не произошло. Русская армия проманеврировав по территории Восточной Пруссии в течение всего мая, получила команду из Петербурга, и отошла за Неман. Это событие ознаменовало начало мирных переговоров между двумя империями.

Отказ Александра от продолжения войны в высшем столичном обществе был воспринят неоднозначно. С одной стороны, всем было очевидно, что выиграть эту кампанию оставшись с Бонапартом один на один без громадных военных и экономических потерь — и Великобритания и Швеция в этой ситуации сделали вид, что они просто проходили мимо — стало невозможно. С другой — заключение мира с корсиканцем до исчерпания всех средств к борьбе никак иначе кроме как предательством назвать было тоже невозможно.

Слушая все эти шепотки чиновников, дворян и прочих входящих в «высший свет» личностей я все больше задумывался о необходимости правильной пропагандистской работы. Нужны были свои газеты и журналы, через которые можно было бы транслировать свое — сиречь правильное — мнение всем остальным. Хорошо бы еще радиовещание наладить, но до этого я вообще мог и не дожить. Вот как объяснить каждому, что те войны, которые невозможно выиграть лучше проиграть как можно быстрее и с наименьшими потерями? Что войны они ведутся не для того, чтобы некий эфемерный престиж государства поднять, а для достижения конкретных целей: экономических или политических, и что цель любой войны — это мир, на лучших условиях чем был до того. Если это условие не соблюдается, то и начинать не стоит.

12 июня в Тильзите на специально построенном для этого дела павильоне посреди реки встретились два императора — Русский и Французский — и два часа общались там с глазу на глаз, согласовывая основные пункты будущего союза. Я в это время находился на берегу и достаточно спокойно — в отличии от всех остальных — ждал результата, наслаждаясь приготовленным специально для меня клубничным суфле. Алкоголь мне пока был не положен, поэтому я компенсировал нехватку в организме допинга сладким.

Не переживал я по очевидной причине. Хуже условия чем в прошлый раз точно не будет, ну и самое главное к континентальной блокаде нас так или иначе присоединиться заставят. Все же остальные пункты были не столь существенны — какая в самом деле разница так же сильно обкорнают пруссаков как прошлый раз или, учитывая, что кое-какая армия у них все же осталась, пожалеют. Мысленно я нырнул на три дня в прошлое и еще раз прокрутил наш с братом разговор, состоявшийся по дороге сюда в Вильне. Александр не часто обсуждал со мной внешнюю политику, однако видимо именно в этот раз не так много было людей, которые его поддерживали в решении пойти на мир с Наполеоном, ну а я предлагал это еще год назад.

— Попробуй продавить обязательство Франции выкупать хотя бы часть товаров, которые мы экспортировали на острова. Аргумент тут железобетонный, если Наполеон хочет покорить Британию, то ему все равно без флота не обойтись, без канатов, без древесины, скипидара и всего остального, — я с сомнением пожал плечами. Не на столько уж я хорошо знал историю, чтобы что-то реально советовать брату.

Мы сидели в генерал-губернаторском дворце, который был привычным местом остановки императора при посещении этого города. После долгого дня в дороге — мы выехали еще на рассвете, а в этот польский город приехали, когда Солнце стало уже склоняться к закату — все тело ломило от усталости, а в ушах казалось до сих пор слышалось дребезжание каретных колес по местным выбоинам. Мысли текли медленно и лениво, больше всего хотелось спать, а не обсуждать государственные дела. Вот только возможности провести нам час-другой наедине до самого Тильзита могло больше и не представится, и пришлось хорошенько залиться кофе, чтобы вернуть способность размышлять более-менее здраво. Александр был примерно в таком же состоянии, только психологически чувствовал себя еще хуже: я-то и так знал, как все закончится, а для него эти переживания были в новинку. По слухам, несколько дней перед выездом на запад брат провел у Нарышкиной. Заряжался энергией и набирался мужества, так сказать.

— Ежегодный вывоз товаров в Англию из России — около пятидесяти миллионов рублей, — по памяти ответил мне император, — во Францию — около миллиона. Максимум был в третьем году — три миллиона. Боюсь в этом направлении Наполеон нам ничем не поможет.

— Да, все настолько плохо? — Я скривился как будто откусил кусок лимона. О том что островитяне — наш главный торговый партнер я, конечно, знал, но что там настолько большой отрыв — нет. — Ну тогда на это и нужно давить. Соглашаться на присоединение к континентальной блокаде все равно придется, значит нужно выторговать за это максимум. Если хотя бы на десять миллионов рублей французы будут выбирать наших товаров, будет уже немалым подспорьем. Остальное попробуем через Архангельск пустить. Государственной контрабандой.

— Бонапарт предлагает в качестве компенсации Финляндию и Балканы.

— С проливами?

— Без, — на этот раз скривился Александр.

— Смешно, — прокомментировал я такое «щедрое предложение». — То есть мы должны сами выбить из войны одного из его врагов — Швецию, и забрать себе бесполезный кусок земли в качестве приза. Ну а Балканы без проливов ничего не стоят вообще и при этом вполне можно нарваться на конфликт с Австрией. Кстати, об Австрии: оговори заранее в качестве отдельного пункта, какие земли отойдут тебе в случае войны Наполеона с Австрией и нашем в ней участии. Можно всю Галицию до Лемберга потребовать.

— Поссориться с Францем? Зачем? — Не понял император.

— Да незачем, в общем-то, но нужно же иметь какие-то требования, от которых потом отказаться можно будет, — опыт в ведении переговоров, пусть даже и не на таком высоком уровне, у меня все же был существенно поболе чем у Александра. — Опять же в будущем можно будет эти земля пообещать вернуть австриякам за выступление против Наполеона.

«Когда карта не идет, приходится зарабатывать висты на чужих играх», — мысленно добавил я. Давно хотел кого-то из местных научить расписывать пульку, но руки все никак не доходили.

В общем проговорили мы с братом часа три, прикидывая разные варианты. При этом, как я понял, план переговоров у него уже был, в конце концов чего-чего, а всяких советников возле императора всегда хватало. И конечно же понимали они, в том числе в экономике, куда больше меня. Я как-то заикнулся Александру о необходимости реформ, имея в голове возможность начать хоть по чуть-чуть переселение крестьян на свободные земли на юге страны с одновременным освобождением их от крепости, так император просто взорвался, наорав на меня, что мол денег в казне нет совсем.

— Мы в год зарабатываем сто пятьдесят миллионов, тратим двести. Долг уже подошел к тремстам. Какие к дьяволу реформы?

Очевидно, что до двенадцатого года, если все пойдет так было в моей истории, — вернее даже до четырнадцатого — ни о каких коренных преобразованиях даже заикаться никто не будет.

— Знаешь, — уже уходя спать я обернулся к Александру, — не знаю, насколько эту информацию можно выгодно продать, но вроде бы англичане готовят внезапное нападение на датский флот. Когда оно случится, точно не скажу… Но идея заключается в том, чтобы не дать датчанам присоединиться всеми силами к континентальной блокаде.

— И зачем мне рассказывать об этом Бонапарту? — Не понял крестный. Откуда информация, что характерно, не спросил, — пусть бритты перетопят весь датский флот, туда ему и дорога.

— Пока у Наполеона будут корабли, он будет держать в голове возможный десант в Англию, как это было в четвертом-пятом году. А вот уничтожение флота приводит нас к новым войнам на континенте. Спокойной ночи…


Встреча в Тильзите продолжалась несколько дней, однако самые принципиальные вопросы были решены еще в самый первый. На сколько этот вариант договора отличался от того, я естественно сказать бы не смог даже под дулом пистолета. На первый взгляд все было похоже: обкорнали Пруссию процентов на сорок, отобрали земли на западе, из польских земель соорудили Герцогство Варшавское — в России и Австрии от такого хода сразу напряглись — влупили изрядную контрибуцию. На фоне пруссаков Россия отделалась можно сказать испугом. Да даже с прибытком вышла, на первый взгляд: к Российской империи присоединили Белосток с окрестностями и Августовский район с центром в Сувалках. Накой они понадобились Александру я так и не понял. Вот только запрет на торговлю с Британией настолько сильно бил по экономике России, что даже отдельный блок соглашения посвященный экономическим вопросам, где Франция обязывалась закупать товаров в России на десять миллионов рублей, а в свою очередь Россия брала на себя обязательства организовать обратные закупки на вдвое меньшую сумму, спасти положение никак не могли.


На этом важные «европейские дела» в 1807 году для России в общем-то закончились. На юге продолжалась вялотекущая война с турками и персами, где творилось что-то странное. Мы вроде все время побеждали, но в достойный мирный договор это никак не выливалось. Войска стояли в районе Дуная, прожирали целую кучу денег, мерли от болезней, а пользы при этом никакой не было. Впрочем, после Тильзита эта ситуация должна была вскоре поменяться, на юг в качестве подкрепления направили дополнительных 50 тысяч солдат под командованием Кутузова, который должен бы наконец решить вопрос в нашу пользу.

С Кутузовым, признаюсь, это я руку приложил. Мало что помнил про эту русско-турецкую войну, только то, что она длилась долго и закончилась аккурат перед вторжением Наполеона. И, собственно, закончил ее именно одноглазый фельдмаршал. Который пока еще не фельдмаршал. С другой стороны, учитывая то, что тут благодаря моим подсказкам и дипломатическим усилиям Александра удалось «сэкономить» лишних тысяч сорок человек в течение закончившейся только что войны с Наполеоном, возможно и любой другой командующий справился бы не хуже.

В августе начались занятия в царскосельском лицее, куда меня в числе прочих парней моего примерно возраста — 10–11 лет — зачислили на обучение. Впрочем, мое там обучение было чисто номинальным: позволить себе потратить шесть лет безвылазно сидя вдалеке от основных событий я естественно не мог, поэтому приезжал иногда на отдельные лекции, и чтобы пообщаться с парнями.

Ох сколько мы со Сперанским спорили насчет программы обучения в лицее. Словами не передать.

— Михаил Михайлович, дорогой, ну вот скажите мне пожалуйста, ну зачем тратить время на изучение греческого и латыни? Давайте лучше больше химии поставим, математики, тех же основ правоведения. Да чего угодно!

— Николай Павлович, — терпеливо отвечал мне юрист, — я понимаю, что вы с задором свойственным юности спешите опровергать авторитеты, однако и латынь, и греческий — это основа многих наук, а без основы невозможно построение крепкого здания учености.

— Ну давайте, расскажите мне пожалуйста, где нужна латынь? Про греческий я вообще не говорю — вычеркнули и забыли, мы же не попов готовим, а будущих чиновников!

— Везде, — пожал плечами Сперанский, — медикусам, юристам например.

— Ага, — криво ухмыльнулся я. У нас на первом курсе универа был один семестр латыни. Зачем? Кто бы знал. Какая польза от нее, тем более что все забылось буквально через пару месяцев, тоже не понятно. — Ну давайте, расскажите мне, как вы латынь-то используете в своей повседневной чиновничьей работе.

Учитывая крайне низкий образовательный уровень российского чиновничества, у меня были совершенно обоснованные сомнения, что эти чернильные души даже русский знают хоть сколько-нибудь хорошо, а уж про мертвые языки и говорить нечего.

В общем, с боем, криком и руганью мне удалось «порезать» учебную программу, выбросив из нее весь «мусор». Может это приведет в будущем к тому, что из лицея выпустится меньше разносторонне одаренных гениев, однако они Российскому государству были не слишком-то и нужны. А вот служащие хорошего, крепкого среднего уровня — очень.

Еще одним нововведением, на котором я настоял стали вступительные экзамены. Смешно, но эти, мать их, реформаторы собирались набирать в лицей всех подряд, а потом тратить первые три года из шести на подтягивание всех к одному достаточному для дальнейшего обучения уровню. Против этого бреда я тут же воспротивился и настоял, чтобы принимали в привилегированное учебное заведение только тех, кого «чистописанию» учить уже не нужно, благо большая часть местных дворян получало относительно приличное домашнее образование. Так что, введя не слишком сложный вступительный экзамен достаточно просто удалось отсеять всех откровенно меднолобых, тем более что выбирать было из кого. Едва просочилась информация, что младший брат Императора будет учиться вместе с другими подростками, оказалось, что на сто мест первого курса набирается почти полтысячи желающих. Еще бы! Такая возможность заиметь полезные связи на всю будущую жизнь. Ну собственно ради того все и затевалось.

Впрочем, все это были дела текущие и государственные, никак лично на моем благосостоянии не отражавшиеся. Другое дело — мои потуги в коммерции, которые к середине 1807 года — мне как раз одиннадцать исполнилось — наконец показали, что все деньги и усилия были вложены не зря.

— Сколько?! — Анисим Воронов — невзрачный с виду мужик с на редкость умными глазами, которого где-то раздобыл Воронцов для нашего с ним предприятия по производству и продаже свечей, оказался прекрасным администратором. Мгновенно оценив перспективность товара, который ему предложили продвигать, он тут же развил кипучую деятельность и вскоре заказы стали существенно превышать наши производственные возможности. Пришлось выделять свечное производство в отдельное «предприятие». — Пять тысяч пудов в месяц? Пять тысяч пудов?!

— Именно так, ваше императорское высочество, — по началу Анисим постоянно кланялся, и к каждому слову пытался добавить в конце букву «-с», чем меня бесил до невозможности, однако понемногу притерся и уже держал себя даже с определенным достоинством. — Нужно срочно расширять производство! Пять тысяч пудов в месяц — это столько, сколько я могу отгружать, начиная хоть с завтрашнего дня. И это только Петербург, Москва и еще несколько крупных городов. Буде товар в наличии постоянно, без перебоев, это число можно в течение года увеличить вдовое.

— Да уж, — крякнул я от таких цифр. На каждом пуде у нас выходило чистой прибыли около трех рублей. Пятнаха в месяц по нынешним временам — это очень солидно. — А я думал тебя обрадовать, тем, что двор для своих нужд будет закупать по триста пудов в месяц. А тут такое, что скажете Семен Романович?

В комнате кроме меня и Анисима сидел еще и Воронцов, как совладелец предприятия, и Севергин, которому я тоже выделил небольшую долю. Я заранее предполагал, что различных коммерческих направлений, которые нужно будет охватить, наберется не мало, поэтому не жадничал, давая подчинённым тоже почувствовать свой интерес. Так или иначе самому проконтролировать все при любом раскладе не получится, так лучше иметь на каждом направлении заинтересованных младших партнеров, чем просто нанятых директоров, которые обязательно начнут крысятничать. Что, впрочем, не отменяло необходимости пригляда и за младшими партнерами.

Мы сидели у меня в Зимнем, где я потихоньку начал занимать все больше и больше помещений. Постепенно назревала необходимость отделяться и переезжать в собственное здание, поскольку — это понимал я и это понимали остальные — совершенно не дело, когда по императорской резиденции шастают целые толпы всяких приказчиков и прочих, не принадлежащих к «высшему свету» личностей. Я уже всерьез раздумывал над тем, как бы мне «отжать» Михайловский замок, который со времени известного события так и стоял пустующим. При этом, было очевидно, что до наступления совершеннолетия, никуда меня из «отчего дома» не отпустят.

— Нужно расширяться, значит будем расширяться, — пожал плечами Воронцов. По его связям и весу при дворе, по нему самому, как настоящему англоману, последние события нанесли изрядный урон, отчего от с головой бросился в коммерцию. Благо это не входило в противоречие с его «воспитательскими» обязанностями, которые с него никто не снимал.

— Нам не хватит сырья на такое количество, — подал голос Севергин. — Если с жиром проблем не будет, то кислоты в России столько вообще не производят. Ее физически нет.

В комнате повисло напряженное молчание, в тишине можно было услышать звук протекающих мимо карманов собравшихся денег.

— Ну что ж, — я пожал плечами, — тогда нужно будет строить завод по производству кислоты. Других вариантов все равно нет. Жду от вас, Василий Михайлович, смету всего необходимого, будем думать, считать.

— А что с фитилями делать. — Уже совершенно растерянно переспросил химик.

— А что с фитилями? — Не понял я.

— Так… Вы давали распоряжение найти способ сделать так, чтобы фитиль сгорал полностью, его не нужно было подрезать.

— И?

— Ну… — Севергин опять замялся, — состав для пропитки мы вроде бы подобрали, но там видимо только составом обойтись не получится, нужно по-другому нить сплетать. Во-первых, нужно экспериментировать, средства опять же на это. Ну и во-вторых, сами мы производство таких фитилей вряд ли потянем, тем более в озвученных объемах.

— Понятно… — от списка озвученных проблем меня тоже изрядно придавило. Я немного подумал и ответил, — давайте сделаем так. Вы мне в письменном виде изложите ваши надобности, а я подумаю, что с этим можно будет сделать.

На этой ноте, мы наше производственное совещание и закончили: химик пошел дальше работать над фитилями, а Воронцов отправился подбирать новые площадки под как-то резко начавшие плодиться производства. Я же остался сидеть, пытаясь понять, где мне на все это найти время в ужасно коротких 24-часовых сутках. Ну и деньги, конечно.

Глава 18

— Что это? — Александр взял со стола пухлую папку — скоросшиватель и с сомнением в глазах взвесил ее на ладони. Видимо вес документа внушал ему определенные опасения.

Что касается скоросшивателей, то тут я тоже немного напрогрессорстововал. Местные папки с завязочками меня жутко бесили своим неудобством, ну а технически ничего сложного в том, чтобы приделать пару тонких медных пластинок к картонному основанию не было, с тем же дыроколом пришлось повозиться гораздо дольше.

— Это мое виденье на возможное развитие боевых действий в случае нападения Наполеона на Россию. Впрочем, наверное, правильнее было бы сказать «когда», а не «если».

— И ты тоже? — Император со стоном откинулся на спинку кресла и закрыл лицо руками. Видимо не один я додумался высказать свои предложения на заданную тему. При дворе и в армии, что ни говори, было достаточно умных людей, понимающих, что Тильзит — это только перемирие, а вовсе не конец войны.

— А что, я не первый да? — Ухмыльнувшись, я присел на стул для посетителей. — Экая досада.

Как обычно осень в Санкт-Петербурге была просто отвратительной: холодной, серой, сырой и навивающей мысли о тщете бытия и самоубийстве. Интересно, статистика алкоголизма зависит от климата? Кажется, что в такую погоду можно только пить горькую и лежать под одеялом. Делать первое мне пока не позволял возраст, второе — вечная нехватка времени, приходилось постоянно мотаться по городу контролируя свои постоянно расширяющиеся коммерческие проекты. Наверное, я был единственным Романовым, который тратил выделяемые из казны деньги не на содержание пышного двора и развлечения, а на закупку станков и привлечение опытных специалистов.

— Так, — Александр встряхнул головой и посмотрел на меня. — Времени у меня вот эти все бумажки перебирать нет. У тебя есть три… Нет пусть будет пять минут, чтобы объяснить мне все своими словами. Если сможешь заинтересовать — изучу написанное.

— Вкратце… — Я прикинул, о чем стоит говорить в первую очередь, — в большие сражения не ввязываться, отступать вглубь территории хоть до Москвы, оставляя после себя только выжженую землю. Бить по коммуникациям, уничтожать фуражиров не давать добывать продовольствие непосредственно на нашей территории. Пусть тащат все для своей армии из Польши, а лучше прямо из Франции. Взрывать мосты, засыпать колодцы, угонять скот, переселять людей с пути движения вражеской армии. Последнее, кстати, можно начать делать заранее, хоть прямо сейчас, хуже не будет. Рассыпать чеснок, валить лес, делать засеки, устраивать мелкие засады, чтобы по максимуму затруднить движение войск. В общем — малая война, как она есть. Дождаться зимы, чтобы они начали от холода вымирать. Ударить покрепче тогда, когда они охреневшие от голода и холода попытаются сбежать обратно на запад. Как-то так…

— И ты туда же?

— А что я не первый? Кто-то такое кроме меня предлагает, — искренне удивился я. — Кто это там такой шустрый.

— Барклай-де-Толли, генерал-лейтенант, знаешь такого?

— Лично не общались. — Еще бы я Барклая не знал, оказывается он о возможности стратегического отступления еще за пять лет до самих событий задумывался, — однако слышал о нем много хорошего.

— Понятно… — задумчиво протянул Александр, — ладно, я перечитаю, что ты там понаписывал, потом обсудим дополнительно.


Окончание такого сложного 1807 года принесло России новую войну. Вернее даже две. После неудачной попытки англичан сжечь датский флот, когда объединенная франко-датская сумела подловить англичан на подходе к Копенгагену и изрядно его потрепать, Александру не оставалось ничего иного кроме как объявить островитянам войну. По не официальным каналам, было естественно доведено, что шаг это во многом вынужденный, и Россия намерена и впредь торговать с Великобританией только уже через Архангельский порт, поскольку Балтика теперь становилась для этого недоступной. Ну и чтобы вообще ни у кого не возникало вопросов, нашим главным партнерам было предложено заходить в оставшийся у России свободным северный порт используя корабли под флагом нейтральных государств. Схема с какой стороны ни посмотри сомнительная: смена флага и названия в море по международным законам где-то наравне с пиратством преследовалась. Однако архангельские портовые власти как будто вообще не заметили, что к ним вместо английских кораблей вдруг зачастили суда из САСШ и Португалии, которых раньше тут вообще никогда не было. Ну а то, что, отойдя от русских берегов на сто-двести миль, эти суда вдруг вновь «перекрашивались» в англичан… Не пойман, как говорится, — не вор. С другой стороны, формально России что-то предъявить было сложно, ведь букву договора с Наполеоном мы ни капли не нарушали.

Второй конфликт предсказуемо разгорелся со Швецией, которая достаточно странно, если посмотреть на ее положение на карте, продолжала упорствовать в желании воевать против Наполеона. В сердцах шведов пеплом Клааса стучал кусок Померании — последнего их владения на континенте — который Наполеон ничтоже сумняшеся откусил в пользу своего собранного из кусков монстра — Рейнского союза. В этом я их с одной стороны понимал, но с другой… Политика, как известно, это искусство возможного, и не признавая потерю небольшой части территории, можно было легко потерять многое. Если не вообще все.

Зато от известного мне эталона значительно отличались события на Дунае. Прибытие туда дополнительных пятидесяти тысяч русских солдат вместе с толковым командующим, способным обозреть ситуацию в целом, причем не только в военном, но и в политическом плане, мгновенно изменило расстановку сил.

Кутузов, в отличие от Михельсона, больше метавшегося между многочисленными дунайскими крепостями, чем действительно пытался переломить ход войны в свою пользу, сразу обозначал движение на юг в сторону Константинополя, вынудив турок пойти на генеральное сражение, в ходе которого 28 ноября недалеко от Бургаса и разбил 60-тысячную армию Ибрагим Хилми-паши. Дорога на Константинополь была открыта, однако тут в дело вступили тайные механизмы дипломатии — не знаю точно, с какой стороны на него надавили: из Лондона или из Парижа, а может с обеих сторон — однако Александру пришлось начать с османами переговоры о мире, коий и был заключен в начале 1808 года.

В итоге Россия от этой победы мало что получила — очередной кусок земли на Кавказе, очередной кусок земли в Европе — но самое главное то, что Стамбул забрать не удалось, и Османское государство продолжило существовать, а значит это была не последняя русско-турецкая война.


Я смотрел на стоящего передо мной офицера и не мог сдержать своего скепсиса. Интуиция прожившего не один десяток лет в двух временах человека буквально вопила, что полагаться на него нельзя. При этом нельзя было не отдать должное обаятельности этого персонажа: едва войдя в комнату, он буквально озарил присутствующих широкой улыбкой, что с другой стороны не удивительно: при любых раскладах вернуться из заштатного Нейшлота в столицу — перемена приятная.

Бросил взгляд направо — там сидел Воронцов — Семен Романович тоже выглядел не слишком воодушевленным. Ну что ж, приходится работать с тем материалом, который нет. Очень жаль, но полка профессиональных разведчиков у меня не было, поэтому, воленс-ноленс, будем обходиться этим.

— Присаживайтесь Федор Иванович. Разговор у нас с вами будет долгий и не простой.

Молодой мужчина, которому не было еще и тридцати лет, и которого уже к этому возрасту изрядно помотало по свету, все с той же «искренней» улыбкой обаятельного мерзавца аккуратно присел на стул. Обо мне к этому времени в столице уже ходила целая куча разных слухов и естественно мой собеседник не мог не быть в курсе хотя бы части из них.

— Как вам нынешнее место службы? Устраивает? Как вы видите свое будущее Федор Иванович?

— Дыра-с преизряднейшая, ваше императорское высочество, — с легким смешком ответил Толстой. Мне почему-то пришло в голову, что этот персонаж вероятно, отлично подошел бы на роль поручика Ржевского. Такой же бабник, повеса и кутила. Разве что именно мерзавцем героя анекдотов никогда не выставляли, а вот именно этот представитель рода Толстых явно был именно тем человеком, от которого вы бы предпочли держаться подальше. — Все отдал бы, только что бы оттуда выбраться.

— Это хорошо, — именно на такой ответ я и надеялся. — Вот именно это «все» мне от вас и потребуется… Впрочем, думаю, что вы в накладе тоже не останетесь. Учитывая авантюрный склад характера.

Про Толстого-Американца я читал еще в прошлой жизни. Помнил правда не много: что был такой авантюрист, который обманом совершил какое-то путешествие и был известен кучей других странных выходок. Впечатляющий достаточно образ для этого времени.

Случайно натолкнувшись на упоминание данного персонажа уже здесь, я потрудился навести о нем справки и, конечно, вот этот романтический ореол при ближайшем рассмотрении изрядно поугас. Толстой оказался достаточно неприятным типом: картежником, — причем нечестным, чего даже не сильно скрывал — соблазнителем, лжецом и дуэлянтом, отправившим на тот свет не одного бедолагу. В другой ситуации, я бы постарался с таким человеком дел не иметь, вот только для задуманной операции, нужен были именно подобный тип, способный с легкостью обменять свои принципы на дензнаки и возможность их с шиком потратить.

— Рад стараться, ваше императорское высочество, — по-военному ответил Толстой.

— Вот возьмите, прочитайте и распишитесь, — я передал собеседнику пару скрепленных листов бумаги. Пока тот знакомился с написанным, я взял на руки потершегося о ногу местного кота, неизвестно как пробравшегося в чайную комнату. Оказывается, знаменитые эрмитажные коты, жили тут чуть ли не со времен постройки здания. Усатый-хвостатый черепахового цвета тут же пристроился у меня на коленях и подставил загривок под почесушки.

— Что это? — Через пару минут удивленно переспросил авантюрист.

— Это договор на продажу души, — хмыкнул я. — Плата за возможность выбраться в свет из той дыры, в которую вас законопатили.

— Но я не понимаю… — обаятельная улыбка сползла с лица графа.

— Хорошо давайте по порядку.

Идея о необходимости ведения какой-никакой разведки на территории противника появилась у меня давно. Вот только осложнялось дело тем, что в кругах, которые обладают хоть какой-то полезной информацией вращаться могли исключительно дворяне, а подбить местного дворянина на «шпионское ремесло» дело было, мягко говоря, не простое. Тут и склад характера нужен соответствующий, и широта взглядов, и определенная моральна гибкость.

— Вы получите отпуск в армии и отправитесь в Париж. Деньги на путешествие мы вам выделим, естественно, — откуда у картежника и повесы лишние средства могут быть. — Ваша задача приехать в столицу Франции и на первом этапе просто жить привычной жизнью. Необходимо по возможности встроиться в местное высшее общество, стать для них своим. По легенде вы были несправедливо обижены императором и покинули Россию из-за невозможности тут более находиться. Нужно, чтобы все в Париже знали, что вы крайне недовольны его императорским величеством, и в случае совпадения интереса на этой почве, искали с вами знакомства. Обо всех таких контактах будете сообщать нам через специально приставленного человека. Более того, если удастся, можете сами способствовать созданию в Париже некой организации направленной на свержении действующей в России власти. Если таким образом у вас получится выйти на самообеспечение, будет вообще хорошо, если нет — мы будем высылать вам регулярные выплаты, однако размер их будет прямо пропорционален достигнутым успехам. Вопросы есть?

— Сколько подъемных будет? — Характерным движением облизав губы, задал самый главный интересующий его вопрос граф. Видимо сама предстоящая ему работа его не смущала.

— На дорогу и первое время вам будет отпущено пять тысяч рублей.

— Маловато будет…

— Я думаю, торг тут не уместен, — я сразу оборвал попытки Толстого меня как-то продавить, — более того, в случае, если мы будем недовольны вашей работой, или еще хуже — окажется, что вы решили, например, сменить покровителя, вот эта бумага будет передана французскому посланнику. Как вы понимаете, после этого жить вам останется ровно столько, сколько потребуется курьеру чтобы покрыть расстояние от Питера до Парижа.

— Это что, мне всю жизнь теперь ходить с удавкой на шее? — Попытался было возразить граф, однако я вновь его перебил.

— А вы взбрыкнуть не пытайтесь, тогда все будет хорошо, — усмехнулся я. — Впрочем есть альтернатива: Нейшлот ближайшие лет десять-пятнадцать, выбор ваш.

— Ну нет, — как-то оскалился Толстой, — давайте ваш договор. Кровью подписывать?

— Чернил будет достаточно, — кот на руках у меня, почувствовав, как я расслабился тихо замурчал. — С вами отправятся мои люди, у них свои задачи. Они могут обратиться к вам за помощью и вам, по возможности, следует им способствовать. Впрочем, это и в обратную сторону действует, если помощь понадобится уже вам — тоже не стесняйтесь обращаться. В целом, я думаю встречу можно закончить, подробные инструкции и деньги вам передадут позже. Всего хорошего.

Хорошо бы и в Лондон такого засланного казачка отправить, но, во-первых, другого такого же штрафника у меня под рукой не оказалось, а, во-вторых, все равно Лондон в ближайшие года четыре-пять на Россию будет оказывать крайне малое влияние, можно с этим и повременить. Нет, в идеале хорошо бы своих агентов иметь во всех странах Европы и не только, но пока я себе это даже в плане финансов позволить не мог, не смотря на все коммерческие успехи.

Конечно, все это было натуральной самодеятельностью, слегка прикрытой торговым интересом — вместе с графом в Париж должен был отправиться приказчик с образцами свечей: не факт, что получится продать сам товар, тем более что его и на внутренний рынок то не хватает, но вот организовать какое-нибудь совместное предприятие и изготавливать их на месте — вполне. И вероятнее всего узнай Александр о такой инициативе, он бы меня не понял, однако императору и без инициативного младшего брата забот хватало, а с Воронцовым у меня уже давно сложились отношения, далеко выходящие за рамки, воспитатель-ученик. Да и политические взгляды Семена Романовича тут играли в пользу моей задумки, вот если бы я Толстого в Лондон надумал отправить, тогда бы Воронцова к этому делу привлекать не стал.


Последнее стоящее упоминания событие произошло уже в канун нового 1808 года. Севергин, жестоко до этого страдающий от того, что свечное производство выдает большое количество отходов, бесполезно сливаемых в канализацию — да-да, тут о природе пока не сильно задумывались — наконец смог найти им применение. Не вдаваясь в подробности, оказалось, что из побочного продукта обработки жира при изготовлении стеарина можно делать мыло. И вот это было самое настоящее «Бинго!», особенно если соединить эту новость с подготовленной нами — вернее Министерством Общественного здоровья при моей небольшой консультации — «памяткой по гигиене для офицеров Русской армии», которую мы напечатали тиражом в десять тысяч штук.

Туда вошли все рекомендации начиная от кипячения воды и заканчивая борьбой со вшами — верными спутниками любой армии в походе. Естественно, памятка содержала рекомендацию мыть руки с мылом, вот только товар этот был достаточно дорогой для повседневного использования, и позволить его могли отнюдь не все в эти времена. И вот возможность производства дешёвого — практически бесплатного — мыла в больших, действительно больших, объемах была тут как нельзя кстати.

Это открытие, о котором мне сообщили в канун Рождества, я посчитал благим знаком. Видимо что-то я все же сумел сделать хорошего в этом мире, может и дальше получится двигаться тем же курсом.

Глава 19

Наступивший 1808 год на события по сравнению с предшественником был откровенно беден. В феврале, подписали мирный договор с персами, которые оставшись после выхода османов из войны на Кавказе с Россией один на один, быстро “сдулись” и пошли на попятную. Впрочем, тут тоже никто не обольщался, это был не полноценный мир — поскольку окончательно не устраивал обе стороны — а скорее перемирие. Было очевидно, что с одной стороны Российская империя, расплевавшись с проблемами в Европе все равно продолжит экспансию в Закавказье, а с другой, при наступлении удачного момента те же персы вновь будут пробовать нас на зуб. Но в любом случае, я таким поворотом был более чем доволен: это позволит сэкономить нам лишний миллион-другой рублей, который явно можно было бы потратить гораздо более эффективно.

Впрочем, и тут все было не слава Богу. На смену войнам на юге пришла война со шведами. Честно говоря, на что рассчитывал Густав IV мне понятно не до конца. Если на помощь англов, то это слишком это уж было оптимистично, тем более что британцам не удалось уничтожить франко-датский флот, и островитяне здесь и сейчас вообще ничего не могли сделать, чтобы помочь последнему союзнику на континенте.

Знаменитому ледовому переходу по замершим водам Ботнического залива в этой истории состояться было не судьба. Война, затянувшаяся в той истории больше чем на год, этот раз протекала гораздо более стремительно. Параллельно русскому наступлению в Финляндии, с юга, пользуясь тем, что в этот раз у них остались плавсредства, в Швецию вторгся франко-датский корпус под командованием Бернадота. К такому не слишком большая армия скандинавской страны была совершенно точно не готова, и уже к маю, после нескольких не слишком громких, но тяжелых в первую очередь в психологическом плане поражений, шведы запросили мира.

Мирный договор в этот раз для шведов стал еще более неприятным чем в прошлый. Кроме Аландов и Финляндии, которые отошли России — я лично предлагал взять деньгами, поскольку ценность этих приобретений мне видалась крайне сомнительной, однако в шведской казне было еще более пусто чем Российской, поэтому с контрибуцией мы пролетели как фанера над Парижем — а датчане получили провинцию Сконе, которая уже не в первый раз в истории датско-шведских взаимоотношений поменяла владельца. Ну и, конечно, Швеция была вынуждена примкнуть к континентальной блокаде.

В начале лета в Испании началось восстание против Франции, впрочем, до Петербурга новости доходили с изрядной задержкой и порой весьма в сомнительной интерпретации, поэтому точных подробностей о происходящем на Пиренейском полуострове я не знал. Было только очевидно, что без англичан там не обошлось, и что война там на юге будет стоить Наполеону не одну тысячу жизней его солдат. В общем, испанцам можно было только пожелать удачи в их нелегкой борьбе за свою свободу.


…Господу помолимся… — поп в дорогой рясе заунывно читал молитву над маленьким гробиком, в котором лежала Елизавета Александровна — дочь императора, прожившая на этом свете всего лишь полтора года. — … прими душу рабы твоей Елизаветы…

Никогда не любил церкви. Запах мира и ладана забивался в нос, проникал в каждую клеточку и вызывал тошноту и головокружение, но как не парадоксально, после попадания сюда пришлось посещать эти религиозные сооружения гораздо чаще. Во-первых, тут от этого просто отвертеться было невозможно, что ни говори, а Россия — страна православная и ее правители должны этому соответствовать. Лично мне же приходилось посещать службы еще чаще, дабы мое странное поведение не вызвало у церковников лишних вопросов. Не то чтобы кастрированная еще Петром, а потом окончательно добитая Екатериной, православная церковь имела в стране реальный политический вес, однако зачем наживать себе лишних врагов.

А во-вторых, — и это уже было действительно похоже на издевку судьбы — службы в церкви стали тем временем, которое можно было использовать для себя. Просто постоять, подумать, не боясь, что кто-нибудь начнет тебя дергать по учебе или по коммерческим делам. А то еще Александр начал меня активно нагружать государственными обязанностями, которые отнимали и так невеликие остатки свободного времени. Брат видимо окончательно смирился с тем, что именно я буду его наследником и стал вовлекать меня в государственное управление. Пока неофициально: мне присылали бумаги, я знакомился с ними и писал докладную записку со своим мнением, после чего все это богатство брату. Иногда писал доклад по своей инициативе, но пока никаких официальных постов у меня не было. И слава Богу — еще и такую нагрузку я бы точно не потянул. Кое-какие мои предложения превращались в итоге в императорские указы, большая же часть тонула в недрах российской бюрократии, не оставляя на поверхности этого болота даже кругов.

…Аминь… — Я машинально, как делал это уже сотни и тысячи раз перекрестился, бросив взгляд на стоящего напротив Александра. Тот, как будто постарел лет на пять за эти несколько дней, осунулся, кожа посерела, а под глазами залегли глубокие тени. Естественно, он винил в смерти дочери себя, хотя с учетом местной медицины, тут мог умереть буквально любой совершенно нелепым образом.

Прошлой зимой я простудился в сыром и холодном питерском климате и две недели провалялся с температурой, кашлем и соплями. Благо без последствий, однако меня время, проведенное под одеялом, натолкнуло на мысли о возможном переносе столицы куда-нибудь южнее. Оно и в двадцать первом веке со всеми этими глобальными потеплениями зимы на севере России были не лишком приятными, а уж сейчас — так и вовсе. Построить город где-нибудь в районе Одессы, а то и на ее месте, благо пока там еще практически пусто. Это перенесет акцент имперской государственности с северного направления на южное, поможет скорее заселить Причерноморье, может поспособствует скорейшему захвату Проливов — в такой ситуации это станет просто жизненно необходимым. Со всех сторон прекрасная идея, осталось только дожить до того времени, когда я смогу ее реализовать. Помнится настоящий Николай тоже от воспаления легких умер, так что стоит, наверное, поберечь себя в этом направлении.

…Прииде, поклонимся и припадем Христу Цареви нашему Богу… — А тут еще и присоединение Финляндии, и вот этот кунштюк с обязательством сохранять местные законы и обычаи. Откуда Александр это взял я даже находясь в этом времени не понял. Видимо, идея заключалась в том, что раз он не может освободить крестьян в России, дать им закон и самоуправление, нужно сделать это в новоприсоединенной губернии. Вернее, Великом княжестве.

Когда я прочитал текст уже опубликованного манифеста, больше всего захотелось кого-нибудь убить. Это была вообще крайне странная традиция сохранявшаяся в течение сначала всего существования Российской империи, а потом парадоксальным образом перекочевавшая в СССР, хоть и в несколько ином виде. Тут все покоренные народы имели больше прав чем непосредственно русские. Например, считаться лютеранином тут было выгоднее чем православным, поскольку обычный русский крестьянин кроме привычных нам светских законов обязан был выполнять еще и церковные, и за их нарушение полагались совсем не иллюзорные наказания. А лютеранин мог делать что угодно — ходить или не ходить в церковь — всем было пофиг. И так во многих сферах жизни, не удивительно что с «ассимиляцией» покоренных народов у нас было, мягко говоря, не шатко не валко, какой смысл признавать себя русским, если это автоматически поражает тебя в правах. Дичь полнейшая!

…Аминь… — Я вновь перекрестился и мысленно скользнул к эпизоду месячной давности, когда я вывалил на брата все что я думаю о такой национальной политике, и к чему это в итоге приведет империю.

— Ваше императорское величество, разрешите мне, вашему неразумному холопу высказать свое ничтожное мнение по поводу опубликованного вами манифеста, — ядом в моем голосе можно было наполнить средних размеров бассейн. Александр, которого я вытащил в парк чтобы пострелять из новых капсюльных ружей и поговорить наедине, посмотрел на меня очень подозрительно, помолчал несколько секунд и, видимо не придумав остроумного ответа, сказал.

— Дозволяю.

— Скажите мне, государь, — не меняя тона начал я, — почему чухонцы, коих мы силой оружия к своей стране примучили, теперь будут иметь в нашем государстве больше прав чем обычный русский мужик, тянущий на своих плечах империю. Сеющий хлеб, платящий не маленькие налоги и умирающий в войнах за свое отечество. За что это отечество его так не любит? И за что чухонцы такие привилегии получили? Свои выборные органы, право служить с полках не покидая Финляндии, делопроизводство на собственном языке?

От такого вопроса Александр дернулся как от пощечины.

— Ты Ники, очень молод, хоть и умен при этом. Гениален, говорят твои преподаватели, однако даже тебе не дано обозревать всю картину со всех сторон. И этот вопрос — лучшее тому подтверждение.

На столе лежало несколько ружей, я подошел к одному из них, вязал, приложился: все-таки они изрядно тяжелые, хотелось примостить длинный ствол на какой-нибудь упор — пощелкал замком, после чего неторопливо принялся заряжать. В свои почти двенадцать лет, ростом я уже догнал среднего жителя империи, поэтом проблем в обращении со штуцером не возникло.

— Я готов выслушать, — признавая слова брата справедливыми, я склонил голову. — И если окажется, что я был не прав, то я извинюсь. Но пока, я не понимаю твоих действий.

— Наше положение в Финляндии весьма неустойчиво, и держится в первую очередь на силе наших штыков. При этом шведское влияние в этой стране велико и буде появится такая возможность… — Александр запнулся, — а она вероятно рано или поздно появится, шведы могут очень просто подбить чухонцев, как ты изволил выразиться, на бунт. Бунт совсем недалеко от нашей столицы. В такой ситуации мы с министрами Румянцевым и Куракиным при полной кстати, отмечу, поддержке твоего учителя права Михаила Михайловича, решили попробовать дать нашим новым подданым определенный пакет прав политических и экономических, дабы они не чувствовали себя угнетенными и не имели резона для бунта.

Закончив зарядку, я положил шомпол на стол, поднял штуцер и, хорошенько прицелившись, выстрелил в установленную метрах в ста пятидесяти мишень. Штуцер чувствительно лягнул в плечо и с хорошим бабахом выпустил облачко белесого порохового дыма. С деревьев в разные стороны разлетелись уже начавшие возвращаться с югов по весеннему времени птицы. Когда дым рассеялся стало очевидно по мишени я не попал: навыков стрельбы из такого оружия у меня не было совершенно, поэтому и в промахе не было ничего удивительного.

— Так может и пусть бунтуют, — высказал я неожиданную мысль. — Пусть бунтуют, мы введем войска и повесим всех бунтовщиков к чертовой бабушке. Ну а если уж ты так за город Петра беспокоишься, так может вообще не стоило Финляндию присоединять? Ну чтобы не вводить никого во искушение? Лучше бы остров Рюген себе забрали, все польза от него больше: оттуда можно всю Балтику контролировать. Давай я просто попробую тебе объяснить, как я вижу проблему, а уж потом ты скажешь прав я или нет.

— Давай попробуем, — кивнул Александр и тоже выстрелил из только что заряженного оружия. У него, надо признать, получилось лучше: даже с такого расстоянии было видно, как в деревянном щите, служащим нам мишенью, появилась немаленькая дыра. Не совсем по центру, но все же. — Вот так.

— Было бы не плохо, если бы на территории Империи жил один народ. Чтобы все молились одному богу, делали это одним способом, разговаривали на одном языке, носили похожую одежду, придерживались сходных обычаев. Еще и выглядели примерно одинаково, если уж мечтать, то мечтать до конца. Чтобы все чувствовали себя единым целым.

— Пожалуй, — согласился Александр.

— Естественно полной унификации добиться невозможно, но кое-что сделать в этом направлении — вполне. Например язык: если учить всех детей в стране читать и писать по одному учебнику, то рано или поздно, они все станут говорить одинаково. Опять же я далек от мысли что это получится сделать быстро — несколько поколений пройдет — и что можно остричь всех под одну гребенку, но если процентов девяносто населения будет говорить совершенно одинаково, то остальными десятью можно будет пренебречь. Согласен?

— Всеобщее начальное образование? — Удивленно вскинул бровь император, — ну может быть в каком-то очень отдаленном будущем.

— Тоже самое с традициями. Государство может и обязано навязывать всем жителям одинаковые традиции. Что бы все праздновали одинаковые праздники, и глобально годичные циклы были схожи. Так проще управлять людьми, возникает меньше конфликтов… Не думаю, что должен это объяснять, это очевидно.

— Пожалуй, — еще раз согласился брат.

— И теперь главная мысль, — я прищурился и посмотрел на собеседника, Александр тут же ответил мне прямым взглядом в глаза в глаза. — Мы же с тобой считаем себя русскими людьми и хотим, чтобы вот эта эталонная точка, к которой хотелось бы привести всех наших подданых она тут? Русский в культурном плане, православный, разговаривающий на русском опять же языке… Мы не собираемся всю империю заставлять принимать лютеранство и учить шведский? Не так ли?

— Не понял сейчас, о чем ты, — император отвел взгляд и принялся заряжать штуцер заново.

— Чтобы все хотели стать русскими ментально, нужно поставить коренной народ империи в привилегированное положение. Так делают все: османы, англичане, австрийцы — все. Ты либо мусульманин, либо платишь дополнительный налог, например. Поэтому на Балканах и на Кавказе — исторически совершенно, напомню, христианских территориях, год от года увеличивается мусульманское население. И так везде. Только в России наоборот — выгоднее не быть русским. Только русских рекрутируют на двадцать лет в армию, только русские могут быть крепостными, только русские не имеют никаких прав. Да, Господи, вон касимовские татары живут под рукой белого царя триста лет уже, так наша церковь даже их не смогла покрестить, о каком увеличении православного населения страны я говорю. Католики за это время вон целый континент окрестили, а наши попы вообще не чешутся!

Насчет недоработок РПЦ у меня тоже была целая куча претензий, — в том числе и касающихся раскольников-старообрядцев, но пока с попами ссориться я не хотел и тему эту решился поднять только один на один с императором, зная, что дальше него это никуда не уйдет.

— Да, уж… — Только и смог вставить в мой монолог Александр. Мы уже вообще перестали обращать внимание на ружья и стояли друг на против друга в весьма напряженных позах.

— И вот я хочу понять, мы — я имею ввиду Романовых, — я продолжил свою мысль, — мы хотим, чтобы в условной Финляндии жили русские люди или, может, наоборот — чтобы в Москве жили чухонцы. Потому что по всему выглядит, как будто к истине ближе второй вариант.

— Ты не понимаешь, — очень медленно подирая слова заговорил брат. — Молодости вообще свойственно возводить все в абсолют. Я так же, как и ты считаю крепостное право злом, а положение крестьянства ужасным, однако и сделать с этим вот так просто что-то очень сложно. Тем более сейчас… Когда такая сложная ситуация в Европе. Я хочу попробовать сделать из Великого княжества образец, к которому впоследствии подтянуть остальную империю. Только и всего. Пусть это будет кусочком настоящей Европы внутри России.

— Понятно, — я горько кивнул, понимая, что меня не услышали. — Ладно, давай заканчивать этот разговор, а то я уже замерз изрядно… Просто хочу сказать тебе заранее, что когда я стану императором, то вот со всеми этими вольностями инородцев будет сразу покончено.

— Хорошо, — спокойно кивнул Александр. — Когда станешь императором, это уже будет только твой груз, а сейчас я буду принимать те решения, которые считаю оптимальными.

А через неделю император ошарашил меня, назначив главой комитета по переселению крестьян из центральных губерний на юг и за Урал.

Глава 20

Как это часто бывает, появление указа о создании комиссии вовсе не означало ее непосредственное создание здесь и сейчас. Ни на работу людей, ни тем более на само переселение крестьян в бюджете этого года денег заложено не было, поэтому начало моей активной чиновничьей карьеры откладывалось как минимум до 1809 года, и не сказать, что я был уж так опечален. Чем больше я сталкивался с Российской бюрократией, тем больше мне хотелось расстреливать людей. В прошлой жизни, работая в большей мере в частном секторе, так глубоко в это болото мне погружаться не приходилось.

Зато определенного успеха я добился на ниве убивания себе подобных. Вернее, на ниве изобретения и изготовления нового не виданного здесь оружия для вышеобозначенных целей. Во-первых, у нас-таки получилось отшлифовать процесс изготовления пироксилина, который теперь горел ровно и предсказуемо, а когда нужно — так же предсказуемо взрывался. После получения на руки такого, не побоюсь этого слова вундерваффе, передо мной во весь рост встал вопрос, как его использовать. Понятное дело, можно закладывать мины на пути движения вражеской армии или еще как его взрывать, однако хотелось все же чего-то более эффективного.

К артиллерии я даже не пытался подступаться: там царствовал Аракчеев, да и денег в государстве на массовую переделку орудий и производство новых снарядов — тем более что ни первого, ни второго еще все равно не было даже в чертежах — не нашлось бы. Нужно было что-то простое и относительно дешёвое, не требующее при этом особо продвинутой технологической базы.

Ракеты! Это, собственно, во-вторых.

Сожжения Копенгагена с помощью ракет в этой истории не произошло, поэтому о ракетах я вспомнил не сразу. Просто в один из вечеров, двигая по заведенной у нас с Семеном Романовичем традиции шахматные фигуры по доске, мы перешли в тяжелофигурный эндшпиль, с парой ладей у каждого, и эти «дальнобойные» фигуры парадоксальным образом натолкнули меня на идею использования ракет в военном деле.

Получаться что-то у нас начало далеко не сразу: какого-то релевантного опыта из прошлой жизни в этой сфере у меня не было, поэтому пришлось продвигаться вперед наощупь.

Сначала попробовали смесь селитры с сахаром, что дало в общем-то неплохой результат: топливо получилось неприхотливым, удобным, и надежным. Из него легко было формировать топливные шашки в виде полых трубок, что обеспечивало стабильное горение. И тем не менее мы быстро пришли к выводу, что при наличии пироксилина, «карамельное топливо» — это вчерашний день. Там и удельный импульс был не слишком высоким и дороговато это топливо обходилось: и селитру и сахар в эти времена в Россию завозили из-за границы, так что особо не постреляешь.

С пироксилином же все было одновременно и сложнее и проще. Он хорошо горел, но вот с формированием топливных шашек все было не слава Богу, ну а использование его в рассыпчатом виде — это был очевидный тупиковый путь. Такие ракеты нельзя было бы долго хранить и перевозить их на дальние расстояния из-за слеживания смеси. А если еще и учитывать крайнюю гигроскопичность пироксилина — то вообще говорить не о чем.

Зато взрыв «боеголовки», начиненной пятью килограммами бездымного пороха и с простеньким капсюльным взрывателем, собранным ребятами Кулибина чуть ли не на коленке, произвел на всех изрядное впечатление. Как говорил инженер Смит во все том же «Таинственном острове», мощность пироксилина выше, чем у черного пороха примерно в четыре раза: оборудования для проведения замеров у меня не было, но чисто визуально я был готов согласиться с этим несуществующим пока литературным персонажем.

Ну и конечно с корпусом ракеты пришлось изрядно помудохаться. Такой науки как аэродинамика в этом времени — и еще лет ближайших пятьдесят наверное — не существовало, поэтому приходилось все делать буквально на глазок.

В итоге только к концу осени — спустя почти год работы и потраченные на это дело пять тысяч рублей — у нас получилось произвести на свет что-то более-менее удобоваримое. Во всяком случае оно уже взлетало и летело куда-то в направлении цели… Ну скажем так, промахивалось не больше чем на 90 градусов по горизонту, что глобально я считал почти успехом. Применять эти снаряды в бою пока еще было нельзя — разве что города обстреливать, — однако у меня в запасе по всем прикидкам было еще три-четыре года, и я был преисполнен уверенности в том, что до вторжения Наполеона в Россию, если оно произойдет в те же сроки — а изменения истории были не настолько значительными чтобы всерьез изменить направление ее течения — к двенадцатому году Бонапарта будет ждать очень неприятный сюрприз. А если еще и трубку-замедлитель придумать, чтобы ракеты подобно шрапнельным снарядам взрывались в воздухе… Но вряд ли, это по нынешним временам было слишком сложно, что, впрочем, не мешало мне мечтать о десятках и сотнях французов выкашиваемых взрывающимися над плотными пехотными колоннами «шрапнельными» ракетами. Красота!


Почему Александр решил поднять этот вопрос именно на мой день рождения я так и не понял. Возможно, дело было в том, что семья наша все реже собиралась вместе, сестры по одной вылетали из гнезда, Константин предпочитал проводить время у себя в Мраморном и в Зимний приезжал неохотно, а МамА вообще практически перестала вылазить из Гатчины. Ну а дело, которое требовало обсуждения было именно семейным.

— У меня на приеме был Коленкур, — когда подали сладкое, как бы между прочим бросил в воздух император.

— И чего еще хочет от нас этот ужасный корсиканец? — Я поморщился, мамА была в своем стиле. Казалось, чем дальше Александр отодвигал ее от влияния на государственные дела, тем сильнее портился ее характер. Ну а последним ударом стало то, что я — при поддержке, надо сказать, Александра и молчаливом одобрении Воронцова — практически перекрыл для нее каналы влияния на Михаила.

С Михаилом, я, конечно, немного дал маху, не сразу включив его в свой круг общения. Здесь понятно: ну, о чем может разговаривать пятидесятилетний человек — пусть даже в детском теле — с пяти- семилетним ребенком? Ни о чем. Тем не менее, около года назад я спохватился и стал привлекать брата к своим делам, таскать его по производствам, обсуждать с ним государственные дела и внешнюю политику. Вести, так сказать, разъяснительную и просветительскую работу. В следующем 1809 году мы с Александром решили отправить его учится в лицей, а пока за оставшееся время требовалось немного подправить его еще не до конца сформировавшееся мировосприятие.

Так вот, на характер мамА такой поворот оказал самое негативное влияние. Видимо Мария Федоровна стала окончательно чувствовать себя брошенной и запертой в золотой клетке. С другой стороны в том, что с ней никто не хотел общаться, и даже дети старались пересекаться как можно реже, виновата была только сама вдовствующая императрица и ее отвратительный характер, который она не могла, а может не считала нужным, держать в узде.

— Наполеон очень прозрачно намекает на возможное предложение породниться, — ответил брат и бросил быстрый взгляд на Екатерину, которая его перехватила и мгновенно покрылась красной краской.

— Я надеюсь, что ты ответил решительным отказом? — Не меняя тона спросила мамА, как будто вопрос не стоил и выеденного яйца.

— Я ответил уклончиво, — пожал плечами император. — Мне кажется, что решать этот вопрос без участия семьи… Как минимум непосредственно заинтересованных особ будет… Неправильно.

— Я не позволю своей дочери выйти замуж за это чудовище, — взвизгнула Мария Федоровна, и с силой бросила десертную ложечку на стол. Та отскочила и, перелетев через розочку с вареньем звякнула о блюдо с пряниками. На несколько секунд в столовой воцарилась полнейшая тишина: старшие дети уже давно привыкли к таким выходкам, а Михаила — последнего из нас остававшегося в относительно нежном возрасте — я успел вовремя схватить за руку и крепко ее сжать.

— А мне кажется, что это был бы отличный вариант, — как ни в чем не бывало бросил я в пространство. Признаюсь, я находил некоторое извращенное удовольствие в легком подначивании мамА, благо та велась на него почти безотказно. Впрочем, думаю меня можно извинить за эту маленькую слабость — как я уже упоминал, с развлечениями в эти времена было весьма туго. — Если, конечно, сама потенциальная невеста будет не против.

— Думаешь? — Не заметив оговорки про желание невесты, переспросил Александр.

— Уверен, — я кивнул.

— Ха! — Рубанул воздух рукой Константин, — ты правда думаешь, что это следующий раз предотвратит войну Франции и России?

— Нет, конечно, — ответил я, — однако после ее окончания — как бы она не закончилась — наши позиции на переговорах, будут несколько сильнее.

— Ты что же свою сестру в качестве разменной монеты рассматриваешь?! — Повернулась ко мне мамА.

— Но даже не это важно, — демонстративно игнорирую вдовствующую императрицу, продолжил я свою мысль. — Наполеону нужны наследники, это очевидно. Как очевидно и то, что Жозефина не может ему их дать. Не знаю всей Версальской кухни, но раз он решил жениться во второй раз, то видимо уверен, что дело в ней, а не в нем. Логично?

— Пока да, — согласился Александр приглашая меня продолжить свою мысль. На тихую истерику матери он тоже внимания не обратил.

— Если Бонапарт в серьез ищет невесту, то он ее так или иначе найдет, вопрос только где. Если не в России, то…

В головах всех присутствующих тут же включились таблицы возможных, подходящих по возрасту и политическому положению невест в Европе. Прусская Шарлотта была еще очевидно слишком маленькая, в Испании и Вестфалии, сидели братья Наполеона, Италия была под самим корсиканцем, в Неаполе — Мюрат, у которого дети тоже слишком малы. У короля Швеции дочери было семь.

— Остается Франц, у которого две дочери подходящего возраста не замужем, — закончил мою мысль Александр.

— Франц не отдаст дочь за корсиканца, — уверенно сказала Мария Федоровна и с вызовом посмотрела мне в глаза. Я только хмыкнул на это.

— Сейчас да, вот только австрияки, подзуживаемые и спонсируемые островитянами, потихоньку собираются с силами, реформируют армию. По французскому, замечу, образцу. Ввели корпусную систему, активно наращивают резервы. Через год они смогут выставить на поле боя триста-четыреста тысяч штыков. Учитывая неурядицы Наполеона в Испании — вполне можно попробовать померяться силами с Францией еще раз.

— И? — Не понял, к чему я клоню, Константин.

— И когда французы возьмут Вену, — Александр отчетливо хмыкнул, его всегда веселило, как низко я оцениваю боеспособность австрийской армии, — Франц чтобы отдать поменьше земли будет согласен на любой брак любой своей дочери хоть с самим чертом лысым. И вот тогда может так получиться, что воевать России придется не только с Францией, но и с Австрией. А там и Фридрих Вильгельм может захотеть вернуть часть своих земель, которые по Тильзиту отошли России. Не зря же нам Наполеон Белосток и Сувалки напарил — заранее такой вариант предусмотрел.

В столовой вновь повисла звенящая тишина. С этой стороны возможную женитьбу французского императора тут явно никто не рассматривал.

— Да я скорее за последнего истопника пойду, чем за корсиканское чудовище! — Не вытерпевшая такого меркантильного обсуждения своей судьбы Екатерина подхватилась и выбежала из столовой.

— Ну что вы рады?! — Бросила мамА и помчалась вслед за дочкой.

— Вот и обсудили, — пробормотал я, прикидывая, получится ли у Александра продавить этот брак. По всему выходило что нет, слишком уж брат был инфантилен во всем что касалось семьи.

Так впоследствии и получилось. МамА встала насмерть, и уже осенью того же того же года Екатерину спешно выдали за Георга Ольденбургского. Оставался еще вариант с Анной, однако ей в 1808 году было еще только 13 лет и очевидно, что еще года-три четыре никто замуж ее не отдаст. А значит мне опять не удалось столкнуть поезд истории с намеченной колеи которая вела к вторжению Наполеона в Россию и сожжению Москвы.


Из важного, что произошло во второй половине 1808 года — стартовала кампания по поголовной вакцинации жителей Петербурга коровьей оспой. До этого была проделана просто грандиозная подготовительная работа, по набору статистики, обучению медицинского персонала и народному просвещению.

Специальные команды ездили по домам Санкт-Петербурга и в добровольно-принудительном порядке — добровольно, потому что за это выплачивалось десять копеек, а принудительно — потому что за отказ от хмурого неразговорчивого пехотного капрала можно было легко получить кулаком в зубы — прививали буквально всех.

Императорская семья — даже те, кто уже был привит ранее — показательно сделали себе прививку, соорудив из этого мероприятия настоящее шоу. Тут без ложной скромности скажу, что идея принадлежала мне и сработала она на все сто десять процентов. После Романовых — мы все по очереди в большом тронном зале в присутствии кучи высшего дворянства позволили привить себе коровью болячку, после чего демонстративно получили по десять копеек и расписались в учетной книге — придворным буквально не оставалось ничего иного как последовать нашему примеру. А дальше было совсем просто: сословное общество в этом плане имеет свои плюсы. Естественно, многочисленные графы, князья и прочие бароны столицы не могли допустить, поставив прививку себе, чтобы их слуги, дворовые и прочие причастные от этой обязанности уклонились. А дальше и мелкопоместное дворянство с мещанами подтянулось, чтобы, говоря языком двадцать первого века, быть в тренде.

Сложнее всего было с городскими низами, но там уже в свою очередь возможность заработать «забесплатно» лишние десять копеек сыграла важную роль. Ну и капральские кулаки — не без того.

Конечно же ста процентов охвата достичь не удалось, никто на такие показатели, собственно и не рассчитывал, однако по нашим — вернее чиновников от Министерства общественного здоровья — прикидкам, процентов семьдесят населения города за три месяца вакцинировать удалось, после чего специально сформированные команды из военных, казначеев и врачей отправились по окрестным селам и городкам, разбросанным вокруг столицы, чтобы, так сказать, закрепить успех.

Во что все это выльется, сказать не взялся бы даже под дулом пистолета — не слишком у нас люди доверяют государству и врачам — однако движение в любом случае было начато в правильную сторону. На 1809 год у нас была запланирована кампания в Москве, а потом в Нижнем Новгороде, который славился своей ярмаркой и куда каждый год стекалось большое количество людей, что естественно увеличивало риск распространения болезней.


Что касается моей деятельности на ниве частного предпринимательства, то тут тоже все было в целом хорошо. Активно развивалось химическое производство: было запущено свое производство серной и азотных кислот. Наращивалось свечное производство: спустя год экспериментов наконец удалось сделать нормальный фитиль, который сгорал полностью и его не нужно было подрезать. В товарных объемах изготавливали гремучую ртуть для капсюлей и пироксилин для моих ракетных экспериментов. С последним правда пока не сильно торопились: не было заказов от государства на подобную продукцию.

Маленькая мастерская, под руководством Кулибина выросла за три года уже в достаточно серьезное производство. Сразу после окончания войны со шведами мы получили заказ от военного ведомства на переделку двадцати тысяч ружей под капсюль и производство полусотни полевых кухонь для гвардейских конных полков. Если с капсюлями я был уверен, что эта новинка приживется, то с кухнями на колесах такой уверенности не было: мало ли отличных новинок было зарублено нашими бюрократами? И то, что они имеют на плечах погоны — вернее эполеты по нынешнему времени — не делало их меньшими бюрократами. Возможно даже большими: армейская твердолобость она не в двадцатом веке появилась.

Кроме этого, мы продолжали делать застежки-молнии, постепенно автоматизируя процесс и увеличивая объемы выпускаемой продукции, освоили папки-скоросшиватели и простейшие «кнопки». Шла работа над скрепками, но вручную такую мелочевку делать естественно было невыгодно, а соответствующий станок Иван Петрович обещал довести до ума только в следующем году.

Ну и шоколадный проект тоже потихоньку развивался, упираясь в первую очередь в дороговизну сырья и оттого в малый рынок.

Я был крайне далек от мысли о своих гениальные коммерческих талантах, и не меньше половины успеха — в 1808 году чистая прибыль со всех моих предприятий превысила сто тысяч рублей — заключалась в удачном рождении в императорской семье. Доступный начальный капитал и мощнейшие связи, отсутствие бюрократических препон и «наездов» от всяких контролирующих и проверяющих организаций, ну и конечно послезнание делали ведение бизнеса настолько легким, насколько это вообще было возможно в этом времени. Но все равно, когда я увидел в строке «ИТОГО» сумму с пятью нулями, было приятно.

Вот только деньги для меня тут были совсем не целью, а лишь средством, а на «главных направлениях» успехи были совсем не столь впечатляющие.

Глава 21

Весной 1809 года Александр с подачи Сперанского подписал несколько указов, вызвавших настоящий переполох в верхах Российской империи. Первый упразднял придворные звания, заменяя их военными или гражданскими, а второй вводил образовательный ценз для получения чинов коллежского асессора и статского советника, которые давали личное и потомственное дворянство соответственно. Теперь для их получения требовалось иметь высшее университетское образование либо сдать экзамен.

С одной стороны такие реформы напрашивались и были вполне в духе времени, с другой — положение в государстве оставалось достаточно нестабильным и лишний раз «шатать лодку» было, с какой стороны не посмотри, чревато. Тем не менее, передышку в несколько мирных лет требовалось использовать по полной, и мы со Сперанским работая «в четыре руки» — не смотря на то, что видение будущего государственного устройства у нас с ним совпадало далеко не на сто процентов — окружили императора, и взяв измором заставили подписать еще пачку указов несколько облегчающих положение крестьян в центральных губерниях, ставшие логичным развитием идей заложенных еще в указе «о вольных хлебопашцах».

Так было законодательно запрещена передача государственных крестьян в частное владение. Запрещена ссылка крестьян в Сибирь и продажа крепостных отдельно от земли. Вернее, была как бы вообще запрещена продажа крепостных: подразумевалось, что помещик покупает или продает землю, а крепостные к ней просто прикреплены. Так же был запрещен перевод крестьян в дворовые. Ну и как развитие этих идей была запрещена сдача в аренду государственных земель с прикрепленными к ним крепостными, что достаточно широко применялось особенно в западных губерниях. Особой пользы государству в денежном плане эта практика не приносила, а вот положение простых людей ухудшала очень существенно.

Кроме того — это уже было чисто моей новацией — любой крепостной крестьянин мог освободиться от крепости самостоятельно, вне рекрутского набора записавшись в армию или согласившись на переселение Урал.

Первым документом я хотел устранить несправедливость, о которой нам еще в школе рассказывали. Когда попавшие в ополчение крестьяне после окончания войны двенадцатого года были возвращены помещикам без всякого, что называется «спасибо». Опять же учитывая срок службы в двадцать пять лет — полнейшая глупость, делающая невозможным государству накопить какой-никакой резерв — далеко не каждый согласится уйти от помещика в армию. Только если там совсем уже страх и ужас. То же самое с переселением в Сибирь, которой тут разве что младенцев не пугали.

Что же касается моей непосредственной работы в «комиссии по переселению», то стартовала она с изучения документов и законодательства России, в том числе налогового. И пришел я к парадоксальному выводу, что в нынешних условиях, государству при наличии 80 % крестьянских хозяйств, которые едва-едва могли прокормить себя, было абсолютно без разницы, считались эти крестьяне крепостными или нет. Все равно подати собираются не с выращенного крестьянином — там нечего собирать — а подушно. И в такой ситуации абсолютно не важно собирать этот налог будут с крепостного или с лично свободного. Вернее, они как бы и считались лично свободными, но при этом были не свободны и прикреплены к земле. Полнейший бред с точки зрения юриста из двадцать первого века, однако приходилось работать с тем, что есть.

Так что начать свою чиновничью деятельность мне пришлось отнюдь не с работы «в поле» а с подготовки нормативной базы. Казалось бы, Россия должна была быть заинтересована в том, чтобы ее крестьяне переселялись на свободные территории и вводили в сельхоз оборот новые поля. Однако с практической точки зрения все было сделано, чтобы такого переселения не допустить. Например, только погрузившись в вопрос с головой — пришлось нанять на работу пару юристов, иначе бы я совсем утонул в нормативке — я обнаружил, что в голой донецкой степи, где леса вообще нет, зато есть легкодоступный уголь, переселившийся туда крестьянин этот самый уголь копать права не имел. На это нужно было получать официальную лицензию. Как должны в такой ситуации выживать местные, государство не волновало совершенно. Одно это приводило к злоупотреблениям на местах — греться же все равно нужно чем-то зимой — разрушало саму систему законности и делало практически невозможным переселение в этот богатый углем и рудой край, который в будущем должен был стать промышленным сердцем Российской империи.

Как говорил один из моих преподавателей по теории государства и права в будущем: «самое плохое, что может сделать правитель, это издавать такие законы, которые заведомо не будут выполняться, при отсутсвии возможности проконтролировать их выполнение и наказать нарушителей». Эта сентенция мне глубоко въелась в подкорку, и сейчас я старался в своей деятельности приводить нормы права в соответствии с реальным положением вещей.


— Добрый день, господа, присаживайтесь, — к весне 1809 года работа комиссии наконец вошла более-менее в размеренную колею. Если поначалу чиновники в нее входящие считали все это то ли розыгрышем, то ли игрой и позволяли себе разговаривать со мной в покровительственном тоне, выполняя поставленные им задачи через раз, то уже спустя пару месяцев, собранным из разных ведомств бюрократам стало понятно, что тут все серьезно. — Давайте сегодня быстро пробежимся по текущим делам, к сожалению, очень мало времени. Кто начнет? Степан Сергеевич?

Я окинул взглядом присутствующих. В комиссию определили по представителю от МВД, от министерства юстиции, финансов и общественного здоровья. Собственно деятельность этого органа по большей части затрагивала область ответственности именно МВД, а все остальные, были как бы сторонними экспертами.

— Да, ваше императорское высочество, — подскочил на ноги представитель министерства юстиции Богданов, невысокий лысоватый мужичок с вечно постным выражением лица. — Как вы и приказывали, нами был составлен проект указа об отмене лицензирования добычи угля в южных регионах империи для частных лиц. Кроме того, прошу ознакомиться с вот этим перечнем нормативно-правовых актов и нашими по ним замечаниями. Да-с… Провели, немалую работу нужно сказать. Предложенные изменения позволят существенно облегчить перемещение крестьян на новые земли, убрать большую часть законодательных препон. Да-с… И вообще будут идти в русле осуществляемой императором политики.

Если высшее дворянство мгновенно включило режим сопротивления внедряемым «либеральным», как их тут называли, реформам, то чиновничество среднего уровня, почувствовав изменение генерального курса, мгновенно начало приспосабливаться.

Вообще, вот эта способность отечественной — впрочем, наверное, не только — бюрократии приспосабливаться к любым условиям меня немало восхищала. Наверно после ядерной войны, буде такая случится, выживут только тараканы и бюрократы…

— Отлично, большое вам спасибо, Степан Сергеевич. Ознакомлюсь, сообщу о принятом решении настолько быстро насколько это возможно, — Богданов кивнул, с первого заседания я поставил цель начать переселенческую кампанию в конце зимы следующего 1810 года и пока мы вроде в сроки укладывались, хоть мне и приходилось регулярно «пинать» моих комиссионеров, что они не расслаблялись. — Что по определению участков земли пригодных для ведения земледельческого хозяйства?

При всем богатстве выбора, как говориться, так просто отправлять крестьян на юг было невозможно. Может чернозёмы на Украине и прекрасные, а вот с обеспечением водой всегда были проблемы, поэтому первым делом я поставил задачу чиновникам из министерства внутренних дел совместно с минфином, который ведал госсобственностью определиться с районами переселения и заранее нарезать участки исходя из нормы в десять десятин, не считая неудобий, на одного взрослого мужчину. Самое смешное, что мне долго пытались доказать, дескать десять — это слишком много, и достаточно будет вдовое меньшей площади. Закончилось все тем, что я вспылил, обложил твердолобых чинуш по матушке и задал резонный вопрос — им что жалко? У нас на юге страны лежит сотни тысяч потенциально пригодных для земледелия десятин, а они жмут выделить переселенцу лишку! В общем и с этим разобрались постепенно.

— Работаем, ваше императорское высочество, — ответил Скворцов Иван Васильевич, чиновник из структуры министерства финансов, надворный советник, на секундочку, не хухры-мухры. По внешности он был прямой противоположностью предыдущего оратора. Высокий, толстый и вообще весь такой из себя монументальный. И говорил он соответствующе — неторопливо и вдумчиво. — Третьего дня выехала на юга команда землемеров. Поставлена задача разметить и нанести на планы двадцать тысяч участков.

— Двадцать тысяч! — Поперхнулся МВДшник Розов, которому предстояло эту толпу физически перевезти за тысячу верст.

— Ну так, чтоб с запасом, как Николай Павлович и велел, — пожал плечами Скворцов. — Работа это не быстрая, не на один день, однако, думаю к осени управятся. В любом случае, о ходе работ я буду отчитываться.

Я кивнул, мне Иван Васильевич нравился хотя бы тем, что выполнял указания в точности, не пытаясь их как-то она ходу переосмыслить.

— Ну а вы чем нас обрадуете? — Я обернулся к Павлу Анисимовичу Розову, представителю МВД.

МВД, которая заведовала в том числе и большей частью статистики империи должна была отобрать первых потенциальных переселенцев, которые уже в следующем году отправятся колонизировать новые земли на юге страны. Критерии я для отбора я поставил достаточно четкие: это должны быть в первую очередь русские и православные — с переселением католиков-поляков я решил разбираться отдельно уже поле окончания войны — малоземельные и по возможности бездетные молодые семьи. Таким срываться в дальний путь будет проще всего, поскольку их на месте не держит большое хозяйство и семеро детей по лавкам, которых еще попробуй перевезти, не загубив при этом.

Освободившаяся земля одновременно с этим должна была перераспределяться между оставшимися крестьянами на старом месте, что потенциально должно было усилить желание общины выдавливать из своих рядов вот такие едва сформировавшиеся внутри нее ячейки общества.

Была у меня еще задумка о введении такого себе неделимого участка, минимальной земельной единицы, которую нельзя дробить на мелкие куски, что на длинной дистанции помогло бы побороть чересполосицу, сформировать какой-никакой рынок земли в стране и ускорить отток крестьян в города, которые просто задыхались от нехватки дешёвой рабочей силы. У меня в голове это выглядело так: берем условное село, в котором живет сто семей. Общей пахотной земли на них при этом приходится пятьсот десятин. Мы устанавливаем минимальный размер надела в десять десятин, половину населения отправляем на юг и восток, а освободившуюся землю делим среди местных, вводя систему неделимого майората. Соответственно семья будет, с одной стороны, обладать достаточной посевной площадью чтобы себя прокормить, и при этом все младшие дети будут вынуждены уезжать либо в города, либо на новые земли. Ну и естественно эта система предполагала обретение государственными крестьянами личной свободы.

Пока что предлагать такую систему я не торопился, прорабатывая детали и выискивая подводные камни, но как магистральный проект на будущее в голове держал.

— Особого ажиотажа предложение о возможном переселении, как и было предсказано, не вызвало, — встав по въевшейся в подкорку военной привычке по стойке смирно, принялся докладывать Розов. Он был отставным подполковником, получившим лет десять назад черкесскую пулю в колено и с тех пор заметно хромавший на правую ногу. Особых талантов не имел, но сумел как-то прижиться в структуре МВД и с тех пор исправно тянул лямку. — Пока нами был составлен список из шести сотен семей, подходящих по установленным критериям. Как вы, Николай Павлович и приказывали, начали со Смоленской губернии. В качестве основного пути прорабатываем возможный маршрут с использованием водного транспорта — по Днепру в основном. В целом, перевести отдельную семью — проблема невелика, однако боюсь, что на отладку процесса в случае… Двадцати тысяч семей… Уйдет немало времени.

И подобного рода заседания, иногда с привлечением сторонних специалистов у нас проходили раз в две недели. Работа понемногу шла, хоть и не столь быстро как хотелось бы. Впрочем, я изначально на многое не рассчитывал, понимая, что главный затык в крестьянском вопросе, как это не парадоксально, заключался не в самих крестьянах, а в государственных доходах, которые у нас всегда были меньше, чем расходы.

С другой стороны, думается мне, что в этой истории финансовое состояние России должно было быть несколько лучше, чем в той, которую я знал. Во-первых, войны с Турцией и Персией не опустошали казну, шведскую кампанию опять же закончили в три раза быстрее, а последнюю войну с Францией завершили с меньшими потерями. Плюс с англичанами тут не поссориться получилось. Хоть война и была формально объявлена, торговля через Архангельск шла во всю, не смотря на редкие окрики из Парижа. Французы опять же по Тильзитскому договору часть нашего экспорта на себя взяли. Так что все было не так уж страшно, как могло было быть.


Европейская же политика тем временем катилась своим чередом. В Швеции свергли Густава IV, поставив вместо него немощного уже Карла XIII, который на политику государства никак повлиять в следствии своего физического состояния не мог. При этом, кто станет его наследником — у короля не было законных детей — стало абсолютно не ясно, ведь Бернадот, оторвавший у шведов Сконе, в этом варианте истории явно пролетал мимо шведского трона.

Примерно в те же сроки — весной 1809 года, — которые я знал из прошлой жизни началась война пятой коалиции. Видя, что Наполеон завяз в Испании Австрия решила еще раз проверить корсиканца на прочность. Тот не подвел, в своем стиле мгновенно собрав войска, и в нескольких приграничных сражениях отбросил эрцгерцога Карла вглубь австрийской территории.

В начале июня французы захватили Вену, однако на этот раз австрияки были полны решимости воевать дальше. Одновременно они дипломатическим путем пытались склонить к вступлению в войну Пруссию и Россию. Пруссаки, успевшие два года назад вовремя сдаться, сумели сохранить немалую часть армии и за это время довели ее численность до ста с лишним тысяч человек. Это была та соломинка, которая вполне могла сломить хребет корсиканскому верблюду.

Что же касается России, то Александр — еще до начала войны, но в момент, когда ее начало было уже очевидным — передал в Вену неофициальное послание, что он, верный союзническому долгу, будет обязан объявить австриякам войну. Активные боевые действия при этом он вести не собирается. Русский император пообещал своему немецкому коллеге, что дальше Лемберга его войска не пойдут, а в случае, если Карл сможет одолеть Бонапарта, то и эти территории будут возвращены.

Попытка Наполеона сразу после взятия Вены переправиться через Дунай, чтобы догнать отошедшую за реку армию, привела с страшной бойне, в которой обе стороны потеряли под тридцать тысяч человек, не достигнув в итоге никакого результата. Это было воспринято в Европе как большая победа австрийского оружия, однако я не обольщался, поскольку знал хоть и без подробностей, что ничем хорошим эта война для них не закончится.

И вот тут все карты мне спутал Фридрих Вильгельм, который прошлый раз сумел удержать свой генералитет за штаны, а тут, видимо, нет. В начале июня Пруссия вступила в войну и скорым маршем через Саксонию направилась на соединение с австрийской армией все так же удерживающей позицию по берегу Дуная. История, накопив критическую массу изменений, вильнула в сторону и неожиданно выскочила из известной мне колеи.


ЗЫ Дамы и господа, писать в таком темпе чтобы выкладывать по главе каждый день — не просто. Если вам нравится, то что я делаю, просьба прожать лайк, написать соответствующий комментарий. Вам не сложно а мне приятно)

Глава 22

— Принимай подарок, Иван Васильевич! — Я подвел подполковника Авдеева в здоровенному столу, на котором лежали крепостные мушкетоны. Я даже не знал о их существовании, поскольку еще лет двадцать назад в русской армии посчитали их бесполезными и сдали на склады. Собственно, не удивительно — один выстрел в четыре-пять минут — это по нынешним меркам не серьёзно. Зато калибр в 19мм дина ствола в сто тридцать сантиметров и его толщина позволяющая стрелять патронами, заряженными пироксилином — очень даже.

— Что это, Николай Павлович? — Спустя пять лет общения превратившийся в матерого волчару офицер наконец позволил себе называть меня по имени-отчеству.

— Это — коллективное оружие вашего полка, — хмыкнул я. Индивидуальным оружием дуру в восемь килограмм назвать было крайне сложно.

Началась история с крепостными ружьями еще полгода назад, когда мне доложили, что для вооружения подшефного мне егерского полка не хватает штуцеров. Их физически в армии не было. И как-то в переписке с интендантами проскочила такая строчка учета складского хранения как крепостной штуцер образца 1790 года.

Дальше все было относительно просто. Нужно было выгрести весь доступный запас крепостных штуцеров, привести их в мастерскую, переделать под капсюль, просверлить ствол под единый калибр в 19мм, нарезать нормальные нарезы, сделать пулелейки под пулю Минье и добавив к ней вымоченную в селитре бумагу и немного пироксилина соорудить настоящее чудо военпрома, способное стрелять достаточно точно на целый километр, со скоростью два выстрела в минуту — это правда только опытный расчёт — и при этом не демаскируя себя привычным пороховым облаком! Хочешь бей из засады по колоннам противника, хочешь выцеливай офицеров или орудийную прислугу, а на лошадей охотится можно было вообще со страшных по местным меркам дистанций. Одна проблема — стоимость выстрела за счет пироксилина была просто неприличная. Но тут уж такое дело — либо крест снимать, либо штаны надевать — совместить никак не получается.

— Так что смотри, — принялся я показывать на натуральном образце. — Стрелять только вот этими патронами, ясно? Тут и пули отлиты аккуратно и навеска пороха отмеряна тщательно и свернуто все как нужно. Попусту не стрелять, для этого тут прицельные приспособления предусмотрены. Тем более, что и ресурс ствола получился не очень большой.

В порыве прогрессорского зуда я зафигачил на крепостной штуцер более-менее адекватный ожидающимся рабочим дистанциям диоптрический прицел, благо ничего сложного в нем нет, а скорострельность предполагается достаточно небольшой чтобы пренебречь идущими вместе с этим прицелом недостатками. В итоге метров на триста вполне можно было стрелять в ростовую фигуру — а в колонну и с пятисот, вполне, — не снайперская винтовка, но тоже очень даже неплохо.

Именно это я подполковнику и продемонстрировал, не забыв подложить под приклад подушечку для смягчения отдачи. Благо заранее потренировался, а то бы стратил перед подчиненным самым позорным образом.

— Ну вот как-то так, — потирая отбитое лягавшейся что та лошадь винтовкой прокомментировал я. — А ну попробуй сам.

Иван Васильевич ждать себя не заставил и ловко перезарядив штуцер — здоровенная дура в его огромных лапищах выглядела достаточно гармонично — принялся выцеливть мишень. На то, чтобы приспособиться к необычному прицелу понадобилось несколько десятков секунд, после чего штуцер вновь звонко бахнул и от мишени во все стороны полетели щепки. Свинцовая пуля вытянутой формы имела под восемьдесят грамм веса, что обеспечивало просто бесподобную убойность.

— Добрая штука, — выдал вердикт Авдеев. — А то нам без пушек, как-то совсем не солидно.

— Ну крепостные штуцеры за пушки вряд ли сойдут, в этом деле я для вас кое-что другое изобретаю, — имея ввиду ракеты отшутился я. — Единственно, хочу предупредить тебя заранее. Заряды секретные, нужно чтобы к врагу не попали ни в коем случае, ясно? Сами штуцера можно и бросить если припечет, не страшно, их по складам и крепостям еще не мало припрятано, а вот заряды надо чтобы к врагу не попали.

— Не извольте беспокоиться, Николай Павлович. Все сделаем в лучшем виде.

— Как подготовка новичков идет? — Сменил я тему, оторвав подполковника от новой игрушки.

— Гоняем в хвост и в гриву, — на лицо блондина наползла нехорошая улыбка. — Пищат, но тянут, отказников почти нет.

Отказниками мы между собой называли тех, кто подавал прошение о переводе в другие части. Такую возможность, что было в общем-то не принято, мы предоставили в том числе и нижним чинам: нет смысла гонять того, кто при первой же возможности потом сделает ноги. Егеря они по лесу бегают, а не в линии стоят, где никуда от капральского взора не денешься. Затеряться — раз плюнуть.

Вообще, конечно, назначение Авдеева, который только-только получил подполковника командиром гвардейского полка, коими и генерал-майоры командовать не брезговали, было делом совершенно из ряда вон выходящим. Естественно, без меня тут не обошлось. Никого я обижать не стал, просто похлопотал, чтобы остальных офицеров, имеющих преимущество в чине, перевели в другие части. С повышением ну или как минимум с сохранением должности. Не просто же так я этих людей чуть ли самолично готовил, чтобы потом отдать какому-нибудь твердолобому полковнику, который им прикажет «стоять и умирать». Для этого и вчерашний крестьянин подойдет, тем более что война в Европе постепенно начала складываться так, что мои надежды, что там разобьют Наполеона без нас пошли прахом.


Поняв, что соединение армий двух немецких государств грозит ему большими проблемами, Наполеон не задумываясь перешел в наступление и в тяжелом и кровопролитном сражении у Ваграма сумел одолеть эрцгерцога Карла. Победа досталась французам — впрочем, там были уже контингенты и из германских государств Рейнского союза, и из Италии — дорого и за сорок тысяч австрийских жизней Бонапарту пришлось отдать почти тридцать тысяч французских.

Зная о движении навстречу пруссаков, Карл с тяжелыми арьергардными боями отошёл в Моравию, где соединился с Блюхером. На некоторое время обе стороны вынуждены были сделать паузу чтобы привести себя в порядок. Деморализованным австриякам после тяжелого поражения нужно было прийти в себя, а Наполеону подтянуть резервы из Франции и Италии.

В это же время в последних числах июля в Голландии высадился сорокатысячный английский корпус под командованием Питта. Англичане, впрочем, к современной войне были явно не готовы, причем не готовы в первую очередь на командном уровне, поскольку вместо активных действий некоторое время в нерешительности стояли не берегу. Ну или это был такой план отвлечь Императора Французов от главного театра угрозой вторжения в метрополию, чего тоже исключать нельзя. Тем не менее, спустя десяток дней англичане все-таки двинулись на Париж, видимо желая поплотнее пощупать мягкое подбрюшье Наполеоновского государства.

В какой-то момент уже показалось, что корсиканец на этот раз не вывернется, однако он вновь показал, кто в Европе на данный момент главный военный гений. Бросив караулить застрявших в Чехии немцев, он, схватив наиболее боеспособные корпуса, рванул наперерез англичанам и 21 августа подловил их недалеко от Реймса. Сам город это спасти уже не могло, Питт не сильно заморачивался приличиями и сжег не пожелавший сдаться ему населенный пункт, не пощадив даже знаменитый собор.

Вступать с бой англичане, имевшие тридцать пять тысяч против шестидесяти наполеоновских, естественно не пожелали и принялись с боями отходить обратно к побережью, где их уже ждал английский флот для эвакуации. Впрочем, без хорошего пинка под зад сбежать англичанам все же не удалось. В тридцати километрах от Лилля Бонапарт таки вынудил Питта принять бой и хорошенько его потрепал. От полного разгрома англичан спасло только то, что французские дивизии были буквально на последнем издыхании и преследовать относительно свежего противника, драпающего во все лопатки, просто не могли. 3 сентября остатки корпуса Питта погрузились в Кале на транспорты — не забыв сжечь попутно город и порт — и покинули негостеприимную французскую землю

После этого пополнившись сформированными в метрополии новыми дивизиями, Бонапарт двинул обратно в Австрию совершенно недвусмысленно показывая, что затягивать кампанию не намерен.

Пока Наполеон бегал громить британцев, союзники по коалиции посчитали что и им не зазорно попробовать подловить вражескую армию, раз уж та оказалась разделена пополам. Вот только получилось это у них совсем не столь убедительно. При приближении немцев, оставшиеся у Вены корпуса под командованием Лана и Бернадота спешно отступили на юг, пытаясь избежать сражения на невыгодных для себя условиях.

Одновременно с этим корпус Лестока совместно с эрцгерцогом Фердинандом «сходили» в герцогство Варшавское, разгромив только начавшего приходить в себя после весенних сражений с австрийцами Понятовского. Поляк был вынужден с остатками армии бежать за Вислу, где стояла русская армия, занявшая к этому времени всю австрийскую Галицию.

Дальше последовало вторжение коалиционеров в Баварию, которая была давним союзником Наполеона и несколько мелких сражений, никакого принципиального значения для общей картины не имевших.

Сложное маневрирование с попытками окружить друг друга закончилось 28 сентября грандиозной битвой у селения Хохбург, что в сорока километрах от Зальцбурга. Против ста шестидесятитысячной армии союзников Наполеон смог выставить чуть больше ста сорока тысяч штыков.

По ее итогам обе стороны объявили себя победителями, хотя само поле боя в итоге осталось за французами, войск они потеряли в итоге меньше — семнадцать тысяч против двадцати двух, — да и в стратегическом плане после этого сражения последовало общее отступление австро-прусской армии обратно в Богемию.

Война затягивалась, однако стороннему наблюдателю было очевидно, что рано или поздно Бонапарт своих противников додавит. Раз уж им не удалось одолеть его в тот момент, когда у немцев было наибольшее преимущество в силах, то теперь, когда ситуация несколько выровнялась, на союзников по пятой коалиции я бы и ломаного гроша не поставил.

С другой стороны, и положение Наполеона тоже было не так чтобы слишком радужным. Так, у него во всю пылала Испания, из которой ради войны в Европе пришлось вывести большую часть самых боеспособных дивизий. Опять же никто не мог дать гарантию, что англичане не попытаются высадить десант еще раз, и следующая попытка вполне могла закончиться достаточно печально для столицы империи, поэтому там тоже приходилось держать какой-никакой гарнизон.

Было очевидно, что в этом году Наполеон коалиционеров добить уже не успеет, и война продолжится уже после прихода весеннего тепла, что давало надежду на выигрыш лишнего времени для подготовки уже к собственной войне.


— Так, все фигня! — Я с грохотом отбросил «ручку», та прыгнула по столу, оставив на девственно чистом листе бумаги неаккуратную кляксу. — Я так больше не могу! Надо менять концепцию работы иначе я через пару лет свихнусь!

Работа над зачатками переселенческой программы высасывала из меня все силы, оставляя для остальных проектов буквально крохи времени. Чем ближе подходило время «Ч», когда первые переселенцы отправятся к новому месту жительства, тем больше вылезало проблем. Начиная от нехватки водного транспорта и заканчивая разборками с местными чиновникам, которые совершенно не желали оторвать задницу от стула и сделать хоть что-то полезное. На решение кучи мелких неурядиц тратилось огромное количество времени — Господи, полцарства за хотя бы телеграф — ведь скорость прохождения информации в этом времени равнялась скорости скачущего курьера. То есть была откровенно невысокой.

В кабинет заглянула голова Бенкендорфа.

— Николай Павлович, все нормально?

— Да, это я сам с собой ругаюсь, — выдавив кое-как улыбку, ответил я. — Не обращайте внимание Александр Христофорович.

Бенкендорф оказался просто незаменимым сотрудником. И дело не только и не столько в его деятельности на ниве тайных операций, благо работы по этому профилю у него пока что было не так чтобы очень много. А вот в роли начальника моего секретариата, должность которого он занял буквально явочным порядком, этот обрусевший остзеец оказался просто незаменим. Он тут же построил работающих до этого не шатко ни валко секретарей, переписчиков и делопроизводителей, навел настоящий военный порядок и изрядно облегчил мне тем самым жизнь и работу.

— Может чаю? — Произнесла голова Бенкендорфа, — одиннадцать часов уже.

— От чая, пожалуй, что и не откажусь, Александр Христофорович, — кивнул я. — И чего-то сладкого там сообразите, пожалуйста.

— Сделаю, сию секунду.

Голова помощника вновь исчезла за дверь, оставив меня в одиночестве.

— Надо попробовать зайти с другой стороны, — пробормотал я еще раз окинув взглядом бумажные горы, сгрудившиеся у меня на столе. — Как с шоколадом. Найти людей, которые уже работают в правильном направлении, но им не хватает средств и связей и скооперироваться с ними.

Поразившись, что такая простая мысль пришла мне только сейчас, я тут же схватил лист бумаги, карандаш и начал прикидывать, как это лучше организовать. Больше всего мне нравилась моя «шоколадная модель», где, вложив деньги и идею, к непосредственному управлению я вообще практически не притрагивался, лишь участвуя в ежемесячных собраниях участников товарищества. На таких условиях я был готов войти в любое адекватное дело.

Итогом моих полуночных бдений стало появление во всех хоть сколько-нибудь значимых газетах и журналах империи объявлений о начале работы «приемной для новаторов и изобретателей», куда оные могут отправлять свои прожекты на экспертизу и, в случае позитивного решения, получить поддержку в виде финансирования и облегчения различного рода бюрократических препон.

В тот момент я еще не понимал, какой ящик Пандоры открываю. Уже через неделю ко мне на почтовый адрес — благо я догадался указать не Зимний дворец, а свой рабочий, относящийся к МВД по линии переселенчества — начали приходить письма. Сначала десятки, потом сотни, тысячи, десятки тысяч.

Нет, я, конечно, знал, что в эти времена люди пишут много писем. Я и сам не брезговал этим делом, тем более и что и по коммерческим делам, и по государственным общался уже с достаточно приличным кругом людей, однако то, что писем будет столько, я не предполагал даже близко.

Пришлось нанимать целый дополнительный отдел — Бенкендорф как истинный бюрократ в душе от увеличения штата подчиненных ходил довольный как объевшийся сметаной кот — из пяти человек, чтобы те читали письма и сортировали их, отбрасывая в сторону совсем уж лютый бред.

Чего только люди не присылали. Про тупые прошения и попрошайничество я даже и не говорю, этим так или иначе было заполнено от четверти до трети всех посланий. Гораздо более интересными были различного рода «изобретения», начиная от целительных пилюль из куриного помета, способных вылечить буквально все, и заканчивая огромной пушкой, дабы, выстрелив из нее в сторону Луны, направить на спутник Земли разведчиков и оттуда сверху наблюдать за движениями вражеских войск. С другой стороны, последнее было немалым шагом вперед ведь еще меньше пятидесяти лет назад Парижская Академия наук признала небо твердым сводом и прекратила прием метеоритов.

Особо упоротые предложения я приказал не выбрасывать, а коллекционировать, имея в уме оставить их потомкам, как прекрасный образчик живой народной мысли. Мне кажется, из этого можно будет очень любопытную подборку составить в итоге. Вместо облегчения работы у меня добавилась еще одна обязанность — перечитывать отобранные для меня, как наиболее перспективные, письма в поисках чего-то стоящего.

Впрочем, я бы не стал упоминать это курьезное начинание, если бы в итоге оно не принесло мне и, через меня государству, реальную пользу. Среди тонн пустой породы порой находились настоящие самородки, ради которых действительно стоило затевать весь этот балаган.

Глава 23

Неопределенный результат летней кампании 1809 года в Европе вызвал настоящий политический кризис в Российской столице. Все неудачи войн против Наполеона последних пяти лет, казалось, были враз забыты, а Петербургским обществом овладели ястребиные настроения. Генералы буквально обивали пороги императорской приемной, пытаясь убедить Александра в том, что вступление России в войну позволит раз и на всегда решить вопрос с корсиканцем и приведет к освобождению континента от революционной чумы.

Александр, все еще хорошо помнивший свой позор 1807 года, на этот раз был настроен несколько осторожнее, тем более что не смотря на все численное и стратегическое преимущество коалиционеров они постоянно, одно за другим, терпели поражения. Можно сколько угодно заявлять о своей победе, но если после сражения ты сбегаешь с поля боя, бросив раненных и часть обозов, то очевидно успехом это можно считать весьма условно.

Окончательно же идею смены Россией стороны в этой войне похоронил сам французский император. Когда пруссаки с австрийцами в конце октября отошли на зимние квартиры, посчитав кампанию этого года оконченной, Наполеон, выждав некоторое время, стремительным броском вторгся в пределы Пруссии, создав таким образом угрозу взятия Берлина. Второй раз за два года, впрочем, для той же Вены периодические визиты французов уже тоже стали, можно сказать, привычными.

Под Галле прусская армия преградила путь французским корпусам — австрийцы к месту сражения вовремя подойти не успевали — где и была наголову разломлена Бонапартом. Только жестокая непогода в виде снежной бури и опустившаяся до минус десяти температура, что было достаточно редким явлением для этих мест, уберегли немецкую столицу и вообще коалицию от развала. Французский император просто не успел воспользоваться плодами победы и был вынужден отступить в Саксонию на зимовку.

Поражение под Галле мгновенно заткнуло всех Питерских ястребов, еще вчера требующих вступления России в войну. Стало очевидно, что позиция мудрой обезьяны — я при случае рассказал Александру эту китайскую притчу — сидящей на ветке и наблюдающей за дракой двух тигров, подходит для нас как нельзя лучше. В конце концов, мы в любом случае останемся с прибытком. Даже если победит Наполеон — заберем себе Галицию и дело с концом.


— Добрый день, господа, я рад что несмотря на вашу занятость, вы нашли время чтобы приехать в столицу, — как радушный хозяин я первым взял слово. Посетители хоть и относились к дворянству, по большей части обретались в провинции и были слегка прибиты роскошными интерьерами Зимнего. Михайловский замок мне отжать все еще не удалось, хотя я и не оставлял надежды наконец вылететь из родительского гнезда. — Вы вероятно уже знакомы между собой, все же в одной и той же сфере работаете…

Дождавшись утвердительных кивков, я продолжил.

— В таком случае, вы, скорее всего, уже и сами догадались, о чем пойдет речь.

— Вероятно, дело в сахарной свекле, к выращиванию и переработке коей мы все так или иначе причастны, ваше императорское высочество, — сделал резонное предположение Егор Иванович Бланкеннагель, отставной генерал екатерининской еще эпохи, ныне владеющий парой заводов уже озвученного профиля.

— Просто Николай Павлович, прошу. Не нужно титулований в такой неформальной обстановке. Может чаю или чего покрепче? Погода сегодня в Питере просто отвратительная.

Никогда не думал, что буду заниматься сахарной свеклой. Ну ладно там пшеницу выращивать или рожь — кто их только тут не выращивает. Картошку опять же как любому нормальному попаданцу еще предстоит внедрять. Ну или кукурузу, на худой конец, но свеклу…

Все началось с письма, пришедшего как раз по линии изобретений и новаций. Как оно не затерялось среди тысяч подобных — одному Богу известно, — скорее всего автор обратил на себя внимание обстоятельностью подхода и к проблемам выращивания культуры, и к проблемам ее переработки, и даже вопросу актуальности спроса на рынке империи. Последний вследствие затруднений торговли с Англией был достаточно высок: сахар в это время являлся типичным колониальным товаром, который возили кораблями с Кубы и Ямайки, и оттого был чрезвычайно дорог.

Автором письма был Иван Акимович Мальцов, который оказался одним из первопроходцев сахаропромышленного дела в России, и у которого уже работало пара заводов соответствующей направленности на Брянщине. Он сетовал на то, что при огромном внутреннем спросе на сладкую продукцию казна продолжает закупать дорогой импортный тростниковый сахар, чиновники не только не помогают развивать дело, но и мешают, а оборотных средств на расширение постоянно не хватает. Плюс для массового распространения сахарной свеклы как технической культуры требовалась вдумчивая селекционная работа, поскольку сейчас в свекле содержание сахарозы было около 2–5%, и по мнению заводчика эту цифру можно было увеличить по меньшей мере в два раза.

Когда я навел справки по этой области, у меня что называется щелкнуло! Если соединить государственную переселенческую программу с опытом и знаниями этих людей, добавить туда несколько десятков тысяч рублей инвестиций, то можно на выходе получить отличный результат.

Примерно такую идею я и изложил сидевшим передо мной заводчикам.

— Со своей стороны могу гарантировать, что весь сахар, произведенный на новых землях Таврической и Екатеринославской губерний, будет выкуплен по среднерыночной цене. У меня тут как раз кондитерская фабрика в прошлом году заработала в Петербурге, еще одна в Москве стоится, так что со сбытом проблем не будет.

— Разрешите вопрос… Николай Павлович, — по-ученически поднял руку вверх Мальцов.

— Да Иван Акимович.

— Почему именно Причерноморье. У нас на Брянщине можно поставить еще не один и не два завода, и местные крестьяне будут только рады появлению возможности заработать, сбывая нам свеклу. Зачем обустраивать предприятие на юге России?

— Обратите внимание карту, господа, — я стал и подошел к большой карте Российской империи, висящей на стене кабинета. Нужно отметить, что почти весь север страны, а также изрядная часть ее востока была отображена весьма схематично, а некоторые места и вовсе зияли позорной белизной. Хоть драконов и псеглавцев там рисуй. Более-менее четко отображена была только западная часть страны. — Вот эти земли присоединила Россия по итогам последних войн с османами. Прекрасная земля, теплый климат, мягкие зимы — это все вы и без меня знаете. Вот только население здесь почти отсутствует, отчего земли эти лежат впусте. Моим венценосном братом было принято решение запустить программу переселения крестьян из западных и центральных губерний в Приазовье и Причерноморье. Уже следующей весной первые колонисты отправятся из Смоленщины на юг дабы по-настоящему утвердить там Российский флаг.

— По-настоящему? — Немного пришибленный пафосной речью переспросил Мальцов.

— Да, господа, по-настоящему. Россия заканчивается там, где заканчивается последнее поле, которое распахал русский крестьянин, — я оглядел еще раз присутствующих, кажется все прониклись этой мыслью. — Поэтому я и хочу привлечь вас к этому проекту. Идея заключается в том, чтобы прибывшие на место крестьяне сразу были включены в систему товарно-денежных отношений и не чувствовали себя брошенными на произвол судьбы. От вас требуется исключительно вложение своего опыта, времени и организаторских способностей. Капиталом могу в это дело вступить лично я, благо имею некий излишек средств пригодных для инвестирования в достойное дело. В ближайшие несколько лет на юг будут переселены тысячи семей, и если не зевать, то значительную их часть можно вовлечь в выращивание сахарной свеклы. Ну и конечно могу гарантировать, что государство обязательно не забудет своих сыновей пришедших на помощь в ту минуту, когда это требовалось больше всего.

Пассаж про сыновей государства от тринадцатилетнего мальчишки звучал вероятно бы забавно, если бы в нем не было слышно звона возможных наград, к коим в этом времени относились весьма серьезно. Ради получения, например, Владимира четвертой степени порой жаловалось на благотворительность десятки тысяч рублей.

Собравшиеся по моему приглашению промышленники переглянулись. С одной стороны, переться куда-то за тысячу верст им явно не хотелось, тем более что и у себя дома можно было более чем успешно развивать любимое дело. С другой стороны, если посмотреть на предложение чисто с коммерческой стороны, не учитывая целой кучи мелких проблем, которые обязательно вылезут по ходу дела, то выглядело оно достаточно привлекательно. Тут и государственная поддержка, и инвестиции, и гарантированный сбыт. В ином случае о таком можно было бы только мечтать.

— О каких суммах идет речь, Николай Павлович? — После короткой паузы — как раз внесли большой самовар, и расторопные лакеи быстро наполнили всем присутствующим чашки — первым подал голос Бланкеннагель. — Какое количество крестьян предполагается привлечь и какова будет посевная площадь, которую предполагается занять свеклой?

— Как я уже говорил первые переселенцы примерно четыреста-шестьсот семей планируется переправить на юг уже следующей весной. Сейчас идет заготовка для них провизии, стройматериалов и всего прочего, что понадобится на новом месте. Дальше это количество планируется только увеличивать. Что же касается инвестиций, — я сделал глоток чая. Чай был Китайский и очень качественный, в прошлой жизни такой найти было достаточно не просто, — я готов выделить любую разумную сумму денег, которую вы сможете освоить. Под надзором моих людей естественно. Тоже касается посевных площадей: любое разумное количество. Земли на юге много, чернозем, для выращивания свеклы, кстати, подходит куда лучше, чем на Брянщине.

— Хм… — Задумчиво нахмурил брови Мальцов, глянул на коллег и озвучил мысль, — если крестьянам гарантировать выкуп осенью свеклы по стабильной цене, они с удовольствием будут выращивать именно ее, дабы зерновыми перекупами не связываться. Под это дело можно и ссуду выдать семенами и инструментом.

— Более того, — кивнул я, как бы предлагая развивать мысль в практической плоскости, — вот тут я подготовил примерную роспись возможной продукции потенциального завода по переработке сахарной свеклы. Куда, предположим, продать спирт вы и сами найдете, а вот что касается прочих отходов, то у меня есть предложение создать большой животноводческий комплекс. Коровок в общем, кормить отходами сахарного производства. А если развить идею дальше — то можно и сырное производство еще добавить, как вариант.

— Коровы? Сыр? — Не понял к чему я клоню Мальцов. Животноводство было совсем не профильной темой собравшихся.

— Видите ли, там на юге стоят наши войска. В Бессарабии, в Крыму, по берегам Черного и Азовского морей. Солдаты при этом тоже хотят кушать, каждый причем день, а из-за того крестьян в округе не много, провизию приходится либо завозить из центральных губерний что дорого, либо импортировать, что тоже не слишком приятно. Вы понимаете, к чему я клоню?

Обсуждение деталей в итоге затянулось надолго: промышленники были обстоятельными людьми привыкшими считать деньги и мыслить цифрами. С одной стороны цифры им говорили, что предложение заманчивое, возможно даже слишком, с другой идея ехать обустраивать достаточно сложное и высокотехнологичное по нынешнему времени производство с нуля практически в голую степь — это задачка была, что называется, со звездочкой. Результатом прошедшей встречи стало создание «Южнорусского сахарного общества» которое объединило главных энтузиастов этой отрасли и стало впоследствии важнейшим столпом освоения края.

Уже к осени следующего 1810 года на берегу Днепра южнее Екатеринослава был построен первый в этом регионе сахарный завод, способный переработать за сезон 35000 пудов сладкого продукта. А еще за следующие пять лет подобных заводов товариществу стало принадлежать уже четыре штуки.


Еще одним брильянтом, который удалось вытащить из кучи шлака стал академик Петров Василий Владимирович. Собственно, он к концу нулевых уже был вполне сформировавшимся ученым достаточно известным как в России, так и за рубежом. В процессе сбора информации по этому человеку я быстро просмотрел несколько его монографий и был поражён тем, что такой человек к середине двадцать первого века оказался практически полностью забыт. Ну то есть профессионалы о нем скорее всего помнили, но лично я из всех русских ученых, так или иначе занимавшихся электричеством, смог бы вероятнее всего вспомнить только Яблочкова и Лодыгина. И то без подробностей. Естественно, мимо такого человека, написавшего письмо с просьбой выделения средств на дальнейшие исследования в обозначенной области, пройти я не смог.

Для знакомства с физиком я отправился во все ту же медико-хирургическую академию, прихватив с собой Воронцова и Севергина. Первый по традиции придавал моей фигуре веса, а второй — выступал прекрасным примером того, каких успехом можно достичь, согласившись работать на молодого великого князя. Василий Михайлович за прошедшие шесть лет не только заработал достаточно приличный капитал, стал руководителем настоящего по нынешним временам химического концерна, в который входило несколько производств и исследовательских лабораторий, но и написал десяток монографий по несекретным разработкам ведущимся под его руководством. А за открытие йода и обустройства его выделки — естественно деньги на это пришлось давать мне, поскольку у государства на такие «игрушки» их никогда не было — он был награжден орденами Св. Анны третьей и второй степеней соответственно. Достаточно завидный рывок карьеры как за такой невеликий срок.

— Как думаете, Яков Васильевич будет сильно ругаться, что мы у него такого спеца похитить собираемся?

— Не думаю, — пожал плечами Воронцов, спрыгивая с подножки кареты и стремясь не слишком испачкать сапоги в грязи. Как это бывает в Питере, вслед за холодной осенью, когда все было засыпано снегом и стоял изряднейший дубарь, природа преподнесла достаточно теплый декабрь. Снег тут же растаял, превратившись в мерзкую жижу, а с неба то и дело начинало падать что-то неопределенное: не дождь, не снег, не туман… В украинском языке есть очень подходящее, неприятное даже на слух слово «мряка», характеризующее такого рода осадки, так вот это было именно оно. — Все ж физика — не основной профиль заведения.

— Если что, сделаем небольшое пожертвование в фонд академии, и на этом вопрос закроется, — показался из кареты Севергин. Я ему наобещал огромные перспективы для исследований на стыке химии и электротехники, отчего ученый был весьма и весьма воодушевлен.

— Экий вы меркантильный, — подначил я химика.

— Просто трезво смотрю на вещи, — не повелся тот. Общение со мной явно дурно влияло на местных, делая из них даже больших материалистов чем я сам.

Впрочем, общение с председателем академии Виллие действительно прошло без особых проблем, и шотландец совершенно не возражал против возможного похищения одного из своих преподавателей, высказав только надежду, что тот не будут забывать академию и иногда будет устраивать тут открытые лекции, рассказывая о своих открытиях. Видимо пример Севергина, чье имя стало за время работы со мной весьма авторитетным в научном сообществе столицы, недвусмысленно говорил о радужных перспективах физика.

Сам Василий Владимирович оказался таким себе невысоким сухоньким мужичком пятидесяти лет, с немного бегающим взглядом безумного профессора, который долго не мог понять, что он него хотят эти люди. Потом, когда ему показали его же письмо, о котором физик видимо уже успел забыть, тот подскочил с места и принялся носиться по кабинету, что-то бурча про отсутствующий интерес и недостаток финансирования. Пришлось встать, поймать ученого, и немного его встряхнуть. Благо в свои не полных четырнадцать, ростом я уже был повыше Петрова.

— Василий Владимирович, — когда в глазах физика вновь появилась осмысленность, я принялся объяснять зачем мы приехали. — Личная лаборатория, неограниченное финансирование, возможность набрать учеников и помощь в публикации работ как в отечественных журналах, так и за рубежом.

— А как же мое преподавание в академии? Я же не могу бросить студентов! — Нахмурился ученый.

— Можете преподавать, но не в ущерб основной деятельности, — великодушно разрешил я, заранее собираясь загрузить физика так, чтобы тот и пискнуть не мог. — Итак, что скажете?

— Я согласен, — кивнул Петров и бросился к столу, как будто прямо сейчас собираясь начать упаковывать вещи для переезда. Пришлось немного попридержать его, сообщив, что для начала нужно подобрать помещение, завезти туда мебель и оборудование, нанять людей, а уж потом можно и самому перемещаться.

Электротехническую лабораторию я задумывал давно, понимая, что это будет одним из главнейших научных направлений в девятнадцатом веке. Останавливало меня только то, что никаких прикладных идей насчет того, чтобы можно было бы изобрести вот прямо сейчас и сразу пустить в производство, не было. Либо у меня не хватало знаний, либо предмет был слишком технологически сложен.

Например телеграф. Теоретически идея понятна — с одной стороны искровой передатчик, с другой стороны — детектор, между ними провод, ничего сложного. А вот как оно должно выглядеть на практике — хоть убей представить себе не могу. Или лампа накаливания — предмет максимально простой и утилитарный, однако ни технологии производства вольфрамовой, или что более реально — угольной, у меня в чертогах разума не завалялось.

Из простого, что можно соорудить буквально на коленке я мог предложить физику исследовать электролиз и гальванизацию, тем более что второе теоретически имело и прокладной производственный смысл. Например, хромирование стволов по идее должно было бы повысить их живучесть. Или нет, ну не металлист я не знаю! Даже не знаю открыт ли уже хром как химический элемент.

В общем, начала свою работу лаборатория уже весной десятого года и вероятно это была самая крупная и лучше всего оборудованная электротехническая исследовательская лаборатория в мире. Понимая, что именно в этой сфере наука как таковая еще только зарождалась и можно резким рывком уйти вперед, оставив конкурентов позади, создать научную школу, на которую будут равняться, денег я на пожалел. Практика, впрочем, показала, что вложения эти были совершенно не напрасны.

Глава 24

Начало нового 1810 года принесло в Европу продолжение войны. Все хуже дела шли у французов на Пиренейском полуострове, где объединенные Испано-Британо-Португальские силы сначала выбили Французские дивизии из Португалии, потом из Южной Испании и осадили занятый неприятелем Мадрид. При этом войска сражающиеся под революционным триколором не смотря на лучшую подготовку, оснащение и снабжение, постоянно несли жесточайшие потери от действий местных жителей, воспринявших иностранную интервенцию как повод общенародному выступлению. Привыкшие на европейском ТВД спокойно добывать себе провизию и все необходимое на захваченных территориях, в Испании французы столкнулись с там, что буквально любую булку хлеба им приходиться отнимать с боями. А потом — что особенно неприятно — эта булка хлеба еще и отравленной могла оказаться. Испанцы дрались отчаянно, не жалея ни себя ни противника, продолжая сопротивляться до последнего в тех ситуациях, когда армия любой другой европейской страны уже давно бы сложила оружие.

Одновременно с этим война шла и в Германии. Со своими традиционными противниками, коих Наполеон бивал уже не раз, дела у него шли в более привычном ключе. Вновь удивив всех, Бонапарт не стал двигаться в сторону Берлина, чего ждали коалиционеры, а вместо этого повторил свой прошлогодний маневр двинувшись на юг в сторону Вены. Оставшаяся без прикрытия Австрийская столица пала под ноги французского солдата практически без сопротивления. Эрцгерцог Карл, откровенно проворонивший этот обходной маневр противника, мог только в бессилии наблюдать с противоположного береге Дуная, как армия Бонапарта входит в его столицу. Его авангард опоздал буквально на день.

Взятие Вены в Санкт-Петербурге стало излюбленнейшим предметом скабрезных анекдотов столичных остряков, и окончательно уверило общество в том, что переходить на сторону Пятой коалиции — дело не перспективное. При этом с тактической точки зрения, особой пользы взятие австрийской столицы не имело. Можно сказать, что стороны сев на странную, немного парадоксальную машину времени, переместились обратно в май 1809 года, только теперь на другом берегу Дуная стояли не только австрияки, но и прусские корпуса вместе с ними. При этом общий расклад сил изменился на так уж чтобы сильно. У французов было около ста сорока тысяч штыков, общая же австро-прусская армия насчитывала примерно сто шестьдесят. Стояние на берегах Дуная продолжалось всю весну и начало лета, при этом Бонапарт никуда особо не торопился — это же не его столицу методично разоряет вражеская армия, — а коалиционеры в себе силы и смелость попытаться повторить прошлогодний трюк, удавшийся французам, найти не могли.


Тем временем у нас на юг отправились первые переселенцы. Не сказать, что все прошло без накладок, однако в целом начало эксперимента выглядело удачным. За собственными наделами и личной свободой на юг двинулось чуть больше полутысячи семей, еще в конце зимы собранных в большом лагере в верховьях Днепра. Едва река вскрылась, и началась весенняя навигация, людей вместе со всем скарбом посадили на баржи — это были наспех собранные конструкции, которые в конце пути должны были вновь стать стройматериалом — и отправили вниз по течению, чтобы успеть еще в этом году засеять поля. Для того, чтобы распахать степь пришлось из своих средств закупать целый табун лошадей и устраивать такой себе прообраз МТС только в непарнокопытном варианте. Кроме того, был сформирован десант из агрономов, почвоведов и прочих специалистов по сельскому хозяйству, которые должны были на первых порах помогать переселившимся крестьянам осваиваться на новом месте.

В итоге денег было потрачено просто немерено. Переселение одной семьи обошлось бюджету в триста рублей — умопомрачительная сумма — которые вряд ли когда-либо вернутся в казну, во всяком случае в виде денег. Впрочем, дальше с увеличением потока переселенцев, расходы на одну семью должны были неизбежно снизиться, тем более что часть необходимого — провизии, инструментов, стройматериалов — со временем можно будет закупать у уже прижившихся местных.

Самым главным показателем, которые и определил работу как успешную, во всяком случае на дистанции одного сезона, стало то, что из полутысячи — точнее из пятисот сорока семи — семей осенью в обратный путь на старое место жительство сбежало всего двадцать две, что, как ни крути, не выходило за рамки статистической погрешности.


Что касается меня, то жизнь в эти годы вошла в какую-то достаточно ровную колею. Утром я поднимался практически с рассветом — для природной «совы» привыкнуть к подобному графику было весьма и весьма сложно, — тратил с полчаса на утренний туалет, делал небольшую зарядку, завтракал. Завтракал чаще всего вместе с Михаилом, а после того, как его отправили учиться в Лицей, где я тоже формально числился, только на курс старше — сам или в компании с Воронцовым и Бенкендорфом. После завтрака шли занятия до обеда. Хочешь не хочешь, а образование ты обязан получить даже если родился в императорской семье. Тем более если ты родился в императорской семье. К четырнадцати годам из занятий у меня осталось совсем не много предметов. Кроме права, экономики, философии и изящной словесности, остались только языки — немецкий и итальянский — а также «творческие» предметы: музицирование и рисование. Ну и закон Божий, без него вообще никуда, это как бы само собой разумеющееся.

Обед обычно подавали в полдень, к этому времени я уже обычно успевал изрядно проголодаться. Активно растущий организм требовал постоянной подпитки.

После обеда я занимался делами, ездил на производства, регулярно навещал свой полк, решал коммерческие вопросы или писал доклады по запросу Александра на те или иные темы, интересующие императора. Вечером немного бегал, чтобы в форме себя поддерживать и читал очередную пачку отобранных предложений пришедших по почте.

Постепенно функции отдела были расширены: кроме разбора почты «информационный» отдел стал отсматривать периодику, как научного направления, так и бульварного, составлять по ней еженедельные доклады. Сначала это касалось только Российских изданий, а потом и зарубежных. Кроме того, мне постоянно подавали списки молодых, перспективных ученых и деятелей искусства, которые пока ничем себя особо не зарекомендовали, однако, так или иначе, подавали надежды. Я регулярно просматривал километровые списки фамилий и имен выделяя тех, на которые реагировала моя память. Деятельность таких персонажей мои люди контролировали особенно тщательно. Все это потребовало увеличение штата «информационного» отдела и разделения его по направлениям — искусство, медицина, земледелие, химия, физика и так далее.

Вечером была молитва, после чего ложился спать. В дни праздников честно отстаивал службы, иногда даже всеночные, присутствовал на парадах и по возможности светил своим лицом поближе к императору. Это при монархии всегда полезно.

Весной 1810 года мои химики приняли заказ на изобретение спичек. Ну как изобретение… Теоретически спички или некоторый их прообраз уже существовал и даже понемногу продавался в Европе иногда, по случаю, попадая и в Россию. Вот только состав их, понятное дело был не известен, а качество производства оставляло желать много лучшего. Да и было их совсем не много — в Европе пылала война, что на торговле особенно мирными товарами сказывалось не лучшим образом.

Вообще ситуация, сложившаяся в эти годы в России, была совершенно парадоксальной. С одной стороны, страна буквально задыхалась от сокращения внешней торговли, цены на импортные товары раз за разом пробивали потолок, а новости о разорении купцов, ориентированных на экспорт, давно перестали быть сенсацией. С другой — такое положение дел максимально, на сколько это вообще возможно, стимулировали развитие внутреннего производства. Тот же сахар был только одним из многих примеров. Повсюду как грибы после дождя вырастали новые цеха, заводы и мануфактуры, отвечая таким образом на сложившуюся на рынке жесткую нехватку привычных импортных товаров. А учитывая не слишком полноводный но достаточно стабильный поток переселенцев из Европы, — а среди них было не мало ценных специалистов и просто оборотистых людей, — в первую очередь из Германских государств, по территории которых вот уже второй десяток лет с завидной регулярностью то в одну то в другую сторону прокатывалась война, экономическое положение Российской империи было не так уже плачевно.

Так вот насчет спичек. Состав спичечной головки я, естественно, не помнил. Где-то на задворках памяти крутилась бертолетова соль, хотя я был совсем не уверен, что именно она применяется в эти времена, а также сера. С серой я точно помнил, что ее использовали раньше, то есть где-то как раз в этих временах, а потом перестали, отчего называть вещество на головке спички в двадцать первом веке было не совсем корректно. Еще что-то было про фосфор, но вот это совсем точно.

Быстрого результата получить с такими вводными данными я не рассчитывал, однако спички были в плане маржинальности и широты охвата потенциального рынка еще интереснее даже чем свечи. Да и будут они актуальны гораздо дольше, так что это тот куш, за который стоит побороться.

Отдельной проблемой были «палочки», на которые этот состав предполагалось наносить. Естественно, лущильного станка, способного превратить бревно сначала в тонкий шпон, а потом разделать его на отдельные палочки у меня не было и близко. Пришлось довольствоваться целыми длинными — сантиметров двадцать — и соответсвенной толщины лучинами. Впрочем, нормального состава все равно пока не было, так что какое-то массовое производство все равно было делом отдаленного будущего.


— Николай Павлович. Разрешите?

— Могли бы уже и не спрашивать Александр Христофорович, — кивнул я Бенкендорфу.

— Я к вам, собственно, по делу, — замялся молодой еще, в сущности, человек. Будущему, бывшему или если смотреть из этой реальности, то скорее — потенциальному шефу жандармов в этом году исполнилось двадцать восемь. — Случилось… Я даже не знаю, как это описать.

— Попробуйте сначала, — усмехнулся я, откинувшись на спинку кресла.

— Хорошо. Ко мне обратился один из рабочих нашей химической лаборатории. Я, в соответствии с поставленной задачей, при приеме каждого работника провожу короткую беседу о важности сохранения всего происходящего за воротами в секрете.

— Так… — я подобрался, кожей почувствовав приближение неприятностей.

— Рабочие у нас хоть находятся по большей части на охраняемой территории, но люди свободные и естественно по городу могут перемещаться без ограничений.

Дабы повысить лояльность сотрудников, особенно низшего звена, все наши работники, не имеющие собственного жилья — то есть большинство — получали место в заводском доходном доме. Общежитии, по сути. Не слишком роскошные хоромы, откровенно говоря, особенно по меркам двадцать первого века, однако вполне сносное жилье для местных. Вкупе с дешевыми, работающими на уровне себестоимости столовыми и кое-какими другими плюшками — типа рабочей одежды и обуви — эти «бонусы» делали работу на моих предприятиях более чем привлекательной даже не смотря на не самые высокие зарплаты.

— И?

— Так вот вчера к одному из наших людей на улице подошла пара каких-то темных личностей и предложила подзаработать. Вынести с производства образцы компонентов и конечной продукции. А работник этот относится к цеху по производству пироксилина. И вот я хотел узнать, что мне в таком случае делать?

— Хм… — я задумался на некоторое время. Интересно, это кто-то из наших такой любопытный или из-за границы тянутся руки. Скорее всего второе, какой смысл нашим узнавать об этом веществе, если все равно продать его в России никому невозможно. Только на экспорт, но это, по сути, те же яйца только вид сбоку. — Для начала, наверное, стоит сказать, что тебе очень повезло, ну и мне естественно.

— В каком смысле? — Не понял молодой глава СБ.

— В том смысле, что эти личности нарвались на порядочного рабочего, нужно ему кстати премию выписать, да побольше, рубчиков пятьдесят. А то и сто. Положительное подкрепление — великая вещь. Так вот могли все секреты с тем же успехом и утечь на сторону, попадись рабочий менее щепетильный.

— И что нужно было делать, чтобы это предотвратить?

— Смотри, всегда лучше не ждать хода противника, а думать наперед, — я встал с кресла, разминая ноги, и принялся ходить по комнате туда-сюда. — Не знаешь где враг нанесет удар — заставь его сделать это в том месте, где ты его ждешь.

— Это как?

— Надо было заранее пустить слух, что есть такие ребята, которые готовы за долю малую продать все что требуется. Ну там в трактире после пары чарок, похвастаться… Типа, да я знаешь где работою, какими секретами ведаю… На живца ловить, понимаешь?

— Кажется да, — задумчиво пробормотал Бенкендорф. Он о таком раньше явно не задумывался. Я мысленно поморщился — это была моя недоработка. Явно ведь сегодняшний Бенкендорф, и тот который лет через двадцать станет шефом жандармом — это не одно и тоже. Да и то, далеко не факт, что он в будущем стал бы докой оперативной работы, как ни крути глава спецслужбы — больше административная должность, там совсем другие таланты надобны.

— И так, открою тебе секрет, не только в поиске шпионов и дознатчиков. Заговорщиков например или бунтовщиков потенциальных тоже можно так ловить. Не дожидаться, пока они естественным, так сказать, образом организуются, а самому их собрать, понимаешь меня?

— Но ведь это… Бесчестно…

— Зато эффективно, — я пожал плечами и плюхнулся обратно в кресло. Надо бы где-то хорошего массажиста добыть, а то спина от постоянного сидения за столом уже ныть начинает. И это в не полных четырнадцать лет! — Работа, ради которой я тебя позвал Александр, грязная, тяжелая и неблагодарная. Это я тебя сразу предупреждаю. И спасибо тебе за нее никто не скажет, как не сказали ее сотрудникам расформированной Тайной Канцелярии, была такая контора.

«Глубокого бурения», — мысленно добавил я.

— Помню конечно… Разное про нее рассказывают. Нехорошее.

— Вот-вот, — я кивнул. — Однако ни одно нормальное государство без тайной службы, как бы ее не называли, существовать не может. Кто-то должен ловить шпионов, выявлять бунтовщиков и прочих заговорщиков ну и самим по сторонам смотреть, за соседними странами приглядывать тоже, от этого никуда не деться.

— Понимаю, — кивнул Бенкендорф.

— Нет, не понимаешь, — жестко ответил я. — Ну вот подумай сам — получилось у этих парней разузнать чем мы занимаемся тут. Пусть это французы будут, например. И вот через пару лет приходит к нам «в гости» Бонапарт, только вооружена его гвардия не гладкоствольными ружьями, а нарезными. И стреляют они два раза в минуту и на расстояние в пять сотен саженей. И ответить нам на это нечем, просто потому что производственные мощности под рукой француза неизмеримо выше. Сколько это будет стоить нам жизней? Сколько солдат и офицеров в землю лягут из-за того, что кто-то не захотел запачкаться шпионским делом?

— Понимаю, — повторил глава СБ уже немного по-другому.

— Так что можешь ты остаться главой моего секретариата, благо получается у тебя хорошо, да и бумажки перекладывать — тоже дело важное и нужное, но если не боишься испачкаться, то давай думать, как бы нам с тобой эту ситуацию себе на пользу обернуть, а врагу, кем бы он ни был, вред нанести максимальный.

— Хорошо, — видимо приняв для себя какое-то решение ответил Бенкендорф, — я согласен.

Интерлюдия 4

Федор Попович пришел в столицу за лучшей жизнью еще в третьем году. Сбежал, по сути, из дома, не пожелав принимать еще до рождения уготованную ему судьбу — стать деревенским попом в глубинке новгородской губернии.

Пятнадцатилетнего парня манил большой город, а скучная и однообразная, при этом, откровенно говоря, не слишком богатая, жизнь, которую он наблюдал в течение всего детства, казалась просто отвратительной.

Правду говорят — все беды от учености и лишних знаний. Еще с малых лет отец Илларион, по совместительству и папа Федора, учил мальчика читать и писать, благо небольшая библиотека, состоящая из библии, псалтыря и сборника деяний святых, имелась в доме приходского священника. Каким-то образом среди откровенно церковной литературы затеялась одна книга, повлиявшая на становление ребенка больше других. «Хождение за три моря» Афанасия Никитина — и все ребенок стал потерян — как ему самому тогда казалось — для спокойной жизни.

Питер встретил парня неласково. В столицу ежедневно стекались десятки и сотни подобных искателей лучшей жизни. Большой город без всякой жалости их пережевывал, выплевывая то, что от них осталось на обочину жизни. Ну или просто на обочину, в сточную канаву, где утром охладевший уже труп обнаружит городовой.

Федьку, тогда еще не Поповича, за несколько лет помотало по десятку разной степени паршивости работ. Был он и грузчиком, и уборщиком, а как-то полгода ходил в учениках трубочиста, благо комплекции был худощавой и для оной работы подходил как нельзя лучше. Однако и оттуда в итоге он ушел, с мыслью о том, что не для того он бросал свое унылое существование в селе под Новгородом, чтобы стать в итоге трубочистом. Тем более, что по сравнению с ордой прочей дешевой силы, отирающейся в столице в поисках заработка, у него было существенное конкурентное — хоть этого слова и не знал — преимущество. Он был грамотный, умел читать хоть и не очень бегло, писать мог, ну и считать в пределах четырех действий.

Именно последнее обстоятельство и помогло Федору получить заветное место на химической фабрике, которую открыли на берегу залива по указанию и на деньги великого князя. Изначально-то туда целыми толпами валили желающие получить хорошую работу, едва только по городу стали распространяться слухи о волшебных условиях, которые де князь установил своим работникам. Там и крыша над головой казённая и харчи чуть ли не задаром и даже страховка. Что за заверь такой «страховка» обитатели столичных низов представляли очень смутно, однако все равно завистливо цокали зубами приговаривая, мол: «повезет же кому-то».

Первые полгода Федора особо ни к чему интересному не подпускали — бери, тащи, положи, отвали. Впрочем, человеческое отношение и действительно хорошие условия для подрастерявшего уже романтический настрой парня, эти недостатки компенсировали с лихвой.

Потом, один из работающих на производстве химиков заметил интерес смышленого парня, который в отличии от прочих рабочих водки не употреблял, а свободное время предпочитал потратить, посидев с книгой, благо при заводе была небольшая библиотека в основном правда справочного и научного характера.

С этого момента Федора начали понемногу учить и допускать к более сложным и ответственным работам нежели раньше. А когда в восьмом году там же устроили «курсы рабочей молодежи» для повышения квалификации обычных работяг, Федора записали тут одним из первых. Изменение положения сказалось и на жаловании, которое заметно выросло, также выделив его из толпы прочих работяг, ни на что в своей жизни не претендующих.

Когда в один из немногих выходных дней Федор отправился в город, и к нему подошла парочка странных, явно криминальной наружности, типчиков с предложением дополнительного заработка, парень сделал так как его инструктировали. Согласился на все условия, постаравшись не подать виду, а сам со всех ног бросился в заводскую контору и там доложил о происшествии одному из отставных унтеров, которые приглядывали на заводе за порядком.

Тот, услышав о таком заходе, тут же подскочил и бросился уже к своему, видимо, начальству, наказав Федору сидеть на месте и никуда не отлучаться. Итогом поднявшегося переполоха стало то, что рабочему выдали целый саквояж с какими-то пузырьками — вот это, это и это мол на завод приезжает, а вот это — образец готовой продукции — и наказали продать его неизвестным покупателям не меньше чем за две сотни рублей. Сказали торговаться до последнего, как будто действительно самое ценное что в жизни есть продаешь.

— А как же… Они тогда узнать могут, открыть…

— Только чувство собственной неполноценности они, изучая все это открыть смогут, — ухмыльнулся инструктировавший Федора молодой парень в дорогом сюртуке на новомодной ныне среди богатых обитателей столицы застежке-молнии. Его Попович видел на заводе не раз, однако кем он был — рабочие шептались мол это сам великий князь — Попович точно не знал.

Сказать, что Федор волновался, идя на встречу с неизвестными — не сказать ничего. Его буквально трясло, несмотря на жаркое летнее солнце, изрядно прижарившее столицу в середине июня, молодого рабочего по-настоящему бросало в холод. И даже уверение в том, что его «подстрахуют», и рядом будут все время находиться надежные люди, которые если что-то пойдет не так, вытащат Федора из любой передряги, его совершенно не успокаивало.

Поворот за угол и вот вход в средней паршивости трактир, где его обещали в обеденное время ждать эти двое типиков.

— Чего изволите? — Рядом мгновенно нарисовался половой, сходу оценивший платежеспособность клиента.

— Пообедать, — буркнул рабочий. — Щи, каши с мясом, квасу холодного.

— Выпить?

— Не употребляю, — мотнул головой Попович и проследовал за работником общепита вглубь помещения.

Долго ждать обеда не пришлось: время самое что ни на есть жаркое, внутрь постоянно заходили новые посетители желавшие набить брюхо перед тем, как отправляться дальше по своим делам.

Еда тоже оказалась относительно приличной, во всяком случае достаточно, чтобы заставить Федора увлечься ее поглощением и проморгать появление «нанимателей».

— Доброго здоровьица, Федор Батькович, — не спрашивая разрешения за стол напротив обедающего рабочего приземлилась виденная днем ранее парочка. Выглядели они достаточно колоритно, возможно даже слишком. Классический такой дуэт «шнырь и громила» хоть в парижскую Палату мер и весов отправляй. Впрочем, о последней Попович и слыхом не слыхивал.

— И вам не хворать, уважаемый, — с легким сожалением отложив в сторону плошку с недоеденной кашей, Федор приготовился к торгу. — Заказец ваш я выполнил, необходимые материалы добыл. Что по оплате?

— Дык хорошо, все с оплатой, товар покажи, — густым хрипловатым баском ответил громила, а рабочего окатило мерзкой смесью запахов чеснока, кислой капусты и дешёвого пива. И, пожалуй, еще табака.

— Сначала деньги, двести пятьдесят рублей с вас господа-хорошие за этот заказ. Серебром.

— Ты смотри какой, — хохотнул шнырь, — с виду лох лохом, а деньги считать умеет.

— Сначала товар покажь, — вновь пробасил здоровяк.

— Сначала деньги или я ухожу.

— Куда ж ты пойдешь, дорогой? — С угрозой в голосе, слегка прищурившись, спросил мелкий.

— На выход, — неожиданно успокоившись ответил Федор. — Или что, вы вдвоем меня прямо тут в трактире грабить станете? Смешно даже.

Рабочий демонстративно допил квас и сделал вид, что готов уходить.

— Стой, двести? — В последний момент здоровяк перехватил его за локоть, Федор подумал пару мгновений и кивнул. — Вот твое серебро.

Бугай достал откуда-то из-за пазухи приличного размера кошель, отсчитал какую-то часть монет себе, остальное отдал Поповичу.

«Эх, нужно было еще торговаться», — с сожалением подумал рабочий, — «больше у них было с собой».

— Отлично, в таком случае смотрим сюда и запоминаем, второй раз повторять не буду. — Попович открыл саквояж и принялся тыкать пальцем в стеклянные бутылки, — вот это к нам завозят больше всего. Бочками. Это и это — чуть меньше и в сухом виде, а вот это получается на выходе. Запомнили? Ну тогда счастливо оставаться, будет еще нужно что-либо знаете к кому обращаться.

Что было дальше Федор Попович не знал. Он спокойно вернулся на завод, где честно заработанное серебро ему позволили оставить в качестве премии, еще и полтинник сверху добавив. Парочка же подозрительных личностей покинув трактир в веселом расположении духа отправились в центр города, где их в условленном месте ждала карета без опознавательных знаков. Двое залезли внутрь, после чего получивший знак возница щелкнул кнутом, и пара запряженных лошадей бодро потянула карету по Невскому, потом по Лиговке к восточному выезду из города. У поворота возница притормозил и из открывшейся двери выпрыгнул на мостовую прилично одетый господин со знакомым уже саквояжем в руках. Неизвестный немного побродил по центру, сделав еще пару петель по ближайшим кварталам, после чего отправился прямиком в английское посольство что в 34 доме по Миллионной улице располагалось. Официально посольство на время войны считалось закрытым, однако на самом деле кое-кто из персонала там все же обретался.

Все это время за заветным саквояжем приглядывали специально приставленные к этому делу люди. Перестраховываясь, учитывая их невеликий опыт в филёрском деле, в слежке участвовало аж полтора десятка человек, начиная от пары бойцов, прикрывающих Федора от всяких неприятностей в трактире и заканчивая стационарными постами у французского и английского посольств. Просто на всякий случай.

Ну а примечательную парочку, уехавшую прочь из города на неопознанной карете, больше никто в живых не видел.

Глава 25

В середине лета боевые действия в Европе вновь перешли из позиционной стадии в активную. Так и не решившись атаковать Французов через реку, союзники вместо этого двинулись на запад, стремясь отрезать Наполеона от снабжения и подкреплений, и, тем самым, вынудить его принять бой на менее выгодных для себя условиях.

Несмотря на то, что боевых действий как таковых не велось почти полтора месяца, обе армии изрядно страдали от потерь. Небоевых. Жаркое лето, высокая температура и отсутствие дождей привели к пересыханию мелких ручьев и вынудили армии брать воду непосредственно из Дуная, что привело к стремительному распространению кишечных болезней в лагерях по обе стороны реки. Возможно именно это обстоятельство — за полтора месяца союзная армия даже без боев уменьшилась на десять тысяч человек — вынудило эрцгерцога Карла шевелиться. Ну или занятая французами Вена, тоже не слишком приятно.

В первых числах июля австро-прусские силы свернули лагерь и перешли в наступление в западном направлении вдоль Дуная, сумев оторваться от французской армии и переправиться на другой берег в районе Нюрнберга. Идея коалиционеров заключалась в том, чтобы стремительным рейдом по землям рейнского союза внести разлад в ряды младших партнеров Наполеона и возможно отколоть от их не слишком, если уж говорить честно, стройных рядов, некоторые колеблющиеся государства.

Французы среагировали с некоторым запозданием и бросились в погоню только через два дня. В течение всего июля полководцы маневрировали то сходясь в жарких арьергардных схватках, то вновь расходясь в стороны, пока наконец обе армии в полных составах не оказались в одной точке. Этой точкой оказался городок Фульда что в великом герцогстве Гессен.

У Наполеона к этому времени было под рукой около ста десяти тысяч человек при четырёхстах пятидесяти орудиях плюс спешащий к полю боя Ней с еще пятнадцатью тысячами. Союзники имели чуть больше — около ста двадцати пяти, но зато проигрывали в артиллерии.

Заколебавшийся бегать за противником по всей Германии Бонапарт был настроен максимально решительно несмотря на то, что немцы занимали выгодную позицию. По фронту австрийские корпуса имели неглубокий, но широкий ручей, через который атакующим французам предстояло перебираться, а на правом фланге, находилась небольшая возвышенность, которую заняли пруссаки и затащили туда три десятка пушек, получив мощнейшую оборонительную позицию.

Первым ровно в 8.00 одновременно с залпами орудий, возвестивших о начале боя, в наступление на австрияков перешел Бернадот. Его «горячим приветом» встретил корпус Коллоредо, находящийся на крайнем левом фланге австрийской армии. Еще дальше находился лес и овраг, защищающий позицию от возможного обхода.

Австрияки храбро ударили в штыки и отбросили французскую пехоту обратно за ручей — после того как буквально в первой же атаке был смертельно ранен маршал Франции, его полки на некоторое время пришли в смятение, — подставившись при этом под атаку конницы Мюрата. Заранее заметив эту угрозу, эрцгерцог Карл парировал ее, бросив в бой корпус Хиллера.

Одновременно с этим в центре в бой вступили со своими войсками Массена и Даву. Под ураганным огнем артиллерии французы прорвались к центру построения союзников и с бешенным напором начали теснить врага. Одновременно французская артиллерия подожгла селение Хозенфельд в тылу австрийцев, а на правом фланге союзников, дабы облегчить положение австрийцев, попытались контратаковать прусские части под командованием Блюхера…

Бой продолжался весь день и его итог решил подход корпуса Нея, который в самый решающий момент, когда Наполеон уже прикидывал, бросать ему в схватку гвардию или лучше отступить, ударил во фланг увлекшимся атакой пруссакам. Первой в бегство бросилась бригада Цитена, находившаяся на правом фланге построения, а за ней рухнул подобно костяшкам домино весь фронт.

Тяжелое поражение — союзники только убитыми, пленными и пропавшими без вести потеряли больше двадцати пяти тысяч человек — привело к распаду пятой коалиции. Крысой, которая первой бежит с тонущего корабля, оказался прусский король Фридрих Вильгельм, в тайне от других союзников направивший к Наполеону послов для заключения сепаратного мира. В итоге, оставшись с противником один на один, сложить оружие вынуждены были и австрияки.

Если пруссаки по результатам этой войны, можно сказать, отделались легким испугом: кое-какие пограничные земли отошедшие Саксонии и Вестфалии плюс приличная контрибуция не в счет, то австрияки попали по полной. Они потеряли Далмацию и выход к морю, потеряли Галицию — она отошла России, и польские земли — герцогству Варшавскому, кроме того, кое-какие земли вокруг Зальцбурга отошли Баварии. Про контрибуцию и обязательство примкнуть к континентальной блокаде — то же, кстати, обещала сделать и Пруссия — и говорить нечего.

Окончание войны в Европе тут же сказалось и на положении союзников в Испании. Бонапарт уже осенью десятого года перебросил за Пиренеи дополнительные силы в количестве семидесяти тысяч штыков, что мгновенно развернуло ситуацию на сто восемьдесят градусов.

В ноябре 181 °Cульт вновь захватил оставленный испанцами без боя Мадрид и принялся методично громить англо-испанские силы по всей северной и восточной части полуострова. При этом испанцы окончательно перестали пытаться воевать с французами грудь в грудь и перешли к партизанской тактике, одновременно пытаясь, где это возможно подбивать население на восстание.

Не смотря на полное преимущество французов что касается армейской силы, достичь решающего перевеса и закончить наконец эту войну у них никак не получалось. Кроме решительного настроя испанцев, в пользу союзников играло еще и господство на море, что позволяло англичанам оперативно перебрасывать силы вдоль побережья, тогда как войскам Наполеона эти расстояния приходилось преодолевать исключительно на своих двоих. Естественно, если бы две противоборствующие армии таки встретились лицом к лицу, шансов у плохо обученных и отвратительно вооруженных испанцев и малочисленных англичан не было бы никаких, вот только такого подарка Бонапарту преподносить никто не собирался.


Вторая половина 1810 года прошла для меня достаточно спокойно. Все производства работали в целом по графику, потихоньку наращивая выпуск продукции, постепенно обрастали «жирком» мои исследовательские лаборатории, в которых одновременно с экспериментаторской и научной деятельностью происходило обучение молодого поколения ученых. Я старался заглядывать в будущее как можно дальше, и создание научных школ, способных воспроизводить великих изобретателей и естествоиспытателей, виделось мне, возможно, даже более важной задачей, чем какое-нибудь открытие прямо здесь и сейчас.

Впрочем, и со вторым все было более чем радужно. У нас наконец-то спустя три года экспериментов стабильно полетела полноразмерная 150мм ракета. Еще в 1808 году к этому проекту я подтянул будущего энтузиаста этого вида оружия Засядько Александра Дмитриевича. Этот без сомнения интереснейший человек, артиллерист до мозга костей в нулевые ракеты еще не конструировал, однако уже пылал к ракетному делу настоящей любовью. Во многом благодаря ему, сумевшему наладить нормальный процесс испытаний — а еще благодаря тому, что в определённый момент я вспомнил об использовании сужающегося сопла — ракета, потенциально способная нести пятикилограммовую боеголовку относительно ровно летала уже на добрых четыре километра. Можно было бы и увеличить дальность, снизив скорость вращения снаряда, однако в таком случае критично падала точность, и в итоге мы решили остановиться на этом значении, посчитав его наиболее оптимальным.

— Будете, вы у нас, Александр Дмитриевич, великим ракетным изобретателем, — хохотнул я, когда ракета первый раз полетела так, как мы задумывали. — Сопло Засядько! Как вам, а?

— Так ведь это не я придумал, Николай Павлович, как можно! — Возмутился было ракетчик, однако я тут же перебил его.

— Как скажу, так и будет, понятно? ВЫ его изобрели и на этом спор окончен! Не хватало еще чтобы все вокруг знали о моем в этом деле участии. Сопло Засядько и точка! Считайте, что это приказ!

Одно за другим изобретения принялись выдавать на-гора электротехники. Более того, они даже не осознавали ценность некоторых изобретений. Так, например, получилось с электросваркой, прообраз которой, как оказалось, изобрел Петров еще в 1802 году. Понятное дело, что ему сильно не хватало нормальных источников энергии, но теоретически, даже с использованием доступных ему батарей, можно было уже плавить металл.

В октябре 1810 года впервые на кусок железа гальваническим методом было нанесено золотое покрытие. Впрочем, золото было лишь началом, в течение нескольких месяцев увлекшийся электролитическими опытами физик сам — ну ладно, с моей небольшой подсказки, — дошел до опытов по хромированию, — оказалось, что хром был открыт еще лет двадцать назад, — и вот это было уже серьезно. Хромирование, особенно в эпоху, когда нержавеющих металлов местная металлургия еще не знала, вполне могло совершить натуральный переворот в сохранении железа от ржавчины.

Вообще, и химия и физика в эти времена были еще настолько в зачаточном, по сути, состоянии, что величайшие открытия, за которые через двести лет давали бы Нобелевки пачками, тут делали совершенно походя, не слишком обращая внимания.

Так, например в конце десятого года мы собрали первую примитивную динамо-машину. У меня в детстве была книжка с занимательными опытами и там в разделе опытов с электричеством юным натуралистам предлагалось из пары магнитов, куска провода, шпильки и батареи построить примитивную крутилку. Развернув идею на сто восемьдесят градусов у нас, получилась машина, которая при вращении магнитов вокруг катушки выдавала электрический ток.

Конструкция была примитивная настолько, насколько это вообще возможно, но даже в таком виде уже позволяла изрядно продвинуться в понимании природы электричества. Во всяком случае параллельно с практическими опытами по моему настоянию велась глубокая теоретическая работа. Уже в 1810 году мы ввели в оборот термин электро-магнитная индукция, глядишь и до формулировки основополагающих законов электродинамики — я их естественно не помнил, поэтому подсказать не мог — оставалось не так много времени. Боюсь теперь единицу измерения назовут не «Фарад» а «Петров». Ну как боюсь… Только ради этого стоило перемещаться в это время.

Продолжала работу моя механическая мастерская к началу десятых превратившаяся в уже самый натуральный по местным меркам завод. Полевые кухни кавалеристам, что называется, «зашли» и мы получили заказ на еще сто штук после чего пришлось их производство выделить в отдельный цех. Продолжалась усиленная переделка ружей под капсюль и у меня была надежда на то, что к следующей войне уже все российская армия будет вооружена ружьями условно нового поколения.

А вот с чем вышел натуральный затык, так это с нормальными спичками. Казалось бы, все просто — возьми то, что уже есть и сделай лучше, однако у моих химиков в итоге после почти года экспериментов так ничего и не получилось. Нет, воспроизвести вариант спичек, который для зажигания нужно было макнуть в концентрированную кислоту — легко, но называть это победой я, конечно, же не мог. Это был совсем не тот продукт, который можно было продать. В итоге мы остановились на фосфорном варианте, который был максимально опасен и склонен к самовоспламенению… Но этот вариант хотя бы работал как следует.

Фосфорные спички требовали крайне осторожного обращения, поэтому каждую отдельную палочку пришлось оборачивать в бумагу и расфасовывать в металлические коробки: тут как раз пригодилась гальванизация — упаковка получалась не только удобной, но еще красивой и долговечной. Последнее натолкнуло на мысль организовать производство разного рода хромированной и омеднённой тары, но это было несколько позже.

Что же касается фосфорных спичек, то при таком подходе по-настоящему массовым продуктом стать они, конечно же, не могли, слишком высокой выходила цена изделия, что, впрочем, не помешало им занять свою узкую нишу на рынке приспособ для добычи огня. Особенно спички оценили курящие люди, которым теперь добывать огонь буквально на ходу стало гораздо проще.

Продолжала расширяться наша «канцелярская» номенклатура, был построен здоровенный паровой пресс для вытягивания капсюлей. Для меня стало натуральным открытием то, что паровые машины тут уже потихоньку используются хоть и чаще всего для откачки воды из шахт. Мне понадобилось всего лишь подать идею Кулибину, о том, что силой пара можно делать совершенно разную работу, и тот сделал все практически без моего вмешательства.

Конструкция была, конечно, примитивной донельзя. Очень не хватало привычных резиновых прокладок и нормальных смазочных материалов, а расход угля у этого монстра мог вызвать инфаркт у любого бухгалтера. Честно говоря, сильно сомневаюсь, что, учитывая все вышеперечисленное, а также регулярные поломки паровика, в нем был какой-то реальный экономический смысл, скорее наоборот — сплошное разорение. Однако, я, как уже говорилось, старался работать на будущее, и своя школа производства паровых машин нужна была мне как воздух. В любом случае еще предстояло тысячи верст железных дорог строить, связывать север с югом и восток с западом, не могу же я позволить по отечественным рельсам бегать импортным локомотивам…


— Ники! — Когда мне передали, что император желает видеть меня за завтраком, в душе тревожно екнуло. Александр предпочитал начинать день в тиши и не решать никаких серьезных вопросов по утрам, тем более что утро у него, как и многих других представителей высшего света начиналось гораздо позже, чем у меня. Часов в десять-одиннадцать. Поэтому такое приглашение изрядно выбивалось из привычной картины наших взаимоотношений.

— Доброе утро, — поприветствовал я брата, отдельно кивнул Елизавете Алексеевне после чего сел на учтиво отодвинутый для меня лакеем стул.

На столе визуальной доминантой возвышался самовар, из которого мне тут же организовали поллитровую кружку чая. Кроме того, нехитрый императорский семейный завтрак предлагал на выбор булочки с маслом, нарезанный сыр, ломти буженины и какой-то паштет. Из сладкого присутствовала розочка с вареньем, печенье и что особенно приятно — шоколадные конфеты, до коих императрица по слухам стала большой охотницей.

— Нам срочно нужно поговорить! — Александр был в прекрасном настроении и просто расплывался в улыбке, — ты уже взрослый, как-никак четырнадцать лет…

— И ты хочешь поговорить со мной о том, откуда берутся дети? — Нервно и немного неуклюже от такого захода схохмил я. Судя по тому, как опешил брат, а невестка прыснула в кулачек, шутка удалась.

— Эээ… Нет, — немного растерялся император. — Я совсем не об этом.

На самом деле, половой вопрос к этому времени уже, что называется, встал в полный рост. Если лет примерно до тринадцати о женщинах я тосковал скорее умозрительно, по старой памяти и ничего внутри на эти мысли не отзывалось, то теперь совершенно определенная тягость внизу стала моим постоянным спутником. Страшно даже представить, как я все это терпел в прошлой жизни до семнадцати лет. Осторожные попытки выяснить как обстоят тут дела с легкими ни к чему не обязывающими интрижками результата не дали. Семен Романович только предупредил, чтобы я не вздумал лезть к молодым девицам, если мол скандалы мне лишние не нужны.

— Алекс хочет сказать, — вернув себе невозмутимость, подала голос Елизавета Алексеевна, — что тебе пора выходить в свет. Мы все понимаем, что ты очень занят, и, видимо, намеренно избегаешь этой стороны общественной жизни, однако боюсь без общения со двором, все равно обойтись не получится.

— Да, именно так, — перехватил инициативу Александр. — Тебе пора показать себя людям… Меня уже спрашивали, почему я прячу от «ближайших друзей» своего младшего брата, о котором в столице ходит так много слухов.

— Ну предположим, от ближайших я совершенно не прячусь. С Михаилом Михайловичем мы каждую неделю видимся. С Алексеем Андреевичем тоже… Регулярно.

— Ты понимаешь, о чем я говорю, — отмахнулся брат. — В общем, вопрос это уже решенный, я хочу тебя видеть на этом рождественском балу. И постарайся не довести никого до удара, я уверен, что у тебя получится сдерживать свои юношеские порывы.

«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день…»

Глава 26

Первый свой бал, честно признаюсь, помню плохо. Никогда не был любителем таких развлечений — хотя танцами как таковым занимался в прошлой жизни достаточно долго, но не полонезом, конечно и не менуэтом — да еще и волновался, откровенно говоря, изрядно. Нет, не того, что сделаю что-то не так или опозорюсь по незнанию: все же меня так или иначе учили эти четырнадцать лет, и теоретическую подготовку я получил самую лучшую. А вот нырять в светскую жизнь, знакомиться с большим количеством новых людей, которым обязательно будет от меня что-то нужно, и которые захотят использовать «молодого, но перспективного» великого князя в своих играх, не хотелось совершенно.

Ситуация осложнялась тем, что поскольку мне было еще только четырнадцать лет, бал это был так называемый «детский», оказывается были тут и такие. То есть с одной стороны я не рисковал слишком сильно засветиться перед всем столичным бомондом, с другой стороны — рисковал стать самым главным свадебным генералом на этом празднике жизни.

Золото и парча убранства колонного зала Зимнего дворца, громкая музыка, жутчайшая смесь запахов, состоящая из десятков видов духов, человеческого пота и еще Бог знает чего, мелькающие адским калейдоскопом детские и уже не очень лица, подходящие для знакомства. Все эти мундиры и фраки, украшенные шитьем, огромные шуршащие по полу платья мерцающие в свечном свете сотнями и сотнями каких-то блестяшек, череда имен и фамилий незнакомых людей, большую часть которых я так или иначе встречал в учебниках истории, но хоть убей не вспомню лиц их обладателей, постоянная нехватка кислорода в душно натопленном помещении и конечно, оттоптанные к концу вечера ноги.

Все это дополнялось тем, что на детский бал, больше, по правде говоря, похожий на утренник в младшей школе, пускали не только подростков тринадцати, четырнадцати, пятнадцати лет, но еще и совсем детей, которые бегали кричали, и больше уделяли время поеданию сладостей чем непосредственно танцам.

Моя попытка улизнуть при этом, предпринятая сразу после осознания всей глубины той задницы, в которую попал, была решительно пресечена Александром, выступающим в качестве хозяина вечера. У брата, у которого со своими детьми все было не слишком радужно, во всяком случае это касалось официальных отпрысков, к этой братии была определенная слабость. И он не слишком стеснялся ее демонстрировать.

— Терпи, — уголком рта прошипел мне император, когда я сумев вырваться из девичьего плена — они меня чуть на сувениры не порвали, во всяком случае треск моего «измайловского» мундира я слышал совершенно четко. — Это чтобы ты представлял, что тебе ждет в будущем. Балы и общение с людьми такая же неотъемлемая часть жизни императора, как и управление чиновниками. Ты же нацелился в будущем трон занять? Терпи.

Как я в итоге понял, все мероприятие было затеяно исключительно ради меня, чтобы мне жизнь медом не казалась. Ни до, ни после ничего подобного в Зимнем дворце не практиковалось, так что у меня было еще года два-три на то, чтобы морально подготовиться к подобным балам только во взрослом исполнении в будущем. Хотя я, конечно же, предпочел бы готовиться лет двести-триста, была б моя на то воля.


Одиннадцатый год особых изменений в европейской политике не принес. Наполеон продолжал воевать с переменным успехом в Испании, теряя солдат и вваливая в это дело кучу средств без какого-то видимого результата. Любой более-менее крупный французский контингент вполне мог пройти Испанию насквозь, беря города и распугивая вооруженные силы местных. Однако никакой пользы это не приносило: едва французы уходили дальше, как за их спиной тут же поднималось восстание, вышвыривающее оставленный гарнизон из города. Эти кошки-мышки в условиях практически отсутствующего снабжения и активного сопротивления простого народа делали саму теоретическую возможность победы весьма призрачной, хотя привыкший к постоянны победам Наполеон в тот момент этого осознать еще был не способен.

В Пруссии меж тем происходили тектонические сдвиги, связанные с очередным поражением от Франции. Вторая за три года громадная контрибуция, потеря территорий и ограничение суверенитета привели к перестановкам при дворе и приходу понимания необходимости реформ. Как в военной, так и в гражданской сфере. Блюхера, считавшегося главным ненавистником Бонапарта — в том числе и за это он в девятом году был назначен командовать прусскими силами в прошедшей войне — тут же отправили в отставку. В начале одиннадцатого года под руководством Шарнхорста и Гнейзенау в Пруссии была запущена военная реформа по образцу Франции и Австрии, дающая возможность сформировать достаточное для длительной войны количество резервов. Я в этом плане мог им только позавидовать, чтобы протолкнуть нечто подобное в Российской империи, видимо, тоже требовалось проиграть две-три войны. Пойти на это я, по понятным причинам, не мог, а значит в ближайшие годы что-то сделать с рекрутчиной не представлялось возможным. В лучшем случае уменьшить срок службы хотя бы лет до десяти-пятнадцати и то вероятнее всего только после победы над Наполеоном.

Впрочем, у пруссаков все было тоже совсем не так благостно: реформы наталкивались одновременно на нехватку средств — контрибуция, разорение и все такое — и на противодействие одновременно со стороны Франции, которой усиление поверженного врага было совсем не в кассу, и со стороны внутренних сил, видящих в этом посягательство на собственную власть. В общем, бардак в прусских вооруженных силах в ближайшее время ожидался более чем порядочный.

Австрия после поражения так же не имеющая особого пространства для маневра на европейской арене согласилась отдать одну из своих принцесс в жены Наполеону. Как же я матерился, когда об этом узнал! Казалось бы, уже предсказал такое развитие событий, разжевал и разложил по полочкам, в том числе и объяснив — впрочем это как раз было очевидно — чем грозит такое сближение непосредственно России. Казалось бы что проще — предложи Бонапарту руку Анны. Не сейчас, пусть подождет пару лет до достижения ею семнадцати, тем более что не так уж много ждать осталось. На этом ведь можно было столько политических вистов «наиграть». Очевидно, что стычка между Францией и Россией случится все равно — Наполеон не простит нам бездействие в последней войне, да и с англичанами мы к этому времени уже торговали чуть ли не в открытую — но лишний год-два на подготовку, когда как раз в это время у нас проходит перевооружение армии… Неужели это не очевидно?!

В общем, вместе с рукой Марии-Луизы Австрийской Бонапарт получил еще и союз с этим государством. Не слишком, вероятно прочный, но крайне опасный для нас.


В тот день я инспектировал свои механические цеха. Ну как инспектировал, для общего понимания ситуации мне чаще всего было вполне достаточно документарных отчетов, благо производство было не настолько сложное, чтобы какие-то злоупотребления или там воровство можно было спрятать на двух листах заполненных цифрами таблиц. Потребленные ресурсы, траты на персонал, процент брака и самое главное — количество готовой продукции — все в целом сходилось. Да и не сказать, что у меня уж очень наметанный глаз, чтобы им осматривать свои владения и сходу находить недостатки, скорее мне было просто интересно лишний раз пообщаться Иваном Петровичем Кулибиным, персонажем полуисторическим-полумифическим, чье имя в будущем стало — или станет — нарицательным.

При живом общении механик производил смешанное впечатление. Было видно, что время не пожалело его тело, изрядно потрепав за долгую по местным меркам семидесятипятилетнюю жизнь. Сгорбленная спина, шаркающая походка, глубокие морщины, прорезавшие лицо… И вместе с этим ум этому выдающемуся человеку удалось удивительным образом сохранить ясным. При разговоре с ним не было и малейшего намека на старческие изменения психики. Можно было только позавидовать.

— Что скажешь, Иван Васильевич? Как тебе такая ложа?

Мы стояли возле стола, на котором лежало десяток переделанных ружей, к которым мастера привинтили ложа разных форм: более изогнутые, менее изогнутые, даже с пистолетной рукоятью. Меня всегда удивлял подход местных к производству оружия, который совершенно не учитывал удобство стрелка, при том, что особой разницы в цене или сложности производства на первый взгляд видно не было. Вообще с деревом в эти времена работать умели, в отличии от того же металла, например.

— Необычно, — Авдеев, выступающий в качестве эксперта для отбора наиболее перспективных образцов, которые мы в последствии собирались отдать на полноценные испытания, взял со стола ружье как раз с пистолетной рукоятью и уверенно вложившись в него «прицелился» в стену. Ну как прицелился, особенных-то как раз прицельных приспособлений на гладкоствольных ружьях никто не делал, смысла не было. — Но скорее удобно, чем нет. Хотя, наверно, для штыкового боя не очень.

— Да и по цене как раз этот вариант изрядно дороже получается, — подал голос Кулибин, тоже подошедший посмотреть на первичный отбор. Энергии в старике хватало на троих молодых, и далеко не всегда удавалось направлять ее в конструктивное русло. Достаточно только глянуть на список его «изобретений» совершенных за длинную-длинную жизнь.

Где-то в дальнем углу помещения что-то грюкнуло и зашипело, там рабочие Ивана Петровича чинили вновь навернувшийся паровик. Лично я считал, что уже пора закончить мучать отработавший свое выкидыш технической мысли и попробовать изготовить новый с учетом наработанного опыта, а этот отправить в технический музей, однако сам глава нашего КБ еще хотел немного повозиться со своей игрушкой, мотивируя свои действия необходимостью обучения молодых криворуких рабочих.

— А по остальным что? Есть вообще смысл заморачиваться?

— Пожалуй, что и есть, — Авдеев отработанным движением поставил ружье вертикально, как будто собирался его заряжать, выдернул шомпол, крутанул его между пальцев, вставил его обратно на место, после чего вновь приложился к оружию. — Я, кстати, давно хотел спросить, Николай Павлович, а почему для обычных ружей не переделать пулелейки под коническую пулю с выемкой? Как на штуцерах. Понятно, что сходной точности и дальности оно не даст, однако хуже уж точно не будет.

От этого вопроса меня как молнией пробило.

«А действительно, почему?», — я заглянул в глубины памяти, пытаясь раздобыть там нужную информацию о подобных пулях для гладкоствольных ружей в нашей истории. — «Было такое или нет. Вроде было. А почему я тогда только в штуцера уперся, которых во всей армии несколько тысяч штук с трудом наберется. Очевидно же, что разницу все равно делает средний «рядовой пехотный Ваня», и именно о его вооружении стоит думать в первую очередь».

Удивительные порой психика выдает коленца. Настоящая техническая дальнозоркость, когда более сложные и затратные решения видишь, а лежащие на поверхности простые — нет.

В итоге в середине одиннадцатого года вместе с переделанными под капсюль ружьями в армию стали поступать и новые пулелейки. Продолговатые пули прекрасно подходили для формирования из них, отмерянной порции пороха и куска пропитанной селитрой бумаги таких себе эрзац патронов, которые при использовании капсюля можно было забрасывать в ствол ружья целиком: силы детонации капли гремучей ртути было достаточно, чтобы поджечь такой патрон без высыпания пороха. Достаточно было только чуть потыкать шомполом, чтобы слегка расплющить пулю, насадить капсюль на брандтрубку и можно было стрелять. Чуть позже — даже не с моей подачи, я этот момент опять же совершенно упустил — армейцы дошли до того, что такое новшество позволяет перезаряжать ружья в лежачем положении, и уже вот это повлияло на тактику ведения боя более чем значительно.


— А вы сами знакомы с Николаем Никитичем? — Под стук колес о брусчатку задал я вопрос Воронцову

— Шапочно, — мотнул головой Семен Романович, — пересекались несколько раз, не более. Демидовы крайне неохотно переезжают куда-нибудь из Москвы, а я так и вовсе немалую часть жизни провел в Лондоне.

— Мне что-то нужно знать помимо, так сказать, его официальной биографии?

Карета качнулась на повороте, за окном мелькнули солнечные зайчики отраженные от вод Фонтанки. В столицу пришло тепло, вытесняя чертову сырость, неизменную спутницу петербуржцев семь месяцев из двенадцати. Или восемь, тут уж как повезет.

— В молодости был жутким транжирой, последние годы радикально поменял свои взгляды на то, как нужно тратить деньги, и считается достаточно прижимистым человеком.

— Жертвовать на благотворительность серьезные суммы ему это, однако, не мешает… Ах, черт побери! — Колесо кареты угодило в выбоину и всю конструкцию изрядно тряхнуло.

— Молодой человек! — Некоторые вещи, к счастью, оставались неизменными. — Следите за языком. Что же касается Николая Никитича, дело не в том, что он уже понемногу «готовится к земле» и озаботился достойным посмертием. Не стоит обманываться его показными широкими жестами, одновременно с этим он остается весьма жестким дельцом, который не поморщившись пообедает конкурентом, и сердце его ничуть не дрогнет.

— Отлично, — я кивнул, вызвав недоумение на лице Семена Романовича. — Именно такой человек мне и нужен.

Карета подъехала к четырехэтажному зданию с богато-украшенным фасадом. Хозяин явно был поклонником классической греческой культуры, во всяком случае атланты, держащие фронтон дома, намекали именно на это.

К карете подскочил лакей в расшитой золотом ливрее и услужливо открыл дверь.

— Ваше императорское высочество, Николай Никитич ждет вас, — с почтительным полупоклоном произнес слуга, когда я спрыгнул на землю.

Сам заводчик встречал нас на пороге: не смотря на свои богатейшие капиталы, Демидовы особых титулов за сто лет служения государству не снискали, и великие князья заезжали к ним в гости не так чтобы уж очень часто.

После короткого приветствия, выразившегося в многословном выражении верноподданнических чувств, хозяин дома пригласил нас в курительную комнату, где на столе уже стоял здоровенный, блестящий медными боками самовар. Ну да — узнать о моих привычках выпивать по несколько чашек китайского чая в день было не так уж сложно. Достаточно иметь уши и глаза, а также некоторое количество мозгов, чтобы знать, куда их направлять.

— Итак, Николай Павлович, — после обязательного разговора ни о чем, надо сказать не слишком длинного, решил перейти к самому главному Демидов. — Я предельно польщен интересом такого молодого, но без сомнения наделенного всяческими талантами человека, тем более брата государя…

— Но вам бы хотелось узнать, чем этот интерес вызван, так? — Закончил я за промышленника фразу.

— Истинно так, — склонил голову мужчина.

— Видите ли Николай Никитич, последние пять лет, как бы это странно не звучало я в меру своих невеликих сил занимаюсь развитием промышленности в России вообще и в Петербурге, в частности. Без ложной скромности скажу — достиг в этом определенных успехов.

— Ну какая скромность, — всплеснул руками Демидов, явно пытавшийся отыгрывать роль такого себе доброго дядюшки, что, впрочем, получалось у него не слишком убедительно, учитывая не такой уж великий возраст. В 1811 году Демидову не было еще сорока. — У меня дома слуги поджигают ваши свечи, вашими же спичками, а дети мои с удовольствием поедают выделанный на вашей же фабрике шоколад. Да и модные тенденции, как видите, не обошли и меня, хе-хе.

Демидов щелчком по собачке обозначил указал на наличие молнии на его сюртуке.

— И, тем не мене, все это в общероссийском счете — мелочи. Всего то и успеха — родиться в нужной семье и уметь немного под другим углом смотреть на привычные вещи, — я пожал плечами. — Впрочем, не скрою, моя деятельность позволила саккумулировать кое-какие средства, и вот, собственно, о вложении их во что-то более серьезное, чем свечной заводик, я и хотел с вами поговорить.

Пассаж о свечном заводике Демидов, естественно, не понял, однако упоминание вложения денег заставило его нервно поерзать. Возможно, промышленник думал, что я приехал к нему чтобы просить у него самого денег — Николай Никитич порой жертвовал на благотворительность действительно значительные суммы с пятью нулями — и такой поворот стал насколько неожиданным.

— О какой сфере идет речь? — Очень аккуратно переспросил промышленник. Было видно, что работать с деньгами великого князя он желанием совершенно не горит. Закинутая нога на ногу, взятая со стола чашка, которой он подсознательно закрылся от меня — не надо быть гением чтения языка тела, чтобы это понять.

— Металлургия. Меня интересует производство железа.

— Хм… — Демидов вздернул удивленно брови, — видится мне, что сейчас для этого дела не самое подходящее время. В связи с известными затруднениями во внешней торговле, особенно это касается Англии, мои заводы испытают определенные проблемы со забытом даже прежних объёмов металла. Сомневаюсь, что для новых производств будет просто найти место на рынке.

— У меня есть по этому поводу свои мысли, — кивнул я, принимая подачу. — Недавно в моей лаборатории был разработан метод нанесение цинкового покрытия на металл. Способ относительно дешёвый, слой цинка наносится минимальный. Пол точки или даже четверть точки толщины цинка позволяет сохранить лист металла от коррозии десятилетиями.

С последним я, конечно, слегка приврал, но если на листе металла нет повреждений, то лет пятнадцать, он действительно может простоять.

— Любопытно, — задумчиво пробормотал Демидов, тщательно дозируя внешнее проявление своего интереса. — Чем принципиально метод отличается от лужения оловом?

— Ценой, — я пожал плечами. — Ну и тем, что цинк, в паре с железом, как более активный металл будет короддировать первым. А в паре железо-олово — наоборот.

Для меня оказалось открытием, что ряд активности металлов, висящий в любом кабинете химии над доской, уже был открыт. Вольта постарался лет двадцать назад. Спасибо ему, я бы без шпаргалки таких подробностей не вспомнил.

— Любопытно, любопытно, — кивнул промышленник. — И как вы собираетесь применять эту новацию на практике?

— Кровельное железо, — спокойно ответил я, — мы тут с Семеном Романовичем прикинули, Россия может «переварить» десятки тысяч пудов кровельного железа.

«А еще стволы ружей, судостроение, трубы, арматура и конечно же рельсы. Сотни, тысячи, даст Бог, десятки тысяч километров рельсов», — мысленно добавил я.

— Предположим, — медленно, буквально выдавливая из себя каждое слово, ответил на это Демидов. — У вас есть какой-то план, который можно, так сказать, потрогать руками. Что, где, когда, где взять рабочую силу, и сколько на это уйдет денег?

— Хм… — настала очередь смутиться уже мне. — К сожалению моих компетенций для таких расчётов определенно не хватает, однако на некоторые вопросы ответить я могу. Где — Приазовье, в тех краях есть доступные железные руды высокого качества и еще более доступный каменный уголь…

— Вы планируете обустроить печи на каменном угле? — Позабыв всякое приличие перебил меня Демидов. Было очевидно, что разговор его увлекает все больше и больше.

— Конечно, — я кивнул, — во-первых в тех краях просто нет лесов, дабы их на древесный уголь пережигать, а во-вторых, это будет просто дешевле, да и металл получится качественнее.

Легко давать такие прогнозы, когда знаешь, к чему придет вся мировая металлургия уже через несколько десятков лет. Впрочем, я был уверен, что подводных камней на этом пути окажется целая куча и придется набить еще не один десяток шишек, прежде чем получится отработать технологию.

— Рабочие руки?

— Я как вы возможно знаете, являюсь председателем комиссии по переселению и надо сказать, что достиг на этом поприще определенных успехов. В прошлом году мы переселили шесть сотен семей, в этом уже почти две тысячи. Не без проблем, однако процесс налаживается… Так что и с прокормом рабочих в степи, и с непосредственно рабочими руками проблем не будет.

— Тысяча восемьсот девяносто две семьи, — вклинился любящий точность Воронцов.

— Интересно, а как же государев запрет на приписку крестьян к заводам, — заинтересовался Демидов, — у вас есть возможность его обойти?

— Никаких крепостных. Только свободные, — я мотнул головой, заметив, как интерес промышленника мгновенно снизился вполовину. — Сложные механизмы несовместимы с рабством, не мне это вам рассказывать, Николай Никитич. Девятнадцатый век, поверьте мне, покажет это всему миру, совершенно точно вам говорю.

— Не думаю, что удастся получить конкурентную цену, если рабочим придётся платить жалование. Причем, вероятно, учитывая скудость населения в тех краях, немалое, — в голосе промышленника прозвучала уверенность, опытного, умеющего считать деньги человека. — Это дело, уж простите, Николай Павлович провальное, сразу вам говорю.

Нужно было выложить на стол козырь, который мог бы покрыть весь скепсис потомственного купца. И самое главное, что такой козырь у меня в рукаве был, вот только я не был уверен, что его стоит светить.

— «А ладно, была не была, двум смертям не бывать, а одной не миновать», — мысленно плюнул я, а вслух сказал, — а что, если у меня есть технология конвертации чугуна в деловую сталь? Технология, рассчитанная на миллионы пудов ежегодно. Это вам интересно?

Глава 27

Подписать Демидовых на строительство металлургических заводов на юге России в итоге так и не удалось. Николай Никитич дельцом был прагматичным и начинать дело с абсолютно гадательными перспективами не пожелал. Впрочем, и отказывать брату государя полностью не стал также, тем более что кроме прорывных технологий — идей пока еще, по правде говоря, которым до технологий было достаточно далеко — я мог предложить добрых три сотни тысяч рублей инвестиций и конечно «административный ресурс». Без последнего в России вообще никакое дело начинать нельзя было. Так что заводчиком я все-таки стал, пусть развитие будущих Донецкого и Криворожского промышленных районов пока и откладывалось.

Зато по настоящему крупный прорыв у нас произошел в электротехнике, где Петров после двух лет опытов сумел наконец соорудить более-менее стабильно работающий генератор постоянного тока, который был прикручен впоследствии ко второй паровой машине Кулибина, что дало нам маленькую, но, что приятно, первую в мире, работающую электростанцию.

Наличие стабильного источника электрического тока потянуло за собой и многое другое. Так у нас появился первый прототип электрического телеграфа, способный связать два объекта мгновенной связью. Устройство получилось максимально примитивным. По сути, это был такой себе дверной звонок только масштабом побольше: замыкаешь цепь тут — где-то там пищит звуковой индикатор, обратная связь осуществляется так же. Вряд ли настоящий телеграф работал именно так, но ничего умнее я придумать не смог, поэтому для проведения первых экспериментов остановились на этом варианте.

Недолго думая, я накидал вариант азбуки Морзе из точек и тире, после чего мы были готовы продемонстрировать свое изобретение. Для этого пришлось прокидывать провода, коими служили куски неизолированной медной проволоки воздушным способом из нашей лаборатории в политехнический класс столичного педагогического института. Именно туда двенадцатого октября 1811 года мы пригласили императора вместе с военным министром и министром внутренних дел — тот отвечал за почту, а телеграф, как ни крути, к ней достаточно близок — для демонстрации изобретения.

— Итак, ваше величество, господа! Рад приветствовать вас на нашей исторической демонстрации, — поздоровался я с собравшимися одним глазом косясь в окно. Там на улице стояла совершенно стандартная осенняя Питерская погода, разве что дождя не было. И именно этот фактор был определяющим: провода-то были не изолированы и растянуты они были на простейших временных деревянных опорах, по сути, таких себе швабрах. С началом дождя все это добро легко могло замкнуть ко всем чертям. — Сегодня будет продемонстрирован новейший метод проводной электротехнической связи, позволяющий осуществлять общение между двумя собеседниками на значительном расстоянии, названными «телеграф».

— Значительном — это сколько? — Уточнил министр внутренних дел Козодавлев. Никак не мог перестать мысленно зазывать его «Козодоевым», тем более что и во внешности у него было что-то мироновское.

Присутствующие подобно прилежным ученикам сели за парты: император с министрами в первом ряду — остальные выше по амфитеатру.

— Теоретически — расстояние не ограничено, — я пожал плечами, — можно хоть в Америку провод прокинуть и общаться свободно.

— А практически? — Это уже Александр задал вопрос.

— Практически — скорее всего вылезут какие-нибудь проблемы, как это всегда бывает. Пока мы испытывали только в пределах одного города но особой разницы в качестве связи с увеличением расстояния не обнаружили.

— Хорошо, — кивнул император, — продолжайте.

Надо сказать, что последние годы были для самодержца крайне сложными. Он на своей шкуре прочувствовал, что означает сопротивление двора, тем новациям, которым император придавал большое значение. Можно сказать, что Александр в эти годы оказался в шкуре Павла, но, если тот пер до конца с грацией носорога, что в итоге закончилось известным образом, сын его пытался маневрировать, проявляя куда большую гибкость во внутренней и внешней политике.

— Нами был разработан специальный алфавит, с помощью которого можно принимать и передавать сообщения. Сейчас мы сообщим коллегам в лаборатории о своей готовности, после чего они начнут передачу, и вы все увидите в подробностях. Начинайте, — я махнул оператору телеграфной установки, и тот, кивнув, подал условный длинный сигнал готовности.

Несколько десятков секунд ничего не происходило, я было уже даже начал нервничать, когда приемное устройство вдруг ожило и начало выдавать последовательность точек и тире. Ее я — ну и еще несколько человек для подстраховки — тут же принялся записывать мелом на большой доске учебной аудитории. Зрители же, которым заранее был выдан отпечатанный на отдельных листках ключ, могли в реальном времени расшифровывать то, что передавали помощники на той стороне.

— «Император и Самодержец Всероссийский Александр Павлович». Ну конечно, что еще могли они передать, зная, что брат присутствует на демонстрации» — мысленно усмехнулся я, глядя на то, какое впечатление произвел данный опыт на присутствующих. А в слух прокомментировал, — конечно применимо к связи внутри города, телеграф является скорее игрушкой, чем действительно полезной вещью, однако давайте представим, что из столицы практически мгновенно можно будет связаться с любым населенным пунктом империи. Нужно узнать о делах в Москве — нет нужды посылать курьера. Отдать приказания войскам, стоящим на Дунае — работа на десять минут. Любой уголок империи станет доступным практически мгновенно… Ну во всяком случае в плане передачи сообщений — людей перемещать по проводам мы пока еще не научились.

— Что по стоимости? — Задал главный вопрос Барклай, с коим мы находились в весьма приветливых отношениях, поскольку сошлись во взглядах на многие принципиальные вещи. В том числе и в необходимости заманивания Бонапарта вглубь страны буде корсиканец таки решится напасть. Где-то в прошлой жизни я натыкался на фразу, что «русский царь слаб в Польше, силен в Москве и непобедим в Тобольске». К счастью, это понимал не только я, нашлись здравомыслящие люди и среди местных.

— Большая часть стоимости приходится на цену проводов, которые нужно протягивать между городами, — озвучил я очевидную мысль. — Это десятки тысяч пудов меди. На фоне этого все остальные траты видятся не существенными.

— А мы можем передать сообщение на ту сторону? — Поинтересовался брат.

— Конечно. Можете сделать это хоть сами. Вот ключ, который требуется замыкать, вот таблица символов. Более-менее опытный телеграфист по нашим прикидкам сможет передавать сорок-пятьдесят знаков в минуту, прочем, тут главнейшее значение имеет вопрос практики.

Пока высокие гости игрались с экспериментальным телеграфом я аккуратно подцепил Барклая под локоть и отвел в сторону для приватной беседы. В недрах военного министерства как раз в эти дни решался вопрос о постановке моих ракет на вооружение и соответственно выделении надлежащего финансирования из казны. До этого я все опыты оплачивал из своего кармана, и, надо сказать, они за прошедшие годы «съели» весьма солидную сумму в серебре.

— Михаил Богданович, — вкрадчиво начал я, — поведайте мне пожалуйста, как там дела с моими ракетами продвигаются? И вообще, как дела?

Получив в руки второй вариант паровика, Кулибин сумел развернуться и сконструировал мне работающий на паровом приводе протяжный станок, на котором можно было относительно массово делать нарезы в стволах огнестрельного оружия. К сожалению, стволы меньше шести линий — что было все еще слишком много, но гораздо лучше имевшихся 16-18мм — нарезать пока не получалось, все же качество металлической части оставило желать лучшего. Естественно, у нас тут же появилась идея перевооружить как минимум часть линейных полков нарезными штуцерами, раз уж с появлением пули Минье проблема скорострельности больше перед нами не стояла.

— По ракетам дано предварительное положительное заключение. Как военный министр пока ничего сказать не могу, однако неофициально могу предложить потихоньку готовить пять сотен ваших шестидюймовых ракет. На такое количество у военного ведомства деньги точно найдутся, — Барклай огляделся, никто ли не подслушивает и продолжил, — что же касается перевооружения линейных частей на нарезное оружие, боюсь вас разочаровать, Николай Павлович. С одной стороны, дело это, конечно, нужное, но…

— Но бюджетов у вас на штуцера нет, — закончил я за военного министра. Михаил Богданович только развел руки в стороны.

— Именно так, именно так. Возможно, через год, или через два, даст Бог супостат на нападет, дойдут у нас руки и до штуцеров.

— Сами то в это верите, Михаил Богданович? — Я скептически посмотрел на военного министра, который должен был знать лучше других, что французская военная машина уже запущена. Тот только покачал головой, — ладно, есть у меня для вас еще одна поделка, как раз по нашим невеликим деньгам, глядите.

Я подошел к столу, открыл один из ящиков и достал оттуда небольшой — сантиметров десять в высоту деревянный цилиндрик.

— Что это, Николай Павлович? — Не понял Барклай.

— Противопехотная нажимная мина. Деревянный корпус, внутри немного пороха и капсюль. Закапываем такую малышку на дороге и ждем неприятеля. Француз наступает ногой на крышку, гвоздь бьет по капсюлю, тот детонирует, подрывает порох и вот этот кусочек свинца, — одновременно с рассказом я разобрал примитивную мину и продемонстрировал министру ее нехитрое содержимое, — калечит вражине ногу. А там либо он вычухается, либо отнимут полковые медикусы стопу — сражаться все равно в ближайшее время не сможет. Мина стоит копейки, можно хоть тысячами клепать. При отступлении закапывать прямо на дороге и смотреть, как вражеские солдаты боятся сделать каждый следующий шаг. Такой себе средневековый чеснок, только в новом более технологичном и соответственно опасном исполнении.

— Эмм… Вам не кажется, что это как-то… — Барклай сделал неопределённое движение рукой в воздухе, — слишком?

— А обычный чеснок не слишком? Михаил Богданович, не уподобляйтесь придворным чистоплюям. Врага, пришедшего к нам войной, нужно давить всеми силами. Если враг не сдается, его уничтожают, никаких «слишком». Вот возьмите ящик с минами, тут их два десятка, испытайте, подумайте, только осторожно, чтобы самим пальцев не лишиться. И да, есть у меня еще одно к вам дело, хотя это не совсем к вам скорее вопрос по ведомству Гурьева Дмитрия Алексеевича, но…

— Что у тебя по ведомству моего министра финансов? — Сзади неслышно подошел Александр, заставив меня вздрогнуть.

— Есть… Есть информация из Парижа, непроверенная и не слишком богатая, по правде говоря, на подробности, — аккуратно подбирая слова начал я, — что перед вторжением в Россию Бонапарт готовит массовый вброс поддельных ассигнаций для подрыва устойчивости нашей финансовой системы.

— Неприятно, — отреагировал на новость Александр, откуда у меня такие сведения он спрашивать не стал. — Это действительно нужно с Дмитрием Алексеевичем разговаривать, возможно удастся что-то придумать.


Не смотря на все мои действия и на затянувшуюся на лишний год войну пятой коалиции к середине одиннадцатого года стало очевидно, что оттянуть вторжение Наполеона хоть бы на год вряд ли получится. Отношения между двумя странами стремительно ухудшались буквально день ото дня, и были на этот понижающийся тренд как объективные причины, так и субъективные.

К объективным совершенно точно нужно было отнести экономику. Наполеона жутко раздражала наша внешняя торговля с «нейтралами» — читай с той же Англией, — от которой мы отказаться просто не могли. Причем если в балтийских портах еще пытались соблюдать какие-то приличия, действительно принимая суда только под флагами нейтральных государств и арестовывая каждый год десятки нарушителей, слишком халатно подошедших к тому, чтобы выправить положенные бумаги, то на севере уже и приличиями никто не заморачивался: торговали чуть ли не в открытую.

Кроме того, во весь рост стоял вопрос герцогства Варшавского как возможного ядра возрожденной Польши. Александр считал действия по возрождению польской независимости прямой угрозой границам Российской империи и при каждом удобном случае пытался выбить из Наполеона гарантии не превращения герцогства в полноценное государство. Французский император вроде бы и сам таких планов не имел, однако на эти заходы отвечал уклончиво, оставляя себе место для маневра.

Были и другие причины предполагать, что отодвинуть войну не получится. Кроме неудачного сватовства к русским принцессам, без сомнения ударившего по самолюбию корсиканца, были и прочие неприятные инциденты. Так весной 1811 года были оккупированы северогерманские владения герцога Ольденбургского, родственника и просто близкого семье Романовых человека. Особого практического смысла в этом не было, а попытка Наполеона объяснить свои действия недопущением контрабанды из Англии звучала крайне неубедительно, поэтому все выглядело как нанесение намеренного оскорбления лично Александру.

В свою очередь русский император с распростертыми объятиями принимал всех беженцев от «кровавого» Наполеоновского режима, демонстративно принимая таких людей на службу и осыпая их милостью. А в Твери, где жила не ставшая императрицей Франции Екатерина Павловна практически в открытую формировался политический антинаполеоновский кружок, что тоже было известно буквально каждому в столице. Очевидно, что долго так продолжаться не могло, а все мои попытки повлиять на Александра, чтобы он не «лез в бутылку» и постарался по возможности смягчить ситуацию натыкались на глухую стену. Ко внешней политике меня все так же практически не подпускали. Справедливости ради стоит сказать, что среди столичных жителей, принадлежащих к высшему свету, наверное, только я был откровенным «голубем», считавшим, что война в любом случае не принесет нам ничего хорошего. Все остальные были настроены куда более решительно и усиленно обрабатывали в соответсвующем ключе императора.

О том что война с Россией на будущий год — дело решенное, стало известно осенью 1811 года. Сразу по нескольким каналам, в том числе и от моего личного агента Толстого-Американца пришли сообщения, о начале подготовки французской армии к кампании против России, запланированной на следующий год.

Федор Иванович вообще неплохо развернулся в Париже, собрав вокруг себя целый кружок из недовольных российской властью и вроде бы сумев даже подсесть на самообеспечение: прососаться к бюджету Французской империи. После этого он стал налаживать переписку с кое какими Российскими дворянами, прощупывая их на предмет лояльности действующей власти, после чего отчеты с полученной информацией отправлял мне. Ну а я пока что их придерживал, аккуратно подшивая в папочку с компроматом. Настанет день, когда этими бумагами можно будет воспользоваться с максимальной выгодой.

Из других интересных событий в Швеции наконец определились с наследником престарелого короля Карла XIII.Им стал его незаконнорождённый сын Густав, достаточно известный в стране военный и дипломат.

В Испании все было как у Ремарка «без перемен», в США к власти пришли ястребы и начали готовиться к войне за освобождение Канады, а Южная Америка во всю полыхала в попытке отделится от метрополии. В мире было не спокойно.

Эпилог

Утром я проснулся, неохотно вылез из-под одела, нашарил ногами тапочки и по привычке подошел к окну. На улице все было белым бело. Ночью выпал снег, скрыв под собой грязь, мусор и прочее не слишком приятное глазу…

1 января 1812 года. Я в этом мире уже пятнадцать с половиной лет, в июле будет шестнадцать. Александр обещал мне на совершеннолетнее отдать Михайловский замок, там уже даже потихоньку начались ремонтные работы: со времени смерти Павла он стоял, по сути, заброшенный.

Приход нового года заставил мысленно подвести предварительную черту под всем что было сделано в новой, неожиданно свалившейся на меня второй жизни.

Много ли я успел сделать за это время? Не так чтобы очень. Наверное, сделать можно было бы гораздо больше. Вот только позиция несовершеннолетнего ребенка, пусть даже великого князя, не слишком располагает к масштабным преобразованиям. И так уже то, что войны с Турцией и Персией закончились гораздо раньше, сэкономило нам миллионы рублей и тысячи солдатских жизней, а длившаяся на год дольше война в Европе уменьшила количество потенциальных захватчиков, вторжение которых мы ожидали уже летом, суммарно тысяч на сто. Ну или хотя бы снизило их качество: набрать новых рекрутов дело-то нехитрое, но опытных бойцов полноценно они заменить все равно не смогут.

На улице по пушистому еще не слежавшемуся снегу брели куда-то работяги, иногда проезжали запряженные лошадьми сани. Не смотря на дату, впрочем, Новый Год тут праздником не считался в отличие от Рождества, люди сновали под окнами Зимнего вполне активно.

Многое было сделано, открыто, изобретено еще больше осталось только в задумках. Та же реформа орфографии, которую мне не смотря на несколько попыток протолкнуть так и не удалось. Пришлось учить правила употребления двух букв «е» и двух букв «и», ничего не поделаешь. Опять же переход на Григорианский календарь было бы разумно провести сейчас и не ждать прихода большевиков. А вообще, какую сферу жизни не возьми — везде нужно было срочно что-то делать, реформировать, внедрять новшества и так далее. Благо пока еще Российская империя от остальной Европы не отстает — ну или отстает незначительно — поэтому не нужно бежать впереди паровоза, достаточно бежать наравне с ним. Кстати, паровозы тоже пора потихоньку начинать изобретать…

Неожиданно решился половой вопрос. Вернее, была снята его острота. В рабочем угаре я не сразу заметил, что среди моей прислуги, где раньше были только мужчины и женщины почтенного возраста, неожиданно появилась пара молодых и вполне симпатичных девушек, не стесняющихся вести себя чуть более свободно, чем это позволялось правилами приличия. По меркам двадцать первого века их бы назвали чопорными занудами, а тут все видится несколько иначе. Как говориться слово за слово и оказалась одна из них в моей постели. Что сказать… Разницы между женщинами двадцать первого века и девятнадцатого почти нет, разве что волос в разных местах побольше. Ну и в общем, мне потом Воронцов признался, что это он устроил, чтобы какого-либо непотребства не допустить. Секс же с прислугой тут непотребством не считался, тем более что девушки были вольнонаемными и даже замужними не смотря на невеликие свои года. Это великий князь тут в шестнадцать становится совершеннолетним, обычная крестьянская женщина к этому времени уже может трех детей иметь. Или четырех.

В целом, кажется, у меня получилось не плохо обустроиться и заложить более-менее крепкий фундамент для дальнейшего прогрессорства. Впрочем, не этот вопрос стоял под номером один на повестке дня.

Скажи-ка, дядя, ведь не даром

Москва, сожжённая пожаром,

Французу отдана?

Именно эти строчки выученного в школе стихотворения, можно сказать, были эпиграфом, открывающим новый 1812 года. Постараться не дать Бонапарту сжечь Москву и при этом сделать так, чтобы это не отразилось негативно на общем исходе кампании — вот цель на ближайшие двенадцать месяцев. Все остальное — вторично.

«Интересно, что напишет Лермонтов, если удастся отстоять Москву?», — я задернул шторы — от окна тянуло холодом — и пошел в стойке с одеждой, где меня уже ждал подготовленный слугами костюм на сегодня. — «Сколько вообще сейчас Михаилу Юрьевичу? Он вроде младше Пушкина лет на десять был, то есть пока еще только учится читать и писать. Ну ничего, мы ему какой-нибудь другой повод для написания поэмы придумаем. В конце концов сожжение Парижа будет ничем не хуже, чем сожжение Москвы».


Оглавление

  • Необязательное вступление
  • Пролог 1
  • Пролог 2
  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Интерлюдия 1
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Интрелюдия 2
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Интерлюдия 3
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Глава 19
  • Глава 20
  • Глава 21
  • Глава 22
  • Глава 23
  • Глава 24
  • Интерлюдия 4
  • Глава 25
  • Глава 26
  • Глава 27
  • Эпилог